Игорь Неверли

Лесное море

Роман

Предисловие

«Шугаями» называли русские таёжные охотники дремучий лесной простор в междуречье Амура, Уссури и Сунгари. Так они приспособили к русскому слуху китайское слово «шу-хай» — тайга, лесное море. И эти-то шугаи выбрал местом действия одного из своих романов польский писатель, автор этой книги, предложенной в русском переводе советским читателям.

Но только на самый первый взгляд может показаться удивительным, что польского писателя привлекли к себе таёжные просторы, такие далёкие от его родной земли. Стоит внимательно посмотреть на карты Дальнего Востока, и мы найдём на них немало имён польских исследователей, как немало трудов и портретов географов, этнографов и геологов польского происхождения сможем мы увидеть в музеях Якутска, Иркутска, Хабаровска и других сибирских и дальневосточных городов. По большей части внимание этих людей было обращено к таёжным и заполярным просторам не по собственной доброй воле, а по вынужденным обстоятельствам жизни. После польских восстаний 1830, а затем 1863 годов многие повстанцы были сосланы в Сибирь царским правительством. В тех местах куда забросили их скорые и жестокие приговоры муравьевских карателей, часто не ступала ещё нога учёного, не было точных географических карт, не исследованы были сокровища недр, и многие из ссыльных навсегда связали там свою дальнейшую жизнь с первыми самоотверженными исследованиями нехоженой тайги и тундры. Так, например, хребет Черского напоминает о жизни человека, который восемнадцатилетним подростком принял участие в польском восстании 1863 года, был за это сослан в Омск в солдатскую службу, а затем весь остаток своей недолгой сорокасемилетней жизни посвятил изучению бассейна реки Оленёк. Ян (или, как его называли в Сибири, Иван Дементьевич) Черский навсегда оставил своё имя в истории русской географической науки. На страницах этой истории мы найдём имена Казимира Шилейко, Александра Чекановского и многих других. Очень большое количество ссыльных поляков прочно осело в Сибири и на Дальнем Востоке. Они крестьянствовали, становились таёжными охотниками. И когда в 1896 году русское правительство по договору с Китаем начало строить Маньчжурскую железную дорогу, то и на этом строительстве оказалось немало рабочих и инженеров польского происхождения — не только ссыльных, но и их детей, родившихся уже на дальнем Востоке. Участие в революционном движении конца прошлого и начала нашего века также оканчивалось для многих борцов за свободу Польши и за единство с освободительным движением пролетариата России ссылкой «на вечное поселение» в Сибирь и на Дальний Восток. Автор «Лесного моря» рассказывает в примечаниях к своей книге о жизни Бронислава Жебровского. Он был приговорён к ссылке царским военным судом за принадлежность к польской революционной партии «Пролетариат», провёл в изгнании сорок лет, большую часть этого времени прожил в Маньчжурии, работал, наблюдал в шугаях природу и жизнь таёжных охотников и возвратился в родную свободную Варшаву лишь в 1949 году.

Таким образом, интерес польского писателя к тем именно местам, о которых рассказано в «Лесном море», далеко не случаен, а сюжетные ситуации книги и образы польских её персонажей глубоко коренятся в реальной жизни.

Игорь Неверли, автор «Лесного моря», хорошо известен нашим читателям.

В русском переводе издана первая его книга «Парень из Сальских степей». Написанная в 1948 году, по свежим следам только что закончившейся войны, она рассказывает о русском враче, который попал в гитлеровский лагерь смерти и стал для своих товарищей по заключению примером мужества и источником надежды.

Вышел у нас и самый известный роман И. Неверли «Воспоминания о фабрике «Целлюлоза». В переводе эта книга называется «Под фригийской звездой». Героя «Воспоминаний» зовут Щенсный. Он проходит долгий и сложный путь крестьянского парня, который становится отважным и пылким поборником революционных идей. Этот роман Игоря Неверли, изданный впервые в 1953 году, стал одной из самых популярных книг современной польской литературы, вошёл в круг школьного чтения. Мне случилось однажды ехать вдоль течения Вислы, из Плоцка в Торунь. Когда-то в незапамятные времена Висла меняла здесь своё русло. Виден был слева её старый, поросший лесом высокий берег; сама же река, быстрая и глубокая, текла справа от дороги. Мы въехали в небольшой город, который встретил нас пёстрыми цирковыми фургонами, весёлым вращением окружённой детьми карусели. Потом показались фабричные корпуса, коттеджи рабочего посёлка, и тут водитель, обернувшись, сказал:

— Не читали Неверли? Это «Целлюлоза».

И назвал город:

— Влоцлавек.

Так прочно сплавилось имя писателя с реальным местом действия его романа.

Игорь Неверли начал писать поздно. Ему было за тридцать, когда первые его рассказы стали появляться в газетах и журналах. Ему исполнилось сорок пять, когда читатели получили «Парня из Сальских степей» — его первую, как уже было сказано, книгу. Он работает над каждым своим произведением долго и кропотливо, накапливая материал и стремясь к тому, чтобы художественный образ стал вместе с тем и документом истории своего времени. Характерно, что одна из его книг — «Архипелаг возвращённых людей», повесть о мальчике, выросшем на Мазурской земле, — имеет подзаголовок: «Историческая повесть 1948 года».

В своей литературной работе Игорь Неверли неизменно стремится к документальности, к исторической достоверности, к точной подробности реальных деталей. И вместе с тем он предупреждает своего читателя:

«Документ? Согласен. Но литературный документ.

Каждое произведение является в той или иной степени документом определённого периода, определённой среды, ибо так или иначе воспроизводит их. Что же касается правдивости, то одно дело правда действительности, другое — правда искусства. Искусство не может удовлетвориться утверждением, что данное явление существует, и объяснением, для чего оно существует. Задача искусства — вызвать переживание этого явления, взволновать так, чтобы острее и полнее видеть действительность. Произведение, которое в этом смысле не обогащает и не волнует, — лживое произведение, хотя бы его содержание было документировано».

Того же принципа писатель придерживался и в работе над «Лесным морем». Появлению рукописи предшествовал долгий период собирания материалов, встречи с такими людьми, как Жебровский, записи бесед, работа в библиотеках. Художник и историк снова оставались нераздельными в этой работе. И к тому же на этот раз в полной мере проявилась ещё одна старая привязанность Игоря Неверли: его горячая любовь к природе, интерес к многообразной и пёстрой жизни лесов и рек.

Об «Архипелаге возвращённых людей» сам автор говорил: «Книга родилась из путешествия на байдарке по озёрам Вармии и Мазур». Картины природы органически вошли в книгу и наполнили лучшие её страницы тонким поэтическим очарованием. В «Лесном море» природа дальневосточных джунглей является не только фоном, на котором живут и действуют герои книги, она как бы сама становится одним из этих главных героев. Недаром в этом романе деревья так часто кажутся живыми, а о человеке может быть сказано, что он «ждал долго, неподвижный, как ствол дерева».

Капли прекратившегося дождя, продолжающие падать с деревьев на лесной мох и папоротники, одуряющий аромат мокрой черёмухи, олень, который обгрызает кусты, «лакомясь липкими почками и нежными бархатистыми лепестками распустившихся цветов», — это атмосфера, в которую мы входим с первой же страницы романа.

Лесное море оживает сразу, наполняется своей незамирающей жизнью, но описание этой жизни не становится самоцелью, писатель не превращается в популяризатора-натуралиста; в напряжённой жизни леса он показывает куда более сложную людскую жизнь. Так же сразу, с первым ударом тугой пружины, начинает разворачиваться искусно построенный и вместе с тем совершенно реальный сюжет, почерпнутый из действительности, как и сюжеты всех предыдущих книг Игоря Неверли.

И так же, как в предыдущих книгах, внимание писателя больше всего привлекает формирование чистого и отважного человеческого характера. В дебрях шугаев по воле трагического стечения обстоятельств начинает свою сознательную жизнь Виктор Януш Доманевский, только что успевший окончить харбинскую польскую гимназию имени Генрика Сенкевича. Университетом его становится лесное море. Здесь подросток превращается в настоящего человека. Это происходит отнюдь не в условиях традиционной робинзонады, а в обстоятельствах жестокой борьбы человеческих страстей, ибо в шугаи неотвратимо проникают живые отголоски всех сложных событий, разворачивающихся на берегах лесного моря: победоносной революции в России, гражданской войны в Китае, ожесточённого сопротивления китайского народа японским захватчикам.

В зелёном шуме шугаев Виктор встречается с опустившимся русским эмигрантом, который некогда мечтал «перевернуть мир», а кончил тем, что стал для собственного пропитания воровать дичь из чужих охотничьих капканов, декламируя при случае обрывки блоковских стихов. И здесь же Виктор узнал русского коммуниста, который стал для него образцом самоотверженного служения самым высоким идеалам. Лесное море подарило Виктору его первую любовь, и оно же отобрало у него любимую, как прежде отняло у него мать. В лесном море подстерегают Виктора смертельные опасности, и борьба с ними воспитывает в юноше мужество и прямоту.

Выросший вдалеке от своей родины, знающий Польшу и Варшаву лишь по рассказам старших, по книгам и отрывочным кадрам случайно увиденных кинохроник, Виктор, так же как и большинство его харбинских школьных друзей, несёт в сердце горячую любовь к земле отцов. Все испытания, через которые он проходит, все подвиги, какие он совершает, связав свою жизнь с борьбой китайских патриотов против японского милитаризма, сплавлены у него с ясным сознанием того, что всё это делается и ради оккупированной гитлеровцами отчизны. В героических страницах трудно начавшейся жизни Виктора находит воплощение прекрасный девиз «За вашу и нашу свободу!», проходящий через всю историю польского освободительного движения. Этот девиз приводил польских юношей многих поколений и к декабристам, и на баррикады Европы 1848 года, и в ряды сражающихся гарибальдийцев. Он объединял их с русскими революционерами в освободительной борьбе и звучал над телами погибших на плато Гвадаррамы и в Сомосьере. Высокое понимание интернациональной солидарности борцов за прекрасное будущее — одно из самых главных достоинств романа Игоря Неверли.

Однако есть в этом романе, на мой взгляд, и такие страницы, где автор изменяет себе и утрачивает достоверность, поддаваясь искушению занимательности в ущерб правде истории. Это сказывается, например, в таких частностях, как рассказ об инсценированном «явлении духов», затеянном партизанами ради того только, чтобы толкнуть Алсуфьева на поступки, которые будут полезны для выполнения некоторых планов Среброголового и Багорного. Вся эта история чересчур усложнена, запутана и маловероятна. Анахронистичен рассказ о трагической гибели Среброголового. Подобная история с крупнейшим партизанским вожаком, руководящим активными боевыми действиями, никак не могла бы разыграться в описываемое автором время. Чересчур туманна и роль Багорного в этой истории. Туманна и весьма приблизительна, впрочем, и вся биография Багорного, едва вырисовывающаяся из беглых намёков. А слабодушное поведение его в последней части романа, после неудачного приземления на парашюте в партизанском районе лесного моря, слишком резко противоречит всему, что было рассказано нам про Багорного прежде.

Вероятно, все эти частные небрежности и просчёты проистекают из всецело владеющего автором стремления выделить своего главного героя, сосредоточить всё внимание читателя на перипетиях судьбы Виктора Доманевского.

Наблюдая первые шаги Виктора в лесном море, мы вместе с ним становимся свидетелями схватки между барсуком и тигрёнком. Конечно, силы чересчур неравны, и барсук обречён. Но перед своей гибелью он успевает отгрызть хвост у тигрёнка. Меченный этой приметой взрослеющий тигр не однажды появится впоследствии перед нами на таёжных тропах. Из него вырастает гроза лесного моря — «великий владыка», как называют его охотники. И вскоре мы поймём, что этот тигр, то и дело пересекающий пути, по которым проходит Виктор, становится как бы символом возмужания и непобедимости самого героя. Но такой символ, непременно вяжущийся с образом одинокого «сверхгероя», жестоко спорит с основным замыслом автора. Ведь Неверли задумывал своего героя вовсе не как «великого владыку». Привлекательность его книги в том и состоит, что формирование героического характера обусловлено в ней не победой одиночки над дикой суровостью враждебных шугаев. Напротив, лесное море оказывается средоточием множества сильных и благородных человеческих характеров, взаимодействующих друг с другом и сообща оказывающих своё влияние на Виктора. Все они как бы сплавляются в его формирующемся облике. Мы понимаем, что в этот сплав вошла и спокойная мудрость Среброголового, и непоколебимое мужество Багорного вместе с его решимостью и ясностью замыслов, и великая вера, присущая Ашихэ, и её самоотречённая преданность, и щедрое жизнелюбие доктора Ценгло, и страстная до безрассудства порывистость его дочери, и высокое благородство Третьего Ю.

За страницами романа, рассказывающими обо всех этих людях, мы следим с живейшим вниманием и неослабевающим интересом. Но порою живое взаимодействие характеров как бы замирает в романе; Виктор выходит на тропу «одинокого владыки», и когда он оказывается предоставленным самому себе, то возникает и такое ощущение, словно бы новые его подвиги совершаются не ради пользы общего дела, но придумываются автором для того лишь, чтобы украсить самого Виктора, прибавить ему славы. Да и сама эта слава начинает тогда ощущаться преувеличенной, чрезмерной, искусственно подогреваемой автором. В такие подвиги входит бутафория, недостоверность. А большой исторический фон суживается тогда до тривиальных личных обстоятельств, — из поля зрения исчезает всё, кроме борений героя, вынужденного выбирать между Ашихэ и Тао, равно ему дорогими. Речь, тут конечно, не о том, что история любви Виктора попала в роман не по праву. И не о том, что полная поэтической чистоты любовь к Ашихэ оказывается внезапно столь осложнённой возникшим влечением Виктора к дочери доктора Ценгло. Всё это неотъемлемые права автора, на которые посягать нельзя. Но дело в том, что «зов плоти» начинает в этих главах чересчур властно предопределять дальнейшее развитие романа, разворачивавшегося поначалу по иным законам.

Ещё немного, и барсук победил бы тигрёнка. Но Игорь Неверли — талантливый писатель. И, следуя природной склонности своего таланта, он не позволил ни авантюрно-завлекательному сюжету, ни истории очередного любовного «треугольника» окончательно возобладать над показанным глазами художника фрагментом истории нашего времени.

Понеся некоторые потери, о которых сказано выше, «Лесное море» сохранило ряд несомненных и крупных достоинств. Своеобразная и до сих пор неизвестная ни польскому, ни нашему читателю жизнь в шугаях, ставших в годы второй мировой войны одним из участков борьбы за лучшее будущее человечества, показана в романе Игоря Неверли правдиво и ярко.

Партизанки, которые уговорились разжигать костры на вершинах таёжных гор, подавая сигналы из отряда в отряд, твёрдо знают, что только смерть, настигшая кого-либо из них, может помешать огню вспыхнуть в условленный час.

У героев «Лесного моря» вера в победу не знает сомнений. Сомнение не обожгло их сердец, точно так же как чистая душа Ашихэ не осталась незапятнанной, несмотря на трудное детство, проведённое ею в грешных «вавилонах» Харбина. Правда и мужество, ясность и самоотверженность — вот достояние, которое делает неизмеримо богатыми и счастливыми нищих, голодных и прошедших через смертельно опасные испытания обитателей лесного моря. Здоровый и светлый моральный климат присущ был и прежним книгам И. Неверли. Он полностью сохранён им в новом романе, и именно это свойство позволяет надеяться, что «Лесное море» полюбится советскому читателю так же, как успели ему полюбиться «Парень из Сальских степей» и «Под фригийской звездой».

И Виктор Доманевский в этом романе — хоть и в иное время и в совершенно иных обстоятельствах — вырастает на той же закваске, на какой рос Щенсный в романе «Под фригийской звездой». Борец, с юных лет понявший, что настоящее личное счастье всех людей на земле, пылкий патриот и убеждённый интернационалист, Виктор совершает в романе непрерывное восхождение на гору. Пусть временами он сбивается на тропы «одинокого владыки»; мы верим, что это не его тропа. И он, в самом деле оправдывая это наше доверие, успевает подтвердить, что готов пройти до конца свой истинный путь вместе с теми, с кем он впервые ступил на него.

Мы расстаёмся с Виктором в трудный для него момент.

Он несёт на руках Ашихэ, смертельно раненую в схватке с врагами. Он продолжает взбираться вверх и вверх, чтобы снова увидеть на перевале того самого меченного тигра, с которым так часто перекрещивались его пути. Однако на этот раз к нам приходит ощущение, что встреча будет последней и тропы их разойдутся навсегда.

Победа над вражеским фортом, одержанная после того, как Ашихэ досталась её смертная пуля, — залог близкой главной победы, залог возвращения Виктора на незнакомую ему, но дорогую родину, залог будущего его дочери, которую оставляет умирающая Ашихэ.

С перевала видно лесное море. Но видны впереди и другие горы, и мы верим, что Виктор сумеет их одолеть.

А. Марьямов

Часть первая. ПИОН

ШУ-ХАЙ[1]

Дождь перестал так же внезапно, как начался. Буйный и тёплый, он в этот день был не похож на июньские «цветные» ливни Маньчжурии — струи его не переливались всеми цветами радуги и цветочной пыльцы.

Ветер дул из-за гор, с Жёлтого моря, и нагонял стаи туч, тяжёлых, сплошных, без единого просвета. Солнце бесследно скрылось за сопкой на западе, а месяц ещё не серебрил воды Муданьцьзяна. На тайгу, медленно наполняя её сумраком и шелестами лесными, сошла ночь, сошла незаметно, мало чем отличаясь от дня.

В вышине, по кронам деревьев, под взлохмаченным сводом лесной чащи гулял ветер. В глубину её он не проникал, и глубина эта, сумрачная и днём, а теперь черневшая густым мраком бездны, была недвижима. В душном и влажном воздухе одуряюще благоухали ландыши, черёмуха, азалии — казалось, все запахи здесь сгущались во что-то осязаемое и туманом стлались над землёй.

Дождь давно прошёл, но капли, падая с деревьев на дно этого лесного моря, на мхи, на мокрые, допьяна напившиеся папоротники, всё ещё долбили тишину однозвучным, дробным плеском.

Сквозь этот глухой, немолчный и таинственный шум, вливавшийся в обманчивую тишину, как тихий ропот волн, как жужжание мух, только тигр мог что-нибудь расслышать.

И тигр слышал. Различал неподалёку, в зарослях рододендрона, едва уловимое движение чего-то живого.

В такую слепую ночь только тигр мог что-нибудь увидеть.

Олень сосредоточенно и старательно обгрызал кусты, лакомясь липкими почками и нежными бархатистыми лепестками распустившихся цветов. Но вдруг к их пряному и сладкому аромату примешалось что-то нечистое. Олень вскинул голову, и когда в его раздутые ноздри ударил запах тигра, он, застонав от ужаса, метнулся в чащу — только треск пошёл по кустам.

А тигрица лапой, уже согнутой для прыжка, царапнула мох раз и другой, потом выпрямилась, постояла мгновенье — и пошла дальше.

Скользя между деревьев, появляясь внезапно из-за стволов, она шла вперёд легко и бесшумно, как призрак. Вслушивалась. Где-то завозились кабаны, но как только она стала к ним подкрадываться, одна из самок тревожно зафыркала, и все бросились бежать.

Не везло сегодня тигрице: слишком душно было в лесу и уже издалека животные чуяли её запах, особенно острый теперь, когда она кормила детёнышей. Соски её набухли, бока немного запали.

Она притаилась на краю оврага, зная, что внизу её труднее учуять, да и прыжок сверху вернее. Недвижной глыбой нависла над тропинкой, и только хвост качался, как маятник, выдавая её неистовое напряжение.

Тигрица подстерегла добычу — живое мясо, горячую кровь. И вот…

Приближалась дичь — и не какая нибудь, а крупная.

Шли люди. Гуськом. Передний держал ружьё наперевес и то и дело светил вокруг фонариком. За ним мерно шагали остальные с ружьями и походными мешками. В конце плелись двое, у которых руки были связаны в локтях: женщина и хромающий мужчина. А при них — конвоир, последний солдат, замыкавший шествие.

Эти люди проходили один за другим раздражающе близко к тигрице, ничего не подозревая, не чуя, что смерть — тут, над их головами, в каких-нибудь двух метрах. Они были глупее самого глупого поросёнка!

И так бы и ушли. Но последний вдруг остановился. Только на одну минуту, за малой нуждой. Он был уверен, что успеет догнать остальных.

Но не догнал…

Что-то обрушилось сверху. Позади — сдавленный крик. В передних рядах замешательство. Что это? Тигр? Хунхузы? Раздалась команда:

— Томарэ! Фусэ!

А позади обрывающийся мужской голос настойчиво молил по польски:

— Беги! Ради Витека! Спаси Витека!

— Уттэ! — донеслась новая команда.

И стрельба, ожесточённая, беспорядочная…

Солдаты палили во все стороны, больше всего туда, где в кустах словно что-то зашевелилось.

Но лес молчал, и они успокоились. Старший побежал назад и водил фонариком вокруг, пока не увидел на тропинке шапку и лужу крови. Было ясно, что конвоира унёс тигр, а женщина сбежала. Как её найдёшь? Кругом тайга, а ночь — хоть глаз выколи.

Поискали для порядка справа, слева, не выходя, однако, из оврага. Выместили гнев на арестованном, избив его прикладами, и двинулись дальше. Поспешнее, чем шли до сих пор, чаще прежнего светя фонариками во все стороны.

Пороховой дым и запах человека распространились вокруг, отравляя дыхание цветов, деревьев и зверья лесного. Но и запахи рассеялись, всё смолкло, лес снова погрузился во мрак, и только звон капель нарушал тишину.

Тигрица потянулась всем телом и, встав на задние лапы, передними стала рвать кору дерева, очищая когти.

Неподалёку ухнул филин. На его «угу-гу» откликнулась глубина лесная «я тут», и в ответ на этот предостерегающий оклик в кустах что-то завыло — и жалобно и словно насмешливо. Но тигрицы уже здесь не было.

Отяжелев от сытости, равнодушно бросив остатки добычи, она пошла на шум горной речки, чтобы утолить наконец мучившую её жажду.

Когда она уже стояла в речке и жадно глотала ледяную воду, ветер опять донёс человеческий запах.

Запах шёл сзади, от берега, с одиноко высившейся там скалы. Под скалой сидела, скорчившись, женщина со связанными в локтях руками. Оттуда она могла видеть только глаза зверя, горевшие зелёным огнём, да чёрный, расплывавшийся в темноте контур огромного тела, в котором было что-то кошачье.

Глаза женщины и тигрицы встретились. И одновременно одна простонала «Иисусе!», другая презрительно заворчала.

Одна мать — там, наверху — упала без чувств на землю, другая тремя скачками перебралась на другой берег и продолжала путь через сожжённый лес, всё выше и выше в горы.

Придя в свою пещеру, она облизала спавших тигрят и улеглась поудобнее, головой к выходу. Дремала, сытая, разомлевшая в уютном тепле. Но уснуть не могла: открывая утомлённые глаза, она всякий раз в чёрном отверстии пещеры видела тлеющую золотую искру. Искорка эта всё мерцала, мерцала, раздражая, как овод, мучая, как иногда воспоминание мучает человека.

Только на заре тигрица наконец крепко уснула.

А когда, проснувшись, вышла из пещеры, то увидела уже не огненные искры, а дым.

Далеко, за последним холмом, над лесной долиной поднимался он тонким чёрным стеблем, постепенно розовея на утреннем солнце, и расцвёл наконец в вышине воздушной пурпуровой розой.

Отсюда тигрице видно было далеко вокруг. Лучшее место для логова трудно было бы выбрать. Пещера расположена на южном склоне горы, среди непроходимых зарослей аралий, оплетённых диким виноградом и хмелем. Солнце светит здесь целый день, нагревая камни. И ручеёк близко, а в соседней роще пасётся целое стадо кабанов! Тигрица следила за ними сверху, как заботливый пастух, зная, что все они до единого станут её добычей.

Она то лениво смотрела вдаль на увядавшую уже в воздухе розу дыма (пожар в той стороне, видно, догорал), то, жмуря сверкающие жёлтые глаза, любовалась сосущими её тигрятами.

Детёныши у неё славные, в особенности тигрёнок. Ему ещё и месяца нет, а он уже вдвое больше кота. Через год будет такой же, как мать, полосы на спине потемнеют, шкурка будет отливать червонным золотом, а на груди и боках — серебром.

Вверху зашумело что-то. На миг скрылось солнце и на землю упала большая крылатая тень. Тигрица медленно подняла голову. Это сосед её, бородатый орёл-стервятник, как обычно по утрам, начинал облёт своих лесных угодий. Она проводила его взглядом. Он летел как раз в ту сторону, где ночью пылал пожар.

Летел как вихрь, на распростёртых крыльях — только летки свистели в воздухе. Уходили назад зубчатые вершины пустынных гор, за ними — мхи, ещё серебряные от инея, а дальше колыхалось бескрайнее море зелени всех оттенков, там и сям перерезанное горными потоками. Скудная тёмная зелень высокогорной карликовой сосны сменялась более яркой и живой полосой лиственниц и сосен, потом — сочной зеленью кедров, орешника и дубов, светлыми тонами пихт, берёз и пробкового дерева.

Леса хвойные и лиственные, деревья севера и юга смешались здесь в самых необычайных сочетаниях. На сотни километров раскинулась шумящая маньчжурская тайга. Шу-хай называют её здесь, а по нашему — «лесное море»…

Орёл на распростёртых крыльях — размах их достигал двух с половиной метров — плыл над этим лесным морем, над убегавшей назад панорамой лесов, гор и рек. Вытянув желтовато-белую голову, он нацелил свой крючковатый клюв в самую середину пепелища на расчищенном участке тайги.

Вчера ещё там, на этом голом холме, стояла небольшая усадьба, и жил в ней старик с женой. Женщина была тихая, маленькая, орёл её не боялся, зато мужу её он старался не попадаться на глаза. Видывал не раз орёл-стервятник, что этот человек проделывал с тетеревами на мшарах, с косулями на горных перевалах. Раз он и в него самого, прямо по хвосту, долбанул зарядом дроби. У этих людей был сын, но он появлялся здесь не надолго, только летом.

А теперь на том месте, где стояла их усадьба, ничего не осталось, только сад да журавль у колодца. Дым не окутывал больше пожарища, и орёл, описывая круги, стал спускаться всё ниже и ниже. Искал глазами трупы. Он знал: где дым и огонь, там часто бывают и трупы.

А на земле их, видимо, тоже искали. По двору бродили двое. Один, сгорбленный, был одет, как здешние жители: вылинявшая голубая куртка, застёгнутая сбоку, штаны, на лодыжках перевязанные лентами, и конусообразная соломенная шляпа. Другой был сын хозяев усадьбы, тот самый юноша, что появлялся здесь только по временам. Одежда на нём была не таких цветов, как на жителях окрестных селений, — не белая, не чёрная и не голубая, а светло-серые куртка и штаны.

Оба, низко нагибаясь, рассматривали следы на размокшей земле. Все следы вели со двора наружу и за усадьбой прямой линией, как лисий след, тянулись к лесу.

Потом эти двое заспорили. Китаец тащил юношу к арбе, на которой они приехали сюда со стороны железной дороги, а юноша хотел идти по найденному следу. Кончилось тем, что китаец отдал ему лежавший в арбе рюкзак и какой-то длинный свёрток. Юноша торопливо разрезал верёвки, развернул этот свёрток, вынул кожаный футляр и…

Тут орёл молнией взвился кверху. В него не раз стреляли, ему хорошо знакомо было оружие, которое держал в руках юноша. И он знал, что людей можно не бояться только до тех пор, пока у них руки пусты.

Уходя в просторы поднебесья, орёл с безопасной высоты видел, как те двое внизу прощались, как молодой вскинул на плечо ружьё и мешок. Кликнув лайку, сидевшую перед своей уцелевшей будкой, он пустил её вперёд и побежал за ней по свежему следу.

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Вот здесь это случилось: тропу, испещренную следами человеческих ног, пересекают огромные, с тарелку, отпечатки лап тигра. Зверь прыгнул сверху прямо на затылок человеку. И одним броском раздавил его.

Яга уже учуяла что-то и побежала в заросли.

На дне оврага — зеленый сумрак, но, став на колени, юноша видит на взрытой земле сгустки крови и след меж кустов в траве. След ведет на другую сторону оврага, потом наискосок вверх по склону до самого леса. Значит, тигр убил и уволок сюда свою добычу… «Кого? Может, отца моего? Или мать?»

Откуда-то доносится лай Яги, отчаянный, требовательный, — она зовет хозяина. Но быстро бежать на этот зов невозможно, приходится продираться сквозь кустарник и путаницу лиан, а ноги по щиколотку уходят в мох.

Лай все ближе, слышно уже хриплое карканье вспугнутых воронов. Значит, Яга нашла труп. Может, это труп отца… Или…

Добрался наконец! Под сваленным бурей деревом белеют кости… Кучка костей, один башмак, клочья одежды. Клочья тика песочного цвета… Значит, военный… Вот и погон с одной звездочкой… Это рядовой второго года. И на пуговице — «сакура» Японский солдат. Значит, не хунхузы тут были, не маньчжурская полиция, а японцы. Но почему? Чем какой-то поселенец в лесной концессии мог так досадить японцам, что они сожгли его дом и схватили его и жену?

На ветке что-то блеснуло. Бляха. Медная бляха с оторванным ремешком. Такие носят на руке японские солдаты. Погнутая, стёртая… Видно её выплюнул тигр или волк. Имя разобрать уже невозможно только номер части виден отчетливо: 731.

Комары едят поедом, донимает мошкара — жжет не хуже крапивы. Она кишит в воздухе, оседает на лице, затылке, руках. Так мелка, что ее почти не видать, а раздавишь — на коже кровь. Шапка от нее не спасает. Надо обмотать голову полотенцем, как тавыда, или платком и бежать к Яге, которая, видно, еще что-то учуяла и зовет хозяина настойчивым, хоть и негромким лаем.

Сумрачно и душно. От подопревшего в этой влажной жаре подлеска поднимаются испарения. Мощные стволы вековых деревьев отекают смолой, ее застывшие капли похожи на сталагмиты в пещерах. Тропинка узенькая, не шире ступни, но глубокая, почти до колена. Сколько же веков хаживали здесь звери лесные, если протоптали такую глубокую колею?

Шумит тайга, словно имя свое шепчет — шу-хай. По-китайски шумит. Ничего не поделаешь — так было, так будет. Куда бежишь? Шли этой звериной тропой люди сильнее тебя и мудрее, постарше твоих девятнадцати лет. Шли — и не возвращались. Кости их разнесли по тайге волки и росомахи, души переселились в тело цаоэра, змея, которому равного нет, того, что на закате поет, как птица. Поет о недожитом, о неосуществленном…

Горят ноги в городской обуви, давит спину тяжелый рюкзак, а плечу тяжело от ружья, чудесного, долгожданного, так давно обещанного ему отцом.

«Так помни, Бибштек: выдержишь экзамены, аттестат получишь — будет тебе и ружье».

Отец не часто говорил с ним так. Отца люди обидели, жизнь обманула его надежды, и он ушел в себя, стал угрюм и суров, С людьми общался, только когда это было необходимо, и даже в своей семье был скуп на ласку и теплое слово. Но в этом прозвище «Бибштек» таилась нежность, напоминавшая о тех временах, когда им еще жилось хорошо и в доме рос бойкий шестилетний мальчуган, который вместо «бифштекс» говорил «бибштек».

Вот и дождался ты, Бибштек, новёхонькой английской двустволки; одно дуло над другим — на пулю и дробь. Отчего же ты не рад? Темные брови сдвинуты так, что сошлись на переносице, обветренные губы страдальчески кривятся… Так вот как осуществляются заветные мечты? Отец кое-что об этом знал и потому был всегда так угрюм… Он послал сына учиться в далёкий Харбин и тяжелым трудом добывал серебряные китайские доллары, чтобы содержать его там и платить за его ученье в гимназии. Он хотел, чтобы мальчик достиг того, что не удалось отцу. А за эту двустволку он, наверное, расплатился шкурками — лисьими, беличьими, собольими, которые добывал по воскресеньям охотой. Быть может, после удачного выстрела, стирая иней с густых усов, он говорил вслух громко и ласково — ведь вблизи никого не было: «Так-то, Бибштек!»

Отец написал сыну, чтобы он, как всегда перед отъездом домой, зашёл в лавку к Сяо и взял у него все, что заказано. Сын так и сделал и вез эти покупки сначала в поезде, потом на арбе, не подозревая, что находится в длинном свертке. Ехал домой, не зная, что дома уже нет…

Лес редеет, между стволов пробивается солнце, слепит глаза. В первые минуты видишь только траву — и она даже не зеленая, а словно выбелена солнечными лучами. Затем глаза уже различают поляну, пенистый ручей и скалу, отвесную, как колонна. При виде человека с ружьем с верхушки этой скалы взлетела огромная птица и парит в воздухе, недовольно поглядывая вниз, где бурый пес, бегая вокруг, скулит и воет отчаянно, раздирающим душу воем… Бежать туда, бежать скорее, скорее! Ведь эта собака, злая ещё с щенячьего возраста, только хозяйку свою любит по-настоящему.

Мать лежит на боку, скорчившись. Руки, связанные за спиной, судорожно сжаты в кулаки. Под ней — лужа крови.

— Мама!

Она его не слышит, не видит. Опухшее лицо освещено жгучим солнцем, из-за полуоткрытых запекшихся губ белеют зубы…

Сын разрезал веревки, повернул ее на спину. В нее стреляли сзади, и пуля прошла через живот. Раненая, она, должно быть, из последних сил брела по этой тропинке, пока не свалилась двух шагах от берега.

Юноша снял рюкзак, торопливо достал фляжку и помчался к речке.

Вернувшись, он поднял мать на руки, как ребенка, — она была такая маленькая и легкая — и перенес под тень скалы. Здесь было прохладнее, лучи заходившего над тайгой солнца не проникали сюда. Он попробовал влить матери в рот немного воды, но зубы ее не разжимались. Тогда он стал приводить ее в чувство, охлаждая лицо мокрым полотенцем. Но все было напрасно. Мать только начала бредить и метаться. Из ее бреда можно было понять, что она боится каких-то крыс. Ей мерещились страшные жирные крысы, множество их — тринадцать тысяч…

Что делать? В отряде скаутов проходили курс первой помощи в несчастных случаях, и он знал, как надо оказывать помощь при переломах, повреждениях и разных заболеваниях. А тут — пуля в животе. Господи, что же делают в таких случаях? Что делают?

Как бы то ни было, надо промыть рану и перевязать.

Он лихорадочно рылся в мешке, ища какой-нибудь чистой тряпки. Не найдя ничего, решил выполоскать полотенце и разорвать его на полосы. Вдруг он услышал — вернее, ощутил, как дуновение ветерка, — голос матери, прошептавшей его имя.

Мать смотрела на него. Так напряженно, с таким страхом, словно наклонялась к нему с головокружительной высоты, с края пропасти.

— Мама! Мамуся! Родная!

— Беги… Не попадайся им на глаза. Не то они и тебя… Это особый… транспорт.

Последние слова она выговорила с таким ужасом, будто сообщала какую-то страшную тайну, раскрытие которой грозит смертью. Боясь, что она снова начнет бредить, сын спросил поспешно, чтобы хоть что-нибудь узнать от нее:

— А отец? Мама, где отец?

— Там… — С трудом подняв руку, она указала вперёд. — Из Пинфана никто не возвращается.

— Да за что же? Что мы им сделали?

— Багорный… Багорный навёл их…

Она закрыла глаза. Ему показалось, что она опять в обмороке. Он схватил фляжку, но не успел ещё намочить тряпку, как мать неожиданно подняла веки и произнесла только одно слово — видно было, что это стоит ей огромных усилий, но что она в полном сознании:

— Сдал?

Сын утвердительно кивнул. Не всё ли равно теперь… Но мать прошептала:

— Покажи!

Он достал из бокового кармана бумажник и вложил в сложенные на груди руки матери свой аттестат зрелости.

И сквозь уже застилавший ей глаза туман она прочла, что Виктор Януш Доманевский, сын Адама и Марты, урожденной Завадской, окончил в Харбине польскую гимназию имени Генрика Сенкевича и сдал экзамен на аттестат зрелости со следующими отметками:

закон божий — очень хорошо

польский язык — очень хорошо

китайский язык — хорошо

японский…

На этом слове ее большой палец задержался, и она облегченно вздохнула, как человек, которому дано все, о чем он просил.

Сын все еще поддерживал ее, намереваясь осторожно уложить на траву и сделать перевязку. Вдруг Яга, стоявшая у его ног, подняла морду и завыла. И в этот миг Виктор почувствовал, что тело матери отяжелело и стало неподвижным в его объятьях.

Едва лучи солнца с пылающего неба коснулись зеленого лесного океана и растопили лиловые тени, едва над водами Муданьцзяна, сбегавшего с гор в долину, закурился туман и в тайге азалии расправили ветки, раскрыли вечерней росе чашечки своих цветов, — с верхушки серебристой ели, убранной малиновыми шишками, раздались переливчатые звонкие трели. Казалось, там кто-то ударяет раз за разом по одной-единственной туго натянутой струне и затем, выждав немного, вторит этим звукам на флейте.

Наступала ночь, и заводил свою песню цаоэр.

Наступала ночь, и надо было где-нибудь укрыться.

Юноша пошел вперед, держа мать на руках. Осторожно ступая, стал подниматься по ступенькам, высеченным кем-то в скале. Поднявшись наверх, опустил свою ношу на землю. Сел. Охрипшая, дрожащая Яга легла подле него.

А цаоэр все пел о недожитом, о неосуществленном…

Мать была миниатюрная, золотоволосая, родом из чудесных Скерневиц. Чем были так хороши эти Скерневицы, она никогда не умела толком объяснить. Но, по ее словам, там все было прекрасно: и земля, и люди, и небо. Ну, попросту чудесно! И все польское, даже воробьи чирикали по-польски.

А в Маньчжурии маленькой женщине всё казалось чужим, холодным и немного страшным. Так было с первой минуты, когда их, Завадских, высадили на перрон в Харбине вместе с толпой других беженцев из Польши на третьем году мировой войны.[2] Так казалось ей с первого взгляда на этот город. Здесь русских было больше, чем в Скерневицах, но все вокруг китайское, такое чужое и непонятное, что ее одолел страх. И даже после того, как она прожила в этом краю более двадцати лет и здесь стала Домановской, ее все еще многое пугало, она сжималась вся, как та четырнадцатилетняя Мартуся Завадская, что глядела когда-то на мир из-под большого деревенского платка. Глядела и дивилась тому, что здесь на людях ездят, что полицейский хлещет желтолицего, как в Польше и лошадей не хлещут, что на плывущих по реке пароходах со всех сторон стоят заслоны из мешков с песком, чтобы из-за них обороняться от хунхузов, а в привокзальном ресторане грязные оборванцы бьют зеркала и хрусталь и потом платят хозяину намытым в тайге золотым песком.

Отец Мартуси работал на железной дороге. И там же работал Адам Доманевский, годом моложе его. А до того Адам звенел кандалами на каторге. Угодил он туда за то, что боролся за свободу Польши и состоял в партии «Пролетариат». Чего хотел этот «Пролетариат», Мартуся так и не поняла толком. После каторги Адам Доманевский отбывал ссылку. Жил не так уж плохо, кормился охотой в забайкальской тайге, а позднее стал работать на Китайско-Восточной железной дороге, и тут дела его пошли совсем хорошо, он даже домик себе построил.

Они поженились. И никто из поляков-эмигрантов здесь, на Дальнем Востоке, не венчался так торжественно, как они! Об этом Марта часто рассказывала своему сынку, да и все в Харбине помнили этот день. Белый кружевной костёл осаждала толпа земляков — собралась вся польская колония, добрых две тысячи человек, так как в тот день неожиданно прибывший из Гонконга папский легат, архиепископ Де Гебриан, должен был выступить с проповедью и заодно благословить чету новобрачных. Люди теснились у красиво убранной въездной арки, на ступенях и в самом костеле, украшенном внутри зеленью, польскими гербами и хоругвями цветов Польши, Франции и Ватикана. Взволнованные, объединённые одним чувством, они слушали слова, обращённые к ним с высоты епископского престола, слова о том, что древний французский девиз «Gesta Dei per Francos» теперь должен быть изменен. «Gesta Dei per Francos et Polons»[3] — вот как он будет звучать отныне.

И люди уже не чувствовали себя заброшенными на чужбине, лишними, находили в жизни своей высокий смысл, который выше всего личного, были увлечены величием своей троякой миссии здесь, среди язычников на Дальнем Востоке, — миссией поляков, католиков и европейцев. И окончательно растрогала всех невеста в белой фате, такая маленькая, что в свои двадцать лет казалась девочкой, которая пришла с отцом к первому причастию. Жениху же было никак не менее сорока, но все находили, что он мужчина хоть куда.

Всякий раз, как Марта впоследствии вспоминала этот великий день ее жизни, кончалось тем, что она утирала заплаканные глаза и твердила свое любимое: «Ох, и глупая же я!»

О чем она плакала? О том, что вышла за Адама? Но он был хорошим мужем: не пил, не играл, за женщинами не волочился. Всю жизнь работал и любил ее по-своему, молча, любил потому, что сжился с нею, и еще потому, что она, такая трогательная, кроткая и слабая, детски беспомощная, пробуждала в нем сознание своей силы и мудрости и инстинктивную потребность опекать её. Впрочем, по правде говоря, не известно, кто кого опекал. Ведь именно у нее, у этой «крошки», искал Адам всегда совета и утешения в черные дни, а их у него было в жизни немало.

Может, и до свадьбы дело дошло потому, что Марта однажды отправилась с ним в лавку выбрать для него добротную рубашку. Оба пережили тогда необычайные минуты: для Адама ново было то, что кто-то принимает в нем участие, для нее — что она может по-матерински заботиться об этом медведе.

«Отец твой был тогда ужас как заброшен, — рассказывала впоследствии Марта сыну. — Всегда он за все переплачивал, и вечно его надували. Ружьям, шкуркам, собакам он цену знал, ну а, например, носки выбрать хорошие или костюм и одеться по-людски — где там! Я хоть и глупая, а такого неряшества вытерпеть не могла…»

Вначале им жилось хорошо. С железной дороги Адам ушел и занялся скупкой мехов. Дело шло на лад, скоро они поселились уже в собственном домике и стали понемногу копить деньги в надежде, что через год другой смогут вернуться в Польшу с порядочными сбережениями. Но приехали новые люди из Польши, стали болтать о современных способах торговли, о крупных рынках и оборотах. Говорила я ему, что компаньоны эти разные не доведут до добра. А он не верил — как же, земляки! Ну и обобрали его, добились своего, а хуже всех оказался самый закадычный его приятель и земляк — Рыневич. Забрал все наличные деньги и удрал. Вот и пришлось нам отдать все имущество, даже домик, за долги по векселям.

Пошёл Адам в польское консульство правды искать, просил, чтобы помогли ему найти этого мошенника. Какое там — ищи ветра в поле! Не вытерпел он, наговорил резкостей консулу. А тут скоро началась перепись польских граждан. Ну и припомнили ему это, проучили бунтаря из «Пролетариата», чтобы знал приличия. «А где у вас документы, удостоверяющие польское подданство?» Правда, потом один сотрудник консульства шепнул ему, что не беда, если документов нет, их можно заменить сотней долларов. «Так я должен долларами доказать, что я поляк? Иди ты, пан, к чёртовой матери!»

И остался Адам ничьим подданным, без всяких прав. Мало того — без работы, без гроша в кармане, без крова над головой. А ведь надо было семью кормить. На железную дорогу принимали уже только советских и китайских граждан. Пришлось идти с поклоном к пану Ковальскому, у которого миллионные концессии[4], чтобы взял на работу хотя бы лесорубом («истребителем», как их тут называют) — тайгу мерить да вырубать.

Двенадцать лет Адам делал это с отвращением, скрепя сердце, вывозил драгоценные старые деревья, как трупы. Работал добросовестно, но всегда был угрюм, как делающий свое жестокое дело палач. Лесорубы его уважали, но недолюбливали. Зато жену его все любили: рассказывали ей о своих жёнах и детях, делились радостями и горем, а она давала им советы. И хотя эти люди говорили по-китайски, а она по-польски они каким-то образом понимали друг друга. Марта, хоть и твердила о себе постоянно, что она женщина глупая (и в некоторых отношениях это было не таким уж преувеличением), но обладала мудростью любящего женского сердца. У неё был только один ребёнок, а сердце — большое. Оно излучало нежность на всё вокруг: на мужа и сына, на лесорубов, на домашних животных и птиц… Даже Яга, собака с щенячьего возраста очень хитрая и злая, только её одну любила и лизала ей руки.

Пел ли обо всем этом змей цаоэр?

Ночь светла и тиха. Нет никакого цаоэра, ничего нет больше. Все — только в твоем сердце, сын.

Река звонко лепечет на быстринах. Так же шумела она в давние времена вокруг стоявшей на её пути глыбы гранита, только тогда эта глыба была на десять метров выше. Долбила, долбила вода гранит, размывала гравий и песок и постепенно, прокладывая себе русло вниз, в долину, обточила глыбу, превратив ее в отвесную скалу, расширенную кверху наподобие поднятой руки, сжатой в кулак.

В лунном свете на этой скале отчетливо выступают черные силуэты юноши и собаки.

«Пустая ночь» — так, кажется, говорилось в Скерневицах о ночах бдения над умершими.

Вспомнилось это мельком, но он знал уже наверно, что эта «пустая» ночь над телом матери и Скерневицы, такие, как описывала их мать, западут ему в душу на всю жизнь.

Доносится протяжное, как стон, мяуканье. То справа, то слева… Все ближе, и теперь уже звуки низкие, гортанные: а-а-о-у-унг. Затем наступает долгая тишина; это значит, что зверь подкрадывается, осмелел. Пусть только покажется!

Дуло тускло блестит в лунном свете, мушка едва видна — и то только над зеркалом речки. Но он, Виктор, столько лет ходил с отцом на охоту, он справится с тигром, если зверь осмелится посягнуть на тело его матери в эту последнюю ночь…

На другом берегу мрак заколыхался, принял определенные очертания… Вот, кажется, грудь тигра, его лапы. Надо целиться повыше, в голову.

Выстрел грянул. Там, на берегу, — скачок вверх, и уже только рев убегающего, раненого, должно быть, зверя.

А Виктор все стреляет в ту сторону, не целясь, исступленно, не помня себя… Прочь! Прочь! Прочь!

Гром выстрелов летит поверху и сразу же падает вниз, в долину, дробясь на глухие отдельные взрывы, рассыпаясь массой брызг. Еще несколько минут он шумит над рекой и тайгой.

Наконец все утихает. Снова пустота и лунный свет. Журчит река. Время идет — и вот уже светлеет небо над горами.

Он ножом копал могилу и горстями выбрасывал землю из ямы. Слой земли на скале был тонкий, нож скоро наткнулся на камень. Могила получилась неглубокая.

Оп опустил в нее мать, не вынув из ее стиснутых пальцев своего аттестата зрелости. На что он ему теперь?

Он делал, что надо, старательно, но совершенно машинально. И вот всё готово: над могилой — невысокая горка камней, чтобы звери не могли её разрыть, крест из двух березок. На нём надпись — имя и фамилия, дата: 23/VI 1939 года.

Когда он хотел прочесть заупокойную молитву и рассеянно глянул на собранные им цветы, белые пионы и красные угольки, его вдруг поразила мысль, что он не знает, как эти красные цветы называются по-польски. И никогда уже, должно быть, не узнает. Нет матери, нет отца. Нет у него и родины. Ибо где она, его родина? В Польше или в Маньчжурии? И кто он, собственно, — человек, который говорит по-русски, а чувствует и думает, как китаец? И никому он не нужен, одним только японским жандармам. Что с собой делать, как жить, где искать спасения.

Никто ему не поможет, никто не утешит теперь, когда матери нет. Отныне он одинок. Один в тайге, один на свете. И это навсегда.

Сражённый безмерностью своего одиночества, он припал к могиле матери, как припадал к ее коленям в детстве. Хотел в последний раз выплакаться здесь, подле неё.

Когда он уйдёт, на скале, похожей на поднятый вверх сжатый кулак, останется только крест с польской надписью, возвещающей небу и лесам, что здесь, над горной рекой Муданьцзян, в пятом году эры Благополучия и Добродетели правления императора Пу И[5] обрела вечный покой женщина из Скерневиц.

ПОБЕДА У ТИГРОВОГО БРОДА

Лазурь неба была пронизана светом и отливала перламутром в этот час полуденного зноя.

А снизу, из зелёной чащи, дул теплый ветер, и, ощущая его под своими распростёртыми крыльями, орел летел, как парус. Его полет, быстрый, легкий и уверенный, был как полет человеческой мысли, которую ничто не может задержать или сбить с пути.

Знакомые картины мелькали внизу, и всё видно было сегодня так же ясно, как всегда.

Отчетливее всего — так как это было высоко на горе, у входа в пещеру, — орел видел семейство тигров. Мать, полулежа, наблюдала, как ее тигрята тормошат еще живого зайца. Когда они общими усилиями прикончили его, тигрица потянулась и широко зевнула, довольная, что можно наконец в блаженной лени греться на солнце.

А тигрята еще поиграли немного, кувыркаясь и живо перебирая лапами, потом один занялся материнским хвостом, другой зашёл за ее спину и принялся лизать затылок, перерезанный багрово-черным шрамом от простреленного уха до лопатки. Рана была пустячная, но болезненная. Пока детеныш вылизывал ее, это, видимо, приносило матери облегчение, но как только он начинал теребить зубами кожу, тигрица мотала головой, словно отгоняя надоедливую муху. Тигренок отскакивал, однако через минуту возвращался, и все начиналось сначала.

Пониже пещеры из-под скалы бил родник. Сверкая в воздухе, струя падала прямо на камень, выдолбленный ею за века в форме чаши, отсюда бежала вниз и устремлялась к реке, то скрываясь в зарослях, то снова ниспадая сверкающими стеклянными ожерельями водопадов до самой террасы, где начинался мертвый, сожженный лес.

Когда-то пожар охватил добрых несколько километров, но через реку перебраться не смог, и река стала, таким образом, границей между жизнью и смертью. На ее низком левом берегу тайга осталась нетронутой и жила во всей полноте своих красок и звуков. Высокая круча противоположного берега уже успела покрыться буйной растительностью, но все плато от прибрежного своего края до подножия горного хребта представляло собой синевато-бурое кладбище. Голые искалеченные деревья, бородатый мох, клочьями свисающий с обрубков ветвей, плесень на замшелых пнях, трупный запах гниения — и вокруг все недвижимо. Тишина смерти.

В кипящем солнечном зное цветущая долина Муданьцзяна лежала истомленная; казалось, жизнь в ней замерла, ничто не шелохнется в этом пекле, ничто здесь происходить не может.

А между тем здесь происходило нечто необычное.

У Тигрового брода, где поперек бурлящей реки через каждые пять-семь метров лежат три каменные плиты (расстояние в самый раз для хорошего прыжка полосатого жителя тайги), вдруг, появились откуда-то люди и сновали по берегу. Одни раскапывали могилу на скале, ища труп. Другие под скалой раздевали кого-то и тщательно осматривали каждую снятую им часть одежды — куртку, штаны, башмаки… Остальные улеглись отдыхать в тени деревьев. Вот один из них встал, поглядел на небо, приставив ладонь к глазам, и вдруг схватил карабин.

Орел ринулся вниз. Крылатой молнией упал в сожженный лес, чуть не напоровшись грудью на верхушки деревьев, и, уже чувствуя себя в безопасности, так как от людских глаз его скрывал теперь край плоскогорья, полетел низко над землей к верховьям Муданьцзяна.

Пролетая над горным лугом, орел увидел человека. Того самого, который дважды спугнул его — сперва на развалинах дома, потом на скале, где умирала женщина. Человек этот лежал в траве и не двигался, но рядом с ним сидела собака, да и ружье было тут же — и стервятник быстро свернул в сторону.

Виктор поднял голову, проводил его взглядом и снова упал на траву, сжав виски руками. Он выбился из сил — ведь второй день на ногах, да и с Ягой пришлось-таки повозиться. Замучился, покуда снес ее на руках вниз со скалы, а потом тащил через реку на другой берег… Бросить ее нельзя было — как можно в тайге без собаки? Он повел ее на ремне, который снял с себя, и все время глаз с нее не спускал, почти не замечая терний и колючек. Боялся, что Яга вырвется при первой возможности, вернется к могиле и будет выть над ней.

Снова невыносимой тяжестью навалилось одиночество. Такая боль, такое отчаяние сжали сердце, что хотелось плакать, плакать, как недавно плакал на могиле. Но слез больше не было. И он только застонал, крепче сжав виски, в которых стучала кровь. Ох, хоть бы его схватили японцы и кончилось бы это поскорее!

Тут теплый язык лизнул ему руку, а потом где-то за ухом он ощутил прикосновение собачьей морды. Что это с Ягой? Раньше она никогда не ластилась к нему. Видно, и она чувствует себя покинутой. Усталая и голодная, от него ждет помощи.

Виктор вдруг вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел. В вещевом мешке лежали харбинские баранки и кольцо сухой московской колбасы, купленной у Чурина. Он вез это домой…

Достал всю снедь из мешка и принялся есть, честно делясь с Ягой, — кусок себе, кусок ей. Ел и тупо смотрел вперед, на елань. А как же называется по-польски такая вот лесная поляна в горах? Отец тоже этого не знал и, когда они в прошлом году, охотясь на тетеревов, забрели туда, назвал эту террасу по-русски — еланью. «А там, где елань кончается, — сказал он тогда, — стоит фанза Третьего Ю, ее люди называют «Фанза над порогами»…

«Надежнее было бы укрыться у Люй Циня, но ведь я не знаю, где он живет. Значит, надо отыскать фанзу Третьего Ю. Мы у него раз ночевали, и отец когда-то покупал у него шкуры и панты».

Яга натянула ремень — рвалась к реке. Виктор отвязал ее. Пусть напьется. Ну а если и убежит что поделаешь… Ему все сейчас было безразлично.

Он встал, чтобы посмотреть еще раз в ту сторону, где стоял крест над могилой матери.

Но креста не было.

Виктор тыльной стороной ладони отер глаза — быть может, стекающий со лба пот мешает ему видеть?

Нет, с высокого места, где он стоит, ясно видна скала, до нее по прямой линии не более километра. И на ее ровно срезанной вершине нет больше ни креста, ни холмика! А под скалой видны люди. Какие-то черные фигуры.

Он помчался обратно через заросли терновника, той же дорогой, какой добирался сюда. Через минуту его догнала Яга. Она было забежала вперед, но, оглянувшись на хозяина и увидев, как он бежит — согнувшись, бесшумно, с ружьем наперевес, — сразу замедлила бег и тоже пошла сторожкой трусцой, как на охоте.

Сейчас Виктор не видел уже реки и пришельцев под скалой, да и они его оттуда видеть не могли. Он больше не бежал — надо было продираться через мертвый лес, ощетинившийся острыми голыми сучьями. Он пролезал под висящими с деревьев растрепанными бородами рыжих мхов, разрывал белесоватые лианы, перескакивал через завалы… Раз после такого прыжка позади него что-то ухнуло, и древнее толстое дерево упало на землю, рассыпаясь в труху.

Виктор подумал, что надо двигаться осторожнее и тише, чтобы избежать таких случаев. Ведь люди могли быть уже и на этом берегу. В примятой местами траве он различал свой прежний след и шел по этому следу, чтобы выйти на опушку леса у самого брода.

Пробираясь между орешником, разросшимся по всему обрыву до самой реки, он глянул на бежавшую рядом Ягу и заметил, что она тоже начеку. Острая морда, вытянутая вперед, в ту сторону, где их ждало неизвестное, как будто еще больше заострилась, а кончики ушей настороженно поднялись и застыли.

Недаром отец так ценил Ягу и часто говаривал: «Право, эта собака умеет читать мысли…»

Виктор тихонько раздвинул ветви и посмотрел вниз.

Да, холмик, сложенный им из камней на могиле, действительно исчез. Могила была разрыта, тело из нее выброшено. Мать лежала навзничь, одна рука свесилась с края скалы. В сжатых пальцах ничего не было!..

Ошеломление и бешеный гнев («так надругаться!») сменились рыданиями, в голове вихрем проносились мысли: кто они? Чего эти скоты искали в могиле? Уж не его ли аттестат? А в то же время взгляд уже становился сознательнее, отмечал все и согнутая в локте рука разгибалась, беря ружье наизготовку.

Под собой Виктор видел Тигровый брод, а на другом берегу скалу, похожую на поднятый кулак, и тех негодяев, осквернителей могил. Пятнадцать негодяев в серо-зеленых фуражках. Это маньчжурские полицейские. Виктор не раз их видывал. Маузеры и винтовки у них немецкие, натура — шакалья, трусливая и подлая. Там, внизу, только двое были в военной форме песочного цвета: японцы. Они командовали остальными. Эти двое разговаривали, стоя спиной к человеку, которого здесь только что раздели. Совершенно голый, он ежился, словно от холода, а руки сложил на животе. За ним стоял конвойный, почти вплотную приставив к его спине дуло ружья.

В стороне сидел на корточках китаец. Присмотревшись к нему, Виктор узнал У. Да, это был У, рабочий концессии, прислуживавший у его отца на хуторе. Вчера еще он привез Виктора на арбе со станции, не сказав ему, что везет на пожарище, а потом ни за что не хотел отпустить его на поиски родителей, все удерживал неизвестно зачем… Видно, японцы взяли его в проводники. Около него лежали две желтые собаки. Был там еще и третий пес, черный, лохматый, но этот держался отдельно от них, подле голого человека.

Оттуда не доносилось ни звука. Вдалеке неподвижно темнели фигуры часовых — один у излучины реки, другой у леса. Остальные маньчжуры разлеглись в тени — должно быть, ожидали приказаний командира.

Японцы все еще совещались. Старший по чину — на это указывал висевший на его груди бинокль — снял фуражку, отер лицо платком и повернулся к голому. Он задал ему вопрос, но как-то рассеянно, нехотя, не глядя на него. Тот ответил.

Японец не раскрывал больше рта, а между тем на его губы сейчас смотрели все — и человек, раздетый догола, и маньчжуры, и У. Даже собаки подняли головы.

Наконец он дал знак конвоиру: махнул платком в сторону реки.

Тут голый заговорил, замахал руками. Японец подошел, сказал ему что-то отрывисто, почти на ухо и, отвернувшись, подал вторично тот же знак.

Голый вскрикнул, но конвоир ударил его прикладом в спину и стал толкать в сторону реки.

Тот двинулся туда машинально, и черный пес побежал за ним.

Шедший сзади конвойный крикнул голому человеку что-то, указав на первую каменную плиту, выступавшую над водой.

Несколько маньчжуров поднялись, чтобы лучше видеть то, что произойдет. А У только втянул голову в плечи — он не хотел на это смотреть.

Черный пес первый прыгнул на камень и завилял хвостом, ожидая хозяина. Но тот споткнулся и упал. Опершись на руки, он медленно, страшно медленно стал подниматься, не отрывая глаз от своих больших, еще живых ступней, вывернутых, как у какого-нибудь акробата.

Видеть все это было нестерпимо, и Виктор решил, что должен помешать этому — ведь до того места сто метров, не больше, а в его двустволке первый спуск пулевой. Выстрелит, а там будь что будет!

Человек на камне уже выпрямился. Стоял над пучиной и глуповато усмехался под черными усиками. Оскорбительно голый, стыдясь своей наготы, смотрел он в лицо смерти. Конвойный уже поднял винтовку. И в тот же миг подскочил: пуля сверху угодила ему прямо в зеленый околыш фуражки.

Голый повернул голову в ту сторону, откуда прогремел выстрел, и метнулся к реке. Пес — за ним. Всплеснувшая высоко волна покрыла их, понесла под береговой откос. Здесь они выскочили на песок и помчались в чащу орешника.

А на том берегу маньчжуры схватили ружья. Японец что-то прокричал, поднеся бинокль к глазам, но Виктор уже прицелился прямо в сверкавшие на солнце стекла. И японец упал как подкошенный.

Метко бил отцовский подарок: третьим свалился маньчжур без куртки — он как раз, сняв ее, искал у себя вшей. Ему пуля угодила, кажется, в плечо — он схватился за него и уполз на животе под защиту деревьев.

Скоро все исчезли из поля зрения — видно, попрятались. Только на траве темнел труп маньчжура и желтел мундир на убитом японце. А из глубины тайги доносилась беспорядочная суматошная стрельба.

Разгремелись горы и леса, далеко барабанной дробью рассыпалось эхо. Дуло ружья здорово нагрелось, а Виктор в каком-то исступлении все стрелял и стрелял — мстил за мать, за отца, за свою вдребезги разбитую жизнь. Он перебегал с места на место и, став на колени за стволами, пулями нащупывал в лесной чаще тех убийц… Так их! Пусть попробуют взять его здесь, когда его пули господствуют над бродом, — бродом, правда, только для тигров, а не для человеческих ног…

Раздался пронзительный визг отскочившего черного пса, которому Яга, в виде приветствия, впилась зубами в ухо. За псом стоял запыхавшийся беглец с каменной плиты над водой.

— Полотенце! — взмолился он по-русски, протягивая руку. — Дайте полотенце!

Виктор сорвал с головы грязно-серое полотенце, которое служило ему защитой от мошкары, и бросил его пришельцу. Схватив полотенце на лету, тот разорвал его вдоль на две полосы и стал с лихорадочной торопливостью обматывать свои изодранные, кровоточащие ступни.

— Обходят нас! — сказал он сквозь зубы, указывая вниз на реку.

Справа, у излучины, где раньше стояли часовые, теперь, прячась за деревьями, шмыгали полицейские, а собаки их бегали по берегу, ища брода. В этом месте река текла спокойнее и широко разливалась. Значит, там, действительно, мог оказаться брод. А помешать им перебраться на другую сторону было невозможно: слишком далеко — по меньшей мере четыреста метров, и пули не долетят.

— Бежим!

Голый юркнул в мертвый лес. Там он, конечно, сразу увяз бы в колючих зарослях. Но Виктор крикнул: «Куда вы? Идите за мной!» — И тот, опомнившись, бросился за ним.

Чтобы облегчить дорогу своему голому спутнику, Виктор все время бежал впереди. Ведь на этой дважды пройденной им сегодня тропе даже сквозь одежду больно хлестали лианы и другие вьющиеся растения, впивались в тело острые концы сломанных, мертвых сучьев.

Не успели они выбраться из леса, как их настигли полицейские собаки.

— Стреляйте!

Та собака, что бросилась к ним первая, сразу упала мертвой, так как Виктор стрелял почти в упор и всадил в нее весь заряд дроби (пулевой ствол был пуст). На вторую набросилась Яга и впилась ей зубами в горло. Черная собака тоже напала на нее, и уже нельзя было стрелять в этот клубок тел.

— Ножом надо… Давайте нож!

Виктор поспешно вынул нож из футляра, подал ему, а сам стал заряжать двустволку. Он успел только увидеть, как дважды сверкнула сталь в поднятой руке беглеца, потом все утихло. Яга и черный пес сидели, высунув языки.

— Ну, все в порядке…

Они двинулись дальше гуськом, как и прежде, но уже медленнее и осторожнее.

Только на поляне они остановились. Прислушались — погони нет. Видно, маньчжуры, потеряв собак, отказались от преследования. А между тем и без собак беглецов можно было выследить. Здесь, на открытом месте, в этом легко было убедиться. За ними в траве тянулся кровавый след: кровоточили сквозь тряпки ноги русского. Да и весь он был исцарапан, исколот, тело его облепила туча мух и оводов. Ему, должно быть, было страшно больно. Руки у него тряслись так, что он с трудом перемотал на ногах тряпки, служившие ему и перевязкой и обувью.

После того как он это проделал, они двинулись дальше. Шли по лугу в том же порядке: Яга, за ней черный пес, дальше рослый белокурый юноша с застывшим, словно постаревшим лицом и голый мужчина лет сорока, хромавший на обе ноги.

В лесу, куда они снова попали, лесу живом, зеленом и тенистом, они вырезали себе палки и, опираясь на них, как нищие старцы, побрели вниз с елани в овраг, на дне которого Муданьцзян выдолбила себе русло.

Здесь они напились и остановились ненадолго, чтобы голый мог надеть вынутое из вещевого мешка белье Виктора. Пусть только рубаха и кальсоны — все же тело чем-то прикрыто.

Торопливо одеваясь, он спросил у Виктора по-русски, куда они направляются.

— Где-то здесь живет один охотник. Третий Ю.

Русский сильно вздрогнул — казалось, это имя будило в нем страх или отвращение. Но сказал безучастным тоном:

— Что ж, Третий так Третий… А далеко это?

— Не знаю. Где-то повыше, у порогов.

Русский в эту минуту надевал рубаху через голову. Подняв руки, он высунул узкое лицо с чаплинскими усиками, которые казались совсем неуместными на этом лице, и посмотрел на Виктора так, словно в первый раз сейчас увидел его по-настоящему. Увидел — и очень удивился: да он совсем мальчишка, сопляк еще! Долговязый, длиннорукий, выросший из своей школьной формы… Но в нем уже заметен сильный характер… Одежда изорвана, на загорелом лице какое-то каменное выражение, нос не разберешь какой, потому что распух, темные брови насуплены, глаза — как у раненого ястреба.

— А позвольте спросить, откуда вы? Кстати, я даже не поблагодарил вас…

— Я из концессии. Виктор Доманевский.

— Ага! Так это из-за вас меня хотели…

Он пожал плечами, при этом рубаха его сдвинулась и сорвала струпья на спине. Русский поморщился от боли.

— Блестящая победа, что и говорить… Ну, пойдемте, я просто с ног валюсь.

Они пошли берегом, по лодыжки в воде — чтобы не оставлять следов.

— Забыл представиться: Алсуфьев, Павел Львович. Тоже охотник. По-здешнему — тавыда. Пошел добывать панты — ну и вот… Схватили… Нежелательный свидетель…

Ему трудно было говорить — он потерял много крови, раны жгли, как огонь, и каждый шаг требовал огромного усилия, причинял боль.

В солнечном свете и в тени деревьев, сплетавших свои ветви над оврагом, носились голубые стрекозы. Страусовые перья громадных папоротников каскадами сплывали до самой реки. И когда два человека, один в белом, другой в сером, поддерживая друг друга, остановились над излучиной Муданьцзяна, им показалось, что весь этот изумрудно-зеленый мир валится на них с шумом водопада. Что он поглотит их навсегда. Что отсюда нет выхода и нет возврата…

ЗАКОПАННЫЙ

Виктор проснулся. Фанза была пуста, как и вчера, когда они пришли сюда. Хозяина ее, Третьего Ю, они не застали — ушел, должно быть, далеко на охоту. Они проспали весь вечер, ночь и часть сегодняшнего дня, что сиял за порогом… Который может быть час? Полдень, вероятно.

Рядом сопел и тихо постанывал этот — как его? — Алсуфьев, Павел Львович… На спине и плечах рубаха его прилипла к ранам, на ней проступили темные пятна.

Осторожно, чтобы не задеть спящего, Виктор спустил ноги с кана на глиняный пол и вышел из фанзы.

Дремавшая у порога Яга открыла глаза и тотчас снова сомкнула их. Брюхо у нее заметно округлилось со вчерашнего дня, лапы были перепачканы землей. Наевшись до отвала тем, что сама себе добыла в тайге, она, казалось, хотела сказать хозяину: «Успокойся, все в порядке». А лежавший подле нее черный песик завилял хвостом. Он поворачивал морду, испачканную кровью, как и у Яги, то к Виктору, то к ней в явном беспокойстве, не зная, кого ему почитать больше — этого незнакомого человека или красавицу Ягу.

Солнце стояло уже высоко и, пробиваясь меж ветвей, освещало тропинку, протоптанную вниз, туда, откуда доносился глухой шум водопада.

В зелено-золотой светотени треугольная крыша фанзы, крытая корой лиственницы, и ее ветхие бревенчатые стены, на стыках замазанные глиной и законопаченные мхом, весь этот домишко, такой низенький, что напоминал погребок для картошки, удивительно гармонировал с окружающей природой и настолько с нею сливался, что даже самая дикая из белок, летяга, на закате преспокойно усаживалась на его крыше, словно это была скамейка, поставленная здесь для того, чтобы ей, летяге, было где отдохнуть.

Ей в этот ранний час полагалось бы еще спать, но она уже выглядывала из дупла, тараща глаза на Виктора. Совсем как в тот вечер, два года назад, когда отец указал ему на нее, говоря: «Смотри, сейчас полетит». Летяга и сейчас, как тогда, вдруг повисла головой вниз. Вытянула передние лапки, растянув по бокам туловища перепонки, распласталась так, что стала похожа на кленовый лист, и бесшумно и плавно перелетела через всю полянку. Серо-бурой тенью промелькнула, как воспоминание.

Алсуфьев крикнул из фанзы:

— Витя!

И Виктору пришлось войти внутрь.

— Не спите, Павел Львович?

— Какой уж тут сон. Жжет как огнем… — Он приподнялся на локтях и охнул от боли. — Не рубаха, а панцирь какой-то. Согрел бы ты воды, братец, да попробовал отмочить струпья.

— Сейчас.

В углу стояли два кувшина из ивовых прутьев, обмазанные снаружи смесью глины и звериной крови. В одном из них еще осталось немного соевого масла, другой был пуст.

Крутой тропкой Виктор сошел на каменный порог, какое-то подобие плотины, к речке, через которую Ю перекинул две огромные ели. Речка, приток Муданьцзяна, узкой воронкой вливалась под этот мост и в облаках брызг, с грохотом, как водопад, летела вниз, на второй порог, оттуда на третий, а дальше разливалась уже спокойно по груде камней.

— Голубчик, — сказал Алсуфьев Виктору, когда тот вернулся с кувшином воды. — А не найдется ли здесь какой-нибудь жратвы?

Полулежа, он кивком головы указал на прикрытые дощечками колоды у стены.

Колоды эти были выдолблены внутри, и в них хранились запасы Третьего Ю: мука, бобы и гаолян. А на жерди, укрепленной под потолком, висели полти сушеного мяса, похожие на ремни, и связка чесноку.

— Amico mio! — воскликнул повеселевший Алсуфьев. — Поищи еще, авось найдешь и табак. Царствие небесное отдам за щепотку табаку!

Виктор обошел кан — лежанку пониже стола, занимавшую не менее половины фанзы. На кане ничего не было, кроме шкур, на которых лежал Алсуфьев, и низенькой табуретки, заменявшей обеденный стол. В углу были сложены сети, силки и капканы. На стене маленький алтарь — просто полочка, и на ней медная чашка для свеч, несколько этих коричневых свечек-палочек из бумажной массы, золотистый поясок с изречением Конфуция — и больше ничего.

— Увы, Павел Львович!

— Ну, ничего не поделаешь. Во всяком случае, огонь развести необходимо. Сверши, Витя, этот подвиг Прометея!

Через четверть часа Виктор, вернувшись с вязанкой хвороста и березовой корой на растопку (эти черные завитки, что появляются на березе там, где кора треснула, горят отлично, даже когда они сырые), увидел, что Алсуфьев сидит уже на краю кана и набивает табаком трубку с длинным и тонким чубушком.

— Где вы ее нашли?

— Над изголовьем. Меня вдруг осенило. Полез рукой за эту балку, пошарил — есть!

Не отрывая глаз от табачных крошек на своей ладони, он так бережно, как будто это были алмазы, пересыпал их в трубку из какого-то синего камня. Нижняя губа его жадно выпятилась, пальцы немного дрожали.

Услышав треск огнива, он поднял голову и принял от Виктора горящий кусок коры. Его глаза, темные, с козьим разрезом, светились благодарностью.

Затянулся глубоко, глотая упоительный табачный дым, и от наслаждения даже глаза закрыл.

— Эх, мне бы сейчас еще хоть полшарика!..

Он потер большим пальцем указательный, словно скатывая из мягкого коричневого теста сулящий блаженство шарик опиума.

Потом, очнувшись от задумчивости, посмотрел на Виктора, который разводил огонь, стоя на коленях у печки.

— А ты, я вижу, парень расторопный! И предусмотрительный. Смена белья, компас, котелок и так много патронов — ничего не забыл взять.

— Это не я, это отец позаботился, — отозвался Виктор, хмурясь.

— Тот, которого они увели? Постой-ка, я ведь в сущности еще ничего не знаю. Расскажи, как это случилось.

Виктор не отвечал.

— Ну, что же ты? «Пускай стрелу речи, раз она уже лежит на тетиве». Sсосса! Sсосса!

— Мне скакать не впору… Нельзя ли без острот?

— Извини, это вовсе не остроты, это из «Божественной комедии» Данте. Я ее когда-то знал наизусть. Папаша мой был профессор романской филологии и считался лучшим знатоком Данте. Вот откуда моя — как бы это сказать, — моя дурная привычка цитировать итальянских поэтов.

Он сидел уже рядом, наклонясь к Виктору, этот странный человек в белье, испещренном кровавыми пятнами. Темно-русая голова его уже начинала лысеть от высокого лба к темени, но по краям лысины еще лохматились густые вихры. Издали казалось, что у него на голове выросли крылышки или рожки. Было в этом человеке и что-то шутовское и что-то напоминавшее печального фавна.

— Обыкновенная история, Павел Львович. Я сдал выпускные экзамены и поехал из Харбина домой. А дома уже не было. Развалины еще дымились, и следы поджигателей были свежие. Вот я и схватил рюкзак, подсумок и ружье…

— Это отцовское?

— Нет. Из наших вещей ведь ничего не осталось. Это ружье я привез из Харбина, не зная, что везу. Отец мне велел, как обычно перед отъездом, взять в магазине все, что он заказал. Правда, я догадывался, что для меня куплено ружье, потому что отец обещал, если выдержу экзамены, подарить мне полное снаряжение. Я, знаете ли, с детства умею стрелять — в тайге вырос.

— Да, да, я видел — стреляешь великолепно, дай бог каждому!.. Значит, ты пошел по следу?

— Да. Десять их приходило. Десять японцев.

— А может, маньчжуров?

— Нет, следы показывали, что это люди в японских сапогах. Притом я нашел клочья одежды того солдата, которого сожрал тигр, и еще вот это…

Он протянул Алсуфьеву бляху с обрывком ремешка. Тот осмотрел ее, повертел в руках.

— Номер семьсот тридцать один… Это какая-то воинская часть. Но какая? И где она стоит? Во всяком случае, эта бляха многое разъясняет. Береги ее. И что же было дальше?

— Я нашел мать. Ее ранили во время бегства.

— Она что-нибудь тебе сказала?

— Всего несколько слов. Она уже теряла сознание. Умоляла меня бежать, спасаться. Говорила о каких-то крысах и о том, что японцев навел на след Багорный…

— Вот как! Это становится интересно. Ты говоришь Багорный?

— Понимаете, отец когда-то был с ним вместе в ссылке. И они тогда очень подружились, хотя Багорный много моложе моего отца. Отец помог ему бежать из ссылки. Он, кажется, большевик — впрочем, я ничего о нем толком не знаю.

— Да, это, несомненно, тот самый Багорный… Вот он, оказывается, какой…

— Так вы его знаете?

— Еще бы! В одном университете учились. Ты не думай — я не всегда был такой, как теперь. Хотел преобразить мир… да, да, совершенно серьезно. Видишь ли, я хотел расщепить атом, чтобы освобожденная энергия земли и солнца служила человечеству. Понимаешь, что бы это было? Если бы не революция…

Эх, да что тут говорить! Все пошло прахом… А Багорного я хорошо знаю. Встречался с ним в университете, да и позднее, когда он преследовал нас. Я был в отряде Дикого Барона — слыхал ты о нем. Но его разгромили, мы бросились врассыпную — и напоролись: на эскадрон красных. Эскадроном этим командовал Багорный. Я думал, что он меня расстреляет, как других, а он, каналья, оставил меня в живых.

Последние слова Алсуфьев произнес с такой ненавистью, как будто, даровав ему жизнь, Багорный нанес ему этим тягчайшее оскорбление.

— А где же он теперь, этот Багорный?

— Слышал я, что он у большевиков в большой чести и теперь связался с китайцами. Наверно, он где-нибудь неподалеку, иначе не мог бы навести японцев на след… Ну, рассказывай дальше!

— А остальное вы уже знаете: похоронил я мать и шел сюда, к Третьему Ю. По дороге оглянулся, смотрю — ни креста, ни могилы нет. Вот я и вернулся.

— Та-ак. Что же, Витя, благодарить тебя не буду. Алсуфьев благодарит не словом, но делом. Добро он помнит.

— Полноте, Павел Львович!.. Смотрите, вода вскипела. С чего начнем?

— Со спины.

Он забрался опять на лежанку и осторожно повернулся к Виктору спиной.

— Видишь корку пониже затылка? Вот, вот! Тут больнее всего… Из-за этой ранки я головы не могу повернуть, так что с нее и начни. Только ты легонько, осторожно. Сперва хорошенько отмочи, тогда рубаха сама отстанет.

Виктор приложил мокрую тряпку, чтобы постепенно отмочить засохший на ране струп.

— Больно?

— Нет. Даже приятно. Тепло.

Алсуфьев улегся поудобнее и, уткнув подбородок в ладони, задумался о чем-то. Потом снова заговорил:

— Обыкновенная история, говоришь? Нет, вовсе не обыкновенная. Ты послушай, что со мной было там, за рекой… Больше воды, Витя, и растирай, растирай, только нежно, как будто ласкаешь любимую женщину. У тебя ее не было, говоришь? Не беда, не было, так будет, и скоро будет, это я тебе предсказываю… Да, а со мной вот что приключилось. Весь сезон до середины июня охотился я в тайге за пантами, да не везло. А на обратном пути я к тому же заплутался. Вышел к могилке, но не успел даже разобрать как следует, что ты вырезал там на кресте, потому что по-польски читаю плохо, — как наскочили на меня те и стали допрашивать, откуда я, и что тут делаю, и что видел. Раздели догола, всего обыскали, как будто я бриллианты на себе прячу или какие-то секретные документы. А затем опять допрос: где Виктор Доманевский?

— Как? Обо мне спрашивали?!

— Нет, об императоре Пу И!.. А ты как думал? В конце концов, они же способны рассуждать вполне логично. Могила свежая, в руках у покойницы аттестат ее сына, а бумаги этой у нее прежде не было. Так кто же похоронил ее? Ясное дело: сын. А успела она перед смертью рассказать ему все или не успела? Этот вопрос их сильно тревожил, как я уловил из их разговоров, — настолько я по-японски понимаю. Может, оттого они и хотели меня прикончить. Когда я спросил «за что?», сержант с биноклем подошел и прохрипел мне на ухо: «Хочешь знать за что? Каждый, кто столкнется с отделом Танака, должен умереть»… Тише, Витя! Что с тобой? Не три так сильно!

— Извините, я нечаянно.

— Я же просил прикасаться ко мне бережно, как к любимой. Ну, передохни минутку. Давай подумаем вместе, в чем тут загвоздка. Что в этом деле поражает? Рrimо, ни с того ни с сего приходят ночью к дому какого-то поселенца в двадцати километрах от железной дороги, дом поджигают, а хозяев уводят куда-то. Secundo, сделали это японцы, а не маньчжурская полиция, которую обычно японцы используют в таких случаях. Tertio, когда арестованная убежала и в темноте ее не удалось сразу отыскать, командир отряда, тот самый сержант, оставляет второго арестованного на лесной тропе, а сам, взяв с собой капрала, маньчжуров и проводника с собаками, немедленно идет обратно, преодолев страх перед партизанами, и продолжает поиски. Quarto, они хотят умертвить не только сына, которого не оказалось дома, но и случайного свидетеля их розысков. Знаешь, amico, какой напрашивается вывод? То, что семье вашей стала известна какая-то государственная тайна, военная тайна.

— Какая там еще тайна!

— Этого я не знаю. Но головой ручаюсь, что тайна немаловажная. Я же своими ушами слышал слова «токуму унсо».

— Особый транспорт?!

— Да, если перевести дословно. Чего ты на меня так уставился?

— Мать перед смертью тоже говорила про какой-то «особый транспорт».

— Ну вот видишь! Черт их знает, что это за транспорт, но, summa summarum, я бы теперь за твою голову гроша ломаного не дал. Да и за свою тоже. Особенно после твоей победы у Тигрового брода, где ты уложил на месте сержанта… Нет, мой милый, теперь они будут гоняться за тобой до упаду, всю тайгу переворошат!

— Так что же делать?

— Удирать надо. Удирать как можно дальше. Лучше всего ко мне. Там тебя никто не отыщет. Правда, живу я не один, а вдвоем с одним китайцем, но китаец этот, ей-богу, душой настоящий христианин, хоть и называется Люй Цинь. Ничего другого нам не остается, I amico mio e non della ventura[6]. Да, да, друг мой, судьба к тебе не милостива. Ну, давай дальше, отмачивай теперь струпья под лопатками.

Он опять подставил спину Виктору, а тот, орудуя мокрой тряпкой, теперь уже не сомневался, что его новый знакомый — тот самый человек, который был закопан в землю. Он вспомнил день, когда их в первый раз навестил Люй Цинь. Было это давным-давно, девять лет назад, но Виктор хорошо помнил все. Нельзя было забыть Люй Циня и его рассказ о том, кто жил у него в фанзе.

И сейчас, делая Алсуфьеву перевязку, Виктор мог бы сказать ему: «В тысяча девятьсот двадцать шестом году ты, Павел Львович, убил свою любовницу и бежал к староверам в село Борисовку у станции Ханьдаохэцзы».

Но зачем напоминать человеку о его прошлом?

«В тайге прошлое человека все равно что загробная жизнь», — говаривал отец.

— Ну как, теперь хорошо? — спросил Виктор.

Он продолжал заботливо смачивать струпья на спине этого человека, которого его соотечественники староверы не приняли, потому что он курил табак и крестился тремя пальцами. «И вот, — мысленно говорил ему сейчас Виктор, — пришлось тебе охотиться в одиночку. Но охотник ты плохой, и скоро ты начал воровать дичь из капканов, которые ставил Третий Ю, живший тогда неподалеку от Борисовки. Ю поймал тебя с поличным, созвал своих и учинил над тобой суд, а потом закопал по шею на Тигровой тропе — таков закон тайги. А Люй Цинь как раз в это время шел мимо, пожалел тебя и откопал. Это законами тайги разрешается только при условии, что он возьмет откопанного на свое иждивение и будет отвечать за его поступки. С тех пор ты, мечтавший расщепить атом, живешь у старого человека, который собирает в тайге женьшень, корень молодости… Так что не надо меня жалеть, ибо кого же из нас двоих больше преследует судьба?»

НОЧЬ СВЯТОГО ПАВЛА

Низко над перевалом сияла луна. Луна Азии, желтолицая и огромная, похожая на гонг из коринфской меди, освещала и противоположный склон Чанбайшаня. В ее свете чернела на перевале фигура человека. Он казался великаном, достигающим головой звезд. И удивительно светлой, совсем серебряной была его голова.

В седловине между горными вершинами неподвижно, словно нарисованный на фоне звездного неба, стоял партизан. Ватник, на плече карабин дулом вниз, патронташ, за поясом гранаты. Японский — трофейный, должно быть, — шлем откинут на ремешках на затылок. И только развевавшиеся на ветру густые, белоснежно-седые волосы свидетельствовали, что это не бронзовая или каменная статуя, а живой человек.

Лунным серебром отливали склоны и горные потоки. Холодный ветер ночи бил в лицо, а человек на перевале все стоял, напрягая слух и зорко вглядываясь во мрак, пересеченный впереди светлой вогнутой линией — словно кто бросил раскрытые клещи на самое дно котловины. Это блестело вдали недоброе озеро Цзинбоху.

Партизан поднял руку, махнул ею — и вот из покрытой тенью глубины седловины стал выползать на лунный свет длинный караван.

Шли люди, одетые, как этот седой на перевале, только на головах у них были платки. Шли, согбенные под тяжестью мешков и рюкзаков и, видимо, утомленные долгим переходом.

Они шли мимо седого партизана, а он словно проверял или пересчитывал их. Пятнадцать товарищей, носилки с раненым, два мула… На одном муле ехал тучный мужчина, на другом-девочка, почти ребенок. У обоих лица завязаны. Замыкали шествие девушки с винтовками. Три девушки.

Седой свистнул, и караван остановился.

Тогда он подошел к переднему мулу и снял повязку с всадника. Открылось мясистое, обрюзгшее лицо, пенсне в золотой оправе, окладистая борода, напоминающая об Ассирии или Магомете.

— Прошу, господин доктор, — сказал седой по-китайски.

— Спасибо, — отозвался толстяк и с неожиданной легкостью соскочил с мула.

Он присел раз-другой, выбрасывая вперед попеременно то одну, то другую ногу, — казалось, он собирается пуститься в пляс с присядкой. Но тотчас выпрямился и, поправляя плечевой мешок, пошел к носилкам.

Среброголовый тем временем снял повязку с глаз маленькой всадницы на втором муле. Это была девочка-подросток в скаутской форме.

Перекинув ногу через седло, она соскользнула с мула и при этом чуть не столкнулась с вооруженными девушками, шедшими в арьергарде. Они остановились как вкопанные. С минуту эта городская девочка и партизанки молча стояли лицом к лицу. Завшивевшие куртки, стертые в кровь, наболевшие ноги, гордая суровость людей, идущих на гибель, а напротив — скаутский галстук, крестик с вырезанной на нем лилией, аксельбант на левом плече, а в глазах — детский жадный интерес ко всему новому, незнакомому…

В глазах партизанок, устремленных на девочку, не было вражды, но они смотрели на нее словно из какой-то дальней дали, безмерно чуждой, непостижимой, как сияние иных миров, скрытых в звездном мраке над их головами.

Они не нашли для этой гостьи из чуждого мира ни слова, ни улыбки. Молчали.

И девочка отвернулась. Бросив поводья на луку, она поспешно — пожалуй, слишком поспешно — отошла к бородачу, стоявшему на коленях у носилок с раненым. Человек на носилках, видимо, был ранен тяжело и, судя по перевязкам, в грудь и плечо.

— Ну что, товарищ Багорный? Узнаете меня?

— Узнаю.

— Значит, все в порядке, — обрадовался бородач и тут же повторил свои слова по-китайски Среброголовому.

— А тебя кто звал сюда? — бросил он затем по-польски подошедшей к нему девочке в скаутской форме.

Эти польские слова, вмешавшиеся в китайскую и русскую речь, прозвучали так неожиданно, что раненый удивился.

— Вы поляк?

— Да.

— Как странно…

— А почему странно?

— Один поляк меня спас, другой лечит… Много тут, видно, вас, поляков…

— Много, дружище, много. Вот починю вас, так сможете опять приняться за нас, буржуев. Чтобы нас стало меньше.

— Шутник вы, доктор.

— Ба, такова жизнь… Ну-ка, проглотите эту гадость! А теперь вот это! — Доктор подал раненому какие-то пилюли, потом бутылочку. — Выпейте примерно ложки две. Столовые, как пишется в рецептах… Да, да, жизнь… Знаете, что о ней сказал поэт?

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка.

— Для нас вовсе не пустая.

— Ладно, поправитесь, бог даст, тогда видно будет. А пока глотайте! Сейчас вы уснете спокойно, сном счастливым, как человек в бесклассовом обществе… Честное слово, Тао, я тебе сейчас уши надеру! Уйдешь ты отсюда или нет?

— Дочка? — спросил раненый.

— Дочка. А характером — настоящий мальчишка.

— Почему это вы ей дали китайское имя? Тао… Это ведь по-китайски персик?

— Персик и есть — разве не похожа? И притом по матери она китаянка. Взгляните на ее мордашку и убедитесь.

Дочка по имени Тао стояла очень спокойно, пока отец, почти дотрагиваясь пальцами до ее щек, объяснял, что и оттенок кожи у нее типично китайский, и лицо круглое, как луна, и брови с разлетом вкось, и ротик крохотный. Зато глаза — настоящие польские, большие, синие, как васильки. И носик прямой.

Наконец Тао нетерпеливо отстранила руку отца.

— Перестань. Он все равно не слушает.

Раненый действительно лежал с закрытыми глазами. Две вертикальные морщины на лбу показывали, что он о чем-то напряженно думает.

— Товарищ Багорный! — с беспокойством окликнул его доктор.

Багорный открыл глаза. Взгляд их был ясен и пытлив, удивительно пытлив.

— Вы, здешние поляки, должно быть, все друг друга знаете, — сказал он медленно и с явным усилием. — Мне нужно отыскать одного паренька, Виктора Доманевского.

— Это с концессии? Знаю, знаю. Я его даже когда-то оперировал — аппендикс удалил. Он — сын того Доманевского, у которого хуторок недавно сожгли дотла.

— Да, да, этот самый. Прошу вас, доктор, если вы с ним встретитесь, передайте ему, что…

Он вдруг умолк и выразительно посмотрел на девочку, которая, услышав фамилию «Доманевский», подошла еще ближе.

Отец снова прикрикнул на нее:

— Ну чего лезешь? Ни на грош самолюбия! Не девочка, а чурбан с аксельбантом!

Тут уже Тао отошла в сторону и не слышала, что раненый шепотом говорит ее отцу.

Наконец бородач встал.

— Будьте покойны, все сделаю, — сказал он Багорному и жестом дал понять седому, что раненого можно нести дальше.

Среброголовый поднял руку, и караван двинулся в том же порядке: впереди партизаны, за ними носилки с Багорным и два мула, на которых ехали с повязками на глазах доктор и его дочь — не то пленники, не то почетные гости. На перевале остались только девушки.

— Нэнбань-ма?

— Нэнбань!

Среброголовый простился со всеми тремя и пошел догонять отряд. Шагая легко и бесшумно, он скоро очутился впереди всех. Так чуткий барс ходит темной ночью, так, вероятно дикие козы бредут по тропкам над пропастью. Седая голова белым пятном мелькала впереди, и за ней, как за огнями на корме буксира, следовали остальные, спускаясь с перевала на противоположный, покрытый мраком склон Чанбайшаня.

А по тому склону, над которым сияла луна, три девушки двинулись в обратный путь и, шагая в зеленоватой дымке, по-солдатски ругали вслух ночное светило:

— Эй ты, старая шлюха, могла бы поменьше оголяться!

— Нам сегодня нужна тьма, непроглядная тьма.

— Прикрой же хоть немного свою наготу, Чан Э! Пусть твой зайчишко тебя заслонит!

Так насмехались они над богиней луны и ее нефритовым зайчиком, что толчет в ступе порошок бессмертия. Немало свечей сожгли они перед алтарем Чан Э, немало «лунных пряников» выпекали к осеннему празднику Луны, однако, несмотря на все это, деревушка их сгорела дотла, ничего не осталось — ни дома, ни родных, ни богов.

Девушки медленно шли под гору, вспоминая про себя последний бой, зарево над деревней и в свете зарева знамя захватчиков, своей белизной словно глумившееся над трупами и пепелищем. Белое знамя с солнцем посредине. Вспоминали павших в бою — тех, кому посчастливилось быть убитыми сразу, и тех, что еще дышали, были в сознании и молили: «Сестра, добей меня, не оставляй здесь живым!»

Они стали взбираться по узенькой тропинке, которую протоптали в камне ноги путников многих поколений и племен — быть может, еще кидане или даже чжурчжэни. Молча миновали придорожный алтарь и ничего не принесли в дар божеству гор, высеченному в скале в образе тигра. Они его не боялись: тигр — не человек, он, напав, не уничтожает всего, он не испакостит всего, чего ни коснется.

Вот и конец перевалу: перед ними вершина и выход из седловины. Две кучи дров сложены посреди этих ворот, овеваемых ветрами с севера и юга.

— Слишком светло. Захотят ли они переговариваться с нами?

— Посмотрим.

Девушки поджигают поленья. Облитое смолой дерево загорается сразу. Вспыхнувшее гривастое пламя рванулось вверх, зашумело на ветру.

Девушки глядят то в одну, то в другую сторону. Они чего-то ждут и с севера, откуда шел их караван, и с юга, куда он направился. Вглядываются.

И вот далеко-далеко на севере замерцала золотая искра. И в противоположной стороне, где лежит озеро Цзинбоху, сверкнула такая же.

Та, что на севере, гаснет, но через минуту вспыхивает еще ярче, разбившись на два огонька. Один исчезает, другой разгорается. Потом оба вспыхивают одновременно — и это повторяется через равные промежутки времени, словно там кто-то, скрытый во мраке, мигает огненным глазом.

— Наконец-то подали голос!

— А что говорят?

— Повторяйте за мной.

Теперь уже только одна из девушек следит за огоньками и диктует:

— Погоня за Среброголовым…

Две другие поднимают на палках щиты из коры, то заслоняя, то открывая огонь костра по мере того, как первая диктует…

Бескрайняя тайга во мраке заиграла огнями. Это сопки сообщали вершинам Чанбайшаня последние новости, а вершины через лысую седловину передавали эти вести на озеро Цзинбоху, чье имя означает «Зеркальные волны», кому-то, кто подтверждал огнями, что он на страже, что он все слышал: погоня за Среброголовым застряла у Оленьей сопки. Шуаньбао разгромлена; жителям всех деревень в шу-хай приказано уходить, деревни их будут сожжены, чтобы партизаны ниоткуда не получали поддержки. Объявлен приказ о розыске: японцы ищут Доманевского Виктора, за него обещана тысяча долларов…

По вершинам, по сопкам плясали огоньки. И рождалась надежда. Не все потеряно! Борьба идет, и есть еще братья.

Огоньки гаснут. Девушки снова одни между тайгой и звездами. Некоторое время они молчат, сидя у костра вокруг котелка с варевом.

Вот заговорила одна:

— Завтра пойду вниз, в Фанзу над порогами. Стану женой Третьего Ю. И всегда буду здесь зажигать огонь.

— А я пойду в Шуаньбао, — промолвила вторая. — Назовусь внучкой перевозчика. Огонь буду зажигать на Оленьей сопке.

— А я, — сказала третья, — буду ходить из поселка в поселок, и слова мои будут безумны, так что прослыву помешанной. Когда наступит пора малой жары[7], я подам вам сигнал с Высокого Коу, в пору большой жары — с горы Лохматой, а в начале осени…

Так сговаривались девушки, где и когда будут подавать сигналы. А пониже того места, где они сидели, из тайги доносился треск, гул, какое-то ворчание. В зарослях можжевельника кто-то ворочался, метался, ища выход своему бешенству. Наконец взревел, и большой камень, словно пущенный из рогатки, стрелой пролетел в воздухе, грохнулся оземь, подскочил и угодил в скалу, склоненную над высохшим руслом потока. Тут сразу с грохотом покатилась вниз целая лавина камней, сметая все на своем пути.

— Что это там, Ашихэ? — всполошилась одна из девушек.

— Медведи свадьбы играют. Сегодня ведь ся-чжи. Забыла?

Они замолчали, прислушиваясь. А там, в лесу, зверь, томимый одиночеством, то бесновался и ревел во все горло, то начинал жаловаться и призывать подругу тоскливым, стонущим воем.

— Любви ему захотелось? Сейчас я ему покажу!

Девушка вскинула винтовку и прицелилась в вынырнувшую из можжевельника темную массу, прямо в косматую голову, поднятую вверх, — медведь, совсем как человек, загляделся на луну. Но стоявшая рядом с подругой Ашихэ подтолкнула ее под локоть, и пуля пролетела выше.

— Оставь! Завидно тебе, что он немного потешится любовью?

— Никакой любви нет, ее люди выдумали.

— Есть она, есть…

Богиня луны, Чан Э, вспыхнула, но не покинула этих девушек, не узнавших еще любви и споривших о том, существует ли она вообще. Девушек, которые в Праздник Лета, когда яд всех гадов и насекомых теряет силу, не сбирали трав, хранящих от ядовитых укусов, а с оружием в руках сторожили зачем-то у костров, неведомо для кого зажженных в глуши горных лесов. Эти странные девушки даже не делали из полыни тигров и не вешали их на домах, чтобы те отгоняли злых духов.

Они видели слишком много несправедливости, преступлений и смертей, как же им верить в тебя, Чан Э, в бессмертие и мирную жизнь? Став бездомными, они потеряли в скитаниях и бога домашнего очага, самого Цзао-вана…

Ты должна это понять, добрая богиня, ты ведь с сотворения мира светишь над этим непостижимым Поднебесным Срединным государством.

«Однако во что-нибудь надо же верить», — скажешь ты. Пусть в лучшее будущее, как верили люди прежде в загробную жизнь.

Слишком долго шла борьба, слишком много жертв — и, несомненно, жизнь в будущем станет лучше. Но что суждено нам, живущим сегодня? Ничего, только борьба и одна лишь ненависть?

Ведь вот неподалеку отсюда тигрица (живая, а не из полыни, чтобы отгонять от дома злых духов), живая тигрица, бережно ухватив своего детеныша за шиворот, выносит его в зубах из пещеры, потому что в последнее время здесь уже стало небезопасно. Тигрица уходит из этих мест, где появились люди, где раздается стрельба и лай собак. Но уходит не одна, а с тигренком. И хотя мускулы за простреленным ухом больно напрягаются от тяжести ее ноши, хотя жжет загноившаяся рана, тигрица упорно несет своего детеныша через кусты аралий, через спаленный лес до самого брода. Тремя прыжками перебирается через речку. Тигренок до сих пор терпеливо все выносил, но при последнем скачке матери взвыл. Она кладет его под скалой, торчащей в воздухе, как поднятый кулак, и вылизывает, ласково и нежно урча… Вот она, любовь!

— Да, но то тигрица. Тигр не человек.

— Неправда, и люди тоже любят!

— О чем ты задумалась, Ашихэ?

— Я думаю о той могиле над Муданьцзяном. Там опять стоит крест и холмик из камней.

— Ну и что же?

— Значит, сын все-таки вернулся. Его там чуть не убили, а он воротился, чтобы опять похоронить мать, которая погибла ради его спасения, И покрыл ее могилу цветами.

Идет любовь материнская по тайге бесшумными шагами тигрицы, ищет для своего детеныша места безопаснее и спокойнее.

Идет любовь плотская, слепая и глухая, и одуревший от нее медведь шумит в тайге, ревет так громко, что в низенькой темной фанзе паренек поднимает с лежанки усталую голову.

— Что это, Павел Львович?

— Медведи. Сегодня день Петра и Павла. В это время года у медведей брачная пора, а уж на Петра и Павла они окончательно дуреют.

— Сегодня Петра и Павла? Значит, вы именинник, Павел Львович! Не знаю, чего бы вам пожелать. Во всяком случае, желаю самого лучшего.

— Э, что там именины. Я и забыл про это. Зачем бередить душу? Я, надо тебе знать, не всегда был таким, как сейчас. В твои годы… Тебе сколько? Девятнадцать? Ну а мне девятнадцать минуло за год до войны, в тысяча девятьсот тринадцатом. Матерь божья, что это были за именины! Родитель мой к этому дню закончил свой курс лекций о Данте эффектным, чисто дантовским торжеством, и мы, как всегда, уехали из Петербурга на лето в Алсуфьево… Да, Алсуфьево. Доводилось тебе когда-нибудь видеть старую дворянскую усадьбу? Ну понятно, только на картинке.

…Дворец екатерининских времен, на горке — беседка в виде греческой колоннады, а внизу речка. Французский парк… Отец только бородку подстригал на русский манер… Да, мои именины… они всегда справлялись торжественно — оркестр, бенгальские огни. А тогда, в девятьсот тринадцатом, — торжественнее, чем когда-либо. Все понимали: ведь Павел Львович перешел на третий курс, Павлу Львовичу предстоит поездка за границу. Вот и старались. День этот действительно прошел чудесно, особенно вечер. Совсем по Виктору Гофману:

Был тихий вечер, вечер бала.

Был летний бал меж темных лип…

От этих стихов, мелодичных и стареньких, как вальс, сыгранный на клавикордах, повеяло прошлым: они напоминали о дворце екатерининских времен, о мире, замкнутом в себе, где все так неуютно, необычно и парадно. Где прошлое не умирает — живет в мебели, легендах, портретах. С портретов смотрят придворные дамы, флигель-адъютанты, корифеи церкви. И совсем другие предки, искупающие грехи на каторге, в солдатах, а иные — отшельниками в своих кельях. Наш род — настоящий Ноев ковчег, всякой твари по паре. Кого только в нашем роду не было! Например, один из моих дядей ходил по деревням с ночным горшком. Такой у него был «пунктик». Посох, сумка с книжками для народа и ночной горшок вместо котелка. Раз напоролся он на полицмейстера.

«Откуда ты взялся у меня в уезде? Это что за демонстрация?!»

«Извините, вовсе не демонстрация, а культура», — говорит дядя и показывает ему, что в сумке только книжки, он их всем раздает, просвещает народ.

«А это что?» — полицмейстер указывает на горшок.

«Это цивилизация».

«Я с тобой серьезно говорю!»

«Я тоже серьезно. Ведь что такое цивилизация?»

Полицмейстер авторитетным тоном: «Известно что: новые времена, порядок и святая апостольская церковь».

«Ничего подобного. Цивилизация — это удобства и благовоспитанность».

И давай разъяснять, что высшим достижением цивилизации, символом ее во всех культурных странах является именно ночной горшок. Вот потому он его носит с собой и убеждает мужиков, чтобы они за нуждой не ходили за сарай. Полицмейстер слушал, слушал и вдруг как гаркнет: «Да вы с ума сошли!»

«Возможно, — отвечает дядя, — но у меня есть с чего сойти, а у вас нет».

Такой он был чудак или, может, и впрямь помешанный. А мой отец был человек вполне нормальный. Однако и у него были странности: сказывалось это в его эстетических вкусах…

В фанзе душно и дымно. Алсуфьев курит без передышки, докуривает запас махорки, найденный у Третьего Ю.

Дымит и болтает, болтает без умолку. Ему не приходит в голову, что Виктор, быть может, думает сейчас о своем отце, о том, где он теперь и жив ли еще. Да и какое дело ему, Виктору, до баловня судьбы, Льва Петровича Алсуфьева, ученого с мировым именем, парижанина по воспитанию, либерала и помещика, владевшего пятью тысячами десятин чернозема! Пусть он свое профессорское жалованье жертвовал на бедных студентов, на всякие прогрессивные цели, даже на политических заключенных — никакой в этом нет заслуги! Попросту он не знал, куда деньги девать. Вот если бы он, как Адам Доманевский, отдал товарищу, бежавшему из ссылки, свое ружье и патроны, зная, что сам остается в тайге на всю зиму и сможет кормиться только тем, что попадется в его силки — ну, тогда дело другое! Тогда можно было бы действительно считать его человеком благородным и отзывчивым…

А Павел Львович все говорил:

— …эстет до мозга костей, впечатлительная натура. Ах, если бы ты видел его на наших средах!.. Наши среды славились в Петербурге. На них бывали ученые и писатели, товарищи отца, артисты из круга мамы — мама моя была пианистка, — кое-кто из молодых, изучавших, как и я, физику. Бывать у Алсуфьевых считалось честью, доказательством, что человек что-то собой представляет. В атмосфере этих наших собраний таилось предчувствие конца. Но не жаль нам было нашей эпохи, совсем не жаль — пусть ей приходит конец, пусть грянет буря и все очистит! Над нами вечерним сумраком реяла тоска Алигьери по Vita Nuova, по новой, лучшей жизни… Блоковская тоска. Помнишь его «Равенну»? Старое средневековое кладбище…

Лишь по ночам, склонясь к долинам,

Ведя вехам грядущим счет,

Тень Данте с профилем орлиным

О новой жизни мне поет.

Болтливость Алсуфьева становится невыносимой. Он заговорил уже стихами, цитирует Блока. Ему и в голову не приходит, что кто-то может совсем не знать Блока, никогда о нем не слышал, что можно вообще не любить стихов. Даже польских.

Виктор слез с кана и, стоя в дверях, смотрит на звезды над тайгой.

Алсуфьев этого не замечает и все говорит, беседует сам с собой и с тенями прошлого. Он счастлив, что может наговориться после стольких лет молчания в фанзе Люй Циня. Ему достаточно того, что перед ним слушатель, который понимает по-русски.

— Да, мы были цветом нации, ее гордостью и культурой! И в конце концов, мы ведь были с народом, жаждали революции, новой жизни… Ну и вот пришел народ, «смиренномудрый» народ, каким его воображал граф Толстой, «стихия, все гармонично организующая», как полагал князь Кропоткин… То была действительно стихия, черт бы ее побрал! Какое-то половодье бессмыслицы и жестокости, гибель всего великого, чистого, утонченного. Необозримое царство мужичья… А белогвардейцы? Тоже хороши, но в другом роде. И ничего не осталось, amico…

Голос замирает, как вздох. Пустая тишина. Потом Алсуфьев, зевнув, поворачивается на другой бок. И опять начинает:

— А это их материалистическое мировоззрение…

Ночь светлая, полнолуние. Верхушки деревьев, окаймленные звездами, кажутся неправдоподобно близкими.

В лесу треск, гукает что-то. Собаки забеспокоились, откликаются каждая по-своему. Жук смотрит в ту сторону, а Яга не глядит, лес для нее — открытая книга, которую она читает носом и ушами.

Из фанзы доносится все тот же высокий, срывающийся голос. Слушая его, можно подумать, что у Алсуфьева только теперь, после сорока лет, ломается голос, как у мальчика в переходном возрасте. Говорит он много и быстро, спешит наговориться после долгого молчания. Скажет — и словно проверяет, как сказано, интересно ли, красиво ли. Все это ужасно раздражает Виктора, наводит скуку. А главное — удивляет: человек, казалось бы, интеллигентный, культурный, а так всецело занят собой, считает себя исключительной, необыкновенной личностью. Ему и дела нет, что на кого-то рядом свалилось несчастье. Что кто-то тайно страдает, что ему не дает покоя мысль о том, жив ли отец и где он находится. Мать сказала: «Из Пинфана никто не возвращается» — значит, он, должно быть, там. Пинфан — под Харбином, он, Виктор, не раз проезжал мимо него. Станция, как многие другие на Китайско-Восточной железной дороге. Так вот где отец! Что там, тюрьма, концентрационный лагерь или место казней?

Мысли вертятся вокруг одного и того же: за что? Что это за тайна, оказавшаяся западней для всей их семьи? Мать в агонии бредила: «особый транспорт». То же самое Алсуфьев слышал от японцев: «токуму унсо». Но для чего он? И почему «особый»?

Видно, японцы какой-то свой секрет хранят строжайше. Алсуфьев едва с ним соприкоснулся — и его хотели умертвить. «За что меня?» — спросил он у сержанта. «За оружие Танака. Каждый, кто встретится с отделом Танака, должен умереть», — ответил японец. Он не побоялся сказать правду человеку за пять минут до его расстрела, считая, что эту правду тот унесет с собой в воды Муданьцзяна… Кто этот Танака? Должно быть, генерал. Изобрел бомбу, или лучи какие-то, или невидимый самолет… Но при чем же тут семья Доманевских, живущая в глубине тайги?

Мать успела сказать, что «Багорный навел их». Но этому поверить трудно. С Багорным отец не виделся двадцать лет. Нет, больше — двадцать три. Багорный в тысяча девятьсот пятнадцатом был сослан в Забайкалье, прожил с Адамом Доманевским в тайге только год и с его помощью бежал в тысяча девятьсот шестнадцатом, за год до революции…

— В их материалистическом понимании истории человек уже не личность, не творец со свободной волей, а продукт различных процессов, — говорил между тем Алсуфьев. — Процессов экономических, политических, физиологических, химических… «Железа в человеке не больше, чем в одном гвозде», — сказал Багорный на тех моих именинах в тринадцатом году. Он ведь тогда жил у нас, был репетитором моей сестры. Сказал это и добавил: «Хотел бы я жизнью своей вбить еще один гвоздь в гроб царизма». Ловко закручено, а? Это ведь очень для них характерно: сперва какая-нибудь неоспоримая истина, украденная у буржуазных ученых, а затем — для эффекта — дешевая публицистика, фраза из листовки. Багорный тогда уже знал… Ну а ты, Витя, знаешь, зачем живешь?

— Нет, не знаю.

— Есть у тебя идеалы? Мечты? Мечтаешь ты, например, стать великим и мир вверх дном перевернуть?

— Павел Львович, пожалуйста, помолчите немного!

— Это еще почему? Что на тебя нашло?

— Я бы хотел помолиться…

— Ах, извини, не знал.

Большая желтолицая луна стоит низко над лесным морем. Как гонг из коринфской меди. Холодом предвечности звенят ее зеленые лучи о живую еще землю. А порой она похожа на чей-то глаз, дикий и бездонный, все в себя вбирающий глаз Азии…

Костер на перевале догорает. Две девушки спят, третья, самая маленькая, стоит, опершись на свою винтовку. Ее круглое, как у ребенка, лицо поднято к луне — сейчас она уже не воительница, а только девушка.

Выше крадется тигрица со своим тигренком в пасти, издали поглядывая на костер. Она уходит перевалом высоко в горы, где тишина, где не встретишь человека.

Между карликовых сосен черный гималайский медведь уже не мечется, не ревет. Охрипший, измученный, он только жалуется и сдается на милость подруги.

А внизу, в долине, где Муданьцзян, вырвавшись из ущелья, бьет волнами о каменные пороги, два крупных бурых медведя, облапив друг друга, как пьяные, бегут стремглав за медведицей по стволам елей, переброшенным через бурную речку. Мишки на седьмом небе: не к чему было драться — вот она, их медведица, идет впереди не спеша, игриво оглядываясь на них обоих, словно хочет сказать: «Ох вы, дурачки мои, дурачки!»

У фанзы собаки дрожат от возбуждения. А люди ничего не видят.

Старший лежит в фанзе на почерневших от копоти шкурах и видит в мечтах петербургские белые ночи, сказочный мир, где прошла его молодость, мир, неведомо зачем существовавший и погибший в катастрофе при столкновении двух эпох. Мир избранников, вознесшийся выше трудового народа, мир, где прекрасное расцветало, как в оазисе, где мысли поколений и народов окружены были почетом, как надгробные памятники, хранимые для избранных, закованные в мрамор, повитые плющом изысканности. И все там было старательно отрегулировано — жесты, голоса, жизнь с половинчатыми радостями и печалями, с полуверой и делами в полсилы. Все было сладкой отравой, как аромат азалий, в этом совершенном мире, застывшем в своей величавой косности…

А юноша стоит на пороге. Широко открытые глаза его затуманены слезами, и в них дрожат звезды. Семь звезд Большой Медведицы — как семь свечей, что горят во время утрени в рождественском посту.

Затерянный в тайге, которая шепчет ему о безмерности судеб, дел и страстей человеческих, он в глубине мрака ищет бога, ищет какого-нибудь знамения, луча света и надежды. И всю душу, всю боль свою вкладывает он в утреннюю молитву — слезные слова муки и беспомощности:

— Смилуйся, всесильный боже, яви милосердие и могущество свое…

ТОТ, КТО ИДЕТ…

Они собирались двинуться в путь на заре, но тут Алсуфьев обнаружил, что ветхие улы Третьего Ю, которые он обул, совсем продрались. Ему следовало заранее хорошенько осмотреть их, проверить, не перепрели ли швы. Тогда на пришлось бы в последнюю минуту ломать голову, как обшить их кожей, не имея ни иглы, ни шила.

Они наконец справились с этой задачей, и Алсуфьев, в обуви и штанах Ю и в рубахе Виктора, был готов к походу. Но времени было упущено много, и утренняя прохлада уже сменилась зноем.

У Виктора не нашлось ни единой вещи, без которой он мог бы обойтись, а между тем обычай тайги требовал, чтобы он оставил какой-нибудь подарок хозяину. И он выложил на стол свои последние деньги — все, что нашлось в его бумажнике: пять гоби.

— Слишком много, — объявил Алсуфьев. — Двух гоби вполне достаточно.

— Ничего, пусть остается все!

— Но к чему баловать этого китайца? Собственно говоря, здесь не гостиница, так незачем и платить. Решительно незачем.

— Ему эти деньги пригодятся, а мне они на что?

— Глупости! И нам пригодятся.

Он уже и руку протянул, чтобы забрать со стола три гоби. Но тут Виктор сказал тоном, который для Алсуфьева был полнейшей неожиданностью:

— Извините, Павел Львович, в конце концов, это мои деньги.

Взбираясь на гору следом за обиженно хмурившимся Алсуфьевым (тот хотел подняться выше, чтобы оттуда увидеть вершину Рогатой сопки и по ней ориентироваться), Виктор спрашивал себя, правильно ли он поступил. Подумав, он решил, что ему не в чем раскаиваться. Он с самого начала оказывал Алсуфьеву почтение, как старшему, называл его уважительно «Павел Львович». А тот сразу стал его «тыкать». Правда, он ему, Виктору, в отцы годится, так что обижаться на это не стоит. Но в последние дни он уж слишком им помыкает: «Витя, принеси то, Витя, сделай это, сбегай-ка… Витя туда, Витя сюда». Какого черта! Нашел себе денщика! Разумеется, пожилым людям следует угождать, но не слуга же он ему, в конце концов!

Оба молча поднимались на седловину, которую когда-то Коропка, учитель гимназии, где учился Виктор, показывал на карте, объясняя, что маньчжуры называют ее перевалом Нурхаци.

А славный был этот учитель! Одна у него была слабость — преклонение перед героями-полководцами. Говорили, что дома Коропку колотит его жена. Зато на уроках он давал волю своей воинственности. Когда он вел войска в бой, далеко было Сенкевичу до учителя Коропки! А как красочно рассказывал он, например, о молодом маньчжурском князе Нурхаци, объединившем племена чжурчжэней…[8]

Кто знает, быть может, последний в роде император Пу И, получивший власть из рук японцев, уже поставил памятник своему славному предку? И там, высоко на горе, они этот памятник увидят?

Виктор глянул вверх. Но там стоял не памятник, а… живая девушка.

Фигура ее четко выделялась между нависшими над проходом скалами; миниатюрная и стройная, она стояла словно в воротах, такая неожиданная здесь, одетая по-солдатски, с винтовкой в руках. Ветер трепал концы головного платка и пряди черных волос. Ошеломленному Виктору казалось, что девушка смотрит прямо на него. Он подтолкнул Алсуфьева.

— А? Что? — встрепенулся тот, очнувшись от мрачной задумчивости.

— Там, на перевале… девушка… С ружьем.

Но девушки уже не было.

— Ничего не вижу. Это тебе померещилось, — буркнул Алсуфьев. Но лед был сломан, разговор начался.

Потолковали о том, могла ли на перевале и в самом деле оказаться девушка. До ближайшего селения — километров тридцать, до железной дороги — не менее восьмидесяти, а то и все сто наберется. Откуда же взялась девушка, да еще совсем одна?

— Эге, тебе уже везде мерещатся девушки! — небрежно отмахнулся Алсуфьев. — Кровь играет, amico!

Все же дальше они пошли с предосторожностями, часто останавливаясь и прислушиваясь. Но вокруг было тихо, прозрачное солнечное утро казалось таким мирным.

На перевале между валунов они увидели в двух местах остатки костра. Зола была еще теплая и черная.

— Здесь ночевали какие-то люди. Видишь, колья торчат. На костре ужин готовили.

— И костры большущие. Людей было много, целый отряд… Может, Среброголовый?

Алсуфьев с тревогой осматривался.

Приставив руку к глазам, он озирал панораму кудрявых сопок. Раскинувшись внизу, они лежали, как стадо овец, — так округлы были их очертания, и леса покрывали их словно волнистой шерстью. Но Рогатой сопки отсюда не было видно.

— Где же она, черт возьми? Ведь я шел на юг, к ущелью, потом на юго-запад и вдоль реки, потом… Нет, теперь ничего уже не понимаю! Видишь ли, в этих местах я никогда не бывал раньше, — признался наконец Алсуфьев.

— Но вы же уверяли, что сегодня к вечеру мы будем у Люй Циня!

— Это я так, для бодрости, чтобы тебя не пугать…

— Я не из пугливых… Говорите прямо: знаете дорогу или нет?

— Ну, я же тебе сказал, что сбился…

«Еще бы такому с пути не сбиться! И на что ты только годишься, ничтожество!» — мысленно выругался Виктор, а вслух сказал только:

— Как же теперь быть? Надо вернуться к тому месту, где вы сбились с пути.

— К Тигровому броду? К той скале, под которой меня расстреливали? Ну нет, amico, это слишком большое испытание для моих нервов. И, наконец, я убежден, что мы попросту обошли один из отрогов Чанбайшаня. Следовательно, Рогатая — с той стороны и мы взяли верное направление.

— А мне думается, что неверное. Мы идем на юго-восток.

— Рrimо — Рогатая впереди, secundo — Среброголовый за нами, tertio — прекращаю прения!

И Алсуфьев зашагал дальше весьма решительно, чтобы «прекратить прения». Выпрямив узкие плечи, как будто на них красовались эполеты, шагал, как перед строем. «Вот шут гороховый! Наполеоном себя воображает, Наполеоном в Альпах!»

— С чего вы взяли, что именно отряд Среброголового останавливался здесь? А может, это были угольщики?

— Так высоко угольщики не забираются. Здесь же нет деревьев, кто здесь станет обжигать уголь? И, кроме того, помнишь шум, который мы слышали позапрошлой ночью? Мне эти звуки хорошо знакомы. Хоть и за двадцать километров, а головой ручаюсь, это были отголоски жаркого боя! А с кем, скажи, могли там драться? В этих местах есть только один большой отряд… И тут еще совсем свежие следы привала. Вот я тебе и говорю: это Среброголовый. Из всех красных хунхузов самый красный.

Дорога, слегка извилистая, шла теперь по самой середине седловины, лежавшей на горе чуть наклонно, как седло на двугорбом верблюде.

Бежавшие впереди собаки нюхали землю как-то вяло, только по обязанности, не находя, видно, ничего, достойного внимания.

— Смотри! Как думаешь, сколько лет этой штуке?

Они стояли на распутье, где три тропинки разбегались в разные стороны. На скале детски примитивным способом высечено было изображение очень страшного на вид тигра и тут же прилажена полочка с чашкой для жертвенных свечек. Проходя мимо такого «мяо», каждый преклонял колени, прося защиты у бога гор, и жертвовал, что мог, — горсть риса, медную монету, какой-нибудь лоскуток. Если ничего не было, клал на алтарь хоть волос, вырванный у себя или из гривы коня, только бы почтить чем-нибудь божество, чтобы оно не разгневалось и не покарало его.

Алсуфьева заинтересовала надпись, высеченная над мяо.

— Что тут сказано?

Виктор перевел:

— Прохожий, остановись и принеси жертву владыке. Если ты не замыслил зла и сердце твое чисто, иди дальше без страха.

— Любопытно!.. А что там еще увековечено?

Виктор посмотрел на вторую надпись, вырезанную сбоку каким-то острым орудием, и прочел ее вслух:

— Идущий сильнее того, кто сидит на месте.

— Метко сказано! — восхитился Алсуфьев. — Как это верно! Кто движется, в том сила лавины, сила нарастающая, которая все крушит на своем пути. А остановится этакая лавина — и рассыплется в одно мгновение. Таков закон степей. Вспомни Аттилу, Чингисхана, Нурхаци… Ну, пойдем! Воистину идущий сильнее сидящего на месте. Вопрос только, до каких пор?

На повороте Виктор оглянулся. Ему показалось, что за тем бугром, где они нашли остатки костров, промелькнул кто-то и что это та самая девушка. Уж не следит ли она за ними? Но уверенности не было. А может, ему только показалось? Сказать Алсуфьеву — значило опять вызвать шутки насчет влечения к девушкам. Лучше уж молчать и слушать, как он, себе в утешение, рассуждает, что большевики — сильны только своим напором, и в конце концов эта лавина рассыплется у подножия высокой культуры. Такова участь всякой лавины.

Было уже далеко за полдень, когда они очутились над обрывом.

Присели на камень. Утомленный Алсуфьев больше не разглагольствовал. Сняв тряпку с головы, утирал ею потную лысину и тупо смотрел на колыхавшийся внизу, в тысяче метров от них, зеленый океан тайги. Он разливался все дальше и дальше до узкой, раздвоенной ленты Цзинбоху на горизонте. Сопки на той стороне были невысоки, контуры их расплывчаты. А Рогатой совсем не было видно.

Алсуфьев в замешательстве потирал обожженную солнцем, зудевшую лысину. Следовало как-нибудь облегчить ему неприятное признание своей ошибки. Но Виктор разозлился. «Говорил же я, что не туда идем! — думал он. — И вот из-за него мы целое утро потеряли, шли в самую жару без передышки и, оказывается, совершенно напрасно!»

— Однако она должна проходить где-то здесь.

Виктор только плечами пожал и продолжал наблюдать за собаками. Что-то вдруг привлекло их внимание. Теперь они нюхали землю уже не по обязанности, а замирая от возбуждения. На известковой почве, нанесенной сюда ветром с горных массивов, Виктор разглядел следы множества людей и двух мулов, а неподалеку валялся затоптанный окурок. Он поднял его и удивился: «Пэлмэл»! Люди тайги, партизаны и хунхузы, курят трубки или закрутки с махоркой. На ногах у них кожаные улы или войлочные туфли, реже сапоги, и этому более или менее соответствовали следы. Но был среди следов и отпечаток щегольских полуботинок. Значит, здесь проходил какой-то городской человек — и богатый, судя по тому, что курит он английские сигареты «Пэлмэл»!

Виктор и Алсуфьев стали делать предположения, что это за караван, когда он здесь проходил и куда.

— Не иначе, как Среброголовый! — твердил встревоженный Алсуфьев. — Всыпали ему, должно быть, японцы, вот он и удирает в свои обжитые места. Смотри, все следы ведут вниз, в тайгу… Значит, нам, amiсо, надо свернуть в сторону, вот на эту козью тропу.

— Давайте вернемся лучше в фанзу, Павел Львович! Мы можем там дождаться Ю. Рано или поздно он вернется домой и укажет нам дорогу.

— Дался тебе этот Ю!

Одна мысль о возможной встрече с Третьим Ю приводила Алсуфьева в содрогание. Виктор понимал это. Кому приятно встретиться с человеком, который когда-то — что уж тут золотить пилюлю! — уличил тебя в воровстве и закопал в землю по шею, оставив на съедение тиграм? Но неужели из-за этого они должны теперь блуждать по горам и лесам и подвергаться опасностям?

— Ю знает дорогу не лучше меня. Он никогда не бывал у Люй Циня. Нет, пойдем вдоль хребта и найдем…

— Черта с два!

— Как ты выражаешься, щенок! Ты с кем говоришь? С человеком, который из-за тебя лишился всего имущества и права на жизнь!

Алсуфьев воскликнул это, правда, с шутливой театральностью, но такого рода намеки и прежде проскальзывали в его речах. Еще немного, и он готов был сам уверовать в то, что он жертва.

Виктор едва сдержался.

— Ладно, будь по-вашему. Увидите, чем это кончится.

— Не беспокойся. Смелым бог владеет!

К Алсуфьеву вернулись прежняя самоуверенность и хорошее настроение. Он пошел вперед, указывая Виктору дорогу. Они удалялись от пути подозрительного каравана, обходя тайгу по вековой звериной тропе в горах: здесь их невозможно было увидеть снизу, зато перед ними все было как на ладони.

Заметно было все-таки, что у Алсуфьева из ума не выходит караван.

— Серебряная Голова… Гм, звучит недурно. В нынешние времена есть спрос на романтику. Можно бы фильм состряпать…

— Еще бы, в Голливуде только нас и ждут!

— Дай же помечтать! Мечты облагораживают человека… Выложат тебе, к примеру, тридцать тысяч долларов. Не отказался бы?

— За что?

— За сценарий. Ни цента меньше! Успех обеспечен. Вот представь себе… Начинается с хаоса. Музыка восточная, шумная какофония… трам-тарарам, лязг, свист, завывание… Мелькают кадры — бегущие ноги в войлочных туфлях, соломенные шляпы, одежда — заплата на заплате, локти, разинутые рты, вытаращенные глаза с косым разрезом… Из этого хаоса затем выступает немощеная дорога, глиняные домишки, базар в китайском селении. Толпа. На переднем плане три солдата. Один трубит в трубу, другой бьет в барабан, третий выкрикивает: «Семь долларов в месяц, отличные харчи, красивая форма и винтовка! Кто из молодых хочет весело пожить? Кто из вас, достопочтенные, хочет постоять за Тигра Маньчжурии, могущественного маршала Чжан Цзо-линя?» Выкрикивая это, солдат побрякивает кошельком. Потом обращается прямо к юноше атлетического — ну разумеется, атлетического! — сложения. Тот колеблется. Он истощен, бедно одет, ему изрядно надоела тяжелая работа у колесника…

— Простите, Павел Львович, это вы просто придумываете или рассказываете подлинную быль?

— Абсолютно достоверную биографию Среброголового, этого, по версии коммунистов, народного героя, а по версии японцев — отпетого бандита, темной личности.

— Откуда вы его знаете?

— Я? Да я его ни разу в глаза не видал, и дай мне бог никогда не увидеть! Но Люй Цинь знает его родных. Он из семьи поселенцев в Шуаньбао… Однако вернемся к нашему фильму. Следующая картина — казармы в маленьком городке. Грязь, вонь, мерзость. Солдаты лазают по двору, как клопы, офицеры играют в мацзян или обделывают разные выгодные делишки.

Жалованья солдатам не платят. Но ученья не очень утомительны, кормежка сносная, а изголодавшемуся парню она даже кажется обильной. И он не ропщет. Сыт, отсыпается и притом он теперь — защитник мирного населения! И вот начинается эта «защита»: посол от хунхузов заключает сделку с полковником. На другой день солдатам выдают по три патрона. Винтовки у них разных систем, и, чтобы каждый получил патрон, подходящий для своей, нужны неимоверные усилия. Трубачи трубят два дня подряд. Наконец батальон выступает. В окрестных деревушках переполох. Прячут кур, свиней, коров… Тщетно! При квалифицированной помощи опытных в этих делах хунхузов поход организован превосходно. Солдаты возвращаются победителями под грохот барабанов, с насаженными на колья головами двух пойманных на дороге бродяг и возами всякого продовольствия, отбитого якобы у хунхузов. Идиллия длится… Да ты слушаешь меня?

— Слушаю. Но ведь то, что вы рассказываете, не новость.

— Смотря для кого. Не перебивай! Так вот, проходит несколько лет. Среброголовый уже произведен в сержанты, получает жалованье, имеет заветный сундучок. По вечерам он его отпирает, пересчитывает в мешочке доллары, мечтает… Видится ему Шуаньбао, домишко, который отец начал строить, поле, засеянное гаоляном… Дальше опять трам-тарарам, лязг, свист, какофония, называемая музыкой. Батальон переводят в горы Большого Хингана, неподалеку от станции Бухэду. Людей там — кот наплакал: несколько пастухов да бедняки крестьяне на разбросанных кое-где маленьких участках. Реквизировать нечего. Кормись, солдат, тем, что дает интендантство, то есть обещаниями да инструкциями. Защитники родины голодают. Полковник их, игрок и пьяница, уже не платит жалованья даже унтер-офицерам, а о батальоне и говорить нечего. Начинается торговля оружием, дезертирство. Из роты Среброголового несколько человек перебежало к хунхузам. Полковник обвиняет его в том, что он им помог, даже сам организовал побег. Арест. При обыске у Среброголового находят в сундучке мешочек с долларами. Это еще больше укрепляет подозрения полковника. Он забирает сбережения сержанта и предает его военному суду. Но солдаты любят Среброголового. Чаша их терпения переполнилась. Вспыхивает бунт. Солдаты захватывают склады с боеприпасами, выносят на руках из тюрьмы своего любимого сержанта, а полковника судят и съедают.

— Ну, уж это вы хватили через край, Павел Львович!

— Ничуть. Мне это достоверно известно от Люй Циня.

— Что они съели полковника?

— Ну, не целиком. Только сердце. Сердце полковника разрезали на мелкие куски, и выстроилась очередь, как у нас в церкви перед причастием. Каждый подходил и съедал крохотную частицу. Это было что-то вроде присяги, так они устанавливали круговую поруку!

— И Среброголовый стал их командиром?

— Ты угадал. На собрании его выбрали командиром. Ну, губернатор, разумеется, выслал против них карательную экспедицию и сам в бронепоезде выехал из Цицикара. Он обещал бунтовщикам помилование, если они сложат оружие и выдадут зачинщиков. Но они не пошли на это. Тогда губернатор послал им вагон с водкой и продовольствием, уплатил каждому несколько долларов в счет причитающегося жалованья и объявил, что прощает всех. Большинство попалось на эту удочку. Но Среброголовый не раз сам помогал разоружать мятежников и знал, чем это обычно кончается. Он рассудил, что безопаснее уйти через Хинган. За ним пошли несколько десятков человек. Триста километров шли они лесами, умирая с голоду.

— Но у них же было оружие. Могли охотиться.

— Да, тебе это странно, потому что ты вырос в тайге. Но когда люди попадают туда впервые… Вот и у меня было оружие, а я подыхал с голоду. Ходишь, ходишь, бывало, целыми днями — и ни черта! Везде полно следов, а зверья никакого не видно. Охотиться, брат, тоже надо умеючи.

Он замолчал, порывисто отстраняя ветви, как мучительные воспоминания.

— Не пойму, где мы находимся.

Оба стали осматриваться. Тропинка, по которой они шли в уверенности, что идут все время на одной высоте, неожиданно повела в долину. Видно, по ней ходили дикие козы из тайги в горы и обратно. Вокруг уже начинались перелески.

— Впрочем, направление мы взяли верное — на юго-запад.

В другое время Виктор непременно съязвил бы по этому поводу. Но сейчас он только передвинул ремень рюкзака, резавший ему плечо, и вернулся к прежнему разговору:

— Вы не досказали, Павел Львович. Что же было дальше? Они двинулись через Хинган?

— Да. Пошли на восток, в долину Нонни, — продолжал Алсуфьев уже без прежнего воодушевления.

Может, он устал, а может, его грызло сомнение, правильный ли они выбрали путь. Как бы то ни было, он утратил всякий интерес к тому, что рассказывал. Он беспрестанно поглядывал то на уходившие вдаль зеленые, сероватые, лиловые переливы трав и мхов, местами заслоненные зарослями, то на купы деревьев, отколовшиеся, словно островки, от бездонного темного моря тайги. Смотрел и соображал что-то про себя.

— Да, пошли через Хинган. Вероятно, по направлению к Нонни — наверняка сказать не могу. Правительственные войска начали их теснить. Может, и окружили бы, но как раз в это время произошла смена властей, и у войск нашлись дела поважнее. Помнишь, верно, что творилось в тысяча девятьсот двадцать восьмом? Нет, впрочем, ты тогда еще был ребенком. Так вот, в том году Чан Кай-ши пошел на Тигра Маньчжурии. Поднялась кутерьма, а Среброголовый тем временем потихоньку пробирался в районы Аньда, Харбина, Ашихэ. Везде уже орудовали более сильные банды. И только на территории лесной концессии Шитоухэцзы Среброголовый вытеснил местную банду и стал сам требовать от концессионеров отступного. Он умел делать красивые жесты: тут кому-нибудь поможет, там кого-то покарает за то, что народ обижал. Одним словом, этакий Ринальдо Ринальди в китайском издании.

— Я слышал, он бежал перед самой казнью. Правда это?

— Да, говорят… Однако сейчас нам первым делом надо выбраться на открытое место.

Они вступили в чащу ельника и березняка. Козья тропка петляла то вправо, то влево, временами совсем скрываясь под молодой порослью, потом снова расширялась и углублялась, словно в этих местах был разъезд или место чьих-то встреч.

Путники вышли на поляну, спугнув глухарку с птенцами, которые клевали ягоды голубики. Вся стайка рассеялась, только один молодой глухарь попробовал взлететь вверх, но неудачно. Виктор вскинул ружье и выстрелил, не целясь, как только в воздухе захлопали крылья.

— Выстрел, достойный Тартарена. Молния! — похвалил его Алсуфьев, поднимая убитую птицу. Молодой глухарь был уже величиной с курицу.

— Вот, можно сказать, ублаготворил ты меня! Лучшего подарка, чем такой бульончик к обеду, и придумать нельзя.

Виктор дал ему подержать свое ружье и, присев на корточки, принялся потрошить птицу.

Алсуфьев сел и положил ружье на колени.

— А славная у тебя двустволка!

Он отыскал марку и буркнул одобрительно: «Английская!» Держал ружье так, как держат произведение искусства или руку любимой женщины.

— Собственно говоря, тебе следовало бы отдать его мне.

Виктор сделал вид, что не слышит. Он в эту минуту укладывал обратно очищенные потроха, ища глазами какой-нибудь стебель лианы, чтобы перевязать птицу. «Что за глупая шутка!» — подумал он. Между тем Алсуфьев, ободренный его молчанием, уже загорелся пришедшей ему в голову мыслью и говорил вполне серьезно:

— Во-первых, я старше. Ты мне в сыновья годишься. Так прилично ли тебе ходить с ружьем, а мне трусить за тобой, как сопляку какому-нибудь? Во-вторых, за тобой должок: из-за тебя я лишился своего ружья…

У Виктора сердце захолонуло: Алсуфьев завладел его ружьем и смотрел на него пристально, жадно.

— Вы уже не раз меня этим попрекали, — начал Виктор, отирая о траву нож и стараясь унять дрожь в руках.

— А ты что думал? — Алсуфьев явно искал ссоры, так как у него не хватало духу сделать гнусность хладнокровно. — Что я буду за тобой бегать, как собачонка, или загонщиком при тебе состоять?

Виктору было стыдно за этого человека, образованного, цитирующего Данте. Видно было, что Алсуфьев и сам себе противен в эту минуту, но не может совладать с собой и сознательно идет на подлость, притом делает это неумело, нерешительно… В ушах у Виктора вдруг зазвучал низкий и ровный голос отца, да так ясно, как будто он стоял тут, рядом, и говорил то, что часто твердил сыну: «Никогда не ссылайся на нервы, Бибштек! Нервов нет, а есть люди расхлябанные и люди настоящие».

Виктор встал и, собрав все свое мужество, сказал:

— Правда, вы из-за меня лишились ружья. Но если бы я не оказался там, вы бы и жизни лишились. Значит, мы квиты.

Он почти вырвал ружье у Алсуфьева.

— А из него буду стрелять только я. Это отцовский подарок.

Он бросил убитого глухаря Яге, чтобы несла его, и пошел вперед, не оглядываясь.

Ему было все равно, идет ли Алсуфьев за ним или остался на месте. Не нужен ему такой спутник! Вначале он был рад, что судьба послала ему товарища, в своем отчаянии и одиночестве он потянулся к этому человеку, который и старше его и опытнее, притом — охотник. Но сейчас у него уже не оставалось никаких иллюзий. Алсуфьева тайга мало чему научила. Алсуфьев знает и умеет делать не больше, чем он, Виктор. Ну а на дружбу его рассчитывать нечего. Другое дело, будь то настоящий житель тайги — ну хотя бы как Третий Ю, прямодушный, простой человек, послушный законам среды, его породившей, как рыба, которая не пробует летать, или олень, который не ходит с наветренной стороны. Знаешь, чего от него ожидать, как он поступит при тех или иных обстоятельствах и чего никогда не сделает. А этакий культурный Алсуфьев — бес его знает, на что ои способен! Гибок, изворотлив, живо найдет оправдание для любой своей выходки. Всех переговорит, даже совесть свою переспорит и сам в конце концов поверит, что поступил правильно, а если и сделал подлость, так только в силу необходимости — себя, мол, переломил, бедняга!

Виктор с чувством облегчения говорил себе, что все теперь ясно. Он опять один — и точка.

Он мчался вперед, как человек, который вырвался на волю и спешит в родные места.

Очнулся от мыслей, только когда путь ему преградило болото. Здесь ручей вливался в котловинку, занесенную илом. Противоположный берег был черный и вязкий — его уже осеняла тенью лесная чаща, а ближний, засыпанный галькой, поблескивал, как рыбья чешуя.

Идя вдоль этого берега, Виктор взобрался на горку между обрывом и ручьем. Желтая маньчжурская береза, склоненная над водой, была окружена высокими белесоватыми зарослями багульника, а по всему склону обрыва, неожиданно крутому в этом месте, вился дикий виноград.

Первым намерением Виктора было срезать кусок лозы, привязать ею к рюкзаку убитого глухаря, поданного ему Ягой, и продолжать путь. Но, поглядев на солнце, уже близкое к закату, он решил, что идти дальше не стоит.

Здесь его догнал Алсуфьев.

— Чего ты так бежишь от меня, скажи на милость? Уж и пошутить нельзя…

— Спасибо за такие шутки!

— Брось! Неужели ты серьезно подумал, что я отниму у тебя ружье?

Виктор молчал и копал ножом ямку.

— Право, ты еще совсем ребенок… Ну, пошли, час поздний.

— Потому я и сделал остановку. Место удобное, переночую здесь, а завтра вернусь к Третьему Ю.

— Но в этом нет никакого смысла.

— А какой смысл блуждать, не зная дороги? Вы торопитесь — это понятно: не хотите встретиться с Ю. Ну а я…

— Постой, что ты мелешь? Какая у меня может быть причина избегать Ю?

— Простите, Павел Львович… но я хорошо знаком с Люй Цинем. И у Третьего Ю мы как-то ночевали с отцом.

Алсуфьев смутился. Понял, что Виктору известно, кто был закопан в землю на Тигровой тропе.

Он вдруг как-то растерялся. Виктор это видел, но не хотел его щадить, говоря себе, что «таких надо крепко бить по голове». Ломая сухие сучья для костра, он сказал грубо:

— Ну а мне спешить некуда. Предпочитаю пожить в фанзе и дождаться Ю.

Он развел костер и ушел за хворостом, а когда вернулся с охапкой, Алсуфьев сидел у огня и курил трубку. Выражение лица у него было тревожное, как у человека, попавшего в затруднительное положение: ведь если Виктор действительно вернется в фанзу, он останется здесь один, безоружный — даже ножа у него нет. А пойти с Виктором — значит встретиться лицом к лицу с Ю. И неизвестно, как тот поведет себя. Может, деликатно обойдет молчанием щекотливую старую историю, а может, и попросту выпроводит его, Алсуфьева, из своего дома.

Виктор отправился на поиски. Нашел дикорастущий чеснок, нашел у речки довольно вязкую глину. Принес все это к костру (за которым Алсуфьев присматривал, до некоторой степени оправдывая этим свое присутствие) и, натерев глухаря изнутри чесноком, посолил и принялся обмазывать его глиной.

— Самый лучший способ! — одобрительно сказал Алсуфьев. — Теперь можно и укладывать.

Он услужливо раздвинул догоравшие дрова, чтобы Виктор мог уложить между ними в горячую золу глиняный шар с глухарем внутри.

Оставалось только поддерживать слабый огонь. Виктор подвесил над огнем котелок с водой для чая.

— Все в порядке. Не пройдет и получаса, как будет у нас жаркое — пальчики оближешь. Ну а пока можно досказать о Среброголовом. На чем я остановился?

— На том, как он стал хунхузом, благородным хунхузом, — после минутного колебания подсказал Виктор, в душе удивляясь Алсуфьеву. Ну и человек! Что он, только делает вид, будто ничего не произошло, или и вправду уже забыл обо всем, как легкомысленный ребенок?

— Да, да. Так вот в это время он наткнулся на красных — остатки разбитого отряда. Какие-то рабочие из Мукдена, студенты, которых преследовали за забастовку. После разгрома им пришлось удрать в лес. Каким образом эти люди перевоспитали Среброголового — не знаю. Люй Цинь об этом ничего конкретного не рассказывал. Но в тридцать втором году Среброголовый был уже красным и оборонял Шитоухэцзы… Впрочем, я ведь только излагаю тебе будущий сценарий. Итак, что же сыграло решающую роль? Французы предположили бы, что женщина, американцы — что раздвоение личности, а в России, пожалуй, объяснили бы выступлением Сталина по радио. Вообрази: тайга, внутренность фанзы и люмпен-пролетарии у репродуктора…

Алсуфьев разошелся — быть может, он непременно хотел развлечь и себя и Виктора. Рассказ его был красочен, и, слушая его, Виктор словно фильм смотрел. Но если исключить все, что было плодом фантазии рассказчика, достоверного оставалось немного: только то, что, когда японцы заняли Маньчжурию и создали Маньчжоу-Го, Среброголовый был уже в рядах Объединенной северо-восточной антияпонской армии. Он командовал батальоном при обороне Шитоухэцзы. Гоминьдановские части, нарушив соглашение, не пришли на помощь, батальон был разбит, а Среброголовый взят в плен. Его пытали. Тогда-то и побелела у него голова. Он бежал ночью, за несколько часов до казни, в форме офицера, который его допрашивал, оставив этому офицеру на память свои кандалы. Как ему это удалось? Тут Алсуфьев начал излагать версии — французскую, американскую, русскую, — а Виктор вспомнил о глухаре.

— Пожалуй, можно вынимать. Наверно, готов.

Он вытащил из костра глиняный шар, ударил им о землю. Обожженная глина раскололась, освободив птицу. Мясо ее, тушившееся без воздуха, распространяло такой аромат, что собаки заскулили, а Алсуфьев в театральном восторге поднял глаза к небу.

— О мой доблестный Тартарен! — воскликнул он напыщенно.

Виктор уже не сомневался, что если они с Алсуфьевым не расстанутся, то отныне к обращению «amiсо» прибавится еще и новое прозвище — имя великого охотника из Тараскона.

— О мой славный Тартарен! Если уж ты решил угостить меня, не медли, ибо кто дает сразу, дает дважды!

Ели молча, с жадностью. Не забыли и собак. После глухаря принялись за лепешки из чумизы, испеченные еще в фанзе на дорогу. Кое-как утолив голод, напились чаю и, разомлев от усталости, стали устраиваться на ночлег.

— Вы где ляжете, Павел Львович?

— С той стороны… Но придется ведь и караулить.

— Конечно. До полуночи караулить буду я.

— Ладно.

— Надо еще окуриться.

— Да, да, не то заедят нас, проклятые!

Они подбросили в огонь побольше листьев, чтобы дымом хоть немного отогнать мошкару, тучей носившуюся в воздухе.

Был тот неуловимый промежуток между днем и ночью, наступающий после захода солнца, когда мир напоминает фотоаппарат, из которого вынут негатив и остался только неподвижный раскрытый окуляр. Но вот где-то в просторах неба легонько заколыхался сумрак, и все утратило третье измерение. Ни глубины, ни плотности — только контуры, неясные, как тень как предчувствие. И вот уже рождаются новые звуки, начинается жизнь ночи. Ночным стал воздух, ночными стали все запахи вокруг. Трава в росе, дикий розмарин пахнет сильнее. Аромат его одуряет.

— Багульник, — бормочет Алсуфьев. — Опасное место. Здесь можно отравиться.

Виктор знает, что не следует располагаться там, где растет болотный розмарин. Но он сам выбрал это место и потому считает нужным выразить сомнение:

— Никогда про это не слыхал.

— Да со мной самим когда-то так было. Меня подобрали в обмороке, а потом целый день болела голова, совсем как от угара.

На другом берегу речки загораются блуждающие огоньки над трухлявым буреломом. Они пляшут между деревьями и словно манят к себе.

— Можно подумать, что это духи…

На слова Виктора Алсуфьев вдруг отозвался глухо и строго:

— А ты не смейся. Духи существуют.

— Вы их видели?

— Видел. И не раз. В Петербурге мы устраивали спиритические сеансы.

— Чего ради?

— Ну, видишь ли… Голод, мороз, революция… Это же был восемнадцатый год. Полнейший хаос… А профессор Потанин, папин коллега, специалист по древней философии, интересовался спиритизмом. И нашелся как раз один субъект, отличный медиум.

— И кто же вам являлся?

— Разные духи. Чаще всего — дух первобытного человека. Впечатление потрясающее! Не забывай — это же было в Петербурге в тот страшный год. В квартире давно не топлено, все обледенело. На люстрах — сосульки, гостиная похожа на темную пещеру, люди сидят голодные, съежившись, в шубах… И вдруг столик начинает трястись, вспыхивает огонек, дрожит в воздухе, как темечко новорожденного, растет, ширится — и вот уже перед нами видение: косматый получеловек, низкий лоб, приплюснутый нос, глаза обезьяньи… Мы вопрошаем: «Что с нами будет?» А он выстукивает: «Morte sua mori… Мorte sua…»[9]

— Первобытный человек — и по-латыни? Ох, и здорово же вас морочили!

— Никто нас не морочил, да это и невозможно было: проверка была тщательная. Делались снимки и слепки в парафине.

— Какие слепки?

— Рук и ног всех видений. Ведь это тоже наука, наука о мире духов, понятно?

— Нет. Вы изучали физику, хотели расщепить атом — как же это вяжется с верой в духов? Одно из двух: либо атом, либо духи.

— Вовсе нет. Это только два способа восприятия. Два угла зрения на один и тот же предмет. Атомная структура материи или изначальный «fluide univirsel», как говорят французы, то есть всемирный космический флюид. Дело только в том, что спиритуалисты понимают это шире, они различают материю инертную и материю разумную, или дух.

— И его можно увидеть?

— Конечно. Дух окружен легкой туманной субстанцией, полуматериальной оболочкой, так называемой «периспри»[10].

— Странное название. А откуда она берется, эта оболочка?

— Из общего космического потока каждой планеты. Поэтому она в разных мирах разная. Когда дух переходит из одного мира в другой, он меняет оболочку, как мы меняем одежду…

Алсуфьев говорил о духах с величайшей осведомленностью, так уверенно, как говорят о лошадях или сортах табака. Рассуждал об особенностях духов, их роде и категориях. Сообщил, что есть духи легкомысленные, как лешие и домовые, духи, ничем не примечательные, ни то ни се, духи, которые дают о себе знать стуком или вихрением, духи лжеученые и истинно мудрые, наконец, духи высшие, или гении… А Виктор слушал и думал: «Вот чудак! Сам ты лжеученый и великий путаник! Вот уж действительно ни то ни се, как твои духи». Ему было неловко за Алсуфьева. И притом он не мог отделаться от ощущения, что они не одни здесь, что еще кто-то слышит весь этот вздор о союзах между духами, о «вечной своей половине», которую суждено найти человеку в мире, — слышит и смеется в кулак. Ему даже почудился шорох в зарослях на обрыве и звуки, похожие на взрыв смеха, тотчас заглушенный, точно кто-то прикрыл рот рукой. И вот что еще было странно: собаки явно беспокоились. Поднимали морды, растерянно нюхали воздух, но ничего не могли учуять на такой высоте.

— А что, Павел Львович, собаки духов чуют?

— Конечно.

— Так гляньте-ка на Ягу… Не духа ли учуяла?

Но Алсуфьев принял это за насмешку.

— Рrimо, собака в таких случаях убегает и визжит от ужаса. Secundo, шутки твои совершенно неуместны. Теrtio, ты еще убедишься, что это все правда.

Он придвинулся ближе к костру, подбросил дров… Видно было, что обиделся.

— Ох этот багульник! — пожаловался он снова. — Угорим мы с тобой тут, вот увидишь.

Виктор не отвечает, да и к чему? Им нечего сказать друг другу.

Бегут часы под звездным куполом неба.

Собаки все еще стригут ушами, чуют что-то… или кого-то.

Виктор не спит, караулит. Последним усилием воли гонит сон, а веки тяжелеют, в висках стучит — все этот багульник проклятый!

Он смотрит на Алсуфьева — тот сидит, прислонясь спиной к березе и обняв руками колени. Голову свесил на грудь и дремлет, обмяк весь как-то, словно тело у него без костей, — ну просто брошенный кем-то сверток тряпья. Потом Виктор видит себя как будто со стороны, сверху: вот он встает от костра, такой юный, но уже сильный. Алсуфьев остается на месте, а он идет. Он сильнее, он может идти.

НОЧЬ ВИДЕНИЙ

Идет, не касаясь ногами земли. Невесомый, без тела, в одной только астральной оболочке «периспри».

Яга от кого-то отбивается и визжит, а ему все равно. Как будто он под хлороформом. Над ним наклоняется доктор Ценгло, осматривает его, щекоча своей ассирийской бородой, и бранится по-китайски. Кричит: «Да он еще в сознании. Надо увеличить дозу!» — «Но ты ему ничего дурного не сделаешь? Не сделаешь?» — слышится другой голос. Кто это так горячо за него, Виктора, заступается и в чем тут дело? Ведь аппендикс доктор уже давно ему вырезал. Что же, он намерен резать вторично? Ах, доктор, доктор, вы, видно, здорово подвыпили!

Рванулся и пошел — только ветер в ушах свистит и духи разлетаются во все стороны. Один пытается ухватить его за шиворот — и валится на землю. Теперь в лодку и на весла! Река несет его стремительно по быстринам своего подземного русла. Мелькают мимо какие-то ходы, пещеры, все сильнее шумит водопад, лодка мчится вниз и разлетается в щепки…

Он встает. Тишина. Такая тишина, что слышно, как падают капли. С хрустальным звоном мерно дробят они воду подземного ключа. В нее глядится коралловый грот. Все здесь розовеет — свод, сталактиты и конусообразные сталагмиты, огромные груды камней, похожие на развалины усыпальниц…

Алым кажется и свет восковых свеч, и струи дыма над урной, алеет одежда двух босых лам в низко надвинутых капюшонах, закрывающих лица. Ламы стоят, сложив руки, подле урны и монотонно бормочут: «Ом мани падме хум… Ом мани падме хум…»

На черном пьедестале за ними — фигура женщины. Окутанная серебристой вуалью, она сидит неподвижно, по-турецки поджав ноги. Жрица или статуя богини?

— С чем приходишь ты, одинокий юноша? — глухим голосом вопрошает тучный лама.

Вопрос задан по-польски! Значит, это все только снится ему, Виктору, — во сне все возможно.

— Кто самовольно предстает пред дочерью великого императора Тун-чжи Дади, тот платит за это жизнью. Но богиня милостива к тебе. Говори, какое горе в сердце твоем, что ты хочешь узнать?

— Хочу знать, что произошло в нашем доме, что сталось с родителями. Мы жили в концессии, неподалеку…

— Не объясняй всеведущим!

Ламы склоняются перед богиней и шепчут, шепчут, вознося руки, словно передавая ей просьбу юноши и моля услышать его.

И вот с высоты раздается звучный, полный участия голос:

— Мир тебе, Виктор! Милость моя пребудет с тобою. Все узнаешь.

Из-под приподнятой вуали высунулся тонкий палец. Тучный лама поспешно схватился за него и, словно пронизанный электрическим током, закачался, забормотал:

— Пришел чужой человек не из Срединного государства, хотя он одет и говорит, как китаец. Он потерял своих людей, а двоих убили. Шел один, с пулей в теле и тайной Ниппона. Шел к польскому дому на холме. Знал, что там живет друг, который не выдаст. Вместе были они когда-то в неволе у белого царя. И старый друг не выдал, не предал его. Но рана жгла огнем, рука почернела, глаза застилал туман. И поведал он польской семье то, что хотел открыть другим, — боялся, что умрет и тайна останется нераскрытой. А польский друг его пошел в горы, привел сребровласого человека, и тот увез раненого…

— Этот раненый был Багорный?

— Молчи, молчи! — толкает его сзади Алсуфьев, а Виктор дивится, отчего тот так бледен и дрожит и как он вообще здесь очутился. — Молчи, нельзя прерывать — видишь, он в трансе!

— …слуга донес. И вот пришли в дом к поляку, допрашивали. Отец выдержал, а мать… Пока ее били, она тоже молчала, но когда стали грозить, что убьют ее сына, не выдержала… Всех погубила. Не остается в живых никто из тех, кто узнал тайну Ниппона.

— Я не боюсь. Скажите мне ее!

Тучный лама погружает обе руки в урну, набирает горстями дым курений, передает высокому ламе, тот, открыв ладони, выпускает его. Оба смотрят, как дым рассеивается, и шепчут, шепчут непонятные слова «ом мани падме хум»… Вокруг темнеет, все начинает колыхаться, и Виктор чувствует, что ему нечем дышать.

— Еще нельзя. Ты слишком молод.

— А отец мой где?

— В Пинфане.

— Он вернется?

— Из Пинфана никто не возвращается.

— Нельзя ли мне встретиться с Багорным?

— На этом свете — нет.

— Значит, он умер? А я надеялся, что он мне поможет. Ведь из-за него все случилось.

— Никто тебе не поможет. Полагайся только на самого себя. Что ты намерен делать?

— Я должен убить того, кто донес. Он нас погубил — так смерть ему!

— Эй, юноша, смерть уже кружит над твоей головой! Повсюду разослан приказ о розыске Виктора Доманевского. Кто его выдаст, получит тысячу долларов. Не пытайся же спасти отца, не думай о мести. Думай только о себе. Пади перед дочерью Тун-чжи Дади, моли о спасении и все ей скажи, открой самое тайное, самое заветное, как если бы ты стоял перед своим богом. Не ищешь ли ты людей, которые воюют с Ниппоном? Не хочешь ли к ним присоединиться — вот хотя бы к Среброголовому?

— Нет.

— Значит, тебе не дорого благо Китая?

— Китай — не чужая для меня страна. Ведь я другой не знал. Если бы шла война с врагами за свободу Китая, я бы, конечно, пошел воевать.

— А какая же, по-твоему, сейчас война?

— Гражданская. Два лагеря: Чан Кай-ши и коммунисты. А я в политику вмешиваться не хочу.

— Для тебя есть еще один путь спасения: бежать за реку Черного Дракона, к людям серпа и молота, если ты к ним не питаешь ненависти.

— Ненависти к ним не питаю, но и любить их мне не за что.

— Так что же тебе остается, несчастный мальчик? Ведь была у тебя, наверное, своя мечта? Выбрал ты себе дорогу в жизни?

— Не совсем. Другие в нашем классе выбрали: собирались кто на медицинский, кто на юридический факультет, кто в политехникум… А я нет. Не лежит у меня душа к городской жизни. Я лес до страсти люблю. Отец говорил, что мы вернемся в Польшу и там я буду учиться дальше. Я бы мог там стать старшим лесничим.

— Что же, выполняй волю отца.

— Мне надо сперва добыть немного пантов, тогда будут и деньги на отъезд. Я могу пожить у Люй Циня. К нему-то я как раз и иду, но не знаю дороги. Мы заплутались.

Ламы шепотом совещаются. А капли все звенят. Падают на плечи, на голову, их плеск отзывается в мозгу. Алсуфьев все еще не выпускает его руку, и его трясет, как в лихорадке.

— Ступай берегом реки обратно, по течению, до развилины. От правого рукава идет тропка в горы. Оттуда видна Рогатая сопка. До нее сорок ли. Обойдешь сопку со стороны озера и над последней заводью найдешь фанзу Люй Циня. Там запасись терпением и жди. Придет к тебе друг, подаст цветок пиона с могилы твоей матери. Доверься этому другу. А теперь иди. Один. Твой спутник останется здесь…

Алсуфьев съежился весь, закрывает лицо.

— Нет, нет, я тоже… Она сама захотела!

— Прочь! Не протягивай рук к божеству, убийца! На твоих руках кровь, кровь женщины.

Алсуфьев рыдает, упав на колени. Растопырив пальцы, он словно отгоняет рукой что-то от глаз.

— Никогда, никогда… Разве мог бы я убить мою единственную, вечную мою любовь? Я никогда не мог убить человека. На экзекуциях мне делалось дурно. Бумажные тигры смеялись надо мной…

— Человече, ты был с Бумажными тиграми — и еще жив?

— Ох, зачем вы так?.. Я голодал, я был человеком, потерпевшим крушение. Без родины, без средств, без дороги в жизни. Мои знания никому не были нужны. Как долго можно быть у женщины на содержании? А из Кантона писали, что там требуются военные. И что в отряды Бумажных тигров охотно принимают кадровых офицеров Дикого Барона. На борьбу с чернью — так они писали. Тогда из Харбина много людей поехало туда, и я с ними… хотя я был человек другого сорта, и мои однополчане меня и раньше презирали, называли меня «цыпленок» или подпоручик Цып-Цып… Кормили их на убой, платили хорошо, водки и девок было вдоволь… Они упивались своей властью, и для них полк был как родной дом. Ни над чем они не задумывались. В забастовщиков стреляли, как в фазанов. Даже пари держали, как упадет подстреленный. Я нарушил присягу, сбежал. Став дезертиром, укрывался у Лены. А Лена пела в кафе-шантанах и кабаках. И вынуждена была продаваться. Я больше не мог делать вид, будто этого не знаю. Приходилось караулить, пока она там с каким-нибудь гостем… Люди, разве можно так жить?! И она сказала: «Я теперь только проститутка, а ты сутенер. Умрем, Павлик…»

— Говори, открой богине все самое тайное, глубоко скрытое.

— Я же и говорю все, как перед богом, неужели не видите? Лена хотела, чтобы это было после обедни, когда мы причастимся. Вышли мы из часовни. А у китайцев был как раз Праздник Лета. Везде цветы, цветы, веселая толпа, детишки с бумажными змеями… Все вокруг радовалось… И мы прошли, держась за руки, через весь город. Спешить нам было некуда. Купили каштанов, Лена отдала торговке все деньги. «Ах, моя красавица, пусть исполнится то, чего ты хочешь! — воскликнула женщина. — Пусть сегодня же исполнится!» Лену очень рассмешило это доброе пожелание. Потом мы лежали в поле. Над нами куст дикого чая пылал яркими красками, и было так тихо, хорошо… Мы с Леной разговаривали — и вовсе не о печальном и серьезном. Болтали о всяких пустяках, которые нам милы, но о которых всю жизнь приходится молчать… Я даже забыл, для чего мы туда пришли. Но когда я увидел, что солнце заходит, мне стало страшно. Лена сама вложила мне в руки револьвер… Ох, будет, будет, не могу больше! Не могу и не хочу!

Он шатался, как пьяный. Водил кругом безумными, невидящими глазами.

— И ты выстрелил в нее?

— Да. А потом вложил дуло себе в рот… Но как подумал, что голова сейчас разлетится в куски, как разбитый горшок… не выдержал. Это было выше моих сил! Я бросил пистолет и бежал, бежал. А убежать ни от чего нельзя. Вздор, не убежишь!

Падают отрывистые, бессвязные слова, бьются о своды грота, о сталактиты. Глухими отголосками замирают где-то во тьме.

Ламы стоят неподвижно. И невидим лик богини под вуалью.

— Кто бы ты ни была, ты — женщина и не скажешь, как они: «Убийца!» Они говорят, что я отсюда не выйду? Что ж, очень хорошо… Видите, я спокоен, совершенно спокоен. Защищаться не стану. Я даже буду вам благодарен, право… Только кончайте разом, вам-то все равно. И так, чтобы я не видел, чем вы это сделаете!

Алсуфьев выпрямился, закрыл глаза и поднял голову, словно ожидая поцелуя. Он как-то даже помолодел в эту минуту, казался выше и стройнее. Уже не бродяга, давно небритый, с грязной бородкой, кое-где тронутой сединой, стоял перед ламами. В его полных губах и вздернутом носе не было сейчас ничего шутовского. Печальные козлиные глаза, вихры по обе стороны лысины, похожие на рожки, уже не напоминали фавна… Он снова был взращенный в светских гостиных мечтатель, до ужаса одинокий, и в этот миг словно подставлял лоб для поцелуя своей чопорной матери, желая ей доброй ночи.

Заколыхалось серебристым туманом покрывало богини, из-под него протянулась белая ручка. Вот сейчас она либо помилует, либо покарает…

Но ничего не случилось. Все вокруг вдруг замерло.

Раздается стук. Не о дерево или о камень. Это словно воды с плеском бьются о какую-то преграду или трескаются стекла. Ламы поднимают руки: «Идет третье! Идет третье!» Свечи гаснут. Что-то катится с грохотом, и холодный ветер ударяет в лицо.

Виктор чувствует подле себя чье-то присутствие. Кто-то легонько касается его волос, чьи-то губы у самого его виска шепчут: «Ничего не бойся, я думаю о тебе».

Он протянул руки — никого. Руки хватают воздух.

А там, во мраке, где-то у самой земли стук все назойливее. И Алсуфьев твердит, как заклинание: «Да, да, я хочу, я жду!»

Огненный шар, мерцая зеленоватым светом, летает, как нетопырь. Вот он поднялся выше, вспыхнул ярче. В тумане вырисовывается какая-то фигура, сгорбленная, коренастая, с лицом белым, как мел. Свет падает на ошеломленное лицо Алсуфьева: это не она, а он!

А призрак чего-то требует… Губы его шевелятся, но слов не слышно. Наконец удается разобрать, чего он хочет. Выговаривает твердо, по-сибирски:

— Ты прости, Павел…

Злорадство, и жадное любопытство, и грустная покорность слышны в голосе Алсуфьева:

— Вот теперь ты сам видишь… Значит, есть?

— Есть. Молись за меня. Или ты все еще меня ненавидишь?

Грусть берет верх над всеми остальными чувствами.

— Теперь это уже не имеет значения, Саша. Когда ты отошел в иной мир?

— В ночь святого Павла.

— Что, это очень страшно?

— Нисколько. На миг точно вихрь подхватывает тебя. Потом освобождение: тело отпадает. Похорони его, Павел.

— А где оно?

— Под Шуаньбао. Иди ущельем вдоль Муданьцзяна до фанзы Третьего Ю. Дальше тебя поведет жена Ю.

Алсуфьев пробует уклониться:

— Ю куда-то ушел. Я только что был у него.

— Он уже вернулся.

— Но у Ю нет жены. Он старик.

— Он сегодня женился. Похорони мое тело, Павел, и я дам тебе сокровища Дикого Барона. Разве я так тебе противен?

— Ах, Саша, я всегда тобой восхищался. Если и ненавидел, то скорее всего от зависти: ты был такой сильный человек, не знал сомнений, у тебя была цель в жизни.

— Будет она и у тебя. Я дам тебе сокровища Дикого Барона, для того чтобы ты мог заняться исследованиями, иметь лабораторию в Париже или Лондоне, чтобы ты расщепил атом, как мечтал всегда. Ты будешь зачинателем новой, счастливой эры. Похорони мое тело, Павел.

— Похороню.

— А на могиле я явлюсь тебе в прежнем своем воплощении и все тогда объясню.

— Что мне написать на твоей могиле?

— Правду: «Александр Багорный, полковник Красной Армии, примирившийся с богом…»

Взрыв смеха разорвал тишину. Неудержимого, жемчужного смеха, внезапного, как удар грома, как землетрясение.

Видение исчезло, мрак завихрился вокруг. Смятение, плач, отчаяние звучит в возгласах на всех языках — по-китайски, по-польски, по-русски.

— Горе, горе!

— Богиня смеется, земля заплачет!

— Очищения, очищения!

Чьи-то руки, как клещи, хватают Виктора и волокут куда-то. Вот он повис в воздухе, а под ним — чистилище. Смрад идет оттуда такой, что в голове мутится, и пышет адским жаром. Виктор чувствует, что тает, тает, как снеговик на солнце. Исчезают руки, ноги, туловище, голова. И вот уже он стал белым перистым облачком, плывущим высоко над залитой солнцем, равнодушной землей. Никто там не удивлен, никто даже не замечает его. Одна Тао, глядя в небо, говорит доктору прямо, без церемоний (ведь она в отце видит только товарища):

— А все-таки то, что вы с ним сделали, попросту свинство!

НА РАСПУТЬЕ

Облачко уже не белое, а розовое. Оно рассеивается розовыми перьями по небу, когда солнце встает из-за гор.

Холодно, сыро. Зоревыми огнями сверкает роса на листьях. То же багряно-золотое сияние разлито в воздухе. Звенят комары. Где-то токуют фазаны, кричат наперебой.

Виктор лежит у погасшего костра, как лег с вечера: голова на рюкзаке, ружье под рукой. В голове у него туман.

— Что это? — говорит он, пытаясь встряхнуться. — Словно угорел я… Наверно, проклятый багульник…

Алсуфьев стоит к нему спиной, закрыв лицо руками, словно молится или плачет. Услышав голос Виктора, оборачивается. Он за эту ночь как будто другим человеком стал. В чем именно перемена, сказать трудно. Но вместо ожидаемого Виктором: «Ну вот, я же говорил!..» — он только указывает на чайник:

— Надо поторопиться.

Виктор идет к речке. Яга лежит, не поднимается. Это странно. С тех пор как она осталась с ним в тайге, она ни на шаг не отходила от него, словно, лишившись своей хозяйки и конуры, боялась потерять и его, Виктора. А вот сейчас — лежит неподвижно, И если бы не следила за ним глазами, можно было бы подумать, что ее усыпили.

Ледяная вода немного взбодрила Виктора, но головная боль не прошла.

Когда он вернулся с полным чайником, огонь уже трещал и Алсуфьев, стоя на коленях у костра, подбрасывал в него сучья.

Они занялись каждый своим делом, потом доели остатки запасов, ощущая все время какой-то неприятный вкус во рту, напились чаю — все почти молчком, без лишних слов, говоря только то, чего нельзя было выразить жестами. За ночь что-то встало между ними.

— Ну, пора идти.

«Куда?» — чуть не спросил Виктор, но вовремя спохватился. К фанзе, конечно. Какие тут могут быть сомнения? Разумеется, они должны вернуться к Ю. Ведь он сам так решил вчера.

Они пошли по течению речки. Алсуфьев шагал впереди — упорно хотел вести Виктора за собой. Когда они очутились перед болотцем, он и не подумал свернуть, как вчера, на дорогу к перевалу.

— Не туда, Павел Львович!

— Именно туда, к развилке, потом направо, а там уже тропа нас приведет на вершину.

Виктор остановился как вкопанный.

— Кажется, мы оба нынче ночью видели один и тот же сон. Не снилось ли вам, Павел Львович, что…

Алсуфьев вздрогнул и даже руками замахал.

— Тсс! Об этом вслух не говорят. Нельзя! Идем.

Одно мгновение Виктор был в нерешимости, но любопытство взяло верх. Он сказал себе, что, в конце концов, ничем не рискует. Если они действительно увидят Рогатую, до фанзы можно будет добраться и через ущелье.

Сразу прошла расслабленность, которую он ощущал после дурмана этой ночи. Целое ведро холодной воды не могло бы придать ему больше бодрости.

Он усиленно размышлял. И было над чем. Одно из двух: либо все это только сон (но возможно ли, чтобы двум людям приснилось одно и то же?), либо происходило на самом деле. Но где же это было, черт возьми? Ведь он всю ночь просидел у костра! Уж не вышел ли он из своего тела в «астральной оболочке», как в ночной рубашке, и не отправился ли куда-то под землю? Ведь вот как ясно помнится ему тот грот или буддийский храм! И там были ламы, живые люди. Но что это за богиня на пьедестале? Жрица, женщина во плоти или дух? А уж появление этого выходца с того света, Багорного… Ум отказывается понять… Как поверить в мир сверхъестественного? Вздор все это, какой-то бред… С другой стороны, если рассуждать логично, потусторонний мир, несомненно, существует: ведь есть же бог, и ангелы, и сатана — церковь этого не отрицает, напротив… Так почему не могут существовать и духи?

Мысли обгоняли одна другую, метались в судорожных корчах над краем бездны. Пугающей бездны, где разум бессилен, где обрываются все пути человечества. К чему тогда химия, физика, математика, тысячелетия изучения точных и проверенных законов природы, если в какой-то «астральной оболочке» можно в один миг…

Что-то мелькнуло впереди. Виктор схватился за свою двустволку. Захлопали крылья на другом краю полянки, которой они шли. Несколько фазанов вдруг ярким букетом расцвели в воздухе. Он выстрелил в одного — не очень удачно, так как фазан нырнул в заросли. Пустил Ягу на поиски. Она пошла лениво, все еще как сонная. Поковырялась в крапиве, потом в кустах орешника — и в конце концов Виктор сам отыскал подстреленную птицу.

— Ну и откормился он на муравьиных яйцах! — сказал Алсуфьев, щупая жирную добычу. — А ты чего хмуришься, Витя?

— Да вот не понимаю, что с Ягой. Прошла около птицы и не почуяла ее. Такая опытная собака! Просто не верится. Нюх у нее пропал, что ли?

Вопрос этот, оброненный в задумчивости, опять напомнил о загадке минувшей ночи, о которой Алсуфьев боялся говорить. И он торопливо ответил:

— Знаешь, с собаками это бывает. Не огорчайся, пройдет. Сбей-ка лучше еще одного фазанчика этому под пару!

Фазаны, на которых он указал, попросту сами напрашивались на выстрел. Спугнутые минуту назад, глупые птицы снова расселись на деревьях неподалеку.

Виктор краем леса подобрался к ним и неожиданно вышел из-за гребня горы. Стайка взлетела, но один остался на земле.

Виктор выпотрошил фазана, потом, вырвав из его крыла маховое перо, связал им обеих птиц, продев его через клювы, и повесил свою добычу на плечо. Перья фазанов отливали металлическим блеском, темной зеленью, пурпуром и бронзой.

Виктор нес теперь груз в три килограмма, груз был ощутимым, возвращал к действительности. Ночной кошмар, правда, не выходил у него из памяти, но уже меньше угнетал теперь, после стрельбы. Потрошить убитую дичь нужно внимательно, чтобы не повредить ее желчный пузырь. И незаметно приходишь в нормальное состояние.

Теперь он мог рассуждать трезво, обдумать все спокойнее. И уже без всякого страха увидел, что от правого рукава реки действительно идет тропка наверх — точь-в-точь так, как сказал толстый лама.

— Павел Львович, а вы в это верите?

— Не спрашивай, Витя, не спрашивай. Об этом не говорят.

— Но о сокровищах-то можно? Вы верите, что они существуют?

— Да, ведь я в то время был при Бароне, на моих глазах прошла вся экспедиция. А когда красные нас разбили, мы шли степями до Хайлара по следам харацинов. И тот самый эскадрон, который их истребил, позднее взял нас в плен. Его эскадрон.

Он не назвал Багорного — видно, это имя тоже стало для него каким-то «табу».

— В таком случае он должен был найти все золото, — осторожно ввернул Виктор, невольно говоря в тон Алсуфьеву и заражаясь его настроением.

— Вовсе нет. Харацины были перебиты все до единого — никто не сдался. От кого же он мог узнать, что они перед тем взяли золото и где-то его укрыли? Нет, он это узнал только от меня.

— И за это он оставил вас в живых?

— Нет, не за это. Просто он меня не считал опасным врагом, который способен на какие-то действия… Презирал меня.

Алсуфьев говорил о Багорном без ненависти, даже без неприязни. Багорный был уже для него только призраком, духом, страдающим в потустороннем мире.

— Да. Если бы не это, он не пощадил бы меня, несмотря на то, что я его шурин.

— Как шурин?!

— А так. Он был репетитором моей сестры, потом стал её мужем. Она тоже верила в революцию, шла за ним повсюду, до самого Китая.

— И что же с ней сталось?

— Я слышал, что погибла. Подробностей не знаю. Пожалуй, лучше пойдем вон туда. Немного сократим себе путь.

Солнце пекло, идти становилось все труднее, но Алсуфьев, не останавливаясь, шагал и шагал в гору. Должно быть, мысленным взором видел уже там, впереди, за горами, за ущельем сокровища Дикого Барона и славу свою в Европе.

«Сокровища…» — думал Виктор, криво усмехаясь. Сколько раз Харбин охватывала золотая лихорадка, когда распространялся слух, будто нашелся человек, который был с бароном Унгерн-Штернбергом в Урге до конца и точно знает, где укрыто золото. Говорили, что за небольшое вознаграждение человек этот укажет место, ибо самому ему сокровища не нужны: он не то тяжело болен, не то отрекся от всего земного и хочет уйти в монастырь. Сколько затевалось экспедиций, сколько было трагедий! В степях Барги тщетно искал сокровища и капитан Румянцев с товарищами, и бедняга Лычко, с которым так подло поступила жена, и несколько студентов духовной семинарии… Даже такого благоразумного человека, как купец Сяо, втянули в какое-то акционерное общество, которое вот-вот должно было начать эксплуатацию баронова наследства.

И всякий раз выдвигались неопровержимые доводы, рассказывались подробности о том, при каких обстоятельствах завоеватель Внутренней Монголии, когда красные его прижали, решился бежать, какой дорогой отправил он свое золото в Хайлар и почему поручил его именно харацинам. Этот полупомешанный садист, вообразивший себя рыцарем-крестоносцем, был, как говорят, себе на уме. Он с полным основанием не доверял царским офицерам, предпочитая им азиатов. Поэтому он выбрал харацинов, шестнадцать кавалеристов Дикой дивизии, которой он издавна командовал.

Люди в лихорадочном возбуждении подсчитывали: двадцать четыре ящика по три с половиной пуда в каждом, не считая сундука — да, не считая, конечно, дорожного сундука барона весом в семь пудов. Притом заметьте — золото девяностой пробы, а пуд такого золота в американской валюте стоит девять тысяч пятьсот долларов! Следовательно, все вместе составляет восемьсот тысяч, да плюс драгоценности, которые хранятся в сундуке барона, — а там, наверно, вещи огромной стоимости, недаром же сундук обит оцинкованным железом… Словом, как ни считай, — верный миллион. Миллион не злотых или франков — нет, миллион американских долларов!

Было чем захлебываться, от чего пьянеть!.. Разложив на столе карту, водили пальцем по степям Барги, от Урги до Хайлара, ища ту дорогу, по которой в 1921 году прошел отряд харацинов, конвоируя монгольские двуколки. Он ускоренным маршем шел к востоку, к железной дороге, но где-то здесь, километрах в двухстах от Хайлара, наткнулся на эскадрон красных.

У кавалеристов Дикой дивизии лошади были отличные и отдохнувшие, имелись в отряде и запасные лошади, и в тот раз ему удалось уйти. Но красные не отставали. Началась погоня по степям, стычки, в которых убито было человек десять харацинов, а тяжелораненых они сами добивали, чтобы те не попали в плен.

Через два дня харацины поняли, что с золотом им не уйти от погони. И ночью зарыли все сокровища, а сами ушли дальше врассыпную, разогнали свои арбы по всей степи. Позднее съехались снова в уверенности, что теперь они в безопасности. Но через несколько часов, когда взошло солнце, на них налетел красный эскадрон. И только два человека добрались до Хайлара, да и тех, видимо, потом убили свои же. Во всяком случае, никто золота не захватил, иначе об этом стало бы известно.

И лежит, вероятно, золото Дикого Барона по сей день где-то в песчаной степи. А что толку? Странно, что Алсуфьев этого не понимает. Допустим даже, что ему явится дух Багорного и укажет место. Не взвалит же он на спину полторы тонны золота и не понесет его украдкой на ближайшую железнодорожную станцию, чтобы взять билет до какого-нибудь порта! А если бы и организовал экспедицию — на какие, впрочем, средства? — то китайцы узнали бы и наложили бы руку на это золото. Они говорят, что оно принадлежит им, и это верно. Ведь барон забрал его у них, он преспокойно ограбил китайский государственный банк в Урге…

— Жаль, что мы не вырезали себе палок, — сказал Алсуфьев. — Сейчас начнется подъем, и палки пригодились бы.

Они остановились передохнуть на отлогом месте, поросшем травой. Отсюда уже недалеко было до верхних гребней — не больше двухсот метров. Но дорога шла дальше по очень крутому склону, совершенно голому — только местами виднелись островки мха и жалкого кустарника.

Теперь Виктор и Алсуфьев уже не шли, а карабкались по уступам, подтягивались на руках, подсаживая один другого. Часто приходилось поднимать собак.

Распластавшись, как лягушки, нащупывая опору для ног, они грудью брали подъем пядь за пядью. Но вот наконец наступила минута, когда каждый из них почувствовал, что гора отодвинулась от его груди, оказалась где-то ниже и можно выпрямиться.

Еще немного вверх — и первый этап позади! Они стояли теперь приблизительно на той же высоте, что и седловина, но на много километров западнее.

Внизу вилась серебряная лента Муданьцзяна, дальше она скрывалась в ущелье, рассекавшем горный массив сверху донизу. Путникам казалось, будто они стоят над тихой бухтой, и Муданьцзян — это мол, за которым бушуют волны зеленого океана, катятся к горизонту, а там в голубом тумане две волны сшиблись, слились и только гривами отклонились одна от другой — такой казалась издалека двуглавая сопка впереди.

— Ну, вот тебе и Рогатая, — промолвил Алсуфьев таким тоном, словно это он ее создал и дарит Виктору.

Побледнев и тяжело дыша, он в волнении, близком к зкстазу пожирал глазами раскинувшуюся перед ним даль. Виктор читал его мысли. До сих пор предсказания минувшей ночи все исполнялись — значит, исполнится и остальное! Он не будет больше терпеть нужду, которая ему противна, как вши. Останется позади жизнь без цели, без книг и нужных ему приборов, жизнь с нечистой совестью и больным самолюбием, с мучительным сознанием, что он недотепа, скоморох и преступник, — ведь в полку он был всеобшим посмешищем, ведь он убил любимую, а себя убить не смог. Он воровал чужую добычу, жил за счет доброго китайца. Потом пробовал отыграться на Викторе, командовать им, внушить к себе уважение, но и это не удалось. Ну а теперь подпоручик Цып-Цып и все его прошлое останется по ту сторону гор. А дальше пойдет Павел Львович Алсуфьев, временно отсутствовавший. Пойдет за богатством, на которое ему дает право его происхождение и культурность. За всемирной славой, уже предсказанной ему.

— Ну, что же, идем! Идущий сильнее… и так далее.

— Но куда же, Павел Львович?

— Вперед, аmicо, только вперед. Разумеется, к Муданьцзяну. Там наши пути разойдутся. Ты перейдешь на другой берег. Рогатая теперь видна, так что ты легко ориентируешься и попадешь к Люй Циню. А я буду ущельем добираться… сам знаешь куда.

Виктор не стал возражать. Ему уже надоела бесконечная болтовня Алсуфьева, быстрая смена его настроений, странности и всякие неожиданности. Он жаждал остаться наедине со своим горем. А если уж нельзя быть одному, то чтобы только ощущалось присутствие другого человека и был бы это человек благожелательный, способный понимать его без слов. А выносить общество человека, который каждую минуту иной, в котором все бурлит и мятется… Ну нет, избави боже! Да и к чему? Если за той двуглавой сопкой над последней заводью действительно живет Люй Цинь, он без Алсуфьева его найдет. А если нет — не поможет и Алсуфьев. И придется тогда возвращаться той же дорогой к Фанзе над порогами.

Он пошел первый, отыскивая спуск поудобнее. По эту сторону гор склоны вообще были более отлоги — все, кроме стен ущелья, которое они обходили. Случайно заглянув в него, Виктор вдруг лег на землю. Алсуфьев хотел спросить, что случилось, но Виктор знаком приказал ему молчать и подполз к нему.

Внизу были тигры!

Путники смотрели на них сверху, как смотрят с четвертого этажа во двор. Известковая стена, на краю которой они лежали, образуя угол, замыкала собой с двух сторон небольшую ровную площадку, упиравшуюся в оползень, груду обломков и песка. Между этой осыпью и стеной был открытый скат в долину, и здесь, отрезав выход, караулила старая тигрица, а дети ее дрались с барсуком.

Борьба, видимо, шла уже немало времени. Земля кругом была взрыта, залита кровью. Барсук стоял на трех лапах, а четвертая — передняя — висела, как сломанный стебель. Но он еще защищался и даже нападал.

Из двух тигрят один был поменьше — вероятно, это была самочка. Ей уже изрядно досталось от барсука, повыше лопатки у нее шкура была разодрана, и, не имея охоты связываться с ожесточенным противником, она только увертывалась от него. Зато другой тигренок, самец, весь напрягался и дрожал от ярости — видно, в нем уже проснулся зверь.

Едва барсук повернулся к нему, как он великолепным скачком ринулся на него, но наткнулся на когти. Барсук, как делают все барсуки в минуту опасности, повалился на спину и махал лапами в воздухе, царапая брюхо и грудь тигренка. Тигренок скорчился от боли и, цапнув барсука за острую морду так, что тот завизжал, выскочил из-под скалы.

У барсука уже был вырван один глаз, но он грозно ворчал и уцелевшим глазом следил за движениями врага, наклонив черно-белую голову.

А исцарапанный и раззадоренный тигренок ходил вокруг него и яростно колотил хвостом по земле.

Тигрица встала, подошла поближе. Ободренный близостью матери, тигренок набросился на врага, отбив высунутые ему навстречу когти, и впился зубами в хребет барсука. Тот поймал его за хвост, пытаясь стащить с себя, и оба сбились в клубок, так что невозможно было различить, кто на ком и кто одолевает. Из-под них вылетела отгрызенная половина хвоста, но тигренок не сдавался, сжимал челюсти, как клещи. Только когда захрустел перекушенный хребет и барсук больше не двигался, тигренок отскочил и завертелся колесом, с жалобным мяуканьем оглядываясь на огрызок своего хвоста.

— Эх и породистый же, разбойник! — вырвалось у восхищенного Алсуфьева. — Подлинный Ван!

Виктор укоризненным взглядом заставил его замолчать. Малейший шум мог помешать, а ведь это редкая удача — увидеть такое зрелище.

Тигрица-мать, придержав лапой вертевшегося тигренка, принялась лизать кровоточащий кончик его хвоста. Зализывала рану терпеливо, бережно, и ворчание ее было то глухим и грозным, то ласковым, утешающим.

Между тем маленькая тигрица, равнодушная к страданиям искалеченного брата, преспокойно напилась крови убитого барсука, потом стала тормошить его, словно хотела и мясо вытрясти из шкуры.

Немного погодя мать пришла ей на помощь. Лапой и зубами она растерзала барсука на части. Маленькая тигрица, утащив в сторону кусок, принялась есть. Тигренок тоже кинулся было к добыче, но взвыл и оглянулся на свой хвостик — видно, боль была очень сильна. Он свернулся в клубок и стал лизать рану. Лизал и все поглядывал на мясо барсука, кровавое, дымящееся. Запах его, этот зов крови, был сильнее боли. И тигренок встал, пошел за своей долей. Теперь они уже вдвоем жадно пожирали добычу, и животы у них раздувались, округлялись прямо на глазах.

А мать доела остатки, улеглась подле детенышей и снова стала вылизывать искалеченный хвост сына. Под ее большим полосатым телом разлеглись на солнце и золотистые тигрята с брюхами, раздутыми, как барабаны.

Алсуфьев шевельнулся, комок земли из-под его руки полетел вниз. Тигрица подняла голову и одним броском очутилась на ногах. Ярость боролась в ней со страхом и растерянностью — какие-то неведомые призраки смерти нависли над ней, над ее детьми, но до них нельзя было добраться и уничтожить, раздавить их.

Она забегала вокруг, гоня перед собой детенышей. Они помчались к пещере. У тигренка смешной и трогательный огрызок хвоста торчал трубой.

— Стреляй же! — настойчиво твердил Алсуфьев.

У Виктора по спине побежали мурашки. Тигр! Первый и, быть может, единственный раз в жизни тигр у него прямо под прицелом. Кто знает, представится ли еще когда-либо такой случай!

Он приготовился. Тигрица присела и в бешенстве рвала землю когтями.

Сейчас он ее убьет и… Вдруг он заколебался. Так-таки убить и уйти?

— Сперва мать. Ну, целься ей между глаз!

Но Виктор опустил ружье.

— Не буду стрелять. Нет смысла.

— Ишь, черт, какой сентиментальный! Ну, если так, давай скорее ружье, я сам…

— Я уже вам сказал, что из этого ружья никто, кроме меня, стрелять не будет! Бежим! Она может подобраться к нам с другой стороны. В таком состоянии она на все способна.

Он увлек Алсуфьева за собой. Они спешили уйти, пока не поздно, прыгали по камням, по уступам со всей быстротой, какая возможна была на этой горной дороге.

Отойдя достаточно далеко, умерили шаг.

— Упустили такое богатство! Как ты мог из дурацкой сентиментальности… — брюзжал Алсуфьев.

— Оставьте меня в покое.

Но Алсуфьев не унимался:

— Тринадцать лет в тайге — и впервые тигр был на выстрел от меня. Знаешь, сколько мы потеряли?

— Павел Львович, сами подумайте, на кой черт было ее убивать? Ведь самое ценное в тигре — это мясо.

— Ну да, мясо, — согласился Алсуфьев уже спокойнее.

— А как вы его доставите аптекарям в этакую жару. До Нинчаня отсюда три дня пути, не меньше, до Эму — неделя. А мясо уже завтра протухнет.

— Ну а шкура? За шкуру нам бы, как пить дать, уплатили двести долларов!

— Соли у нас нет — как же мы ее сохранили бы. И во-вторых… кто бы ее нес, уж не вы ли? Я лично не берусь.

Эти доводы были так убедительны, что не принять их во внимание Алсуфьев мог только в охотничьем азарте при виде тигра. Но он не хотел в этом сознаться и продолжал вспоминать вслух:

— А тигренок-то! Вырастет великолепный Ван. И, наверное, у него на голове знак Вана. Жаль, что будет бесхвостый…

Разговаривая, оба помнили о том, что их совместное путешествие подходит к концу. Они дали друг другу все, что могли, и продолжения не нужно. Разминувшись с семейством тигров, они спускались все ниже и ниже. Скоро остановятся на берегу Муданьцзяна. «Ну, прощай, мой доблестный Тартарен!» — «Счастливого пути, Павел Львович!» Пожмут друг другу руки и пойдут каждый своей дорогой.

Алсуфьев — в погоню за своей мечтой, через овраг, через водопады. С молоденькой женой Ю он отправится на место боя под Шуаньбао, найдет труп Багорного и похоронит его вместе с его мешком. А ночью явится ему хан Нурхаци, предыдущее воплощение Багорного, и укажет, где живет последний харацин из конвоя Дикого Барона. И он пойдет с ним далеко, в Баргинские степи, до самой советской границы, там будет искать золота, как спасения. Много передумает, много перечувствует, не ведая о том, что японцы уже на могиле Багорного достают из его мешка зашифрованные бумаги, что-то затевают и все это решит судьбу его и Виктора.

А Виктор за озером, за сопкой Рогатой отыщет наконец фанзу, пахнущую целебными травами. Древний старец Люй Цинь с косичкой, как мышиный хвостик, поклоном встретит его на пороге: «Как хорошо, сын мой, что ты пожелал войти под мой убогий кров». И сомкнется вокруг Виктора мир, созданный человеком, не знающим страха, не знающим презрения, мир простой, но полный впечатлений, где все мыслит и чувствует — травы, деревья, птицы и звери, где живут в полном согласии любимцы Люй Циня, веселый бурундучок и огромный шетинистый кабан Звездочка.

А маленький Ван в это время будет пожирать мясо убитых животных и расти. Окрепнут у него мускулы, отрастут когти и клыки.

МОЛОДОЙ ВАН

Через несколько дней рана зажила. И тигренок забыл о ней. Он даже, как и сестра, играл тем куском своего хвоста, что остался на поле битвы. Этот пушистый и длинный хвост напоминал зверька, который крадется к белым барсучьим костям.

В новой пещере, куда они переселились после стрельбы у Тигрового брода, было тепло. Даже в самые холодные ночи холод здесь не ощущался, и, что самое удивительное, в пещере чем глубже, тем было теплее, особенно в самом конце ее, где в скале была расщелина. Из этой расщелины бил горячий пар, оседая каплями на каменном своде и стенах.

Тигрица и детеныши спали на устилавшем дно пещеры навозе горных коз. Он был в добрый метр толщиной, накоплялся тут, верно, в течение многих веков, и нижние его слои уже окаменели.

На той высоте, где находилась пещера, жили только дикие козы да орлы-ягнятники. Только один раз покой тигрицы был нарушен, — это когда из-за скалы над ущельем выглянули две головы. Тигрица-мать долго потом ходила вокруг пещеры, обследуя местность. Но время шло, следы выветрились, и ничего не случалось такого, что могло бы внушить сомнение в безопасности их нового логова.

Однако здесь были и неудобства — до воды далеко и еще гораздо дальше до тех мест, где водилась добыча.

Мать подолгу пропадала в тайге, оставляя тигрят одних. Из тайги приносила мясо, иногда еще живое, и какие-то незнакомые запахи. Придя, она всегда начинала кататься по земле, как бешеная, чтобы раздавить о камни клещей и мошкару, облепивших ее тело, а больше всего уши и баки. После таких упражнений вся голова у тигрицы сочилась красными капельками, как будто она ее окунула в вишневый или клюквенный сок. И малыши слизывали кровь, не понимая, что случилось с матерью, — ведь здесь, в разреженном воздухе высокогорной местности, не водилось насекомых, этого бича тайги.

В отсутствие матери тигрята все чаще выбирались из пещеры и бродили по окрестностям, уходя за несколько километров.

Они видели зеленый мир внизу, и оттуда долетали теплые порывы ветра, несшие с собой запахи каких-то неведомых существ, незнакомой жизни.

Видели, как седоватые легкие туманы стелются по зубчатым вершинам гор, видели головокружительные прыжки косуль, видели и орла-ягнятника — его гнездо было на самой вершине перевала, под нависшим выступом скалы. Это от него в страхе убегали козы. Тигрята приседали на задние лапы, оскалив зубы и выпустив когти, как только черная крылатая тень падала на землю и огромная птица появлялась в воздухе над ними, паря на неподвижно распростертых крыльях — только слышен был громкий шелест леток. На глазах тигрят хищник этот однажды упал сверху на козла и столкнул его в пропасть. Потом слетел туда и сам, описывая в воздухе спираль, и, подскакивая, подошел к убитому, чтобы его расклевать и остатки унести к себе в гнездо.

Раз они наткнулись на целое козье семейство. Самец стоял на страже, стройный и бдительный. Коза лежала в яме на мху, а козлята паслись рядом.

Ван нервно замотал обрубком хвоста, возбужденный близостью добычи, оглянулся на сестру. Та притаилась, не проявляя никакой охоты к нападению. Она была красивее Вана, но не такого мощного сложения и не так отважна, как он, — все старалась брать хитростью и коварством.

Ван, не дождавшись ее, стал сам подкрадываться к козленку. Полз, не сводя глаз с его тонкой, хрупкой шеи.

До цели оставалось только два-три метра, и Ван уже весь подобрался, готовясь прыгнуть, как вдруг козел учуял его. Стремительно обернулся да как свистнет, как затопочет копытами! Вся семейка сорвалась с мест и замерла в ожидании, чтобы при втором сигнале пуститься наутек. Но козел, наклонив голову, с разбегу ударил Вана рогами так, что тот, и мяукнуть не успев, кубарем полетел вниз. Ударился о карликовое деревцо и свалился в кусты. Это его спасло. Упади он с такой высоты на камни, с ним было бы кончено и сестра уже ничем не могла бы ему помочь.

Теперь же она его лизала и тормошила до тех пор, пока Ван не встал, весь побитый. Голова у него кружилась, ему трудно было двигаться.

Мать только вечером отыскала их по свежему следу. Оба спали на дне расселины. Она обнюхала их и легла рядом так бесшумно, что они и не услышали.

Проходили знойные дни лета, только по временам сменяясь дождливыми. Юго-восточные муссоны приносили ливни, маньчжурские ливни, пестревшие всеми цветами радуги. После них все освежалось, тянулось вверх и жило полной жизнью. Весело вставали зори над землей, насыщенной теплом и влагой. Шумела всласть напившаяся зелень в лучах полуденного солнца, вскипала и пенилась буйным обилием новых побегов, пышным цветом, ароматом бурлящих в ней созревших соков.

Близилась осень.

Однажды лунной ночью тигрица вывела детей из пещеры. Они шли за ней на другую сторону гор извилистыми тропками по крутым склонам. Тигрята были голодны, мать их не покормила, и они острее ощущали все запахи и возбужденно напрягали зрение, ища среди ночных теней какой-нибудь добычи.

За рекой, отряхнувшись после купанья в ледяной воде, они вошли в лес. И оробели. Высоко в горах, где они выросли, было светло, далеко видно вокруг, прохладно и везде одни камни. А здесь царили мрак и влажная духота, под ногами — мягкая земля, здесь их коварно обступали со всех сторон стволы, ветви, кусты, что-то шелестело, словно перекликаясь, благоухало неведомо что и где.

Но мать их двигалась между деревьями так же свободно, как по скалам, бесшумно ныряла в гущу подлеска, и Ван с сестрои шли за ней уже смелее, повторяя все ее движения. Вот она остановилась — и Ван тоже застыл на месте: вдали слышался какой-то плеск.

Мать припала к земле и медленно поползла вперед. Плавным движением змеи Ван делал то же самое.

В болотце, освещенном луной, плескались дикие кабаны. Тигрица с минуту мерила их суженными зрачками, подалась чуточку назад — и Ван увидел ее скачок: дугой блеснуло в воздухе напрягшееся тело и обрушилось прямо на загривок кабана, размозжив его уже самой своей тяжестью, силой удара.

В болотце поднялся переполох. Стадо во весь опор разбегалось в разные стороны. Кабанята — с визгом, а взрослые кабаны и матки — гневно пыхтя и громко лязгая бессильными на этот раз клыками.

Жирной кабаньей туши хватило на все семейство тигров. Наевшись, они перебрались на другой берег и после недолгого перехода залегли в густых зарослях багульника под наклоненной над водой березой.

Ван улегся не сразу. Он наткнулся на ямку, оставшуюся от костра. Правда, все в ней уже выветрилось, но впервые в жизни у тигренка под лапой оказалась зола и птичье крыло, а в ноздрях — запах болотного розмарина. Да, здесь сильно пахло им.

Они лежали в блаженной сытости до рассвета, а когда взошло солнце, появились люди.

Ван до того никогда их не видал. Правда, после его борьбы с барсуком на скале над ущельем промелькнули какие-то две фигуры, но мать тотчас прогнала его из ущелья, притом он был тогда сам не свой от ярости и боли. Сейчас можно было хорошенько присмотреться к этим невиданным дотоле существам.

Люди спускались с утеса, под которым лежал Ван с матерью и сестрой. Шли на задних лапах уверенно и прямо. У речки спустили с себя до половины серую шкуру, и на солнце заблестело их голое бронзовое мясо. Потом присели на корточки и передними лапами стали набирать воду. Не пили, а только все брызгали на себя. Мочили в воде черные волосы — у всех они были черные, только у одного голова совсем белая.

Ветер доносил их запах — препротивный, совсем не похожий на запахи зверей, но вид у них был ничуть не грозный, они казались слабыми. Ван подумал, что кабана или горного козла, пожалуй, повалить труднее и связываться с ними опаснее, чем с людьми. Однако мать, сверля их глазами, начала потихоньку уползать через заросли назад, в горы.

Уже издали, оглянувшись, тигры увидели, что повыше того места, где они ночевали, зияет отверстие, похожее на вход в пещеру. В глубине этого входа как будто трещал огонь, суетились люди — видно, там было их логово!

С этого дня тигрица больше не водила своих детей на охоту. Уходила из пещеры, лишь когда уже совсем стемнеет, а возвращалась пред рассветом и еще бдительнее обследовала местность вокруг: ведь где-то были люди. И в гротах над рекой их жило много, и в фанзе за перевалом — двое. По ночам они нередко перемигивались огнями.

Тигрице все труднее становилось удерживать при себе молодых. Стоило ей задремать после ночного похода, смотришь — их и след простыл. Они уже не были беспомощны, как прежде, они выросли, и в логове им стало тесно. Ван был уже величиной с волка, даже побольше. И его тянуло в долины, к новой, только что открывшейся ему жизни.

А лес манил к себе всеми красками поздней осени, в нем ревели олени, дрались из-за самок. Самая лучшая пора для охоты!

Следовало бы перекочевать в тайгу, и тигрица, вероятно, об этом уже подумывала, но произошло это совершенно неожиданно и помимо ее воли.

Однажды в конце пещеры, где из расщелины бил теплый пар, вдруг послышался звон железа. Посыпались камни, и в проходе появился белоголовый человек.

— Ага, значит, здесь есть и второй выход!

За ним вынырнуло из темноты еще несколько человек. Один из них высоко поднял факел.

— Стоп! Здесь, кажется, тигры!

Было уже поздно — тигрица прыгнула. Факел погас. Раздались крики, стрельба наугад, но тигрица с детьми успела выскочить из пещеры и помчалась по откосам к лесу.

До сумерек бродили они по тайге. Старая тигрица привыкла проходить по восемьдесят километров в день, и шла она сейчас тем же широким, бесшумным и упругим шагом, но Вану и половины этого расстояния одолеть было не под силу, он едва плелся.

К счастью, скоро перед ними заблестела вода. Ее было очень много, конца ей не было видно. Тигрята утолили жажду, освежили лапы в озерной волне и побрели за матерью на тайболы под сопкой. Это сухое плоскогорье представляло собой обширный вересняк, уходивший куда-то в неоглядную даль. Среди вереска разбросаны были островки смешанного леса, где преобладали хвойные. Часто попадались родники.

На тайболах ревели олени. Этот жуткий слитный рев несся отовсюду — казалось, самцы со всей тайги сошлись сюда на ежегодную свадьбу, сошлись на смертный бой и мускусом своих страстей заражали воздух и все, что росло и цвело вокруг.

Ван втянул носом запах мускуса и весь затрепетал. Исчезла усталость — он готов был сразу бежать на этот запах. Но ветер дул им в спину. Мать свернула в сторону и до тех пор кружила, пока не оказалась под ветром, на небольшом пригорке перед широкой полосой вереска.

Взошел месяц, и в его свете они увидели два оленьих стада, как две темные тучи, на краю леса. Оленихи и оленята спокойно щипали траву, а самцы, сгоняя их вместе, воинственно ревели, вызывая через вересковые заросли врагов на бой и все более свирепея. От одного стада отбился олененок, он стоял ближе всех к тиграм, и Ван пожирал его неподвижным голодным взглядом.

Один из самцов вышел на открытое место и поднял голову, откинув рога на спину. Его горячее дыхание белым паром клубилось в холодном воздухе осенней ночи, и вместе с этим облачком пара в лес поплыл глухой, протяжный зов, в котором слышалась тяжкая тоска, и мука, и мстительная злоба.

Какая-то олениха из другого стада направилась было к нему, но подскочил ее супруг и повелитель и стал гнать обратно, нанося удары рогами.

Тут первый олень зафыркал на него, словно ругая: «Хам, как ты себя ведешь!»

Второй злобно огрызнулся и, видно, очень крепко, потому что первый гневно заревел, и оба стали мелкими шажками подходить друг к другу, не переставая вызывающе фыркать. Приплясывая от злости, они так взрыли копытами вереск вокруг себя, что обнажилась земля, и грозили друг другу рогами. Казалось, сейчас они сшибутся и один из них упадет мертвым. Но этого не случилось — они только еще раз воинственно заревели и вернулись каждый к своему стаду, торжествующе трубя — пусть знают, мол, кто здесь хозяин.

Силы вожаков были равны, они давно это знали и вовсе не хотели меряться ими. Дело шло о престиже. Если бы они вступили в бой, они только пострадали бы от этого, потому что молодые олени, вертевшиеся около каждого стада, уже подбирались к их подругам. Надо было поскорее шугнуть их. И молодые нахалы отступили, но из своего укрытия стали громко поносить двух старых эгоистов, а те не могли оставить брань без ответа — и тайга загудела вся голосами оленей, полными боли, тоски, неудовлетворенной страсти, а стократное эхо вторило им над озером и лесной чащей.

Вдруг в этом многоголосом хоре послышалась тревога, смятение.

Посреди верескового луга шел олень-одиночка. Шел неторопливо, ничуть не прячась, сильный и отвратительный на вид. На голове у него торчал только один рог, длинный и острый, как шило. Второй рог был согнут к шее, как будто он схватился им за свою гриву.

Этот калека был грозен, несмотря на то, что лишен раскидистых, ветвистых рогов. Такие рога, правда, в драке сплетаются с рогами противника, но редко наносят смертельные удары.

А у оленя-одиночки был только один рог, но такой, что пробивает насквозь. И он, шагая, угрожающе потрясал своим шилом — видно, это был известный в тайге разбойник.

Шел, сердито фыркая, и, услышав это фырканье, притихли обеспокоенные олени. Так усмирил он всех и, оставшись один среди поляны, в мертвой тишине вертел головой то вправо, то влево — есть ли, мол, охотник сразиться? Кто отважится?

Ван не очень-то разбирался в том, что происходило. Все его внимание было сосредоточено на олененке, который беззаботно пасся неподалеку. И Ван стал к нему подкрадываться.

Он был уже на полдороге, когда позади, там, где оставалась его мать, заревел олень.

Ван не сразу сообразил, что случилось. В первое мгновение ему почудилось, что мать его стала оленем, — это было ужасно!

Она, как олень, откинула голову, словно кладя на спину раскидистые рога, и из пасти ее вместо обычного мягкого горлового рычанья послышалось протяжное басовое «о-о-оа».

Это мать так приманивала однорогого, и тот быстро обернулся на призыв, затем ответил сердитым презрительным фырканьем. Тигрица тоже зафыркала.

Олень двинулся в ее сторону, криком требуя, чтобы невидимый противник вышел из зарослей на открытое место. Но тигрица только стучала хвостом по ветвям, делая вид, будто пробирается к нему сквозь кусты, и продолжала его дразнить. Не на шутку разъярившись, олень уже рыл копытами землю и заревел так, что олененок кинулся с перепугу в сторону, прямо на Вана. Ван одним скачком метнулся в воздух так, как недавно у него на глазах сделала мать, атакуя кабана на болотце, — и олененок распростился с жизнью.

Ночную тишину прорезал звук, перед которым в тайге все трепещет. Это тигренок, упершись лапами в первую свою добычу, возвещал, что отныне он могучий владыка лесов Ван. Что народился Тигр.

Однорогий олень исчез мгновенно. Ведь нет на свете никого проворнее испуганного оленя.

Тайга замерла на миг, затем поднялся переполох. Оленихи и оленята кинулись бежать, да так, что у них селезёнки ёкали, а старые олени уходили в чащу незаметно, искусно выбирая тропинки.

Тигрица была зла на сына. Ван рыком своим разогнал все стадо, из-под носа у нее спугнул оленя. Правда, зато он убил олененка, сам одолел такого большого олененка. И тигрица подошла к детям, которые уже рвали на части и пожирали добычу.

Потом все трое довольно долго шли через поляны и рощи, сменявшиеся все более густым лесом, и наконец залегли в яме под вырванным с корнем деревом.

Разбудил Вана голос оленя. Это мать снова приманивала рогача. Издалека ей отвечал кто-то — судя по реву, могучий олень.

Тигры двинулись в ту сторону. Но тут с небольшой поляны донесся до них человеческий голос и шуршание сухих листьев. Они притаились.

Появился человек, высокий и старый, с седой косичкой, как мышиный хвостик. Лицо у старика было розовое, походка легкая, как у всякого лесного жителя.

Впереди него шел кабан. Ван никогда еще не видел такого огромного старого вепря, даже не представлял себе, что на свете водятся такие чудища. Да и мать Вана, должно быть, чувствовала то же самое. Глаза ее сверкнули при виде этой невиданной доселе, попросту неправдоподобно громадной черной туши. Кабан весил, наверное, не меньше, чем она сама, а изо рта у него торчали трехгранные, изогнутые полумесяцем клыки, в три раза большие, чем у всякого обыкновенного кабана.

Он остановился под дубом и принялся ворошить рылом листья — искал желудей. Старик прислонился к нему всем телом, почти сидел на нем. Подняв руку к глазам и шевеля в воздухе пальцами, он говорил что-то. А кабан, грызя желуди, слушал и по временам хрюкал.

Тигрица протянула вперед согнутую лапу, потом вторую. Неприметная в своей защитной окраске (полосы на ее шкуре можно было принять за стволы молодых деревьев или за их тени), она приближалась медленно и неуклонно.

А человек разговаривал с кабаном.

ТАМ, ГДЕ ПЕРЕПЛЕТАЮТСЯ ЛЕСНЫЕ ТРОПИНКИ

— В теле у тебя, Звездочка, сто костей, десять отверстий и пять кишок, — говорил Люй Цинь. — Но ты помнишь только о своем желудке и желуди готов есть днем и ночью. Ты, кажется, собираешься есть их и в своем втором или четвертом воплощении, даже если станешь соловьем или передней жабьей лапкой. Оттого ты и прихварываешь. От излишка желудей дух твой и тело не ладят между собой, и оттого — запоры. Ну когда ты в последний раз опорожнялся?

Не хрюкай, Звездочка, слушай, когда с тобой говорят серьезно! Тело надо беречь, нам оно дано на время, и мы обязаны вернуть его чистым и невредимым, когда придет конец. Глаза у тебя, вижу, мутные, словно грязной пленкой застланы. Ох, Звездочка, Звездочка, так ты уж, наверно, с неделю… Ай-ай-ай, как можно так запускать? Каждый кабан ест корни аира, они хорошо действуют на желудок, а о желудях в таких случаях забыть надо! Ты же сам это отлично знаешь.

Да, знаешь, а что толку, если все-таки не можешь устоять перед соблазном? Даешь волю своей жадности, совсем как человек. Может, близость к человеку ослабила в тебе веления разума? Или такова сущность всякого сильного влечения? Ведь вот книга «Фа-янь» дважды предостерегает нас: «что сверх меры, то противно природе». Все-таки в наслаждении скрыт соблазн неодолимый, и каждое превышение меры дает нам обманчивую уверенность в нашей силе и свободе. С этим ничего не поделаешь. В борьбе со своей природой никто еще не оказывался победителем. Ты понятия не имеешь — да это и вообще непостижимо, — сколько в жизни таких противоречий.

По правде говоря, все есть только переход от одного противоречия к другому — это так же неизменно, как путь солнца в небе. Так оно есть с тех пор, как круглое небо стало вращаться вокруг земли и солнце научилось каждый день подниматься по чудесным ветвям фусана над недвижной землей, окруженной четырьмя морями… Ах, все это только метафоры! Так трудно без них обойтись. Я ведь не настоящий мудрец, что жажду утоляет росой, спит без сновидений и не знает в жизни забот. Я не из тех мудрецов, чье дыхание так ровно и глубоко, что выходит даже из пяток, кто отрешился от всего человеческого, постиг гармонию вселенной и, постигнув ее, живет в блаженном и невозмутимом бездействии. Нет, я все еще живу в суете и до смешного люблю все. Люблю негодных людей, тебя, Звездочка, самого прожорливого из кабанов, моего бурундучка, травы, что собираю и сушу, озеро, лесные запахи, люблю все шесть стихий и наши древние прекрасные метафоры…

А пора бы уже… Состарились мы с тобой, Звездочка, как-то незаметно и оба разом. Ведь твои двадцать лет для кабана то же, что для меня, человека, мои семьдесят. Подумать только, двадцать лет я хожу за тобой, а ты за мной, ведь я взял тебя к себе вот таким маленьким кабанчиком! Право, как придет иной раз в голову, что могу умереть раньше, чем ты, мне тебя ужасно жаль! А самая последняя перемена, она — хочешь не хочешь — наступит! Жаль, конечно, но Чжуан-цзы говорит так: «То, что делает нашу жизнь прекрасной, и смерть нашу делает тоже прекрасной».

И еще я тебе скажу одну притчу великого учителя.

Однажды Чжуан-цзы приснилось, будто он мотылек, веселый мотылек, и летает себе на свободе, не ведая, что он — Чжуан-цзы. Но вдруг он проснулся и видит, что он опять Чжуан-цзы. И вот теперь не известно, приснился ли мотылек этому мудрецу, или Чжуан-цзы был только сном мотылька.[11] А ведь Чжуан-цзы и мотылек — существа, решительно во всем различные. Это и называется перевоплощением… Мы с тобой оба — только чей-то сон. Да, да. Я стою здесь и утверждаю, что я — только сон, а в действительности я — чей-то сон. Это называется парадоксом. Если…

Звездочка вдруг встрепенулся.

Люй Цинь посмотрел на него сквозь растопыренные пальцы. Говоря, он все время обращался как будто не к кабану, а к своим пальцам, загибал и разгибал их, словно подсчитывая что-то или поднося ими Звездочке каждое изречение мудреца.

А кабан усиленно нюхал воздух и поводил коротким рылом. Полулежа у него на спине, Люй Цинь чувствовал, что кабан дрожит и весь ощетинился. По черной полосе вдоль спины шерсть у него встала дыбом.

— Что с тобой, малыш?.. — начал было его хозяин ласково, но, отброшенный кабаном, ударился о дерево и в следующее мгновение увидел, что Звездочка, встряхиваясь, бешено засверкавшими глазами уставился на тигрицу, притаившуюся среди кустов совсем близко, в каких-нибудь пятнадцати шагах от них.

Было ясно: кабан сейчас фыркнет и кинется на нее. Вспыльчив, как порох, всегда первый лезет в драку со всяким, кто ему под клыки подвернется, будь то волк, или рысь, или росомаха. До сих пор воевал он только с волками, рысями и росомахами и легко управлялся с ними. Но тут тигр!

Однако кабан явно был в себе уверен и рассчитывал, что его сабли не подведут, когда он с размаху страшным ударом вобьет их в тело тигрицы и распорет ей брюхо сверху донизу.

Тигрица тоже одним взглядом оценила эти клыки необычайных размеров и огромную тушу черного зверя, потрясаемую не страхом, а бешенством. Перед ней был не такой кабан, как другие, которые бегут, едва учуют тигра. Этот был зверь боевой, из тех, что не бегут, а сами нападают. С таким лучше быть поосторожней и действовать не сразу, а с оглядкой.

Звездочка опять фыркнул, и в этот самый миг Люй Цинь из-за его спины вышел вперед.

Левой рукой он поглаживал кабана за косматым ухом: «Ну, ну, Звездочка, не надо», а правой снял с головы меховую шапку. Он улыбался как-то растерянно, в улыбке его заметны были и страх и озабоченность. Столько лет он не снимал шапки перед тигром! Как бы сейчас, через полвека, не пришлось сгинуть, расплатиться за всех тех тигров, которых он в молодости ловил живьем вот таким способом — при помощи шапки и сети.

Тигрица поднялась, удивленная и разгневанная тем, что не только кабан, но и человек ее не испугался. Поискала глазами детей. Увидела, что все в порядке: они обходили добычу с тыла.

Люй Цинь, обеими руками прижимая к груди шапку, подходил медленно, подобострастно согнувшись, он как бы заранее извинялся перед тигрицей в том, что сейчас проделает.

Когда уже только два-три шага отделяли его от готового к прыжку зверя, он остановился. Взмахнул шапкой и швырнул ее, как мяч, прямо в морду ошеломленной тигрице.

Она схватила шапку на лету и, лязгнув зубами, крепко сомкнула челюсти. А Люй Циню только того и надо было.

Была бы у него под рукой сеть, можно было бы сейчас обмотать ею тигрицу, потому что разомкнуть челюсти, стиснутые изо всех сил в порыве ярости, ей будет нелегко — во всяком случае, она это сделает не сразу.

Тигрица вертела головой и рвала лапами торчавшие из пасти остатки меховой шапки, а Люй Цинь вскочил на Звездочку и, вцепившись ему в загривок, забарабанил пятками по его брюху — таким способом он обычно пускал кабана в галоп.

Звездочка повернулся, но едва он тронулся с места, как из-за дерева метнулось полосатое тело тигренка. Кабан только ухнул и сразу всадил клыки тигренку в горло.

Тигренок величиной с волка взвился в воздух, Люй Цинь от сотрясения свалился со спины Звездочки, а у тигрицы, когда она увидела, что кабан терзает ее детеныша, челюсти сами собой разомкнулись.

От ее рыка даже лес загудел, а Люй Цинь ахнул:

— Ну, Звездочка, пропали мы с тобой!

Тигрица, воплощенная ярость и жажда мести, молотом обрушилась на кабана, но тот успел отскочить и в то же время, наклонив рыло, прошелся клыком по ее боку, вспоров одну из полос между ребрами.

Тигрица нацелилась лапами, но кабан опять ускользнул. Поверить трудно, какой подвижной и гибкой может в случае опасности оказаться этакая щетинистая громадина!

Тигрица, взбешенная, окровавленная, кружила вокруг тополя, за которым укрылся Звездочка, и выжидала удобного момента для нападения. Тут из чащи метнулось еще одно полосатое тело.

У Люй Циня ноги подкосились. Он прижался к дереву.

Звездочку оседлал неизвестно откуда взявшийся бесхвостый молодой тигр. Злой и цепкий, он вгрызался зубами в шею кабана. А старая тигрица, уже предвкушая добычу, металась, как судья на ринге, вокруг Звездочки, пытаясь прикончить его, да так, чтобы при этом не пострадал ее сын.

Конец! Люй Цинь закрыл глаза.

И тут вдруг загремел выстрел.

От дальнего выстрела тихо задребезжали стекла.

Алсуфьев выглянул в оконце, матовое от утреннего тумана. «Должно быть, это Виктор убил еще одного оленя», — подумал он и снова углубился в чтение.

То, что он читал, занимало его больше всех выстрелов на свете. В книге речь шла о расщеплении атома.

Потрясенный, он еще раз посмотрел на обложку — не ошибся ли? Нет, издана книга совсем недавно, в феврале 1939 года в Париже. По крайней мере для жителя тайги это новинка.

Некий Фредерик Жолио-Кюри посвящал профанов в непостижимые, казалось бы, тайны ядерной физики, делая это в такой доступной форме, так просто, как некогда писали в «Задушевном слове» или «Ниве» об устройстве локомотива.

«Нейтрон-снаряд вызывает в массе урана первое расщепление ядра». Алсуфьев сдвинул брови, стараясь припомнить, кто такой Жолио-Кюри. Кюри?.. Муж Марии? Не может быть! Во-первых, того звали Пьер, во-вторых, он давно погиб под колесами — кажется, его лошади понесли.

Нет, этого Фредерика он никак не мог припомнить. Так же как и других ученых, чьи имена были приведены в книге.

Кроме Резерфорда, разумеется. Нельзя забыть человека, которого считаешь своим учителем. Резерфорд был великим ученым уже тогда, когда он, Павел Алсуфьев, еще сидел на школьной скамье. А Жолио-Кюри, Ферми, Андерсон, Юри, Кокрофт, Уолтон… Новые имена, новые светила. Целое созвездие: Чедвик, Ган, Штрассман, Мейтнер, Пикар, Ван де Грааф, Иваненко…

А может, это Фрол Иваненко? Он расхохотался при одной мысли, что их университетский ночной сторож, который после революции стал «товарищем комендантом», мог первый выдвинуть гипотезу протонно-нейтронного строения атомного ядра. Нет, конечно, этот Иваненко — какой-нибудь эмигрант. Во всем созвездии — один русский. Что ж, и то хорошо.

А могло быть иначе… Это было так возможно! Если бы только тогда, в восемнадцатом году, не выключали электричества и если бы не было революции…

Обоим им — старику Резерфорду в Манчестере и ему, петербуржцу Алсуфьеву, только что получившему тогда докторскую степень, — пришла мысль бомбардировать ядро азота альфа-частицами. Но на острове, которого не коснулась ни мировая, ни гражданская война, к услугам Резерфорда всегда был ток любого напряжения и вся необходимая аппаратура. А он…

Алсуфьев весь сжался: ох, эта зима семнадцатого года, зима восемнадцатого!

Когда он вспоминал те годы, в памяти прежде всего вставал холод, голод и, наконец, — Иваненко. Иваненко вырастал в символ революции, это революция глядела на него, Алсуфьева, мутными глазами Иваненко, усмехалась, как тот плосколицый комендант.

Приборы? Да, вначале было все, чего душе угодно, Папаша Алсуфьев денег сыну не жалел: умел жить с размахом, да и были средства. Хочешь, сынок, новый трансформатор для университета? Пожалуйста! Другие сыновья тянут у отцов деньги на кокоток, на карты, а ты по крайней мере — на свою лабораторию… Спектрограф нужен? Получай чек. Вакуумная установка? Получай установку!.. Но в конце концов отец стал уже полушутя укорять сына: «Атом атомом, и жертвы для науки — это я понимаю, мы оставим по себе память в нашей alma mater. Но, право, если бы ты содержал самую шикарную кокотку в Петербурге, хотя бы и Зорскую, это стоило бы мне дешевле, чем твои вакуумные установки…» А когда началась революция и фамильные драгоценности пришлось обменивать на дрова, на муку, папа Алсуфьев решительно встал на дыбы: «Хватит! Пусть теперь большевики двигают вперед науку».

Вот как обстояло дело с аппаратурой. А электрический ток? В году семнадцатом и восемнадцатом он был так же ненадежен, как погода. Никогда нельзя было ничего предвидеть. Света ждали, как дождя, гадая: будет или не будет? Вспыхнет вдруг — и уже бежишь сломя голову в университетскую лабораторию. Если не погаснет, пока добежишь, надо было кланяться Фролу Иваненко, чтобы пустил поработать, — «потрудиться для человечества», как выражались в дооктябрьские времена. Ключи от лабораторий хранились у Иваненко — ведь университет тогда был закрыт.

А Иваненко каждый раз объявлял, что все дорожает и, кроме того, он, Иваненко, головой отвечает за все здание. Случись какая-нибудь диверсия — что тогда? Кого засадят? «Сукин ты сын, Иваненко! — скажет народная власть. — Как ты мог покрывать помещичьего сынка?» Ведь с классовой точки зрения Алсуфьев, хоть он и доктор физических наук, — помещик и только. А наука должна теперь стать рабоче-крестьянской.

А когда этому Иваненко сунешь что-нибудь, он, позванивая ключами впускал его в лабораторию с угодливой усмешечкой как пускают какого-нибудь повесу к девке.

Пользуясь его страстью к работе в лаборатории, Иваненко выжимал из него последние деньги, да еще шантажировал, грозя донести, так как из лаборатории якобы пропадает то одно, то другое. И в самом деле пропадало. Фрол сам выносил на рынок все, что можно было выменять на продукты.

Все-таки тогда еще была возможность проводить опыты. И он пробовал бомбардировать атом азота альфа-частицами. А позднее все бросил и ушел вместе с другими в белую гвардию — будь она проклята! Пошел спасать отчизну, культуру, а на деле-то чем кончилось? Тем, что стал «подпоручиком Цып-Цып».

А Резерфорд на мирном острове экспериментировал пока не добился в том самом девятнадцатом году расщепления атома.

Это было очень обидно, но боль со временем утихла, и Алсуфьев снова ощутил ее только несколько дней назад.

В тот вечер он, вернувшись с охоты, нашел в пустой фанзе неизвестно откуда взявшуюся пачку книг. Его это ничуть не удивило. Ведь об этом он просил Багорного, когда тот явился ему в степях Барги, и Багорный обещал.

Из этих книг Алсуфьев узнавал, что за прошедшие годы достигнуто в области физики. И когда наткнулся на сообщение что Резерфорд еще двадцать лет назад расщепил атом, он бросил все книги и научные журналы в угол — так остра была горечь. Он чувствовал себя обокраденным.

Но сейчас он уже опять мог читать, мог думать о мире и о себе более или менее объективно — и не обокраденным себя чувствовал, а разбуженным от долгого сна.

Двадцать два года прошло — и вот теперь он возвращался в мир тех явлений, в которых когда-то так уверенно разбирался, мало того — тешил себя надеждой, что не он пойдет туда, куда они ведут, а они будут следовать за ходом его мысли.

Теперь он читал и глазам не верил — так изменилось многое.

Читал и не понимал. Столько было нового!

Теория относительности господствовала теперь во всем.

Возникла квантовая теория — а в чем же она заключается? Открыт нейтрон. Открыт позитрон. Та ли это частица, существование которой теоретически предсказал еще Дирак?

О космических лучах в те времена, когда он, Алсуфьев, еще учился в университете, знали только то, что они проникают даже сквозь листы стали и олова метровой толщины, а теперь открыты мезоны. И, наконец, открыт дейтерий и тяжелая вода…

Расщеплял атом, ученые в разных странах уже создают неизвестные до сих пор элементы или превращают одни элементы в другие.

Алсуфьев чувствовал себя как человек, проснувшийся от векового сна. Словно не двадцать два года, а двести лет прошло с тех пор! Да, он — человек совсем иной эпохи, эпохи пара и электричества, а сейчас — начало эры атомной!

И сознают ли люди новой эры, каково значение того, что произошло?

Быть может, только он, прозревший после стольких лет, затерянный в глубине тайги, воспринимает новое так остро, видит все перспективы…

Ибо что это значит — расщепить атом?

Шагавший по фанзе Алсуфьев остановился в углу. Он весь трепетал.

«Это значит, — думал он, отстраняя от лица пучки трав, свисавшие с потолка, — что можно создавать источники тепла, более мощные, чем солнце, повышать температуру до десятков, до сотен тысяч градусов. Да, источники энергии в десятки миллионов лошадиных сил…

Следовательно, можно теперь строить самолеты, летящие со скоростью звука и еще быстрее. Суда, локомотивы, всевозможные средства передвижения, моторы, наконец, — все будет работать на почти неиссякаемом горючем и обходиться дешево, просто даром. Теперь можно орошать пустыни, и зацветут они субтропической растительностью. Сносить горы там, где они мешают, а если где солнца мало — ну, например, в странах полярных, — там будут зажигать и гасить атомные солнца, как зажигают и гасят уличные фонари!

Человек наконец освободится от приоритета материи. Еда, одежда, крыша над головой — это пустяки, это будет у каждого. Но власть? Вот уж нет! Будет так, как в древнем Египте. Там благополучие зависело от разливов Нила, а секретом наводнения и астрономических вычислений владели жрецы, поэтому они и правили страной. В атомную эпоху жизнетворным источником будут очаги тепла и энергии попросту фантастической величины. И править будут не лидеры политических партий, не депутаты парламентов, а самые сильные умы, какие только может породить человечество, — элита физиков, химиков, математиков…

Ох, разумеется, до этого пройдет еще много времени!..» Лихорадочно сновали в голове Алсуфьева мысли и картины будущего. Ведь атом расщеплен пока только в лабораторных условиях, с огромной затратой усилий и средств. Использование полученной, пока еще ничтожной, энергии сейчас совершенно не окупает себя. Но каждая тайна, сегодня вырванная у природы путем теоретических изысканий, завтра находит себе практическое применение. Так было и так будет, это закон прогресса. Для экспериментирования в этой области требуется прежде всего изрядный капитал. Ну что же, у него, Павла Алсуфьева, этот капитал имеется: у него на опыты есть миллион долларов золотом.

Алсуфьев вздрогнул — ему почудился где-то над головой тихий, язвительный смех.

Он осмотрелся. Нет, это только Пин, веселый бурундучок Люй Циня, шмыгнул в фанзу через полуоткрытую дверь и по стене взобрался на жерди под потолком, шурша сушившимися там травами.

Да, смех ему, конечно, только почудился, но этот воображаемый смех пронизал его дрожью, и голова у него кружилась, как у человека, заглянувшего в пропасть.

Откуда такая уверенность, что это золото достанется ему?

А если он попросту маньяк или совсем свихнулся? Ведь это случается с человеком, когда он очень одинок и одержим каким-либо сильным желанием.

С минуту Алсуфьев стоял в углу, отирая рукавом пот со лба, потом медленно, словно боясь обжечься, сунул руку в карман.

Достал оттуда тряпичку, развернул. Блеснули три золотые монеты.

Он побренчал ими, легонько подбрасывая на ладони. Вот они! Еще не миллион, пока только три из того миллиона долларов, но вот они в руках, не фантазия, а реальность. Эти три монеты лежали в песке на том месте, где, по словам харацина, зарыли они золото барона. Перед тем как зарыть, один ящик вскрыли, каждый взял две-три пригоршни золота. И, видно, при этом несколько монет упали в песок — вот оно, вернейшее доказательство!

Какие же могут быть сомнения, если все предсказания сбылись?

«Тебя поведет на место жена Ю», — сказал Багорный. И она действительно повела его в лес под Шуаньбао, где партизанский отряд дрался с японцами, где во время отступления гранатой убило Багорного. С трудом они собрали его останки.

И разве потом ночью Багорный на своей могиле не поведал ему, как отыскать в Хайларе последнего харацина из конвоя Дикого Барона? Разве не сообщил ему пароль? Разве этот пароль не подействовал на харацина? Подействовал, да еще как! Без единого слова харацин пошел с ним в степь. Искали, искали то место и наконец нашли. Что ж поделаешь, если потом случилось непредвиденное и выкопать золото не удалось, пришлось это дело отложить? «Подождем, оно от меня не уйдет!»

Или вот эта пачка книг… «Хотел бы я, Саша, тем временем ознакомиться со всеми новыми достижениями физики, наверстать упущенное, подготовиться», — сказал он Багорному.

«Книги тебе будут».

И вот они доставлены.

— Да, да, все исполнилось, — подбадривал себя Алсуфьев. — Значит, осуществится и последнее предсказание: «Ты будешь зачинателем новой, счастливой эры».

Однако хихиканье не прекращалось. Теперь уже кто-то в нем самом язвительно посмеивался. «Ты? Именно ты, а не Жолио, не Ферми, не Иваненко? Скажите на милость! А можешь ты с ними равняться? Есть у тебя для этого достаточно таланта?»

— Да, к этому делу у меня, несомненно, есть способности.

— Доказательства?

— Но вся моя жизнь служит доказательством! С детства — страсть к физике и математике, меня называли «вундеркиндом». А потом занятия и надежды, которые возлагали на меня профессора. Моя дипломная работа была событием в науке, и если бы не проклятая революция…

«Мы знаем случаи, когда люди бывают гениальными идиотами» — прозвучали вдруг в ушах Алсуфьева сказанные когда-то слова.

Кто их произнес? Он торопливо рылся в памяти, и наконец из тумана отрывочных воспоминаний выплыло костистое лицо Делонэ и подслушанный когда-то летним вечером разговор на скамейке в алсуфьевском парке.

Известный психиатр (которого папа Алсуфьев, обеспокоенный странностями своего сынка, пригласил на консилиум), куря сигару, говорил медленно, в нос, с важностью ученого подчеркивая каждое слово:

«Да, такие примеры встречаются нередко… Напрасно вы испугались. Я вовсе не хочу этим сказать, что Павлик тоже гениальный идиот. Поймите одно: талант и то, что принято у нас называть умом, — совершенно разные вещи. Так вот, у Павлика вашего исключительные, я бы даже сказал — феноменальные способности к физике и математике, но только к этому. В остальном он мальчик самый заурядный и чересчур наивный в делах житейских».

Что ж, пусть так. Пусть он, Павел Алсуфьев, идиот во всем, что не относится к ядерной физике и покорению инертной материи. Ну а что касается материи разумной…

Стекла в оконцах опять задребезжали от выстрела, раздавшегося где-то вдали. Алсуфьев очнулся от раздумья и прислушался.

Выстрел, несомненно, из винтовки и где-то на тайболах, куда с рассветом отправился Виктор. Но у Виктора охотничья двустволка на пулю и дробь. Значит…

Алсуфьев схватил висевшую на стене винтовку Багорного и, заряжая ее на ходу, побежал в ту сторону, где, видимо, что-то случилось с Виктором.

Уже светало, когда Виктор, шагая за Ягой по дремучему лесу, остановился на звериной тропе, по которой ходил обычно «краковяк».

Он взвел курок и стал в ожидании за деревом.

Уже несколько дней он тщетно гонялся за одним оленем, и это начинало злить его не на шутку. Олень мелькал между зарослями то тут, то там, а чаще всего на вересняке.

Вчера Виктор ходил туда и выследил его. Здоровенный самец, весу в нем не меньше двухсот килограммов. Правда, шилорогий, но не без оригинальности. Один рог торчит вверх, другой подвернут. Есть такая фигура в краковяке, когда танцор только кружит и притопывает на месте, высоко подняв левую руку, а правую, согнутую в локте, держит у груди, словно он всё еще обнимает свою даму.

«Этот «краковяк» будет пятый по счету», — думал Виктор. Убитых до этого четырех оленей он отвез на лодке в Ханьшоу и за них получил теплую шапку, ватную куртку, штаны, улы для себя и еще соль, рис, муку, сою и всякие другие запасы на зиму, включая махорку для Алсуфьева. Да, вот сколько дал за оленей торговец и еще кланялся, просил привезти опять такого же товару. Ведь в оленях было с полтонны наилучшего мяса, не считая шкур и рогов. Лодка Люй Циня не могла поднять такой груз, и пришлось два раза проделать путь через озеро — восемьдесят ли, то есть сорок километров в один конец.

Пятого оленя надо будет отвезти в ту же деревню Ханьшоу. За него Виктору хотелось получить только халат, теплый халат. И пусть одна из дочерей купца вышьет на нем феникса с распростертыми крыльями — рисунок всем известный. Такими вышивками на груди украшалась одежда мандаринов в течение двадцати четырех веков, до конца царствования богдыханов. И, пожалуй, столько же веков носили эту одежду мандаринов старшие в роде Люй Циня.

«Когда отец собирался выйти из дому, я подавал ему эту одежду. И думал, что когда-нибудь так же будет мне ее подавать мой сын. Но миновали времена мандаринов. И не жаль что миновали — плохие то были времена. А у меня нет сына, нет семьи — никого, кроме Звездочки и тебя, Вэй-ту. Поэтому я не ношу той одежды с вышитым на груди Фениксом, о которой мечтал в детстве».

Так говорил Люй Цинь. Это было недавно. Они собирали в лесу ягоды лимонника. Виктор, или Вэй-ту, как его называл Люй Цинь, продирался через путаницу лиан к кустам усыпанным гроздьями, и передавал старику красные ягоды, которые жителей тайги так же предохраняют от цинги, как чеснок, лук и другие растения, содержащие много витаминов.

Тогда-то Люй Цинь, обычно такой сдержанный, неохотно вспоминавший о прошлом, стал откровеннее и, рассказывая Виктору о своем детстве, нечаянно проговорился, что он из рода мандаринов. В сравнительно молодом возрасте сдал он экзамены, которые тогда требовались, и получил ученую степень сюцай, так что мог не бояться ударов бамбуковой палкой по пяткам: эта степень избавляла навсегда от телесных наказаний. Позднее он держал экзамен на ученую степень цзюйжень. Любопытно, что раньше, чем экзаменовать, его обыскали с ног до головы, проверяя, не прячет ли он где-нибудь шпаргалок или рукописи. Обыскивали по ритуалу, установленному двадцать четыре века назад. Выходит, что подсказка и списывание практиковались в Китае задолго до рождества Христова. Вот уж подлинно страна древней культуры!

— После обыска меня на целые сутки заперли в комнате и велели написать в стихах сочинение на тему о третьей книге Конфуция. Перед дверью поставили стражу.

Люй Цинь не сказал Виктору, выдержал ли он этот экзамен. Пояснил только, что было это в царствование вдовствующей императрицы Цы-си, которая так жестоко — руками англичан и французским оружием — подавила крестьянское восстание тайпинов: на одном только берегу реки Яндзыцзян было срублено сто тысяч голов, и делалось это именем малолетнего богдыхана. Имя он носил необычайное, трудно произносимое и бессмысленное, как те времена: Цы-хай-туань-юнь-кан-и-хао-юнь-чуань-чэ-эр-шаокун-цинь-сянь-чун-си.

Не более четверти часа стоял Виктор на звериной тропе, но за эти четверть часа совсем рассвело. На молодых побегах берез сверкал иней. Тонкие коричневатые росточки сливались с фоном, а стеклянные шарики инея бросались в глаза. Сквозь ряды этих сверкающих сережек Виктор смотрел на отливавшую фиолетовым темную полосу вереска, на кедр, за которым уходила в чащу оленья тропа.

Однако не слышно было приближения «краковяка» и стука его рога о сучья. Еще удивительнее было другое (и тут Виктор вдруг понял, почему этот утренний час кажется ему таким необычным): в лесу не слышно было и других оленей. Ни одного.

Здесь, куда сходились олени со всех окрестных сопок, в такое чудесное утро, когда на деревьях сверкает иней и скованная заморозками земля звенит под ногами, должны бы реветь во всю мочь несколько десятков оленей. А между тем… Что же случилось?

Виктор достал из-за пазухи вабик собственной работы — дудку из двух кусков тополевого дерева, искусно оплетенных лыком.

Он не был еще уверен в своем умении приманивать оленей этим вабиком — пока ему удалось приманить только одного. Поэтому не хотелось начинать первому — он выжидал, пока они заревут. Зададут тон — тогда надо взять только одной нотой выше, чтобы олень вообразил, что это ревет соперник послабее его. Если взять слишком высокий тон, то ни один солидный рогач на этот зов не пойдет, считая, что так может кричать только какой-то молокосос, с которым и драться не стоит — он и так сразу струсит и убежит. Если же взять тон слишком низкий и мощный, олень может испугаться («ого, какой горластый!») и совсем не отзовется.

Виктор поднес дудку к губам, закрыл глаза и сосредоточенно представив себе поднятую голову оленя и тональность его голоса, продудел в свою дудку два раза. Это было похоже на кашель — такие звуки издает время от времени вожак, который ходит со своим стадом, — как бы предупреждая, что он начеку и никому не советует вторгаться в его жизнь…

Яга вздрогнула и быстро повернула морду к хозяину. Это значило, что он подражает оленю удачно. Однако ни один олень не откликнулся. В тайге стояла такая тишина, словно все живое ушло из нее. Если бы ветер переменился, это было бы еще понятно: значит, звери перебрались на подветренную сторону. Но ветер (едва ощутимый к тому же) ничуть не переменил направления и дул по-прежнему со стороны озера.

Виктору стало ясно, что здесь ночью что-то случилось. Может, оленей разогнали волки, а может, и тигр. Во всяком случае, стоять тут и ждать не имело больше смысла.

Он направился к речушке, которую Люй Цинь называл «Упрямая сестричка». Эта Упрямица брала начала, как и Муданьцзян, в озере и километров через двадцать впадала в Муданьцзян.

А может быть, там, где сливаются Муданьцзян и Упрямица, и прячутся сейчас олени?

Виктору сильно хотелось убить еще одного рогача, чтобы выменять его на халат для Люй Циня. Теплый халат старику очень пригодится. Люй Цинь, конечно, поворчит, когда увидит вышитого на груди феникса, знак мандаринов. Скажет, что это и лишний расход и вообще ни к чему — детские фантазии. Но в глубине души он будет тронут, не может это его не тронуть. Вот уже пятьдесят лет никто не делал ему подарка к Новому году. Алсуфьеву, который жил у него тринадцать лет, это и в голову не приходило. Вероятно, потому, что Новый год здесь празднуется китайский — значит, не совсем настоящий. Или потому, что Люй Цинь китаец? Неполноценный, мол, человек, и, значит, можно не церемониться, обойтись без каких-то там условностей — так, видно, рассуждал Алсуфьев. Он и Люй Цинь жили в одной фанзе, но Люй Цинь был по-прежнему одинок и тосковал по близкому человеку. Только в нем, Викторе, он нашел желанного друга.

И однажды он по-своему высказал это с детской простотой и достоинством, языком старых, позабытых книг:

— С тех пор как ты со мной, Вэй-ту, у меня всегда достаточно мяса. Ты и дров всегда нарубишь, и воды принесешь с озера, а в нашем огороде оставляешь мне самую легкую работу. Когда я выхожу, ты на прощанье заботливо спрашиваешь, куда я иду и не слишком ли далеко. Когда возвращаюсь, встречаешь меня радостью и горячей пищей. Поистине, и в фанзе и на сердце у меня стало светлее с тех пор, как ты со мной, Вэй-ту. Как будто я нашел в тебе сына.

А Виктор слушал и думал: «Полностью заменить ему сына я не могу. Слишком поздно, я никого уже не полюблю так, как любил отца и мать. Но все, что осталось еще в моем сердце, пусть берет. И благодарность мою за его доброту и мудрость пусть примет старый Люй Цинь вместе с халатом, который я ему поднесу, как он когда-то в детстве мечтал, на Новый год. Ведь у китайцев Новый год празднуется в начале февраля, так что времени у меня достаточно и дочки торговца в Ханьшоу успеют вышить феникса — в обмен на оленя, конечно. Только бы попался мне какой-нибудь получше!»

Виктор шел не спеша, как ходят в тайге. То и дело останавливался, застыв на месте, только нос, уши, глаза были настороже по-звериному. Затем шел дальше бессознательно-осторожным шагом, носками беззвучно касаясь земли.

Холодное багровое солнце вставало над лесом — было уже, должно быть, около семи. Виктор посмотрел на часы: они показывали пять. Поднес их к уху — не тикают!

Он хотел их завести, но тут же сообразил, что это ни к чему: ведь он не знает точно, который час. Отныне он не сможет проверять время. Будет его узнавать, как все в тайге, по солнцу, звездам, росе.

Ему стало невыразимо грустно, словно случилось несчастье. Пришлось уговаривать себя: «Эка важность, миллионы людей обходятся без часов и живут же как-то».

Но мучительное ощущение утраты и даже обиды не проходило. И не потому, что мать говаривала: «Если часы останавливаются, не к добру это…» Он таких суеверий не разделял. Но часы — подарок родителей. Он получил их, когда перешел в седьмой класс. И с тех пор они шли превосходно. А вот теперь остановились — и казалось, что с ними замерло все, что еще оставалось от прежней жизни.

Знакомая боль, притупившаяся было в последнее время, ожила с прежней силой.

Стоя на пригорке, Виктор влажными от слез глазами смотрел на лес, на речку, но видел не их, а мать и отца видел, как они уходят, уходят в неведомое, и никакими силами не удержать их. Рвется нить и вместе с нею все, что связывало его с дорогим и близким. Отовсюду надвигается чужое. Что остается у него родного? Только польский язык. Но и тот…

Он задрожал при мысли, что может забыть язык отца и матери.

А это возможно. Уже четыре месяца он не сказал ни слова по-польски. С Люй Цинем говорит по-китайски, с Алсуфьевым — по-русски.

Как живой, встал перед ним отец, и вспомнилось Виктору, как однажды, беседуя с ним у костра, говорил он, усмехаясь своей невеселой усмешкой под густыми усами:

— В ссылке я, Бибштек, годами не слышал польского слова. В тайге, бывало, такой вдруг нападет страх: господи Иисусе, а что, если забуду совсем родной язык? И тогда я, братец, ходил и вслух говорил сам с собой по-польски. Или читал на память из «Пана Тадеуша» — ну, ты знаешь, что. Я ведь только одни эти стихи и помню:

Сегодня нам, непрошеным, незваным…

Виктор поэзией не увлекался: его как и греков времён Гомера, рифмы только смешили. И всегда казалось, что звуки передразнивают друг друга и речь рифмованная прихрамывает на один слог — спотыкающаяся она какая-то.

«Пана Тадеуша» он, конечно, читал в школе, это требовалось по программе. И ничего, нравилось, особенно те стихи, где говорится об охоте и о Зосе.

Сейчас он слушал, как звучат они в душе. Они звучали как молитва. В родном языке своем находил он сладчайшую мелодию первых грез, любви, мечтаний, упоительную силу звуков, от которых сердце в груди то замирает, то трепещет белокрылым трепетом тоски. Звуки эти теснились внутри, нарастали, гудели, как орган, и вот уже всего его наполнил хорал родной польской речи, то суровой, то ласкающей, речи такой красивой и богатой, что слишком убогим вместилищем была для нее его память, слишком тесно было ей в нем одном.

Спускаясь с пригорка, Виктор начал медленно читать вслух стихи Мицкевича, которые любил отец:

Сегодня нам, непрошеным, незваным,

Во всем былом и будущем туманном

Еще остался мирный край, однако,

В котором счастье есть и для поляков.

Край детства…

В осенний лес, догоравший поздним багрянцем кленов и дикого винограда, он бросал эти слова, от которых исходил аромат чего-то самого дорогого сердцу… В них таились образы, которые не рассеиваются, а всегда носятся над нами. Грезы, которые придают нам сил.

Виктор испытывал уже только грусть, ту тихую, кроткую грусть, в которой есть и сознание своей малости и отстранение. Он словно издали слышал, как звучит прекрасная польская речь в этой лесной пуще. И голос его в маньчжурской тайге, как когда-то голос отца в забайкальской, полон был той же тоски скитальца:

Все земляки, покинутые нами,

Одни еще остались нам друзьями,

Союзниками, верными навечно.

У тех, о ком говорится в этих стихах, были по крайней мере родные, соседи. Воспоминания о них, о Польше эти люди унесли с собой в изгнание. А у него, Виктора…

Он усмехнулся и, почувствовав, что кожа на лице как-то странно немеет, смахнул со щеки осеннюю паутину. Паутина эта в тайге висит повсюду, она такая плотная, что ее можно брать в руки, переносить с куста на куст — она не порвется.

Паутина опутала Виктору всю голову, он чувствовал себя как в коконе. Наконец смахнул ее, но неприятное ощущение не проходило. Тогда он, присев на берегу Упрямицы, ополоснул лицо. Рядом Яга жадно лакала воду. Вдруг сквозь ее шумное чавканье и бульканье воды на камнях до Виктора донесся издали слабый, как дуновение, голос лесного зверя.

Он прислушался. Теперь уже не оставалось сомнений: за речкой кричал олень. Странно, что так поздно. Но и так бывает.

Он схватил свой вабик и откликнулся — пожалуй, слишком торопливо, и звук получился низкий. Но олень не испугался — напротив, ответил таким же густым басом. Должно быть, мощный самец!

Прыгая по камням, Виктор перебрался через речку, на том берегу вырезал себе палку и двинулся на голос оленя. Тот, видно, шел навстречу, его зов звучал все ближе.

Так, перекликаясь, человек и олень приближались друг к другу. Виктор стал постукивать палкой по сучьям, подражая стуку рогов идущего по лесу оленя. Но вдруг олень затих.

Виктор подудел раз, другой — никакого отклика. Он пошел дальше в ту же сторону и протяжно затрубил в дудку. Но олень молчал.

Нужно было остановиться, подождать: может быть, зверь совсем близко. Одно неосторожное движение — и не видать ему оленя, как своих ушей, не будет и халата для Люй Циня!..

Виктор ждал долго, неподвижный, как ствол дерева. Наконец там, где за лесом уже светлело небо, послышался топот. Можно было подумать, что своим вабиком Виктор приманил не одного, а двух оленей, что они сейчас сошлись там, на поляне, и готовятся к схватке.

Виктор снял ружье с плеча, скользнул под высокую лиственницу. Где-то за деревьями, должно быть, дрались олени, ему уже чудился их топот, треск сцепившихся рогов.

Но вместо этого он услышал сперва голос Люй Циня, затем — рычание тигра.

Берегом Упрямицы к фанзе Люй Циня шли Третий Ю и его жена.

Они разговаривали вполголоса, как полагается говорить в тайге.

— Четыре оленя? А ты почем знаешь, что он убил четырех?

— Видела, как он переправлял их в лодке в Ханьшоу. Два раза по два оленя.

— Це-це-це! Везет же человеку! — Ю даже причмокнул от удивления. — Молодчина он! Правда, Ашихэ?

— Да, он очень смелый, — подтвердила Ашихэ.

В штанах с кожаными наколенниками, какие носят в тайге, и с винтовкой за плечом, она казалась еще меньше и была похожа скорее на мальчика, чем на девушку. Она шла за безоружным Ю, и можно было подумать, что это внучек провожает старого деда с длинной косой. Старый Ю занимался, собственно, не охотой, а ловлей зверья при помощи капканов, сетей, самопалов, ловушек и, как звероловы прошлого века, ходил по тайге только с ножом и собакой.

— Охотились бы мы по-моему, с помощью засеки и капкана, так и нам досталась бы парочка оленей. А с этим твоим карабином…

— Но они могли бы наткнуться на твою засеку и тогда сразу догадались бы… Ведь этим способом только ты один охотишься теперь.

— А чего от них прятаться? Ведь мы идем к ним.

— Сегодня — да. Но они не должны знать, что мы здесь уже несколько дней. И что это я подбросила книжки.

— Кому подбросила? Этому молодцу Вэй-ту?

— Нет, Закопанному.

— Зачем?

— Не знаю. Так нужно.

Ю остановился — он время от времени делал это для того, чтобы лучше вслушаться и осмотреться по сторонам. На этот раз, однако, он вслушивался в голоса, спорившие в нем самом, видел только себя, старика Ю, и молоденькую Ашихэ — странную чету среди лесного моря.

— Вот ты сказала: «Не знаю. Так нужно». Я не раз слышу от тебя такие слова, Ашихэ, и ни о чем не спрашиваю. Я помню тебя маленькой девочкой, слабенькой, как косулька в пору сяомань… Я ведь был у вас в тот самый день, когда этот сорочий сын, Го, отнял у вас поле за долги и тебя увёл за три даня проса…

— Я не была слабенькой, Ю. Я вернулась, хотя Го продал меня в город.

— Знаю, знаю, ты была здоровая девочка и умом не обижена. Ну, и на свое счастье встретила Ин, ту, что жила с поляком. Я слышал, что ты даже училась, чтобы потом учить других, но настали плохие времена… Я тебя как-то раз встретил с людьми Среброголового… И вот ты пришла в мою фанзу: «Ю, я буду твоей женой». — «Ашихэ, я прожил без жены шестьдесят лет и не знаю женщин, не знаю, как нужно обходиться с ними». Сказал я так или не сказал?

— Да, Ю, ты не соглашался взять меня в жены. Это верно.

— И ни за что бы не согласился. Но ты объяснила, что должна следить за перевалом, и показала мне… — Тут Ю раздвинул большой и указательный пальцы так, что они образовали римскую цифру V. — И я понял. Я не учился в городе, как ты, и по старому обычаю ношу косу, но я тебя понял… Ведь это понять просто, это наши китайские дела. Ну, хорошо, будем мужем и женой, если так нужно. Кто здесь, в глуши, станет смеяться над старым Ю? Соседей у меня нет. А брат? Что ж, когда узнает, пусть думает: «Бедный Ю! Видно, летяга пробежала ночью по его голове, вот он и женился, когда ему умирать пора. Да еще на Ашихэ, которая не чтит старых обычаев, волосы остригла, и всего-то ей девятнадцатый год пошел».

— Почему ты говоришь это с такой горечью? Разве я не стряпаю, не стираю, не забочусь о тебе, как настоящая жена?

— Да, да, и стряпаешь, и стираешь, и бережешь меня, как настоящая жена.

— Ну разве тебе со мной не лучше, чем одному?

— Лучше.

— Так в чем же дело? Скажи, почему ты грустный?

— Скажу. Вот, осталась ты у меня, а через два дня пришел этот… Закопанный. Я бы меньше удивился, увидев тигра у себя в доме. А ты ничуть не была удивлена — знала, видно, что придет! И сразу стала собираться в дорогу. Куда? «Не знаю, так нужно», — сказала ты. И пошла с ним в Шуаньбао, хотя там все было сожжено дотла. Не было тебя пять дней. Потом воротилась и как ни в чем не бывало принялась за прежнее: днем в фанзе, вечером бежишь на перевал…

— Но ты же знаешь зачем.

— Так я ничего и не говорю, Ашихэ. Привык я к тебе, мне даже хорошо с тобой. Но ты объявила, что надо идти к Люй Циню и что зайдем мы к нему как будто случайно, якобы по дороге с оленьего гона. Взяла ты с собой те книги, что принес тебе кто-то на перевале, тяжелую пачку, и несла ее сама всю дорогу. Как ирбис, кружила потом около их фанзы, чтобы забраться туда тайком и оставить подарок Закопанному. Теперь мы опять идем к нему.

— Ю, неужели ты подумал…

— Да. Ты молода, красива, а молодые всегда ищут любви. Может, это и хорошо — не знаю, не испытал… Я бы слова тебе не сказал, Ашихэ, если бы ты любила кого другого — например, Вэй-ту. Он еще щенок, а как отомстил за родителей! За его голову обещают тысячу долларов, но думаю он еще их так допечет, что они готовы будут дать десять тысяч — и все напрасно. Да, вот это мужчина! Но Закопанный?..

Ю брезгливо поморщился и сделал пальцами такое движение, будто стряхнул клопа или овода.

— Нет, нет, это не человек, а ящерица. Я не мог бы жить с тобой рядом, Ашихэ, если бы такого человека, которого я когда-то закопал в землю — и справедливо закопал, это всякий скажет… если бы ты его…

— Постой, — взмолилась Ашихэ. — Посмотри на меня, Ю!

Хмуро и несколько смущенно он искоса глянул на нее. Увидел маленькие ладони — Ашихэ, по-детски встав на цыпочки, положила их ему на плечи, — поднятый подбородок, встретил сосредоточенный, выжидающий взгляд честных глаз, черных, как вода в глубоком колодце.

— Я никогда не лгу, Ю. Веришь?

— Я же тебя ни о чем не спрашиваю. Но…

— Поверь мне — я не ищу любви. Я не знаю ее до сих пор, ты — тоже. И нам хорошо вдвоем.

— Я — другое дело. Но ты молода.

— Ох, где у тебя глаза, Ю? А еще знаменитый охотник! Не видишь разве, что я только солдат с ружьем, как тысячи тысяч людей из Яньани? А знаешь ты, сколько я пережила? Не одну жизнь, поверь. Я старше тебя, Ю, и ничего уже не хочу — только быть такой, как братья из Яньани… Ну, пойдем, не стоит тратить время на пустые слова.

Ю зашагал дальше. Идя, слышал за собой совсем близко шаги Ашихэ, ее ровный певучий голос. Она словно сказку сказывала или читала вслух детям из большой книги с картинками:

— Ты идешь впереди меня, потому что знаешь дорогу, и в лесу никто не может сравниться с тобой в мудрости. А я иду за тобой, и у меня одна только мысль: послушно идти туда, куда ты меня ведешь. Так и тут. Мне говорят: «Отведешь Закопанного в Шуаньбао, на то место, где мы бились с японцами. Там вас встретит товарищ». И я иду и думаю только о том, как бы получше выполнить приказ. Потом мне говорят: «Подбрось эти книги Закопанному». И я подбрасываю. Потом велят: «Ступай к поляку, скажи ему то-то и то-то». Я исполняю — и этого мне достаточно. А тебе, Ю, достаточно того, что я тебе сказала.

— Да, Ашихэ. Теперь мне все ясно.

— Но я хочу, чтобы между нами все было ясно до конца и чтобы мы больше никогда к этому не возвращались. Так вот слушай. Когда я делаю что-нибудь для тебя — чиню или стряпаю мне иногда кажется, что я это делаю для отца. А отца, ты же знаешь, у меня больше нет, и никого из родных уже нет на свете.

— Ты была хорошей дочерью. Лучшей я не мог бы себе пожелать.

— И еще я тебе хочу сказать: не бойся, что я нечестно поступлю с тобой. Никогда я бы себе не позволила сойтись с человеком, которого ты закопал. Да и с кем-нибудь другим тоже. Ни с кем и никогда я не буду близка, пока живу под твоей крышей, слышишь? Все равно как если бы я была твоей женой по-настоящему.

На скулах темного, как кора, лица Ю лучами разбежались морщинки: это означало, что он улыбается. Видимо, разговор облегчил его душу. Он зашагал быстрее, живее озирался по сторонам, проверяя, нет ли чего достойного внимания, смотрел то на солнце, по-осеннему тусклое в этот ранний час, то себе под ноги. Земля уже поверху слегка подмерзла, и осыпанная инеем зелень хрустела под ногами, а между тем Ю и Ашихэ шли летними тропками, которые, как известно, короче и остаются проходимыми дольше зимних. Теперь Ю уже не напоминал дряхлого деда, которого ведет внучек, а скорее такого, который ведет и охраняет внука. Ибо, как сказала Ашихэ, в лесу никто не мог сравниться с ним мудростью и, уж конечно, чуткостью.

А потому, когда собака остановилась, вопросительно подняв морду к хозяину, Ю не удивился: он уже сам заметил то же, что она, и даже на секунду раньше.

Ашихэ же, которую он остановил жестом, видела только коричневатый валун вдали, у излучины речки. Посмеиваясь беззвучно, одними морщинками, Ю указал ей в ту сторону, где меж деревьев блестела вода.

Там речка что-то очень уж шумно плескалась. Но Ашихэ не сразу сообразила, в чем дело. В первую минуту могло показаться, что течение повернуло вспять и Упрямица возвращается в озеро.

Но так, конечно, только казалось. А присмотревшись, легко было заметить, что не вода течет в ту сторону — это шла кета!

Речка кишела рыбой. Заполнив ее во всю ширину, от берега до берега, сплошным косяком — как будто двигалось дно, — шел лосось метать икру.

Что-то противоестественное было в этом непрерывном движении бесчисленной массы живых существ, торопливо и слепо стремившихся навстречу смерти. Ведомые инстинктом, они, когда пришла их пора, двинулись из глубин океана дорогой, проделанной когда-то на заре жизни, от японских островов и еще каких-то архипелагов — в устье Амура, оттуда, во всю силу своих плавников и жабр, по течению Амура, Сунгари, Муданьцзяна, до этой горной речки, на дне которой родились когда-то. Приплыли, чтобы метать икру и затем умереть там, где родились.

— Смотри! — Ю тронул за руку заглядевшуюся на это зрелище Ашихэ. — Смотри, как он это делает!

Коричневый валун на берегу вдруг зашевелился, и Ашихэ увидела, что это вовсе не валун, а медведь.

Сидя на камне, он вылавливал из воды кету. Как только какая-нибудь рыбина из косяка оказывалась близко, он лапой, как черпаком, хватал ее и выбрасывал на берег. В воздухе то и дело сверкала чешуя, и на берегу уже серебрилась порядочная куча рыбы.

Медведь, должно быть, решил, что наловил достаточно. Он напился и стал выбирать из кучи одну рыбу за другой. Однако он их не ел, а только отгрызал головы и аккуратно бросал в одно и то же место, совсем как орешки грыз: хруст — и под елку.

Перебрав таким манером весь свой запас рыбы, он навалился на деревцо, под которое бросал ее. Сломал его и прикрыл его ветвями груду рыбы, а сверху еще камней набросал. Потом осмотрелся по сторонам.

Ю крикнул ему из-за деревьев:

— Дурень ты, я все видел!

Испуганный медведь пустился наутек.

— Приходи на Праздник весны, я тебе, пожалуй, кое-что оставлю! — крикнул ему вслед Ю.

— А когда он в самом деле вернется за своими запасами?

— Когда рыба здорово протухнет. Медведь любит рыбу с душком.

Они пошли к медвежьей кладовой под елочкой: Ашихэ захотелось осмотреть ее.

— Скажи, — спросила она по дороге у Ю. — Когда кета опять пойдет?

— Через семь лет. Семь лет живет она в большой соленой воде, а патом уходит в пресные малые воды и мечет икру.

— А куда она ее кладет?

— Очень просто — в ямку. Выроет ямку, поплавает над этим местом день, два, три — сторожит свою икру, а потом умирает. Чтобы новое родилось, старое должно умереть. Так бывает с кетой.

Ашихэ хотела его поправить, сказать, что не только с кетой. Но в эту минуту за речкой, очень близко, подал голос олень. И откуда-то отозвался другой.

Ю был очень удивлен. Какая-то нота в этих голосах показалась ему фальшивой.

А олени все кричали, причем первый явно удалялся от речки, а второй шел ему навстречу.

Ю слушал, слушал напряженно и наконец что-то понял: он даже затрясся от беззвучного внутреннего смеха и пробормотал, что можно обмануть оленя, можно обмануть тигра, но его, Ю, не проведешь! Ю разбирается в звериных голосах лучше, чем в человеческой речи.

Но вдруг у него мелькнула новая мысль — и он сразу стал серьезен.

— Дело неладно, Ашихэ, ой, неладно! — сказал он с беспокойством. — Тут надо ждать беды. Пойдем скорее — может, еще поспеем.

— Куда? Что случилось, Ю?

Ю схватил ее за руку и потянул за собой.

— Скорее! Там тигр приманивает человека, а человек — тигра: оба подражают голосу оленя…

ВСТРЕЧА

Первой выскочила на поляну Яга.

Услышав ее отрывистый визг, Виктор подумал, что если собака визжит, то, вероятно, где-то близко тигр, и, подумав это, вскинул ружье. Но Яга уже вернулась к нему, бросившись чуть не под ноги. И, раздвинув ветви, он в просвете между елями увидел впереди голову тигра, а подальше — Люй Циня, который колотил палкой тигренка на спине у Звездочки.

Кабан ударялся спиной о дерево, пытаясь сбросить непрошеного седока, а тигренок, яростно вцепившись в него, грыз его, раздирая мясо, и не отпускал.

Тигренок был под прицелом. Виктор уже в последний момент, нажав спуск, дрогнул при мысли, что пуля может попасть в Люй Циня.

Грохнул выстрел, и тигренок свалился с кабана. Старая тигрица метнулась к елям, и Виктор мгновенно выстрелил, на этот раз дробью, целясь ей между глаз.

Отскочить он не успел. Тигрица задела лапой дуло, и ружье выпало у него из рук, а сам он, сбитый с ног, отлетел за деревья.

Вскочил и, перебегая от ствола к стволу, старался поскорее убраться с поляны. Но, оглянувшись, удивился: что же произошло, почему тигрица не гонится за ним?

Она от сильной боли каталась по земле, била хвостом так, что в воздухе летали сухие листья и ветки, и лапами терла глаза, словно хотела сорвать упавшую на них пелену мрака. За минуту перед тем бешено сверкавшие желтые глаза ее были прострелены и залиты кровью.

Судорожные корчи постепенно ослабевали. И вот прекратились. Тигрица была недвижима.

Значит, пуля в нее попала? Или дробь ее прикончила?

Нет, хвост еще жил. Хвост дрожал.

Тигрица ткнулась носом в то место, где стоял Виктор, когда она бросилась на него. Пошевелила мордой, вдыхая еще теплый запах человека, и двинулась за ним сначала медленно, потом все быстрее и решительнее, не переставая при этом тихо рычать, и в этом страшном ее «уанг-уанг» слышалась такая боль и такая кровожадность, что Виктор окончательно потерял голову.

Он помчался напрямик через поляну, но тигрица скачками догоняла его.

Он снова стал кружить между деревьями. Цеплялся за спасительную мысль, что удастся запутать след и потихоньку удрать. Но у тигрицы слух был тоньше и ноги крепче, чем у него. К тому же — нюх. Этот нюх вел ее за Виктором, и полосатое тело мелькало в чащобе то тут, то там, все ближе, все быстрее.

Сердце у Виктора громко стучало, колени тряслись, и он чувствовал, что из этой игры в жмурки не выйдет живым. Нет, не уйти ему от тигрицы! Ошалев от ярости, она, слепая, роняя на землю кровавые капли из пустых глазниц, будет гнаться за ним по пятам без передышки, до конца, пока либо он, либо она не свалится.

Даже взобраться на дерево было невозможно — везде стояли деревья с такими мощными стволами, что их никак не обхватишь.

Спасения не было. Оставалось только бежать что есть духу за своим ружьем и поскорее зарядить его — патрон он держал наготове, судорожно зажав в руке.

Он помчался туда, где упало ружье. Только бы не зарылось дулом в землю, не закупорилось бы!

Оно лежало, должно быть, неподалеку, где-то за елями или немного правее. На бегу Виктор искал его глазами, а в глазах уже мутилось…

— На дерево, Вэй-ту! — кричал ему откуда-то Люй Цинь. — За тобой тигр!

Он глянул через плечо — со стороны поляны к нему подкрадывался молодой тигр. Виктор мигом взобрался на березу, благо ствол ее был не слишком толст.

Он еще лез, еще не добрался до ветвей, как ствол закачался от двух ударов. Это старая тигрица и ее сын почти одновременно подскочили к березе с разных сторон.

Встав на задние лапы, они передними таранили дерево, разрывая кору. Задрали головы, искали человека наверху, тигренок — глазами, а его слепая мать — нюхом. Человек был близко, она чуяла его над собой, и дерево уже поддавалось под тяжестью ее тела, тряслось от ударов. Она рванула его зубами раз-другой. Тигренок поспешил сделать то же.

Так они с разных сторон вгрызались в ствол. От него уже летели щепы.

Виктор, сидя на ветвях и прижимаясь к стволу, телом ощущал каждое сотрясение дерева, этого дерева его жизни. Он был уверен, что оно не устоит, неизбежно в конце концов свалится. Хруст березовой мезги в зубах тигров отзывался во всем его теле, и он уже не мог справиться со своими нервами. Вдруг поймал себя на том, что, как всегда в трудные минуты, твердит мысленно отцовские слова: «Только не ссылайся на нервы, Бибштек, нервов нет». Да, он все время машинально повторял это. Попробовал уже сознательно, всей силой воли внушить себе, что нервы — это действительно только отговорка трусов и нытиков. Но ничего у него не выходило. В голове мутилось. Он все так же дрожал и, как зачарованный, смотрел вниз, на двух хищников, дружно грызущих его дерево. А дерево свалится несомненно, удары сотрясают его все сильнее.

Виктор порывисто схватил нож, но тут же подумал: «Ребячество! С ножом на тигра?!» Однако прикосновение холодной стали и сознание, что он все-таки не совсем безоружен, подействовали на него отрезвляюще. Не соскочить ли? Ведь если сидеть на дереве, то погибнешь непременно, а если спрыгнуть…

Все-таки шанс на спасение. Только прыгать надо не с той стороны, где тигренок. Увидит и цапнет. Лучше уж через голову тигрицы прыгнуть, прямо на нее — и сразу же полезть на соседний дуб. Он толще, и ветви у него такие, что можно за них ухватиться, одним броском подтянуться кверху, а там лезть еще выше — тогда пусть грызут…

Эта мысль ему понравилась, но он лихорадочно соображал, что ничего сделать не успеет — один из тигров набросится на него.

Надо их сначала как-нибудь ошеломить. Так делал Люй Цинь в молодости, когда ловил тигров. Швырнуть в них чем-нибудь — ну хотя бы улами. Улы его — из звериной кожи и остро пахнут человеческим потом. Швырнуть их в голову тигренку — он, конечно, схватит их, начнет теребить. А слепая мать услышит возню и кинется к сыну…

Виктор уже перекинул ногу через сук и снимал обувь, как неожиданно раздался выстрел. Ствол березы дрогнул.

Из-за лиственницы напротив кто-то снова старательно целился, выставив дуло ружья и ногу.

На поляну вышел Третий Ю и остановил стрелка, сказав:

— Хватит, жаль заряда. Глянь-ка на ее хвост.

Тигрица по-прежнему стояла на задних лапах, вогнав зубы в ствол березы, но хвост у нее опустился, висел плетью. А тигренка уже не было — скрылся неизвестно куда.

Из-за лиственницы вышел мальчик с ружьем — так подумал Виктор в первую минуту. Но Ю воскликнул:

— Отличный выстрел, Ашихэ! Лучше не бывает.

Оба подошли к березе, почтенный Ю и девушка, та самая, которую не так давно Виктор мельком увидел на перевале около «мяо». Он сразу узнал ее: маленькая, с ружьем и в платочке, повязанном так, как принято в тайге.

Виктор торопливо надевал снятые улы, а с другого края поляны уже шел к ним Люй Цинь.

Встретились посредине. Третий Ю, как младший, поклонился Люй Циню ниже и поздоровался первый:

— Ел ты уже сегодня?

— Да, — приветливо отвечал Люй Цинь. — Я ел. А ты?

Было что-то глубоко трогательное в этой встрече двух старых китайцев, свидетелей минувшего века. Столько спокойного достоинства было в этих людях, что смотревший на них с дерева Виктор, как ни был он взбудоражен, не мог не почувствовать этого.

Только что смерть прошла совсем близко, здесь еще ощущалось ее дыхание, здесь стоял мертвый зверь. И такой нежданной была встреча этих двух стариков в тайге после стольких лет, — но они ничем не выдали своих чувств. Ни возгласов, ни удивления. Поклонились друг другу, приложив, как водится, руки к груди, и вместо приветствия задают традиционный вопрос о том, что некогда, триста лет назад, во время страшного голода, было единственной заботой людей, их единственным желанием: «Ел ли ты?»

Обменявшись приветствиями, каждый осведомился о здоровье другого. Затем дошла очередь и до девушки. Ю представил ее:

— Это хозяйка моего дома.

Вот оно что! Так она — его жена!

Виктор соскользнул вниз по стволу, но перед пастью тигрицы невольно помедлил. Она стояла как живая — слепая и страшная. Наконец он соскочил на землю и хотел идти за своим ружьем (как все лесные жители, он без оружия чувствовал себя как без рук), но пришлось сразу же поискать опоры. Ноги у него подкашивались, голова кружилась. Какое счастье, что он не успел прыгнуть минуту назад. Ведь задуманный им вольт — перескочить через головы зверей и молниеносно взобраться на другое дерево — был совершенно неосуществим.

А те трое уже шли в его сторону, то ли не видя его за деревьями, то ли, быть может, нарочно медля, чтобы дать ему время прийти в себя и не застать его в таком жалком состоянии.

Он без труда отыскал ружье за елями, шагах в двадцати от березы, и вернулся к своим спасителям. Они осматривали тигрицу.

— Пуля прошла через ухо. Словно молнией ударила. Как, Люй Цинь, верно я говорю?

— Добыча славная и выстрел славный. Сколько же будет отсюда до той лиственницы? Ого, тридцать, а то и сорок чжанов!

Виктор видел сгорбленные спины обоих стариков и юное лицо девушки. Она смотрела прямо на него. И под ее взглядом он окончательно пришел в себя. Вспомнил, что стоит без шапки. Она лежала неподалеку на земле. Он поднял ее, отряхнул, все еще ощущая на себе спокойный, проницательный взгляд девушки.

Ведь именно она спасла его, и первым делом следовало ее поблагодарить. Но она была только «хозяйкой дома» Третьего Ю.

— Цзювэй! — промолвил Виктор, кланяясь Ю.

— Лайла! — дружелюбно поспешил ответить Третий Ю, потрясая сложенными перед грудью руками. — А ты изрядно подрос, такой же высокий, как отец. Твой достопочтенный отец дарил меня своей дружбой. Как он поживает?

— Не знаю. Японцы сожгли наш дом, а отца увели.

— Он непременно вернется, — утешил Виктора Третий Ю. Но не спросил, как того требовал обычай, о здоровье его матери. Очевидно, ему все было известно. — Такой человек не пропадет, — добавил Ю.

— Если вернется, то прежде всего придет к тебе и сумеет поблагодарить тебя лучше, чем я. Ведь если бы не этот меткий выстрел, достался бы я тиграм на обед.

— Ну-ну, не преувеличивай! Ты бы и сам справился. Я же видел, как ты снимал улы. Зачем?

— Хотел швырнуть в тигра и перескочить на тот дуб. Его они не смогли бы перегрызть.

— Ну вот видишь!.. Я сразу подумал: вот это настоящий тавыда. И очень удивился: откуда ты, такой молодой, знаешь наши старые охотничьи уловки?

— Учился у Люй Циня, он меня приютил и стал мне вторым отцом.

— Ну вот видишь, я был прав. У тебя такой учитель, да ты и сам молодчина — никакой тигр тебе не страшен. Ты бы, конечно, спасся и без чужой помоши.

— Сомневаюсь. У меня уже душа ушла в пятки.

— Не верь ему, Ю, — с живостью вмешался Люй Цинь. — Пустяки он говорит. Его сердце не знает страха.

Старый розовощекий Люй Цинь и безобразный Ю с лицом, словно вырезанным из дубовой коры, оба от души наслаждались этой беседой, Третьему Ю было приятно, что Виктор почти свободно говорит по-китайски, а главное, учтив, как настоящий китаец. А Люй Цинь был тронут тем, что юноша назвал его своим вторым отцом.

В этой беседе, которая становилась все более дружеской и оживленной, только маленькая девушка с ружьем не принимала участия. Она молчала и не сводила глаз с Виктора.

Он сказал ей с поклоном:

— Очень, очень вам благодарен.

— Не за что. Это просто счастливая случайность, что мой выстрел попал в цель.

Виктор был уверен, что сейчас Третий Ю подтвердит это, чтобы умалить заслугу жены. Жена — собственность мужа, и ее добродетели или заслуги прежде всего славят его, так что хвалить свою жену считается неприличным, это походило бы на хвастовство. Так считалось в древнем Китае, а Ю был человеком старого мира.

Думая так, Виктор уже готовил подходящую реплику, чтобы вторично и еще горячее выразить свою благодарность. Но оказалось, что Третий Ю вовсе не склонен преуменьшать заслуги жены. По примеру Люй Циня, который только что хвалил Виктора, он на слова жены возразил:

— Напрасно она так говорит. Мне не случалось видеть, чтобы она когда-нибудь промахнулась.

— Тем более я преклоняюсь перед твоей высокой и правдивой супругой, Ю.

Виктор, как того требовали приличия, употребил слово «линьчжэнь», что означает «высокая и правдивая». Но к этой девочке, что стояла перед ним, настолько не подходил старомодный титул, что он споткнулся на этом слове и не мог удержаться от улыбки. И она улыбнулась в ответ, но как-то рассеянно, только в знак того, что поняла его. Улыбнулась одними губами — глаза оставались холодны и серьезны.

— Что их смешит? — спросил Ю у Люй Циня.

Оба не могли этого понять. Для них традиционные метафоры давно утратили свой первоначальный смысл и слово «линьчжэнь» уже воспринималось просто как слово «жена». Виктора же, чужеземца, понимающего все китайские слова буквально, не могло не рассмешить комичное несоответствие этого эпитета.

Ашихэ сразу это угадала — видно, она была девушка сообразительная, и это Виктор отметил прежде всего.

— А где же Звездочка? — спросила она поспешно, чтобы помешать Виктору опять благодарить ее. — Как поживает твой кабан, Люй Цинь?

— Звездочка наконец-то ушел от меня.

И заметив, что молодые не понимают, почему он сказал это так радостно, Люй Цинь пояснил, что тигр сильно потрепал Звездочку, и он, Люй Цинь, даже заплакал, когда осматривал его истерзанную спину. Но кабан вдруг повернулся и медленно побрел в чащу. Это очень хорошо. Там он найдет ил, смолу, те травы, что нужны для заживления ран.

— Если бы он чувствовал, что конец его близок, он бы ни за что от меня не ушел.

— Думаете, вернется?

— Да, когда вылечится. Он всегда возвращается ко мне. А уходит потому, что ему при мне стыдно лечиться. Ему кажется, что болезнь, как и всякая слабость, унизительна. Он очень самолюбив.

В отдалении залаяли собаки.

— Уж не выследили ли они тигренка?

Все пошли в ту сторону. И по дороге наткнулись на тигренка, лежавшего в луже крови. Шея у него была истерзана и артерия перегрызена.

— Это другой, — сказал Люй Цинь. — Этого убил Звездочка, с него все и началось. А тот, бесхвостый, удрал.

Тут и Виктор вспомнил, что, увидев на спине у кабана тигренка, подумал: уж не тот ли самый, что в горах дрался с барсуком и которому барсук откусил хвост? Но разглядеть его он не успел, а потом, уже сидя на березе, не заметил, с хвостом этот зверь или без хвоста. Не до того было!

Затихшие собаки снова яростно залаяли.

— Ого! Пойдемте быстрее!

Люй Цинь остался позади, а Ю, Ашихэ и Виктор продолжали продираться сквозь кусты в ту сторону, где слышался лай.

Места здесь были глухие, везде бурелом и валежник преграждали путь. Мощные ели с низко свисающими лапами, с зелеными от мха стволами стояли угрюмо, как босые нищие старцы в отрепьях холщовых рубах.

— Самые тигровые места, — шепнул Ю.

Впереди раздался треск и какая-то возня, потом пронзительно завыла собака.

— Это Люйпа! Моя Люйпа! — Ю бросился в ту сторону.

Когда они добежали, тигренка уже не было, а собака Третьего Ю, отброшенная к елке, висела растерзанная; издали она казалась просто рыжей тряпкой. Яга, более осторожная, была невредима.

Ю молча стал собирать то, что осталось от его Люйпы. Тяжело было видеть его отчаяние.

— Ю, — промолвил Виктор только для того, чтобы не молчать. — Когда у Яги будут щенята, ты выберешь себе любого. У Яги всегда бывают замечательные щенята. Наши охотники годами ждали щенка от Яги.

Ю только рукой махнул.

— Щенята у нее будут от Жука, а он тоже отличный пес.

— Идите, — бросил Ю через плечо. — Я вас догоню.

Ему хотелось побыть еще немного со своей Люйпой.

Виктор и Ашихэ вдвоем возвращались обратно. Виктор шел впереди, не оглядываясь. Он знал, что Ашихэ сильна, проворна и не нуждается в его помощи.

Яга, прижав уши, то убегала вперед, то возвращалась и обнюхивала землю справа и слева.

Раз Виктору и Ашихэ показалось, что кто-то к ним подходит. Но это только белки гонялись друг за другом.

— Нет, он теперь уже далеко. Сюда не придет.

— Да, наверно, не придет.

Но оба делали вид, что прислушиваются.

— А я уже видел тебя раз, Ашихэ. И знаешь где?

— Знаю. Я тоже тогда тебя видела.

— Ты нас испугалась?

— Нет. Я привыкла ходить одна.

Разговор пошел о том, как они тогда разминулись на перевале.

Когда уже подходили к поляне, где ждал их Люй Цинь, вдруг эхо выстрела ударило им в уши. Они побежали. Видно, опять что-то стряслось! Такой уж выдался день.

На поляне подле Люй Циня стоял Алсуфьев с винтовкой и рассматривал мертвую тигрицу у березы. Черный Жук присутствовал тут же, разумеется, на приличном расстоянии от страшного зверя.

Виктору и Ашихэ пришлось пройти мимо трупа тигренка, убитого Звездочкой.

— Давай перенесем его. Пусть будут оба в одном месте.

Виктор взял молодую тигрицу за передние лапы, Ашихэ — за хвост и подтащили ее к березе. Она была уже весом с добрую лань.

Пораженный Алсуфьев смотрел на нее во все глаза.

— Ну, знаете ли!.. — ахнул он, забыв даже поздороваться с Ашихэ, с которой был уже знаком: ведь она провожала его в Шуаньбао. — Вот не думал, не гадал!..

— Почему? Она была убита на месте, — отозвался Виктор, имея в виду расправу Звездочки с молодой тигрицей.

— Понятно, понятно. Ловко это я, а?

Он уже оправился от удивления и смотрел на пришедших, ожидая поздравлений и восторженных похвал.

— Так это вы стреляли, Павел Львович?

— Па-вей, Па-вей! — подтвердил стоявший за Алсуфьевым Люй Цинь. Он понял вопрос, заданный Виктором по-русски, и корчился от тихого смеха — что-то его очень забавляло.

— Но как же это случилось? — продолжал спрашивать Виктор, переходя на китайский язык.

Алсуфьев был слишком взволнован, чтобы такое замечательное событие излагать на китайском языке, который он знал из рук вон плохо.

— Как случилось? Очень просто, мой славный Тартарен! Сижу я у окна, читаю, и вдруг — бах-бах! Потом еще раз. Сколько раз тут стреляли?

— Три раза.

— И все мимо? Ну что ж, бывают промашки. А я подумал, что с тобой беда случилась. Ну и, конечно, схватил винтовку и побежал с Жуком. Подхожу к лесу, а Жук весь наежился. Эге, думаю, значит, здесь где-то тигр бродит! Иду дальше тихонечко, осторожно, Гляжу — тигры! Малец ластится к матери, как котенок, а она меня уже учуяла и медленно поднимается. Ну, я и выпалил. Она скорчилась да как вцепится в дерево зубами — от злости, от бессильной злости! Так, у дерева стоя, и издохла. Вот смотри, в самое ухо попал. — Он указал пальцем.

Виктор и Ашихэ подошли и, убедившись, что это отверстие от пули Ашихэ, отодвинулись в сторону.

— Ты что тут говорил? Рассказывал, как стрелял в этого тигра? — спросила Ашихэ.

Алсуфьев тут только вспомнил, что Ашихэ по-русски не понимает, а Люй Цинь знает всего каких-нибудь два-три десятка слов русско-китайского жаргона.

Он принялся переводить им свой рассказ. Это было похоже на объяснение под картинками букваря:

— Я так сказал. Тут стояли два тигра. Мать и детеныш. Я выстрелил. Мать убил на месте. А тигренок убежал в кусты. Вы его сейчас принесли. Значит, одной пулей я убил двух тигров.

И, дав волю распиравшей его гордости, он докончил уже по-русски, кладя руку на плечо Виктору:

— Да, то был выстрел, достойный Тартарена, мой доблестный Тартарен!

Увидев, что Люй Цинь прикурил у Третьего Ю, Алсуфьев тоже достал свою трубку и кисет.

— Ну что же, — сказал Люй Цинь с некоторым замешательством. — Самое трудное ты сделал. Пословица говорит. «Пойти в горы и поймать тигра легко, а рассказать об этом людям трудно».

Наступило молчание.

Алсуфьев глубоко затянулся и, откинув голову, пустил вверх клуб дыма, как фанфару.

Старики курили, не отводя глаз от трубок; казалось, они чем-то сконфужены.

А Виктор — тот готов был пнуть ногой этого шута горохового. Ну можно ли быть таким болваном!

— Это твой первый тигр?

Не известно, что ответил бы Алсуфьев, если бы вопрос задал кто-либо другой. Но задал его Люй Цинь, у которого он жил уже тринадцать лет, и Алсуфьев ограничился небрежным жестом, который должен был означать, что ему-де такие успехи не впервой.

— Ну, если говорить о крупных зверях… то первый. Два первых.

— В таком случае отвернись и ступай сейчас же в фанзу, — сказал Люй Цинь серьезно. — Первого тигра охотнику нельзя самому потрошить и даже пальцем тронуть, иначе этот первый будет и последним.

— Никогда не слыхивал о такой примете!

— Мы тут шкуру снимем и все сделаем за тебя. Иди, иди… Иначе может случиться несчастье.

И вдогонку уходившему крикнул:

— А может, ты покажешь свое искусство и пока сваришь макароны? Ведь у нас гости. Гостя встречают макаронами, а провожают пирожками.

Все вздохнули свободнее. Как хорошо, что Люй Цинь отделался от хвастуна, в один миг придумав какую-то примету.

— А как он теперь охотится? — спросил Ю с плохо скрытым презрением. — Случается ему что-нибудь подстрелить или по-прежнему не везет?

— Конечно, случается, — медленно начал было Люй Цинь, но, вспомнив, что говорит о человеке, за которого он, Люй Цинь, отвечает, уже с живостью продолжал: — Нет, нет, я ничуть не сожалею, что откопал его. Он очень добрый и тихий человек. Помогает мне, стряпает. Правда, не всегда охотно, но зато, когда захочет, готовит так, как будто родился в Сучжоу. Вот вы сами убедитесь…

— Ну хорошо, тогда за работу! — перебил его Ю. — Первым делом надо освежевать твоего тигра.

— Да почему же он мой?

— Твой. Звездочка его убил — значит, он твой.

— Но если бы вы не пришли, не было бы в живых ни Звездочки, ни меня!

Они заспорили, и в конце концов Люй Цинь уговорил Третьего Ю.

— Сам рассуди: есть у тебя мука, рис, соя, соль и все, что требуется на зиму?

— Нет еще.

— А у меня — спасибо Вэй-ту! — уже запасено все не только на целую зиму, но и на весну. Пойдет Вэй-ту в лес — и опять будет у нас еда. А купил ты уже все, что нужно молодой жене? Ведь ты теперь не один, Ю! Подумал ты, что может родиться ребенок — от всей души вам этого желаю! — и для ребенка тоже кое-что потребуется?

— Действительно, для ребенка потребуется, — буркнул Ю, ужасно смутившись.

— Значит, не о чем и толковать. Займемся твоими тиграми. Оба они твои.

Третий Ю и Люй Цинь свежевали старую тигрицу, Виктор и Ашихэ — молодую. За работой обсуждали достоинства той и другой. Говорили, что за шкуры Ю может получить несколько сот долларов, а за мясо — несколько тысяч. Аптекари, как вороны, налетят на мясо тигра и расхватают его.

— Не было бы тигров, — говорил Люй Цинь, надрезая кожу на брюхе тигрицы, — что бы тогда аптекари растирали в своих ступках, из чего бы лекарства готовили? У тигра левая часть печени — вместилище гнева и воли, она полезна человеку тем, что регулирует движение его крови и может намного продлить жизнь. Сердце тигра, вместилище радости, если его варить с цветами белой яснотки, у которой листья, как у крапивы, лучше всех лекарств исцеляет от меланхолии. Селезенка, средоточие страсти, а в особенности селезенка молодого тигра, если ее растереть с мякотью свежих рогов пятнистого оленя, возвращает старикам молодость. В желчном пузыре тигра заключена его смелость, и без этого пузыря невозможно приготовить верное лекарство против болезней четвертого и шестого чувства, то есть болезней ума и речи… А для заживления ран, как известно, нет лучшего средства, чем мазь из сала тигра с отваром кикенги. А уж корень женьшеня, если усилить его действие салом тигра, исцеляет от всех болезней.

Затем Люй Цинь сказал Третьему Ю, что товар этот можно продать, конечно, без всяких хлопот, но следует обсудить, в какое место его лучше везти и к кому именно там обратиться. Нигде в мире нет такого согласия между купцами, а в особенности между аптекарями, как в Китае. Он, Люй Цинь, аптекарей хорошо знает, он ведь с незапамятных времен продает им травы. Времена переменились, но аптекари остались такими же. И когда едешь в город, то наперед знаешь: если не сторгуешься с первым аптекарем, так ни одна аптека в городе трав у тебя не купит. Куда ни сунься, везде уже знают, что ты был у такого-то, что ты его поставщик, и тебе говорят: иди к тому. В лучшем случае дадут столько же, сколько предлагал первый.

— Так куда же мне советуешь ехать?

— По-моему, лучше всего в Эму.

— Там я не бывал. Далеко это?

— Водой восемьдесят ли да потом еще сушей вдвое. Поедешь на моей лодке до Ханьшоу, туда день пути. Оттуда арбой еще два дня. Хорошо, что погода стоит холодная, мясо не испортится, а Эму — город большой, и там есть новый аптекарь, вполне порядочный человек.

— Так я пойду приведу лодку в порядок, — сказал Виктор. — Она течет. Надо ее законопатить и осмолить.

Ашихэ вызвалась ему помочь. Решили до обеда поработать еще здесь всем вместе, а потом старики останутся при тиграх, а Виктор и Ашихэ займутся лодкой.

— А ведь у нас мог быть еще и третий тигр. Если бы вместо Алсуфу вышел на него Вэй-ту, не правда ли, Люй Цинь, был бы у нас третий тигр?

— Нет. Вэй-ту не стал бы в него стрелять. Я стоял неподалеку, видел, как было дело. Малый тигр вернулся. Он кружил вокруг поляны, боялся выйти — здесь стреляли и пахло еще людьми и собаками. Но не уходил. Он был верный сын, этот тигренок, не мог уйти от матери. Все осматривался, нюхал, нюхал, но ветер дул в мою сторону, так что он меня не почуял и подбежал к старой тигрице. Ох, Ю, видел бы ты, как он просил, чтобы она взглянула на него, чтобы ушла с ним! Но она уже ничего не чувствовала, безглазая, недвижимая. Понимаешь, мать, самая мудрая и самая близкая, стала вдруг совсем чужая ему, другая какая-то! Страшно это было, Ю! Нет, нельзя стрелять в тигра, когда он плачет, как человек.

— Алсуфу же стрелял!

— Видишь ли, он боялся тигра и, верно, хотел показать себя настоящим охотником. А Вэй-ту… Нет, этот ни за что бы не выстрелил, и у нас не было бы третьего тигра.

— Теперь и я так думаю.

— Еще скажу тебе, Ю: хоть этот тигренок изранил моего Звездочку и растерзал твою Люйпу, надо ему отдать справедливость — он молодчина!

— Верно говоришь. Храбрый тигренок.

Из него вырастет настоящий Ван. Полосы у него на голове уже темнеют. Через год-два, вот увидишь, будет на нем знак богов, знаки «да» и «ван».

— Не повезло ему.

— Да. Лишился матери, сестры и остался один в чужой стороне — ведь он с гор, этот тигренок, никогда не бывал у нас в лесах. Теперь бродит он по тайге и не знает, каково это — пробираться через лесное море!

Слова Люй Циня были красочны, а в голосе столько теплоты, что Виктор и Ашихэ перестали на миг работать ножами, задумавшись о тигренке, который остался сиротой в чужих краях.

— А у тебя на родине, Вэй-ту, водятся тигры?

— Я не знаю своей родины, Ашихэ…

ПТИЦЫ ЛЕТЯТ НА ЮГ

Лодка была готова, ее можно было спустить на воду, но Виктор и Ашихэ все еще возились с нею; он накладывал последнюю заплату, она орудовала лопаткой. Им не хотелось возвращаться к старикам — очень уж интересный шел у них разговор. Сейчас Ашихэ рассказывала, как ее взяла к себе красивая Ин, та, что жила у поляка.

— У какого поляка?

— У доктора Ценгло.

— Ценгло? Толстяк такой с длинной черной бородой?

— Да, да. Веселый он был и смеялся громко, басом. А меня звал так: «А ну-ка, иди сюда, девушка «Три даня». Это потому, что Го увел меня из дому за три даня проса.

Оказалось, что Го, прозванный за свою жадность и суетливость Сорокой, отнял Ашихэ у родителей за долги и продал в Шитоухэцзы Большому Фу, а тот в свою очередь перепродал ее вместе с другими детьми госпоже Ма в Харбине. Госпожа Ма всех детей — а сидело их у нее взаперти семнадцать — отослала куда-то далеко. Одна только Ашихэ сбежала и, скитаясь по городу, попалась на глаза Ин, которая жила с поляком. Хотя у красивой Ин было много нарядов, и жила она в богатстве, и доктор всячески баловал ее, она не забыла, что и у нее тоже отец крестьянин. Ашихэ жила у них вместе с их дочкой.

— Ее звали Тао.

— Знаю я ее. Мы учились в одной гимназии, только она в младшем классе.

— Я ее недавно встретила, и она меня не узнала. Да и не удивительно — столько лет прошло. Тогда ей было пять, а мне — девять.

— А почему же ты от них ушла?

— Ин умерла. Заразилась от больных. Она ведь служила санитаркой в лечебнице у доктора Ценгло и, хотя потом стала жить с ним, не бросила свою работу — она очень любила ее. Ну, вот в лечебнице и заразилась. А когда она умерла, доктор опять стал сильно пить, и в доме у него хозяйничали разные женщины, то одна, то другая, — каждая хотела занять место Ин. И дом уже не был домом. Тао пробовала утопиться в ванне, и тогда доктор прогнал всех женщин и сам занялся дочкой, а меня отдал сестрам францисканского монастыря.

— Ну, а там?

— Я немного училась, а немного стояла.

— Как это — стояла?

— А так. Они хотели, чтобы я стояла в часовне около них, когда они молятся или поют. Верили, что на меня что-то сойдет и очистит меня. Не знаю что… А я не хотела этого, боялась, ведь они говорили, что это будет как огонь и в нем сгорят все мои грехи. Вот я и взяла образок с голубем, что висел над моей постелью… белый голубь и весь в лучах, как корона.

— Это дух святой.

— Мне он очень нравился. И я взяла его и пошла на вокзал.

— Хотела ехать домой?

— Нет, вернуться домой я боялась, — оттуда меня бы опять забрал Го. Я пошла на вокзал, в отдел просвещения. Мне говорили, что там есть приюты и в них детям живется хорошо. Я слышала еще, что железной дорогой управляет начальник Чанган и живет он в красивом каменном доме на Большом проспекте.

— Это верно. А неподалеку и наша гимназия имени Сенкевича.

— Ну, я и пошла туда и показала им ту картинку с голубем, для того чтобы они меня взяли в приют.

— Ну, знаешь!.. Прийти к советским начальникам с иконкой!

— А я не знала, Вэй-ту, что это за «советские». Я пошла к европейцам, к русским. Мне сказали, что у них очень хорошие приюты, но китайских детей туда не принимают.

Ашихэ помолчала, а когда заговорила снова, в ее голосе звучала грустная ирония человека, уже кое-что познавшего.

— Должно быть, я в монастыре тоже стала немного верующей. Сестры там постоянно твердили: «Молись, дитя. Этот святой образок — пропуск в рай». Я китаянка, я видела войну, я знала, что такое полиция и что значит пропуск — дапяо, как много может он сделать!

Виктор живо представил себе, как этакая козявка, важно ступая, входит в управление Китайско-Восточной железной дороги и показывает советскому начальнику католическое изображение святого духа. «Что это у тебя, девочка?» — «Дапяо». И смотрит на него доверчиво своими черными, как агат, глазами, не сомневаясь, что сейчас перед ней, предъявившей такой пропуск, откроются двери приюта.

— Чего ты так на меня смотришь, Вэй-ту?

— В тебе все такое странное.

— Что, например?

— Все. И даже имя. Почему тебя назвали так, как называется станция за Харбином?

— Потому что я там родилась. Мои отец с матерью ехали тогда из Чанли. Наша семья родом из-за Великой стены, из Внутреннего Китая. Первый участок земли в Маньчжурии мой отец получил около станции Ашихэ, и едва они вышли из вагона, как мать меня родила — прямо на вокзале. Вот меня и назвали, как эту станцию: Ашихэ. Ты же знаешь, детям иногда дают имена в честь того места, где они родились.

— Ну, это чаще всего мальчикам дают такие имена, да и то только до школы.

— А я, когда жила дома, в школу не ходила. В Шуаньбао школы не было. Вот я и осталась навсегда с этим именем. Ашихэ — и все.

— А в приюте?

— Там я пробыла недолго, только два месяца. Началась война с Советами — помнишь?

— Не очень. Помню только, что отец стал привозить домой газеты, а до этого он их никогда не читал. Он еще раньше говорил, что война будет непременно. Но тебе-то чем она помешала?

— Помешала. Меня советские приняли в приют не по закону — так заявляли китайские чиновники. И это верно. Я не была дочерью железнодорожника, и у меня никто не погиб на железной дороге — так почему же меня приняли? Просто так, понравилась я им. Я была красивая девочка.

«И выросла красивой», — подумал Виктор, а вслух сказал:

— Значит, из-за тебя был большой спор?

— Еще какой! Советские поставили на своем, приняли меня, но скоро началась война. Ну, и меня выгнали из приюта.

— Как же ты жила?

— По-разному. Одно время я служила кукушкой в «Небесном странствии» 9.

— Эх, пропади они пропадом! — выругался Виктор по-польски.

— Что ты сказал, Вэй-ту?

— Ничего, ничего. Весело тебе было, должно быть, там, в похоронном бюро. — И, бросая в лодку ненужные уже гвозди, молоток, паклю, добавил: — А я думал, что знаю Китай! Вздор! Живем врозь, мы — по-своему, вы — по-своему… Рассказывай дальше, Ашихэ. Прошу об этом не из пустого любопытства. С тех пор как я остался один, я много думаю о разных вещах. Но если тебе это неприятно…

— Нет, Вэй-ту, ничуть. Что нам еще остается сделать?

— Ничего. Можно отплывать.

— Тогда давай испытаем лодку, хорошо? Я никогда еще не была на озере. Сяду вот здесь, а ты…

И движением руки, которое в Европе означает «уйди прочь», пригласила сесть рядом.

Виктор, упершись ногами в землю, столкнул в воду лодку с сидевшей в ней Ашихэ.

— Сильный ты. И будешь еще сильнее… Сколько ты можешь поднять?

— Почем я знаю? Вот оленя, которого я убил недавно, я принес на спине. Но он был не очень большой.

Виктор сел перед Ашихэ и взялся за весла.

— Значит, ты служила в «Небесном странствии»… А где это бюро находится?

— В Фудзядяне, недалеко от пристани. Ты там бывал?

Виктор кивнул, Разумеется, он знал этот район Харбина, его узкие и кривые улочки, пестревшие черно-золотыми вывесками, на которых бежали вниз беспорядочные цепочки иероглифов. Только здесь можно было увидеть подлинный Китай, ошеломляющий многолюдством, толчеей, своими рикшами, кули, неисчерпаемым богатством и ужасной нищетой, запахом соевого масла, шумной нестройной музыкой, смрадом водосточных канав…

— Тебе приходилось бегать только в этом районе?

— Сначала там, а потом уже по всему Харбину. Цзи Тан приказывал мне не появляться только на Артиллерийской и на Ма-ця-го.

Это было разумное распоряжение — немного бы она накуковала в русском или еврейском квартале! Слушая Ашихэ, Виктор представил себе, как она, десятилетняя девочка в костюме из перьев, изображая вещую птицу — кукушку, ходит по городу и напоминает живым об ожидающем их неизбежном путешествии после смерти в Шаньхайгуань.[12]

Она бежит всегда одной дорогой — через Фудзядянь, Диагональную улицу, Китайскую… В один и тот же час останавливается перед храмом даосистов, зданием фирмы Дунфалунь, перед ресторанами, а в дни больших праздников и праздничных базаров — перед буддийским храмом Безмерного Блаженства за городом. Остановившись, начинает куковать и без запинки твердить то, что написано у нее на груди: «Живи долго, но когда придет час последней перемены, вернись на землю предков!»

Потом «кукушка» повертывается и выкрикивает то, что начертано у нее на спине:

«Небесное странствие тех, кто возвращается,

Харбин — Шаньхайгуань!

Обслуживаем дешево и по-сыновнему.

Собственные участки на кладбищах».

И так изо дня в день, с восьми утра до восьми вечера, в зной, дождь, мороз — какая бы ни была погода…

— Сколько же тебе платили?

— Кормили утром и вечером. И место отвели, где ночевать. Из всех детей, что работали у Цзи Тана, только мне позволяли там ночевать. Я была самая лучшая кукушка. Цзи Так говорил, что я умею растрогать людей.

— А когда же ты начала учиться?

— Во время наводнения. Когда Харбин весь залило.

— Это в тридцать втором?

— Значит, и ты помнишь наводнение?

— Еще бы! Мы по улицам ездили в лодках. Я тогда первый год жил в Харбине.

— Ну, вот нас, кукушек, некуда было посылать — весь город был под водой. Да и зачем? Жертв было столько, что Цзи Тан не успевал хоронить мертвецов, а Хэн Лю — писать надгробные надписи.

— Кто это — Хэн Лю?

— А разве я тебе про нее еще не рассказывала? Хэн Лю была студентка-медичка. Почерк у нее был такой красивый, как у Ван Си-чжи, и она работала у Цзи Тана. В надписях на гробе ведь указывается не только имя умершего, но и все его звания и заслуги, а еще на крышке в изголовье пишут пожелание ему долгих лет загробной жизни и счастья. И Хэн Лю очень красиво выводила надписи кисточкой, а если кто заплатит побольше, то и резцом высекала.

— Вот так медицина!

— Что ж, и то хорошо, если нечего есть. Не один студент и даже врач ей завидовал — она нашла себе занятие, а они ходили без работы. Так вот Цзи Тан, когда для меня не нашлось дела, послал меня в мастерскую, где работала Хэн Лю. Я размешивала краски, толкла мел, носила воду. Стала я присматриваться к тем знакам, которые Хэн Лю легко рисовала кисточкой. Вот так и начала учиться грамоте.

— На покойниках? Ну и биография у тебя, Ашихэ!

— Обыкновенная китайская история, и больше ничего. Дальше все было уже не так просто.

— Когда это?

— А после Аньшаня. Мы переехали в Аньшань. Я не могла жить без Хэн Лю, а она — без меня, хотя она была на семь лет старше. И когда ее вызвали в Аньшань, она взяла меня с собой. Вместе с нами жили еще две ее подруги, тоже студентки. Они и Хэн Лю работали на химической фабрике, я вела хозяйство, стряпала, а они учили меня, все три: одна — писать, другая — считать, третья рассказывала, как устроен мир. Эти девушки были ко мне добры, как родная мать.

— А почему ты говоришь «были»?

— Потому что они погибли.

— Как?!

— Пришли японские жандармы и забрали их… Вэй-ту, я сегодня не хочу говорить об этом.

— Понятно.

Виктор двигал веслами так осторожно, словно боялся плеском спугнуть задумчивость Ашихэ и тишину этого торжественного предвечернего часа, когда все замирает в ожидании и стынут все краски.

— А денек-то какой сегодня!

Ашихэ, следуя за его взглядом, посмотрела на светлое холодное небо, на лесной островок вдали, зеленым букетом поднимавшийся над водой.

— Да, осень у нас — самая красивая пора.

— И в Польше тоже — я от родителей слыхал, Там даже так и говорится «золотая польская осень».

— Золотая? А про нашу можно сказать «огненная». Осенью Маньчжурия вся как в огне.

— Что бы тебе показать здесь самое красивое? Озеро сейчас увидишь — оно сразу за островом. Но ты все равно завтра будешь плыть по этому озеру с утра до вечера. Вот свернем налево, в камыши, там я покажу тебе гусей, а может, и лебедей. И лилии, каких нигде не увидишь. Цветы, правда, уже опали, но листья остались. На таком листе ты вполне можешь усесться.

— Гуси, говоришь? У нас этих птиц нет.

— Если так, держим курс на жирного гуся!

Виктор свернул в сторону от пролива, за которым начиналось озеро Цзинбоху.

До сих пор они плыли по чистой воде прямо к проливу между островом и берегом. Ветер и волны озера проложили путь в зарослях тростника. Сейчас лодка с Виктором и Ашихэ огибала остров, приближаясь к этим зарослям. Высокий, но не густой тростник, уже пожелтевший, колыхался, как спелая нива, и ему не видно было ни конца, ни края.

— Дальше у нас пойдет не так гладко! — Виктор вынул весла из уключин. — Бери одно, а я с другим стану на корме.

Работая веслом, он толкал лодку в эти колышущиеся тенистые заросли, полные сухого шелеста и тихого плеска. По лицу стоявшей на носу Ашихэ побежали дрожащие светлые лучи, отблески солнца меж качавшихся над головой тростин. Она и Виктор работали каждый своим веслом так, как это делают сплавщики леса, далеко загребая, и это выходило у нее хорошо, без усилий, хотя, присмотревшись к работе Виктора, она сегодня в первый раз гребла таким способом.

Несколько раз перед лодкой взлетали с воды утки и, описав круг, возвращались на свои места — окошки чистой воды в камышах. Чаще, впрочем, они выжидали, отплыв немного в сторону, и затем снова располагались здесь как дома, крякая негромко, по-хозяйски.

У самого берега сплошные заросли тростника расступались, рассеивались по реке, как шуга. Открылась большая продолговатая заводь, вся в зеленых круглых пятнах.

— Отсюда вытекает Упрямица, а это…

Виктор нагнулся к одному из зеленых пятен, приподнял его, подсунув ладонь снизу, и стал вытаскивать из воды лист, который скоро занял всю ширину лодки и еще свисал краями с бортов. Он имел не меньше метра в диаметре.

— Вот тебе и листочек, о котором я говорил. Поместишься ты на нем, как думаешь?

— Да мы оба могли бы на нем поместиться! И неужто цветы у этих лилий такие же громадные?

— Цветы большие, красивые, но, конечно, не такие огромные, как листья.

— И растут эти великаны только здесь?

— Да, только у нас, в бассейне Сунгари.

— А почему?

Этого Виктор объяснить не мог. Он слышал, что в бассейне Сунгари корневища тростника, которые едят дикие гуси, содержат соли натрия и потому во время перелета гуси тучами садятся на Сунгари, чтобы подкормиться. Но полезен ли натрий и водяным лилиям, влияет ли он на их рост и почему вода здесь содержит много натрия — этого Виктор не знал.

— Ну, да это неважно. Главное — что ими можно отлично замаскироваться.

Он вытащил из воды еще один лист, связал оба вместе черенками и это подобие большого платка накинул на плечи Ашихэ. Она стала похожа на зеленый кустик, только голова торчала из этой зелени черным шариком. Виктор прикрыл лодку третьим листом, потом четвертым.

Теперь словно игрушечная зеленая горка плыла по течению Упрямицы. Течение несло ее очень медленно, но несло. Речушка была не широкая — какой-нибудь удалец мог бы перескочить через нее — и вся укутана густым лесом. Хотя осень уже разредила над нею этот лиственный свод, лодка плыла словно по туннелю под закрывавшим небо пестрым балдахином ярких красок, пылавших жаром огня, крови и золота.

Было тихо, только листья шелестели и кое-где падали на воду. И в этой тишине уже ясно слышалось гоготанье.

Ашихэ посмотрела на Виктора и в первый раз улыбнулась ему — одними глазами. Почему улыбнулась? Потому ли, что вокруг было так хорошо, или оттого, что он обещание свое выполнил и гусей уже действительно слышно?

Она потянулась за винтовкой, но Виктор взглядом остановил ее и указал на свою двустволку.

Ашихэ взяла ее в руки неловко — видно, никогда не имела дела с охотничьими ружьями. Заметив это, Виктор отложил на минуту весло, шагнул к ней и показал, где предохранитель, как надо перевести на пулю. Сказал шепотом:

— Ты сперва пулей в сидящих на воде, а как взлетят — ты их дробью.

Сказал и сразу отодвинулся. Не оттого, что сейчас должны были появиться гуси. Нет, до них было еще метров двести и два поворота. Но когда он, шепча, наклонился над черной головкой Ашихэ и почти коснулся губами ее теплого, пушистого, как персик, затылка, на него вдруг пахнуло чем-то девичьим, той неведомой девушкой, что снилась ему порой, а порой занимала все его мысли. Иногда она бывала такая, что сердце замирало и билось белокрылой птицей-тоской, и тогда он тосковал по ней так же, как по матери, как по звукам родной польской речи. Иногда же она бывала недоброй, дразнила неизведанным, и тогда мутилось в голове, темным кипятком бурлила в жилах кровь, и он дурел, как олень во время гона.

Виктор присел на корме, погрузил в воду весло, которым до сих пор правил. Пора было тормозить: они подплывали к последнему повороту, за которым — устье и Гусиное озеро.

В устье ничего не было.

Ашихэ стояла на носу, как зеленый холмик. Виктор — позади нее на коленях, воткнув весло в илистое дно. Из-за последних деревьев они смотрели на Упрямицу, впадавшую в озеро. Она его словно пробивает насквозь, а с другого конца вытекает уже более мощной струей и бежит дальше быстрее прежнего туда, где Виктор и Ашихэ встретились сегодня с семейством тигров.

Озеро было пусто. Но из тростников слева доносился плеск, хлопанье крыльев, шум, какой производят птицы, охотясь за пищей.

Виктор и Ашихэ ждали, настороженно вслушиваясь: гуси это или утки?

Наконец стало слышно гоготанье.

Виктор вытащил весло из ила. Лодка двинулась по течению и остановилась в устье. Через минуту течение стало ее поворачивать, и тогда Ашихэ, что-то приметив, нагнулась вперед, готовясь стрелять.

Виктор, не глядя, по звуку понял, что выстрел попал в цель.

Из тростника, когда там грохнуло, взлетели гуси. Ашихэ выстрелила вторично. Тут уже все тростники затрепыхались крыльями, зашумели тревожным гусиным криком — «спасайся кто может!» Гуси отовсюду стремительно поднимались в воздух, совсем близко, и так много их было, что Виктор не выдержал: схватил винтовку Ашихэ, уверенный, что и пулей собьет на лету гуся. Но затвор заело, а птицы исчезали, и вслед им понеслась брань на польском языке:

— Холера, не ружье!

— Что ты сказал, Вэй-ту?

— Не понимаю, как ты можешь из такого ружья стрелять. Рухлядь какая-то!

— Неправда, винтовка хорошая, трофейная. Надо только знать, что в ней неисправно. Сейчас я посмотрю…

— Не стоит, все равно гусей уже нет. Едем собирать добычу.

Одну птицу выловили без труда, другую отыскали не сразу. Смертельно раненная, она все-таки ушла в камыши и так укрылась там, что они ее увидели только случайно.

Оба гуся были молодые. Ашихэ вертела их, осматривала со всех сторон. Даже убив тигра, она не радовалась так.

— В наших местах их не видать, а Ю очень любит гусятину.

Виктор словно очнулся от сна. Ю! Он совсем забыл о нем. Но вот прозвучало это имя, и рассеялась иллюзия, будто Ашихэ просто его ровесница, одинокая, как и он. Нет, она замужняя женщина. У нее есть этот Ю, она о нем думает, вот радуется уже заранее, что угостит мужа гусятиной, заботится о нем, живет с ним…

Он невольно содрогнулся, представив себе эту пару рядом: невежественного тавыду Ю с тонкой старческой шеей — и ее, молодую, красивую, такую чарующе женственную, несмотря на мужскую одежду и винтовку, несмотря на то, что смотрит она на людей сурово и словно издалека. Что связало ее с Ю?

Правда, он человек почтенный, честный. Но безобразен, как замшелый пень, и грязен, ужасно грязен! И такой прикасается к ней, ласкает, спит с ней! Мерзость!

Эти мысли словно грязнили и Ашихэ, она не была уже той Ашихэ, к которой только что рвалось его глупое, неугомонное сердце!

— Стоять тут незачем, — сказал он, берясь за весло. — Гуси улетели, и ничего мы больше не убьем здесь.

Они поплыли обратно.

Опять полумрак лесного туннеля, но теперь краски свода поблекли и тени над Упрямицей стали гуще. Свесившись за борт, Ашихэ потрошила убитых птиц. Виктор не видел ее лица. Он гнал лодку по течению, работая веслами, насколько в руках силы хватало, чтобы как можно скорее добраться до фанзы.

Но когда вышли на открытое место, Ашихэ пожелала увидеть Цзинбоху, и Виктор направил лодку к проливу, за которым красными отблесками пылала широкая гладь озера.

— Это к западному ветру, — сказал Виктор. — Будут большие волны. Я завтра сам повезу вас.

— Нет, Вэй-ту, это безрассудство! Напрасно ты там и раньше-то показывался.

— Меня там никто не знает. Кого в Ханьшоу может интересовать, кто я такой и откуда…

Он приготовился спорить, но Ашихэ отвечала ему спокойно, вразумительно. Это-то его больше всего и раздражало — ее спокойствие и рассудительность, помогавшие ей всегда находить выход. Точь-в-точь старый Ю! Недаром говорят, что муж и жена, если сжились, становятся друг на друга похожи.

— Ладно, сама увидишь, какой завтра поднимется ветер. А когда река разбушуется, вам с лодкой одним не управиться.

Ашихэ промолчала. Ее словно околдовала безбрежная мерцающая гладь озера, тишина и простор вокруг. За островом в тростниках перекликались лебеди, сговариваясь перед отлетом. Один выплыл на озеро и провожал лодку издали, весь розовый в свете заката.

— Вэй-ту, — промолвила наконец Ашихэ, не отрывая глаз от лебедя, — ты же обещал слушаться и терпеливо ждать.

— А ты откуда знаешь? — Виктор так и застыл на месте с поднятыми над водой веслами.

С минуту она не отвечала, словно ей жаль было отрываться от созерцания розового лебедя. Потом все-таки отвернулась от него, расстегнула куртку и, достав что-то из-за пазухи, протянула Виктору. На ее маленькой ладони лежал засушенный цветок пиона.

— Я и ждал, — растерянно пробормотал Виктор. — Считал дни, недели. Но я вовсе не был уверен, что и вправду придет кто-то. Ведь это был сон…

Он схватил ее за руку.

— Ты, наверное, знаешь! Скажи!

— Что сказать?

— Это было на самом деле? Или сон, видение? Если сон, то как же двоим может присниться один и тот же сон? Скажи сама, разве это возможно?

— Думаю, что нет.

— Тогда что это? Видения, духи? Ашихэ, я от этих мыслей метался, как дикий осел, замучился — не могу больше! И тут у меня нет никого. Алсуфьев боится и говорить про это, твердит, что нельзя.

— Что ты хочешь знать? Говори яснее.

— Хочу знать, что с нами было той ночью у костра.

— А я не знаю…

— Неправда!

— Я никогда не лгу, Вэй-ту. Не умею.

Она сказала это таким тоном, будто признавалась, что не умеет шить или не знает алгебры.

Виктор все еще держал ее за руку и видел над собой ее лицо — оно вблизи казалось еще более детским. И контраст между ее наружностью маленькой умненькой девочки и тем тягчайшим жизненным опытом, который чувствовался в ее голосе, во взгляде, начинал мучить и злить Виктора.

— Кто ты? — спросил он тихо. — Откуда пришла?

Свободной рукой Ашихэ начертила в воздухе какой-то знак, похожий не то на вилы, не то на рога. Но, видя, что Виктор ничего не понял, кивнула в сторону гор.

— Я оттуда… Но меня не было у вашего костра — потому я и не знаю… А прислал меня друг.

— Как его имя? Это ты знаешь?

— Знаю, но пока не могу его назвать.

— Почему?

— Тебе было бы тяжело. Лишнее огорчение… Узнаешь позднее, кто этот далекий друг, что о тебе заботится, и почему он сейчас не может отправить тебя на родину.

— Значит, это невозможно?

— Пока нет. Надо подождать. Год, а может, и два. Но ты непременно туда поедешь: тот человек, что велел это тебе передать, никогда еще слову своему не изменял. Он мне сказал: «Передай, чтобы ничуть в этом не сомневался и не делал глупостей. Пусть будет осторожен и никуда из тайги не уходит. Японцы не забывают».

— И это все?

— Да. Еще он просил меня узнать, не нуждаешься ли ты в чем.

— Спасибо, ни в чем. У меня есть ружье, патроны, собака, есть Люй Цинь… Так ты только для этого пришла? Только ради меня?

— Разумеется.

— И пойдешь обратно такую даль, сто ли в один конец?

— Пойду. Я сделала, что нужно, и рада этому. Буду теперь думать о том времени, когда опять принесу тебе наш цветок и скажу: «Ну, Вэй-ту, можешь возвращаться на свою родину, она свободна».

— А разве теперь она не свободна? Ты что-то путаешь, Ашихэ. Ты, верно, хотела сказать, что дорога туда будет свободна?

Она легонько погладила его по волосам.

— Правда, правда. Дорога будет свободна, и ты поедешь в Польшу, где нет ни тигров, ни японцев.

— Ну, если ты можешь ради меня пройти сотни ли по тайге, то и мне можно перевезти тебя через озеро. Да, да, не спорь, я завтра еду с вами в Ханьшоу. Только довезу вас, а в деревню и носа не покажу, ладно? И разреши мне потом принести тебе в Фанзу над порогами…

За островом что-то зашумело.

— Гляди, Вэй-ту, улетают!

Над потемневшим озером, усиленно двигая крыльями, поднимались в воздух лебеди. Только когда они были уже высоко над закатом, их силуэты обрели воздушность, длинные шеи вытянулись, как стрелы, шум полета стал ритмичным и слитным, тени их заскользили по воде, которую морщила легкая рябь, поблескивая сталью, как чешуя карпа.

— Это лебеди-кликуны, — определил Виктор. — Возвращаются на Малайю.

— «Птицы летят на юг, а люди стремятся к счастью» — так поется у нас в песне. О чем ты сейчас думаешь, Вэй-ту?

— Хочу, чтобы ты не двигалась и не отнимала у меня своей руки.

— Хорошо тебе?

— Я будто снова дома, и время остановилось. Завтра вместе поплывем через Цзинбоху.

— Будь по-твоему. Но после этого, Вэй-ту, не пытайся меня увидеть. Не приходи никогда в Фанзу над порогами…

Часть вторая. СТЕКЛЯННАЯ ГОРА

НОЧИ ТИГРОВ

Тринадцатый лунный месяц неожиданно начался снегопадом и вьюгами.

Несколько дней с перевала, как из дымовой трубы, валил на тайгу снежный буран, с грохотом падали вывороченные с корнями деревья. Потом снег покрыл всё, и прочно установилась зима.

Близился да-хань, предвещая жителям тайги лютое время, когда особенно свирепствуют морозы и дикие звери.

Все чаще слышалось рычание тигра.

Охотники и звероловы, — как те, кто охотился за мехами, так и те, кто убивал зверей только ради мяса, — все спешили управиться со своими делами, связанными с концом года.

Осматривали и собирали добычу, чтобы к Новому году доставить торговцам полные сани товара или хотя бы снести на спине полную корзину. Они знали, зарубками отмечая свои доходы на балке в чулане, что и на этот раз получат меньше, чем рассчитывали, — но тут уж ничего не поделаешь. Долги держат человека в тисках, и все торговцы между собой в сговоре: ни один не захочет отбить у другого покупателя и поставщика… Так что приходится мириться. И пойдут охотники с полученными за свою добычу товарами и малой толикой деньжат, разойдутся по ближним деревням и городкам — справлять праздник в кругу родных и друзей. А у кого их нет, тот останется у знакомого купца, и купец, покорный обычаю, примет гостя, будет кормить его бесплатно все две недели, пока длится праздник Нового года.

Были среди охотников люди, которые опасались появляться в городе и поручали другим сбывать свой товар. В тайге, даже и тогда, когда тигры бесятся, справляя свои свадьбы, все же безопаснее, чем в соседстве с японцами, которые каждому усмехаются из-под черных усиков угодливо, как парикмахер, но проявляют удивительное проворство, когда дело идет о том, чтобы начисто сбрить голову с плеч.

Кого-нибудь из таких охотников Третий Ю всегда на праздник приглашал к себе.

— Ночи тигров будут в этом году страшны, как никогда, — предостерегал он гостя. — Так вместе нам будет спокойнее. Моя жена уж постарается, чтобы ты у нас не голодал.

В этих словах Третьего Ю слышалась и нотка превосходства женатого человека, у которого в доме есть добрая хозяйка-жена, ухаживающая за ним, и важность человека, занимающего высокий пост: два года назад, когда в лесное море пришло много людей, спасавшихся от преследования, они основали сян — лесную общину и единогласно выбрали Третьего Ю старшим — чжангуйды.

С тех пор в тайге над горной рекой Муданьцзян от перевала до польской могилы, на территории примерно в три тысячи квадратных километров, единственным законом для двухсот семи человек было слово старого Ю.

И люди очень серьезно, с большой тревогой выслушивали сообщение Ю, что «ночи тигров» в этом году будут опаснее предыдущих, так как из Кореи пришло несколько спугнутых оттуда тигров, тигрята их уже подросли, а среди этих молодых есть бесхвостый Ван, который теперь уже может состязаться со старыми тиграми и несомненно станет Да Ваном, Великим Владыкой — таково было общее мнение.

Да, это был тигр невиданных размеров, великолепный, хотя и калека — у него осталось только полхвоста. Бесхвостого уже знали охотники, искатели золота и те, кто ходит за женьшенем, за целебными травами, за грибом му-эр, и те кто обжигает уголь в тайге, — словом, все. Не раз случалось людям разминуться с ним на лесных тропах. Он пристально смотрел на них своими бирюзовыми глазами с другого берега, когда они приходили к реке по воду или купаться. По ночам он кружил около их костров, и, услышав его рычание, они спешили подбросить в костер дров, чтобы пламя вспыхнуло ярче, и искры с треском взлетали под самые кроны деревьев.

Люди были благодарны Вану за то, что он не вредит им, не причиняет убытков. Иной раз, правда, сожрет какую-нибудь дичь, попавшую в капкан или подстреленную из самопала, но на это обижаться нельзя. Тайга всех кормит, и кто первый поспел, тот и прав. Другие тигры на его месте делали бы больше вреда, таскали бы добычу охотников из всех капканов и сетей, а этот — нет. «Бесхвостый» не гнался за чужим, не был падок на легкую добычу, и его за это уважали. Например, никто не видел, чтобы он, как другие тигры, шел вслед за волками — они ведь проворнее и скорее хватают добычу, охотясь дружной стаей. Не залегал он и поблизости от барса, подстерегающего добычу на дереве или на скале над тропой косуль. Словом, Бесхвостый не имел обыкновения приходить на готовенькое и не отбирал добычу у других.

— Людоедом он не станет, — утверждал Ю. — Во всяком случае, не скоро. Разве что в старости, да и то в глубокой старости.

Собеседник Ю в знак согласия кивал головой и, покуривая трубку величиной с чашечку желудя с тонким чубуком, сентенциозно изрекал:

— Да, когда бог стареет, то и дьявол бога греет.

Или другую пословицу насчет жестокой старости, которой все подвластно: и боги, и люди, и муравей, и тигр. Тигр в старости спускается с гор в долины, поближе к деревням и поселкам, начинает уносить скот и, раз преодолев отвращение к человеческому мясу, больше не брезгает им, охотится уже потом специально за человеком. А у человека и ноги не так быстры, как у оленя, и слух не так тонок, как у косули, и нет того чутья, что у кабана, и ни клыков ему не дала природа, ни когтей. Он слабее всех, он самая легкая добыча.

— В старые времена, — рассказывал Ю, — жил в тайге один большой тигр, настоящий Да Ван, с божественными знаками на голове. Возможно, он был дед Бесхвостого — очень уж они похожи. Так этот дед в молодости людей не обижал. А когда у него от старости кровь в жилах свернулась и лапы ослабели, он спустился с гор в Шуаньбао и стал людей пожирать — выбирал их, как огородник выбирает с гряд репу или лук. И все больше женщин — видно, они ему по вкусу пришлись. Съел он тогда и бабку моей Ашихэ, и учителя, как только тот приехал в деревню, на другой же день. И после этого никто не хотел ехать в Шуаньбао учить детей.

В этом месте рассказа, если Ашихэ была тут же, следовал вопрос:

— Верно я говорю, Ашихэ?

Она подтверждала:

— Я-то не помню, мала еще была, но мать рассказывала то же, что и ты, слово в слово.

И Ю продолжал:

— Приехали из русской деревни, из-под Ханьдаохэцзы, охотники за тиграми, хорошие охотники. Да Ван двоих растерзал, а третьего мигом загнал в дупло — даже непонятно было, как этот человек мог пролезть в такое небольшое отверстие. Вылезть он потом никак не мог, пришлось его оттуда вырубать. Словом, от этого тигра не было спасения, и все жители Шуаньбао ушли в горы. Шли, взывали к небу и били в барабаны, в котлы, в оловянные миски, пока не дошли до того старого мяо над нами, посреди седловины. Там они принесли столько жертв, что Да Ван ушел на гору Байтоушань, а там дух его перешел в другое тело.

Когда Ашихэ в фанзе не было, Ю кончал рассказ совсем иначе:

— Дух Дракона повернулся тогда на другой бок, и земля тряслась, и его горячее дыхание носилось над Байтоушанем, и небесно-голубое озеро на вершине той белоглавой горы закипело, его святые воды полились в реку Сунгари, а река Сунгари, как тебе известно, — это цветок лотоса.

Если слушателем Ю бывал охотник молодой и несведущий, Ю терпеливо и очень обстоятельно разъяснял ему простейшие вещи, которые каждый ребенок знает: душа хорошего человека после его смерти вселяется в тигра, а когда умирает этот тигр — в цветок лотоса. И цветок постепенно, после долгого и полного очищения, незаметно для человеческих глаз сливается со вселенной, то есть становится водой, огнем, землей и воздухом, из которых рождается новая жизнь.

— Лотос цветет раз в пятнадцать лет, но когда умирает Великий Владыка, цветы лотоса живут три дня. Увидеть их может только тот человек, который не знает никаких желаний и волнений, совершенно спокойный человек.

Так Ю поучал и остерегал охотнее всего людей молодых, которые бежали в тайгу от японцев и еще не очень-то понимали, чем страшны те ночи, когда тигры безумствуют от любви, и почему следует желать, чтобы Бесхвостый Ван победил других.

А в это время Ван обитал неподалеку, в двух-трех километрах от фанзы Третьего Ю, в той самой пещере, где родился, где было логово его матери и валялись первые обглоданные им кости. Забрел он сюда случайно в беспокойную пору линьки, когда он в третий раз менял свою летнюю одежду на зимнюю.

Трижды уже в жизни Вана мир становился белым и трижды Ван, когда выпадала пороша, катался на снегу, сдирая с себя последние клочья летней шерсти. Теперь у него уже появились не только баки, совсем такие, как у зрелых тигров, но и атласно-черные полосы на отливавшей червонным золотом шкуре. На золотом ее фоне уже резко выделялся темный рисунок на голове, от затылка до глаз, и грамотный человек легко мог различить здесь сплетенные иероглифы «да» и «ван».

Вана распирали сила и молодой задор, избыток жизненной энергии так и кипел и пенился в нем. Он искал борьбы, искал неизведанного. Гонялся за оленями. Хотя около его логова лежало мясо кабарги — рысь перегрызла ей горло, выпила кровь и убежала, — кабаргу Ван не трогал: эти капризные кошки едят только свежее мясо, падалью брезгают.

Ван уже дрался с тремя ирбисами разом. Выгнал медведя из берлоги, чтобы помериться с ним силами, и убил его без всякой надобности, предоставив волкам сожрать его: жирное медвежье мясо, пахнущее земляными орешками, тигру совсем не нравилось.

В лунные ночи, когда от мороза трескались сланец и гранит, Ван любил бродить по гривам гор, перебираться через сугробы на перевалах. В скалистых ущельях выла снежная вьюга, а он купался в снегу, и шерсть его как жар горела, с треском сыпались с нее голубые искры.

Отяжелевший и раздраженный, выходил он с наступлением темноты из своей пещеры и шел, нарушая покой тайги злым, нетерпеливым рычанием.

Буйный задор его все рос, он ничего не боялся. Однажды ночью, проходя мимо знакомой фанзы, где жил старик с молодой женой, Бесхвостый почуял запах тигрицы и, вскочив на крышу из стволов лиственницы, сорвал с нее всю кору, не испугавшись выстрелов молодой женщины.

Долго еще бродил он потом поблизости, дрожащими ноздрями ловя запах той, что была тут недавно и оставила следы на снегу. Следы вели в ущелье, и Ван побежал туда.

А в фанзе старый хозяин подошел к висевшей на стене шкуре, передвинул на ремешке одну из двадцати восьми календарных палочек грушевого дерева, отмечая, что еще один день прошел. И так как он прошел благополучно, то Ю зажег в углу жертвенную свечку перед стоявшим на полочке алтарем.

След тигрицы из ущелья вел на другую сторону Чанбайшаня, и Ван продолжал путь через знакомое болотце, через трясины, окутанные паром, прямо на Рогатую сопку, вздымавшую свои две верхушки над неоглядной водной гладью, теперь замерзшей.

День Ван проспал на лесной поляне, а в сумерки пошел снова по следу тигрицы. От берега ему навстречу тянулось множество следов — оленьих, волчьих, собачьих и человеческих. Он поскорее убрался оттуда, сообразив, что волки сходятся на озеро, чтобы гнать оленей по льду, а тигрица прошла выше, там, где люди. И он двинулся в ту сторону, к другой фанзе. Эта была побольше Фанзы над порогами, здесь имелась и пристройка, большой амбар и окруженный плетнем огород.

Ван заглядывал в четырехугольник оконца, мигавший желтым огоньком, вслушивался, нюхал воздух. Пахло человеком, кабаном, собаками. Если бы он вплотную прильнул к стеклу, то увидел бы за столом под окошком мужчину с высоким лбом мыслителя и слабовольным капризным ртом, с усиками, похожими на черную наклейку из липкого пластыря. Человек этот писал при свете сальной свечки, быстро нанизывал цифры на ровные линейки, перерезанные какими-то знаками, и был весь поглощен своим занятием.

На кане под ватным одеялом лежал старик с косичкой длиною с мышиный хвостик, а в углу пожилой охотник, видимо только что прибывший, в эту минуту подавал молодому цветок пиона:

— Ашихэ велела тебе передать, что дорога свободна. И чтобы ты сейчас же пришел.

— Сейчас не могу. Люй Цинь захворал. Когда выздоровеет…

Залаяли собаки, громко и тревожно. Молодой вскочил, за ним и гость. Оба, схватив ружья, выбежали за дверь. Но Ван уже уходил в лес, унося в пасти старую собаку, ту самую, которая выследила его несколько лет назад, когда он внезапно осиротел и притаился в чаще за поляной, не в силах уйти от убитой матери.

Отойдя на безопасное расстояние, он отгрыз собаке голову, но есть не стал. Он не был голоден, хотя вот уже несколько дней почти ничего не ел, томимый любовной горячкой. Он только напился крови, наглотался снегу и побежал опять по следу тигрицы. След вел все в гору, на лысую (ту, что пониже) вершину Рогатой.

Внизу волки уже построились цепью. У них тоже наступала брачная пора, и, охотясь большой стаей, они подбирали себе подруг. Их силуэты в одинаковом расстоянии один от другого маячили на белой равнине замерзшего озера. Волки ждали, чтобы их вожаки зашли оленям в тыл и погнали на стаю. Три волка заходили слева, отрезая островок, на котором паслись олени.

Как только добрались они до тростников, волчья цепь поскакала галопом. Завыли во всю мочь молодые волки и волчицы, им подвывали переярки. Олени ринулись с островка, словно земля у них под ногами горела, но где уж там! У волков лапы не скользили по льду, как оленьи копыта, и они проворно бежали оленям наперерез, окружая все стадо и зажимая его в тиски.

Вану, стоявшему наверху, надоело смотреть на эту дружную атаку, напоминавшую ему об его одиночестве. Надоели волки, олени, все это зверье. Ему нужна была только тигрица!

— Довольно! Прочь отсюда! — громом прокатился его голос над тайгой и озером.

Волки перестали выть и затоптались на месте, а олени совсем ошалели от страха — и это их спасло: паническим рывком они вырвались из кольца. Только два остались на льду.

А Ван, облитый зеленоватым лунным светом, хлестал тайгу с высоты своим громоподобным рыком, и на этот властный зов самца из лесу вышла тигрица.

Остановилась на опушке. Ван зарычал, словно призывая: «Иди же, иди ко мне, я так долго искал тебя!» Но она стояла, вслушиваясь. Может, ей этого еще было мало, может, хотелось, чтобы он подольше искал и звал ее. Во всяком случае, она медлила, не двигалась с места. И тут из лесу вышла вторая тигрица.

Они встретились, зафыркали, заворчали. Ван направился к ним, но это только подлило масла в огонь. Тигрицы вступили в бой.

Сидя на задних лапах, они передними колотили друг друга по головам, как это делают дерущиеся коты, ожесточенно наносили удары по морде и, должно быть, яростно ругались — их рычание полно было злобы и презрения.

Ван обошел их раз и другой, присматриваясь и оценивая каждую.

Та, чьи следы привели его сюда, видно, прибрела издалека. Шерсть на ее передних лапах стерлась о затвердевший наст и о снежную крупу в обледенелых расщелинах. Тигрица эта была стара. В желтых баках и шерсти на спине уже заметна была проседь, а рык ее переходил в глухое урчанье, и запах от нее шел какой-то несвежий, неприятный.

Такова была та, желанная, к которой он стремился дни и ночи, за которой шел и лизал ее ледяные следы горячим языком!

А вторая тигрица была молода, шерсть на ней так и лоснилась. Удары она наносила крепкие и не рычала, а только фыркала на соперницу, а запах от нее шел опьяняюще свежий, и Вана от него бросало в жар и дрожь.

Он стал между ними, зарычал — и тигрицы отскочили друг от друга.

Тогда он лег, глядя на молодую. Она тоже смотрела на него. Он подполз к ней, ласково мурлыча. Хотелось всю радость встречи выразить вилянием хвоста, но хвоста не было, и только обрубок его нервно дергался.

Он оставался с нею до утра на лысом гребне Рогатой сопки.

Люди в фанзе у подножия сопки, олени в дремучей тайболе, волки, рыси, косули, кабарги и белки — все с тревогой смотрели туда, вверх, где слышалось то рычанье, то мурлыканье — отзвуки брачной ночи тигров.

Ван и его подруга днем отоспались в лесных дебрях, а вечером двинулись в родные места Вана.

По дороге заглянули в грот над осыпью, где Ван когда-то дрался с барсуком и в этой драке лишился хвоста. По-прежнему пещеру нагревал пар горячих источников, но козьего навоза уже не было. Вместо него на земле было настлано сено, заменявшее постели, в углу — куча золы, полуобгоревшие щепки и другие следы пребывания человека. Видно, здесь долго была чья-то стоянка.

Увидев это, тигры пошли дальше, к пещере Вана, и там остались.

На другой день, едва сумерки заглянули в их пещеру и с покрытых снегом гор хлынули, растекаясь вокруг, черно-красные тени, тигры отправились на охоту за козами.

Тигрица засела над ущельем, а Ван поднялся выше и зашел в тыл небольшому стаду. Козы побежали от него привычной тропой, и, казалось, гибель их была неизбежна: внизу текла река, а выше, на перевале, зажигала костры женщина из Фанзы над порогами.

Отблески огня двух разложенных костров, который женщина то заслоняла, то открывала, скользили по откосам и пугали коз. Чуя впереди недоброе, они хотели бежать вверх, туда, где нет огней, расщелин и коварных зарослей. Мгновение стояли в нерешимости — бежать прямо или вверх? И тут на них напал какой-то чужой здесь, пришлый тигр.

Когда прибежал Ван, чужак стоял на поваленном козле и выжидательно смотрел на подругу Вана. Та заходила то с одной, то с другой стороны в надежде полакомиться козлятиной.

Ван зарычал, соперник отскочил, и недобитый козел приподнялся на передние ноги. Тигрица бросилась к нему, а оба тигра, забыв о нем, сшиблись в яростной схватке.

Они пустили в ход когти, а когти у них были величиной с нож средних размеров, и они выпускали во всю длину эти треугольные загнутые острия.

Пришлый тигр был старше и, пережив не один сезон «брачных ночей», изрядно натренировал лапы в стычках с соперниками. Он чуть не вырвал Вану глаз, ударив его в самое чувствительное место — между слезным мешочком и носом.

Ошалев от боли, Ван подмял под себя противника и впился зубами ему в затылок. Тот перевернулся на спину и заработал всеми четырьмя лапами. Они дрались так ожесточенно, как тигры никогда не дерутся между собой. И в бешенстве своем, забыв об опасности, подвигались все ближе к кострам.

Напрасно женщина там, наверху, подбрасывала в костер дров, чтобы огонь трещал сильнее, напрасно мужчина, прибежавший на громкое рычанье тигров, сталкивал вниз камни, — ничто не могло оторвать Вана от этого пришельца, который вторгся в его владения, где охотился только он один, и покушался отнять у него его добычу и его подругу.

А когда наконец враг с жалобным визгом ретировался, Ван торжествующим рыком огласил горы, чтобы устрашить всех и предостеречь на будущее. Затем, прихрамывая, вернулся к козлу, которого уже пожирала его тигрица.

А старик из фанзы добежал до женщины у костров и заставил ее уйти с ним.

— Да ты в уме, Ашихэ? В такую ночь дежурить на перевале! И почему ты вышла без ружья?

— У меня патронов больше нет, Ю. Последние я отдала — сам знаешь кому. Им каждый патрон пригодится.

Когда они добрались до фанзы, женщина вошла внутрь, а старик стал на колени под деревом против дверей и ударил в гонг, висевший на ветвях. Чистый звон металла поплыл в ночной тишине — песнь искренней благодарности божеству гор и лесов.

Проходили морозные дни да-ханя и ночи тигров.

Каждый вечер Ван и его тигрица выбирались из пещеры голодные и шли по следу добычи.

Любовь обостряла аппетит, и они готовы были глодать камни, если бы камни пошевелились, если б в них хоть еле заметно чуялась жизнь.

Никогда еще Ван не охотился так удачно, не пожирал столько мяса, никогда не жил так бурно, всей полнотой физических сил и страстей, воюя с другими тиграми. Голос его то и дело возвещал победу над соперниками. Изгнанные из района его охоты они уходили пытать счастья в другие места, где тигры послабее.

Ибо здесь — это было уже ясно и зверям и людям — здесь Бесхвостый, сильнейший из тигров, царствовал безраздельно.

Однажды вечером Ван и его подруга, проходя по берегу Муданьцзяна, разминулись с тем самым человеком, которого Ван и его мать два года назад загнали на березу. Перед этим юношей бежал совсем молодой пес, его еще и псом-то считать было нельзя. Бурый и остромордый, похожий на суку, недавно убитую Ваном в лесу. Только уши у него были подлиннее и на голове черное пятно. Оба, молодой человек и его собака, скрылись на тропке, которая вела к Фанзе над порогами.

На заре, управившись с оленем, Ван и его подруга возвращались той же дорогой к пещере. Тигрица шла впереди, вялая, немного отяжелев после обильного завтрака. Ей, кажется, уже надоел Ван, следовавший за ней на расстоянии нескольких шагов.

Когда раздался выстрел, знакомый Вану зловещий гром, — он бросился в чащу. Здесь, ловя ноздрями едкий запах пороха, он немного подождал, но подруга не шла. Тогда он выглянул из-за деревьев. Она лежала на снегу в луже крови.

Ван потерся о нее, потрогал ее лапой — она не шевелилась.

Облизал ей голову и грудь, из которой текла, замерзая, кровь. Она лежала все так же неподвижно.

Тогда Ван понял, что и она, как когда-то его мать после такого же грома, уже не видит его, Вана, и ничего не чует. Она стала только мясом — вот так же, как любой живой олень, козел или кабан, когда его догонишь и внезапно повалишь на землю…

И Ван лег рядом с тигрицей. Лежал и смотрел в пространство угасшими глазами. Долго так лежал.

Появился человек с седой косичкой. Глянул на следы и зашагал быстрее, как будто обрадовавшись.

Чем ближе он подходил, тем больше напрягалось тело Вана, смотревшего на этого человека из-за мертвой тигрицы. Он весь подобрался, и в горле тихим рычанием переливалась душившая его ярость и жажда крови.

Человек был от него уже на расстоянии двух прыжков. Ван поднялся и посмотрел ему прямо в глаза.

Ю встал на рассвете, сразу после Ашихэ.

Виктор, утомленный двухдневным переходом, еще спал. Завтракая за скамеечкой, поставленной на кан, горячей похлебкой из чумизы и кукурузными лепешками, Ю время от времени поглядывал на разметавшегося во сне гостя, лежавшего рядом. Виктор за два года очень вырос и возмужал — это прежде всего бросалось в глаза. И было в нем что-то, напоминавшее Ю молодого оленя или тигра.

Мороженые беличьи тушки, принесенные вчера из чулана, совсем оттаяли. Ашихэ снимала их с жерди и укладывала в большой горшок, приправляя фасолью, чесноком, луком и красным перцем. Оставалось еще положить соль, зелень и долго тушить на медленном огне, пока мясо не пропитается как следует подливой, и тогда будет очень вкусное жаркое, как и полагается на Новый год.

— Если я немного задержусь, пусть Хуан Чжоу меня подождет, — сказал Ю, вставая.

Хуан Чжоу собирался на праздники в Нинъань, он обещал сегодня погрузить на свои сани и товар старого Ю. Поэтому Ю так спешил — надо было достать из капканов последнюю добычу до прихода Хуан Чжоу.

— А с Вэй-ту мы встретимся на Польской могиле, — добавил Ю, идя к двери. — Скажи ему, что я с ним там прощусь.

Он вскинул на плечо вилы, взял корзину из древесной коры и вышел, захватив, как всегда, веник. Только собаку с собой не кликнул. После того как взбесившиеся тигры дрались поблизости от костра Ашихэ, он оставлял собаку дома: она, конечно, прежде всех учует зверя и лаем предупредит Ашихэ.

Ежедневный обход мест своей охоты Ю совершал по тропинке, так хитро протоптанной, что она проходила около каждого пристанища зверей, пересекала все их тропы, пастбища и водопои и при этом нигде не сворачивала дважды в одно и то же место. Выйдя из дому, Ю шел к перевалу, потом параллельно горному хребту, спускаясь все ниже, до самого брода, а оттуда обратно вдоль Муданьцзяна. Всего он проходил таким образом двадцать-тридцать километров, а после полудня возвращался в фанзу с противоположной стороны — по кладке над водопадами.

Осматривал все поставленные им западни, силки, капканы, самопалы. Если попадалась крупная добыча — рысь, ирбис, волк, — он ее оттаскивал подальше и потом вез домой на развилистой ветви, как на санках. Мелкое же зверье — куницу, лису, соболей или белок — сразу бросал в свою корзину. И во всех случаях, какова бы ни была добыча, он снова налаживал все силки и капканы и, уходя, заметал свои следы на снегу взятым из дому веником.

То же самое проделал он и сегодня. Но сегодня, как и вообще этой зимой, Третьему Ю не везло. Только в одной западне оказалась куница, и он взял ее, чтобы добавить к тому небольшому запасу шкурок, который Хуан Чжоу должен был отвезти в город на продажу.

Ю свернул в сторону оврага, к своему лучше всех укрытому тайнику в дупле старого дерева, где он, по обычаю звероловов, хранил наиболее ценную добычу, спасая ее от хунхузов.

Достал из дупла две мускусные сумки кабарги и направился к реке, к проходу между мертвым колючим лесом и берегом. Сюда приходят охотиться тигры, и не пришлые, а местные. Сделав это открытие, Ю поставил здесь вчера самопал, хорошее пистонное ружье четвертого калибра — лучшего и не придумаешь.

Накануне вечером он оставил здесь все в полном порядке: в трех шагах от тигровой тропы, перпендикулярно к ней, козлы, на них — ружье, заряженное крупной дробью и установленное точно на уровне груди тигра. Тоненькая проволока от спускового крючка натянута поперек тропки так туго, что при самом легком прикосновении к ней ружье непременно выстрелит. Все было отлично замаскировано ветками, к тому же за ночь иней покрыл и козлы и проволоку — сколько ни смотри, ничего не увидишь.

«Попался бы мне теперь тигр, — думал Ю, быстро шагая туда, где поставил самопал, — так мы выкарабкались бы из нужды». Правда, два года назад счастье им как-то раз улыбнулось, но сразу же все сорвалось, как угорь с удочки. Даже до аптекаря тигров не довезли. У городской заставы в Эму солдаты их задержали. Откуда? Что везете в арбе? А как увидели такое богатство — две тигровые шкуры и столько мяса, за которое дают много долларов, сразу откуда-то появился и комендант, начался допрос. «Да как же это ты, старик, один смог убить двух тигров сразу? Нет, убили другие, а тебе поручили продать. Наверно, это партизаны!» Две недели держали их под арестом в городской комендатуре. И они потом благодарили великого Амитафо за то, что удалось уйти целыми, оставив только тигровые шкуры начальству.

Вспоминая это происшествие, Ю всякий раз плевал с омерзением и говорил себе, что из семидесяти двух людских профессий военная служба, несомненно, самая гнусная. И сегодня, вспомнив об этом и плюнув, он угодил прямехонько в след тигра — совсем свежий след.

Осмотрел его. Да, здесь недавно прошли два тигра: самец и самка. Шли прямо на самопал.

Шли неторопливо — отяжелели, видно, после удачной охоты, — тигрица впереди, самец за нею. И никуда не сворачивали. Значит…

Он уже издали заметил: есть! Пошел быстрее, убежденный теперь, что наконец-то они с Ашихэ выкарабкаются из нужды и Ашихэ получит все, что ей полагается, как если бы была его настоящей женой. На все хватит.

Вот и добыча. Красавец тигр — видно уже издали по спине!

Ю вдруг остановился. Ему показалось, что зверь шевельнулся.

Но это второй тигр высунул голову из-за спины убитого.

Ю задрожал.

С тех пор как свет стоит, не бывало, чтобы тигр оставался у трупа — он всегда убегает как можно дальше от того места, где грохотали выстрелы и царила смерть. Значит, это не простой тигр, это Да Ван!

У него на голове был знак богов, и Ю, глядя в сверкающие бездонные глаза тигра, словно боролся с его взглядом, его страшной волей. Ему казалось, будто он ощущает на себе взгляд Амитафо, пронизывающий, отнимающий у человека все силы, убивающий.

Он опустил глаза — и в тот же миг тигр прыгнул на него.

Подбросил его вверх и присел. Человек лежал, как брошенный ворох тряпья.

Ван обошел его кругом, все еще ожидая отпора, борьбы или хотя бы какой-нибудь хитрости с его стороны. Он не мог поверить, что человек настолько слаб. Человек, который все истребляет, от которого все бежит, — слабее кабана, даже козла?

Ю шевельнулся, застонал. Тогда Ван набросился на него и растерзал на куски.

Потом снова стал над убитой тигрицей, свесив большую голову.

Через некоторое время, потревоженный каким-то донесшимся издалека звуком, он оглянулся.

С горы за рекой на него смотрел, приставив ладонь к глазам, высокий молодой человек с ружьем и собакой.

Было солнечное морозное утро. В прозрачной синеватой дали ослепительно белели, искрясь на солнце, снежные вершины. Скованная льдом Муданьцзян уходила от них на север открытой снежной дорогой, и над ней, словно изваяния деда-мороза, стояли в белых шубах серо-зеленые ели. На деревьях стучали дятлы, где-то свистели рябчики.

Виктор шел по замерзшей реке — эта дорога была и легче и во всех отношениях безопаснее, если только быть внимательным и обходить «окна». Со дна реки кое-где били источники, и над ними лед был тонехонек, очень хрупок — легко было провалиться, тем более что снежный покров мешал что-либо заметить. Примечать такие опасные «окна» во льду можно только по одному признаку: прибрежные кусты в таких местах бывают густо покрыты инеем. Помня это, Виктор держался берега и, поглядывая на кусты, быстро шел вниз по реке. В бараньем полушубке, сибирском малахае, в валенках до колен, с сумкой за плечами, к которой были приторочены собольи шкурки, он выглядел сейчас настоящим сибиряком — Иваном Кузьмичом Потаповым, двадцати двух лет, из села Борисовки, как сказано было в паспорте, спрятанном у него на груди в кожаном мешочке.

Все — и одежду и документ — он получил в фанзе Третьего Ю. Ашихэ сказала, что это прислал друг, который ждет его в Харбине. Надо только позвонить ему по телефону — номер 44–03 — и сказать: «Это я, Потапов. Отец прислал меха для Петра Фомича». И Петр Фомич назначит ему свидание, поможет перебраться в Центральный Китай, в порт, а оттуда он уедет в Польшу.

— И что же ты будешь делать там, на родине?

— Гожусь я только для работы в лесу. Но там в лесничие не возьмут без диплома, без специального образования, а у меня и то, чему учили в гимназии, все из головы улетучилось. Я совсем одичал.

— Знаешь что… — начала было Ашихэ, но, встретив его доверчивый и немного мечтательный взгляд, только пододвинула ему блюдо с беличьим жарким: — Ешь.

— Ты что-то хотела сказать.

— Нет, ничего. Подкрепись, дорога будет трудная, Вэй-ту, очень трудная.

— Ну, самое тяжелое позади.

— Будь готов ко всяким неожиданностям. Ты узнаешь много горького и страшного. Но, думаю, Петр Фомич тебе поможет.

Да кто же, черт побери, этот Петр Фомич или, вернее, тот человек, что скрывается под таким именем? Кто этот человек, который издали опекает его, Виктора, заботится о нем, как родной отец?

Судя по имени-отчеству, он русский. Будь Багорный жив, Виктор готов был бы поклясться, что это он. Ведь в ссылке отец с ним крепко подружился, оказал ему услугу. И, наконец, Багорный каким-то непонятным образом впутал их семью в страшную тайну, навлек на них месть японцев…

Однако Багорный давно погиб, Алсуфьев сам похоронил его и вернулся с его винтовкой.

Так кто же этот благодетель? У семьи Доманевских друзей было мало и среди них, конечно, ни единого богача или влиятельного человека. Правда, когда отец торговал мехами, с ним вместе работал один русский — бывший поручик, немного фантазер, а немного жулик. Он потом уехал в Австралию и в Мельбурне разбогател, став парикмахером. У него были три парикмахерские, и он в письмах звал к себе Доманевских, описывая, как хорошо ему живется. А отец Виктора говаривал: «Ишь как легко добывают богатство из мыльной пены!» Но как звали того русского, Виктор не помнил. Да и возможно ли, чтобы парикмахер до сих пор не терял его из виду? А впрочем, кто знает? Может, этот человек служит в английской разведке? Может, англичане думают, будто он, Виктор, знает то, что знали его отец и Багорный об оружии Танака?

Догадки одна нелепее другой мелькали в голове Виктора, но ни одна не подсказывала, как ему рассчитаться с японцами, как решить этот вопрос жизни и смерти. Ибо таким именно этот вопрос оставался для Виктора: решение его было неизменно, хотя сам он переменился до неузнаваемости.

Когда он пришел сюда, был июнь тридцать девятого года. А уходит в феврале сорок второго. Два года и восемь месяцев…

Конечно, он был хорошо приспособлен к жизни в тайге. Рос здесь, с малых лет охотился вместе с отцом и, когда окончил гимназию и с аттестатом зрелости приехал домой, был уже превосходным стрелком, знал тайгу, зверей, природу, как всякий хороший охотник… Но за эти два года и восемь месяцев, когда он был всецело предоставлен самому себе, когда без устали выслеживал добычу и его самого выслеживали как зверя, чтобы уничтожить, за эти годы он стал настоящим человеком тайги, человеком с повадками лесных животных.

Гимназическая наука ему в тайге не пригодилась, но общее развитие, которое она дала, — очень. Он соображал быстрее обыкновенного тавыды, способен был делать выводы. Это его образование даже как-то регулировало работу мускулов, нервов, всех органов чувств. А чувства и ощущения у него теперь были совсем как у первобытного, не оторвавшегося от природы человека.

Спит он, например, под елью и во сне слышит все решительно — и как дерутся между собой жуки, и как ползает какой-нибудь гад. По лесам ходил бесшумно, как тень, как невидимка. Безошибочным чутьем распознавал запах кабана или барсука, недавно прошедшего здесь. По лисьим следам узнавал, молодой ли это лисенок или старая лисица. Следы были как будто и одинаковы, а он по ним угадывал, какого цвета мех у лисы. Он всегда находил куницу или соболя, хотя они на протяжении километров путешествовали не по земле, а по деревьям. Он способен был неутомимо, дни и ночи идти за оленем, пока олень не падал в изнеможении.

Он знал теперь тайгу лучше, чем знает ее птица или зверь, понимал их язык и читал письмена таежных людей — все эти зарубки на деревьях, надломленные или определенным образом перевязанные ветки и уложенные на лесных тропах палочки и камни.

Вот и сейчас, проходя мимо двух связанных на прибрежном кусте веток, он уже знал, что это означает: «Берегись, здесь самопал!»

Таким веками принятым в тайге способом старый Ю предостерегал всех, чтобы не шли этой тигровой тропой, а то с ними может случиться несчастье.

«Тайга меня всему учила, и ученье не пропало даром», — думал Виктор. Ведь все это время он один в сущности кормил всех. Люй Цинь перестал собирать в тайге женьшень, стал сам разводить и его и всякие лекарственные травы. А доход это дело начнет приносить не скоро. Пока же Люй Цинь, при помощи Виктора переправляясь через озеро, продавал и менял на продукты шкуры и мясо зверей, это было выгоднее. Алсуфьев, с тех пор как дорвался до книг, думал только об атомах, целые дни угрюмо молчал, писал, заполняя страницы математическими формулами, и на все смотрел рассеянно, невидящими глазами. Окружающие иногда спрашивали себя, уж не завелась ли у него в голове эта «тяжелая вода», которой он постоянно бредит, которую собирается получать скорейшим и дешевым способом…

Так и жили они все трое тем, что добывал Виктор охотой, и неплохо жили. Но вот распалась их семья. Первым ушел Алсуфьев — он уже нашел способ получать «тяжелую воду», да и другие свои идеи хотел проверить на практике. Теперь уходит он, Виктор. Вот он идет и несет в сумке трофеи, о каких мечтает каждый таежный охотник и часто даже гибнет из-за них от пули идущего следом грабителя. Несет две пары пантов, и притом не обыкновенных, а пятнистого оленя. Цена им — четыреста долларов за пару. Значит, он получит восемьсот доллаоов, да еще у него есть тринадцать собольих шкурок! Хватит на дорогу до Польши. Не придется занимать у Петра Фомича — или как его там…

— Не пропадем, Волчок, верно?

Волчок, словно в подтверждение, весело завилял свернутым в бублик хвостом. Удивительно смышленый песик! От Яги он унаследовал охотничьи способности, от Жука — веселый нрав.

Виктор сошел с речной дороги, чтобы выйти ближе к Тигровому броду.

С высокого берега он оглянулся. Жаль было расставаться с тайгой и с Ашихэ.

Он мало знал Ашихэ. Сколько раз он говорил с нею?

Первый раз — в лодке на озере; второй — двадцать третьего июня, в годовщину смерти матери. Возвращаясь с могилы, он тогда по пути зашел к Ю.

Правда, Ашихэ просила не навещать их. Но, проходя мимо, можно же было заглянуть на часок…

Через год в этот же день, двадцать третьего июня, он опять пришел. Но, к его огорчению, Ашихэ не оказалось дома.

Ну, и вот сегодня…

Значит, только три раза он виделся с нею, а между тем она всегда в его мыслях, не оставляет его. Когда он мечтает о женщинах, которых встретит, которые будут любить его, все эти видения целуют его устами Ашихэ, говорят с ним ее голосом, но ни одна не может вытеснить из его мыслей Ашихэ.

Виктор не мог простить Третьему Ю того, что ему досталась такая жена. Это же все равно что подарить такому скрипку или фотоаппарат — ничего ведь он в них не понимает и сразу же испортит.

«А мы, — думал Виктор о себе и Ашихэ, — мы друг другу подходим. С такой женой жизнь моя была бы вдвое полнее и на многое хватило бы смелости. Ашихэ, Ашихэ, с тобой я бы весь мир обошел!»

Его мучили сожаления, напрасные сожаления… Но к чему попусту бередить сердце?

Он отвернулся и пошел берегом.

Предстоящая встреча с Ю у могилы матери была ему совсем не по душе. Хотелось побыть одному у Тигрового брода, помолиться. Образ матери то четко вставал в памяти, то расплывался. Виктору трудно было сейчас сосредоточиться на думах о ней. За крестом, за покрытой снегом могилой ждал его дальний путь, множество дел, приключений и людей. Там, впереди, автомобили, кино, рестораны. Родной город матери, Скерневицы, и Харбин, полный воспоминаний о школьной жизни, зовущий его голосами товарищей. Он живо представлял себе, какую мину скорчит Рысек, когда они встретятся, видел Тао — к ней он тоже должен зайти…

Шагая в гору, Виктор почувствовал что-то впереди, довольно далеко за Муданьцзяном. Всмотревшись, он ничего там не увидел, но предчувствие чего-то необычного не оставляло его. Надо было проверить.

Он стал подниматься на береговую кручу, загадав про себя: если там ничего нет, то я никогда больше не увижу Ашихэ.

Но там кое-что было.

На противоположном берегу лежала тигрица, убитая самопалом Ю. Снег вокруг нее был густо окрашен кровью.

Около убитой стоял, опустив голову, великолепный тигр. Виктор узнал его: да это бесхвостый Ван!

Столько отчаяния и укора было в неподвижной позе зверя, что Виктор невольно помедлил с минуту. А когда схватился за ружье, было уже поздно.

Ван, стоя в полуоборот к нему, сверкнул глазами, словно говоря: «Еще встретимся!» — и скрылся в ельнике.

А Виктор тихонько выругался:

— Холера! Опять разминулись!

Он зашагал быстрее, чтобы сообщить Ю об его удаче: пусть забирает тигрицу из-под самопала. Шел к новым горам, дальше в мир, неся ему драгоценные панты и свои ничего не стоящие двадцать два года.

«И БУДЕТ ПОЙМАН В ТЕНЕТА МОИ, И ПРИВЕДУ ЕГО В ВАВИЛОН…»

Пройдя под каким-то подобием триумфальной арки, Виктор вышел с вокзала и вслед за толпой приезжих двинулся в город. Два дня ходьбы пешком, потом ночь в поезде — и вот он у цели.

Волчок дрожал и ежился. Ни за что не хотел сойти с последней ступеньки на тротуар. Виктор потрепал его по спине и остановился, решив подождать, пока собака немного свыкнется с городской сутолокой, обилием людей, экипажей, запахов, звуков, незнакомых предметов, непонятных явлений. Да он и сам чувствовал себя не многим лучше, чем этот пес, внезапно вырванный из тайги.

С амфитеатра вокзальной лестницы он смотрел на Харбин — город, где живет семьсот тысяч китайцев, русских, поляков, евреев, японцев. На эту откровенно раскрывшуюся перед ним Азию в европейском костюме.

«И раскину на него сеть мою…» Какой-то библейский текст назойливо стучался в память, попусту отвлекая мысли. Откуда это, о чем? Но память подсказывала только начало стиха и его конец: «И приведу его в Вавилон, землю Халдейскую…»

— Ну, делать нечего, — сказал он наконец Волчку и подтолкнул его вперед. — Пойдем, братец, в эту Халдею…

Он обернулся. Нет, никто не слышал. И надо же было, чтобы у него вдруг вырвались эти слова по-польски!

Поток приезжих устремился на улицу, и перед вокзалом оставались только они двое: Иван Кузьмич Потапов и пес Байбак. Виктор себе в назидание мысленно повторил еще раз все эти анкетные данные, чтобы навсегда покончить с Доманевским.

— Ну, пойдем, Байбак, привыкнешь, — сказал он вслух, теперь уже по-русски.

Волчок пошевелил ушами — это еще что за новые, незнакомые слова? — поднял умные глаза с выражением полной растерянности, но побежал за хозяином.

Они шли по каменному тротуару, который ложился им под ноги как-то неестественно гладко и словно изолировал их от земли. Так оба, пес — поджав хвост, а Виктор — сутуля плечи, окунулись в толчею большого города, во все его испарения и запахи.

У витрины часовщика Виктор убедился, что сейчас четверть четвертого по токийскому времени, и наконец-то после тридцати месяцев мог завести свои часы фирмы «Павла Буре» («Петербург, поставщик двора его императорского величества»). «Замечательные часы!» — радовался он, заведя их и прислушиваясь к чистому и четкому их тиканью. Этого «Буре» в стальном корпусе, на черном оксидированном браслете он не променял бы и на золотые часы фирмы «Лонжин» или даже «Шафхаузен». Уверенность в их высоком качестве была приятна, она даже немного подбодрила Виктора. Часы были подарком родителей, и потому чем-то таким же священным, как ладанка, которую носят на груди. Прикоснешься к ним — и кажется, что родители его не покинули, что они и сейчас охраняют его.

Закрытые лавки и учреждения, вырезанные из бумаги кружева в окнах, традиционные украшения напоминали, что сегодня у китайцев праздник — Новый лунный год, который часто совпадает с карнавалом католиков и русской масленицей.

В такие дни Харбин всегда преображался, веселился до упаду. Но в этом году везде и во всем чувствовалась война. На улицах встречалось больше военных и нищих. В шумной суете сквозило напряжение, как будто каждую минуту могло что-то взорваться или рухнуть. Люди были одеты хуже, сытые лица встречались редко, чаще — похудевшие от недоедания, а то и попросту голодные. В глазах — боязливая тревога, тайная ненависть рабов… И только японцы ничего не замечали и шествовали по улице, как на параде. От стольких побед у них, видимо, головы закружились.

О войне Виктор узнал в поезде. Новость эта была как удар обухом по голове. Значит, третий год уже идет война, какой свет не видел, третий год не существует Польского государства, а он только сейчас узнает об этом! Правда, иногда Люй Цинь, вернувшись из Ханьшоу, передавал слухи, что где-то началась война — неизвестно где и из-за чего. Может, он и знал все, но, не желая огорчать Виктора, скрывал от него трагедию его родины. А уж Ашихэ — той наверняка все было известно! И теперь Виктор сердился на них обоих — они обязаны были сказать ему правду!

Он решил пока об этом не думать. Достаточно терзаний! Он гнал от себя мысли о Польше, порабощенной немцами, и о ее легионах, которые, должно быть, сражаются где-то на чужбине, как и всегда бывало в истории Польши. Непременно надо будет добраться туда, к ним. Но как? Он все узнает от Петра Фомича.

Он шел мимо витрин, читал вывески, рекламы — все подряд, ничего не пропуская. Читал, как ребенок читает первые стишки в букваре с картинками, упивался чтением. Три года он не видел букв, и они теперь казались ему только сочетанием черточек. Обозначение слова и его смысл, слово и образ разделились в его сознании. Он уже не мог только глазами, без участия сознания воспринимать их слитно. То и другое возникало отдельно, рядом и только с некоторым опозданием сливалось в одно. Забавно! Вот тебе и аттестат зрелости!

Он увидел ряд букв: «Парикмахер». Слово напомнило блеск зеркал, запах одеколона, мыльную пену, кресло, угодливую любезность… Ага, парикмахер! Весьма кстати. Именно с этого следует начать.

Он толкнулся в дверь. Когда звякнул колокольчик, сидевшие у окна двое мужчин в белых халатах отодвинулись от столика, на котором играли в шахматы. Один из них встал навстречу посетителю.

— Пожалуйте, — пригласил он, придвигая кресло.

Парикмахерская была небольшая, но чистенькая, уютная. Хозяин, видимо, жил тут же: за перегородкой щебетала канарейка и шипело что-то на сковороде.

Виктор снял с плеч сумку с притороченными к ней собольими шкурками и сложил все на табуретке под вешалкой вместе с продолговатым пакетом, завернутым в лисий мех так, чтобы никто не угадал, что это ружье: у Виктора не было разрешения носить оружие.

— Можно вас поздравить? — приветливо сказал парикмахер, оценивая взглядом шкурки. — Вижу, вы прямо из тайги.

— Да. Отец меня послал продать пока хоть эти.

— А у вас есть знакомый купец?

— Да, есть один. То есть в Харбине один. А в нашей стороне знакомых у меня немало! Потаповых знают! — простодушно похвастался он, снимая полушубок. Он чувствовал себя все непринужденнее и увереннее.

Новая одежда делала Виктора настолько похожим на русского охотника из тайги, что в поезде все, кто вступал с ним в разговор, обращались к нему по-русски и говорили об охоте.

На этом же языке говорил с ним сейчас парикмахер.

— Пожалуйте, — повторил он. — Угодно и побриться и постричься?

Виктор повернулся — и очутился лицом к лицу с самим собой! Можно сказать, чуть не столкнулись оба. Впечатление было потрясающее, он так и застыл, положив руку на кресло. Не потому, что в зеркале он показался себе хуже, чем ожидал. Но то, что он увидел, совершенно опрокидывало его представление о самом себе. Ведь он все время помнил себя мальчишкой, стройным и, как ему казалось, довольно красивым. (Кто же о себе думает иначе?) А тут из зеркала на него смотрел угрюмый мужик. Взгляд суровый, диковатый, что-то волчье в нем, и незаметно ни искры той живости ума, интеллигентности, которой он, по его мнению, обладал. Нет, Виктор никак не мог узнать себя в этом лохматом субъекте с хищным выражением лица. А парикмахеры уже перемигивались, словно говоря: «Вот дикарь из тайги! Увидел себя впервые в зеркале и обалдел».

— Да, побрейте и подстригите, — сказал Виктор и сел в кресло.

Парикмахер, скептически усмехаясь, захватил пальцами прядь его волос.

— Не мешало бы и головку помыть.

«Деликатный мужчина, надо отдать ему справедливость».

— Что ж, пожалуйста, мойте, трите, сколько можете. У нас, Потаповых, волосы — что кабанья щетина и очень жирные.

— Хорошо, что вы это сказали. Я было подумал, что они, извините, грязные. А теперь вижу — это не грязь, а такое их свойство.

Эти «белые» эмигранты подтрунивали над ним с самым серьезным видом, уверенные, что их «тонкой» иронии такой дикарь понять не способен. А Виктор видел в этом лишнее доказательство, что он хорошо играет свою роль.

Ожидая, пока принесут горячую воду, он все еще поглядывал на себя в зеркало, понемногу привыкая к собственной физиономии. Ничего, в толпе сойдет, особенно если парикмахер постарается, думал он. Нос немного вздернут, сросшиеся брови — словно на переносице сошлись две мохнатые темные гусеницы. Лицо скуластое, слишком худое. Хорошо бы хоть немного походить на Рысека, у которого такое красивое и приятное лицо… Но кожа чистая, глаза голубые, даже чересчур голубые для Китая, это привлекает внимание. Во всяком случае, если отпустить усики — а они будут гораздо темнее волос, это уже и сейчас видно, — то темные усы и брови придадут даже оригинальность. Хорошо, что на верхней губе волосы растут не такие светлые, как на голове…

Дальнейшие его размышления прервал парикмахер, заставивший его сунуть голову в теплую воду. Пока он тер и намыливал ему волосы, Виктор успел только подумать, что после стрижки надо позвонить по телефону 44–03. Наверно, поблизости есть какая-нибудь некитайская лавка с телефоном или аптека, хозяин которой сегодня не празднует Новый год. Можно будет вызвать Петра Фомича и условиться о встрече. Это главное… Вечер близко, надо же где-нибудь переночевать.

Когда он после мытья поднял голову и протер глаза, то увидел нацеленный в его сторону острый нос и глаза, упорно смотревшие почему-то на его руку, на которой поблескивал узкий браслет из оксидированной стали со старомодными часами в таком же стальном корпусе.

Виктор глянул исподлобья и тотчас уставился в потолок. В соседнем кресле, закинув голову, важно восседал с намыленными щеками его учитель Коропка! Да, учитель истории Лех Коропка, его бывший классный наставник, руководитель скаутов, кладезь учености, романтик невозможный, поляк до мозга костей! Короче говоря — «Милсдарь».

В этом не могло быть никакого сомнения: ведь нет на свете другого такого человечка — ростом в полтора метра, с усами Собеского, Собеского в его лучшие годы, прямо из-под Вены.

Закрыв глаза, Виктор видел учителя в классе на кафедре, видел весь свой класс, увлеченный рассказом об осаде Вены. Милсдарь не просто рассказывал, а все изображал в лицах, как настоящий актер.

«…и король, в знак победы над полумесяцем, поднявшись на стременах, высоко взмахнул палашом, повернув его крестом кверху. А надо вам знать, милсдари, что крест у палаша состоит из эфеса, шапочки, усов, рукояти, колпачка и пальца!»

После его урока ученики ходили как отуманенные дымным порохом (бездымного Коропка не признавал) и словно увешанные всякими побрякушками рыцарского снаряжения, надолго зачарованные польской речью конца минувшего века, в которую их учитель был влюблен. Он утверждал, что только тот язык был истинный, чистейший, отстоявшийся, а современный — это просто муть какая-то. И после каждого урока истории класс испытывал гордость за прошлое своей отчизны, которое Коропка знал превосходно и излагал весьма красноречиво. С этим славным прошлым он связал себя до гробовой доски, женившись на Сусанне Корвин-Лонцкой, последней из рода польских сенаторов… Боже, что это была за бабища! Притча во языцех всей школы, вдохновлявшая Рысека на многочисленные сатирические куплеты, одни забавнее других. Каждый куплет начинался «осанной», а кончался, разумеется, «Сусанной».

— Вас причесать на косой пробор? Английский? Или в скобку?

— В скобку, — не задумываясь, ответил Виктор и в ту же минуту услышал справа голос Коропки:

— Извините. Я вижу, у вас часы. Позвольте спросить, который час?

Вопрос был задан по-польски, и у Виктора даже сердце екнуло при звуках так давно не слышанной родной речи. Нужна была большая выдержка, чтобы не растеряться. Он повернул голову вправо с вопросительным взглядом — кто, мол, тут заговорил и к кому он обращается?

И только когда Коропка повторил свой вопрос по-русски, можно было, взглянув на часы, ответить:

— Без пяти четыре.

Коропка поблагодарил кивком головы и снова отдался в руки парикмахера. Тут только Виктор с удивлением заметил, что он в глубоком трауре. Но ведь у Милсдаря нет никакой родни! Значит, он в трауре по жене? Покойников осуждать не принято — пусть ей земля будет пухом! Но что правда, то правда: Коропка при ее жизни нес тяжелый крест. Рысек в собственных интересах (чтобы не иссяк источник вдохновения) утверждал, что эта Сусанна из знатного шляхетского рода колотит Коропку и в будни и в праздники, поэтому-то он так любит на уроках толковать о битвах и набегах. Но отец Виктора — а он в те годы, когда жил в Харбине, был хорошо знаком с Коропкой — уверял, что слухи о побоях сильно преувеличены: если пани Сусанна иной раз и стукала мужа каким-нибудь тупым домашним орудием, то, во всяком случае, это бывало не так уж часто, и это еще с полбеды. Страшно не это, а то, что Коропке досталась в жены удивительно вздорная, никудышная баба — ни работы, ни любви от нее не дождешься. Прельстили когда-то Коропку пышные формы, женские чары и плюс к этому тридцать поколений родовитых предков, квинтэссенция, можно сказать, национальных традиций, а на деле оказалось все только маревом, пустой приманкой, и пришлось ему жить с глупой и противной женщиной, полной презрения ко всем, кто не принадлежит к роду Корвин-Лонцких, а прежде всего — презрения к Коропке, который, на ее счастье, был сыном простого рассыльного варшавского городского суда.

— И как это он до сих пор не повесился и с ума не сошел, жив я с этакой грацией! — удивлялся отец Виктора.

Приятель Коропки, доктор Ценгло, объяснял это тем, что Милсдарь изменяет жене с царицей Клеопатрой, что он отводит душу с такими женщинами, как Сафо и Аспазия, а иногда для разнообразия переходит к Мессалине. Конечно, такому шутнику, как Ценгло, верить нельзя, но все знали, что фантазия Коропки по силе равняется его феноменальной памяти, и поэтому выдумку доктора подхватили, она распространилась по всему Харбину, и семейная жизнь Коропки перестала волновать его ближних. Что ж, рассуждали люди, пусть бедняга хоть мысленно предается излишествам, если еще не окончательно «осусаннился» за двадцать лет жизни с такои женщиной.

Парикмахер, покончив со стрижкой, готовился брить Виктора.

— Усы оставим?

— Да, хотел бы… На пробу…

— Понятно. Каждый сначала «на пробу» отпускает усы, баки или бородку. А когда убедится, что мир этим не удивил, опять идет бриться.

Жестом меланхолического стоицизма он прикоснулся бритвой к щеке Виктора. А Коропка, кажется, только и ждал той минуты, когда Виктор будет лишен возможности двигаться.

— Оригинальные часы у вас, — сказал он по-русски. — Разрешите взглянуть.

— Пожалуйста. Отцов подарок. Каждый из нас, трех братьев Потаповых, получил от отца такие часы. В награду за первые добытые панты.

— А сколько вы берете за такие вот рожки? — поинтересовался парикмахер.

— По-разному. Смотря какие панты — от обыкновенного оленя или от пятнистого. Вот я убил раз пятнистого, его панты дороже всего ценятся. Нам заплатили четыреста долларов.

— Ого! Хватило, значит, на часы, да еще кое-что папаше осталось.

— Любопытно… — заметил Коропка, осматривая часы. — Очень любопытно. Да, видно, что отцовский подарок.

Виктор вдруг вспомнил то, что ему когда-то сказал отец: часы были куплены по совету Коропки. Но выбирали они этот подарок вместе или Коропка только посоветовал, в каком магазине их купить? Если вместе выбирали, значит, он сейчас их узнал — глаз у него острый, учительский, все подметит и запомнит.

У Виктора сердце захолонуло. «Черт побери, неужели узнал? Этого только недоставало!» Он был настолько поглощен этой мыслью, что первое в жизни бритье прошло как-то незаметно, он не испытал того волнения и тайной гордости, какие переживает каждый юноша, когда таким образом всем становится ясно, что он уже мужчина.

Когда парикмахер кончил свое дело, Виктор вскочил, радуясь, что сейчас избавится от соседства Коропки. Мельком глянул на себя в зеркало, на этот раз одобрительно, так как из зеркала на него смотрел теперь гладко выбритый, благообразный молодой человек.

— Ну, пора, а то покупателя прозеваю, — сказал он, чтобы как-нибудь объяснить свою торопливость. Но Коропка тоже поспешил расплатиться и собрался уходить. Уж не намерен ли Милсдарь вступить с ним в разговор с глазу на глаз? Похоже было на то. Выйдя из парикмахерской, Коропка стал догонять удалявшегося Виктора.

Первым побуждением Виктора было решительно от него отделаться. Он мог бы помчаться так быстро, что и олень бы его не догнал. Но это только укрепит подозрения Коропки, и старик станет болтать тут и там: «А знаете, милсдарь, встретил я у парикмахера Доманевского, но он от меня улизнул — скрывается, видно». Разнесется это по Харбину и может дойти до японцев. А ведь неизвестно, сколько времени ему, Виктору, придется еще оставаться в городе.

Рассудив так, Виктор после нескольких минут форсированного марша замедлил шаг и даже постоял немного перед памятником напротив собора. Высеченная на камне надпись гласила, что некий Катаров воюя в рядах непобедимой императорской армии под командой дивизионного генерала Яманита, пал смертью храбрых под Халхин-Голом в бою с коммунистами. Генерал и японские солдаты поставили этот памятник русскому товарищу по оружию.

Виктора поразила дата: двадцать третье июня тысяча девятьсот тридцать девятого года. Значит, в тот самый день, когда он хоронил убитую мать и ставил березовый крест на ее могиле какой-то русский эмигрант погиб во время разбойничьей авантюры, затеянной «непобедимой императорской армией».

Ему очень хотелось плюнуть на эту мемориальную доску. Можно ненавидеть большевиков, но повести закоренелого врага против своих соотечественников, на завоевание своей родной страны — для этого нужно быть отпетым негодяем…

Пока он стоял тут, к нему подошел сзади Коропка. Он сделал вид, будто осматривает собольи шкурки, и хотел даже их потрогать, но тут Волчок залаял на него. Коропка отскочил в сторону и уже издали попросил:

— Охотник, придержите-ка свою собаку!

— А что вам нужно?

— Соболя у вас больно хороши. Можно поглядеть?

— Глядите, только они уже проданы.

Видя, что Виктор успокоил собаку, Коропка опять подошел — так же сзади — и стал перебирать шкурки, любовно поглаживая шелковистый серо-белый мех с черной полосой посредине.

— Ну как, нагляделись?

На это Коропка сказал по-польски, тихо и укоризненно:

— Как тебе не стыдно, Витек! Не доверяешь мне, твоему воспитателю, который учил тебя от первого класса до последнего!

— Пан учитель, это не от недоверия. Дело в том, что я — меченый. Вы слышали, что на меня свалилось?

— Знаю, знаю, голубчик мой. Мы все ужасно тебя жалели.

— Так сами понимаете, пан учитель, со мною лучше не встречаться. Я не хочу навлечь на вас беду. За такое знакомство вы можете здорово поплатиться.

— Ты меня, голубчик, не стращай — мы, здешние поляки, так уж закалены, что нас ничем не испугаешь. Скажи-ка лучше, не нуждаешься ли в чем? Может, я могу тебе как-нибудь помочь?

— Спасибо, пан учитель, большое спасибо. Живу я в тайге, а там человеку не много нужно… Сюда приехал, чтобы шкурки продать, и сразу же назад в тайгу.

— А у тебя действительно есть уже покупатель?

Виктор замялся.

— По правде говоря, нет.

— Ну вот видишь! Начнешь слоняться по городу, так тебя еще япошки заметят… Нет, брат, надо где-нибудь засесть, а с товаром пусть ходит по лавкам другой. Что у тебя — только соболя?

— Не только. Есть кое-что и получше: панты. Две пары. Самый дорогой сорт — те, о которых я говорил парикмахеру.

— Шутка сказать — целое богатство! Нет, Витек, я тебя одного не отпущу — еще надуют. Надо найти честного покупщика. Постой-ка! Есть такой! Ты же знаешь доктора Ценгло?

— Думаете, он возьмет?

— Возьмет, да еще с благодарностью. У него при лечебнице есть и аптека. Притом он интересуется тибетской медициной. Я хорошо знаю, что он покупает панты. С ним можно будет сразу дело уладить. Думаю, ты в этом не сомневаешься?

Нет, Виктор ничуть не сомневался, зная характер Ценгло. Пьяница, бабник, первый безбожник в приходе — и в то же время гордость всей польской колонии, так как в Маньчжурии нет равного ему хирурга. Правда, и другого такого насмешника не встретишь. Но никто не слышал, чтобы хоть один грош из всего его большого капитала (а денег у него куры не клюют) был нажит неправедно или чтобы доктор когда-нибудь поступил с человеком нечестно. Виктор не мог не признать, что Коропке пришла удачная мысль: можно будет без всяких хлопот продать панты доктору, а из его дома сразу позвонить по телефону Петру Фомичу!

Он еще не успел сказать Коропке, что согласен, а тот уже соображал вслух:

— Но где же этот гуляка сейчас обретается? Какая из одалисок его ублажает?

Вопрос был чисто риторический, ибо Коропка сам тут же дал на него ответ:

— Он наверняка у Муси.

— Так это его одалиска?

— Extra culpam, понимаешь?

— Не очень. У меня вся латынь испарилась из головы. Впрочем, culpa значит «вина». Это я еще помню.

— А extra culpam значит «без вины». Мусю нужда заставила сойтись с доктором. Отец ее умер, профессии у нее никакой, а наш Дионис, увы, стареет и, чтобы разогревать сердце, ему уже молоденькие требуются. Муся эта — девушка интеллигентная, дочь инженера Ковалева. Может, знаешь ее?

— Нет, не припоминаю. Русская?

— Да. Это хорошо, что вы незнакомы. Ей ты будешь представлен как… Извини, забыл, какая у тебя теперь фамилия?

Виктор сказал. Коропка потер руки.

— Отлично. Значит, я приведу к ним Ваню Потапова… Ну как, охотник, по рукам?

Перед памятником остановились двое прохожих. Виктор оглянулся на них и протянул руку Коропке:

— Согласен.

Они разыграли для виду обычную на улицах Харбина сцену торга между охотником и покупателем и пошли дальше.

— Ну и молодец! — удивлялся дорогой Коропка. — Целая дюжина соболей и две пары пантов, ого! Кто бы мог подумать!

— Да я же стал охотником в тайге. Так что пришлось научиться.

— Да, да, здорово ты переменился! — твердил Коропка, поглядывая сбоку на Виктора. — Ростом в отца, но Адам — то ли от природы, то ли от возраста — был грузноват, а ты вот какой поджарый.

— А все-таки вы меня узнали.

— Только по этому браслету с часами. Я ведь сам его выбирал. Адам ни за что не соглашался: «Мальчишке такие часы не подходят». А я ему: «Да это же сталь, пойми ты, сталь, символ стойкости. Чего еще лучше для хлопца?» Чуть мы тогда не поссорились. И как увидел я сегодня у тебя на руке этот браслет, то первым делом обратил внимание на твои глаза. Глаза у тебя особенные. Да и вообще человеку труднее всего изменить глаза. А если бы не глаза и часы — никогда бы я тебя не узнал. Тем более, что актер ты, оказывается, первоклассный! Роль сыграл так, что сам Рапацкий тебе в подметки не годится!

— А вот вы ничуть не переменились. Такой же бодрый, подвижной, и даже шуба та же. Одно только для меня новость — этот значок на ней или орден…

— Орден божественной Ниппон. Перенумеровали нас всех, как видишь.

Виктор присмотрелся внимательнее: металлический желтый значок с номером 243.

— И все обязаны носить эти номера.

— Все. На дверях каждой квартиры прибита бляха с тем самым номером, что на значке. Перетаврили всех, как лошадей или быков… Вообще с тех пор, как японцы начали войну, все иностранцы, а в особенности мы, поляки, для них попросту навоз, с нами можно вести себя tamquam re bene gesta[13]. Некоторое уважение оказывают еще только советским гражданам. Они неприкосновенны.

— Любопытно! С чего бы такая дружба?

— Не дружба, а тактика. Японцы воюют сейчас со всем миром — значит, им надо обеспечить себе безопасность в тылу. Вот разделаются с Америкой и Англией, тогда и за Советы примутся, а пока уступчивы, осторожны, обходятся бережно, как с яйцом. Ситуация тебе ясна?

— Не совсем. Я только сейчас узнал, что третий год идет война, что Польша уже не существует! А подробностей не знаю.

— Человече, да где же ты был?

— В тайге.

— Ах, верно, верно. Ну, тогда слушай. Первого сентября тридцать девятого года рано утром, в пять сорок пять, Адольф Шикльгрубер, известный под кличкой Гитлер, без объявления войны двинул свои войска на Польшу. С трех сторон — из Восточной Пруссии, из Словакии и…

Виктор слушал. Блицкриг. Да, очень легко осуществить блицкриг, когда перед тобой недостаточно вооруженная армия, бездарные генералы, глупое правительство и умные предатели… Танки врываются в Быдгощь, Кутно, Варшаву — блиц, блиц!..

— И через месяц с Польшей было покончено.

— А вы когда-то на уроках говорили о ней как о могучей державе!

— Все мы так думали.

— Говорили, что польская армия по своей численности и боеспособности четвертая в мире! И вот вам — через месяц капитулировали, как жалкие трусы! Это позор, такого позора еще не бывало на свете!

Этот взрыв юношеского презрения и горькой укоризны заставил Коропку съежиться. Он заморгал глазами так виновато как будто слова Виктора относились к нему лично.

— Право, не знаю… Конечно, стыд и срам. Но ведь и с Францией тоже немцы управились за один месяц, хотя ей помогала Англия. С Голландией — в пять дней, с Бельгией — в семнадцать. Данию заняли без боя, хитростью, а Норвегия сопротивлялась тоже всего несколько дней.

— Эх, пропади все пропадом! Этот Шикльгрубер, видно, всех размолотил. Ну и что же сейчас с Польшей?

— Польша борется.

— Где она борется?

— В Англии. А еще ее защищают наша авиация и флот. В Советском Союзе формируется польская армия. В Африке под Тобруком дерется Карпатская бригада. Туда-то и попали наши харбинские поляки[14] — пятнадцать парней, которых мы отправили с Занозинским.

— Это интересно, — заметил Виктор, подумав, что и он сможет отправиться в одну из зтих польских частей. И тут же поправился: — И то хорошо.

Первые фонари уже слабо мерцали, освещая улицу, по которой шли Виктор и Коропка. Широкая в начале, она все больше суживалась и в конце упиралась уже в один только дом. «Как сеть», — подумал о ней Виктор, и снова в ушах у него зазвучал библейский текст о Вавилоне, на этот раз полностью. Вот они, слова, которых он прежде не мог припомнить: «…и будет пойман в тенета мои…»

«ТЯЖЕЛАЯ ВОДА» НА ПИРУШКЕ

Когда они поднимались по лестнице, Виктор спросил:

— А доктору, должно быть, живется хорошо.

— Еще бы! Здоровье, известность, любовь… Говоря словами Петриция, богатства так и сыплются на лоно его, а лаврами он мог бы печи топить.

Дверь открыла горничная, уже немолодая, лет пятидесяти, с манерами интеллигентной светской дамы. Увидев Коропку — он, видно, был здесь частым гостем, — она, не говоря ни слова, пошла доложить о пришедших. Фигура у нее была девичья, походка удивительно легкая.

— Львова! — шепотом пояснил Коропка, как только она вышла.

Фамилия эта ничего не говорила Виктору. Учитель это заметил.

— Впрочем, ты, конечно, не можешь ее помнить. Она была прима-балерина, на редкость грациозная. Кумир моего поколения!

Стремительно раздвинулись портьеры, из-за них показалась ассирийская борода, солидное брюшко и открытые объятия, в которые немедленно попал Коропка.

— А, здорово! Как поживаешь, знаменитый исторический развратник?

— Пусти! — пискнул Коропка. — Уж о развратниках чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, старый греховодник! Борода как у пророка, а грешишь напропалую!

Коропка вдруг перешел на русский:

— Вот, позволь тебе представить: Иван Кузьмич Потапов.

Доктор с живостью обернулся, но, увидев охотника с собакой, сдвинул брови:

— Очень приятно. Чем могу служить?

— Господин учитель мне сказал, что вы покупаете…

— Что покупаю?

— Панты. Хорошие панты, майские.

— Ага! Куплю, куплю. Только не сейчас. Сейчас у меня гости. Завтра приходите, голубчик, завтра утром, лучше всего к десяти, и тогда мы их посмотрим.

Коропка так и присел от смеха.

— Ох и ворона же ты, мой милый эскулап!

Ценгло посмотрел на него, потом перевел на Виктора свои голубые, заплывшие глаза. Он почуял тут какой-то фортель, но все еще не узнавал Виктора.

— Да ведь это Домановский, не видишь?

Толстяк все еще не верил:

— Не мели ерунды.

— Увы, пан доктор, — отозвался Виктор по-польски. — Предъявить вам в доказательство отросток слепой кишки, что вы у меня вырезали и подарили мне на память, я не могу: он сгорел вместе со всем нашим имуществом.

В передней внезапно наступила тишина. Все трое молча переглядывались. Потом Коропка ткнул приятеля в живот и тоненько засмеялся, довольный, что шутка удалась. А доктор вторил ему фаготом, задрав кверху черную бороду.

— Вот так номер! — Он приблизил к Виктору багровое лицо и дышал на него жарким винным перегаром. — Ну, здравствуй мальчик, давай поцелуемся!

Облапил неожиданного гостя, потом отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть его.

— Да, да, узнаю своего пациента. Ведь ты дважды побывал у меня в руках. Черт возьми, как вспомню твою мину, когда ты стоял в дыму…

Доктор замахал руками, вспомнив, видно, что-то очень забавное, и от смеха у него даже слезы выступили, пришлось утереть их платком. Затем, сунув платок в карман, он сказал уже спокойно и решительно:

— Раздевайся, дружок. Ей-богу, я тебе от души рад. И честно предупреждаю — уйдешь ты отсюда не скоро.

— Но, может, я не вовремя? У вас гости…

— Тем лучше. Вы оба мне поможете их отсюда выкурить.

И пояснил, обращаясь к Коропке:

— Делегация земляков. Польские торгово-промышленные круги явились засвидетельствовать мне свое почтение. А это означает, что затевается крупная афера и я нужен для каких-то их целей. Но я не желаю сегодня говорить о делах! После пяти операций, трех консилиумов и… Нет, хватит! Мне хочется есть и развлекаться. Пойдемте, дорогие мои… Одну минутку!

Он смерил Виктора оценивающим взглядом.

— Ты Островского знаешь?

— Это директора из Яблони? Видел его один раз у нас на охоте. Но я тогда был еще мальчишкой.

— Отлично. А Леймана?

— И этого знаю только в лицо. В костеле его встречал.

— А Квапишевича? Магистра, фабриканта из Вэйхэ?

— Нет. Слыхал, что он финансовый гений.

— Ну и пусть себе на здоровье гениальничает, только без моей помощи. Да, так кто ты теперь?

— Иван Кузьмич Потапов, — отчеканил Виктор. — Охотник из деревни Борисовки.

— Потапов? — обрадовался Ценгло. — Да еще Кузьмич. Ну, тогда у нас козырной туз на руках, и можем сыграть партию. Вперед, братцы!

И, взяв Виктора под руку, доктор повел его в комнаты. Когда он свободной рукой раздвинул портьеру, лицо его приняло сосредоточенно-торжественное выражение, как у человека, который собирается провозгласить тост.

Через гостиную они прошли в столовую, где за столом сидели трое мужчин и дама.

— Мусенька, — сказал ей Ценгло по-русски. — Передаю Ваню на твое милостивое попечение. Только ты его не совращай — мальчик прямо из тайги и на любовь смотрит серьезно.

На миг в голубом тумане возникла перед Виктором Ашихэ, а когда туман рассеялся от самого реального шуршания шелка, в руке Виктора очутилась холеная ручка, совсем не такая, как у Ашихэ. Он видел любезно улыбавшиеся накрашенные губы, зеленовато-карие глаза, бесцеремонно разглядывавшие его, искусно завитые светлые волосы. Словом, ничем, ничем она не походила на Ашихэ! Виктор вдруг даже разозлился на себя: ну почему он в каждой встречной прежде всего ищет сходства с Ашихэ?

Между тем доктор за его спиной гудел по-польски:

— Знакомьтесь, господа, это мой молодой друг, который… Как бы достойно вам его представить? Лешек, ну-ка, процитируй что-нибудь подходящее!

И Коропка, выступив вперед, быстро продекламировал:

— «Юноша сей воспитан не в роскоши и баловстве. Нет, он, стремясь идти в ногу с зимой, с тяжелым ружьем бродит среди снегов».

— Вот именно — «с тяжелым ружьём среди снегов!» Метко сказано, Лешек, удачная цитата… Господа, Иван Кузьмич Потапов!

И когда «господа» стали неохотно подниматься с мест, чтобы пожать руку этому верзиле в грязном ватнике и валенках, доктор сказал тихо и многозначительно:

— Сын того Потапова.

На лицах гостей выразилось удивление и почтение. Они вставали уже быстрее, отирая рты салфетками, и у всех были наготове улыбки и дружеские слова.

Костлявый Островский, на щучьем лице которого никак не держалась улыбка, слегка щелкнул каблуками, как некогда перед начальством в сто третьем драгунском полку имени принца Кобургского.

— Приятно. Знаменитая фамилия. Приветствую.

Лейман, от которого за милю отдавало Ветхим заветом, хотя он не пропускал ни одной службы в католическом костеле, склонил голову, как над свежей могилой, и произнес по-польски с тем безупречным, старательно выработанным акцентом с каким говорят актеры на сцене и честолюбивые неофиты.

— Вашего покойного отца я, к сожалению, знал только по фотографиям в газетах… Действительно, сходство поразительное.

А Квапишевич, мужчина в черной тужурке и с таким постным видом, что походил на переодетого монаха, сказал однотонно, немного запинаясь:

— А у меня имеется автограф вашего отца — ответ на один мой проект. Ответ был неблагоприятный, но автограф Потапова я сохранил.

Виктор понял, что этот Потапов, его мнимый отец, — личность легендарная, чем-то вызывавшая преклонение этих людей. Следовало как можно скорее переменить речь и манеры. Его неотесанность здесь неуместна: сын столь великого человека, надо думать, получил хорошее воспитание.

— А вот и гвоздь нашего вечера!.. Прошу, господа, прошу.

Горничная, та самая, которая, по словам Коропки, была в свое время прима-балериной, внесла дымящееся блюдо блинов, подняв его высоко, как амфору.

Гости, шумно двигая стульями, стали снова усаживаться за стол. Расставленные на нем рюмки и закуски показывали, что здесь только что закончили предобеденную процедуру.

— Мусенька, займись Ваней. По-польски он, к сожалению, не понимает, так что вы себе беседуйте на своем родном языке, а мы будем на своем. Это для нас такое редкое удовольствие… Чистой? Или коньяку?

— Чистой, — отрубил Островский.

— Спасибо, мне коньячку, если позволите, — доверительным шепотом попросил Лейман. — Боже мои, французский коньяк. Его теперь удается пить далеко не каждый день.

— А я предпочитаю наш, чифуский, — объявил Квапишевич, протягивая руку к бутылке с китайской этикеткой. — Он много лучше французского. Не такой сухой и гораздо ароматнее.

— А вам? — спросила у Виктора красивая дама, разумеется по-русски.

— Я в винах не разбираюсь, — признался Виктор. — При жизни отца я был слишком мал, а там — изгнание, тайга… Буду пить то, что вы, и за ваше здоровье.

За столом все умолкли, прислушиваясь к первым словам Виктора. У доктора был вид капельмейстера, который ловит ухом звуки оркестра — не сфальшивил ли кто? А Коропка подмигнул Виктору — прекрасно, мол, разыгрываешь, как по нотам! — и, подняв свою рюмку, обратился к гостям, но под столом толкнул ногой Виктора в знак того, что пьет за его здоровье.

— В таком случае, позвольте сказать, как говаривали в старину у нас в Польше: «Никогда не пью этого вонючего зелья, разве только в день великого счастья!»

Ценгло, казалось, только этого и ждал.

— Хорошо сказано! «Только в день великого счастья». И мне, господа, выпало сегодня счастье: опекая этого вот юношу, я смогу в какой-то мере уплатить долг благодарности его покойному отцу.

Он устремил глаза вверх, через головы собеседников, словно ища чего-то в туманной дали прошлого. И все посмотрели туда же, как будто и они чего-то искали.

— Кузьма Ионыч Потапов… — начал доктор тихо и задумчиво, — был миллионер и своим миллионам счету не знал, а начал он — это я от него самого слышал — с основным капиталом в пять рублей серебром и двенадцать ассигнациями. Это был вельможа, меценат, олицетворение финансового могущества.

Лица гостей застыли в напряженном внимании, в глазах бегали огоньки. Как у игроков, когда кто-нибудь открывает им верный способ выиграть. Виктор начинал понимать, чем его мнимый отец так околдовал этих дельцов, охотников за богатством.

— Какая это была широкая, открытая русская натура, — прочувствованно говорил доктор. — Все вы его знали. Но вы не знали, как много делал Кузьма Ионыч Потапов для поляков, сколько вкладывал души и — что тут скрывать — денег, спасая наших лучших людей, которым грозила беда. Не всегда я был таким, как сейчас. Были когда-то и у меня идеалы. И когда в годы славной и печальной молодости я попал в руки царских палачей…

Слово «палачей» он произнес свирепо, свистящим голосом. Коропка вдруг побагровел и полез под стол — якобы за упавшей салфеткой. Оттуда донесся до Виктора его сдавленный шепот:- Гладко врет, пес его возьми!

— …Кузьма Ионыч вырвал меня у них, снабдил деньгами и документами и услал в Маньчжурию… Господа, так как я сегодня имею великое счастье принимать у себя сына моего благодетеля…

Он поднялся, а за ним и все встали с бокалами в руках, ожидая тоста хозяина. А он стоял, упершись рукой в стол, склонив набок голову, и смотрел на золотистую жидкость в своем бокале. Брюшко его бурно вздымалось, но Виктор готов был поклясться, что это не от волнения, а от распиравшего его смеха.

— Кузьма Ионыч Потапов расстрелян красными. Пусть же память о нем живет в польских сердцах!

Гости выпили — Островский залпом, Лейман сперва недоверчиво, как бы проверяя марку, потом уже с блаженно-сосредоточенным видом, а Квапишевич — тот тянул по капле, услаждая нёбо букетом дорогого вина. Чифуский коньяк, действительно превосходивший французский, постепенно смягчил разочарование гостей, ожидавших, что доктор расскажет о Потапове что-нибудь интересное, а не ограничится шаблонным тостом, припутав тут и польские дела, и польское сердце — все святыни, за которые уже столько раз пито, что слова эти надоели до тошноты.

— А блины, должно быть, остыли. Ай-ай-ай, какая досада! Остыли, Мусенька, да?

— Нет, дорогой, я их вовремя вернула на кухню. Вот они.

Блюдо появилось вторично. Его встретили общим одобрением, Гости, повеселев, клали себе на тарелки дымящиеся блины и к ним — кто икру, кто балык.

— Bis repetita placent, — заметил учитель.

— А что это означает? — полюбопытствовал Лейман.

— Хорошее приятно повторить.

— Золотые слова! Господа, за здоровье прелестной дамы сердца нашего дорогого хозяина, ура.

У Виктора после второй рюмки даже слезы выступили. Муся это заметила.

— Не пейте так добросовестно, Иван Кузьмич. Все равно за этими пьяницами вам не угнаться. Что с вами?

— Загляните под стол!

Муся заглянула — и встретилась глазами с Волчком. Прижавшись к ноге Виктора, он стучал хвостом о пол. Это означало, что он испытывает муки голода.

— Умный пес!

— Откуда вы знаете?

— Ну, я росла среди собак. Отец был страстный любитель их. Он и ко мне применял те же методы воспитания, поэтому ему не удалось… Покормила бы я вашего песика на кухне, но он, пожалуй, из моих рук есть не станет?

— Угадали. Он еду добывает себе сам или берет только от меня.

— Значит, придется нам покормить его здесь.

Она намазала блин маслом и передала Виктору, а он сунул его Волчку.

Так они принялись кормить собаку блинами, мясом, балыком. А на другом конце стола, где разговор велся по-польски, уже перешли к серьезной теме. Виктор невольно прислушивался.

— …Ну, насчет конца войны не может быть двух мнений. Война выиграна!

— Государствами оси?

— Разумеется. Пан доктор, давайте отложим в сторону наши личные желания и симпатии, будем объективны: Польша покорена, Франция тоже, Бельгия, Дания, Голландия, Югославия, Норвегия — ах, стоит ли перечислять? Вся Европа оккупирована Гитлером.

— Шикльгрубером, — ввернул Коропка.

— Простите, что вы сказали?

— Настоящая фамилия этого мерзавца — Шикльгрубер.

— Шутите, пан учитель!

— Вот именно, вот именно!

— Ваше здоровье, дорогой пан Лейман. Отличная водочка, что?

— Совершенно с вами согласен. Так вот, как я уже сказал, Европа оккупирована, Англию бомбардируют, и каждый день можно ждать вторжения, а Советы… Ну что о них говорить! Немцы под Москвой и Петербургом, заняли всю Украину, Крым, занимают Кавказ…

— Красная Армия за первые полгода войны потеряла в боях 11820 танков и 7770 самолетов, — авторитетным тоном вставил Островский. — И не считая убитых и раненых более шестисот тысяч человек взято в плен. Подчеркиваю — не считая убитых и раненых. Я собственными ушами слышал сообщение вермахта. Красная Армия больше не существует.

— Вам виднее, пан директор, вам виднее — как-никак, бывший военный. Не буду спорить. Объясните мне только одно; каким образом несуществующая армия может разбить неприятеля? А я не далее как вчера выпивал с Яманита и от него самого слышал, что его союзникам под Москвой дали по загривку и пришлось им повернуть назад. Немцы от Москвы сейчас на двести километров дальше, чем были.

— Э, победа чисто местного значения! Война в Европе окончится еще в нынешнем году.

— И в Азии тоже, — поддержал своих коллег дотоле молчавший Квапишевич. — Китаю конец. Если где-то еще китайцы сопротивляются — какое это имеет значение, когда все порты в руках японцев?

Виктор встревожился: если все порты блокированы, как же он выберется отсюда?

— За два месяца японцы разгромили американский флот — ведь то, что было в Пирл-Харборе, — это же разгром. У Англии они вырвали Гонконг. Высадились на Филиппинах. Заняли Малайю, султанат Джохор. Не сегодня-завтра они возьмут Сингапур. Смотрите, какие молниеносные успехи: Пирл-Харбор, Мидуэй, Уэйк, Гуам, Филиппины, Гонконг, Малайя! И все это меньше чем за два месяца. Словом, через год японцы высадятся в Австралии и Америке.

— Да, страны оси войну выиграли, это ясно.

— А ты что на это скажешь? — обратился Ценгло за поддержкой к Коропке. Он нехотя придвинул к себе бутылку и стал наполнять бокалы. — Мне их не переговорить, Лешек, а ты валяй.

Коропка начал тоном проповедника — он явно был у же под хмельком:

— Давид… — он погрозил пальцем тройке противников, — Давид был худенький мальчик, козявка перед Голиафом, а какая в нем оказалась сила. И такую же силу проявят эти нищие, презираемые, якобы усмиренные…

— Будет вам! — отмахнулся Квапишевич. — Мы сюда по серьезному делу пришли, как делегация. Нельзя ли нам с вами, доктор, потолковать наедине?

— А мы все равно что наедине. Те двое по-польски не понимают, а Лех — мой компаньон во всех делах и закадычный друг.

Три «делегата» посоветовались молча, одними глазами, и Лейман торжественно начал:

— В таком случае мы от имени польских торгово-промышленных кругов…

— За ваше здоровье! — бесцеремонно перебил его доктор, чокаясь с ним. — И давайте, господа, без декламации. Мы с Лешеком и сами неплохие декламаторы. Рассказывайте, в чем дело.

— Минутку, пан доктор, сейчас я вас ознакомлю с нашим проектом, но сначала я должен изложить те предпосылки, из которых мы исходим. Видите ли, Гитлер, к сожалению, прав. Вы слышали его речь в рейхстаге? «От борьбы, которую мы ведем сейчас, зависят будущие пятьсот, а то и тысяча лет истории Европы. Она решит судьбу будущих поколений на долгие годы…» Так он сказал. Как видите, исход войны предрешен. Поэтому нам следует подумать о таких мероприятиях, которые обеспечат нас и всю польскую колонию и будут встречены державами-победительницами с одобрением, даже с благодарностью. А это может смягчить политику оккупантов в Польше. И вот польские торгово-промышленные круги в Маньчжурии…

— Помилуйте, нельзя ли без «кругов»? — раздраженно сказал доктор. — Что за язык — словечка не скажет просто, без помпезности! Вас, купцов и промышленников, здесь кот наплакал — самое большее несколько десятков, а в польской колонии несколько тысяч человек. Так кого же вы, черт возьми, представляете? Если пришли по делу, то карты на стол! Говорите конкретно, называйте фамилии тех, кто вас послал. Ковальский?

— Нет, пан Ковальский не состоит…

— Так Левицкий? Лопато?

Гости опять обменялись взглядами, и слово взял Квапишевич.

— Вы правы, доктор, о делах надо говорить конкретно. Скажу прямо: мы хотим основать одно предприятие.

— Кто это — мы?

— Островский, Лейман, я. Вас приглашаем четвертым.

— На партию в бридж?

— Полно вам шутить! Дело очень важное, мирового значения. Приглашаем вас как четвертого представителя поляков…

— Во-первых, я не делец. Все, что у меня есть, я нажил вот этим капиталом…

Он вытянул над столом руки — массивные лапы с короткими, толстыми, как сардельки, пальцами и обрезанными до мяса ногтями, руки безобразные, но умные и сильные своей чуткостью, чудодейственные руки хирурга. Гости не могли от них глаз отвести. Ведь эти руки год назад вскрыли череп генерала Яманита так же легко, как вскрывают коробку сардин, вырезали опухоль мозга, потом ловко зашили, и теперь Яманита при ходьбе не валится больше набок, ездит верхом, как и до болезни, пьет, командует. И голова у него — как у всех японцев, только потяжелее от платиновых и серебряных скрепок.

— Во-вторых, вы сказали, что приглашаете меня четвертым с польской стороны. Следовательно, есть еще другая сторона? Говорите, господа, все до конца.

— Со стороны японцев мы хотим пригласить Яманита. Расположение генерала к полякам…

— А в чем оно выражается? В том, что ездить верхом он учился у польских кавалеристов? Или в том, что он пьет, как поляк?

— Ну, и скажем еще без ложной скромности, что жизнью он обязан врачу-поляку.

— Допустим. А еще кто?

— Мицуи.

Квапишевич выговорил это имя так, как если бы речь шла о своем человеке, поляке, каком-нибудь Мицинском, Маркевиче или Матусинском.

— Вы имеете в виду концерн Мицуи?

— Совершенно верно. Рассчитываем, что Мицуи будет нам полезен.

Наступила тишина. Доктор молчал, посапывая, и сверлил глазами трех компаньонов, словно спрашивал себя, не сошли ли они с ума. В тишине послышался вздох Коропки и слова, произнесенные словно в задумчивости:

— Если волк комару поможет, то комар и коня уничтожит…

Доктор взглядом пожурил его за несвоевременный выпад и налил всем по рюмке, а себе полстакана.

Муся (почему-то шепотом) поделилась с Виктором своей тревогой. Сказала, что доктор сегодня слишком много пьет и придется вмешаться, потому что ему это вредно.

Однако ничего особенного Виктор не замечал. Доктор был такой, как всегда, только лицо побагровело. Откидывая с потного лба непослушные пряди волос, он сказал:

— Я слышал, что Мицуи располагает капиталом более чем в два миллиарда иен. А вы?

— А мы трое вложим в это дело полмиллиона долларов. Вы дадите сто тысяч, Яманита — десять, остальные — двадцать с лишним миллионов — получим от Мицуи за акции.

— А какой же это продукт вы будете добывать, что надеетесь на поддержку Мицуи?

— Уран.

— Металл ценный, дает радий… Да, да, это единственная руда, имеющая целебные свойства.

— И не только целебные. У меня с германскими экономическими сферами тесный контакт, и я узнал, что везде, где добывается уран, сейчас необычайно форсируется эта работа. Цены на него стремительно растут. Это знаменательно. И то, что найдены богатые залежи урана в Маое-пане, весьма своевременно и нам на руку.

— Кому именно на руку? Впрочем, оставим это пока. Значит, вы хотите заняться добычей урановой руды?

— Не только, Наше предприятие будет давать два продукта: уран и тяжелую воду.

Доктор потер лоб, словно соображая, что это за «тяжелая вода» и при чем она тут.

— Дейтерий, D_2O, — напомнил ему Квапишевич. — Дороже золота. Тяжелую воду изготовляют только на заводах Нильса в Норвегии, а заводы эти сейчас захвачены немцами. Производство очень дорогое и трудное — я в этом хорошо разбираюсь, так как по образованию физик. И надо же такой случай, чтобы мы оказались обладателями одного очень важного открытия, имеющего в какой-то степени и научное значение…

«Алсуфьев!» — подумал Виктор, и с этой минуты ему стало еще труднее притворяться, что он не понимает по-польски и не прислушивается к разговору за столом. К счастью, и его соседку заразило возбуждение, царившее на другом конце стола. Она поняла, что там решаются важные вопросы, и, нагнувшись к Виктору, маскируя напряжение беззаботной улыбкой тихонько делилась с ним своим беспокойством:

— Если бы понять, о чем они там толкуют, во что его хотят втянуть! Посмотрите, Иван Кузьмич, на Квацишевича — ишь-, мелким бесом рассыпается. Да, настоящий мелкий бес, которому ужасно хочется стать бесом высшего ранга!

Виктор ей поддакивал, и теперь уже казалось вполне естественным, что и он поглядывает издали на этих поляков, пытается понять их язык, чтобы поделиться впечатлениями с молодой соседкой, которая очень боится, как бы доктор не впутался в опасное дело, — ведь он ни в чем меры не знает.

«Значит, Алсуфьев попал к ним в лапы, — думал между тем Виктор. — И вот они торгуют его идеей, основывают компанию на паях».

— Идея гениальная! Реализация ее потребует небывало крупных вкладов, но мы вернем все с лихвой. Тяжелую воду сможем производить в десять раз быстрее, чем это делают теперь, и продавать в пять раз дешевле.

— Погодите. Значит, процесс производства сократится в десять раз, а стоимость…

— Снизится в пять раз.

— Так что, если я вас правильно понял, предприятие будет приносить пятьсот процентов прибыли?

— Приблизительно так.

— Ну, теперь я понимаю, что это может заинтересовать Мицуи. Но чем объяснить такое внезапное повышение цен на уран, на тяжелую воду? С какой целью, для чего? Вы не знаете?

— Не знаю, — сухо отрезал Квапишевич.

Доктор пожал плечами, словно хотел сказать: что ж, нет так нет.

— Ты бы нам сыграла, дорогая! — попросил он Мусю, давая этим понять, что не намерен больше говорить о делах.

Квапишевич, чтобы его умилостивить, принялся объяснять:

— Мне известно, что в нескольких странах одновременно, а главное — в Германии, намечается перелом в технике, революция в производстве, связанном с ураном и тяжелой водой. Точнее узнать об этом невозможно, все держится в строжайшем секрете. Но о важности этих перемен можно судить хотя бы по тому, что одной из целей оккупации Норвегии было желание немцев овладеть заводами Нильса.

— Спасибо, это и мне кажется достаточно убедительным. Если чьи-то заводы во время войны служат такой приманкой, что германская армия готова пробиваться к ним через три страны… Господа, мы не дети. Эта тяжелая вода с ураном пахнет очень страшно — смертоносными газами или лучами. И я к такому делу руки не приложу… Мне хочется послушать Баха, дорогая, что-нибудь из его ранних чудесных вещей.

Последнее относилось к Мусе, разбиравшей ноты у рояля.

Виктор зажег свечи в ажурных бронзовых подсвечниках и стал около Муси.

— Когда надо будет перевернуть страницу, вы мне сделайте знак.

Она поблагодарила его кивком головы. В этом кивке было столько очаровательной простоты, что Виктор на минуту перестал следить за разговором и невольно засмотрелся на красивый профиль Муси. «Сумел выбрать, старый повеса!»

Муся играла незнакомую Виктору пьесу. Он не мог даже решить, хорошо ли она играет. Ему до сих пор редко приходилось слушать музыку, и она действовала на него непосредственно и сильно. Не думая, не анализируя своих чувств, он бессознательно отдавался весь доброй, теплой волне звуков, они волновали, как природа и пение птиц, они пьянили, и в их безмерности находил он все, что познал уже душой, — боль и радость, всю свою тоску и порывы.

А за столом «торгово-промышленные круги» все еще наседали на доктора. Но тот, судя по его позе и жестам, непоколебимо стоял на своем. Коропка больше не принимал участия в разговоре. Отвернувшись от стола, он смотрел на Мусю за роялем. Она подозвала его.

Он подошел нетвердыми шагами и, придвинув себе стул, сел за ее спиной. Не переставая играть, Муся спросила:

— Чего они от него хотят?

Коропка объяснил. Дело прибыльное, но весьма подозрительное. Придумал это Квапишевич и подобрал компаньонов, а сейчас они хотят через доктора проложить себе путь к Яманита и заручиться поддержкой японцев.

— Пусть этот Квапишевич сам идет к Яманита!

— А ему неохота: ведь из такой экскурсии можно и не вернуться…

Коропка придвинулся еще ближе и стал объяснять, что японцы имеют мерзкую привычку рубить чужестранцам головы, если в этих головах зародились полезные идеи. Смахнут голову с плеч, а идею используют бесплатно. Поэтому Квапишевич предпочитает сначала устроить себе заслон из ряда видных людей, предложить генералу Яманита пост председателя их акционерного общества, а потом уже начать переговоры с Мицуи.

Говоря все это, Коропка почти щекотал усами обнаженные плечи Муси. От близости этих плеч глаза у него стали круглыми и бессмысленными, веки опустились, как у желтоклювого птенца, дремлющего в теплом гнезде. Милсдарь, видимо, здорово хлебнул сегодня за упокой души своей Сусанны.

— Порядочные женщины не любят, чтобы их кололи усами, — сказала Муся, не оборачиваясь, как бы про себя. — Но со мной можно не стесняться… Я ведь только содержанка.

Коропка покраснел и вскочил в таком возмущении, словно ему дали пощечину. Он трезвел прямо на глазах.

— Как вы могли такое сказать, Мария Петровна! Вы отлично знаете, что я вас уважаю, преклоняюсь перед вами…

Она протянула ему обе руки.

— Ну, ну, извините, Лех Станиславович. Знаю, конечно, знаю. Но я стала такая злая…

— Нервы.

— Нет. Жизнь нелепо складывается…

За ними вдруг раздался умильный голос Леймана:

— Позвольте вас поблагодарить, милостивая пани, за чудесный вечер и, к сожалению, проститься с вами.

За Лейманом подошли остальные двое. Прощался каждый на свой манер: Островский — по-драгунски, Квапишевич — как пастырь. Доктор и Муся, провожая гостей, вышли в прихожую.

Оставшись наедине с Виктором, Коропка ежился, потирал руки, хотя в комнате вовсе не было холодно. Подошел к столу.

— Иди сюда, хочу с тобой выпить. Тебе какого?

— Все равно. Пожалуй, и мне пора уходить.

— Глупости! Заночуешь у нас. Как она его любит! Заметил? — сказал Коропка, хватая рюмку. Но, вовремя вспомнив, что хотел чокнуться с Виктором, обратился к нему:

— Ну, за твое здоровье и счастье, таежник!

Он опрокинул содержимое рюмки в рот и сморщился.

— А меня никто… Господи, хоть бы меня раз в жизни такая женщина…

Он даже головой покачал в грустном недоумении.

— А ведь, если судить беспристрастно, я не какой-нибудь урод или калека не павиан — как ты считаешь?

— Что вы, пан учитель!

— Ну вот видишь! А знаешь ли ты, что какова там ни была моя Сусанна, упокой господи ее душу, я никогда ей не изменял?

Он ударил себя в грудь, словно хотел убить ту жестокую добродетель, которая вытравила из его жизни все краски, превратив ее в линялую тряпку. Добродетель против воли, только из робости, бессмысленную, никому не нужную…

Виктор не знал, как утешать человека, жизнь которого позади. К счастью, вернулись в комнату доктор и Муся.

— Ох, каналья! — ругался доктор, садясь на свое место, — Экий стервец! Ну скажи сам, Лешек, как его назвать?

— Боров толстозадый!

— Слабо. Давай сильнее.

— Евнух старых султанш!

— Эх, литература! — махнул рукой Ценгло. — Ты чего жмешься и увиливаешь? Язык не поворачивается. Так я за тебя скажу. Для таких мерзавцев есть простое, крепкое словечко…

Тут стоявшая за его стулом Муся зажала ему рот ладонью.

— Ладно, не скажу. Вы и так догадываетесь… Налей-ка мне чистой. Что-о? Но мне это необходимо! Я весь провонял от общения с этим дерьмом и должен прополоскать душу. Не запрещай, Муська, не запрещай, не то беда будет!

— А я тебе ничего не запрещаю, Казюк. Но думаю, что тебе не следует больше пить.

Она налила всем и себе тоже, а перед доктором остановилась в нерешительности с бутылкой в руках.

— Тебе во что налить?

Ценгло покосился на подставленные ему на выбор стакан и рюмку и ответил примирительно:

— Как и всем, в рюмку. И пусть она в самом деле сегодня будет последняя.

Он постепенно успокаивался. Муся отерла ему потный лоб и на миг задержала пальцы на его опущенных веках.

Теперь и горничная подсела к столу. Чужие ушли, остались только свои, и она из горничной стала тем, чем на самом деле была в этом доме.

— Ему хорошо, — сказала она Коропке, указывая на доктора. — Ловко устроился мудрец.

— Философ. Одна борода чего стоит!

— Ну скажи ты мне, Ольга Ивановна, — промолвил Ценгло, не открывая глаз. — Не могли мы разве встретиться двадцать лет назад и жить счастливо втроем?

— Двадцать лет назад мы бы на тебя и не взглянули, слон ты этакий! Мусеньке тогда было только три года. Я, правда, была постарше тебя, но… тогда ты считал бы себя счастливым, если бы достал билет на выступление Львовой!

— Нет, не хотела бы я жить с ним двадцать лет назад, — вмешалась Муся. — Он бы мне каждый день изменял.

— Святая правда, — признал Ценгло и, вдруг открыв глаза, удивленно посмотрел на друга. — Веришь ли, Лешек, вот уже год я веду такой примерный образ жизни, что даже страх иной раз берет: уж не склероз ли это?

— Ну, довольно, Казимир Эдуардович, повеселился и будет, — оборвала его Львова и встала. — Завтра у тебя трудный день. У нас ночуешь или у себя?

— Нет, разумеется, у себя, — поспешил ответить доктор, подстегнутый какой-то тайной мыслью. — Действительно пора. Придется тебе, Ваня, переночевать у меня дома, а утром, прежде чем начнется весь этот кавардак, мы поговорим о пантах и обо всем остальном…

Прощаясь с Виктором, Муся выразила сожаление, что им не удалось сегодня поговорить как следует. И просила заглянуть опять, когда будет время и охота.

— Мы обе будем вам рады.

— Только смотри, не испорти мне его! — вторично предостерег ее доктор.

— Ты опять?

При этом намеке на что-то происшедшее между ними Ценгло театрально вздохнул:

— Не могу. Мой цинизм этого не допускает. Быть может, в мой смертный час, как ты предсказывала…

— Я предпочла бы, чтобы это было при жизни.

Эти слова, сказанные с легкой горечью, и фигура задумавшейся «одалиски» в ярко освешенной передней — таково было последнее впечатление Виктора в этом доме.

Они сошли вниз впотьмах. Доктор шел последний, светя им сверху фонариком. Коропка где-то ниже спускался с грохотом, и слышен был его заунывный голос:

— Ощупываем стены, как слепые, ощупью ходим, как безглазые…

— Что ты там опять бормочешь?

— Молчи, язычник! Это из книги пророка Исайи, глава пятьдесят девятая. «В полдень спотыкаемся, как в сумерки. Бродим, как мертвые меж живыми…» Это о тебе, Казя… «Ревем…»

— Перестань!

— «Ревем мы все, как медведи, и стонем, как голуби. Ожидаем суда — и нет его, спасения, — но оно далеко от нас…» Ох, далеко, пся крев, даже еще не маячит впереди!

На улице, на морозном ветру, Виктор почувствовал, что пьян. Выпил он немного — насколько ему помнилось, только пять рюмок, но с непривычки его на морозе развезло. Сытый Волчок шел рядом, не терся о ногу Виктора, как давеча, но и вперед не забегал, все еще ошеломленный городскими впечатлениями и тем, что с ним произошло за последние дни. С ним и его хозяином.

— Нет, ты мне скажи, Казичек, — посмеиваясь, приставал к другу Коропка. — Скажи, потому что я никак не могу припомнить: когда же это ты был в лапах русских палачей? Может, ты маленько ошибся и палачи эти были не мужского, а женского рода? И не в лапы ты к ним погадал, а в объятья? Ой, терзали они тебя, терзали, это верно, а в особенности та ротмистрша, за которой ты гнался до самой Маньчжурии…

Доктор не отзывался. Шагал хмурый, утонув головой в бобровом воротнике и шапке, и мысли его, видимо, были где-то далеко. Раз он даже остановился и, кажется, хотел повернуть обратно, но, махнув рукой, зашагал дальше.

Расстались на углу. Коропка свернул на боковую улицу, а доктор повел Виктора напрямик к своему дому. Этот трехэтажный серый каменный дом принадлежал ему, здесь он жил, и здесь же помещались его лечебница и аптека. Виктор посмотрел вверх, ища среди окон третьего этажа то, у которого стояла его койка, когда он лежал после операции в лечебнице доктора Ценгло.

— А Тао дома? — спросил он.

Открывая своим ключом входную дверь, доктор ответил шепотом, в явном замешательстве:

— В том-то и дело, что дома. А я не хочу, чтобы она нас увидела.

Он тихонько закрыл за собой дверь. Посветил в передней фонариком, чтобы Виктор мог раздеться. Потом и сам снял шубу, башмаки и в одних носках пошел, крадучись, к застекленной двери. Тут откуда-то сверху раздался девичий голос:

— Надень ботинки, надень, я все равно слышу, что ты вернулся от нее.

— Ч-черт, — прошипел доктор и включил свет. — Теперь можем идти смело. Собаку тоже веди, а то она тут поднимет вой.

— С кем ты там разговариваешь? — спросил тот же голос. — Кто это?

— Человек, с которым молодой девице не следовало бы встречаться.

Наверху кто-то тотчас мягко спрыгнул на пол, потом, шлепая ночными туфлями по ступеням, сбежал вниз, и на пороге холла появилась Тао в голубом халатике.

Доктор жестом фокусника представил ей Виктора:

— Знакомься. Иван Кузьмич Потапов. Помести его в комнате для гостей. Да покажи ему, где ванная и уборная, он с утра не мочился.

Сказав это, доктор вышел, насвистывая, и захлопнул за собой дверь. Тао хотела было бежать за отцом. Но из глубины квартиры донесся его успокоительно-торжествующий бас: — Теперь мы квиты, Таоська, квиты.

Гость ждал, и собака его смотрела так же выжидательно.

— Проходите, пожалуйста, — сухо пригласила она Виктора, указывая на дверь против той, за которой скрылся ее отец.

Виктор пошел за ней, потешаясь в душе. Он знал, что у отца с дочкой отношения товарищеские, но не думал, что до такой степени грубовато-бесцеремонные.

Тао провела его в угловую комнату с двумя окнами, комфортабельно обставленную — тут был письменный стол, зеркало, картины, тахта. Тао подняла крышку тахты, чтобы достать оттуда постель.

— К сожалению, не могу поручить это никому из слуг: сегодня китайский Новый год, и отец всегда отпускает их всех. Придется самой…

Слегка надув губы, так что верхняя, всегда как будто припухшая, некрасиво выпятилась пузырем, Тао старательно стлала постель. Держалась она высокомерно, как бы желая дать почувствовать незнакомому гостю расстояние между ними. Виктор видел, что он ей сейчас ненавистен, что она охотно досадила бы ему чем-нибудь, чтобы взять ревачш за выходку отца и свое посрамление, которому гость был свидетелем… «Да, нынешняя Тао малосимпатична, — подумал Виктор. — Просто богатая и норовистая единственная дочка!»

А когда-то она была таким славным товарищем. Виктор помнил ее школьницей, длинноногой девчонкой, моложе его на целых четыре года. Горластая была и взбалмошная до невозможности! Постоянное мучение всех педагогов, ибо в ней — как объяснял это Коропка — всегда спорили две расы: иногда на поверхность всплывала желтая, иногда бунтовала белая. В Тао не было и следа той женственной кротости, какой отличаются китаянки. Она была рослая, закаленная спортом и колотила мальчишек во имя равноправия. Верховодила в отряде «Серн», позднее подвизалась в женской команде имени королевы Ядвиги, и там ей дали прозвище «Кабарга». Виктор ближе познакомился с ней в летнем лагере скаутов, когда был в последнем классе гимназии. Хорошее было время! Как инструктор и вожатый, он среди восторженных подростков пользовался авторитетом опытного топографа и знатока всего что надлежит знать бойскаутам. И Тао была его правой рукой его рупором и опорой в этом девичьем мирке.

Сейчас он видел перед собой высокую, стройную девушку с манерами сдержанными и уверенными, в полном сознании своей красоты. Красоты удивительной в которой сочетались черноволосый и круглолицый Восток с раскосыми глазами и то, что дала ей Европа, — прямой изящный носик, мягкие волнистые кудри, нервная выразительность лица и чуткость ко всему, сказывавшаяся в движениях, голосе, взгляде.

— Ванная по коридору налево, а… то…

— Спасибо, я найду.

— Покойной ночи!

— Минутку! Ты еще не сказала мне, Кабарга, соблюдена ли торжественная клятва? Выполнен ли «Завет живущих»[15]?

Чьи-то туфли, которые Тао хотела унести, полетели на пол. А она повисла у Виктора на шее, болтая ногами в воздухе.

— Витек?

Чмокнула его трижды — в губы и обе щеки, — закружила на месте и затем, отодвинув от себя, но не снимая рук с его плеч, долго всматривалась в него с искренним восторгом:

— Ты представить себе не можешь, как ты мне нужен! Я уже хотела идти к тебе.

— Это было бы довольно затруднительно. Трамваи до меня не доходят, адрес очень запутанный.

— Смейся, смейся! А я бы тебя все равно нашла. Когда я чего-нибудь захочу, то для меня нет невозможного. Ну что мне, например, сделать сейчас для тебя? Говори! Только скажи — и все сейчас же будет. Ну?

— Ванна, может быть?

— Дурачок! Я думала, ты попросишь моей руки, а ты… Ладно, пойдем.

Она отвела Виктора в ванную и, засучив рукава, принялась мыть ванну.

— Брось! Ванна для меня даже слишком чиста, не ее надо щеткой тереть, а меня.

— Ничего ты не понимаешь. Это же для меня только предлог оставаться здесь, пока ты мне не расскажешь все, все! Ну, говори же ради бога! Начни с самого начала: вот ты пошел к Люй Циню — и что же дальше?

Виктор стал рассказывать. Тао, пустив воду в ванну, слушала с тряпкой в руке, то и дело перебивая его и от волнения подскакивая в наиболее драматических местах рассказа. То была уже совсем другая Тао. Даже трудно было поверить, что четверть часа назад эта самая девушка, надув губы, цедила: «К сожалению, не могу поручить этого никому из слуг…» Сейчас она вертелась подле Виктора и неутомимо расспрашивала обо всем, так что ему пришлось призвать ее к порядку:

— Послушай, мне все-таки хотелось бы вымыться.

— Ладно, ладно, ухожу… Вот мыло, а там висит полотенце.

Наконец-то Виктор мог осуществить свою давнишнюю мечту. Он принял ванну, вымылся на славу, искупал Волчка, которого мыло и белизна вокруг чуть не свели с ума. Только хозяину он мог позволить проделать с ним то, что делал Виктор, и, прижав уши, без воя терпел эти страшные муки.

Виктор наконец вылез из ванны и с отвращением потянулся за своей грязной одеждой. Но тут дверь чуточку приоткрылась, из-за нее высунулась рука Тао с ночной пижамой.

— На, я взяла у отца.

Виктор поблагодарил и стал одеваться. Из-за двери спять высунулась рука, на этот раз с поясом.

— Подвяжись, не то потеряешь штаны. У папы живот втрое толще твоего.

Одевшись и собрав свою одежду, Виктор с этим узелком под мышкой пошел в запасную спальню для гостей. Все тело ломило от усталости после дороги, двух бессонных ночей и этого вечера с разговорами о тяжелой воде. Он повалился на кровать с одним только желанием — спать, спать, выспаться во что бы то ни стало!

Но Волчок вдруг заворчал и прыгнул к двери.

За дверью послышалась какая-то возня, затем голос:

— Витек, ты спишь?

— Нет еще.

— Я не могу войти из-за собаки. А мне надо тебе что-то сказать.

— Говори, только скорее, потому что у меня уже глаза слипаются.

— Витек, я тебе так благодарна за то, что ты не дал себя убить! Без тебя мне ничего не сделать. Ты мне поможешь, да?

— Помогу.

— Завтра я все тебе объясню. Ты будешь на моей стороне, да?

— Ладно, мне все равно…

Он уже падал куда-то, летел обратно в темную и тихую шу-хай.

В ФУДЗЯДЯНЕ И ДРУГИХ МЕСТАХ

Он спал, но видел все. Так бывает иногда во сне. Спал крепко, погруженный в глубину блаженства и хаоса, когда дверь открылась — он это видел, — Волчок заворчал, но забился в угол и Тао в костюме краковянки, шурша шелками, пестрой бабочкой впорхнула в комнату, покружилась на одной ноге в сафьяновом башмачке, затем сделала реверанс и, поставив на ночной столик у кровати серебряный поднос, воскликнула:

— О мой храбрый герой!

А доктор и Лиза, оба тоже в польских костюмах, дружно хлопнули в ладоши:

— Ваньсуй, Вэй-ту, ваньсуй!

Но едва Виктор поднял голову с подушки, дверь захлопнулась.

Он вскочил с кровати. Поднос полетел на пол.

Значит, то был не сон!

За дверью слышался смех, а Волчок уплетал все, что попадалось ему под лапы. Хорошо еще, что кофе стоял отдельно, не на подносе.

— Пошел вон!

Волчок отскочил от ветчины, кулича и торта, валявшихся на полу. Все это благоухало по-пасхальному.

В дальних комнатах, гостиной и кабинете, гудело как в улье. Многоголосый гомон мешался с мелодией песни «О мой розмарин». В звуках патефона, в стуке тарелок, во всех отголосках было что-то праздничное.

Часы показывали одиннадцать — значит, новогоднее шествие благодарных пациентов уже в разгаре. Лиза когда-то рассказывала Виктору, что к десяти утра все приходят с дарами и пожеланиями. Конечно, только китайцы. В китайский Новый год к доктору являются только они, а в день его именин — представители всяких других, «низших» наций, как говорил доктор утверждавший, что истинная благодарность, полная достоинства и переходящая в сердечную дружбу, — явление вне Китая такое же исключительно редкое, как в пожилом возрасте сердце без изъяна.

От чашки кофе, за которой потянулся Виктор, повеяло утренним запахом гимназического пансиона, теплом воспоминаний о хозяйке его, славной Лизе, о школьных годах и одноэтажном домике на Вокзальной улице с медной табличкой на двери: «Аннелиза Гренинг, учительница музыки. Рояль». Ох этот рояль! Не рояль, а наказание божье. Везли его сюда из Лодзи через Киев, Томск и Омск. Ведь Лизин папа, машинист, мог погрузить его бесплатно, как же было бросить такую ценную вещь, подарок доброй тетушки, которую звали также Аннелиза Гренинг и которая играла Листа на концертах — имя ее печаталось на афишах, и вход стоил два рубля. Бедная Лиза! Слух у нее был, как у кукушки, и виртуозом она могла считаться только в искусстве кулинарии. Да и этим талантом ей блеснуть удавалось редко — главным образом раз в год на новогоднем приеме у доктора Ценгло.

Виктор торопливо позавтракал и оделся. Ему было интересно увидеть этот раут, который в Харбине называли «польским фестивалем» и «парадом благодарности».

Лиза уверяла, что каждый год доктор проклинает своих пациентов, ибо в доме в этот день бывает настоящий содом, дым стоит коромыслом, но в душе очень ценит их. Ценит больше, чем все свои дипломы, писанные золотыми буквами, и ордена — русский, китайский и японский, по одному от каждой власти. Все они украшали стены врачебного кабинета с целью утилитарной: чтобы пациенты проникались глубокой верой в доктора и, не торгуясь, платили двойную цену.

Но паломничество всех этих Ли Цаев, Чжанов, Юаней, богатых, бедных, светлокожих и темнокожих, приносящих подарки и новогодние поздравления своему лекарю, хотя он и принадлежал к племени заморских дьяволов, носило совсем особый характер. К этому Ценгло не мог отнестись безразлично, как космополит, не подчеркивая своей национальности. И он принимал китайских гостей в польском национальном костюме — пусть оценят его красочность и своеобразие! Угощал их польскими блюдами — пусть, отведав их, китайцы дружно заявляют, причмокивая, что нет ничего лучше польской кухни — не считая китайской, конечно.

Здесь было на что поглядеть. Полсотни исцеленных теснились в трех приемных, сидели на диванах, креслах, стульях. У одних в руках были чашки с кофе, у других — альбомы и фотографии, и все глаза были устремлены на доктора.

Он, как посол в полном параде, ослеплял костюмом, который сам себе придумал. Трудно сказать, что это было на нем — сукман или кунчуш, где кончался польский мужик и начинался воевода. Он пускал пыль в глаза чванным блеском высоких сапог, яркостью пестрых охотничьих брюк, слуцким кушаком на объемистом животе. Не хватало только кривой сабли — и был бы настоящий пан Заглоба, любимый герой Сенкевича.

Важный и приветливый, ходил доктор среди пациентов, с одинаковой сердечностью здороваясь с бедными, которых лечил бесплатно, и теми, с кого без зазрения совести сдирал изрядные куши, так как они были достаточно богаты, чтобы их платить, и предоставлял им потом хвалиться, что их оперировал сам Цянь Го и за это взял столько, как если б они принадлежали к самым знатным фамилиям.

Тао, его обожаемая внебрачная дочь, которую он недавно узаконил, дав ей свою фамилию и сделав своей наследницей, обносила гостей пряниками, польскими «мазурками», струцелями и тортом. Лиза разносила кофе.

— Окажите честь скромному угощению, — приглашал Ценгло с восточными церемониями. — Напиток не ахти какой ячменный кофе, но его пьет каждый день польскии крестьянин, и только поэтому я смею вас просить чтобы вы его отведали. Он пахнет пшеницей, пахнет Польшей!

Кофе с примесью мокко и ванили, с густыми сливками, был очень вкусен. Гости одобрительно кивали головами, дивясь, что этот «скромный» напиток пьет польский мужик.

— Дорогая пани Аннелиза, — обращался доктор к Лизе-, выговаривая ее поэтичное, певучее имя протяжно: Ли-иза. — Несравненный господин Ли Цай — великий знаток кофе. И если бы вы сумели его упросить…

А через минуту он уже просил Тао показать картины скромно сидевшему в углу господину Юану, так как только он способен оценить их по достоинству.

Это наша Польша. Она невелика, но в ней живет народ мирный, он хочет жить так же, как другие народы, и не отправляется за моря разбойничать в колониях…

Наблюдавшему из прихожей Виктору очень хотелось войти и присмотреться ко всему поближе, да и поздороваться с Лизой — пусть узнает, что он ее не забыл и привез ей в подарок лису. Но телефон был под рукой, и прежде всего следовало им воспользоваться.

Он торопливо набрал номер 44–03. Отозвался по-китайски чей-то хриплый голос.

— Говорит Потапов, — сказал Виктор по-русски. — Можно попросить Петра Фомича?

Минута молчания — там, кажется, шепотом совещались. Затем тот же голос на китайско-русском жаргоне сообщил:

— Его нет.

— Но мы с ним условились, и я специально приехал со шкурками. Отец посылает Петру Фомичу собольи шкурки. Где я могу с ним встретиться?

— Не знаю. А сколько соболей?

— Тринадцать.

— Можем все купить. Но сегодня праздник, и мы работаем только до часу. Надо прийти сейчас же.

— Могу и сейчас. Адрес?

— Фудзядянь, улица Шестнадцатая, лавка «Под фазаном».

— Ладно, приеду до часу.

Незамеченный в общей сутолоке, Виктор выбрался в холл, заваленный подарками. Были тут фрукты и вино в корзинах, разные безделушки, ткани. Пакеты, пакеты, наваленные во всю высоту вешалки…

При лавке в Фудзядяне, куда он ехал трамваем минут пятнадцать, имелась и скорняжная мастерская. Угол ее был виден в полуоткрытую дверь.

Седой китаец, сортировавший меха за прилавком, встал при виде входящего охотника.

— Нинь хао, — поздоровался Виктор. — Мы говорили с вами по телефону насчет соболей. Вот они.

Он бросил шкурки на прилавок. Но старик и не взглянул на них.

— Соболя покупает мой сын. — Он крикнул в дверь: — Ляо, к тебе клиент! — и опять скрылся за прилавком, где перебирал разложенные на полу меха.

Из мастерской выглянул молодой коренастый китаец.

— Я привез шкурки для Петра Фомича.

— Его нет, — сказал молодой, выжидательно глядя на Виктора.

— Тогда кланяйтесь ему от меня. Скажите — приходил Потапов, как условились, и велел кланяться.

Он вскинул сумку на плечо, но тут молодой китаец спрыгнул со ступенек в лавку.

— Погодите минуточку. Шкурки мы возьмем.

Он говорил по-русски лучше старика. Опытным глазом осмотрел соболя, нашел какие-то изъяны и стал торговаться, как любой купец, так что у Виктора уже зародилось сомнение, туда ли он пришел. Но вот между деловых фраз проскользнули вдруг сказанные шепотом слова:

— Приходи завтра на Сунгари. В одиннадцать. Ищи сачки, выкрашенные серебряной краской. Толкай-толкай будет вот в этой шапке…

Он положил на прилавок рыжий малахай с белыми наушниками.

— Сядешь — и он тебя повезет куда следует.

— Спасибо.

— Постой. Тебе же надо получить деньги за шкурки.

Он отсчитал деньги. Виктор сунул их в карман и, попрощавшись, вышел.

«Ну, теперь все в порядке! Попал, значит, куда следует, — подумал он. — Лавка эта, видимо, только звено в цепи конспирации, ширма, за которой стоит где-то мой таинственный опекун Петр Фомич. Завтра встретимся, и все выяснится».

Завтра… Он посмотрел на часы. Ждать еще двадцать два часа. А вдруг что-нибудь случится — например, погода испортится и на льду Сунгари не будет никакого гулянья и катанья?

Чтобы успокоиться, он пошел обратно пешком через весь Фудзядянь, в котором жило двести тысяч человек. Повсюду царило такое же возбуждение, какое испытывал и сам Виктор.

Новый год заявлял здесь о себе на каждом шагу полосками наклеенной на окна красной бумаги с пожеланиями счастья, начертанными черными и золотыми иероглифами, пестротой искусственных цветов на экипажах и в гривах лошадей.

Новый год чувствовался и в пряном запахе сдобы и пирогов, в беззаботном настроении прохожих — они сегодня никуда не спешили, кроме тех, кто бежал с масками и ходулями под мышкой, чтобы принять участие в праздничном шествии. Виктора толкали. Петр Фомич — или как его там зовут на самом деле, — с которым он мысленно беседовал, то и дело исчезал в толпе. Трудно было при таких условиях вести разговор.

«Петр Фомич, я про вас услышал в первый раз, во сне или наяву — не знаю, от ламы у ног какой-то богини… Лама сказал: «Придет друг, доверься ему». И я ждал два года и восемь месяцев…»

— Ну куда ты прешь? Места тебе мало, что ли?

Последнее относилось уже к кому-то, кто, пробегая мимо, столкнул Виктора на мостовую, где шествовали на ходулях великаны. Пришлось Виктору отойти в сторонку, подальше от этого шествия, и только тогда он возобновил воображаемый диалог:

«И вот мы встретились, Петр Фомич. Я вам безгранично благодарен за все — нет, позвольте мне договорить! — за одежду, за документы — словом, за то, что вы меня вытащили из тайги».

— Пожалуйте, пожалуйте, — кланялся ему швейцар кафе. — Такому давэйды следует зайти к нам и повеселиться.

Он улыбался и жестом приглашал Виктора войти, соблазняя его:

— Пирожки? Горячую лотосовую водку?

Из ресторана шел аромат кушаний, слышны были выкрики кельнеров, которые певуче и весело передавали на кухню заказы посетителей. Зал гудел голосами, как на рынке или аукционе.

— Суп из голубиных яиц для достопочтенного Люй Пэй-фу!

— Цыпленок по-сучжоуски для многоуважаемого Ми Юя!

— Три доллара на чай! И такие щедрые гости уходят!

Виктору хотелось войти, но он подумал, что ему не следует без надобности появляться в таких местах, и пошел дальше, потеряв в толчее Петра Фомича. Он проталкивался сквозь толпу у балагана кукольного театра, проходил мимо нищих, ожидавших перед домами богачей традиционного угощения, мимо продавцов сластей, от которых отходили взрослые и дети, облизывая лакомство — та-гу-ляо на палочке. Как мало нужно — всего несколько засахаренных ягод шиповника, — чтобы ощутить праздник!

Праздник бездумного и безудержного веселья, подобный карнавалу в засушенном постами средневековье. Праздник долгожданный и желанный, которого жаждут, как только может жаждать его народ, не знающий еженедельного отдыха, работающий без передышки все — семь дней в неделю… Люй Цинь объяснял когда-то Виктору, что только детям нужен короткий отдых после короткого периода работы, а взрослый предпочитает долго работать, зато и отдыхать подольше. «Мы — древний народ, — говорил Люй Цинь, — поэтому и живем без воскресений. Зато праздники у нас длятся долго, и тогда мы обо всем забываем».

Перейдя пути, Виктор очутился в Новом городе. Здесь китайский праздник чувствовался уже меньше, он словно растворился в этом европейском квартале. Виктор остановился у кино и стал рассматривать фотографии. По праздникам сеансы начинались с двух часов, и он мог бы сейчас попасть на первый. Но здесь шел японский фильм «Любовь самурая», очень старый, заигранный, Виктор его видел еще три года назад, и не так уж хорош был этот фильм, чтобы стоило смотреть его второй раз. Кроме того, ему противны были японцы. И стоял он сейчас у входа только потому, что его привлекли фотографии. За его спиной захрустел снег под чьими-то быстрыми шагами, и он услышал разговор по-польски:

— Это здесь.

— Но ты же обещал, что покажут Варшаву.

— И покажут. После фильма. Платишь ты. Проиграл, брат, так плати.

Двое прошли мимо Виктора к кассе. Рысек и Манек! Он узнал их сразу. Оба не особенно переменились с тех пор, как они все трое кончили гимназию. «Варшава, — подумал он с волнением. — Да если тут покажут хоть уголок, хоть краешек Варшавы, тогда…»

И он, не задумываясь, пошел за ними к кассе.

Виктор был совершенно уверен, что товарищи не узнают его в этом костюме. Отходя от кассы, юноши оглянулись на него совершенно безучастно. И он спокойно уселся за спиной у них. Это дало ему возможность слышать весь разговор.

— В последний раз я здесь, — говорил Рысек. — Не скоро теперь удастся побывать в кино.

— Когда ты едешь?

— Во вторник.

— Значит, кладовщиком будешь?

— Да, так уж пришлось. Увы, науку хапать у нас не проходили. Я сказал Островскому: господин директор, на такое жалованье разве проживешь? А воровать я не умею. А он в ответ: «Жаль. Если в допустимых размерах… Я не мелочен».

— Еще бы, ведь добро-то не его! Хозяин — Ковальский.

— Ошибаешься. Островский уже разошелся с Ковальским, у него теперь совсем новое предприятие. Он, Лейман, Квапишевич и еще кто-то вошли в компанию. Затевают, как я слышал, нечто грандиозное. Пока готовят склады, вот я и получил эту должность.

Свет в зале погас. Сперва показали киножурнал. Пропаганда. Японский премьер-министр генерал Тодзио: «За все свое долгое существование Япония ни разу не знала поражения». Японские войска уже в Маниле, в Малайе. Триумфальная арка, сложенные из живых цветов слова: «Да здравствует Великая Восточно-Азиатская сфера общего процветания!»

Дуче Муссолини на балконе под приветствия толпы объявляет: «Восточная Африка — наша». Канцлер Гитлер на трибуне рейхстага, размахивая руками, истерически кричит, что он игнорирует придирки так называемого президента Рузвельта и вообще считает, что Рузвельт сумасшедший. «С нами бог, он благословил новый порядок!»

Вот оно как называется! — удивился про себя Виктор. Значит, в Европе «новый порядок», а здесь — «Великая Восточно-Азиатская сфера общего процветания»!

«Через Варшаву, бывшую столицу карликового государства, — которое даже не имело права на существование проходят бесконечные ряды пленных, взятых нашим союзником под Москвой…»

Наконец-то! Авось, покажут Лазенки, Замок, Зигмунтову колонну, на которую иногда садятся — пролетающие журавли…

Но показали серые дома и кое-где развалины, снег, смешанный с грязью — зима там, видно, мягче, чем в Маньчжурии, — седую реку в легком утреннем тумане… Потом мост Кербедзя, харбинца — ведь он был первым вице-председателем правления КВЖД… Дальше — колонна Зигмунта, но такая маленькая, что на ней и ворона не сядет. И вереницы военнопленных. Шли они медленно от моста вверх, изнуренные, в лохмотьях, шлепая по — грязи босыми или замотанными в тряпки ногами. Конвойные были угрюмы, не поднимали глаз. Женщина на тротуаре плакала. Какой-то паренек в пальто с поднятым воротником вдруг обернулся, глянул прямо в объектив — и Виктор вздрогнул.

В зале зажгли свет, музыка играла какие-то отрывки, то веселые, то сентиментальные, несколько опоздавших топтались между рядами, а Виктор ничего не замечал, пронзенный этим взглядом варшавского паренька. Он не запомнил, какие глаза, какое лицо у того, но стало вдруг как-то пусто на душе, тяжко до слез, как будто сам растоптанный город смерил его только что страдальческим, но гордым взглядом.

А Рысек и Манек продолжали разговор. Ведь рядом не было никого, кроме какого-то парня из тайги, и они беседовали свободно, не стесняясь.

— …скажу тебе точно — это продолжалось двадцать дней. Наступали три армии, но Варшава оборонялась. У тех — танки, бомбардировщики, тяжелая артиллерия, а Варшава не сдавалась! В ней оставалось еще немного солдат, — ну и население. У кого была винтовка, тот садил из нее, швырял гранаты, но больше всего шли в ход бутылки с бензином… И так двадцать дней!

— Честное слово, Рысек, я бы не задумываясь пошел в нашу армию!

— Так иди.

— Ну, знаешь… А родные?

— Тогда сиди на месте. А были такие, что оставляли родных и шли.

— Но не из нашего класса.

— Из нашего класса, Манюсь, только один поступил как поляк. Как вспомню про него, беднягу, и про эту трагедию…

— Ты о Витеке?

— А о ком же еще? Ты со мной согласен?

— Жаль его, конечно. Орлом он не был, но…

— Ах ты дрянь этакая!

— Что-о?

— Если хочешь точнее, могу и по-латыни: geotrupes stercorarius[16]! Не воображай, будто твой жалкий, куриный умишко видит дальше и яснее с тех пор, как ты служишь бухгалтером у достопочтенной фирмы наследников Сюй Цзин-чэна, которого в свое время перепилили пополам деревянной пилой…

— Да какая муха тебя укусила? Чего ты бесишься?

— А ты не заявляй этак свысока — «орлом он не был»! Ты-то кто? Жук на японском навозе! И я тоже. А Витек боролся…

— Ну, не знаю. О нем столько ходило слухов, но в конце концов мы ничего толком не знаем. Только то, что он погиб, — вот и все.

— Нет, не все. Он — герой, понимаешь? Когда убили его родителей, он засел над оврагом и дрался с целым взводом. Один! Половину взвода уничтожил — стрелок-то он первоклассный! Потом добытым в бою штыком пригвоздил свой аттестат к кресту на могиле и ушел в горы к Среброголовому.

— А дальше что?

— Видишь ли, в бою под Шуаньбао партизаны дали Витеку такое задание…

Молодые люди наклонились друг к другу, и Рысек понизил голос до шепота. Как Виктор ни напрягал слух, ему удавалось расслышать только отдельные слова — обрывки рассказа о его собственных подвигах в отряде красных партизан.

— Да, он боролся и погиб, как настоящий поляк: за нашу и вашу свободу!

— Да верно ли это?

— А как же! Я сам слышал от Средницкого.

— Ну, если от Средницкого… Кстати, как его дела?

— Должно быть, хороши. Выглядит франтом, а на какие средства живет — бог его знает. Вертится, говорят, около японцев. Ручаться за его «нейтральность» я бы не стал. На всякий случай будь с ним осторожен.

— Неужели уж до того дошло?

— Да. Мне Тао говорила…

Они опять зашептались, потом отодвинулись друг от друга, так как в зале погас свет и началась «Любовь самурая».

«Так вот оно что!» — подумал удивленный Виктор.

Значит, товарищи втихомолку о нем говорят, гордятся им. Они довольны тем, что хоть сами и не сражались под Шуаньбао, но он их там представлял, и это их некоторым образом оправдывает. Да, да, все-таки один из выпускников гимназии имени Генрика Сенкевича отдал жизнь за свободу Китая: он, Виктор Доманевский!

Он невольно задрожал, потрясенный тем, что его соотечественники как бы требовали от него геройской смерти в рядах китайских партизан. Это естественно, даже необходимо — и, видно, из всей польской молодежи в Маньчжурии он, Виктор, наиболее подходит для роли самоотверженного борца.

Что ж, собственно, лучше не опровергать этой легенды. Он уедет, никем не узнанный, и если даже погибнет где-нибудь в Африке (поляки, кажется, сражаются сейчас под Тобруком) — тем лучше. Если же завтра Петр Фомич не гарантирует ему скорого отъезда, то медлить незачем, надо и в самом деле идти к этому Среброголовому. Ашихэ его отведет.

Виктор не досадовал на товарищей за то, что они из эгоистических побуждений поспешили его убить и похоронить. Похоронили со славой, с благодарностью и утешительной мыслью, что и одного героя, пожалуй, хватит, — теперь Манек может спокойно оставаться бухгалтером, Рысек — кладовщиком, Киргелло стать врачом, а маленькая Довмунт — агрономом…

Он видел головы своих товарищей на светлом фоне экрана: у Манека круглая, у Рысека удлиненная — наверно, ее при рожденье щипцами повредили, так он сам по крайней мере утверждал.

«Я не спешил в эту юдоль слез, — говаривал он, — пришлось меня сюда щипцами тащить, и оттого у меня бывают мигрени и хандра…»

Виктор смотрел на своих школьных товарищей равнодушно. Он был теперь далек от них, так далек, что сойтись снова немыслимо.

Он ушел из кино, не досмотрев фильм, и, бродя по Харбину, городу, где он родился, думал о Варшаве, за которую хочет драться. А в Варшаве он, быть может, будет тосковать по Харбину!

Некоторое время он шел за драконом величиной с трамвай. Под ядовито-зеленой кожей этого дракона скрывалось человек тридцать, и видно было, как они перебирают ногами. Дракон метался во все стороны, изрыгая пламя к всеобщему восторгу под визг зрителей, канонаду петард и звон всего, во что можно звонить.

Виктор вместе с толпой постоял на Участковой перед комиссариатом по внешним делам Биньцзянской провинции, потом — перед железнодорожной конторой Цицикарской провинции. Оба эти здания сегодня соперничали в праздничном убранстве, залитые искрящимся светом ламп.

А когда с морозного неба исчезли разноцветные бомбы, эмблемы, кометы, толпа схлынула, и ничто уже не мешало Виктору погрузиться в мечты. Он увидел себя снова в чьем-то большом кабинете. Здесь было много места для теней, прятавшихся по углам и в закоулках между громоздкой мебелью. Кабинет пропах дорогим табаком и одиночеством старости. Матово поблескивала бронза канделябров и безделушек на письменном столе. Блики света скользили по кожаной обивке кресел, по корешкам книг, стоящих тесными рядами за стеклами шкафов.

Тишина. В кабинете только двое — он, Виктор, сидит в кругу света, падающего от лампы на столе, а Петр Фомич — в тени с книгой в руках. Это, конечно, неправдоподобно. Не может быть, чтобы человек образованный и умный перелистывал книгу в то время, как с ним говорит человек, два года и восемь месяцев ожидавший встречи с ним, человек, которого он сам вызвал к себе.

«Объясните мне, пожалуйста, только одно. Я хочу знать, что было с нами, когда мы — Алсуфьев и я — уснули на поляне над рекой».

Элегантный господин, бодрый и подтянутый, как англичанин, несмотря на свои шестьдесят лет (вот как инженер-путеец Лабендский, который принял китайское подданство, чтобы можно было остаться на своём посту на КВЖД), — таким Виктор всегда представлял себе Петра Фомича.

«Алсуфьев может как-то сочетать атомы и кванты с верой в духов. А я этого не могу. В бога я верую, а в духов — нет».

Виктор подумал, что тут Петр Фомич удивленно спросит: «Почему же?» или «Неужели?», обернется — и тогда он наконец увидит его лицо.

«Вы меня понимаете, не правда ли? Если бы умершие могли общаться с живыми, моя мать явилась бы мне непременно. Сами посудите. Нас было трое — мать, отец и я. Жили мы в тайге, на самом дальнем участке концессии, и редко встретишь такую дружную семью, какой была наша…»

Петр Фомич слушал с дружелюбным вниманием, по временам вставлял слово-другое, но все же оставался в полумраке за абажуром, сливаясь со своей тенью. Лица его Виктор никак не мог разглядеть.

ОПЯТЬ ДУХИ

Было уже далеко за девять, когда Виктор поднялся по лестнице дома Ценгло, угнетенный целым днем одиночества и легендой о своей смерти, смерти героя, которого следует увековечить в бронзе.

За дверью скулил Волчок. Виктор постучал, и ему открыла Тао.

— Ах, Витек! Ты хоть бы предупредил, что уходишь на весь день.

— Я думал, что в этой сутолоке мое отсутствие не будет замечено.

— Как тебе не стыдно! Мы боялись, что с тобой что-то случилось. А Волчок совсем ошалел. Я не могла его унять — он страшно выл и повсюду тебя искал.

— Правильно, я бы на его месте вел себя так же. Ах ты негодная псина!

Он погладил прыгавшего от радости Волчка и, сбивая снег с валенок, пояснил:

— Мне нужно было найти покупателя моих соболей. А потом вздумалось зайти в кино и вообще побродить по городу.

— И ты, конечно, не обедал?

— Не делай таких страшных глаз, Тао. Я не привык обедать каждый день и, уж во всяком случае, в определенный час.

В столовой еще не все было убрано после парадного обеда. Гости, видимо, только недавно разошлись, и, когда Виктор постучал, Тао наводила здесь порядок.

— Что за дикая идея — отпускать прислугу в Новый год! — возмущалась она расчищая ему место за столом. — Для отца это высокий принцип а для меня…

— Ничего ничего. Тебе полезно. Хоть раз в год поработаешь физически.

— Тебе легко говорить… Ну, садись.

Она придвинула ему кресло отца.

— Можешь вообразить, что ты сегодня «кололь».

— Что такое?

— Это Войтусь так говорит, сынишка папиного фельдшера — Малиновского. Чудный малыш! Спрашиваю у него: «Как поживаешь, Войтек?», совсем забыв, что в этот день он именинник. А он: «Сегодня я кололь и буду пить из чашки!» Слышал бы ты, с какой гордостью он это заявил! А ты что будешь пить? Коньяк, водку? Из рюмки или, может, из чашки, как Войтусь?

— Спасибо. Я, как говорит наш Коропка, не выношу этой вонючей гадости.

— А вчера небось пил? Ведь ты был с ними у… той особы!

Виктору не понравился ее пренебрежительный тон и гримаса отвращения.

— Был. Мария Петровна — женщина очень славная. Она…

— Очаровательна, да?

Виктор спокойно выдержал злой взгляд ее потемневших глаз.

— Да, очаровательна. И я не удивляюсь твоему старику. А ты, Кабарга, не злись. Любовь, говорят, чувство неземное, это тебе не фунт изюму!

— Что отец одурел на старости лет — это еще понятно. Он всегда был слаб и доверчив, и женщины этим пользовались. Но ты, ты-то как можешь верить в любовь за трехкомнатную квартиру с прислугой и полное содержание? Живет без всяких обязанностей, только ради своего удовольствия и удобств. Для этого она завела старого любовника! Высосет из него все и бросит! Такая любовь — грязь, мерзость, хуже уличной… — Тао даже задохнулась от волнения и умолкла.

— Перестань, Кабарга. Я вчера нарочно присматривался к пани Мусе. По-моему, она искренне любит твоего отца. Да, да. Что можно понять в таких вещах?.. Не сердись и дай-ка мне лучше чего-нибудь поесть.

— Вот рыба, вот холодная гусятина… А может, ты бы всё-таки выпил чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Водку терпеть не могу, меня мутит от одного ее запаха.

— А мне хочется выпить…

— Так пей.

— Что ж, и выпью!

Она налила себе большой бокал рубиновой жидкости — должно быть, вишнёвки.

— Жаль, что не могу с тобой чокнуться.

Виктор как раз в эту минуту поддел на вилку ломтик лососины.

— Почему не можешь? Твое здоровье! Пусть у тебя выпускные экзамены сойдут хорошо!

И он стукнул вилкой о ножку ее бокала. Тао подняла бокал к глазам:

— Спасибо. А тебя поздравляю с воскресением из мёртвых.

— Ага, и ты уже слышала!

— Все об этом говорят.

— Выходит, и я взлетел на воздух вроде Володыевского.

— Не знаю, почему ты говоришь об этом так язвительно. Все тебя считают героем.

— Неужели они так любят китайцев?

— Нет, просто ненавидят японцев. И когда услышат что кто-то отважился…

— Понимаю. А ты случайно не знаешь, откуда пошла эта легенда?

— Не знаю. Первый раз услышала ее от Лели.

— Кто это — Леля?

— Моя подруга, Леля Новак, ты ее, наверно, знал. А она слышала это от Средницкого.

«Ага, все от того же Средницкого», — подумал Виктор, вспомнив то, что Рысек говорил Манеку об этом человеке, и его предостережение: «Будь с ним осторожен».

Он хотел спросить у Тао, чем сейчас занимается Средницкий, но Тао в эту минуту вспомнила о рубцах и убежала на кухню.

Тао производила впечатление совсем взрослой, старше своих семнадцати лет. Очень уверенная в себе, она явно умничала и щеголяла цинизмом — должно быть, считала, что это модно и ей к лицу. Но с Виктором (сейчас он наконец понял, что именно его удивляло в поведении Тао) она держала себя так, как если бы они только вчера расстались в летнем лагере отряда имени королевы Ядвиги. С ним она оставалась все той же девочкой-подростком, обожающей своего инструктора, буйной и взбалмошной девчонкой с трудным характером для которой, как говорили все, единственным авторитетом был Виктор Доманевский.

Должно быть, решил Виктор, наше отношение к человеку иногда так глубоко в нас укореняется, что изменить его позднее уже невозможно. Вот таково же и его отношение к Коропке. За последние три года он, Виктор, пережил больше, чем Коропка за всю свою жизнь. Он гораздо зрелее своего старого учителя, и однако, встречаясь с ним, чувствует себя иногда по-прежнему мальчишкой и, несмотря на практическую беспомощность и смешные слабости учителя, не может в его присутствии внутренне выпрямиться, держать себя как равный с равным и вряд ли от этого когда-нибудь освободится.

Вернулась Тао с кастрюлькой рубцов. Горячий ароматный пар ударил в нос, и Виктор вспомнил о Лизе. Разрезая корочку теста, в которое запечены были рубцы, он дал себе слово навестить Лизу сразу после свидания с Петром Фомичом на Сунгари.

Тао грызла бисквит, запивая его вишневкой.

— Ты, я вижу, уже все, знаешь. Рассказали тебе?

— Конечно, — ответил Виктор в полной уверенности что она имеет в виду легенду о его героической смерти.

— Все?

— Ну, насчет меня как будто все.

— Как я рада! Камень с души свалился! Мне так тяжело было жить с этой тайной.

— Ну, ну, не преувеличивай.

— Нет, право, я все время чувствовала себя виноватой. И не раз думала, что тебя это, наверно, мучает. Безобразие какое! Я им тогда сразу сказала: «А все-таки то, что вы с ним сделали, — попросту свинство!»

Виктор чуть не поперхнулся. Ведь эти самые слова он слышал тогда во сне! Значит, ее угнетала все время вовсе не легенда о его смерти, а какая-то другая тайна. Неужели здесь разгадка его видения в горах?

Он сказал уклончиво:

— В самом деле? Отчего же ты мне вчера этого не рассказала?

— Ох, меня так и подмывало сказать. Но ты пойми, я дала отцу и Багорному честное слово, что никогда никому не разболтаю. Меня уверяли, что от этого зависит твоя жизнь и жизнь других людей, в том числе и моя собственная, и жизнь отца.

— Это верно, — поддакнул Виктор, понимая уже, что напал на след. Только бы не выдать себя!..

Он потянулся за перечницей и, поперчив рубцы, сказал довольно равнодушно:

— И они были совершенно правы, Кабарга. Но сейчас когда это для меня уже не секрет, мы можем говорить откровенно. Интересно, что ты тогда думала обо всем этом?

— Сначала я пришла в восторг. Подумай только — похищение! Самое настоящее похищение в лучшем стиле — и притом в начале каникул! Похищение дерзкое, как в фильмах, — у самого дома. Ты же знаешь наша дача в Шитоухэцзы недалеко от станции и от полицейского поста. А они, как ни в чем не бывало, поздоровались с нами, и один из них, седой, любезно приглашает сесть на мулов: «Извините за беспокойство, господин доктор, но наш раненый находится далековато отсюда. Сразу после операции мы вас отпустим». Ну, как в сказке, правда? И знаешь ли, когда я так ехала, верхом на муле, похищенная по всем мексиканским правилам, с завязанными глазами, я боялась только одного — что потом этому никто не поверит. Все мои подружки позеленеют от зависти, но, когда, опомнятся, начнут кричать, что это вранье, турусы на колесах! А у меня никаких доказательств, ни единого снимка! Не смейся Витек!..

— А я и не смеюсь. Тебе же было тогда четырнадцать лет — и вдруг такое приключение! И долго вы добирались до… Багорного?

— Ехали мы — то есть ехали мы с отцом а остальные шли пешком — целый день. Только к вечеру приехали в Шуаньбао. Тот седой старик, что назвался лесорубом, когда во время нашей прогулки перехватил нас с отцом на дороге, оказывается, и был сам Среброголовый. Он повёл отца в фанзу, где лежал Багорный. И отец вынул у него из плеча пулю.

— Пальцем вынул, что ли? Ведь вас же схватили на прогулке — значит у него не было с собой инструментов:

— А вот и были! Они ловко это устроили. Сперва прибежал к нам в дом какой-то рабочий из леса и стал умолять папу, чтобы он пошел с ним к его товарищу, которого придавило упавшим деревом. Уверял, что это недалеко — полкилометра не больше. А папа никому в помощи не отказывает, и они это хорошо знали. Ну, он взял сумку с инструментами, лекарства и говорит мне: «Собирайся и ты, прогуляемся заодно. Погода чудная. С раненым я управлюсь быстро — и тогда пойдем с тобой по ягоды…»

— Я слышал, что доктор спас Багорного.

— Да но потом началось заражение. Понадобились специальные впрыскивания и лекарства, отец написал рецепт, и Среброголовый послал с ним кого-то в Харбин. Так что мы там застряли. Отец играл с ними в кости и в пальцы, рассказывал анекдоты. Между одной выпивкой и другой — ты же знаешь папу! — осматривал остальных раненых. Словом, чувствовал себя как дома. Он их очаровал своей бородой и веселостью.

— Ну, и своим искусством, конечно! Прежде всего своим искусством, Кабарга! Они мне потом говорили: «Другого такого лекаря, как Черная Борода, не было и не будет!»

— Это верно, они им были довольны. А я скучала. Всегда одна в фанзе или в саду — за ворота мне нельзя было выходить, там стояла стража. Я даже не видела Багорного. Но в один прекрасный день нас подняли на рассвете. Весь отряд собирался выступить, однако не успел. Налетели самолеты, началась бомбардировка — больше со стороны гор, где нет лесов. А затем набежали японцы. С двух сторон.

— Да, знаю. Взяли их в тиски. И много партизан погибло там. Дрались до вечера…

— Ну, зачем тебе рассказывать — ты, кажется, лучше меня все знаешь.

— Но мне интересно что было с тобой в это время. Рассказывай же!

— Я сидела в погребе и тряслась от страха, это было ужасно. Вечером нам завязали глаза, посадили на мулов, и мы двинулись рысью неизвестно куда. А Багорного несли на носилках. Сначала вокруг был шум и суматоха, потом все это осталось позади. Я чувствовала, что мы поднимаемся в горы. Где-то на перевале нам с отцом развязали глаза. Отец стал делать перевязку Багорному, а я смотрела. Светила луна. Большущая и желтая — такой я никогда раньше не видывала. Она висела низко над перевалом, похожая на гонг… От партизанского отряда уцелела только кучка мужчин и три девушки.

— А ты не обратила внимания на самую младшую? Никого она тебе не напомнила?

— Нет. А что?

— Да это же была Ашихэ!

— Наша Ашихэ? Та, что осталась со мной, когда мама умерла? Ох, как жаль! Она одна тогда обо мне заботилась. Единственным светлым воспоминанием о том страшном годе осталась для меня Ашихэ. Не могу простить отцу, что он отдал ее монашкам.

— А она попала к партизанам!

— И довольна?

— Думаю, что да. Она из тех, кто не может оставаться в стороне от борьбы.

— Она? Такая маленькая и добрая?

— Она вынослива, как дикая кошка, умна и ничего не боится. С такой девушкой можно весь свет обойти.

— Ты так о ней говоришь, что можно подумать, будто ты… Она красивая?

— Дело не в красоте.

— Ты в нее влюблен?

Виктору хотелось сказать прямо, от всего сердца: «Мне никакой другой не надо». Но Тао в эту минуту не казалась ему близким человеком — в ней было что-то настороженное и чуждое.

— Я ей обязан жизнью. Знаешь, как мы впервые с ней встретились? Я сидел на березе, а тигрица и тигренок грызли ствол, и он уже шатался, когда появилась Ашихэ с мужем.

— Ах, так она замужем!

Тао почему-то очень удивилась и сказала это как бы с облегчением.

— Да, муж у нее — таежный охотник… Однако ты же мне хотела рассказать свои приключения. Ну, пришли вы в горы — и что было потом?

— Потом двинулись дальше, уже без трех девушек. Когда мне опять развязали глаза, я увидела грот. Мне казалось, что это сон. Грот был словно радужный, в розовой дымке, везде — сталагмиты, а со свода свисали громадные сталактиты. Настоящее подземное царство из волшебной сказки, не хватало только гномов. Ну, да ты сам знаешь…

— Еще бы, такое не забывается. Если даже я был ошеломлен, то воображаю, что творилось с тобой. И, наверное, ты мерзла в этом подземелье и все-таки страшно было?

— Нет, со мною ведь был отец. А ему и в аду не изменил бы юмор. Ну, и костры горели, вокруг ходили люди, и все они были к нам так добры. Старались, чтобы нам было как можно удобнее, поместили в отдельной боковой пещере — этих пещер там много, они тянутся иа целые километры. Партизаны даже искали второго выхода из этих пещер, они говорили, что он на другом склоне горы…

Все это мало занимало Виктора. Он слушал, замирая от волнения: когда же наконец Тао расскажет правду о той ночи.

Он незаметно наводил ее на это своими замечаниями, стараясь показать, что ему все известно и хочется только услышать, как она все это переживала. Теперь они с Тао были уже на краю перевала. Да, их разделял только уступ, которым кончалась небольшая тенистая площадка перед входом в грот. Солнце на своем пути к западным хребтам наполняло воздух жаром и оранжевой пылью. В беседке, сплетенной из веток, лежал Багорный, он уже почти поправился. При нем были доктор, Среброголовый и Тао. А на каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров ниже, среди багульника над рекой, остановились на ночевку Виктор и Алсуфьев.

— И вы все слышали, Тао?

— Почти все, особенно когда наступила ночь. Среброголовый шепнул, что для верности следовало бы вас допросить. Но отец засмеялся и сказал: «К чему? Если тот старый «спирит» верит в духов и общение с ними, то я могу в два счета устроить ему сеанс, изобразить здесь потусторонний мир простым способом, да так, что комар носа не подточит. И тогда они оба сами выскажут свои самые тайные мысли, допрашивать их не придется».

— И надо сказать, ему это удалось. А другие сразу согласились?

— Среброголовый возражал. Но Багорному пришла одна мысль. Он сказал, что, собственно, они ни чем не рискуют. И если все пойдет удачно, то и он примет участие. Тогда можно будет сделать один очень важный ход.

— Ход? Мило, нечего сказать. Алсуфьев потом чуть не помешался.

— Да, это было жестоко. Никогда не забуду его исповеди. А когда он протянул ко мне руки — я ведь изображала богиню — и взмолился: «Ты женщина, ты одна поймешь и не назовешь меня убийцей!» — меня даже пот прошиб под покрывалом. Еще минута — и я бы разревелась. Но тут появился Багорный и замогильным басом попросил: «Похорони мое тело, Павел». Это было смешпо. Он обещал Алсуфьеву сокровища Дикого Барона, если тот похоронит его по-христиански и напишет на могиле, что здесь лежит Александр Багорный, полковник Красной Армии, примирившийся с богом… Ох, тут уж я не выдержала! Я расхохоталась, и поднялся переполох. Выручил всех папа — закричал, что, когда боги смеются, людей ждут слезы, и навел на всех страх… Да ты ничего не ешь, Витек!

— Спасибо, я, пожалуй, возьму ветчинки… Да, картина получилась фантастическая, не хватало только молнии и появления ведьмы.

— Можешь острить сколько угодно, но признайся, тогда и ты струхнул! Мне даже казалось, что ты побледнел и того гляди упадешь. И чтобы тебя ободрить, я тебя поцеловала.

— Ты? Меня?

— Не помнишь? Ну да, было темно и такая сумятица вокруг… А еще я шепнула тебе, чтобы ты ничего не боялся, что я с тобой…

— Да, ты ведь изображала богиню! Экая гнусная комедия! Алсуфьева она свела с ума, он теперь бредит атомами. А я замучился, пробуя разгадать эту загадку… Бился, как рыба об лед. И все потому, что твой папаша любит шутки шутить!

— А когда же ты узнал правду?

— Да уже здесь, в Харбине. Но, так сказать, без технических подробностей. Я все еще не понимаю, каким образом вы это проделали.

— Очень просто. Вы оба уснули у костра, одурманенные багульником. Надо было еще усилить наркоз. Папа дал одному из часовых несколько шариков опиума, а тот сошел вниз и стал бросать их в костер. Когда тебя потом принесли в грот полусонного, ты и увидел всю подготовленную сцену: урну, босых лам, то есть папу и Среброголового с надвинутыми на лица капюшонами, а на возвышении меня под покрывалом. Багорный сидел наверху за нами, где было совсем темно. А один из караульных держал наготове фонарь с двумя стеклами, зеленым и белым. Папа что-то жег в урне, и дым тянуло к выходу, прямо на вас. Ты держался молодцом. Папа потом рассказывал, что ему все время приходилось за тобой следить и регулировать наркоз. Ну, вот так все и разыграли. Потом перенесли вас обратно к костру, уложили там, где вы прежде лежали. А мы, конечно, наблюдали за вами, пока папа не объявил, что все в полном порядке. «Теперь Алсуфьев исполнит то, что ему приказало видение, — сказал он. — А Витек будет думать, что он одурел от испарений дикого розмарина».

— Ну а с вами что было дальше?

— Мы пробыли там еще два дня, потом нас с отцом доставили домой, в Шитоухэцзы. Сначала отпустили отца. Он прямо из лесу, не заходя на дачу, пошел на станцию и уехал в Харбин. В Харбине взял из банка деньги и сразу вернулся в Шитоухэцзы. Люди видели, как он ушел один в горы, а вернулся со мной. И только после этого он сделал заявление властям и устроил шумный пир по случаю счастливого спасения. Все поверили, что нас с ним похитили хунхузы и только через две недели отпустили отца, с тем чтобы он принес им выкуп в пять тысяч долларов, иначе грозились отрубить мне голову. Вот сколько ему стоило это приключение! Смотри!

И Тао повернулась в профиль сначала с одной, потом с другой стороны, чтобы Виктор мог рассмотреть ее серьги. Розовые жемчужины в форме стекающих капель мерцали в мочках ее ушей.

Виктор кивнул головой в знак того, что понял: доктору нужно было доказать чем-нибудь, что история с выкупом — правда. Вот он и взял из банка крупную сумму, а позднее купил на эти деньги красивые жемчужины для дочки. В награду за хорошее поведение.

— А как же японцы? Поверили?

— Не очень. Несколько раз вызывали отца на допрос. Но вскоре после этого как раз заболел Яманита. Ты, наверно, слышал — об этом столько шумели. Никто не боялся его оперировать. Яманита знал, что ему терять нечего. Вот он и доверился отцу в надежде, что авось операция удастся. Ну, и после этой операции нас оставили в покое, потому что мы были уже в милости у Яманита.

— Еще бы, кому охота задевать Квантун[17] и первое лицо в Харбине!

— Ну, не первое. Есть еще Кайматцу.

— Тоже генерал?

— Нет, капитан. Но отец говорит, что он сильнее генерала. Ему подчинена полиция, он ведает разными секретными делами. Счастье, что его тогда не было в Харбине! Он появился недавно… Съешь еще что-нибудь? Положить тебе сладкого?

— Нет, спасибо.

— Тогда я принесу чай.

— Право не стоит. Единственное чего мне сейчас хочется, это…

У него чуть не сорвалось с языка: «чтобы ты ушла, Кабарга, и оставила меня одного», но он сказал не то:

— Спать! Ты извини, но я еще не отоспался с дороги, а завтра, быть может, придется выехать.

— Как, уже? Опять в тайгу?

— Нет, зачем же… «Никогда не следует возвращаться на пройденные пути», — сказал какой-то мудрец, не помню кто.

Тао переставила посуду на буфет и повернулась к нему.

— Не заговаривай мне зубы. Со мной ты мог бы, кажется, быть откровенным. Куда ты собрался?

— В Польшу. Вероятно, через Африку или через другую линию фронта. Не могу я больше тут болтаться.

Тао протянула к нему обе руки, словно ища спасения.

— Возьми меня с собой! Умоляю тебя, Витек, я тоже больше не могу!

— Да ты в уме? Ведь я в армию иду!

— В самом деле? А я думала — в кабаре!

Она отступила на шаг.

— Неужто я кажусь такой дурой? Нет, ты просто ничего не видишь, не хочешь понять…

Виктору в эту минуту меньше всего хотелось выслушивать ее признания. Достаточно ему было смятения в собственной душе. Все в нем кипело после того, как он узнал о том издевательстве, о той шутовской комедии с духами!

— Что я тут вижу от людей? — говорила между тем Тао. — Немного зависти моему богатству, немного яду — смотрите, мол, незаконнорожденная, да к тому же еще желтокожая! Думаешь, я не понимаю? Тот же Коропка, наш друг, если бы он не знал, кто была моя мать, относился бы ко мне нормально, как ко всем в классе. Но он знает и потому видит во мне прежде всего «желтую опасность». Я давно это замечаю и все время думаю: хоть бы скорее вырваться отсюда! Вот окончу гимназию и уеду туда, где никто не будет знать, что я незаконнорожденная. Но для чего, собственно, мне аттестат? Что я с ним буду делать? У меня ни к чему нет призвания. И я этого ничуть не стыжусь. Другие с важностью рассуждают о призвании, о высшем образовании, но только потому, что им нужна специальность, чтобы зарабатывать на жизнь. А мне это не нужно. Так что же меня здесь может удержать? Отец? Но и ему я теперь не нужна.

Виктор попробовал ее остановить, сказав:

— Не болтай глупостей, ты просто раздражена.

Но, видно, слишком сильны были горечь и разлад в душе Тао, и она, не слушая его, продолжала:

— Не перебивай. Я знаю, что говорю. Да ты и сам все видишь. Отец скрывает от меня эту связь, снимает ботинки и в одних носках крадется к себе, чтобы я не услышала, что он возвращается от нее. Под любым предлогом удирает к ней, как мальчишка, обманывает меня, как будто я его жена! Вот и сейчас он, конечно, у нее. Сказал, что идет к Коропке, потому что ты, очевидно, засиделся у него. Нет, это становится уже невмоготу! И это для него унизительно, мучает его. Ох, я бы эту женщину на части разорвала!

— Не понимаю. У доктора, насколько мне известно, и раньше бывали всякие… гм… увлечения. И они же тебя не огорчали?

— Тогда было другое. А это — любовь.

— Допустим. Ну, и в чем же трагедия? Он любит Мусю, но и тебя ведь любит по-прежнему, как отец. Это совсем разные чувства.

— Неправда! Не нужны мне эти крохи! Чужие объедки!

— Это вырвалось у Тао так страстно, что она сама испугалась. И, замолчав, отошла к окну.

Казалось, она сейчас разразится слезами или смехом. То и другое было одинаково возможно.

Но неожиданно для Виктора она сказала негромко и медленно, словно через силу:

— Любить — это значит хотеть, чтобы кто-то был всегда и во всем тебе близок и все дела и мысли были общие. И этим я с ней делиться не хочу.

— Ну, знаешь, это очень странно, просто ненормально. Чудишь ты, Тао!

— Может быть. Мое детство, вся моя жизнь были ненормальны… Дай договорить. Надо же мне наконец душу отвести. Не в том дело, что я, хозяйка дома, теперь должна буду ей уступить свое место. Мне это, ей-богу, безразлично. Но до сих пор мы с отцом были самые близкие люди и каждый из нас был другому нужнее и дороже всех на свете… Это во мне говорит не истерия, Витек, а мое сиротство. Мы крепко держались за наш дом, он должен был нам заменять отчизну. Наша любовь была настоящей дружбой, и жили мы с отцом на равной ноге, как любящие товарищи. А теперь он все поверяет какой-то чужой женщине и при ней забывает обо всём. Обо мне тоже. Только с ней советуется. Может, спрашивает у нее совета, как поступить со мной? Нет, прежней любви ко мне и в помине нет! Я просто ему мешаю. Уеду — тогда он на ней женится и опять станет самим собой. Может, она даже родит ему дочь… Что ж, это естественно!

— Ох и путаница же у тебя в голове. Однако надо найти какой-то выход.

— Я уже нашла. Уеду с тобой.

— Но послушай, Кабарга…

— Ничего не хочу слышать!

— Пойми же, Кабарга, я еду не в международном спальном вагоне! Кто знает, какие еще меня ждут передряги. Может, придется нелегально перейти не одну границу, раньше чем я доберусь до своих. Это во-первых. А во-вторых — война! Что тебе делать на фронте?

— Я умею делать перевязки и могу быстро выучиться всему, что должна знать медсестра. Я умею водить машину, стрелять. Для здорового человека, если он захочет, всегда найдется на войне дело. А я здоровая и сильная. Не думай, что только Ашихэ вынослива, как дикая кошка. Поверь, Витек, у тебя не будет со мной никаких хлопот.

— В зтом я и не сомневаюсь. Если я против, то только оттого, что боюсь за тебя. — Для меня война развяжет все узлы. Кроме всего того, что я тебе рассказала, ты прими во внимание атмосферу, в которой мы живем, и согласись, что я права. Здесь все — временное. В Харбине наши до самой смерти живут «пока», не по-настоящему, забившись каждый в свой угол, потому что такова жизнь в изгнании. В изгнании, так они говорят, главное — притаиться и выжить, чтобы целым и невредимым вернуться когда-нибудь на родину. Нет! Отчизну либо имеешь от рождения, либо ее надо завоевать! И я не могу так жить — между Китаем и Польшей. Мне нужна родина, слышишь?

В прихожей тихонько открылась дверь. Крадущиеся шаги вдруг замерли, когда скрипнула половица.

— Вернулся. Сейчас скажет, что, к сожалению, у Коропки тебя не застал.

— Лучше избавим его от таких объяснений. Ступай к себе, и я тоже сейчас скроюсь… Покойной ночи.

Он ушел в свою комнату, чувствуя, что совесть его не совсем чиста перед Тао, но радуясь, что наконец останется один. Наедине с Багорным. Ибо, если Багорный жив, значит, он и есть Петр Фомич. И завтра разговор у них будет совсем другой. Надо начать его так: «Александр Саввич, вы над нами здорово подшутили. И я этого финала ждал два года и восемь месяцев…»

ОРУЖИЕ ТАНАКА

Атмосфера за завтраком была гнетущая, как перед грозой. Все ели так, словно еда была пресная и без всякого вкуса.

Виктора удерживала тут только вежливость, иначе он давно бы умчался в город, хотя до свидания с Багорным оставалось еще целых два часа.

Тао сидела хмурая и бледная, под глазами у нее залегли синие тени. Доктор заговаривал с Виктором, пытаясь нарушить тягостное молчание, в котором назревало что-то недоброе.

— А эти «представители торгово-промышленных кругов» добрались-таки до Яманита. Не могут жить без тяжелой воды! Вчера они уже нанесли ему визит.

— Вот как! — вяло отозвался Виктор только для того, чтобы поддержать разговор.

— Да, генерал звонил мне по телефону. Их проект ему очень понравился, ему и Кайматцу. Капитан Кайматцу случайно присутствовал при их разговоре. Об остальном узнаем после того, как японцы займут Сингапур.

— Я не совсем понимаю, какое отношение добыча урана имеет к Сингапуру.

— Сингапур, по словам генерала, падет на днях, и генерал намерен устроить тогда банкет, на который любезно просил меня прибыть с дочкой и моим молодым другом. Так что можешь считать себя приглашенным.

— Это они ему рассказали про меня?

— Конечно. Генерал спросил, кто еще из поляков посвящен в это дело. И они назвали меня, но прибавили, что я не дал согласия, пока не узнаю мнения генерала, и что вообще им было неудобно говорить на эту тему за рюмкой, на вечеринке по случаю приезда молодого Потапова. Каков апломб, а? Ну так вот, готовь, братец, фрак.

— Он мне не потребуется. Ни на какой банкет к японцам я не пойду. И потом мне не нравится…

— Что тебе не нравится?

— Все ваши разговоры о Потапове. Это очень рискованно. А вдруг Потапов жив и, быть может, его тут знают? Мне ведь о нем ровно ничего не известно… Не стоит накликать беду. Лучше всего Потапову скрыться — и сейчас же, раньше, чем займут Сингапур.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Тао, катая пальцем по скатерти шарик из хлебного мякиша.

— Хочу как можно скорее. Сегодня это выяснится.

— Тогда нам надо поговорить. Я не намерена отказываться от того, что вчера тебе сказала. Другого выхода нет.

— Может, я здесь лишний? У вас, я вижу, какие-то секреты, — пробовал пошутить доктор, но Тао его перебила:

— Вовсе нет. Я ничего не скрываю.

Это прозвучало каким-то ребячьим вызовом. И она тут же спохватилась:

— Дело в том, что Виктор едет в Польшу, вернее, в польскую армию. Так что банкет у генерала ему решительно ни к чему. И я тоже не смогу воспользоваться приглашением.

— Но почему же, детка?

— Потому что собираюсь выйти замуж.

— Как, уже на днях? — удивился доктор и выпростал бороду из-под салфетки. — И ты хотя бы уже знаешь, за кого?

Ирония была слишком очевидна. Но Тао уже закусила удила, и ни что не могло ее остановить:

— Знаю. Но он еще не знает.

Доктор скомкал салфетку и побагровел не то от гнева, не то от сдерживаемого смеха.

— Ну-с, не буду ссылаться на закон, который запрещает брак без согласия родителей. Я ведь никогда не злоупотреблял своими отцовскими правами. И не намерен это делать. Но учти мой возраст и опыт и позволь мне спросить: не рано ли ты собралась замуж? Тебе ведь только семнадцать лет.

— А тебе пятьдесят!

Наклонясь друг к другу через стол, отец и дочь с минуту меряли друг друга глазами, которые у них были очень похожи.

— Разве знаешь, когда придет любовь? Иногда она приходит слишком рано, иногда слишком поздно.

— Может, ты по крайней мере сообщишь, черт возьми, кто этот избранник, который еще не знает, что станет твоим мужем и моим зятем? — спросил доктор, с трудом сдерживаясь.

Тао кивком головы указала на Виктора.

— Он.

— Ах, та-ак! — удивленно протянул доктор. А Виктор сердито буркнул:

— Что за дикая фантазия!

Тао стремительно повернулась к нему.

— Ты можешь не согласиться, можешь не принять моего… моего…

— Предложения, — тихо подсказал ей отец, уже немного успокоившись.

— Пусть предложение! И я ничуть не обижусь, если ты его не примешь. Но как же тебе не стыдно обращаться со мной, как с взбалмошной девчонкой! У меня есть серьезные причины бежать отсюда — ты это сам вчера признал. Я все хорошо обдумала и прошу тебя, как друга. Не могу же я выдавать себя за твою сестру — мы с тобой так же похожи, как день и ночь. Лучше я поеду с тобой как твоя жена. Настоящая или фиктивная — это мне безразлично.

И, встав из-за стола, она обратилась к отцу:

— Извини, я уйду, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, о чем мы оба потом будем жалеть. Виктор тебе все объяснит. Но что бы ни говорили вы оба, я все равно не останусь в Харбине. Поеду на фронт — либо с Виктором, либо одна. Хотелось бы с ним, потому что он настоящий мужчина и нравится мне.

Она выбежала из комнаты. Ошеломленные Ценгло и Виктор слышали, как она взлетела по ступеням наверх и с треском захлопнула за собой дверь.

Доктор стал щупать карманы, ища папирос.

— Оставил их на письменном столе… Пойдем ко мне, потолкуем.

Они пошли в кабинет, оба смущенные неприятной сценой и пылкой откровенностью Тао.

Доктор указал Виктору на кресло.

— Садись. Значит, вот как обстоят дела…

Машинально отодвинул панты за мраморную чернильницу, вынул папиросы из лакированной шкатулки и, чиркнув спичкой, закурил, морщась, как будто дым ел ему глаза.

Потом заходил по ковру наискось, от книжного шкафа к окну. Виктор тоже поднялся.

— Сиди, сиди, к чему эти церемонии. Я не сажусь, потому что, когда ходишь, думается лучше.

Он открыл стенной шкафчик и, достав графин и серебряную стопку, обернулся к Виктору.

— Выпьешь?

— Нет, спасибо, никак не могу привыкнуть.

— Ну, а я не могу без этого.

Он выпил залпом одну стопку, налил себе вторую и только после этого решительным жестом поставил графин на место.

— Ну, высказывайся, мой милый. Режь меня без наркоза. Пусть негодный отец услышит, до какой степени он потерял совесть.

— Если вы думаете, что Тао на вас жаловалась или в чём-то вас обвиняла, то ошибаетесь. Ничего подобного не было.

— Прошу тебя, Витек, будь совершенно откровенен.

— Да честное же слово, я вам правду говорю. Тао очень вас любит, как-то исключительно любит, я такой сильной любви к отцу еще никогда не встречал. А тяжело ей по многим причинам. Конечно, она преувеличивает и напрасно считает свою затею разумной, но мне кажется, на то есть причина, и не одна. Во-первых, семейные дела…

Стараясь как можно вернее передать смысл вчерашней беседы с Тао, Виктор перечислял все, что ее мучает. Отец, Муся и она — это раз. Вопрос о ее происхождении — два. Положение эмигрантов в Харбине как выброшенных на остров обломков крушения — три. Она хочет найти наконец цель в жизни и настоящую родину, которую, по ее словам, либо имеешь от рождения, либо обретаешь борьбой.

Вынужденный объяснять мысли, чувства, стремления Тао, Виктор находил в них много общего со своими и невольно становился на ее сторону.

— То, что она решила бежать отсюда и не хочет всю войну просидеть в изгнании, где каждый живет по принципу «своя рубашка ближе к телу», — это вовсе не экзальтация и не жажда сильных ощущений, порожденная приключенческими романами..

Доктор, все еще ходивший из угла в угол, слушал и не возражал.

— Да, да, конечно… Думаешь, мне не противно все, что тут творится? Правда, я спустился — слишком уж хорошо мне живется в изгнании. Но я ее понимаю…

Выслушав все до конца, он остановился перед Виктором.

— Ну, что же дальше, лесной житель? Уедешь?

— Уеду.

Виктор встал — неудобно же сидеть, когда перед тобой стоит пожилой человек.

— Жаль. Впрочем, на твоем месте я поступил бы точно так же. И будь у меня сын, я его, вероятно, не стал бы удерживать. Но Тао? Отпустить молоденькую девушку на войну, в черт знает какую трудную дорогу, туда, где всякий сброд, грязь, разнузданность… Нет!

Он потряс головой и опять достал из шкафчика графин. Наливая себе, вопросительно глянул через плечо на Виктора:

— А может, она просто в тебя втюрилась и хочет замуж, а?

Виктор пожал плечами.

— У нее и времени даже не было в меня влюбиться. И она могла бы найти претендентов получше…

— Э, не скромничай. Ты еще себе цены не знаешь. А я так и вижу тебя через несколько лет. Бабы будут льнуть к тебе, как… как ко мне. — Он жадно и с какой-то отчаянной лихостью выпил стопку до дна. И опять зашагал по розам ковра, размышляя вслух: — Рано ей замуж, семнадцать лет только. Но это моя кровь, черт возьми. Истинная Ценгло!

В столовой часы мелодично пробили десять.

— Пан доктор, к сожалению, я должен идти. Меня ждут.

— Должен? Ну, что же делать… Постой, Витек, еще одно скажи: ты то что чувствуешь к Тао? Говори со мной откровенно, мальчик, как с родным отцом. Она тебе нравится? Может, и ты уже влюблен?

— Нет, я не влюблен. Я другую люблю, и только та мне нужна. Но она замужем — значит, не судьба. А к Тао я очень хорошо отношусь. Мы же с ней знаем друг друга еще со школьных лет. Я бы поехал с нею, как с добрым товарищем, но не от меня это зависит. Решает тут…

— Организация?

— Да. И я сам еще не знаю, как и куда отправлюсь.

Доктор хотел пожать ему руку, но передумал:

— Нет, давай поцелуемся.

Он взял Виктора обеими руками за голову, поцеловал.

— Ты славный хлопец. Если что-нибудь изменится и ты останешься здесь — вернись к нам. Считай, что это твой дом.

— Спасибо. Но мне в Харбине оставаться незачем.

— Знаю, знаю. Я это сказал на всякий случай. Мало ли что бывает!

Он проводил Виктора до двери. На пороге вспомнил о пантах:

— Погоди, тебе же с меня причитается…

— Так вы берете их?

— Конечно. Этакие панты! Каждый взял бы их с благодарностью и, не торгуясь, заплатил по пятьсот долларов за пару. Значит, с меня тысяча. Сейчас, дружок, рассчитаемся.

Он отошел к столу за деньгами, но Виктор остановил его.

— Нет, пятьсот — это слишком много. Им цена самое большее четыреста за пару.

— Но эти редкого качества. Я ведь знаток…

— И я тоже, пан доктор, и дороже не возьму, И еще хочу вас попросить… Окажите мне одну услугу.

— С радостью. Говори.

— Есть у вас разрешение на охотничье ружье?

— Конечно.

— Тогда, если вас это не затруднит, купите мне на эти деньги ружье. Я его сам выберу у Чурина. Это для одного человека… И за ним потом придут. Мне это очень важно.

— О чем тут говорить! Сделаю, конечно.

— Большое вам спасибо.

— К обеду вернешься?

— Вряд ли. У меня много дел.

— Тогда ждём тебя к ужину. Желаю успеха!

Виктор поспешил в свою комнату. Положил на пол свой рюкзак и предмет, завернутый в лисий мех.

— Волчок!

Пес послушно вскочил и подбежал к нему. Виктор указал на лежащие на полу вещи:

— Стереги!

Волчок лег рядом с ними.

Теперь можно было уходить, не опасаясь, что Волчок будет, как вчера, метаться по квартире и выть, ища хозяина. Он будет лежать и стеречь вещи, пока Виктор не вернется.

На Сунгари пришло множество людей. День был солнечный, морозный и вдвойне праздничный: у китайцев — окончание новогоднего праздника, у европейцев — воскресенье.

Пестрая толпа теснилась у пристани, на низком берегу, где летом был пляж, а зимой — каток. Это слово «каток» позаимствовали у русских китайцы, а за ними и все остальные. Даже поляки редко называли это место по-своему.

Играла музыка. Давно не слышанная, она словно звала Виктора сквозь шум и разноязычный говор. Времени у него было достаточно, до одиннадцати оставалось еще целых полчаса. И он стал протискиваться в толпе туда, откуда лились эти звуки, сладко дурманящие, как дикий розмарин, который русские зовут багульником.

Дорогой осматривался, вслушивался. Он уже не изображал Ивана Потапова из деревни Борисовки, он как бы стал им. Да, одичал он изрядно за эти годы в тайге, отвык от городских людей, от себя прежнего, каким был в школьные годы.

— Здравствуйте, Иван Кузьмич!

Звеня коньками о лед, мелкими шажками подбежала к нему улыбающаяся Муся в черном спортивном трико и синей юбочке, обшитой белым мехом.

Поздоровались.

— Вы тоже будете кататься?

— Что вы! Вот, сами посудите!

Он поднял ногу в неуклюжем грязно-сером валенке.

— Слоновые ноги. Нет, я так только пришел — поглядеть.

— А мне показалось, что вы кого-то ищете. Не пришла еще, значит? У вас тут свидание с девушкой, признавайтесь?

— В таком костюме встречаться с девушкой? Вы же сами видите, на кого я похож.

— Вижу красивого молодого человека, немного, правда, нелюдима, но это от застенчивости и с непривычки, это пройдет. А во всем остальном вы вполне, вполне… И неглупы, и смелы, овеяны романтикой тайги и какой-то тайны — право же, преинтересный юноша. Я бы вами занялась, если бы… если бы была свободна.

— Такая уж моя судьба, Мария Петровна! Если женщина мне нравится, оказывается, что она уже не свободна.

Какая-то парочка, проходя, оглянулась на них. Виктор узнал Средницкого и подругу Тао — Лелю Новак. Пройдя дальше, эти двое остановились и глядели на них, в особенности на Мусю; Виктора они, видимо, не узнали.

— Не будьте фаталистом, Иван Кузьмич. Быть может, тот, кому досталась эта женщина, — только ее ошибка. За любимую женщину надо бороться — извините, что говорю такие банальности. Скажите, вы в детстве о чем-нибудь мечтали?

— В детстве я был просто сорванцом и родителям со мной хлопот было немало. Но позднее, когда полюбил книги, я мечтал.

— И можно узнать о чем?

— О путешествиях. Воображал себе всякие приключения… Особенно перед сном, в постели, целые повести сочинял, как я странствую по неизвестным странам и архипелагам. По Индии, Тибету, Борнео, саваннам, пампасам, по Рио Мадре де Диос или Сьерра-Невада де Санта Марта. Уж одни эти названия опьяняли. И я давал себе слово везде побывать. Мне казалось, что это самое главное в жизни. Что уйти из мира, не увидев, каков он в действительности, — это и глупо и ужасно обидно!

— Вот то же самое чувствовала и я! Но я слишком долго верила в сказки и воображала себе не Рио или Неваду, а стеклянные горы и волшебные замки… Позднее мечтала стать балериной — разумеется, самой знаменитой. Это уже было влияние Ольги Ивановны; я даже у нее училась — и, как видите, мечта наполовину осуществилась: отличаюсь если не в балете, то на катке!

Она натянуто усмехнулась, чтобы скрыть унылые мысли.

— А потом? — спросил Виктор.

— А потом я упала с небес на землю, и все мечты рассыпались в прах… Не стоит об этом… Каждый таит в себе какую-нибудь стеклянную гору и калечит свою жизнь об ее острые края. Но это не тема для болтовни на катке. Как-нибудь вы к нам придете, и мы будем вести у самовара «принципиальные» разговоры. Хорошо?

— Спасибо. Постараюсь заглянуть к вам до отъезда.

— И поверьте старой женщине…

— Ох, какой старой!

— Во всяком случае, если моя разведка не ошиблась, вы моложе меня на целых три года. Так вот, Иван Кузьмич, не падайте духом и любите, пока не поздно, любите просто и радостно, потому что может прийти любовь, отравленная сомнениям или какая-нибудь странная, нездоровая, в которую никто не поверит, в которой лучше не признаваться… Продолжение у самовара!

Муся ушла, махнув ему рукой на прощанье. Женщина, полюбившая «странной» любовью. Виктор понял это сейчас с необычайной остротой: она полюбила, хотя это не входило в уговор! От нее требовалась имитация любви, а родилась любовь всамделишная, настоящая, как бы ни было это неправдоподобно. Прелестная молодая жена может (во всяком случае — обязана) любить старого богатого мужа. Но чтоб содержанка (хотя и extrа culpam, как говорит Коропка) полюбила старика — это неслыханно, и самому Ценгло, пожалуй, кажется невероятным. Он-то, конечно, всей душой хотел бы поверить, но не смеет. Где-то внутри грызет его сомнение: а может, она сошлась с ним ради комфорта, которым он ее окружил, за его подарки? Ведь слышал же он, Виктор, как доктор, уходя в тот вечер после ужина с «тяжелой водой», бросил ей: «Мой цинизм этого не допускает». И вот мучаются оба, а заодно с ними и Тао.

Муся, только что скрывшаяся в толпе, появилась снова на овальном катке, где лед был накатан так, что сверкал бледно-зелеными искрами. Она скользила и кружилась на коньках удивительно плавно. Кое-где ей зааплодировали.

Патефон умолк — на нем поспешно меняли пластинку. Конькобежцы стали расступаться, и посреди катка осталась только стройная черная фигура златоволосой женщины, которая «ласточкой» словно плыла по льду, оставаясь совершенно неподвижной. Казалось, только вздох толпы приподнял ее, повернул на носках, и она, покружившись, изящным и гибким движением руки приветствовала зрителей.

Загремели крики «браво!», но сразу затихли под влиянием растущего напряжения. Наступила та тишина, что бывает на концертах или в театре, подобная молитвенному экстазу. Ему невольно поддался и Виктор, вместе с другими смотревший на танец Муси, какой-то незнакомый танец, вовсе не вальс хотя музыка играла вальс Штрауса.

«Дивная Пактаи, светлокудрая богиня Севера…» Что это за богиня, Виктор не знал, но вычитанная где-то фраза настойчиво звучала в памяти, рождая предчувствие чего-то необычаиного, какой-то высшей красоты…

Он обвел взглядом соседей. Казалось, они переживают то же, что и он, и Муся это чувствует. Она берет их томление и порывы и вкладывает их в свои ритмичные движения, говорящие не меньше, чем вдохновенные слова. Она открывает пораженным зрителям, что тело может быть таким одухотворенным и сверхчувственно прекрасным, как музыка, как весна или иная человеческая радость.

Виктор не мог бы назвать того, что пережил. Но он знал, что навсегда запомнит эту чудесную минуту, чувство светлое и непонятное, как та богиня Пактаи…

Пробираясь сквозь толпу туда, где было просторнее, Виктор посмотрел на часы. Только без пяти одиннадцать! Значит, он не опоздает, придет как раз вовремя. А ведь казалось, что прошел уже целый час. И он на время забыл обо всем на свете, даже о Багорном.

Он пошёл берегом Сунгари мимо длинного ряда саней и деревянных кресел на полозьях. «Толкай» выкрикивали свое «Люйда! Люйда!» или «Лайба!». Одни расхваливали свои сани, другие — катанье на льду Сунгари, третьи — ресторан на другом берегу реки (должно быть, хозяин ресторана платил им за каждого гостя).

Один из рикшей пристал к Виктору, как репейник, заискивающе предлагая ему покататься с девушкой. Виктор вынужден был, чтобы отвязаться, прикрикнуть на него «Цзюйба!» (Иди прочь!), и только после этого рикша отошел, ворча себе что-то под нос — наверное, ругательное «ламоза».

Наконец он нашел то, чего искал. Немного на отлете стояли точно такие санки, как ему описали заранее: выкрашенные «под серебро» краской, которой красят калориферы и железные трубы. Подле них приплясывал на снегу, чтобы согреться, немолодой коренастый «толкай» в малахае явно со склада в Фудзядяне — рыжем с белыми наушниками.

Виктор подошел к нему.

«Толкай» услужливо откинул меховую полость, и Виктор сел. Застегивая полость, китаец осведомился, куда лаобань желает ехать.

— Все равно, — махнул рукой Виктор. — Ты лучше меня знаешь.

Тот вскочил сзади на полозья и, отталкиваясь бамбуковой палкой с железным наконечником, помчался стрелой.

Солнце било в лицо ярким блеском, отраженным от рыхлого снега на необозримой равнине. Минуя встречные сани они удалялись от катка, с которого еще долетали звуки вальса, и от пристани и береговых построек Харбина. Стремительный бег в морозную белую даль обострял все ощущения, придавал этим минутам что-то захватывающее. Прошлое шумело в ушах далеким дыханием лесного моря, оставалось на том берегу, а будущее летело навстречу. Неведомое нарастало и звенело при каждом ударе об лед палки «толкая».

А «толкай» держал путь к ресторанам. Следовательно, думал Виктор, в одном из них состоится встреча с Багорным. Быть может, в «Ясной поляне», где сходятся главным образом купцы и чиновники, а быть может, в «Тихом уголке» — приюте мечтателей и влюбленных. Но вернее всего — в «Стоп-сигнале», самом шумном и уютном из здешних ресторанов, где царит цыганско-артистическая атмосфера благодаря его посетителям — литераторам, музыкантам, художникам. И там, за перегородкой, в закутке, который зовется ложей, ждет его Багорный.

— Не смотрите на эти кабаки, Виктор Адамович, меня там нет.

Голос был спокойный, с оттенком добродушной иронии. Виктор даже пригнулся, как человек, который получил удар по голове и опасается второго удара.

— Нам всего безопаснее будет потолковать здесь, в санях, если лаобань мною доволен…

«Толкай» отчеканивал слова твердо, по-сибирски — совсем так, как говорил дух Багорного на маскараде в горной пещере.

— Лучше вы садитесь в сани, Александр Саввич, а я вас повезу…

Виктор нарочно сказал не «Петр Фомич», как следовало бы, а «Александр Саввич», и сказал с ударением. Ему хотелось немного отыграться, доказать, что его не проведешь. Но Багорный ничуть не удивился. Спросил только:

— От кого вы узнали?

— От Тао.

— Она еще кому-нибудь об этом рассказала?

— Не думаю. И я-то узнал случайно, выведал у нее хитростью. Она думала, что мне все уже известно, вот и разоткровенничалась.

— Нехорошо. Напомните ей, что она рискует жизнью… Ну, едем вслед за другими!

Он двинулся вверх по реке, куда врассыпную летели все сани.

— Александр Саввич, спасибо вам за все, что вы для меня сделали…

Багорный перебил, положив ему руку на плечо.

— Ладно, ладно… Не стоит об этом говорить.

Всё происходило совсем не так, как представлял себе заранее Виктор: не в кабинете, загроможденном массивной мебелью и книгами, в гостях у аристократического господина английской складки. А когда Виктор заговорил о себе словами, которые тысячу раз обдумывал, Багорный опять прервал его:

— Теперь, Витя, можете задавать вопросы. Я вам скажу, что знаю.

— Отец мой жив?

— Не знаю.

— А как вы думаете?

— Думаю, что нет. В Пинфане никто не выдерживает больше полугода.

— Что это за Пинфан?

— Тюрьма и лагерь. Особый лагерь, строго секретный. Пропуска туда выдаёт только командующий Квантунской армией, всегда самолично.

«А вам это откуда известно?» — хотел спросить Виктор, но тут же сам себе ответил: «Наверно, служит в большевистской разведке». И неожиданно для себя самого задал другой вопрос:

— Простите. Чем вы, собственно, занимаетесь?

— Минутку. Надо отдышаться.

Багорный остановился, тяжело перевел дух.

— Да, годы сказываются. Не следовало так гнать.

Он снял малахай. Лицо у него было ничем не примечательное, широкое, с небольшими, слегка косящими глазами и курносым носом. Его легко было принять за китайца.

— Так вы хотите знать, кто я? Я репетитор.

— Это, конечно, в переносном смысле?

— Не совсем. Я обучаю тактике и другим родственным ей предметам. Ликвидируем отсталость… В военной академии Освобожденных районов, понятно? Там все молодежь, а я ровно четверть века в армии, с самой революции. Вот и даю уроки как репетитор-старшеклассник… Ну поехали дальше!

Он опять стал на полозья и погнал сани теперь уже не так быстро, рассчитывая свои силы для долгого пути.

— Времени у нас мало, Виктор Адамович, а надо поговорить о вашем будущем и об одном очень важном деле. Так что прошу внимания.

— Я этого разговора ждал два года и восемь месяцев.

— Я тоже. И мы встретились бы гораздо раньше, если бы я жил в Маньчжурии. Но я, как вы уже знаете, работаю в Освобожденных районах, а в Маньчжурии бываю редко, проездом, так сказать — по дороге на родину и обратно. Так было и тогда..

— Когда сожгли наш дом?

— Да. После многих лет я возвращался из Китая в Россию — ненадолго. Приехали мы вдвоем с китайским товарищем в Маньчжурию, и первое, что нам бросилось в глаза, было то, что на всех станциях строят уборные. Вместительные, на полвзвода каждая. Затем приметили мы, что в стороне границы движутся войска. Дальше не разрешалось ехать без особого пропуска. И мы вылезли в Солуне. Это было двенадцатого мая, а четырнадцатого японцы начали войну.

— У Халхин-Гола?

— Да. Мы именно в том месте собирались перейти; границу — немного южнее Халхин-Гола. И вдруг — там фронт! Мы остановились в Солуне, у брата моего товарища, железнодорожника. И здесь я в первый раз услышал о крысах…

Виктор жадно слушал. Ведь его мать, умирая, говорила в бреду о крысах, твердила, что видит их множество, тринадцать тысяч…

— Мы решили, если нельзя через Монголию, переберемся через границу с противоположной стороны, у Владивостока, там было тише. Раздобыли адрес одного товарища, он работал на станции Хаилун. Но в Хаилуне, ожидая проводника, мы случайно узнали, что японцы время от времени наезжают сюда за крысами. Из Пинфана тоже. А железнодорожники, знаете ли народ сплоченный, повсюду ездят, многое видят. Среди них пошли слухи об этих «санитарных бригадах», которые перевозят крыс в воинских эшелонах. Вокруг таинственного лагеря ширилась молва о чумной заразе.

— И вы подумали, что…

— Да. Я помню Лазо.

— Кто это — Лазо?

— Мой товарищ и первый командир. Сергея Лазо японцы сожгли живьем в паровозной топке. В двадцатом году. А с тех пор техника уничтожения шагнула далеко вперед. Все возможно. Слухи эти мы решили проверить. Выяснить правду во что бы то ни стало, хотя бы своими силами. А подвернулся нам как раз младший ассистент из Пинфана, Итами. Он изучал мозаику. Целыми днями сидел на грядах в садах железнодорожников.

— Простите, Александр Саввич, я ничего не понимаю…

— Мозаика — это такая болезнь растений. Возбудитель ее — вирусы, а разносят насекомые, главным образом цикады. В Хаилуне мозаикой болел табак на участках железнодорожников. А болезнь проявлялась как-то по-новому, пятна на листьях были не такие, как обычно при мозаике. И вот Итами, который до того вывозил крыс, остался в Хайлуне. Каждый день приходил с микроскопом на участки, изучал больной табак, ловил и рассматривал насекомых. Оттуда мы его и увели в лес — я, товарищ Фу Цай и железнодорожник Сун. В лесу я пригрозил Итами, что застрелю его, если он сейчас же не откроет нам всю правду. Он потребовал «гарантий». Но какая тут могла быть гарантия? «Вы сейчас станете трупом, или мы оставим вас в живых, как важного свидетеля. Тогда вашу жизнь будем оберегать больше, чем собственную». Он поверил и рассказал, что происходит в Пинфане.

— Что же там?..

— Фабрика бактериологического оружия, главным образом — фабрика чумы.

— Но как это возможно «фабриковать» чуму?

— Для этого существует наука, Виктор Адамович. Ученые, их таланты и разум.

— Вы шутите?

— Ничуть. Поймите, знание само по себе не есть свет, сверхчеловеческая сила, которая всегда служит прогрессу. Эти иллюзии рассеялись, ушли вместе с девятнадцатым веком. Знание может быть светом, а может быть и тьмой, благодеянием или бичом. Все зависит от того, кто этим знанием обладает и какие он ставит себе цели. Пастер, Кох, Мечников, Китадзато брали от биологии элементы жизни. А генерал Ишии, биолог Квантунской армии, из той самой науки добывает смерть. Он создал Пинфан и «оружие Танака», о котором я вам сейчас расскажу…

— Сначала давайте поменяемся местами, — сказал Виктор. — Вы садитесь, а я буду толкать. Сейчас это можно, никто не увидит.

Они находились за Рыбачьим островом. Там и сям на широкой ледяной дороге по Сунгари мелькали неясные силуэты катающихся. Но так далеко, как Виктор и Багорный, не заезжал никто потому что здесь можно было наткнуться на хунхузов. Случалось также, что в таком пустынном месте «толкай» ударом сзади оглушал пассажира и забирал у него все ценное.

Багорный сел в сани, а Виктор принялся орудовать бамбуковой палкой.

— Так вы говорите — оружие Танака?

— Да. Это оружие бактериологическое. Занимается им воинская часть номер семьсот тридцать один. Ей дано задание «освоить» холеру, тиф, сибирскую язву, а главное — чуму. Чума в инкубаторах и культиваторах Пинфана требует огромного количества грызунов. И объектов для опытов в клинике Пинфана.

Объектами служат арестованные, которых доставляет жандармерия из разных мест, а перевозят их строго секретным «особым транспортом» — «Токуну унсо». Жертвы эти, на которых проделывают эксперименты по прививке заразных болезней и отмораживанию…

— Отмораживанию?

— Ну да. Они намерены воевать с нами в Сибири — значит, им и в отмораживании нужен опыт… Так вот, эти жертвы имеют условное название «бревна»… Что вы сказали? Громче, не слышно из-за ветра!

— Нет, ничего. Просто я не выдержал и… Не укладывается все это в голове.

— Понятно. Я тоже тогда в ужас пришел, хотя многое пережил на своем веку. А к тому же еще Итами сказал, что бактериологическое оружие будет испробовано на Халхин-Голе. По его словам, экспедиция должна была выехать из Хайлара. Мы решили ее опередить. Ближе всего был Среброголовый. Я его знал по Яньаню. Сун проводил нас до лесной концессии Ковальского, к лесорубу из бригады Домни…

— А вы знали, что так китайцы называют моего отца?

— Знал. Но я тогда шел не к вам. Некогда было друзей навещать, не до того мне было. Мы шли к тому лесорубу, который держал связь со Среброголовым. И только когда японцы нас настигли и все товарищи были убиты, а мне удалось впотьмах бежать, я вспомнил про твоего отца. Я блуждал по лесам концессии раненый — у меня была прострелена рука и задеты ребра, — и меня тогда поддерживала мысль, что где-то тут недалеко живет Адам… Он тебе когда нибудь рассказывал про меня? Про то, как мы жили в ссылке?

— Да. Отец хорошо о вас отзывался.

— А между тем мы с ним частенько грызлись: и взгляды и темпераменты у нас разные… Но он был настоящий товарищ. Ну, вот, кажется, и всё. А что было дальше, тебе сообщил лама под мою диктовку. Ты удовлетворен?

— Не совсем, Александр Саввич. Я никак не могу понять, для чего было вам дурачить Алсуфьева. Ведь не в шутку же вы велели ему похоронить ваше тело у Шуаньбао?

— Конечно, нет. Это была бы шутка во вкусе доктора Ценгло. Мне тогда нужно было решить два вопроса. Во-первых — как уведомить русских насчет оружия Танака. Во-вторых — как немедленно, раньше чем это сообщение дойдет до штаба фронта, уверить японцев, что их противнику на Халхин-Голе все известно, что они уже приготовились перехватить экспедицию из Хайлара. Поверив этому, японцы раздумают пускать сейчас в ход бактериологическое оружие. Вот для этого-то мне и потребовалась выдумка о моей смерти и захоронении моего трупа.

— С крестом на могиле!

— Так ведь православный крест на свежей могиле среди китайского поля не мог не быть замечен! Я и рассудил, что весть о нем сразу разнесется, дойдет до японцев. А когда они прочитают на кресте, что под ним лежит человек, которого они преследовали, который знал их тайну, они захотят в этом убедиться. Разроют могилу, найдут в ней мешок, а в мешке блокнот и черновик донесения, в конце которого я позволил себе прибавить, что сын Доманевского, Виктор, пытался отомстить мне за смерть родителей и застрелен по моему приказу. Так что можешь теперь быть спокоен. Точка.

— Действительно точка! — буркнул Виктор, неприятно задетый тем, что все разными способами пытаются объявить его мертвецом. Однако хитро задуман весь этот план. Он восхищался Багорным и поглядывал сбоку на его лицо, такое невозмутимое, словно речь шла о каком-нибудь пустячном приключении.

— Понимаю, там легко было найти чьи-нибудь достаточно истерзанные останки. Но зачем вы потом послали Алсуфьева за сокровищами Дикого Барона?

— Среброголовый взялся доставить мое донесение. Самым трудным был не столько переход через границу, сколько появление в пограничной зоне и путешествие по сильно укрепленному району Трехречья.

— Так это Среброголовый сошел за харацина из конвоя Барона? Пришлось, наверно, его перекрасить и загримировать?

— Пятерка тебе за сообразительность, Витя. Да, с Алсуфьевым Среброголовыи мог идти, не боясь ничего. Алсуфьев — потомок древнего аристократического рода, офицер дивизии Дикого Барона. В Трехречье живет множество русских белогвардейцев и среди них немало людей которые на службе у японцев. Они знают Алсуфьева. Отношение к нему, правда, презрительно-насмешливое, но это даже хорошо, что у него репутация человека никчемного и незадачливого. Во всяком случае, они его считают своим. В его антисоветской позиции никто не сомневается. Подпоручик Цып-Цып со своим ординарцем или товарищем по охоте не вызывал никаких подозрений в этой прояпонской среде. Так оба благополучно прошли через пограничную полосу. А время было военное, страшное время…

Виктор снова невольно подивился про себя уму этого человека, на вид такого невзрачного. Да, вот это голова!

— Но когда Алсуфьев в поисках сокровищ вел Среброголового к границе, нужно же было как-то поддерживать его веру, являться ему в виде духа! А Среброголовый не мог им быть — ведь он не говорит по-русски. И я являлся Павлу Львовичу в своем прежнем воплощении — в обличье Ли Цзы-чэна.

— Кого?

— Ли Цзы-чэна, вождя крестьянского восстания. Это я сверг династию Минов в тысяча шестьсот сорок четвертом году. Увы, после меня пришли маньчжуры… Среброголовыи знал. Мы с ним обо всем сговорились.

— Александр Саввич, если бы я своими глазами не видел результатов, я бы вам ни за что не поверил. Ведь Алсуфьев очень образованный человек. Как он мог поверить в такие бредни?

— Вы опять рассматриваете вопрос отвлеченно, в отрыве от человека. Человек верит в то, что ему нужно, в то, чему он хочет верить. Поглядите, что делается в мире. Вы увидите выдумки, фантазии еще более наивные, нелепые, иногда даже безнравственные. Однако они держатся тысячелетиями. В них веруют, потому, что люди слабы, ищут опоры извне. Потому что они одиноки. Потому что хотят жить вечно. Потому что такова чудовищная власть привычки… А для Алсуфьева эти сокровища Барона — соломинка, за которую хватается утопающий. Деньги на оборудование лаборатории и вера, что он расщепит атом.

— Да, он очень обрадовался книгам, которые вы ему подбросили.

— После перехода Среброголового через границу Алсуфьев нам стал уже не нужен. Надо было либо его ликвидировать, либо продолжать мистификацию. Я выбрал второе.

— Он изучал эти книги с увлечением и вообще совсем переменился. Носится с идеей добыть какую-то: «тяжелую воду». Все думал о чем-то, писал. Потом он от нас ушел, и я только здесь, в Харбине, услышал о нем.

Виктор рассказал Багорному о затее Островского, Леймана и Квапишевича, которые дошли уже до самого Яманита.

Багорного это сообщение очень заинтересовало, и он поблагодарил Виктора.

— Это только пустячная ответная услуга, — возразил Виктор. — Вы мне сообщили так много нового. Я до сих пор еще опомниться не могу.

— Все это вам следовало узнать, это вас касается. И меня вы должны понять: родители ваши погибли по моей вине. Такое не забывается. Доверьтесь мне.

— Я вам верю. Вы поможете мне добраться до польской армии?

— Я ожидал этого вопроса. Я давно издали к вам присматривался.

— Через Ашихэ?

— И через нее и через других. Есть разные способы. Вы будете хорошим офицером, Витя. Я как раз сейчас опять еду к себе на родину. Могу взять вас с собой.

— Что я должен для этого сделать?

— Купите хорошие сапоги. Деньги есть?

— Спасибо, есть.

— Тогда купите высокие сапоги на войлочной подкладке. И теплое белье. Вообще оденьтесь потеплее. Завтра поедем в Хайлар. Поезд в восемь часов вечера. В Хайларе выходите. Следуйте за мной на некотором расстоянии. Когда я высморкаюсь, подойдите — и дальше отправимся уже вместе. Повторите.

Виктор повторил.

— Поедем верхом в степь, а потом, вероятно, самолетом. К своим вы сейчас сможете попасть только через Россию: все порты в руках японцев. А у нас как раз сейчас формируется польская армия. У вас здесь есть еще какие-нибудь дела?

— Нет. Хотел бы только переслать Ашихэ хорошее ружьё. Это можно?

— Скажите торговцу в Фудзядяне. Он ей перешлет.

— Спасибо. Это всё.

— В таком случае едем обратно. Садитесь.

Виктор сел в сани, а Багорный, став позади на полозья, снова вошел в роль «толкая». Они помчались к городу.

— Еще одно. Дорога проверена, почти безопасна. Но все может случиться. Тогда ничего не поделаешь — живыми сдаться нам нельзя, понятно?

— Я не подведу, Александр Саввич.

— Будьте готовы к самому худшему. Вы уже видели «Великую Восточно-Азиатскую сферу общего процветания». Теперь увидите «новый порядок». Система та же, методы те же. Но Гитлер все делает с большим размахом. Насколько я знаю, оккупированная Польша сейчас — один огромный Пинфан… Что вы сказали?

— Я буду с вами или с китайцами, все равно. Мне стыдно жить на свете, Александр Саввич!

ДОБРЫЙ СОВЕТ КАПИТАНА КАЙМАТЦУ

Это произошло быстро и бесшумно; так иногда подмытый берег внезапно обваливается, уходит из-под ног: всплеск — и все кончено.

Виктор пошел в магазин Чурина покупать сапоги. Билет был уже у него в кармане. Поезд в Хайлар, как и сказал Багорный отходил в восемь часов вечера. Правда, сейчас было только одиннадцать, но до отъезда Виктору предстояло еще много дел.

Он торопливо прошел через продовольственный отдел магазина на первом этаже, проталкиваясь среди взволнованной толпы. Сингапур пал! Японцы стреляют в честь победы и раздают папиросы, муку, конфеты…

В обувном отделе на втором этаже Виктор купил себе теплые сапоги, а на третьем этаже долго выбирал охотничье ружье. Старый продавец обслуживал его умело и дружелюбно, сохраняя, однако, достоинство, как подобало служащему универсального магазина крупной фирмы «Чурин и К», где имеется все — от продовольствия до автомобилей.

Виктор выбрал наконец такую же двустволку, как его собственная, на пулю и дробь той же Бирмингамской марки. Из такой двустволки Ашихэ сможет стрелять по любому зверю — и не только по зверю…

Он сказал продавцу, что ружье покупает для доктора Ценгло, и доктор сам за ним зайдет. Взял чек и пошёл к кассе.

Но у кассы разыгрался скандал. Кассир, казалось, только и ждал Виктора, — мина у него была не то испуганная, не то озабоченная. Едва взглянув на поданную ему ассигнацию, он закричал, что она фальшивая. Вокруг загудели, у кассы собралась толпа, и откуда-то сразу появился японец в светло-серой форме. Он проверил документы Виктора и повел его прочь, толкая впереди себя.

Под шепот покупателей «фальшивомонетчик!», «поймали фальшивомонетчика!» они прошли через магазин к автомобилю. Не успел Виктор опомниться, как уже сидел в знаменитом учреждении на Цицикарской.

У входа стояла стража. Окна просторной ожидальни были забраны решетками. Словом, со свободой надо было проститься. Отсюда выйти можно, только если выпустят.

На скамьях у выбеленных стен сидели ожидающие. Они, видимо, сидели тут давно, подпирая стенку. Время остановилось. Жизнь замерла. Им оставалось только одно — ожидать…

Порой открывалась одна из нескольких дверей в этой комнате молчания. Падало слово — чья-то фамилия. Вызванный срывался с места, заметавшись, как ночная бабочка в луче света, и шел навстречу своей судьбе.

Дверь за ним захлопывалась, заглушая треск пишущей машинки в соседней комнате. А здесь тишина становилась ещё более гнетущей, еще резче чернели решетки на окнах.

Пахло потом, сырым бетоном и карболкой. Среди этих запахов — типичных запахов тюрьмы и казарм — по-звериному чуткий нос Виктора улавливал еще и запах риса. Должно быть, время было обеденное и где-то здесь варили рис, который китайцам есть запрещалось. Если уличат кого в продаже риса, казнят публично. Ни продавать рис, ни есть его в собственной стране китайцам не дозволялось. Рис резервировался для японцев.

Прошел час, другой. Людей на скамьях стало меньше. Виктор ждал напряженно, обдумывая все обстоятельства. Деньги, которые признаны фальшивыми, он получил за собольи шкурки. Если за — торговцем в Фудзядяне следят то могли заинтересоваться и им, Виктором. Допустим, по какой-то нелепой случайности, тот купец, а из-за купца и он впутались в уголовное дело. Но всего вероятнее, что дело это политическое. Из той мастерской в Фудзядяне наверняка выпускают изделия отнюдь не скорняжные. А может быть, японцы напали на след Багорного, и сыщики, пущенные по этому следу, вчера видели его с Багорным вместе на Сунгари?

— Потапов!

В комнате, куда его ввели, ему прежде всего бросилось в глаза лицо Зютека Средницкого, сидевшего за пишущей машинкой. Лицо утомленное, серое, скучающее. Средницкий, задумавшись, помешивал ложечкой чай и смотрел сквозь решетку в окно. На подоконнике стояла тарелка с остатками риса. Видимо, обед Зютеку приносили прямо в канцелярию из офицерской столовой.

За барьером, перед которым стоял Виктор, сидел сержант с таким же, как у Средницкого, серым, усталым лицом. Он просматривал документы Виктора. «Фальшивой» ассигнации среди них не было.

— Как звать? — спросил сержант по-японски.

Средницкий перевел глаза от окна на допрашиваемого. Веки его чуть-чуть дрогнули. Другой на месте Виктора подумал бы, что Средницкий ему подмигивает, но Виктор знал, что это нервный тик, который становится заметен, когда Зютек удивлен или взволнован. Он всегда был мальчик нервный и болезненный. Но что же его сейчас взволновало? Может, он узнал в арестованном того охотника, который вчера был на катке с любовницей доктора Ценгло? Или узнал в этом охотнике своего школьного товарища Витека Доманевского?

Как бы то ни было, Средницкий равнодушно повторил ему вопрос сержанта по-русски, не переставая в то же время стучать на машинке. Значит, он служит здесь переводчиком. Продался за миску риса!

— Потапов Иван Кузьмич.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот двадцатый.

— Занятие?

— Охотник.

— Отец кто?

— Купец.

— Вашего отца звали Кузьма Ионыч?

— Так точно, господин начальник.

— Известный миллионер Потапов?

Сержант явно ожидал, что Виктор подтвердит это. Уж не крылась ли тут ловушка? Кто знает, как жил и как кончил жизнь подлинный Потапов? Лучше схитрить.

— Этого я не знаю.

— Как так? Я вас спрашиваю, кто был ваш отец, родной отец!

— Извините, господин начальник, но я никогда не видел ни отца своего, ни матери. С тех пор как я себя помню, я всегда был сиротой и жил у чужих людей, меня увезли из Красноярска, когда мне было два года. Одни уверяют, что отец мой в золоте купался и едал только все заграничное. А другие над этим смеются и говорят… Мне и сказать-то стыдно, что они говорят.

— Ну, ну, смелее!

— Будто он, извините, чистил отхожие места у богатых людей. Вот в каком золоте он купался.

Сержант отодвинулся вместе со стулом от письменного стола и вопросительно посмотрел на Средницкого. Тот, не отрываясь от машинки, буркнул:

— Он — дубина неотесанная, не стоит тратить слов, господин сержант…

По-польски Зютек сказал бы, вероятно, «хамье» или «хамло» — все производные от слова «хам» со всеми их оттенками он знал до тонкости и применял с несравненной меткостью. Узнай он в эту минуту своего школьного товарища, с которым вместе писал когда-то упражнения по-японски, он не отозвался бы о нём так на этом языке. Значит для него арестованный — Иван Потапов, а не Виктор Доманевский. Тем лучше.

— Ты постоянно проживаешь в Борисовке? — спросил сержант, а Средницкий, переводя на русский, еще больше подчеркнул это «ты»:

— Живешь-то где? В Борисовке, что ли, прописан?

— А то где же? Я там нахожусь всегда, только в охотничий сезон уходим за белками, соболем, куницей и лисой. Потому что мы борисовские, всё больше шкурками промышляем.

— Скажите ему, Средницкий, что в Борисовке он никогда не жил.

— Слушай, хам, ты господина сержанта не морочь! Понимаешь по-русски? В Борисовке не было и нет никакого Потапова! Это проверено. Говори, как твоя настоящая фамилия? Откуда ты? Отвечай, не то тебе несдобровать!

— Господин машинист, переведите ему, пожалуйста: положение мое такое, что хуже уж не бывает. Деньги у меня отобрали, говорят, будто они фальшивые. Как же я теперь к хозяину вернусь, что ему скажу? Нельзя ли, чтобы только половину забрали, а половину мне вернули? Уж я бы вас за это отблагодарил хорошей лисьей шапкой, господин машинист.

— Ну что? — Спросил сержант.

— Не сознается. Просит, чтобы ему вернули деньги, хотя бы половину.

— Та-ак? Ну, сейчас мы ему…

Японец посмотрел куда-то через плечо Виктора, и Виктор, не оглядываясь, угадал, что сидевший у печки мужчина встает. Этакая мордастая обезьяна в френче.

— Последний раз спрашиваю: назовешь свое имя? Скажешь, откуда и зачем приехал в Харбин?

— Ах, ваше благородие, да спросите вы, сделайте милость, кого хотите в нашей деревне, есть ли там второй Ванька Потапов. Покажите меня им, так вам каждый скажет: это он и есть, Ванька Бибштек. Потому что меня, видите ли, в детстве так прозвали…

Сержант сердито потянулся к столу за папиросами. Закуривая, кивнул кому-то головой. И в тот же миг Виктора ожгла адская боль от удара сзади в ухо.

— А ну, повернись!

И с другой стороны — такой же удар. Третьего не было. Виктор, никогда не битый, озверел от бешенства и боли. Он двинул негодяя наотмашь так, что тот кубарем покатился обратно к печке, но тут же вскочил с криком:

— Ах ты сукин сын, сволочь этакая!

И нагайкой огрел Виктора по лицу. Но ударив, сразу отскочил — таким страшным стало лицо Виктора.

— Да это зверь! Держите его!

Залитый кровью, Виктор пригнувшись, как в игре в жмурки, двинулся к нему, растопырив руки.

Раздались одновременно два голоса — сержанта и Средницкого:

— Томарэ! Стой!

Слишком поздно. Виктор уже набросился на палача и вцепился ему в горло, да так, что тот захрипел.

Сержант выстрелил в воздух и мигом метнулся за шкаф. Средницкий вскочил на подоконник, деревянный барьер разлетелся в куски, шкаф трясся, машинка полетела на пол — Виктор, держа на весу палача, колотил им, как цепом, все вокруг.

Вбежавшие солдаты попятились. Такой ярости и силы им еще не приходилось видеть.

Опомнившись, они закололи бы Виктора штыками, если бы сержант не крикнул им, что это арестант капитана Кайматцу.

— Прикладами его, прикладами, но так, чтобы остался жив.

И они стали бить его осторожнее. Один все же угодил прикладом по голове, и Виктор упал.

Тяжело дыша, стояли японцы над этим парнем, который дрался как бешеный и даже сейчас, лежа в беспамятстве, не выпускал из рук расколошмаченного в тряпку казака Долгового.

— Ах чтоб тебя!.. Наверное, он когда-то был тигром!

Виктор очнулся в тюремной камере. Сознание наплывало и уходило волнами, в разбитой голове стучала кровь. В затылке он ощущал страшную боль. Там вздулась огромная шишка, да и половину лица жгло как огнем. Он поднял руку, чтобы ощупать щеку, но зазвенело железо, и за правой рукой потянулась левая: они были скованы вместе.

Из коридора сюда проникало немного света. Камера имела только три стены, вместо четвертой — железная решетка, которая раздвигалась, как портьера.

Виктор перекатился с нар на пол, встал на ноги и держась за стену, дошел до решетки.

Маленькие лампочки едва-едва освещали тюремный коридор, надзирателя, расхаживавшего от одной обшитой железом двери к другой, «глазки» в дверях… Таких камер, как у Виктора, не было больше ни одной. В этой нише, отделенной от коридора лишь решеткой, на виду у всех сидел только он. Клетка для буйных и опасных!

— А, проснулся наконец, — сказал ему надзиратель. — Ты у меня смотри, тигр, держи лапы при себе! Я тебе не Долговой!

Он поправил пистолет на толстом заду и пошел дальше шагом укротителя.

В этой клетке Виктор пролежал несколько дней, кормили его одной чумизой и водой.

Утих шум в голове, понемногу затягивался корочкой рубец от нагайки, перерезавший щеку от виска до подбородка. Виктор подумал, что останется безобразный шрам на всю жизнь. Но тут же вспомнил: жизнь-то подходит к концу, так не все ли равно? Не до красоты уж теперь.

Однажды утром его повели на допрос.

Эта комната на втором этаже, была чище, и допрашивал его не сержант, а поручик — все-таки, можно сказать, больше чести.

Присутствовал и Средницкий, но здесь он сидел за машинкой очень прямо, подтянутый, и держался без тени прежней развязности.

— Переведите арестованному акт о смерти Долгового.

Средницкий, приняв от поручика бумагу, начал переводить Виктору на русский неуклюжие канцелярские фразы, из которых следовало, что сотрудник императорской полиции Никифор Долговой умер в военном госпитале 16 февраля 1942 года от тяжких увечий.

— Пусть подпишет, — сказал поручик.

Средницкий пододвинул Виктору бумагу, в которой было сказано, что он сознается в убийстве полицейского Никифора Долгового.

Виктор нацарапал: «Бить этого сукина сына бил, но умер ли он от этого, мне неизвестно. Иван Потапов».

Читая это, поручик жевал запавшими губами. Он был уже немолод — по возрасту мог бы быть полковником; похож на школьного учителя, преподающего какой-нибудь второстепенный предмет, например чистописание. По-русски, видимо, понимал, но говорить не хотел. Виктору показалось, что он поглядывает на него с некоторым уважением.

— Господин поручик жалеет тебя, учитывая твою молодость и некультурность, — переводил Средницкий тем же тоном декламатора, каким когда-то он, первый ученик, отвечал урок в классе. — Господину поручику было бы неприятно выжимать из тебя правду железом, огнем и водой. Но он будет вынужден это сделать, если ты вздумаешь лгать. Слушай внимательно, он задаст тебе два вопроса, и от того, как ты на них ответишь, зависит твоя жизнь.

— Ваше благородие! Да разве ж у меня совесть нечиста, что я стану…

— Ладно, ладно, сейчас это будет видно. Вопрос первый: кто ты на самом деле и с какой целью хотел ехать в Хайлар?

— Я Иван Потапов, вам это хорошо известно. А в Хайлар хотел ехать… гм… наше дело холостое… Девушка есть у меня там, в Хайларе, и я хотел с ней потолковать насчет свадьбы… Венчаться будем на Петра и Павла.

— Господин поручик утверждает, что ты врешь. В последний раз делает тебе предупреждение и спрашивает: кто этот субъект, с которым ты встретился на Сунгари четырнадцатого февраля в одиннадцать часов три минуты?

— Это никакой не субъект, это был толкай. Музыка играла, и все катались на коньках или на санях. Вот и меня охота взяла хоть разок так погулять, как господа гуляют.

— Проехав Рыбачий остров, вы остановились. Толкай сел в сани, а ты его вез. Разве ты затем деньги платил, чтобы везти толкая?

— А что же мне было делать, если он больным оказался? Старый, ноги не держат. Смотрит на них, плачет: «Да, лаобань, да». Жаль мне его стало — ведь тоже, извините, человек. «Эх ты, кляча заезженная, — говорю, — садись, отвезу тебя обратно». Тем и кончилось мое катанье.

— Господина поручика удивляет, что этот старый толкай сразу потом побежал на своих больных ногах, как молодой козел. Ты солгал и понесешь ответственность…

— Понесу. Я оленя на плечах переносил, так снесу и эти ваши… следствия. Постараюсь, коли их благородие прикажут.

— Не прикидывайся дурачком. Ты шпион и сейчас сам сознаешься в этом. У нас есть способы. Подпиши опись…

— Извините, не пойму.

— Опись вещей, что найдены при тебе. Этот билет твой?

— Мой.

— А деньги?

— Да, как будто те самые.

— Часы?

— И часы мои.

Он не мог не признать часы своими, хотя это было рискованно. Вещь оригинальная, легко запоминающаяся.

Только что он об этом подумал, как случилось то, чего он боялся. Средницкий из-за машинки смотрел то на руку поручика, державшую часы, то в лицо Виктору, и в глазах его читался и ужас и упоение сенсационной новостью. Узнал! Ну конечно, весь класс любовался когда-то часами Доманевского на черном браслете из оксидированной стали… Выдаст, подлец! Захочет угодить начальству за горшок риса…

Поручик между тем заполнил карточку и протянул ее конвойному, как рецепт.

— К дантисту.

Виктора повели коридором направо, потом по ступенькам вниз.

Двойная дверь, обитая сукном. Окон нет. Кран и раковина, шкафчик с инструментами, две лампы — одна под потолком, другая над креслом зубного врача.

— Садись! — приказал этот врач, прочитав «рецепт», и подошел к шкафчику. Это был низенький брюнет в блестящем клеенчатом фартуке.

Его помощник, здоровенный мужчина весом, наверно, больше сотни килограммов, защелкнул ручные кандалы Виктора на ручках кресла, привязал его к креслу, обхватив ремнями ноги и грудь, а голову вдвинул в металлический обруч и, всадив ему в рот «расширитель», так что губы сами раскрылись, защемил подбородок.

Врач обошел кресло, проверяя, приняты ли все меры безопасности, потом заглянул Виктору в рот.

— Зубы — первый сорт!

И поднял инструменты — в правой руке молоток, в левой — длинную автомобильную отвертку.

— Правый клык. Заклепкой.

Голос поручика, такой бесстрастный, словно он диктовал ученикам упражнения, прозвучал из-за спинки кресла. Откуда и когда он здесь появился? Виктор не успел об этом подумать — раздирающая боль пронзила его, челюсть словно оторвали. И опять, опять…

Кресло затряслось от судорожных корчей обезумевшего «пациента». Отвертка под градом ударов впивалась в корень зуба, как будто это была заклепка, которую надо было расплющить.

— У тебя тридцать два зуба, — бубнил где-то за его спиной поручик, — и один за другим я буду их так обрабатывать, пока не обработаю все тридцать два. Только правда может это прекратить, только правда! Кто ты? Кто этот толкай?

Виктор молчал.

— Коренной левый — обух!

Молоток мелькнул у самых глаз, и Виктор, сраженный болью, рванулся так, что ремень на груди лопнул. Но, как подтвердил смущенный палач, зуб все еще держался.

— Господин поручик, таких клавишей я еще в жизни ни у кого не видал!

И чтобы исправить промах, опять взмахнул молотком. Виктор захрипел, давясь обломками зубов.

Помощник палача повернул кресло, и кровь с белой крупой разбитых зубов потекла на бетонный пол, а затем по канавке к отливу.

— Говорить будешь? Нет? Перепилить клык!

Пустили в ход трехгранный напильник.

Сталь с крупными насечками визжала, вгрызаясь в кость. В горле булькала кровь, выталкиваемая хриплым дыханием. А деревянный голос поручика повторял монотонно, как кукушка в старинных часах:

— Кто ты? Где живет твой толкай?

Когда дошло до четвертого зуба, заметили, что кресло не дрожит. Сняли ремни и обруч.

— Ничего ты не сумел сделать!

— Господин поручик, вы сами видите — я совсем запарился. Это не человек — те из первого «Б» были правы.

Поручик никогда не смотрел на «бревна после отделки», чтобы не усложнять себе работы. Он был склонен к абстрактному мышлению. Но на этот раз он взглянул на Виктора, и ему показалось, что в этом обезображенном, залитом кровью лице действительно есть какое-то сходство с тигром. Не стоит тратить время и силы. Такие седеют, но не сдаются. Вот как Среброголовый. Не поддался, все выдержал, а потом сбежал, сделав его посмешищем. Из-за этой неудачи со Среброголовым он остался на всю жизнь поручиком.

— Прикончить?

— Нет, капитан запретил. Передадим в его распоряжение.

Он лежал на мокром бетонном полу — надзиратель облил его водой из ведра. Как раздавленный червяк, корчился Виктор от боли, прижимался к бетону то одной, то другой щекой — это приносило некоторое обманчивое облегчение. Когда бетон нагревался, Виктор передвигал распухшее, пылающее лицо туда, где похолоднее.

Потом начались жар и озноб. Он весь горел, язык лежал во рту как деревянный, и Виктор в душе надеялся, что у него заражение крови. Отвертка была грязная, напильник ржавый — заражение неизбежно. И это для него самый лучший исход: ведь если выживет — у него еще двадцать восемь зубов… По сравнению с такими муками смерть казалась доброй утешительницей. С ней придет наконец бесчувствие и блаженный покой.

Но проходили дни и ночи, не принося конца, дни без рассветов и закатов, всегда одинаковые в мутном, дрожащем свете электрической лампочки. Время шло где-то там, над тюрьмой.

Виктор уже не лежал на бетонном полу, а сидел у стены, неподвижно глядя из глубины своей клетки в слабо освещенный коридор. Пробегали по этому коридору арестанты, которых вели в уборную, или проходили с ведрами те, кто разносил похлебку по камерам. Проходя, все тревожно поглядывали на мрачную, словно окаменелую фигуру смертника. Надзиратель иногда останавливался у решетки:

— Ну что, тигр, укротили тебя? И не таких тут переделывали. Будешь ходить на поводке, как все.

Ему, должно быть, доставляло удовлетворение то, что и этот бунтовщик будет иметь над собой хозяина, как он сам и как все здесь… Виктора опять повели на допрос. В ту же комнату на втором этаже.

Поручик перелистывал протокол. Средницкий побледнел, увидев своего школьного товарища, который вошел, тяжело ступая, и, став так, что свет падал на его жуткое лицо, обвел налитыми кровью глазами все предметы вокруг.

На столе лежали новые вещественные доказательства — ружье, рюкзак, бляха с номером 731.

— Прочтите арестованному выписку из торговых книг фирмы Чурина.

Средницкий, взяв себя в руки, прочел довольно громко и спокойно, что десятого июня 1939 года двустволка на пулю и дробь марки «Greenes wrought Steel Barrels» номер 43697 была продана Адаму Доманевскому, проживающему на территории лесной концессии Ковальского, и вписана в имеющееся у него письменное разрешение на охотничье ружье за номером 1703.

— Арестованный, вы узнаете свое ружье?

Виктор молчал.

— Каким образом в вашем мешке оказалась именная бляха японского солдата из части номер семьсот тридцать один. Солдат этот погиб в ночь с 22 на 23 июня 1939 года, когда конвоировал семью Доманевских.

Виктор молчал.

Поручик сделал знак конвойному, и тот открыл дверь в соседнюю комнату.

Оттуда вбежал Волчок. С радостным визгом прыгнул к Виктору на грудь, лизал его лицо, руки, счастливый тем, что нашел своего хозяина.

За собакой, униженно кланяясь всем, вошел У.

— Скажи, есть ли у сына твоего бывшего хозяина, Адама Доманевского, какая-либо особая примета?

— Есть, высокочтимый господин. Шрам на левой руке. Когда он был еще мал, он разрезал себе руку ножом и моему сыну тоже.

— По неосторожности?

— Нет, это у них такая была игра. Они своей кровью написали клятву, что будут братьями и великими охотниками из страны американских хунхузов.

Негодяй рассудил логично: «хунхуз» значит «красная борода», следовательно, краснокожие индейцы — те же хунхузы.

— Засучите ему рукав!

Солдат засучил Виктору рукав.

— Присмотрись. Узнаешь шрам?

— Я не так уж стар, и глаза мои видят очень хорошо. Это тот самый шрам, досточтимый начальник.

— Мой сотрудник сейчас напишет, что ты десять лет служил у Доманевских и узнаешь по этой примете их сына Виктора. А ты подпишешь.

У подошел к столу. Машинка застучала.

— Что же, арестованный, вы все еще будете утверждать, что вы Иван Потапов, а не Виктор Доманевский?

Упираться больше не имело смысла. Опять потащат в подвал и будут истязать еще страшнее. Положение безвыходное.

Из соседней комнаты в полуоткрытую дверь тянулись тонкие серые струйки дыма. Там кто-то курил, сидя, — это видно было по уровню дымка. Курил ароматный табак и ждал.

Волчок опять подскочил, пытаясь лизнуть Виктора в лицо. Виктор прижал к себе очутившуюся у него под мышкой собачью морду. Этот любимый песик — единственное, что после него останется. Его душили слезы. Он поднял руки — осторожно, чтобы не задеть Волчка кандалами, — погладил его.

— Уведите собаку. Я скажу все.

Волчок завыл, отогнанный от хозяина. Когда он скрылся в коридоре, Виктор позвал:

— У!

Тот с живостью обернулся, как всегда, горбясь и заискивающе улыбаясь.

— Хочу перед смертью поблагодарить тебя за верную службу. Вот, получай!

И плюнул ему прямо в глаза. Потом, стараясь говорить как можно спокойнее, бросил по-польски (если уж умирать, так умирать поляком):

— Я Виктор Доманевский. И больше ничего вы от меня не узнаете.

Средницкий торопливо перевел. Поручик как будто удивился, но тут же вспомнил:

— Ах, верно, ведь вы тоже поляк… И окончили ту же гимназию? Польская гимназия в Харбине одна. В каком году вы ее окончили?

Зютек переменился в лице.

— В тридцать девятом, господин поручик.

— Если мне память не изменяет, то…

Поручик порылся в бумагах и вытащил пожелтевший аттестат Доманевского, весь в темных пятнах от могильной земли.

— Тот же класс. Так он — ваш одноклассник?

Под его взглядом Средницкий побледнел.

— Я с ним никогда не имел ничего общего. Притом вот уже три года я его не встречал.

— Все-таки странно, что вы его не узнали. Ну, да этим мы займемся потом. Дайте ему подписать его показания.

Средницкий начал искать что-то в папке. Руки у него тряслись. Наконец он достал заранее написанную бумагу. Видно, они были вполне уверены, что Виктор сознается, и уже все приготовили. Ему оставалось только подписью подтвердить, что он — это он и вещи, которые ему сейчас предъявили, — его вещи.

Ну, вот и все.

Он снова очутился в своей клетке, из которой обычно выводили только на казнь.

Ждал.

За ним каждую минуту могут прийти. Они теперь знают, кто он. Ему известна их тайна, и к тому же он убил двух человек, служивших им. И ему, конечно, вынесут смертный приговор — другого и быть не может. Повесят или расстреляют, а вернее всего отрубят голову. Японцы охотнее всего казнят именно так.

А если им известно, что Багорный жив? И что тот «толкай» был именно Багорный? Тогда его поведут не на казнь, а на пытки. Будут пытать, пока не вырвут у него хоть слово о советском полковнике, который так подвел их, помешав применить оружие Танака.

Отвлеченно рассуждая, Виктор предпочитал казнь. После пыток ведь все равно убьют. Но то были рассуждения чисто теоретические, остававшиеся где-то на поверхности сознания, а душа, по мере того как шло время, все больше переполнялась страхом, и все в нем, в Викторе, протестовало против небытия, против окончательного уничтожения.

Если бы его убили сразу после допроса, когда он был еще истерзан и все в нем как-то оцепенело, он встретил бы смерть как избавление. Но ему дали окрепнуть, пытали его ожиданием, душевными муками. Сознавать, что умрешь, — совсем не то, что ждать смерти.

Шаги в коридоре стали теперь чем-то невероятно важным. Они поглощали все его внимание. Он знал уже шаги надзирателя и старост, разносивших еду. Их шаги он слушал равнодушно. Всякие другие могли быть вестником смерти. И он, вслушиваясь, спрашивал себя: «Уже?»

Он не спал. А когда, измученный вконец, забывался иногда сном, сон этот был чуток и беспокоен.

Чаще всего снилась ему тайга, небо в ярком блеске солнца, майская сочная зелень. Стучали дятлы, свистели где-то рябчики, а он шел с Волчком, бодрый и свободный, углубляясь в девственные, красочные просторы лесного моря.

Раз увидел он во сне опечаленного тигра, бесхвостого Вана, стоявшего над своей мертвой тигрицей. В бирюзовых зрачках его светились презрение и боль.

В другой раз он был индюком, рождественским индюком, которому он когда-то, по приказу отца, отрубил голову. Теперь он сам хлопал крыльями и без головы носился по двору, потом перелетел через забор. А мать с крыльца кричала: «Витек, скорее, ради бога, что ты там вытворяешь?»

Он просыпался, как от толчка. Садился на циновке, не понимая, что с ним, кто он и где находится. Прикосновение к покрытой слизью стене возвращало к действительности — и это было самое худшее.

Он пробовал молиться, но слова молитв звучали как-то чуждо и словно из дальней дали. Несоизмеримые с его муками, они не приносили облегчения.

Он старался взять себя в руки, тысячу раз убеждал себя, что из всех видов насильственной смерти, несомненно, самая легкая — когда тебе отрубают голову. Блеснет топор — и конец. Даже не успеешь ощутить боль. Когда шейные позвонки разрублены, нервная система выключается молниеносно. Значит, только одно мгновение… Но мгновение это дышало вечностью, и мысль о нем пронзала трепетом ужаса и непостижимой тайны.

Виктор постепенно впадал в оцепенение. Ловил себя на всяких инстинктивных действиях, которых потом стыдился, — на том, например, что ощупывает руками затылок или что раздевается после вечерней поверки, чего прежде не делал.

Надзиратель тоже обратил на это внимание:

— Так, так — сапоги тут, куртка там. Каждый разбрасывает одежду по всей камере. А придут за ним, тогда начинает искать, одеваться — вот и выиграет минутку-другую. Чуточку больше пожить удастся…

Глаз у надзирателя был наметанный — ведь множество людей, заточенных здесь, переживали то же, что сейчас переживал Виктор.

От этих слов надзирателя Виктор почувствовал себя как человек, которого раздели и оставили голым на виду у всех. Итак, со стороны уже видно, как он слабеет духом, как понемногу разлагается. Они посягают на последнее, что ему осталось, — на его решимость до конца сохранить несокрушимую твердость.

— К шагам нечего прислушиваться, ты жди, когда услышишь звон в коридоре. За вами приходит один очкастый из конной жандармерии. Он, когда шагает, звенит шпорами.

Жандарм в очках пришел после поверки. Бряцание его шпор было как похоронный звон. Он повел Виктора пустыми коридорами мимо ряда дверей с окошечками, в которых виднелись глаза, полные ужаса и жадного любопытства.

Прошли через тюремную канцелярию и караульные помещения. Потом — на другую сторону здания и по лестнице наверх.

Очкастый постучал, из глубины комнаты отозвался кто-то. Жандарм открыл дверь, пропустил Виктора вперед, а сам остался у двери.

Виктор очутился в просторном кабинете, где по углам и в закоулках между массивной мебелью прятались тени. Мертво поблескивала бронза канделябров и статуэток на письменном столе. Свет лампы бродил по кожаной обивке кресел, по корешкам книг, тесными рядами выстроившихся за стеклами шкафов, как солдаты на смотру.

Здесь во всем ощущалась атмосфера одиночества и пахло хорошим табаком. Знакомый запах! Виктор вспомнил дым, тоненькими колечками выходивший из комнаты, соседней с той, где допрашивали его в прошлый раз.

Виктор стоял ошеломленный. Ему казалось, что он уже когда-то был здесь, что этот кабинет ему хорошо знаком.

— Садитесь, господин Доманевский.

Голос был гортанный и тонкий, почти женский.

Это говорил человек в военной форме, стоявший в глубине кабинета спиной к Виктору. Он отложил книгу и подошел к столу. Роста он был среднего, но для японца — высокого. Статный, он и по своему сложению не похож был на японцев — у большинства из них длинное туловище и короткие ноги. Лицо этого человека тонуло в тени — лампа была повернута так, чтобы свет падал на Виктора.

Военный сел за стол, прислонясь грудью к слегка выдвинутому ящику. Должно быть, в ящике он держал револьвер — чтобы был под рукой на всякий случай.

— Следствие по вашему делу закончено, господин Доманевский, — сказал он, придвигая к себе папку. — Выяснять больше нечего. Вам стало известно об оружии Танака. Вы убили унтер-офицера у Тигрового брода и Долгового здесь, в Харбине. Вы были связаны с полковником Багорным. За каждую из этих вин полагается смертная казнь. Значит, вы заслужили ее четырежды. Так зачем же с вами еще разговаривают — как вы полагаете?

— Вероятно, хотите выпытать у меня еще что-нибудь.

— Нет, мне ваша жизнь известна во всех подробностях. В этом вы смогли убедиться на последнем допросе, а кроме того, вот тут лежит пространное показание доктора Ценгло. Хирурги вообще плохо переносят физическую боль, и Ценгло не выдержал того, что смогли выдержать вы… Кстати, блестящая была идея — допросить вас при помощи духов, не правда ли?

— Очень рискованная затея. Она могла не удаться.

— Э, доктор Ценгло ради остроумной шутки готов и на риск. Вас он своей любовью к шуткам погубил. Не проверил, был ли у Потапова сын. А я знал Потапова еще по Владивостоку, с тех времен, когда мы воевали с Лазо и его бандой. Да, роковая неосторожность!

Японец перелистал протоколы.

Значит, Ценгло схвачен! И все началось с того, что Кайматцу во время приема у генерала Яманита услышал от польских промышленников новость о гостившем у Ценгло сыне знаменитого Потапова. Зная, что у Потапова никакого сына не было, он велел следить и так размотал весь клубок.

— А вот еще показания вашего одноклассника Средницкого. Разные подробности о школьных годах и жизни в пансионе у Аннелизы Гренинг. Все сообщил очень обстоятельно — к сожалению, не сразу, а после того, как его к этому вынудили. Сначала он утаил, что на первом же допросе узнал в вас того охотника, который на Сунгари беседовал с госпожой Ковалевой. На втором допросе он узнал в вас своего школьного товарища, но и тут промолчал. А если сотрудник контрразведки утаивает что-либо, это приравнивается к государственной измене… Да, а насчет вас все теперь ясно, никаких новых расследований не требуется.

Он отодвинул бумаги.

— Повторяю, вы четырежды заслуживаете смертной казни, но ее, конечно, можно совершить только раз. Да и то жаль. Вы мне нравитесь. Я не помню случая, чтобы человек в вашем возрасте… Вам двадцать два?

— Да. Родился в тысяча девятьсот двадцатом.

— Тем удивительнее ваша смелость, сообразительность, мужество. Я восхищался вашей игрой во время допроса. Притом вы человек незаурядной силы. И прекрасно владеете и русским и китайским языком. С японским, вероятно, дело обстоит хуже?

— Да. Я знаю только то, чему нас учили в школе. Понимаю по-японски почти все, но говорю с трудом.

— Пустяки, научиться недолго. Право, я не прочь оставить вас при себе для особых заданий.

Виктор подумал, что ослышался. Но капитан повторил с ударением:

— Для весьма ответственных поручений.

У Виктора даже дух захватило. В опутавшей его сети открывались какие-то просветы, указывая выход. Только не выдать себя каким-нибудь порывистым жестом или словом! Нельзя сразу, без сопротивления, пойти на это.

— Я не могу воевать против Польши, господин капитан.

— А я вам вовсе этого не предлагаю. Польша далеко, и для нас она почти абстрактное географическое понятие.

— Да и против Китая тоже. Здесь я родился, у меня здесь друзья. Китай как бы моя вторая родина.

— Понимаю ваши чувства. Но сфера процветания азиатских стран не может существовать без Китая, и будущее Китая — в ней. Этот народ, чудовищно многочисленный, рассеянный по неизмеримым просторам своей страны, никогда собственными силами не освободится от пережитков и не начнет новую жизнь. Необходимо кесарево сечение. Помощь расы созидателей, расы Ямато. Такова историческая миссия японской империи, понимаете?

Виктор кивнул головой. «Каждый захватчик приходит с какой-то миссией», — подумал он. Эх, бросить бы это прямо в лицо сидящему перед ним Ямато!

— Да, — сказал он вслух. — Но я не верю в расовую теорию.

— Это почему? — с живостью спросил Кайматцу, высунувшись из-за тени абажура, и Виктор наконец стряхнул с себя странное наваждение, перестал балансировать между сном и явью. Сейчас ему уже стало совершенно ясно, что никогда он не был раньше в этом кабинете и переживал ранее эту сцену не наяву, а только в своем воображении.

— Вас что-то удивляет?

Кайматцу зорко всматривался в него, вытянув ближе к свету выбритую наголо и матово блестевшую яйцевидную голову. У него были тонкие губы, его брови и усы напоминали приклеенные полоски черного меха, а холодное лицо не совсем японского типа отличалось правильными чертами. В толпе его можно было принять за европейца.

— От ваших глаз, господин капитан, ничего не укроется. Да, я удивлен, но это такой пустяк… чисто личное дело…

— Все-таки скажите.

— Видите ли, я много месяцев, даже лет мечтал о встрече с незнакомцем, который меня издали опекал, который в конце концов должен был вывезти меня из Маньчжурии. И когда я воображал себе решающую встречу с ним, я чаще всего видел именно этот кабинет и такую обстановку, как сейчас.

— В самом деле, поразительное совпадение! Ведь наш разговор сейчас именно решающий, от него зависит ваша жизнь. А вашим опекуном оказался Багорный?

— Да.

— И что же, он предлагал вам службу в разведке?

— Нет, он этим не занимается. По его словам, он преподает в каком-то китайском военном училище. А меня он обещал тайком перебросить в польскую армию. Совесть его, наверно, мучила — вот он мне и хотел помочь.

Кайматцу сделал жест, как бы говоря: «Не верится». А может быть, этот жест означал, что всякое бывает.

— И вы испытываете к нему чувство благодарности?

Виктор пожал плечами.

— За что? Он погубил всю нашу семью, из-за него я очутился здесь.

— А сам удрал, бросив вас на произвол судьбы. Японский офицер ни за что бы так не поступил. Вот вам и влияние расы… А с Россией вас, кажется, ничего не связывает?

— Абсолютно ничего.

— Я так и думал. Россия была, есть и вечно будет врагом Польши. Либо они вас, либо вы ее… Такого же врага видим в ней мы, японцы. Не случайно Польшу и Японию связывала всегда истинная дружба, а некоторым образом даже и военное сотрудничество. Так почему же вы отказываетесь?

— Я вовсе не отказываюсь, господин капитан, вы меня неверно поняли. Я не самоубийца, не ищу смерти. Сумею умереть, когда нужно будет, но раз вы мне делаете такое подходящее предложение, я принимаю его с благодарностью. Попрошу только, если можно, объясните мне — конечно, в общих чертах, — что вы намерены со мной делать.

— Вы поедете на выучку в Японию. Через год, когда вернетесь из школы Накано, Америка и Англия будут уже окончательно разгромлены. Мы начнем войну с Россией, и оружие секции Танака перестанет быть секретным.

— А вы не опасаетесь всеобщего протеста?

— Ах, люди всегда протестуют, когда их убивают. В особенности если их убивают способом неизвестным, не освященным традицией. Когда вместо обыкновенной палки стали употреблять палку с острым концом, то есть копье, и мушкет вместо лука, это вызывало не меньшее возмущение, но теперь об этом уже не помнят. Конечно, и теперь покричат о негуманном способе убийства, потом примирятся с прогрессом, а выигранная война остается выигранной. Вас я хочу видеть в тылу врага, командиром одного из лесных отрядов, выполняющих разведывательно-оперативные задания. Надо учесть и то, что, когда мы будем занимать чудовищно огромные области России, нам понадобятся дельные люди на административные посты. Отправляясь туда, каждый из вас повезет в своей сумке назначение на пост губернатора. Я не преувеличиваю. Чжан Цзо-линь был человек довольно примитивного ума. Начал он в прошлую войну как полухунхуз, полупартизан и воевал на нашей стороне, а кончил тем, что стал маршалом Китая и правителем Маньчжурии…

«Которого вы бомбой разорвали на куски, когда он стал вам неугоден», — мысленно докончил за него Виктор.

— Для человека, готового на все, разумного и талантливого, открываются неограниченные возможности.

— Позвольте еще раз заверить вас, господин капитан, что я вам очень благодарен и готов к услугам.

— Напишите это.

Кайматцу пододвинул Виктору бумагу и перо.

Виктор начал писать эту клевету на самого себя, но после первых же фраз вдруг похолодел при мысли: а что, если все это липа? Быть может, Кайматцу вовсе не собирается послать его в школу Накано? Обманом выманит у него компрометирующий его документ — и казнит. И он, Виктор, только опозорит себя перед смертью.

— Вы колеблетесь?

— Нет, это совсем не в моем характере. Просто думаю, как получше написать, чтобы поверили в мою искренность.

Надо было написать это заявление в такой форме, чтобы Кайматцу не мог его никому показать. И Виктор написал, что он помимо воли, вследствие трагичного стечения обстоятельств был посвящен в тайну бактериологического оружия (это казалось ему гарантией — ведь не захотят же они, чтобы таким образом тайна их вышла наружу). Далее он заявлял, что в целях самозащиты совершил поступки, в которых теперь, после беседы с капитаном Кайматцу, глубоко раскаивается и желает загладить их примерной службой в особых отделах под руководством капитана.

Кайматцу, кажется, был не очень-то доволен текстом заявления, но принял его.

— Вашу искренность мы испытаем. Вы должны отречься от прошлого, от себя самого и всех прежних взглядов, чувств, понятий — они вам были бы помехой. Да, отсечь все окончательно и бесповоротно. Я даю вам добрый совет.

Капитан поднялся. Встал и Виктор, вытянувшись в струнку. Ведь теперь Кайматцу его начальник, черт бы его побрал.

Дверь отворилась сама. Появился жандарм, Кайматцу кивнул в сторону Виктора:

— Расковать и — в камеру. В угловом корпусе.

Очкастый повел его, как вел сюда, но теперь шпоры звенели мирно и впереди была уже другая камера, ночь без страха и ожидания, отгоняющего сон, первая ночь полной душевной разрядки — ведь до утра ему ничто не грозит.

«ТРУДНОЕ ЗАНЯТИЕ ДАЛ ГОСПОДЬ СЫНАМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ»

Новая камера помещалась в подвале, на самом дне тюрьмы. Она была подковообразная, размером четыре шага на три и высотой в десять метров. Когда-то здесь, должно быть, помещалась пята дымохода или вентиляционный колодезь, а позднее ее прикрыли вогнутым сводом на высоте второго этажа.

Окна в этой дыре не было. Под потолком днем и ночью шипел газ в конусообразном многогранном колпаке матового стекла. Колпак напоминал раскаленную глыбу хрусталя. Все плавилось в его ярком молочно-белом свете — койка, столик, табурет, параша — и казалось липким, почти текучим, словно слепленным из воска.

Надзиратель был тоже другой. На вопросы он не отвечал ни слова. Утром молча водил в уборную, три раза в день приносил еду. Кормили здесь лучше и сытнее — через день давали мясо.

Эта камера, кормежка и освобожденные от кандалов руки ощутимо свидетельствовали о перемене в судьбе Виктора. Предложение принято — и вот первые результаты. Задаток в счет будущих благ. И хотя это никак не подчеркивается — ублажают его недаром. В этом Виктор не сомневался. Кайматцу просто хочет его подкормить, потому что ему нужно, чтобы Виктор был «в форме». И потом капитан же ясно сказал: «Вашу искренность мы испытаем».

Однако Кайматцу не спешил его использовать. Быть может, он еще заканчивал следствие, допрашивал Ценгло, Средницкого и бог знает кого еще. Может, Мусю, Лизу, Тао, Коропку?..

Все это мучило Виктора. И от этой мысли не удавалось отделаться резонным доводом, что ведь не он виновник катастрофы, напротив, он сам оказался жертвой неудачной выдумки доктора. Доктор попал нечаянно на минированный участок — и вот последовал взрыв.

Однако никакие рассуждения не могли изменить того факта, что в его, Виктора, дело впутаны ни в чем не повинные люди, их схватили, пытают, они на волосок от смерти. И умрут, проклиная Доманевского.

Если бы не это сознание, Виктор чувствовал бы себя сносно, был бы почти спокоен, насколько может быть спокоен человек в западне или в заключении. О своем постыдном заявлении он думал без малейших угрызений совести. С подлыми врагами иначе нельзя, любая хитрость и коварство дозволены. Своим заявлением он выиграл время, он жив — пока и этого достаточно. Он остался жив для того, чтобы бежать и за все с лихвой отплатить врагам. Он твердо верил, что это ему удастся. Да, убежит при первом удобном случае. Если не сможет сбежать по дороге в Японию, то сделает это позднее, по окончании школы Накано. Учиться он будет усердно, до конца разыгрывать роль негодяя, изучит все секреты японцев, их приемы… И пусть только его отправят с каким-нибудь заданием или перебросят за советскую границу!

«Тигром меня назвали? Так будете иметь дело с тигром!»

Так он мечтал целыми днями, лежа на койке, закрыв голову одеялом от резкого света и от тех, кто подглядывал за ним в глазок. Только так, под одеялом, он был самим собой, наедине с собой, не боялся, что его лицо выдаст глодавшую его жажду мести, мести, которая стала его верой, единственной пищей для души и смыслом жизни.

«Каждый таит в себе какую-нибудь стеклянную гору и об ее острые края калечит свою жизнь».

Да, хорошо сказала Муся, эти ее слова как откровение. Вот теперь и он, Виктор, познал желание, от которого не избавишься, которому он будет подвластен до конца. Но его стеклянная гора сочится кровью, и края у нее черные от застывшего отчаяния.

Однажды утром пришел очкастый. С знакомым уже бряцанием шпор он повел Виктора из подземелья наверх. Виктор шел впереди, шаркая деревянными подошвами.

Он увидел лучезарное небо, потом серую стену и яблоню.

Цвела эта яблоня в углу небольшого двора и бросалась в глаза своим девственным белоснежным убором.

У самой стены торчали невысоким рядом косо вбитые колья. Несколько пустых, два — с привязанными к ним людьми: у одного кола — доктор Ценгло, у другого — Средницкий. Стояли наклонно к земле, головы свисали над кольями. Подальше — солдат с офицерским мечом.

Сержант, тот самый, что первый допрашивал Виктора, и какой-то молодой китаец расхаживали перед кольями.

Когда Виктор со своим конвойным проходил мимо, Ценгло поднял опущенную голову и лицо его выразило удивление — не сразу, словно через силу. Он был так истерзан, что все стоило ему невероятных усилий, все он воспринимал сквозь глухое, сковывающее изнеможение. Лицо его опухло, пышная борода ассирийских магов поседела и свалялась. Золотые очки уныло подрагивали на сломанной пружине, одно стекло было разбито… Виктор прочел в его лице удивление и презрительную жалость, затем глаза доктора словно пленкой застлало, и он равнодушно, тупо стал смотреть на лезвие меча в руках солдата.

Средницкий, напротив, весь дергался, тряс стриженой головой. Посиневшие губы его все время шевелились, шепот их напоминал сухой шелест четок. Не переставая бормотать что-то, он проводил Виктора взглядом, полным невыразимой ненависти.

Виктора резануло по сердцу — страшно жаль было доктора и совестно было за свое прежнее мнение о Зютеке. Он, конечно, подлец — но до известного предела. Вот ведь, оказывается, было и у него свое понятие о чести: не выдал товарища и себя этим погубил.

Нужно было крепко держать себя в руках и, помня о своей новой роли, делать вид, будто его ничто не трогает — ни эта картина казни, ни двор, с двух сторон замкнутый тюремными корпусами, а с двух других — неприступной стеной в четыре метра высотой, с колючей проволокой и толченым стеклом наверху.

Из-за стен долетали отголоски и дыхание большого города — ведь все это происходило в центре Харбина, на Цицикарской. Гудки автомобилей, стук колес, говор людей, проходивших под самыми стенами, в двух-трех метрах от обреченных, и запах разогретого солнцем асфальта. Был, должно быть, конец апреля или начало мая…

Все вдруг вытянулись в струнку: во двор входил Кайматцу.

В ярком дневном свете еще заметнее была его неяпонская статность и щеголеватая подтянутость спортсмена. Ему, должно быть, перевалило за сорок, но он был еще юношески строен и ловок. Только лицо помятое и не мужское.

Он махнул перчаткой Виктору и молодому китайцу, подзывая их к себе.

— Познакомьтесь. Вы — коллеги, вместе поедете учиться.

Виктор и китаец пожали друг другу руки.

— Можно начинать!

Сержант стал перед Средницким и громко прочитал приговор: переводчик Четвертого отдела Секретной службы при штабе императорской Квантунской армии Юзеф Средницкий за сокрытие важных для следствия обстоятельств приговорен к смертной казни путем отделения головы от туловища.

— Выполняйте! — скомандовал Кайматцу китайцу.

Солдат подал китайцу меч. Тот зашел сбоку, так чтобы ему было с руки, а Зютек в смертельном ужасе задергался на колу. Он пытался поднять голову выше, и его побелевшие круглые зрачки впились в Виктора со всей живучестью страстной ненависти.

— Из-за тебя! — крикнул он бешено. — Из-за тебя гибну, Бибштек паршивый, чтоб ты пропал! Чтоб ты сгинул еще худшей смертью!

Он сыпал проклятиями, но скоро захлебнулся и умолк.

А китаец присел и поднялся на носках, словно бревно поднимал обеими руками. Потом ударил с размаху. Раздался мягкий треск, и отрубленная голова с глухим стуком ударилась о землю.

Виктор провел дрожащей рукой по лицу. Стер со щеки теплые брызги.

— Безупречно сделано! — похвалил китайца Кайматцу. — Тренировались, вероятно?

— Так точно, господин капитан, на мешках с глиной.

— Превосходно. Следующий!

Сержант стал против доктора и так же громко прочел, что Казимеж Ценгло, врач, за помощь банде Среброголового и сношения с агентом иностранной державы приговорен к смерти путем отделения головы от туловища.

— Доманевский! Выполняйте.

Китаец услужливо протянул Виктору меч, как игрок после удачного выступления подает товарищу теннисную ракетку.

Виктор понял: значит, вот каким образом должен он «отречься от прошлого и самого себя, окончательно и бесповоротно»! Он задрожал и попятился.

— Понимаю, в первый раз и без тренировки, — сказал Кайматцу. — Но при вашей силе и ловкости… Ну?

— Не могу, господин капитан.

— Доманевский, неисполнение приказа карается смертью. Видите этот кол?

Он указал на пустой кол между доктором и трупом Средницкого. Место как будто для кого-то заранее приготовлено.

— Вижу.

— Так вот: либо вы казните приговоренного, либо самому вам сейчас отрубят голову.

Итак, ничего не остается. Конец. Кол.

Доктор Ценгло смотрел на него понимающе и сочувственно. Казалось, он догадывался, какую игру Виктор затеял — и проиграл.

— Руби, мальчик, — тихо сказал он по-польски. — Мне все равно пропадать. Руби — и спаси Тао.

— Что он говорит? — забеспокоился Кайматцу. Он по привычке искал глазами переводчика, но единственный переводчик с польского был уже обезглавлен. — Чего ему надо?

— Просит пощадить его, — сказал Виктор. — Это очень хороший человек. И когда-то он спас мне жизнь операцией. Не могу, господин капитан!

— Нет?

Виктор сознавал, что его ответ сейчас решит, жить ему или умереть. И доктор Ценгло был прав: его все равно не спасти. Если не он, Виктор, то кто-нибудь другой выполнит приговор… Но есть вещи, на которые согласиться невозможно, каковы бы ни были последствия. Невозможно — и все. Виктор знал, что у него рука не поднимется на этого несчастного, истерзанного старика, на друга. С чувством безнадежной покорности судьбе, в каком-то мертвом оцепенении, как человек, раздавленный непосильной тяжестью, он повторил:

— Нет, господин капитан. Ни за что.

— В таком случае пора кончать… На кол!

Солдат и китаец подскочили одновременно, потащили Виктора… Он не сопротивлялся. Он как-то сразу обмяк, был уже в полубесчувствии, на грани небытия, готовый уйти из этой опоганенной, опротивевшей ему жизни.

Ему закинули руки назад, на кол, тотчас зажали в тиски, сорвали воротник, освободив шею, — все это было проделано в одно мгновение с готовностью, даже с явным удовольствием: наконец-то капитан перестал покровительствовать этому человеку-тигру!

Виктор висел теперь в наклонном положении и видел все очень четко, хотя мысли были в разброде, как у пьяного.

Кайматцу, нервно поигрывая перчаткой, всматривался в его лицо с жадным, почти сладострастным интересом. У капитана было лицо пожилой кокотки. А Ценгло на соседнем колу хныкал в бессильном старческом раскаянии:

— Прости меня. Не повезло нам, не удался фокус…

Голова Зютека лежала к нему в профиль, от нее растекались черные струйки. Как выброшенный на берег морской еж…

Виктор оторвался от этого отвратительного зрелища и, подняв глаза, увидел яблоню, осыпанную белым цветом. Она была прекрасна. Она была добра… И он улыбнулся ей сквозь слезы — боже, да ведь умереть совсем не страшно! — в судорожном порыве радости, спасительной и умиротворяющей, объявшей все цветущие деревья и все весны, какие он видел в жизни, какие будут и без него…

Сержант замахнулся. Со свистом рассекло воздух блестящее острие. Удар в затылок, нечеловеческая боль, разрывающая тело надвое, — и потом ничего… Тишина, белая зыбкая тишина… Он был уже где-то среди ветвей яблони — быть может, одним из ее белых лепестков, быть может, ее дыханием.

Кайматцу коснулся перчаткой его подбородка, легонько приподнял ему голову. Тонкие губы капитана сложились в трубочку, словно что-то сосали. Ему хотелось понять выражение блаженного облегчения на этом юном и смелом лице, в широко раскрытых глазах, затуманенных слезами выстраданного счастья.

— Снять!

Подошел насупившийся сержант. Ему была известна слабость капитана к хорошо сложенным юношам, красивым мужественной красотой.

Ослабили тиски, и Виктор свалился с кола.

Одну минуту он стоял на коленях, устремив безжизненный взгляд на сапоги капитана, на свои упиравшиеся в землю руки. Это в самом деле его собственные руки? Вот как судорожно скорчились? Он пошевелил головой. Резанула страшная боль.

— На этот раз вы получили удар плашмя. Встать!

Виктор приподнялся, пошатнулся. Колени как ватные. Значит, все это только репетиция? Чтобы кого-то потешить?

— Плохую услугу вы оказали своему приятелю — теперь его отправят в Пинфан! А вас придется подержать, пока окончательно не созреете.

«Не хочу», — хотел сказать Виктор, но только пошевелил запекшимися губами. Опять жизнь? Не нужна она ему, только что было так хорошо!

Очкастый жандарм повернул его, толкнул вперед:

— Марш!

И Виктор пошел неверными шагами, еще не совсем опомнившись.

Но пока он спускался вниз, в подземелье, постепенно приходя в себя, в нем росла горечь и яростная обида на судьбу. Ведь оказала же она ему первую милость, он мог бы умереть без страха, в каком-то светлом экстазе, благодетельном, как наркоз, — и вдруг она подло насмеялась над ним, вернув к жизни. Скоро придется умирать вторично. И кто знает, не дрогнет ли он тогда? Ведь это так естественно — все живое страшится смерти и мечется от ужаса перед ней. Может, и он, Виктор, в последнюю минуту будет корчиться от страха и безумной муки — так же, как Зютек, на колу.

Он очутился снова в своей камере на самом дне тюрьмы, но теперь без проблеска надежды и без всяких желаний.

— Господи, благодарю тебя за твой щедрый дар, но не нужен он мне!

Да, он больше ни на что не надеялся, ничего не желал. Стеклянная гора рухнула и погребла его живьем среди обломков разбитой мечты о мести. Ничего не осталось. Раз он не способен рубить головы, его самого казнят. Это не более как вопрос времени. Кайматцу еще попробует сломить его психически, будет держать здесь под угрозой смерти, чтобы ослабить его сопротивление, а там — новое испытание. И если капитан ничего: не добьется, он взмахнет перчаткой — и тогда уж меч ударит не плашмя.

Виктор видел все это ясно и словно со стороны. Тот удар по затылку надорвал его жизнь. Он не жил теперь, а доживал. Догорающий, коптящий огонек… Поддерживать его было нечем, да и ни к чему.

Дни и ночи имели одну и ту же окраску, говорили с ним одним и тем же языком. Только когда приходил очкастый, он знал, что прошла еще неделя.

— Капитан Кайматцу спрашивает, не желаете ли вы чего-нибудь?

— Ничего. Пусть поскорее меня казнит.

Так ответил он в первый раз и во второй. Но вот как-то увидел он во сне мать. Она стояла с корзинкой под цветущей яблоней, похожей на белое облако, а он шел к ней через зеленый луг, то и дело проваливаясь в болото. Одну ногу вытащит, а другая уже увязла. И мать не могла его дождаться.

— Скорее, Витусь, скорее, не то у нас все яблоки бука съест.

И он не удивлялся — ведь яблоня была райская, на ней яблоки созревают уже во время цветения. Но он был тогда еще мал и слаб и панически боялся буки, который прятался где-то в их саду… Вот и Волчок учуял что-то и бросился к ним, с визгом поджав хвост.

— Мама, я боюсь!

— Чего? Ты же ел яблоки с этого дерева.

Она прижала его к себе и, лаская, успокаивала:

— Это яблоки не плохие. Все-таки витамины, хоть и не такие, как в Скерневицах. Настоящее яблоко, сыночек, увидишь только у нас в Скерневицах.

Проснувшись, Виктор еще ощущал дыхание матери на своем разгоряченном лбу, ее ласку, ее запах. На него повеяло светлой, сладостной нежностью, и было в ней безграничное доверие, бесценное счастье любви.

Он сел на койке. Ни о чем другом он теперь не мог думать.

Уже второй раз снится ему мать и все торопит, зовет. Уж не знамение ли это? Церковь говорит, что общение с ушедшими из мира возможно. Если это так, если умерший может говорить с живыми, мать, несомненно, это сделает. Прежде всего мать. И, должно быть, она старается проникнуть к нему, она во сне обнимает его, чтобы не метался так. К чему терзаться? Ведь она с ним, она, конечно, с ним — смерти нет. И скоро они встретятся, чтобы уже не расставаться, существовать в мире непостижимом, как вечность, не зная страданий, позабыв все желания, вне времени и бренной земли…

Напрасно он потом звал ее и горячо молился. Мать ушла, он не ощущал ее присутствия. Он был один на пороге того мира, куда она ушла, в непроглядном мраке. А он жаждал уже только переступить этот порог с верой, не отравленной сомнениями. Да, он хотел укрепиться в вере. Хорошо бы поговорить для этого с добрым и мудрым пастырем. Подумал: «Попросить? Может, и пришлют». До сих пор смертникам не отказывали в этом последнем утешении. Но они пришлют, наверное, ксендза Цвелевича, а в его мудрость Виктор не верил и не мог уважать человека, который лебезил перед каждой властью и жестоко обращался с воспитанниками духовной семинарии.

Нет, во сто раз больше дало бы ему священное писание. Он сам почитал бы слово божие, чтобы обрести уверенность, что есть правда, абсолютная правда. Какое это было бы счастье — читать снова вдохновенные слова, воспринятые когда-то в детстве со всей свежестью чувств и воображения! Не знать сомнений, верить, не допытываясь, не мудрствуя, с радостью встретить сияние вечности!

Желание это было так сильно, что, когда очкастый опять осведомился, нет ли каких просьб, Виктор не выдержал и сказал:

— Я хотел бы только получить библию. На польском языке.

И ему принесли толстую книгу в черном коленкоровом переплете.

«Библия, или книги Священного писания, Ветхого и Нового завета».

Он держал ее в руках, как вновь обретенное сокровище, как дружескую, указывающую путь руку. Долго не мог перевернуть титульную страницу, вглядывался в напечатанное мелким шрифтом пояснение, что это верный и тщательный перевод с древнееврейского и греческого на польский.

А когда наконец перевернул страницу и увидел заголовок: «Книга первая. Бытие», ему показалось, что он в костеле и слышит внушительный голос, которому вторит эхо вверху, под сводами.

«Вначале сотворил бог небо и землю.

Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездной, и Дух Божий носился над водами…»

Перед Виктором возникал мир дивно простой, рожденный вдохновением Предвечного, который сотворил сушу и океаны, растения и животных, мужчину и женщину. «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились этого…» В первых лучах солнца бродили они по райским садам, невинные и прекрасные, равные богам. Им было так хорошо — и Виктору тоже. До того дня, когда они увидели запретную яблоню, древо познания добра и зла. Они поели его плодов, и бог их проклял! «Проклята будет земля за тебя. В поте лица твоего будешь есть хлеб во все дни жизни твоей. Тернии и волчцы будет земля родить тебе…» И выгнал бог первых людей из рая, прокляв их проклятием, которого нет страшнее: обрек их на голод и нужду, на страдания, болезни и смерть.

Виктор ужаснулся: за что? Перечел библейский текст:

«И сказал Господь Бог: вот Адам стал как один из нас, познал добро и зло. Теперь как бы не простер он руку свою и не взял также плод от древа жизни. Вкусит он его и будет жить вечно. И выгнал Господь Адама из сада Эдемского».

Виктор никак не мог понять, почему так разгневался бог, за что покарал детей своих. За то, что они ослушались и что-то такое узнали? Но что именно? Должно быть, это была какая-то земная правда, очень горькая, познание всего без прикрас, без всяких иллюзий, — и от того Адам и Ева почувствовали внезапно стыд и страх. Но тогда они заслуживали только сострадания. Ведь узнай они неосторожно какую-либо божественную тайну, одну из тайн вселенной, они бы не трепетали так от страха, укрывшись меж деревьев, слабые и беспомощные. Напротив, почувствовали бы себя мудрее и сильнее… Так за что же?!

И как это понять: «вот Адам стал как один из нас»? Кто это — мы? Значит, были там еще и другие боги? Какие-то высшие существа, с которыми Адам мог бы заключить союз против господа и вопреки его воле жить вечно, отведав плодов «древа жизни»?

Вопросы следовали один за другим, пытаясь проникнуть под вековые корни, которые переплелись так, что ничего из-под них не извлечешь.

Возбуждение улеглось. Виктор читал дальше, надеясь обрести утраченный покой и веру. Но в нем пробудилась подозрительность, и он уже критически читал историю человечества, с самого начала отмеченную преступлением… Каин убил Авеля. Бог проклял его и прогнал от себя. «И пошел Каин от лика Господня, и поселился в земле Нод, на восток от Эдема. И познал Каин жену свою, и она зачала и родила Еноха…» Но откуда же взялась эта жена из земли Нод, если других людей тогда на свете не было? Никого не было, кроме родителей Каина, Адама и Евы! Да и те жили далеко, в полном уединении начинали родословную человечества;

«Жил Адам сто тридцать лет и родил сына по подобию своему и нарек ему имя Сет.

А Сет жил сто пять лет и родил Еноса.

И жил Сет по рождении Еноса еще восемьсот семь лет и родил сынов и дочерей.

И было всех дней Сетовых девятьсот двенадцать лет и он умер.

А Енос жил девяносто лет и родил Каинана».

Так плодились они до времен Ноя и его сыновей, Сима, Хама и Яфета, а тогда людей было уже много, но «земля растлилась перед лицом Божиим и наполнилась злодеяниями».

«И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и скорбел в сердце своем».

Этого тоже Виктор не понимал: значит, господь бог не ведал, что творил?

«И сказал Господь: истреблю с лица земли людей, которых я сотворил, все истреблю от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных».

Ну хорошо, пускай человека, но птицы в чем были повинны? За грехи людей должны гибнуть ласточки и серны, жирафы и львы — все живое?

Простой смертный, когда ему не удается то, что он делает, обычно бывает этим пристыжен и пробует исправить сделанное. А господь бог… Вспыхнула в мозгу эта дерзкая и кощунственная мысль, и Виктор тщетно пытался отогнать ее. Тяжелый осадок критицизма не давал покоя, подсовывал убеждение, что, приговаривая весь мир к уничтожению, вся и всех, кроме Ноя и того, что он взял с собой в ковчег, бог действовал в неразумном гневе.

Образ бога, не знающего меры в своем гневе, требующего себе вечной хвалы и безграничной покорности, вставал перед ним потом не раз, выглядывая из библейских текстов. Вставал он над Содомом и Гоморрой, на которые в гневе своем пролил с неба огонь и серу, сжег города эти дотла за какие-то не совсем ясные прегрешения людей… Над Вавилоном, где люди, научившись обжигать кирпич, от радости и гордости стали похваляться: «Вот построим мы себе город и башню, которая верхушкой своей достигнет неба».

Да, можно ли было гневаться на них за это? Они были как дети, играющие во взрослых. Здраво рассуждая, из их затеи все равно ничего бы не вышло: не могли бы эти глупцы свою башню возвести под самые облака. Зачем же бог смешал языки, поселил между людьми раздор и рассеял их по всей земле?

Вся их вина была в том, что они не знали страха божия.

Ведь вот дочери Лота творили мерзости, а им все было прощено.

«И вышел Лот из Сигора и стал жить в горе, и две дочери его с ним. Ибо он боялся жить в Сигоре. И поселился в пещере, он и обе дочери его.

И сказала старшая дочь младшей: Отец наш стар, и нет ни единого мужа, который вошел бы к нам по обычаю всей земли. Пойдем, напоим отца вином и поспим с ним, чтобы сохранить семя отца нашего на земле… И зачали обе дочери Лотовы от отца своего.

И родила старшая сына и нарекла ему имя Моав. И он отец моавитян доныне.

Младшая тоже родила сына и назвала его Бен-Амми. Он — отец аммонитян и по сей день».

Да, и за то, что они сделали, не разгневался на них господь! Потому что они в него верили.

Виктор не мог читать дальше. Эти развратные святоши были ему противны, будили в душе тяжкое смятение. До того на земле творились только чудеса, и это было понятно, ибо вера творит чудеса. Но вот оказывалось, что вера все покрывает, что она — высшее нравственное мерило, а с этим Виктор никак не мог согласиться.

В переводе на современный язык, думал Виктор, это значит, что Лейман, Квапишевич и Островский спасутся, потому что эти негодяи и предатели — крещеные христиане. А Люй Цинь осужден на вечные муки, так как он некрещеный, язычник… Да, да, язычник, не верующий в единого бога, в святую троицу, в сына божия, который пришел на землю, позволил себя распять и потом воскрес. Нет, бог Люй Циня не имеет ни биографии, ни лика, даже имени не имеет, он попросту то мудрое дыхание, что дает жизнь всему во вселенной, то, к чему человек возвращается и растворяется в нем весь.

«Да, бог — это то, что делает нашу жизнь благом и нашу смерть тоже благом…»

Этой цитатой из Чжуан-цзы любил кончать Люй Цинь разговор о высоких материях. Фраза эта была как вздох, дышала ясной умиротворенностью, высшей мудростью, которая видит все в сосуществовании и гармонии. Это слишком возвышенно и туманно, чтобы могло укрепить душу. Но все же более приемлемо, чем то, что он вычитал в книге «Бытие».

Чтобы хоть на время вырваться из сумятицы мыслей, Виктор стал выцарапывать на стене оловянной ложкой свое имя и дату. Пусть хоть это останется после него в камере. Но не успел он кончить свою работу, как вошел надзиратель со скребком и начисто соскреб вырезанное.

Это заставило Виктора насторожиться: как надзиратель узнал? Недаром же он сразу пришел со скребком. Ведь Виктор нацарапал надпись в углу, рядом с дверью. В глазок подглядеть это было невозможно.

Виктор и до этого не раз ощущал на себе чей-то взгляд — противное ощущение, вроде мурашек по телу — и подозревал, что он находится под пристальным наблюдением. Давно казался ему подозрительным странный конусообразный фонарь наверху. И сейчас он осторожно покосился на него. Нижнее стекло фонаря было не такое матовое, как боковые. И Виктор как-то раз заметил, что стекло это иногда темнее, иногда светлее. Теперь росла уверенность, что именно оттуда за ним наблюдают. Там, видимо, какое-то сочетание зеркал и проводов. Оттуда Кайматцу или его помощник следят за признаками душевного разложения узников, проверяют, какой это процесс — гнилостный или же бурный воспалительный? И решают, как его ускорить, какое еще применить средство.

— Нет, господа клиницисты, не получите рентгеновского снимка!

С этого дня Виктор еще зорче следил за собой, за своими движениями и выражением лица. Он по-прежнему, когда лежал, натягивал одеяло на голову, а когда был на ногах, чаще всего стоял, устремив глаза на носки своих деревянных сандалий, которые ему для того и выдали, чтобы слышен был каждый его шаг.

Он размышлял. Только это и оставалось. О себе, о мире уже не стоило думать. Но о смысле жизни и смерти — да. Что такое в сущности жизнь и смерть? И он уцепился за этот вопрос, лихорадочно стал разбираться в нем со всем пылом пробудившегося и обреченного скоро угаснуть сознания. Только бы успеть!

Снова взял в руки библию. Возбуждение его прошло. Он пытался как-нибудь истолковать то непоследовательное и наивное, на что наталкивался в этой книге. Ксендз, преподававший в гимназии закон божий, говорил, что священное писание не всегда следует понимать буквально. В нем встречаются вещи странные и на первый взгляд противоречивые, ибо слова господни иногда бывают весьма лаконичны и сказаны в переносном смысле. Это аллегории.

Виктор так их и воспринимал. Но сколько же времени можно довольствоваться аллегориями, когда хронология подводит? Когда приводятся даты, названия, страны и события, о которых ни история, ни география ровно ничего не знают и, значит, не было их и нет?..

Более всего Виктора раздражало то, что дальше библия излагала уже не историю мира, а только историю избранного народа. Вернее — историю распрей бога с его народом. С малым народом иудейским, который стал божьим избранником неизвестно почему. Ничем он не отличался, разве только своей исключительной неблагодарностью.

У этого строптивого народца было какое-то неудержимое, закоренелое тяготение к язычеству. И никакие милости божии не могли их образумить. Бог вывел их из рабства в Египте, и перевел через море, и манну ниспослал в пустыне, и дал десять заповедей, но как только Моисей удалился на гору Синай, чтобы узнать волю божию, они за эти сорок дней успели взбунтоваться и отлить тельца из всего золота, какое у них нашлось.

«Это народ жестоковыйный, — сказал господь бог, — и воспламенится гнев мой на них и истреблю их».

С трудом удалось Моисею смягчить гнев божий.

Но и это не помогло. Возвраты к идолопоклонству наступали стихийно в каждом поколении, регулярно, как разливы Нила. И никто не устоял перед этим, даже царь Соломон. Да, даже он, взошедший на трон по милости божьей после убийства Адонии, мудрейший из царей, всем обязанный богу — своим могуществом и мудростью, богатством и славой, — даже он на старости лет «отклонил сердце свое от Господа».

«И в старости Соломоновой жены его склонили сердце его к иным богам. И воздвиг Соломон жертвенник Хамосу, мерзости Моавитской, и Молоху, мерзости сынов Аммоновых».

А рядом, на низменных равнинах, весь в каналах, плотинах, пирамидах, жарился на солнце Египет, родина первых математиков и астрономов. В мире существовали Индия и Китай. И уже блистал гений Греции, влюбленный в красоту и мысль… Столько было великих народов, достойных внимания. Но бог не взирал на них. Царствовавший после Соломона Еровоам, по обычаю иудеев, тоже восстал против бога и стал поклоняться вновь отлитому золотому тельцу. И пришлось богу снова посылать пророков, громами и неслыханными карами возвращать неверный народ в истинную веру и устрашать его, устрашать без конца!

Уныло в долине Иордана, хотя здесь цветут виноградники. За одной неволей приходит другая, завоеватели сменяют друг друга, и хоть глас Иова не похож на глас Захарии, все твердят одно и то же на мотив плача Иеремии: «Горе, горе нам, мы согрешили!» Пророки корят народ за грехи и сеют страх, и одна лишь «Песнь Песней» звучит как пастораль, полная радости жизни:

«Поведай мне, ты, кто мил душе моей: где ты пасешь? Где отдыхаешь со стадом своим в полдень? К чему мне бродить, как безумной, подле стад товарищей твоих?»

«Если не знаешь, прекраснейшая из женщин, иди по следам стада и паси козлят своих подле пастушеских шалашей».

Любовный дуэт обоих влюбленных перерастает в песнь экстаза:

«Левая рука его у меня под головой, а правая обнимает меня… Заклинаю вас, дщери Иерусалима! Не будите любимого моего, пока он сам не захочет проснуться».

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою. Ибо сильна, как смерть, любовь, свирепа, как преисподняя, ревность. Стрелы ее — стрелы огненные, она бушует как пламя».

А под всем этим мелким шрифтом пояснение: «Аллегория. Означает, что церковь жаждет быть с Христом».

Далее то же: «О как прекрасны ноги твои в сандалиях, дева высокородная! Бедра твои как драгоценное ожерелье, сделанное руками большого мастера. Живот твой как круглая чаша, в которой не иссякает вино»… И тут же комментарий: «Христос указывает на красоту и добродетели церкви своей».

Нет, Виктора уже трудно было обмануть. Он ясно видел, что это позднейшие дописки, прикрывающие любовный пыл «Песни Песней» холодными благочестивыми сентенциями.

В библии он видел уже только сочинения разных людей в разные времена на протяжении тысячелетий. Путь, пройденный словом от первой книги Моисеевой, которая названа «Бытие», до евангелия. В Ветхом завете — примитивные представления, которые в наше время трудно принять даже за метафоры, язык тяжеловесный, с редкими убогими украшениями. А все четыре Евангелия, в особенности Евангелие от Луки, — это уже почти современное повествование, почти художественная литература…

Прежде Виктор не решился бы сделать такой вывод. Но сейчас ему важна была только сущность вопроса. Да или нет? Никаких авторитетов и святынь! Без всякой цели и надобности он всем, что еще было в нем живого, стремился узнать правду ради нее самой, правду абсолютную и беспощадную. И, перечитывая писания апостолов, невольно задумывался, когда же они написаны, при их жизни или позднее? Сколько живших в последующие века отцов церкви и тут, как в Песне Песней, дописками стремились укрепить веру простаков?

О, как непреодолим «дух бездны», дух сомнения, о котором говорится в Откровении Иоанна Богослова. Имя этого духа по-древнееврейски Аваддон, а по-гречески Аполион.

Все, что казалось великим, утратило свое величие, потускнели образы, воспринимавшиеся когда-то со всей свежестью детских чувств. Даже муки Христовы здесь, на дне тюрьмы, после собственных мук казались уже Виктору чем-то самым обыкновенным. Он сам прошел через Голгофу. Его истязали, его казнили, он остался жив, чтобы умереть вторично. Все это не легче Голгофы, а ведь то, что он пережил, — еще не самое худшее, умирают люди и более страшной смертью.

Ты висел на кресте, Иисус, прибитый тремя гвоздями. Мелкие сухожилия рвались, толстые напрягались до невозможности. Солнце пекло, кровавый пот заливал глаза, и мука твоя была так нестерпима, что ты воззвал к богу: «Эли, Эли, лама сабахтани?». Но сильнее ли была твоя мука, чем боль, когда здоровые зубы, которыми кости можно грызть, медленно разламывали до пульпы или обдирали напильником вместе с живым нервом?

Враги твои насмехались над тобой, распятым, говоря: «Других спасал, так спаси же себя, сойди с креста, если ты и вправду сын Божий». Но ученики твои, Иисус, и твоя мать стояли у креста, и ты знал, что отец ждет тебя, что муки твои на земле — только короткий переход к вечной жизни и славе, ибо ты — бог!

А все те, кто так же страдает за грехи человечества и умирает во имя его спасения? Нет подле них на Голгофе ни матери, ни учеников, умирают они часто безымянные и даже в свой смертный час не могут воззвать: «Боже, боже, зачем ты меня оставил?» Ибо им некому жаловаться, небо для них пусто, оно — только голубой купол, немного кислорода с азотом и больше ничего. Взять хотя бы Лазо, Сергея Лазо, о котором говорил Багорный… Он отдал революции жизнь свою в двадцать с лишним лет. Что он чувствовал, когда его живьем сжигали в паровозной топке? Ведь знал же он, что уходит в никуда, что никогда и нигде в веках не повторится то необычайное мгновение, которое зовется его жизнью! Что оно все сгорит дотла ради будущих поколений.

Да, крестные муки Христа на Голгофе бледнеют, когда подумаешь о безмерных страданиях в нашем мире, об умирающих с голоду, эксплуатируемых, угнетаемых, погибающих на войне, в газовых камерах и от крысиных блох из культиваторов чумы…

А церкви всех религий не поднимают голоса, видят все это и помалкивают. Только в священном писании бог милует людей или гневается на них из-за всякого пустяка.

Ты умер, Иисус, с искренней верой, что спасаешь этим человечество. А позднее нас обманывали во имя твое. Те, кто так делал, ничем не рисковали. Ведь почившие во Христе уже ничего не скажут, а бог… Можно ли вообще говорить о нем, если даже он существует?

Еще одно Виктору хотелось понять перед смертью. Что все религии — от людей, ими придуманы, в этом он уже не сомневался. Но есть ли бог, не созданный человеком по своему образу и подобию, не Иегова, Христос, Аллах или Будда, а бог вообще? И если он есть, то можно ли его себе хоть как-то представить, если до этого непостижимого бога нам так далеко, как червяку до человека? Что червяк знает о человеке?

Дни и ночи Виктора преследовала эта мысль. И как раз тогда он наткнулся на слова царя Соломона:

«Я, проповедник, был царем над Израилем в Иерусалиме, и предал я сердце свое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом. Это трудное занятие дал бог сынам человеческим, чтобы они не знали в жизни покоя…»

Из далекого прошлого дошел до Виктора голос царя иудейского, пережившего все, что может пережить человек: власть, величие, преступление, безумства и радости. Царь Соломон чтил бога своего, но не отвергал и чужих богов. В старости он стал искать смысла всего того, что происходит под солнцем, — и не нашел.

Итак, все — суета сует, и нет ничего нового под солнцем… А теперь вы занимайтесь тем трудным делом, что дал бог сынам человеческим!

Это звучит как проклятие, как насмешка, брошенная из могилы.

Родиться, помаяться и уйти, как уходит все в мире.

Для него, Виктора, мир родился вместе с ним, на рассвете пятого мая 1920 года. Этот мир ширился, приобретал все новые формы, рождал новые представления; он радовал, мучил, манил соблазнами. А теперь он исчезнет навсегда. Все исчезнет — небо, земля, жизнь. Все это было, но можно считать, что не было — как до его рождения пятого мая…

Виктор сознавал, что живет словно в каком-то кошмаре, в котором все мешается — образы, мысли, чувства, и не всегда уже он отдавал себе отчет, что сон, а что явь.

Он видел, как земля вращается среди звезд. Миллиарды жизней сияют мерцающим зеленоватым светом, как светлячки, и каждая из них заключает в себе вселенную. Все люди — как самые жалкие, так и гениальные — живут только раз. Страдают, любят, страстно желают. Погорят, погорят — и гаснут.

Красиво это, когда смотришь с высоты: миллиарды светляков на темной земной коре. А она вся переливается, живет их непрестанным расцветом и угасанием. Иногда спокойна, а иногда словно ветром всколыхнет ее: промчится по ней эпидемия, война, голод — и мрачно, пусто станет на том месте. Но затем засверкает земля вдвое ярче новыми светляками, и так без конца и без смысла!

Что же, значит, все родилось из ничего и существует по закону превращения материи — от углерода к человеку и обратно?

А между тем в природе, куда ни глянь, все устроено мудро и правильно — движение звезд, глаз мухи, чудесные законы произрастания… Во всем так много высокой творческой мысли, несравненной точности. Следовательно, где-то должен быть высший разум мира, всемогущая и всеведущая воля.

Да, да, но тот, кто все может и все знает, должен и ответственность нести за все — за всемирную историю и за участь каждого отдельного человека… Какой же бог поднимет такую тяжесть — ответственность за все преступления, несправедливость и бессмыслицу, за все, что творилось и что сегодня творится на свете? Взять хотя бы одну Польшу, ее кровь, ее муки и руины. Или Пинфан, где человек человеку прививает чуму и холеру!

«Quo vadis, Domine?» — спросил у господа апостол Петр на дороге в Рим. С того времени прошло без малого две тысячи лет.

Если бы воскресли все мученики, святые и просто христиане, и те, кого убили во имя благочестия, еретики и язычники, если бы все эти воскресшие вопросили: «Куда ты привел мир, господи?» — то от этого вопроса «затряслась бы земля и завеса в храме разодралась бы надвое», как это было в час смерти Иисуса на Голгофе. И тогда не небо судило бы людей, а люди — небо!

Зачем, господи, сотворил ты человека лишь карикатурой на себя, а жизнь сотворил для мерзости?

Ты говоришь, что наше земное существование не есть жизнь настоящая, только преддверие, а настоящая жизнь ждет нас после смерти.

Но к чему же это ужасное преддверие? Для испытания характера?

Вечное блаженство или вечную погибель надо заслужить. Скажем прямо: выдержать испытание свободной воли.

Но возможно ли вообще определить вечную меру справедливости?

Вечность… Нечто неизмеримое, вне времени, чего умом не объять. Перед ней триллионы лет — одно мгновение. И взамен жалкой жизни земной, кратчайшего из мгновений, будет дана человеку бесконечность, какое-то непостижимое для жителя земли «всегда»?

А есть ли преступление, заслуживающее такой кары, и добродетель, достойная такой награды?

Заскрипел ключ в замке. Дверь камеры отворилась.

Два солдата внесли носилки. Надзиратель указал место у стены. Солдаты опустили носилки на бетонный пол и вышли, даже не взглянув на Виктора.

Значит, в его камере поместили еще кого-то. Уловка это какая-то? Новое испытание?

Виктор покосился на глазок в двери. Никто за ним не подсматривал. Глянул вверх, на горящий фонарь. Дно его светилось ярче обычного, зеркальным блеском… Должно быть, на втором этаже у каких-то оптических приборов глаз Кайматцу или его помощника следит за подопытным объектом.

Склонясь над положенной на колени библией, Виктор делал вид, что читает. На уровне его глаз, сразу за краем раскрытой книги, виднелись две ступни. Но ведь когда вносили носилки, он видел на них две головы! Или ему это только показалось?

Одна нога в мужском штиблете, другая в женском ботинке для коньков. Больше ног не было, хотя на носилках лежали двое людей, мужчина и женщина, одинаково высохшие, с белевшими лысыми черепами.

Виктор смотрел на пиджак, темно-серый в едва заметную светлую полоску. На короткую юбку, когда-то голубую, обрамленную белым мехом. И медленно начинал понимать, что эти изуродованные полутрупы — доктор Ценгло и Муся, его «одалиска».

Доктор спал на плече у Муси. Спал беспокойно, голова его часто дергалась. Отощавший так, что напоминал скелет, без бороды и золотых очков, с лицом в кулачок, сморщенным, как у новорожденного, он был неузнаваем. Да, Виктор узнал его только по пиджаку (в который его теперь можно было трижды обернуть) да по тому, что рядом лежала его последняя грешная любовь.

Мусю взяли, видно, сразу, как пришла с катка, — в черном, тесно облегающем трико и короткой юбочке, похожей на перевернутый чашечкой вниз голубой колокольчик. Может, это случилось сразу после их разговора о стеклянной горе, которую каждый таит в себе и калечит свою жизнь об ее острые края?..

После ее танца на льду, когда она грациозным движением поднятой руки отвечала на аплодисменты зрителей? Они пожирали глазами стройную белокурую спортсменку, а она в плавном танце среди зеленого блеска льда открывала удивленным взорам красоту своего тела, дивного, как тело Пактаи, светловолосой богини Севера. Движения такого тела волнуют, как музыка или вдохновенное слово.

Виктор сидел на своей койке совершенно неподвижно, хотя все вокруг него шаталось и могло рухнуть каждую минуту.

Она лежала, как растоптанная кукла, выброшенная после того, как ею наигрались. Грязная кукла в отрепьях нарядного платья, без парика, с оторванной ногой… Она готова, господи! Любуясь ею в раю, Ценгло сможет снова напевать: «А пани, как лилия, белеет в саду».

— У тебя башмаки на деревянной подошве, — хрипло прошептала она вдруг.

Виктор не отвечал. Его трясло.

— Деревянные, — повторила она с упорством маньяка, словно в этот миг видела в камере только его ноги.

— Узнаешь меня?

— Да, Ваня, — ответила Муся равнодушно. И опять за свое. — Наверно, они очень тяжелые…

Она высвободила плечо, на котором лежала голова доктора, и подползла к койке Виктора.

Виктор почувствовал, что ее пальцы ощупывают его лодыжку, икры.

— Ноги у тебя сильные, Ваня, а нам уже немного надо…

Голова ее была теперь у колен Виктора. Мешала книга — он отложил ее. Наклонился над Мусей, чтобы заслонить ее от глаз, следящих сверху. Ударил в нос запах немытого тела и запекшейся крови…

— Говори еще тише, в самое ухо. Вы из Пинфана?

— Да.

— Когда привезли?

— Только что. На рассвете.

— Зачем?

— Не знаю. Потом опять отвезут туда.

— Что с вами делали?

— Разные опыты.

— А нога?

— Отморозили… Воздухом из какой-то машины. Помоги нам, Ваня!

— Непременно. Но ты расскажи, как это было.

— Из машины дули морозным воздухом. На голую ногу. А врач проверял.

— Как это — проверял?

— Какой-то линейкой. Тонкой линейкой. Стукал по ноге. Когда уже стук был как по дереву, он командовал «Стоп!» и начинал ногу размораживать в разных жидкостях.

— Ну?

— Не смог разморозить — и ногу отняли. Ты обещал, Ваня, так помоги. Скорее сделай, пока еще можно.

— А что сделать?

— Наступи на нас. Ты сильный, и башмаки у тебя тяжелые. А шеи у нас тонкие и слабые. Я бы сама сделала, но ты же видишь…

Она показала свои руки — кожа да кости. Такие руки бессильны.

— Мне его не задушить. А сейчас самое время. Он наконец, уснул, ему хорошо… Пойми, он даже ничего не почувствует! А если не умрем, все мучения начнутся сначала. В Пинфане постоянно делают над арестованными опыты. Вылечат — и опять… Так до смерти. Опять будут замораживать или на полигон пошлют…

— Это еще зачем?

— Под специальные снаряды с бактериями… Неужели ты откажешься? Помоги, если у тебя есть сердце!

Она была права. Совершенно права. Люди должны помогать друг другу.

— Боишься?

— Нет, но… Могут помешать.

— Не успеют. Слушай. Я сейчас лягу подле Казя, а ты ходи с книгой, будто зачитался. Станешь у носилок. Когда дерну тебя за штанину, наступи… Один раз будет достаточно… Ох, Ваня, Ванечка! Ну?

— Ладно. Иди.

Она поползла обратно. Повернула своего любовника на спину и сказала громко, чтобы те, кто, быть может, подслушивает, думали, что разговор ее с Виктором окончен:

— Покойной ночи, Ваня.

— Покойной ночи, Мария Петровна.

Он видел, как она легла с краю, чтобы быть первой. Поправила голову доктора. «Как печать на руку твою. Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, не будите моего милого, пока он сам этого не захочет».

Наверняка не захочет. Этого нечего опасаться.

Виктор встал и заходил по камере. Четыре шага до конца, четыре обратно.

Остановился, как велела Муся. Глянул вверх. Там шипел газ и одно стекло светилось ярче. Значит, где-то над фонарем бодрствовал Кайматцу или другое «провидение» этого чистилища. Еще выше — крыша, над ней небо, то есть лазоревый свод, немного кислорода с азотом. И за ним — ничего больше.

У ног его раздался шепот, в котором трепетала тоска о неосуществившемся:

— Теперь он поверил бы… Но не надо… Пусть спит.

А затем уже только торопливое, требовательное прикосновение, означавшее, что пора кончать.

Часть третья. АШИХЭ

ДОРОГА ЧЕРЕЗ ТАЙГУ

Было часов десять вечера, когда пришёл за ним очкастый. Пришёл с пистолетом в руке — это значило, что Виктора уводят отсюда навсегда.

Прошли до конца коридора, потом по лестнице наверх — из подземелья на поверхность земли. Бряцали на каждой ступеньки шпоры жандарма и звенели кандалы Виктора. Всего ступенек было тридцать две, это Виктор помнил. Все чувства в нём замерли, осталось только омерзение. Безграничное, бессильное отвращение к жизни, к себе, к сопевшему за его спиной палачу. Старый он уже, этот палач, недолго протянет с этакой астмой. Виктор подумал это мельком, беззлобно. Он не испытывал больше ни страха, ни ненависти. В этом состоянии полного бесчувствия был он с прошлой ночи, — как будто и сам умер тогда и окоченел между трупами Муси и Ценгло на дне тюрьмы. Теперь оставались только пустые формальности.

На уже знакомом тюремном дворе — том самом, со стеной, яблоней и кольями для приговоренных к смерти — у Виктора от свежего воздуха на минуту закружилась голова. Он отвык от воздуха, забыл, что существует свободное пространство, а здесь перед ним распахнулась летняя звездная ночь, совсем такая, как на картинках в детских сказках. Из-за стены пахло черемухой, где-то там был говор, движение. Донесся издалека — пронзительный свист паровоза, и край неба над городом зардел отблесками пламени. Казалось, от звезд нисходит холодный запах черемухи и дыхание вечности.

Стучал мотор, шофер сидел за рулем, рядом с ним — конвойный. Тюремная карета готовилась отъехать, ждали, видимо, только его, Виктора — последнее «бревно».

Жандарм принял его под расписку от очкастого, кивнул на фургон — влезай, мол! И как только Виктор влез туда на четвереньках, угодив рукой во что-то вонючее и липкое на полу, как только протиснулся среди чужих тел и присел на корточки, дверь захлопнулась, раздавив в его душе последнюю надежду на то, что его прикончат сразу. Тюремная карета тронулась.

Огни города, видные сквозь щели, пробегали, как дрожь, по лежащим. Из темноты каждый миг выступали лица, застывшие, изможденные, лица рабски покорные и гордые, глаза полузакрытые и горящие, раны, тряпки, лохмотья. Всех этих людей везли в Пинфан.

В этом Виктор нимало не сомневался. Он облегчил участь доктора и его любовницы и, значит, как сказал Кайматцу, должен возместить потерю и послужить науке за двоих… Там будут отрезать у него по кусочку руку или ногу, заразят паратифом, старательно вылечат и потом испробуют на нем же, как примется чума.

Везли их осторожно, чтобы, боже упаси, никого не обронить. И под усиленным конвоем: рядом с шофером — солдат, внутри на лавке жандарм с портфелем, второй солдат у выхода, а за каретой мотоцикл с прицепом. Карета на запоре, на руках — кандалы: не выскочишь, и нет надежды, что тебя застрелят «при попытке к бегству».

Кто-то, кто опирался на плечо Виктора и все время стонал, вдруг свалился в обмороке к нему на колени. Поднять и привести в чувство эту женщину (вероятнее всего, это была женщина) не имело смысла. Для нее лучше, если она, не приходя в сознание, умрет. Виктор крепче уперся руками в пол. Они все еще были измазаны. Вот таким он и видел со стороны себя и все: кучка грязи или кала, от которого даже очиститься невозможно.

Машина остановилась на мосту перед контрольным постом. Жандарм с портфелем вылез и подошел к сержанту. Они разговаривали, оживленно жестикулируя, — должно быть, старые знакомые. Сержант махнул рукой в сторону караульного помещения, словно говоря: «вот, слушай!» Там из репродуктора доходили какие-то сообщения о морском сражении. Говорилось, что к концу его у острова Мидуэй появились американские самолеты с авианосца «Хорнет»…

Услышав слово «Мидуэй», конвойный, сидевший подле Виктора, и шофер — оба выскочили из машины и побежали к караулке. Было ясно, что на Тихом океане произошло что-то такое, чего давно ожидали, и оттого они так взволнованы. Слушали сообщение с видом ошеломленным, растерянным: что же там — победа или страшное поражение?

Виктор лежал в фургоне у самого выхода. Доска была опущена, он видел перила моста на Сунгари и голову конвоира, стоявшего перед машиной. Подумал: «Вот все, что судьба могла послать мне: последний шанс умереть легкой смертью».

Он сдвинул с колен лежавшую в обмороке женщину, повернулся на согнутых ногах… Из глубины автомашины кто-то темный, трепеща, как птица, протянул к нему обе руки с безмолвной мольбой. Может, он хотел крикнуть, а может, и крикнул, что и он тоже хочет, чтобы и его тоже… Виктор уже не слышал.

Мгновенно высунувшись наружу, он сверху треснул конвойного кандалами по голове и вскочил на перила моста.

Он оказался в первом пролете моста, то есть не над водой, а еще над сушей. Где-то под ним, на двадцать метров ниже, простирался низкий каменистый берег, кое-где усеянный валунами. Сюда он когда-то ходил ловить раков.

Виктор оттолкнулся от перил, как от трамплина, и очертя голову, с чувством огромного облегчения полетел вниз.

Ударился обо что-то плечом, рванулся и почувствовал, что летит дальше. Падает, захлебываясь водой.

Он инстинктивно стал загребать руками, но мешала цепь — скованные вместе руки разом загребали воду, как лягушка лапками. Однако ноги были свободны, а Виктор был опытный пловец. Он выплыл. Выплыл механически — сказался навык. Но, наглотавшись воды, он задыхался, кашлял и плыл как во сне, пораженный тем, что он движется, что жив!

Бурная река неслась быстро, как всегда во время половодья. Очертания моста быстро отдалялись, были уже едва различимы. Справа и слева бежали все редевшие огни Харбина. Виктор понял: Сунгари вышла из берегов. Значит, сейчас июнь — паводок бывает в июне… Вода, как всегда, хлынула далеко за первое звено моста. Потому-то Виктор не разбился.

С моста пустили ракету. Виктор нырнул. Одной ноге было легко, на другой еще висел грузом валенок — и он стряхнул его. Все это, как и раньше, он делал без мысли и воли, инстинктивно. Тело снова было предоставлено собственным силам и боролось с разбушевавшейся стихией.

Волны то покрывали его, то выносили на поверхность. Порывистый ветер, ветер, который носится по просторам мира, обдавал его брызгами, вливал в легкие с каждым вдохом чистый воздух, и в нем не было и следа тех запахов, что в тюрьме и тюремной карете. С каждым сокращением мускулов и сердца росло напряженное ощущение жизни, и жадно хотелось продлить эту жизнь хоть на минуту, еще и еще…

«Умереть успеется, — думал он. — Это я всегда могу…»

И как бы в ответ сверкнул прожектор, ослепляя ярко горящим взором смерти.

«Не увидят! — убеждал себя Виктор, ныряя и затем на миг выставляя на поверхность только нос и глаза. — Ночью, да еще с такого расстояния. Нет, никак не могут».

Он изо всех сил плыл вперед, за город, подальше от людей… Он помнил — за островом Рыбачьим отходит вправо рукав — старое русло Сунгари. Там есть лесистые островки и озера, непроходимые камыши высотой в несколько метров, настоящая камышовая тайга. Если в них укрыться, не найдут и с собаками, хотя бы в облаву пустили целый батальон.

Сквозь шум ветра и волн дошло вдруг какое-то гудение. Выпь или шмель? Виктор огляделся. Вокруг была сплошная тьма, сюда уже не достигал луч прожектора, и мост совсем скрылся из виду. Нет, здесь его никак не могли заметить… Но между ним и мостом на реке мелькал какой-то огонек — то вперед, то назад, то зигзагами, и там настойчиво гудел мотор. Полицейская моторка!

Виктор поплыл дальше, спасаясь от этого ужасного сверлящего жужжания, а оно все нарастало, догоняло его — вот-вот хлестнет по голове снопом света. Он решил не сдаваться до конца. Еще есть время. Он всегда успеет, поджав ноги, пойти ко дну и гнить там…

Неожиданно он увидел прямо перед собой черный берег и на нем что-то вроде высокого ствола. Он стремительно ушел в глубину и задел за что-то под водой. Ухватил рукой — канат! Только сейчас он различил джонку. Не берег это впереди, а джонка на якоре!

С трудом подтянулся к ней, плывя наперерез бурному течению. Ощупью определил: он находится у кормы и с реки его не видно — заслоняет лопасть руля. Если бы даже добрался сюда свет прожектора, человека в воде не заметят. И, наконец, тогда можно нырнуть на минуту.

Течение несло его под джонку. Виктор уперся коленом в киль и, держась за руль, лег навзничь. Хотел наконец передохнуть, но вдруг увидел над собой… То, что он принял ранее за дерево на берегу, оказалось человеком! Виктор увидел неподвижную фигуру на корме, и этот человек не мог не видеть его.

Рокот моторной лодки приближался, но внезапно затих. Сидевшие в ней либо остановились, либо отъехали и шарили где-то в стороне. Виктор, лежа под джонкой, цепенел от ужаса. А человек, стоявший на корме, поднял руку и вдруг застыл в этой позе под направленным на него снопом света.

— Эй, там, на джонке! — крикнули по-китайски с моторной лодки.

— Есть! — отозвался человек в джонке старческим голосом.

— Держи конец!

Подъехали. По дну джонки затопали чьи-то ноги. Ее обыскивали. Каждый шаг этих людей отзывался во всем теле Виктора, как будто это по нему ходили. Он дрожал от дикого страха за свою жизнь, эту жалкую жизнь, от которой он только что искал способа избавиться.

— Видел? — спрашивали в джонке.

— Ничего не знаю, почтенные господа. Я тут остановился переждать ночь. Мы за гравием едем.

— Хунхуз сбежал, понимаешь?

— Понимаю, достопочтенный начальник.

— За него дадут награду — две тысячи долларов. И не бумажками — серебром. Ну?

Две тысячи, целое богатство — за одно слово, одно движение! Кто же устоит?

Старый китаец указал на воду.

Оставалось только задержать дыхание, поджать ноги и пойти ко дну. Но Виктор этого не сделал и знал, что не сделает: не хватит духу. Он упивался этим жалким глотком возвращенной ему жизни и не хотел от него оторваться. Будет корчиться от ужаса и отвращения к себе, но судорожно цепляться за руль и не выпустит его, пока не схватят, не оторвут силой… Матерь божья, смилуйся…

— Так он сюда убежал? — спросил старик в джонке, указывая на воду.

— С моста прыгнул. Ты не видел?

— Нет, не довелось. Мы с внуком спали. Но теперь я поищу.

— Помни же — две тысячи за живого или мертвого, все равно.

Полицейские уехали.

Губы Виктора все еще шевелились — он молился все время, пока не замер где-то под мостом стук мотора. Только тогда он пришел в себя. Не понимал, что произошло, — слишком это было невероятно. Спасен! Он молился, хотя больше не верил в бога. И последнее, что он испытал, было чувство бессилия, беспомощности червяка, а главное — страх, страх до потери сознания, какой может испытывать только трус… Последний трус!

Он ощутил на спине легкое прикосновение. Это старик с джонки протянул ему багор. Виктор ухватился за конец, и багор отвел его от высокой кормы, подтянул вверх. Он стал взбираться, но не хватало сил. Две пары рук взяли его под мышки, подняли на борт.

Он лежал пластом, и с него текла вода.

— Здравствуй. Как себя чувствуешь? — спросил старик по-китайски.

— Здравствуйте. Хорошо.

— А ты кто?

Виктор вместо ответа протянул вперед руки в кандалах.

— Понятно.

— За таких, как я, награды не дают. Убьют вас вместе со мной.

— Понятно, — повторил старик и ушел на корму.

Было тихо и темно. На реке пусто, никаких огней. Очевидно, преследователи убрались, решив, что Виктор утонул, не мог не утонуть, прыгнув в пучину с такой высоты, да еще в кандалах.

Старик сделал знак мальчику, и тот стал осторожно поднимать якорь. Черный прямоугольник паруса развернулся перед глазами Виктора, наполнился ветром, и джонка, снявшись с места, с плеском полетела по волнам.

Он возвращался к жизни другим человеком, чуждым всему, как тот, кто прошел через смерть. Он казался старше старого китайца, правившего лодкой, и робким, как его внук, мальчик, хлопотавший у огня, на котором стоял котелок. Только по мягкому пуху на подбородке его спасители могли догадаться, что он молод. Они избегали его взгляда, тупого и тусклого. Его удивительно голубые глаза то блуждали вокруг, то смотрели в одну точку, словно сквозь собеседника, и всегда были пустые, поражали мертвой прозрачностью освещенного стекла. Непонятно было, видит ли он и если видит, то так ли, как другие люди.

Старик и мальчик молча наблюдали, как Виктор, сидя на корточках у входа в кабинку на корме, трет о камень звенья цепи, соединявшей кандалы. Трет вот уже второй день. Вчера под вечер распалось первое звено, и руки больше не были скованы вместе, так что он мог наконец снять через голову свою куртку, чтобы ее просушить.

Его спасители делили с ним постель и скудную еду — они и участь его разделили бы, если бы их поймали. И все-таки он оставался им чужд, угнетало и его молчание и его слова — очень уж странные они были.

— У тебя есть сын?

— Был.

— Умер?

— Забрали в армию. И он не вернулся.

— Это лучше. Ничто не возвращается…

И продолжает тереть цепь о камень, ни на что больше не обращая внимания, трет, пока не начнут уж слишком донимать волдыри на руках. А тогда отложит на минуту железо, чтобы остыло, и осматривается. Тут и они очнутся.

Джонка плывет лениво. Ветер почти совсем улегся. Вода убывает, обнажая желтые берега, окаймленные ракитником. Вокруг бескрайняя, однообразная маньчжурская равнина, и по ней несет пену недавнего разлива успокоившаяся величавая Сунгари.

— Две тысячи долларов — это, знаешь ли, целое состояние.

— И мне так думается, хотя я никогда в руках не держал таких денег.

— А тысячу держал?

— Нет, не доводилось.

— Ну а пятьсот?

— Раз заработал триста и тогда построил себе джонку. Но это было давно.

— Так почему же ты меня не выдал?

Босой старик, передвигая румпель, пожимает плечами:

— Нельзя.

— Почему же?

— Разве можно выдать человека в беде? Так не делают.

Он отказался от денег, новой джонки и собственной фанзы, быть может. Рискуя жизнью своей и внука, не выдал, потому что «так не делают» — и все. Не делают этого так же, как не ставят киль поперек лодки, как не пекут «хлеб разлуки», когда из дому никто не уезжает. Очень просто. И Виктор не может решить, что это — примитивность или подлинная доброта? Самая чистая, самая глубокая, ибо совершенно безотчетная, уже автоматизированная доброта?

— Но они же тебе сказали, что ищут хунхуза?

— Все равно — раз за человеком гонятся, его надо спасти.

— А если я и в самом деле хунхуз, убийца? Убью вас, а джонку продам в Саньсине… Я на все способен, знаешь?

На землистом, худом лице Виктора жестокая, бессмысленная усмешка, неестественно синеют глаза, прозрачные и как будто невидящие.

Старик в смятении: такой и в самом деле на все способен. Он украдкой ищет глазами какое-нибудь подходящее орудие — на всякий случай. Но Виктор уже забыл об этом разговоре и снова принялся за свою работу. Зажал ногами камень, чтобы он не дрожал, и согнулся над ним. Отросшие, растрепанные волосы светлой гривой падали на плечи, темные брови сошлись, и на упрямом лбу появилась глубокая складка. Во всем его крупном теле, сейчас скорчившемся по-обезьяньи, было что-то и увечное и звериное.

— Ты, должно быть, много перенес, очень много. Пройдет девятью девять дней, прежде чем ты придешь в себя, забудешь…

— Есть вещи, которые не забываются.

— Это слабым забыть невозможно. А ты сильный. Знаешь пословицу: уж если рыба с крючка сорвалась, значит, это большая рыба.

— С отчаяния иной раз и плотва может сорваться.

— За плотвой так не гонятся, не дают много долларов. Нет, взяли тебя не за убийство и не за мошенничество. Ты пошел против них… Не мое это дело. Только бы довезти тебя благополучно до Саньсина, а там… Найдешь дорогу к своим?

Виктор утвердительно кивнул — конечно, найдет! Саньсин стоит у самого устья Муданьцзяна. Если идти ночами вдоль берега, то в конце концов дойдешь до родимой тайги, где могила матери, до Фанзы над порогами, в которой живет Ашихэ. А через Ашихэ он без труда отыщет Среброголового, с которым держит связь Багорный.

Дорога прямая и для него — единственная. Он не раз уже думал об этом. Волей-неволей он должен идти туда, к этим борцам и лучшим людям. Только среди них он вернется, быть может, в нормальное состояние, вырвется из душевного мрака.

Кандальная цепь лопнула перед самым Саньсином. Достаточно было ее, уже основательно перетертую, надеть на острие якорной лапы и стукнуть камнем, как она разорвалась. Теперь обе руки Виктора были совершенно свободны. Только на запястьях остались еще кандалы — два широких стальных браслета, которые движений не стесняли, но были очень опасны: кто увидит их, сразу поймет, что Виктор бежал из тюрьмы. Надо было как можно скорее от них избавиться, но для этого нужен напильник.

— В Саньсине достану, — лаконично обещал старый лодочник.

Править джонкой теперь приходилось очень осторожно. Картина вокруг менялась. Вдали уже маячили горы. Течение становилось более поверхностным и более сильным. Сунгари белым — пенистым потоком вступала между отрогов Малого Хингана и Чжангуанцайлина, и здесь ее дно перерезали скалистые пороги.

Оставалось двадцать с лишним километров до Саньсина. После трех дней пути старый перевозчик гравия из деревушки под Харбином уже подплывал к этому большому городу. Он вез с собой удостоверение, что мобилизован на работу. Для прокладки новой дороги нужно было очень много гравия, и баочжан, староста, распределяющий работу среди крестьян, для которых японцы установили трудовую повинность, приказал ему доставить джонку в Саньсин. А когда баочжан приказывает, надо подчиниться — его палка всего ближе.

На закате они прошли устье Муданьцзяна и скоро бросили якорь в порту. Старик с внуком отправились доставать для Виктора напильник, одежду и немного еды на дорогу.

Виктор ждал в джонке. С наступлением сумерек на судах и лодках, стоявших у берега, прекращалась работа. Только лесопилка тарахтела где-то неподалеку, да слышался визг ленточной пилы — видно, на лесопилке работа шла без перерыва, в две смены — этого требовала война. Этот визг, огни и отголоски городского шума обостряли тревожное сознание близости множества людей. А ведь каждый из них может его узнать, схватить.

Тишину в бухте нарушил стук моторной лодки. Она показалась Виктору знакомой, точно такой, как та полицейская моторка в Харбине, а гудение ее мотора так же сверлило мозг. Лодка шла вдоль берега, задерживаясь то у одной, то у другой джонки. Похоже было на то, что полицейские наводили справки или искали кого-то.

Напрасно Виктор старался сохранять спокойствие, твердя себе, что пока не из-за чего волноваться. Быть может, они каждый вечер так объезжают порт для порядка. Или это какой-то купец ищет своих людей… Однако он весь дрожал — так же, как в те минуты, когда лежал в воде под килем джонки. И чувствовал, что не в силах сдержать эту сводящую с ума собачью дрожь, которая могла его выдать. Спросят: «Чего трясешься? Зачем руки прячешь? Ну-ка, покажи их!» А на руках кандалы.

Он вбежал в кабинку, обул праздничные суконные туфли старика, висевшие над постелью, схватил давно им высмотренный обломок багра с железным наконечником и выскочил на берег. Надеялся, что на суше впотьмах его не так легко будет окружить.

Осмотрелся по сторонам, потянул носом воздух. От устья реки несло сыростью болот, откуда-то слева — дымом и мусорной свалкой. И Виктор уверенной волчьей рысцой ринулся в темную брешь между городом и Муданьцзяном.

Он шел берегом реки, дорогой на Нинъань, — значит, в сторону гор и тайги. Всякий раз, как во мраке появлялось что-то — пешеход или арба, он отходил в сторону. По временам сворачивал к реке, чтобы убедиться, что она все так же близко и, значит, он не сбился с дороги. В ее верхнем течении лежала та просека на холме, где когда-то мальчик в индейском уборе из перьев стрелял из лука в бизонов и анаконд. Там стоял польский домик, и все вокруг осеняла своей материнской нежной заботой маленькая женщина, тосковавшая по далеким Скерневицам.

Днем Виктор отсыпался. Раз спал в поле, среди гаоляна, раз — в прибрежных зарослях. В сумерки опять пускался в путь, далеко обходя попадавшиеся на дороге домишки рыбаков, усадьбы богачей, деревни — новые, ничем не огороженные, и старые, обнесенные глиняной стеной. Черные зубцы этих стен, застывших остатков средневековья, мрачно скалились на фоне звездного неба.

Чем дальше шел Виктор, тем острее ощущал прилив бодрости и силы — но и голод тоже. Голод, пожалуй, был сильнее всего. На исходе первой ночи Виктор отобрал у шедшей на базар женщины еду, которую она несла в корзинке. В следующую ночь, проходя деревенскими садами, поймал бродившую там курицу. Тут же разорвал ее на куски и съел, присев в зарослях. Теплая кровь и сырое мясо подкрепляли лучше всякой другой пищи. Кости он приберег — и хорошо сделал: в третью ночь не удалось добыть ничего. Он грыз куриные косточки, вынимая их из кармана, грыз с наслаждением, как лучшее лакомство. На заре, обойдя стороной какой-то город или местечко, он опять вышел к реке.

Обернулся, словно хотел окинуть взглядом весь пройденный им путь от устья — восемьдесят, а то и все сто километров, Уже светало, надо было где-нибудь укрыться. Прямо перед ним торчал из воды лесистый островок. Он перебрался туда и лег спать.

Разбудили его голоса. Он выглянул из своего убежища.

На берегу какой-то мужчина привязывал к дереву лодку. Из лодки вышла женщина. Говорили они между собой по-русски.

— Знаешь, здесь даже черепахи водятся!

— Ладно, будет хвастать. Подержи-ка лучше, — отрезала женщина, подавая своему спутнику большой узел.

Она сошла на берег босиком. Цветастое чесучовое кимоно, ничем не перехваченное в поясе, висело на ней, как плащ.

Она передавала вещи из лодки, он выносил их на берег — узел, циновки, две удочки. Оружия у них не было.

Они были одного возраста — не очень молоды, лет по тридцати пяти. Оба не внушали Виктору никаких опасений. Оценивая их мускулы, он решил, что, как он ни ослабел, все же легко справится с этим невзрачным рыболовом в засученных штанах. Женщина на вид казалась сильнее. Рослая, уже немного располневшая, она все еще была стройна и ловка. От нее веяло здоровьем.

Они стали располагаться на отдых. Мужчине, по-видимому, здесь все было знакомо — вероятно, он не раз рыбачил на этом островке, потому так и загорел. А его подруга, должно быть, впервые сопровождала его — ее кожи еще не коснулось солнце.

— Ну вот, теперь и перекусить можно.

— Я хотела бы сначала выкупаться.

Голос у нее был низкий и словно усталый.

— Что ж, купайся. А я пока все приготовлю.

Он стал доставать из мешка провизию и выкладывать на тростниковые циновки: мясо, завернутое в бумагу, флягу, хлеб… Целая буханка! Виктор пожирал ее глазами и судорожно глотал слюну.

А женщина уже сбросила кимоно, бесстыдно обнажив белые плечи и руки. Потом сняла сорочку. Виктор никогда не думал, что женщина может быть такой… А какой — этого он и сам не мог бы объяснить. Он ведь голых женщин видывал только на картинках. От ее наготы повеяло на него чем-то таким греховно сладострастным, что его даже в жар бросило и он уже не знал, чего ему сильнее хочется: хлеба или ласк этой женщины.

— Ох, и красивая же ты, Нюрка! — сказал мужчина восторженно. — И все такая же, как когда-то в Виннице.

— Это я уже слышала.

— Но тебе этого, видно, мало. Я ни за что бы не убежал, если бы не голод… Изголодался по тебе, Нюрка.

— Подумаешь, какой ненасытный! — уже поласковее отозвалась женщина и вошла в воду.

Мужчина, стоя на берегу, смотрел ей вслед, приставив ладонь к глазам. За кустами слышно было, как она плещется в воде у берега.

— Ишь разыгралась, товарищ доктор!

— Была товарищ, а теперь госпожа.

— Не дури. Если не поймают, и это выдержим.

Постоял, глядя вдаль, и сел. Налил чего-то из фляги в чашку, выпил залпом, откашлялся и тем же торопливым вороватым жестом сунул флягу под мешок.

Виктор встал. Из-за дерева ему виден был неширокий рукав реки, берег, усыпанный галькой, заросшие сорняками перелоги, а дальше до самого города тянулись на горизонте одни поля, обнаженные поля.

Поблизости не было никого, кроме этих двоих, приехавших в лодке, а у них была еда. И нож. Они и сами явно откуда-то бежали, так что не поднимут шума из боязни, как бы их не поймали.

Безопаснее было бы подобраться к ним, когда стемнеет. Но ждать целый час, а то и больше, пока зайдет солнце! Нет, следовало поспешить, пока не вернулась с реки женщина, иначе они все сами съедят.

И Виктор решил идти напролом.

Когда тень его легла на циновку, человек, нарезавший в эту минуту хлеб, поднял голову и окаменел.

— Дай! — хрипло, с трудом выговорил Виктор.

Тот в миг все понял — видно, человек бывалый.

— Голоден? Так садись и ешь, сейчас тебе хлеба отрежу.

— Дай! — повторил Виктор. — Я сам.

Он вырвал нож и хлеб. Резал и ел. Рукава вздернулись, обнажая кандалы на руках.

Рыболов тихо присвистнул. От него разило спиртом.

— Вот теперь понятно… — Он кивнул на кандалы. — Японские?

— Ну, не малайские же.

И продолжал пожирать хлеб.

— Разумеется. Это я так спросил, для верности. Садись же, за это с тебя дороже не возьму.

Виктор сел против него. Настороженно, но без всякого страха: нож в руках, багор тут же, под ним. И он ел.

— На, возьми котлету. Нас можешь не бояться. Мы сами в таком же положении.

— Слышал. Сбежали откуда-то?

— Ну, если слышал, так гляди.

Он выставил ногу и ткнул пальцем в искалеченную лодыжку.

— От ножных? — спросил Виктор.

— Нет, нас в кандалы не заковывали. Это деревом покалечило.

Женщина крикнула с берега:

— Ты с кем там разговариваешь? С черепахой? Или с флягой?

— Вот именно с черепахой! Смотри, какая тут объявилась!

Женщина выглянула из-за куста и сразу спряталась, чтобы Виктор не увидел ее голой.

— Брось же мне что-нибудь, дурень чертов!

Мужчина отнес ей одежду, сказав Виктору:

— Маленькая промашка с моей стороны! Упустил из виду…

Женщина одевалась, присев на корточки, и только голова ее виднелась над кустом. Она смотрела оттуда на этого пришельца, усердно работавшего челюстями. Синий рубец от уха до подбородка напрягался при этом, как жила.

— Дай ему луку, Ваня. Ему теперь лук знаешь как нужен… В желтом мешочке, там, где соль.

Мужчина стал рыться в мешке, а она тем временем расспрашивала Виктора:

— Русский?

Виктор, как бы подтверждая, молча указал вперед косточкой, которую грыз:

— К своим пробираюсь.

— А где же тут свои? Одни китайцы кругом.

— Раз борются, значит, свои.

— Не видишь, что ли, Нюра? Он партизан, — вмешался Иван.

Он подсунул Виктору луковицу, колбасу и налил ему в кружку водки из фляги.

— Я не пью.

— Вот еще! Да ты кто — партизан или мормон?

— Как хочешь, а пить не буду. Не выношу этой вони.

Женщина посмотрела на Виктора, как ему показалось, уже дружелюбнее, а Иван буркнул: «Дело твое», и выпил залпом его порцию.

— Не надо сразу так наедаться, — сказала женщина, выходя уже одетая из-за куста. — Это очень опасно.

— Ничего мне не сделается.

— А я все же не советую.

Красивой ее нельзя было назвать. Бледная, рябоватая. Но ее обнаженные руки, полные и сильные руки прачки или акушерки, напоминали Виктору о ее теле: он все еще как бы видел ее обнаженной. И робел.

Ее бледно-голубые усталые глаза неподвижно смотрели из-под полуопущенных век в лицо Виктору, заклейменное рубцом.

— Зажило, но шрам останется навсегда. Чем это тебя так?

— Нагайкой.

— У нас такого не бывало, — сказал Иван. — Чего другого, а бить — нет, не били.

Женщина вздрогнула и перевела встревоженный взгляд на флягу в руках Ивана.

— Ты, я вижу, уже успел…

— Э, он все знает. Слышал наш разговор.

— Ну, если слышал… Тогда можно говорить откровенно.

Но тон ее противоречил словам. В голосе звучала тревога. Узкий рот как будто еще крепче сжался.

— У нас дороги разные: ты туда, а мы оттуда. Значит, встретились и разошлись, вот и все.

— Я не к советским иду, — возразил Виктор, чтобы не запутывать положения, в котором уже начинал разбираться. — Я возвращаюсь к своим, в тайгу.

— Ясно. Такая твоя служба.

— Вовсе не служба. Я здешний, из Саньсина. Жил там, пока жандармы меня не схватили. К счастью, не всех еще выловили. Еще остались на воле товарищи.

— Идейные? Ну, твое дело, мне-то что!

— Верно. Разойдемся сейчас — и всё.

Помолчав минуту, женщина вдруг деловито сказала:

— Ты не можешь идти в таком виде. Эти браслеты снять надо. Напильник? Дадим. Что еще тебе требуется?

— Нож дайте. И хорошо бы какую-нибудь обувку.

— На, примерь.

Принесенные с лодки сапоги стояли рядом — отличные высокие сапоги. Виктор стал их натягивать.

— Одежонку тоже можем дать. Бери, не обеднеем. У нас этого добра хватает.

— Да, да, у нас всего вдоволь, — с готовностью подтвердил Иван. — Здесь каждая баба, когда ей рожать или когда она родить не хочет, бежит к моей «госпоже докторше». Она у меня, можно сказать, знаменитость.

— Будет тебе! — с недовольной гримасой остановила его жена. — Да, мы тут уже многим обзавелись, так что не стесняйся, эти вещи нам ничуть не нужны. Только товарищам своим ты не говори, кто тебе их дал. И вообще никому про нас не говори.

— Зря вы это — сам понимаю. Как стемнеет, уйду и никогда мы с вами больше не встретимся.

— А не боишься? — задумчиво спросила женщина после недолгого молчания.

Виктор не понял ни ее вопроса, ни усмешки.

Они дали ему все, что нужно для жизни и смерти: нож, напильник, сапоги, огниво с длинным фитилем… Дали, быть может, из чувства товарищества, памятуя собственный тяжкий путь беглецов, а быть может, из страха — подкупить его хотели, чтобы молчал про них.

Он уходил дальше в ночные просторы, вооруженный теперь десятидюймовым лезвием, снабженный всем, что нужно, чтобы развести огонь и поесть горячей пищи, более подвижный, так как у него теперь были сапоги… и одинокий, как никогда.

Разговор с этими двумя людьми глубоко запал ему в душу. Сначала он даже не очень ясно это осознавал. Ну, поговорили как будто о самом обыкновенном. Но через некоторое время это «обыкновенное» начало бередить душу. Чем дальше, тем сильнее. И не думать о нем, было невозможно.

На стоянках он пилил свои кандалы и под визг пилки думал о незнакомой бескрайней стране там, за горной цепью Мира и Благополучия, где он еще недавно искал людей, знающих какую-то великую человеческую правду, людей высшего морального порядка.

А теперь он, забросив свои кандалы на дно Муданьцзяна, вовсе не почувствовал себя свободным. Как ему теперь распорядиться этой свободой? С кем соединить свою судьбу и во имя чего?

Вот так, не видя пред собой пути в жизни, шел он ночь за ночью все дальше берегом чистой реки. Порой, чтобы сократить путь, он там, где река петляла, сходил на «сяолу» — узенькие тропки, протоптанные в желтой земле ногами бесчисленных поколений крестьян. Тропки эти бегут от деревни к деревне через весь Китай, изрезывают его вдоль и поперек, как сеть кровеносных сосудов, в которых неустанно циркулирует живая кровь народа.

Он прошел через полотно Китайско-Восточной железной дороги и очутился в лесном море.

Теперь он мог уже идти днем, а спать ночью. Он был дома. Родная тайга укрывала и кормила его. Повсюду, куда заглядывало солнце, на склонах сопок и по краям оврагов, где не глушил их подлесок, красочными коврами лежали ягодники — и ягод было так много, что, когда Виктор проходил, сапоги его становились красными от сока. Из гнезд еще можно было вытаскивать птенцов. Форелей и аухов — китайских окуней, которых Виктор ловил на подаренные ему крючки, он начинял луковичками дикого чеснока и запекал в глине. Соль заменял золой от ольховых дров.

У него прибавлялось сил уже только от одного погружения в лесное море, где все было настоящее, свое, понятное. Здесь он наконец-то снова обрел самого себя. К нему возвращалось знание тайги, прежние навыки и чувства. Глаза безотчетно и постоянно отмечали каждую подробность, чутьем угадывал он чье-то присутствие поблизости, и даже во сне слух его был насторожен, как у оленя.

Однажды ночью, уснув над Муданьцзяном, в месте, которое ему показалось знакомым, Виктор вдруг проснулся как от толчка, разбуженный странными звуками — скрежетом железа о песок. Он прислушался. Где-то неподалеку копали землю. Копали осторожно, с перерывами. Звуки замирали на время, потом доносились уже с другой стороны.

Создавалось впечатление, словно кто-то копнул лопатой, пошел дальше, опять копнул в другом месте, выбрасывая песок из ямы.

Виктор притаился и ждал, осматриваясь кругом. Но ничто не указывало на присутствие человека. И только когда над его головой бесшумно и плавно пронеслась какая-то птица, он сообразил, что эти звуки издавала сова-пересмешница. Она, единственная из всех сов, имеет склонности попугая. Однако если она подражает скрипу песка под лопатой, значит, она этих звуков наслышалась. Значит, здесь кто-то копал землю в течение долгого времени. Что он искал? Золото? Иначе к чему был ему нужен в тайге речной песок? Это следовало проверить.

В свете наступавшего утра Виктор увидел реку. Она лежала, как брошенный на землю плащ с раскинутыми рукавами, и в среднем своем течении широко разливалась среди песчаных отмелей. Такие места были редкостью на Муданьцзяне, реке бурной на быстринах между горами или спокойно лижущей свои берега в котловине, средь ржавых и болотистых лесных низин.

Место это было знакомо Виктору. Отсюда плыл он когда-то на самодельном плоту в страну сиуксов, ирокезов и могикан, и у руля стоял Пэн, парнишка, лишенный всякого воображения. Пэн все принимал всерьез, раз и навсегда — и их побратимство, и то, что они отныне краснокожие, и свое красивое новое имя. И где-то здесь, между широких отмелей, чередовавшихся с грядами белых голышей, разбился их плот и пришлось несолоно хлебавши бежать к отцу Пэна, предателю У. Тогда У еще не был предателем. Всегда улыбался, подобострастный и услужливый. Топил печь, таскал воду, работал в саду и огороде. У все умел делать и был любимцем и главным помощником матери Виктора. Отец же втайне терпеть его не мог: «В глаза не смотрит, у таких людей душа темная».

Идя берегом, Виктор скоро наткнулся на то, чего искал. Сова не зря скрипела: здесь действительно копали песок. Его просеивали и увозили на муле.

Ближе всего отсюда — в двух часах ходьбы — находился двор У. А за ним, на пять километров южнее, — «польский домик», родной дом его, Виктора. Был — и нет его. Сожжён — и незачем о нем вспоминать.

Песок мог возить отсюда только У.

Следы человека и мула вели туда, ко двору У. Они уводили все дальше от реки, и Виктор уже входил в лес. Очень уж его заинтересовала эта загадка: кто так усердно, день за днем вывозит отсюда песок и для чего.

Он вдруг остановился, почуяв чье-то присутствие вблизи. Он осмотрелся и едва только бросил взгляд на оплетенный лианами ствола ореха, как из-за него выскочил Пэн.

Виктор инстинктивно вытащил из-за голенища нож, и Пэн бросился бежать от него по тропинке. На бегу он оглянулся, сделал непонятный жест, словно отмахиваясь от чего-то страшного, и, швырнув свой топор на землю, скрылся между деревьями. Поблизости могли оказаться люди. Поэтому Виктор, подобрав топор, поспешил обратно к реке. Его мучила мысль, что он сплоховал, надо было сразу пустить в ход нож. А теперь Пэн побежал к отцу, тот поднимет на ноги полицию или, быть может, сам бросится догонять его.

Он разулся и, перекинув сапоги через плечо, побрел вверх по реке, чтобы не оставлять следов. Это на тот случай, если У погонится за ним с собаками.

Рыба еще шныряла на плесах, последние розовые дымки утреннего тумана таяли в воздухе, и косули еще только сходили с пастбищ над рекой. Здесь было тихо, безопасно. Входя снова в лес, Виктор теперь уже не был так уверен, что Пэн побежал к отцу. Может, он просто потерял голову, увидев перед собой жертву отца, — потому и убежал от него. Жест, которым он бросил топор, был скорее жестом человека, который сдается.

— Зачем он это сделал? Ведь топор давал ему преимущество, он мог меня зарубить…

Но это была уже явная нелепость. Виктор никак не мог себе представить, чтобы Пэн, его друг, его тень, «Верное Сердце», поднял на него топор. Пэн, которого У каждый день приносил на плечах в усадьбу, чтобы маленькому шао-е, Виктору, было с кем играть на этом безлюдье. А когда Пэн подрос, он уже сам прибегал с утра, проделав изрядный путь от фанзы У до «польского домика» на просеке, где высокий хозяин, шевеля страшными усами, всякий раз удивлялся: «Ага, ты уже здесь, бутуз!» (Пэн был пузатенький, нескладный и милый, как медвежонок.) А добрая тай-тай (которую Пэн никогда не называл «пани», даже когда уже хорошо говорил по-польски) тотчас сажала его подле своего сынка: «Ешь, Пэнчик, пока не остыло, успеете еще наиграться». После завтрака мальчики уходили в свой собственный мир, замкнутый тайгой и детством, отгороженный от взрослых их собственным, только им одним понятным польско-китайским языком.

Так было до школы. Отъезд Виктора, гимназия, город, новые люди, новые интересы — все это разлучило двух друзей. Переменился, собственно, только Виктор. Пэн оставался все в том же кругу представлений. В последний раз они виделись во время зимних каникул четыре года назад. Виктор готовился к выпускным экзаменам, а Пэн тогда только что получил свой первый заработок лесоруба, и деньги эти у него, конечно, отобрал отец. Мало уже оставалось общего между выпускником-гимназистом и неграмотным Пэном. Виктора стесняла привязанность к нему Пэна, их прежние обеты, понятия и их отношения, которые в простоте души все еще сохранял Пэн. Ему жаль было Пэна и не хватало духу сказать тому прямо, что они больше не побратимы. То, что они когда-то смешали свою кровь, — это же чистейшее ребячество, зуд романтики. Никогда они не поплывут на помощь к сиуксам, благородных сиуксов давно нет, и «Верное Сердце» — просто Пэн, сын У, слуги пана Доманевского…

— Хорошо, что он убежал, а то я по глупости пырнул бы его ножом!

Собственно, Пэн ни в чем не виноват — разве только в том, что он сын У. Разумеется, он будет защищать отца. Рано или поздно столкновение произойдет. И трудно требовать от Пэна, чтобы тот понял, что он, Виктор, мстя за родителей и за себя, никогда полностью не отплатит шпиону и доносчику, даже если сожжет его фанзу, как тот сжег их дом, даже если убьет эту гадину.

Виктор готов был сделать это немедленно, но он знал, что У живет не один. У него ночуют лесорубы, да и патрули маньчжуров, заходя в глубь тайги, часто пользуются гостеприимством своего осведомителя. Нет, без оружия туда не сунешься.

Значит, надо пока подавить в себе жажду мести. Разве хоть издали поглядеть на родную просеку, на пепелище. Но оттуда доносились какие-то звуки, напоминавшие шум стройки, там что-то ворочали, стучали, И потому Виктор предусмотрительно обошел это место стороной и углубился в лесное море.

К вечеру он добрался до Тигрового брода. Здесь больше не было ни креста из двух березок, ни могильной насыпи. Даже самой скалы не было. Видно, река ее постепенно подмыла, а напор воды во время недавнего разлива обрушил — и ничего не осталось после Доманевской, даже могилы.

Был июнь — возможно, что и двадцать третье, этого Виктор не знал, — во всяком случае, конец июня. Значит, три года прошло с того дня, когда она умерла здесь с аттестатом в руках. Отсюда он перенес ее на скалу, потому что наступала ночь и нужно было где-то укрыться. Вон там он сидел, и дрожащая, охрипшая Яга лежала рядом. А цаоэр пел о недожитом, неосуществившемся…

Тогда казалось, что хуже и быть не может. И вот он сидел сейчас здесь, обняв колени, еще во сто раз более одинокий и несчастный. Верхушки деревьев и горы рисовались на низком небе, как острова, поднявшиеся из океана тьмы.

Прежде он мог хоть верить в загробный мир, в какую-то прекрасную жизнь после смерти или в будущем на земле. А теперь видел — небо пусто, на земле сплошная мерзость, А человек? Спасибо, лучше иметь дело с тигром!

— Тайга… Буду в ней таким, каким захочу. Как всякий зверь — в зависимости от добычи.

Время подходило к полудню, когда впереди показались пороги, деревья, переброшенные через реку, и на склоне холма ветхая фанза, вросшая в землю и в окружающую ее таежную глушь.

Тявкнул Кунминди. Из-за низенького плетня, которого раньше здесь не было, выглянула Ашихэ. С минуту всматривалась в подходившего Виктора, затем, перескочив через плетень, бросилась к нему навстречу.

Радостное приветствие замерло у нее на губах — так он переменился, таким казался чужим.

— Что случилось, Вэй-ту?

Виктор, не отвечая, недоверчиво оглядывал фанзу и местность вокруг.

— В доме нет никого?

— Конечно, нет.

— А поблизости?

— Я живу одна.

— А Ю?..

— Ю погиб в тот день, когда ты ушел. Его тигр растерзал. Ну, войди же, Вэй-ту, отдохни.

Только тут он посмотрел на нее. Глаза его точно затянуло бельмами, в их прозрачной голубизне было что-то мертвое, а голос звучал глухо, без всякого выражения.

— Ты красивая, здоровая, и негоже тебе жить одной в шу-хай. Эта фанза вместит двоих. Я останусь с тобой, Ашихэ.

ЛЮБОВЬ И ПЛЕСЕНЬ

Она любила этого юношу — с каких пор, этого она не могла бы сказать. И за что полюбила, тоже неважно, разве любовь считается со всякими «за что» и «почему»? Он был стройный, ловкий, отважный и ни на кого не похожий. Отличало его от всех и твердое произношение китайских слов, и глаза голубые, как небо, и сдержанность его тайного обожания. В его устах имя «Ашихэ» звучало так красиво и нежно! Когда он смотрел на нее, она казалась себе прекрасной, его взгляд словно возвеличивал ее, она чувствовала власть своей неожиданно открытой женственности, — это она-то, простая тунсиньюань — «человек с ружьем», как миллионы ее братьев из Яньани.

Ю всегда восхищался тем, что Виктор так хорошо чувствует и понимает тайгу: «Это большой охотник с душой тигра», — говаривал он. Но Ашихэ находила сходство разве только между участью Виктора и того тигренка, которого они встретили на тайболе. Пришел тигренок сюда с матерью с далеких гор, а когда мать убили, остался в тайге один, и не известно, найдет ли дорогу обратно в родные места, хотя он отважен и силен, как и этот польский юноша, ищущий отчизну.

Виктор с первой встречи будил в Ашихэ сочувствие, и восхищение, и страстные желания, которые она старалась подавить в себе… Может быть, он пришел в ту пору, когда одиночество уже обрело привкус горечи и душа созрела для любви.

Провожала она его тогда с невыразимой тоской и тревогой за него, искренне желая, чтобы он благополучно достиг страны, откуда пришли его родители, страны Полан. Уходя, он обернулся, помахал ей рукой и скрылся за поворотом реки. Словно и не было его, ничего не было, оставалась только тишь морозного утра да сухой снег, на котором отпечатались следы Виктора, искрился на солнце так, что глазам было больно.

Через несколько часов после ухода Виктора пришел Хуан Чжоу с сыном. Он ждал Ю, но не дождался. Они вместе с Ашихэ пошли его искать и нашли на тигровой тропе. Не много осталось от Ю. Останки эти они собрали и погребли за садом, близ фанзы, такой же невзрачной и старой, каким был сам Ю. На похороны своего чжангуйды сошлись охотники с гор, из лесных дебрей. В суровой печали стояли они над гробом и жертвенными чашами, в которых сжигались золотые бумажки-деньги на путешествие в подземный мир. Все проделали, как полагается, глубокими поклонами отдавая дань уважения покойнику, ибо Третий Ю был настоящий охотник и они глубоко скорбели, что похоронен он, одинокий и бездетный, не в родной земле, и тем обрек себя и всех своих предков на муки голода в загробном мире.

После похорон все разошлись, и осталась Ашихэ одна с Кунминди. Пес умный, но все же он не более как пес. Время от времени навещал ее Хуан Чжоу, избранный теперь старшиной таежных охотников. Он-то знал, зачем Ашихэ осталась здесь, для кого сторожит перевал. Он приносил ей мясо — то жирного кабанчика, то парочку фазанов. Придет, нарубит дров, а уходя, всегда осведомляется, не нужно ли ей чего, — как раз есть оказия, едет человек в город. Когда не мог прийти сам, присылал сына, Ляо.

Так заботились о ней охотники. Она была вдовой Ю, принадлежала к их сяну, вольной лесной общине, и все в тайге знали: горе тому, кто посмеет обидеть Ашихэ, сестру каждого охотника от Седловины до Польской могилы.

Проходили дни и ночи. После небогатой снегом зимы наступила сухая солнечная весна, потом сезон дождей и наконец — щедрое субтропическое маньчжурское лето. Пять месяцев — бесконечный ряд дней и ночей, замкнутых горами и необходимостью жить, чтобы следить за перевалом, — жить не для себя. Не жизнь, а какое-то приглушенное, обезличенное полусуществование.

И вот — вернулся он. Ашихэ никогда и не мечтала о такой возможности. Вернулся сам не свой, помрачневший после всего пережитого. Не спрашивая ее согласия, завладел пустой фанзой, завладел ею: «Я останусь с тобой, Ашихэ».

И все произошло как-то само собой. Совсем иначе, чем она себе представляла когда-то, в те редкие минуты, когда, побежденная страстью, давала волю воображению.

Виктору ночью приснилось что-то из пережитого — должно быть, очень страшное, потому что он весь дрожал и стонал во сне и жался к Ашихэ, как ребенок. Она обняла его, словно хотела телом своим заслонить от этого страшного, и Виктор проснулся в ее объятиях.

— Ашихэ? — Он вбирал в себя жар и запах ее тела, стук ее взволнованного сердца.

— Да, да, Вэй-ту, я здесь, ты же сам чувствуешь это.

— Сними же сорочку, Ашихэ, чтобы я чувствовал тебя всю, не отталкивай меня, Ашихэ!

Она и не думала отталкивать его. Ведь она хотела этой близости. Но хотела при этом, чтобы то, чего оба они до сих пор еще не испытали, вышло красиво и нежно. Почему он не искал ее губ и глаз, а целовал только грудь, плечи, тело?.. Он ласкал ее неловко и с такой ненасытной жадностью, так торопился овладеть ею, что она не выдержала — сжала руками его голову. «Постой!» — и поцеловала его сначала в губы, чтобы он видел не только себя, но и ее, Ашихэ. Ведь им обоим дано великое счастье любви.

Она солгала бы, сказав, что все это было ей непонятно, тягостно. Вовсе нет. Но их первая ночь не принесла ей ничего похожего на тот экстаз любви, о каком говорит легенда, на дивное блаженство, воспетое поэтами. Только боль и облегчение, начало взаимной близости и сознание перемены; вот теперь она женщина. Перемена эта будила в ней смешанное чувство — не то это утрата, не то большой праздник…

— Значит, Ю был так стар, что не мог уже быть тебе мужем? — спросил Виктор на другое утро. — Или ты просто не хотела быть ему женой? По правде говоря, он был такой некрасивый и притом ужасно грязный.

Конечно, ему хотелось понять, почему она, Ашихэ, бывшая три года замужем, до этой ночи оставалась девушкой. И, пожалуй, он имел право узнать это. Но спрашивать не следовало. Она сама когда-нибудь объяснила бы ему все. И притом непристойно с его стороны так отзываться о Ю!

— Ю был ко мне очень добр. Как родной отец.

— Но вы же спали рядом. Неужели он никогда не пытался…

— Вэй-ту, не говори глупостей.

— Какие же это глупости? На таком безлюдье, в такие жаркие ночи, когда все вокруг любит… Неужели тебе не было трудно без ласки?

— Трудно, конечно. Ты был далеко, я могла только думать о тебе. Но зачем ты спрашиваешь? Ведь и с тобой было так. И ты никого до сих пор не любил.

— Ох, я-то спал между Алсуфьевым и Люй Цинем!

— Значит, будь около тебя женщина, ты бы… Даже если бы старая, некрасивая женщина?

— Не знаю. Перед уходом, помню, меня уже так допекла моя добродетель, что я…

Он не договорил и вышел с кувшинами. Пошел за водой на речку. Ашихэ принялась за отложенную было работу.

Выкраивая из шкурок новые улы для Виктора, она твердила себе: «Значит, только это? Это — и ничего больше? Не внушай себе, Ашихэ, что ты первая любовь его сердца. Он пришел сюда после ужасных страданий и жаждал забыть все в объятиях женщины. Он потянулся бы к любой другой, если бы нашел ее в этой фанзе. Он не притворщик, он ничего не приукрашивает. Это надо ценить. Но сделал бы он такое признание, как сейчас, если бы я не была китаянкой? Позволил бы он себе такую грубую откровенность, если бы его подругой была белая девушка, — ну вот, например, Тао?.. Хотя она-то не совсем белая…

Быть может, в нем еще живы предубеждения и предрассудки его среды. Быть может, он полагает, что к желтокожей девушке надо подходить проще, что ей голос тела понятнее, чем голос души… Ведь ты о нем ничего не знаешь, Ашихэ! Его и тебя разделяют материки и века, дела и дороги жизни. И любовь твоя, Ашихэ, должна быть терпеливой и мудрой, чтобы ее не испортил, не оскорбил этот мальчик с больной, ослепшей душой».

Виктор принес воду, взял силки и позвал Кунминди. Он не мог усидеть на месте — так его томило душевное беспокойство или, быть может, жажда деятельности.

После полудня он вернулся с детенышем косули.

— Отбился от матери, и я его приманил вабиком. А Кунминди твой никуда не годится. Глупый пес.

Он сразу принялся свежевать косульку, ножом подрезая шкуру, чтобы потом ее ободрать.

— Да, глупый! — повторил он сердито. — Не понимаю, почему ему дали имя «Мудрый».

— Ты учти, что Кунминди никогда еще не брали на охоту. Он только сторожил меня и фанзу, когда Ю обходил свои капканы и силки. Поди сюда, Кунминди! Теперь ты будешь охотиться с Вэй-ту, как прежде твоя мать Яга и твой брат Волчок…

— Нет, Ашихэ, такой собаки, как Волчок, у меня уже не будет.

— Почему же?

— Разве такую найдешь? Это была гениальная собака. Такие родятся раз в сто лет.

— Действительно, помню, он казался очень разумным.

— Казался! Этот песик был умнее человека. И чувство чести у него было сильнее. Если бы я положил эту косульку и сказал ему «стереги» — по-польски, конечно, потому что Волчок понимал только по-польски, — и если бы я не вернулся, этот пес околел бы с голоду, но не двинулся бы с места и не тронул бы лежащего перед ним мяса. А Кунминди?

Он сделал презрительную мину и отвернулся. Кунминди, похожий на Волчка, как брат-близнец, только раздражал его этим сходством.

— Э, да что там говорить!

Но, видно, пропавший любимец не выходил у него из головы, и он не мог не говорить о нем.

— Он был помесь легавой и лайки, да и от волка было в нем кое-что. В общем дворняга, обыкновенный дворняга. Но все породистые охотничьи собаки, ищейки, сеттеры с золотыми медалями не стоят клочка шерсти из его хвоста — так он знал тайгу и понимал меня! Стоило мне только глянуть на след — и Волчок уже тут как тут. Ткнется в него мордой, проверит — и либо побежит по этому следу, либо только ушами зашевелит: мол, след старый, выветрился. Погляжу на деревья — и он туда же смотрит и уже понимает, что сегодня надо искать белок или глухарей. Стану, бывало, на тропе и скажу тихо, раздельно: «Ну, песик, поищи-ка оленя. Кабана не надо, повторяю — кабана не надо, только оленя». И мой Волчок уже мчится. А зверя он гнал, заметь, совершенно бесшумно. Сделает круг — большой, чуть не в десять ли, — и обратно. Направо, налево, наискось углубится в лес, но путь держит все время ко мне. И так вот, ни разу не тявкнув, без шума, выгонит на меня из тайги то, что я приказал. Если скажу «оленя», — то только оленя, а если «кабана», то всякое другое зверье пропустит, а кабана выследит… Ну, видела ты когда-нибудь такую собаку?

«Смотри-ка, — думала Ашихэ, — как он горюет о пропавшей собаке, как жалеет ее! Значит, он не злой человек. И если столько нежности и внимания он уделяет животным, так неужели не найдется их у него для тебя, Ашихэ?»

— И при этом он был такой веселый, как ребенок. Этим он в Жука, потому что Яга… Ну, да ты же ее видела. Собака была угрюмая. Смышленая, правда, очень даже смышленая, но с капризами и злая, как ведьма. От злости этой у нее даже морда была перекошена. А Волчок от рождения был такой приветливый и неистово жизнерадостный. Когда на меня находила хандра и я не мог с ним разговаривать — не было для него худшего наказания! Чего только он не делал — показывал все свои штуки, приносил мне из лесу все, что попадалось и в лицо меня лизал. А глаза у него были такие выразительные, в них все можно было прочитать — совсем как у тебя. Они так и говорили: «Брось, Витек, не стоит огорчаться. Пойдем-ка лучше в лес». Я и сеичас порой как будто слышу, как он просится в лес, как визжит. Со мной что-то неладно, Ашихэ.

Это нечаянное признание и стыдливая улыбка делали его опять тем юношей, которого полюбила Ашихэ.

Она отложила недошитые улы и обняла Виктора. А он боялся шевельнуться, чтобы не испачкать ее своими окровавленными руками, и стоял, растопырив их в воздухе.

— Значит, глаза у Волчка были, как у меня? Погляди хорошенько, Вэй-ту.

— У тебя — красивые, глубокие. А у него — маленькие и заросшие шерстью.

— Не смейся. Зачем ты меня дичишься? Я же вижу — тебя что-то мучает. Неужто так и будешь молчать и мучиться тайно? Тогда чем же мы будем с тобой делиться?

Виктор ответил не сразу.

— Не могу. Потерпи, пока все это немного уляжется.

Ждать Ашихэ привыкла. Вся ее жизнь с того дня, когда она назвалась женой Третьего Ю и стала принимать и передавать сигналы с перевала, была постоянным ожиданием отряда. Но отряд ее, разгромленный и преследуемый, перешел через хребет Мира и Благополучия и нашел убежище в стране Советов. Остались здесь только связисты и последние караулы, несколько костров на вершинах, но и они гасли один за другим, открытые ночными самолетами-разведчиками.

Последние вести, передававшиеся сигнальными огнями от сопки к сопке, доползли призраком страшного голода из долины реки Хуанхэ: там уже умерло два миллиона крестьян. Японцы двинули свои вооруженные силы на Освобожденные районы, но Яньань все еще обороняется. Восьмая армия сражается. Немцы все дальше продвигаются в глубь страны Советов. Англичанам и американцам тоже не везет. Словом, ни единой доброй вести! Сплошной разгром, море крови и страданий, повсюду свирепствует насилие. А Вэй-ту всего этого не хочет знать!

— Хватит с меня. Я вырвался оттуда, как из сумасшедшего дома.

— Но долго ли мы будем с тобой здесь одни? Рано или поздно мы пойдем к людям.

— А мне это не нужно. Мне совершенно достаточно тебя.

Великие слова. Верх всего, что жаждет услышать женщина от любимого, если она хочет быть только женщиной.

— Я люблю тебя, Вэй-ту. Но я не буду для тебя ни доброй стеной, заслоняющей от тебя мир, ни тенистой беседкой отдыха. Это прекрасно только в стихах Ли Тай-бо. А может, так было и в жизни когда-то, тысячу лет назад.

Виктор не понял. Он не замечает простых вещей. Восторгается Волчком, но до сих пор не догадался, что и ей, Ашихэ, тоже сказано: «Стереги!» И она до сих пор не двинулась с места, хотя давно ушли те, кому она обещала быть на страже, и вот уже второй год вершины гор темны, не вспыхивают на них огнями приказы и вести. А Вэй-ту не спросил у нее ни разу: «Что ты переживала, Ашихэ, оставаясь столько дней и ночей одна-одинешенька на заброшенном перевале?»

Но ведь любовь — это ты; все тебе — и думы мои, и забота, и счастье. Так по крайней мере было в фильмах, которые она видела когда-то в Аньшани, и в книгах, читанных в свободные минуты в Яньане, где она училась, чтобы потом учить других. И она воображала, что если полюбит и будет любима, они пойдут вместе той же дорогой борьбы, делясь каждой мыслью и каждой чашкой риса. Что может быть проще и прекраснее?

Но любовь, что застигла их с Виктором в этой фанзе, не слила две жизни в одну и никуда не вела. Утомленная, присела она на пороге и ждала, что будет дальше. «Некуда вам идти, — нашептывала она Ашихэ по ночам, когда Виктор спал, основательно натрудившись за день. — Лето в разгаре, опять медведи шалеют от любви, слышишь? Так любите же и вы. Пусть служат вашей любви уединение и широкий кан…»

Привыкнув размышлять, Ашихэ невольно смотрела по временам на себя и Виктора со стороны — и недобрые то были минуты. Виктор же, наоборот, жил, казалось, только радостями тела, упивался первой любовью, словно хотел заглушить в себе все другое. Он ловил рыб и птиц, ел и ел, — запасы муки, сои и проса в кладовой быстро таяли.

— Не тревожься, все у нас будет. Дай только наберусь сил, — Он напрягал мускулы. — Ну-ка, пощупай!

Ашихэ приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до его руки у плеча.

— Вэй-ту, не слишком ли много силы на одного? Право, тебе самому с нею не справиться.

— Ну, уж этого нечего бояться. Есть сила — значит, проживем! Со мной ты никогда не будешь терпеть голод.

Конечно, Ашихэ радовало, что он так быстро распрямляется и крепнет. Но… не слишком ли он о себе заботится, копит силы с расчетом, словно его тело — какой-то инструмент или капитал, который понадобится в будущем.

Как-то раз Ашихэ, не дождавшись Виктора к обеду, пошла ему навстречу. Ближайшим местом, где он ставил силки, был муравейник, и по дороге домой он всегда туда заглядывал.

Однако тут она Виктора не нашла. Сама осмотрела силки, сегодня оказавшиеся пустыми, и стала рассматривать муравьиные яйца, которыми питаются фазаны.

Перед муравейником на южном склоне лежало множество этих белых зернышек, и муравьи-работники все время выносили новые и новые на свежий воздух и солнце. В теплых коконах спали крохотные червячки — будущие муравьи.

«Это у них вроде яслей, — подумала Ашихэ. — В Яньане мы тоже выносили маленьких на солнце».

Она прутиком ковырнула муравейник, и верхний слой бурого холмика осыпался. Муравьи лавиной хлынули к яйцам, хватали свое потомство и спешили унести его домой, в безопасные подземные жилища. Один застрял со своей ношей под веткой, но к нему мигом подскочили двое других и общими силами перетащили ношу через преграду. Ашихэ не могла бы сказать, что ее больше тронуло: мудрость ли муравьев, создавшая общество, основанное на справедливости и самоотверженности, что людям не всегда удается, или огромная сила любви к ближнему, живущая в этих крохотных существах.

Гляди, Ашихэ, хорошенько присматривайся! Если родится у тебя малыш — а теперь это возможно, — ты будешь вот так же нести его через все преграды, охранять, как муравей и как тигрица, жить его жизнью…

Чье-то горячее дыхание овеяло ей щеку. Она обернулась. Подле нее сидел Кунминди, дружелюбно мотая высунутым языком. А подальше стоял Виктор с кошелкой на плече. Он смотрел на нее так, как в день первой встречи. И под этим внимательным, «открывающим» взглядом Ашихэ снова почувствовала себя красивой, взгляд его словно возвеличивал ее в собственных глазах.

— Ты такая…

У Виктора не хватало слов, чтобы объяснить, какой он увидел эту новую, неожиданную Ашихэ.

— Какая? — спросила она тек же тихо.

Но он уже оторвался от созерцания.

— Такой я тебя еще не видел… В силках ничего не нашла?

— Ничего, — ответила она, огорченная тем, что он, как всегда, уже ушел в себя. Словно еж, который выпускает иглы, чтобы его нельзя было тронуть.

— Тебя так долго не было, вот я и вышла тебе навстречу.

— Совершенно напрасно! В такую жару, да еще с этой железиной на плече.

Так он всегда называл ее карабин — «железина», «мушкет», «рухлядь». Очень уж ему было обидно, что лишился он своей замечательной двустволки, отцовского подарка.

— Ну, не оставлять же ружье в пустой фанзе. Я тебя не раз просила брать его с собой.

— Такое старье? Из него только ты и можешь стрелять. К тому же — сколько у тебя патронов?

У Ашихэ, действительно, было только три патрона и «лимонка» — японская граната.

— Все равно. Я была бы спокойнее за тебя.

— Э, не родился еще такой зверь или человек, который бы застиг меня врасплох в тайге.

Они шли уже по береговой круче, внизу искрилась на солнце река. Виктор, как всегда впереди, прокладывал дорогу в траве, которая была ему по грудь. Шедшая за ним Ашихэ тонула в ней с головой.

— Кунминди щиплет траву — значит, будет дождь, — сказал Виктор.

Он почему-то стал подниматься в гору, удаляясь от берега, прямо на лиственницу, одиноко росшую над купой молодняка. Высокая, гордая, она кроной своей купалась в жаркой лазури неба. Дерево это очень любит солнце.

— Ты такой наблюдательный, все замечаешь, обо всем помнишь. Только того не помнишь, что до сих пор не сказал мне ничего.

— А что я должен был тебе сказать?

— Не знаю я, Вэй-ту, что говорит мужчина, когда берет женщину. Может, всегда одно и то же, но каждая из нас ждет этих слов. Ждет и по-своему переживает свой Праздник Лета…

Голос Ашихэ как-то странно замирал, словно отдаляясь от Виктора. Он оглянулся: Ашихэ хромала и не поспевала за ним.

— Что с тобой?

— Поранила ногу.

— Покажи.

Она присела и сняла с ноги туфлю. Сильно истертая подметка была чем-то пробита, и под большим пальцем ноги кровоточила ранка.

— Ты, должно быть, наступила на шип или сук. Надо будет как следует отмочить ногу и вытащить занозу. Потерпи.

Он посадил ее к себе на плечо и понес, придерживая рукой.

— Да я бы и сама дошла, это такой пустяк.

— Сиди, сиди. Весу в тебе не больше, чем в косуле, так не о чем и толковать.

Он и в самом деле шел так легко, словно нес на плече не человека, а бурундучка. Ашихэ, покачиваясь, плыла над травой и лесной порослью, и ей видна была вся местность вокруг.

— Высоким хорошо!.. А зачем ты идешь на эту горку, Вэй-ту?

— Увидишь.

И только когда они были уже на холме, он указал ей на противоположный берег, где вырванная с корнями береза упала среди купы мрачных растрепанных елей.

— Узнаешь?

Ах, тогда ели были так красивы в снежном уборе и все выглядело иначе. Но место это Ашихэ узнала бы из тысячи: там она и Хуан Чжоу нашли мертвую тигрицу и растерзанного Третьего Ю; вернее, то, что осталось от него.

— А я уходил тогда, ничего не подозревая, и думал… Если уж непременно хочешь, чтобы я тебе сказал что-нибудь в твой Праздник Лета, так знай: я тогда думал о тебе, Ашихэ…

Опять имя ее прозвучало так нежно и вместе так гордо…

— Постой, дай мне сойти. Я хочу смотреть на тебя.

Они растянулись в траве, в густой тени лиственницы и дикого винограда. Смотрели на реку. Эта самая река сверкала перед их глазами в солнечный морозный день Нового года, когда они расстались и Виктор пошел по льду Муданьцзяна к тем, кто обещал ему помочь вернуться на родину, а Ашихэ осталась в Фанзе над порогами.

— Значит, думал все-таки обо мне?

— Не только думал. Звал тебя.

— А что ты говорил?

— «Ашихэ, Ашихэ, я бы с тобой весь свет обошел» — разные другие глупости.

— Но мне именно эти глупости нужны! Не скупись на них, Вэй-ту!

— Ну, если уж хочешь знать, я еще и загадывал…

Это было с полгода назад — давно, если мерить время пережитым. Он был молод и жаждал неизведанного, он нес в мир свою готовность к борьбе и боль разлуки с Ашихэ, которая досталась темному крестьянину Ю, как слепой курице жемчуг. Когда он шел лесом, между березой и елями впереди вдруг что-то мелькнуло, и он решил проверить, не почудилось ли ему это. И тут-то, поднимаясь на горку, он загадал: если там ничего нет, я никогда больше не увижу Ашихэ. Да, она шла за ним и тогда и позднее. И вернулся он сюда не случайно. Изувеченный, в лохмотьях, брел через тайгу, тоскуя по Ашихэ и с издевкой говоря себе, что самый близкий ему человек, женщина, к которой его так влечет, — жена Третьего Ю.

Конечно, Виктор не сумел всё это связно рассказать Ашихэ, но ведь она его любила, а тот, кто любит, понимает все с полуслова.

— Как трудно заставить тебя говорить, Вэй-ту!

— Челюсти у меня стиснуты. После долота и напильника все слова на языке застревают… Ну, остальное ты уже знаешь.

— В самом деле?

— Разумеется! Ты попросту читаешь у меня в душе. Через десять лет мы уже, наверно, будем разговаривать только глазами.

— Так ты думаешь, что мы и через десять лет…

— Отчего же нет? Конечно, если будем живы и если я тебе еще раньше не опротивею. А за себя я ручаюсь… Это за что ты меня?

— Чтобы ты не валял дурака, мой милый ежик.

— Ашихэ.

— И я сейчас закрою тебе рот!

— А знаешь, ведь ты еще никогда первая…

— Потому что никогда я еще так тебя не любила…

Кунминди от удивления даже уши наставил: господи, что такое творится с этими людьми?

— Иди, или прочь, песик, не подглядывай!

Пёс неохотно отошел в сторону. Оттуда он видел уже только две головы, черноволосую и русую, прильнувшие одна к другой, Кунминди от скуки стал ловить мух, время от времени щелкая челюстями, потом лежал сонный, уже равнодушный к доносившимся оттуда странным звукам, шелестам и словам. Ему это больше не казалось необычайным: он решил, что, видно, так всегда бывает у людей.

— Значит, ты только сейчас это почувствовала? А почему же прежде…

— Ах, это должно прийти само, изнутри. Я хотела твоей близости, но что-то мешало. Не могла вся до конца отдаться.

— А скажи, о чем ты думала там, у муравейника? У тебя было совсем другое лицо.

— Какое?

— Ну, я не художник и не поэт… Но такой я тебя любил, о такой думал.

Они еще не очнулись от жара любовных восторгов. Лазурь неба, просвечивая меж ветвей, струйками текла в пепельную тень лиственницы, и воздух сверлило назойливое густое жужжание шмеля. Шмель кружил подле ветки винника, свисавшей над самой головой Виктора. Виктор хотел его отогнать, но Ашихэ удержала его руку:

— Посмотрим, найдет ли.

Шмель подлетал к листьям, манившим его своей яркой окраской, бело-розовой и пурпурной, но, сев на них, опять отлетал, обманутый: эти листья только притворялись цветами! Что за странное, невиданное растение!.. Шмель наконец сел и медленно поворачивался во все стороны — видимо, искал, откуда же аромат. Еще мгновение — и он, раздвинув листья, нашел скрытый под ними настоящий цветок.

— Может быть, цвет любви вот так же скрыт, Вэй-ту?

Все было прекрасно. Все дышало предчувствием чего-то еще более прекрасного впереди. Вот сливаем мы наши уста и тела, наши страстные желания и судьбы. И только позднее…

Во всяком случае, когда бы Виктор и Ашихэ ни оглядывались впоследствии на свою любовь, этот день всегда светил им яркими и теплыми красками, был вехой, указывающей путь.

Вскоре наступила очередь Ашихэ нести вахту на перевале. С нею пошел туда и Виктор.

Ночь была благоприятная — очень темная и безветренная. Огонь костра, разведенного Ашихэ, поднимался высоко и ровно. Виктор, стоя на деревянном помосте перед вторым костром, то поднимал, то опускал заслон из коры. Это сочетание в воздухе пламени неподвижного с пламенем, которое равномерно то появлялось, то скрывалось, служило первым условным сигналом: «Мы ждем, передавайте». В такую ночь огонь был хорошо виден издалека. Однако они нигде не замечали ни единого огонька который можно было бы принять за ответный сигнал.

— С Мэй что-то стряслось, — сказала Ашихэ.

— Попробуем еще. Может, она не успела прийти на место.

Они трудились так час-другой, ища во мраке ответных сигналов. У Виктора, натягивавшего все время веревку блока, который приводил в движение заслон, от напряжения уже болели плечи.

— А ты небось здорово уставала каждый раз от такой работы?

— Не всегда. Мне часто помогал Ю.

Дров, принесенных заранее на этот безлесный перевал, хватило до полуночи. К этому времени у Виктора и Ашихэ иссякли и терпение и надежда. Ашихэ не могла больше обманывать себя.

— Нет, Мэй, видно, не отзовется.

Они сели у догорающего костра.

— Здесь мы сидели — Тун, Мэй и я — ровно три года назад. И Тун сказала: «Я вернусь в Шуньбао, к реке, поселюсь у старого перевозчика. Буду держать связь с Нинъанем, а огни зажигать для вас на Оленьей сопке». Мэй решила ходить по деревням и притворяться помешанной — таких не трогают, — тогда она сможет бывать в Ванцине и Таньхуа и сигнализировать огнями то с Кудрявой сопки, то с Высокого Коу. А я сказала, что сойду в Фанзу над порогами и стану женой Третьего Ю.

— И долго это продолжалось?

— Довольно долго — больше года. Мы держали связь между собой и с нашим отрядом. Потом японцы стали сильно напирать. Среброголовый хотел пробиться к своим, в район Аньту, но их отбросили, и он с отрядом ушел в страну Советов. А на наших связистов — ведь не мы одни зажигали сигнальные костры в горах, — на всех связистов напустили разведчиков и самолеты. Мы несколько раз меняли место и время сигналов. Не помогло. Первой погибла Тун. Раз ночью я приняла сигнал: «Тун нет в живых, говорит Лю». Позднее — второй: «Лю погиб, говорит Сяо». Дольше всех держалась Мэй, та, что притворялась помешанной. Но и она, как видишь… Если в четвертый раз, в четвертый срок не подаст сигнала — значит, погибла.

— Ну, и что же ты будешь делать?

— Ждать.

Виктор не видел в этом никакого смысла. Товарищи ее давно в Советском Союзе, с другими группами партизан она не связана. Кто помнит, что на этом перевале ждет Ашихэ с одной «лимонкой» и тремя патронами в никуда не годном карабине? Она осталась здесь, как остается на берегу рыба, когда схлынет полая вода. Как солдат, которому не отдали приказ оставить пост.

— Не жди больше, жаль времени и жизни. Из Яньаня к тебе не придут.

Он рассказал ей о своей встрече с русскими беглецами.

Но Ашихэ не хотела, не могла поверить в такую чудовищную нелепость.

— Они тебя обманули, Вэй-ту. Это были враги, реакционеры.

— Полно, Ашихэ! Они обыкновенные люди — учитель и врач.

— Ну, значит, ты не так их понял.

— Послушай, когда я нахожу на можжевельнике клок шерсти, я знаю, какой зверь продирался сквозь эти кусты и в какую сторону… И точно так же достаточно поговорить с такими вот обыкновенными людьми, услышать обычную историю — и я…

Ашихэ молчала. Сидела согнувшись и обняв руками колени. От потухшего костра ни единый отблеск пламени не падал больше на ее лицо, и впотьмах Виктор не мог его разглядеть.

— Извини, но я тоже верил раньше и понимаю… пережил эту боль…

— Мне не приходилось встречать людей, убежавших оттуда, — голос Ашихэ звучал тихо, но решительно. — Я разговаривала только с теми, кто учился в стране Советов. Вероятно, не все там так прекрасно, как этим людям казалось. Но и не так отвратительно, как думают после всего пережитого те двое бежавших из лагеря. Знаю только, что Китай борется в отчаянии за свою свободу. И во всем мире только одна эта страна нам помогает, только она искренне хочет, чтобы китаец не был рабом. Поэтому не говори мне о ней ничего дурного.

— Что ж, для вас действительно… Притом вы все равно делаете все на свой особый лад…

Говоря это, Виктор хотел умиротворить Ашихэ и поскорее пройти мимо того, что неожиданно выглянуло из-за границ тайги и могло разъединить его и Ашихэ: мы и вы, Европа и Азия — все, от чего он открещивался, называя это одним словом «политика».

Если бы Ашихэ сказала ему: «Как мне жить теперь, Вэй-ту, если ты не пойдешь со мной?» — он, вероятно, ответил бы: «Что же делать, пойду, если не будет иного выхода». Да, он сказал бы ей эти и еще более горячие и нежные слова, понимая, что и он не может жить без нее. Но Ашихэ молчала. Ему следовало заговорить первому, не оставлять ее в таком душевном смятении. Однако именно сознание, что он обязан это сделать, раздражало Виктора, как всякое принуждение. И он так ничего и не сказал, мысленно осуждая Ашихэ за ее «партийную слепоту». Они провели эту ночь (у костра, потом в фанзе), обмениваясь только полусловами. Невеселая ночь. В первый раз они лежали рядом, притворяясь спящими, занятые каждый своими мыслями.

На другое утро, когда оба работали на огороде, который Ашихэ еще расширила после смерти Ю, Виктор вернулся к вчерашнему разговору.

— Не стоит нам спорить, — говорил он. — Коммунизм, свободный Китай и моя родина, Польша, — все это потеряно и уже в сущности прошлое. Война идет к концу, немцы и японцы побеждают на всех фронтах. Не будем себя обманывать. Скоро начнется раздел мира. Европу, Африку, Ближний Восток заберет Гитлер, а вся Азия, Австралия и Океания достанутся Японии. Не будет ни Советского Союза, ни Яньаня, никаких Освобожденных коммунистических районов в Китае. При этих условиях что ждет нас с тобой? Куда ни сунемся, придется работать на захватчиков, и работу нам дадут самую тяжелую, низкооплачиваемую, как чужакам и людям без специальности. Все выгодные занятия будут для японцев и для их китайских друзей. Надо подумать, как нам получше наладить жизнь, не связываясь с японцами…

Виктор не сомневался в правильности своей точки зрения, но все-таки в том, что говорил, он и сам чуял что-то чуждое ему и фальшивое. Сказав «как получше наладить жизнь», он вдруг вспомнил, что именно так рассуждал тот мерзавец Квапишевич в гостях у доктора Ценгло. И вспомнив это, он основательно сократил остальные свои рассуждения.

— Я уже все обдумал. Нам следует перебраться к Люй Циню. Люй Цинь стал теперь разводить женьшень, он это дело хорошо знает, и через год-два плантация будет давать большой доход. Я буду ходить на охоту за пантами и пушным зверем, а попозже заведем свою ферму пантов — для этого достаточно небольшого стада оленей. За нами потянутся, я думаю, другие — смотришь, вырастет целый поселок. И был бы у нас с тобой дом что надо, порядочный участок поля, лошади, коровы…

Кунминди заворчал, и они прервали разговор. Собака кого-то почуяла. Насторожившись и повернув морду в сторону перевала, она усиленно нюхала воздух. И вдруг, залаяв яростно — видимо, на человека, — побежала по тропинке вниз и скрылась между деревьями. Слышно было, как она с отчаянным лаем пятится от кого-то. Из-под ног пришельца шумно посыпались камешки, потом он выругался по-японски.

Виктор мигом перемахнул через плетень и бросился бежать — у него мелькнула мысль, что это пришли за ним.

Только очутившись в полумраке под деревьями и продираясь сквозь кусты и лианы, он немного опомнился. Мысль, что это сделал Пэн, первой пришла ему в голову. Пэн рассказал отцу о их встрече, а У привел японцев, чтобы они схватили его, Виктора. Его-то не поймают, но фанзу сожгут, а уж Ашихэ…

Далеко обходя фанзу, он вернулся к опушке леса над рекой. Оттуда был виден угол фанзы и лужайка перед нею. Там Ашихэ разговаривала с каким-то мужчиной. Кунминди лежал у их ног уже спокойно.

Не выходя из лесу, Виктор медленно приближался к ним и наконец узнал пришельца: это был Алсуфьев. Узнав его, Виктор прислонился к дереву и стоял тут долго. Не знал, как быть: идти туда, к ним, или прочь от фанзы. Ему казалось, что лучше всего уйти навсегда, так стыдно было ему за свою позорную трусость. Он не мог больше уверять себя, что это прошло, что он излечился от своей болезни… Вот ведь убежал при первом звуке японской речи! Правда, все оказалось ложной тревогой — Алсуфьеву попросту вздумалось обругать собаку по-японски. А он, Виктор, вообразил, будто пришли японцы, и в животном страхе пустился наутек, оставив им на съедение Ашихэ. Да, так было — от этого позора не отмахнешься! Такие приступы безумного страха будут повторяться, как приступы лихорадки или эпилепсии, как только появятся вблизи японцы и глянет ему в глаза опасность попасть снова в руки Кайматцу и вытерпеть вторично все, что он пережил в тюрьме, на пытке, на колу во время казни…

— Но я же не трус! Не был им и не буду!

Он искал в памяти примеры своей смелости, призывал их в свидетели, споря с самим собой. Ну, разве трус отважился бы на такие безумства? Ведь он, Виктор, ничего не боялся, всегда шел на риск, бравировал, как мотоциклист до первой аварии… Но сколько раз можно умирать? Он умирал доблестно на колу, потом в камере и еще раз в пучине Сунгари, когда прыгнул с моста. Хватит!

Алсуфьев и Ашихэ давно вошли в фанзу. Надо было и ему вернуться туда и каким-нибудь приличным предлогом объяснить свой уход. Но он ничего не мог придумать. Все же он побрел домой, заранее представляя себе омерзительную сцену. Алсуфьев хлопнет его по плечу и визгливо засмеется: «Что, здорово перепугался? И козел так не скачет через плетни!» — «А что мне было делать? Ведь я безоружен…» — «О мой доблестный Тартарен, все-таки не годится так удирать, бросив женщину на произвол судьбы…»

Ашихэ ждала его. Она появилась в дверях, как только он подошел к дому.

— А вот и ты, Вэй-ту! Как хорошо, что ты рано воротился! — воскликнула она. — У нас гость. Ни за что не угадаешь, кто пришел!

Так она защитила его честь перед чужим, и все вышло иначе, чем предполагал Виктор. Алсуфьев, правда, крикнул: «О мой доблестный Тартарен!», но без злорадной усмешки и тут же обнял его. Он действительно рад был увидеть Виктора — и притом так скоро: ведь Ашихэ сказала ему, что не ждет сегодня мужа домой, так как он копает ямы для ловли косуль где-то за Голубым ручьем.

— Вот это сюрприз так сюрприз! Не думал не гадал, что ты здесь! — Алсуфьев говорил еще быстрее, чем прежде. Он поседел, щеки отвисли, белки глаз пожелтели. — А мы, Витя, уж навек с тобой простились, услышав, что ты погиб такой страшной смертью.

— Мне погибать не впервой. Привыкаю понемногу.

— Мы с Закшевским даже напились с горя.

— С Рысеком?

— Ну да, с Ришардом Богуславовичем. От него я и узнал про тебя.

— А он от кого?

— А ему наш председатель сказал. Председатель Квапишевич регулярно приезжал к нам из Харбина. Вот раз он и говорит Закшевскому: «Ваш товарищ Доманевский впутался в какое-то дело, связанное со шпионажем и, когда его везли на допрос, бросился из тюремной кареты в реку». Закшевский тотчас побежал ко мне, потому что мы не раз о тебе говорили. Ну и мы с ним как засели…

— Извините, Павел Львович, но где все это происходило?

— А я разве не сказал? В горах Тайпинлиня. Я оттуда как раз и пришел.

Из рассказа Алсуфьева Виктору все стало ясно. Квапишевич своего добился: японцы вошли с ним в компанию. В горах Тайпинлиня они начали добывать урановую руду, с тем чтобы поблизости построить заводы по производству тяжелой воды методом Алсуфьева. Согласно плану, там должен вырасти целый город с заводами, великолепно оборудованными лабораториями и гидроэлектростанцией на реке… Пока же в котловине, замкнутой гранитными скалами («гранит там первоклассный, — говорил Алсуфьев, — двуслюдяной — биотит и мусковит»), построили несколько бараков и устроили временный склад. Складом заведует Рысек.

Вся история этого грандиозного предприятия представлялась Виктору довольно туманной — быть может, потому, что слушал он невнимательно, наблюдая за Ашихэ. Она хлопотала у печки, готовя им ужин, и в разговор не вмешивалась, так как они говорили по-русски: у Алсуфьева запас китайских слов был слишком ограничен.

— Пока мне предоставили примитивную лабораторию в бараке, двух ассистентов и жалованье, какое получают профессора университета.

— В таком случае я не понимаю, почему ты от них сбежал.

Незаметно для них обоих Виктор стал говорить Алсуфьеву «ты». Все пережитое им за последнее время словно стерло между ними разницу в возрасте, и это «ты» звучало вполне естественно.

— Почему сбежал? Да потому, дружок, что мы не сходимся в мнениях. Меня, видишь ли, во всем процессе расщепления атома интересует выделяемая при этом энергия, а их главным образом — взрывная сила. Мои дорогие ассистенты старательно скрывали это от меня, но от них просто за версту разило «особой физикой» японского генерального штаба, у них глаза блестели от предвкушения этакого страшного взрыва. Ведь какое это будет оружие! Они хотят меня использовать для консультаций, для экспериментов, а потом я им стану не нужен и они примутся изготовлять атомные бомбочки, чтобы угостить ими Америку и Советский Союз!

— Но ты же ненавидишь большевиков, так почему ты…

— Если я против большевиков, это не значит, что я пойду против России. Ведь я же русский! Да и вообще втягивать науку в такие аферы — нет, увольте!

— Как же тебе все-таки удалось от них уйти?

— Понимаешь, они хоть и были уверены, что купили меня, но тем не менее следили зорко. Под видом предупредительности и любезного внимания эти шпионы мне просто вздохнуть не давали. Не знаю, что было бы со мной, если бы не твой Закшевский. Он честный малый, должен тебе сказать…

Ашихэ поставила перед ними ужин, и они по-турецки уселись за низеньким столиком.

— Я дал ему денег, чтобы он купил мне оружие и экипировал меня. Сам я не мог этого сделать — они бы сразу обо всем догадались. И с помощью того же Закшевского я ночью бежал от них. Повторяю — очень славный парень!..

После ужина Алсуфьев показал им свою «экипировку», состоявшую из винчестера, кожаной куртки, башмаков на шнурках, компаса, складного ножа из нержавеющей стали и отличного дорожного несессера, Ашихэ стала рассматривать никелированные вещицы в несессере — пилочки для ногтей (как ей объяснил Алсуфьев), небьющееся зеркало, крем для бритья, одеколон.

— Все это очень нужные вещи, просто необходимые, — оправдывался он, видя ее изумление. — В молодости они у меня были, потом потерялись. А я совсем иначе чувствую себя, когда они со мной.

Из съестного этот неисправимый любитель сладкого взял с собой только несколько кило шоколаду. Все деньги, что у него оставались, он хотел отдать Ашихэ, отдавал их охотно, от души (Ашихэ, конечно, не взяла). А шоколад пожалел, уделил ей только одну плитку, да и то был явно огорчен тем, что его запас сладостей истощится на день раньше.

«Седеющий ребенок! Был чудо-ребенком, а мужчиной так и не успел стать», — мельком подумал о нем Виктор и вернулся к мыслям об Ашихэ.

Она была безмятежно спокойна, как всегда, держала себя так, словно ничего не произошло, не избегала ни разговора, ни его взглядов. Но Виктор уже достаточно ее знал — он видел по ее замкнутому лицу, что она страдает.

Она убрала все и перед тем, как ложиться спать, подошла к струнам календаря на стене и передвинула один шарик: еще день прошел. Тяжелый день. Удивительно гибким прощальным движением Ашихэ пробежала пальцами по струнам минувших дней, и Виктору почудилось, что он слышит звенящую трель — как пение цаоэра, который оплакивает умерших.

— Пардон! — спохватился вдруг Алсуфьев, исчерпав весь запас своих новостей. — Ведь мы говорили о тебе. Ну, рассказывай же, как все было в действительности?

— В Харбине я попался из-за доктора Ценгло. Он всем болтал, будто я сын Кузьмы Потапова, а Кайматцу с этим Потаповым был когда-то знаком и знал, что у него никакого сына нет. Ну и велел за мной следить…

Виктор считал, что не стоит откровенничать, поверять все этому человеку, настолько занятому собой, что он неспособен принять к сердцу чужие переживания. И он рассказал Алсуфьеву только о том, что с ним было в тюрьме и что собой представляет «оружие Танака».

— Кошмар! — воскликнул Алсуфьев, спеша отмахнуться от всех этих ужасов. — Если уж и бактериологию заставят активно работать на истребление людей, то дальше идти некуда. Это конец.

Он чиркнул спичкой, чтобы разжечь трубку, и огонек осветил его сосредоточенное лицо, перекошенное гримасой отвращения.

— Ко-шмар! — повторил он тихо и раздельно.

«Ох, только бы не начал философствовать!» — подумал Виктор с раздражением. Но Алсуфьев, снова обретя слушателя и благодарную тему, не мог отказать себе в этом удовольствии.

— Да, да, Витя, мое поколение было последним, которое еще верило в культуру, в прогресс, в человека..

— Удивляюсь тебе. Ты же физик, на что тебе вера? У тебя есть сила, энергия, масса, скорость, удельный вес…

— Ах, дружок, слишком уж много бессмыслицы в мире! И я часто обращаюсь к богу — конечно, как к источнику разумной материи.

— Брось! Надо бы чтить не бога, а сатану — за то, что он восстал против бога. И скажем себе прямо, как говорит старая пословица: если старый бог нас не слышит, помолимся пню!

— Но что же тогда остается? Что?

— Не знаю и знать не хочу.

Алсуфьев замолчал, и Виктор сквозь хриплое пыхтенье его трубки мог теперь прислушаться к дыханию лежавшей рядом Ашихэ. Она не спала. Что она чувствовала теперь, когда ее Вэй-ту оказался трусом? В городах из этого не делают трагедии. Тысячи женщин любят, не задумываясь над тем, смелы их возлюбленные или трусливы. В городе отвага редко бывает нужна и не так уж необходима для счастья. Но в тайге! И для Ашихэ! Она ведь вросла в среду, где смелость есть нечто столь же естественное и необходимое, как крепкие ноги или здоровые легкие. Этим здесь никто не хвалится, об этом даже не говорят… Ашихэ не может не презирать его за то, что он в минуту опасности потерял голову и убежал, бросив любимую женщину на произвол судьбы. А любовь и презрение вместе не живут, нет, нет, они несовместимы.

— Кто-то — кажется, Франс — сказал… Да ты меня слушаешь? Замечательное изречение! «Существуют, — говорит он, — звезды органически чистые, но на них нет жизни. А на других звездах есть плесень, то есть жизнь». Как подумаешь, что нет ничего, кроме процесса вегетации, даже дрожь берет!

— Плесень? Возможно. Пора спать, Павел, мы мешаем Ашихэ уснуть. Покойной ночи.

На другое утро, сразу после завтрака, Алсуфьев стал собираться в путь. Хозяева его удерживали, но он торопился — у него были свои планы, в которые он их пока не посвящал.

Главное он сказал Виктору перед уходом:

— А знаешь, твоя собака у того подлеца.

— Какого подлеца?

— Ну, того, что у вас служил и донес… Такой коренастый, лысый и ходит, как утка.

— Ты говоришь об У?

— Да. Этот У присвоил твою собаку и ружье.

Услышав имя предателя, Ашихэ повернулась к ним от печки, на которой пекла лепешки Алсуфьеву на дорогу. И он продолжал уже по-китайски:

— Я шел к вам. Было раннее утро, тишина кругом. И я услышал, что где-то вблизи работают люди. Иду дальше — слышу, пес скулит. Еще немного прошел, смотрю — узкоколейку люди строят, а трое маньчжур за ними надзирают. У стоял с твоим ружьем в руках и натравливал собаку на какого-то человека без лопаты. А твой Волчок не хотел трогать этого человека, и У его бил. У собаки заморенный вид. Наверно, околеет там.

Все трое словно видели перед собой страдальческие глаза Волчка. Ашихэ первая прервала молчание.

— Но как он попал к У?

— Волчок был в полицейском участке, — объяснил Виктор. — И, должно быть, У в награду отдали и Волчка и мое ружье.

— А я бы на твоем месте собаку отобрал, — сказал Алсуфьев. — Моя собака была бы только моя и ничья больше.

Виктор только буркнул: «В самом деле?» Со стороны Алсуфьева это было, разумеется, пустое бахвальство, предназначенное для ушей Ашихэ. Он бы отобрал? Это он-то, закопанный когда-то по шею!..

Больше они об этом не говорили. Попозже Виктор проводил Алсуфьева до ущелья. Тот ни о чем не спрашивал. Когда застаешь двух молодых людей под одной крышей, и к тому же еще в тайге, то все ясно.

— Ну что ж, — сказал Алсуфьев, прощаясь, — желаю счастья. А помнишь, amico, мое предсказание насчет девушки? Вот и напророчил. Она, конечно, примитив, но, надо сказать, примитив очаровательный, с этаким пряным ароматом дикости…

— Так ты говоришь, что у Волчка плохой вид? — перебил его Виктор.

— Ужасный. На твоем месте я…

— Ясно. Можешь ты мне одолжить твой штуцер дня на два?

— Что ты! Своего ружья, трубки и жены никогда никому не одалживают.

— Тогда, может, пойдешь со мной?

— Охотно. Но, видишь ли, сейчас я бы…

— Не извиняйся, я пошутил. Один справлюсь. Кланяйся Люй Циню, пусть старик готовит пирожки и шиповник на меду. Я скоро его навещу.

Он не сказал «мы навестим» — ведь Ашихэ может не захотеть идти с ним, а то и вовсе его покинет. Он теперь ни в чем не был уверен.

Возвращаясь домой, он гадал, как-то она его встретит, что скажет теперь, когда они окажутся вдвоем. Не давала покоя и мысль о заморенном, забитом Волчке, и надо было принять решение всерьез, а не так, как он бросил Алсуфьеву свое «сам справлюсь» — только чтобы сбить его с покровительственного тона и прекратить эти «добрые советы». «Я бы на твоем месте…» Болван! На моем месте он бы отрубил голову доктору и успокоился.

Виктор вновь переживал то же смятение, что тогда, на месте казни, когда ему подали меч. Он и содрогался, и бунтовал в душе — но уже покорялся неумолимой, как судьба, правде: есть вещи, которых делать нельзя, несмотря ни на какие доводы и страх последствий! Покинуть в беде свою верную собаку, не попытавшись вырвать ее из рук живодеров…

Нет, скажем прямо — дело тут не в Волчке. Если он, Виктор, сознательно, всей силой воли, не попробует избавиться от этого страха, которым заболел в неволе, и не вернет себе самоуважения и уважения Ашихэ, он окончательно изменит себе и станет тряпкой.

Почти бегом Виктор прошел за фанзу и вынес из чуланчика топор. Потом снял с крыши чурбан, который уже недели две сушился там на солнце. Старое топорище годилось для рубки дров, но, если топор должен заменить оружие, нужно топорище подлиннее и поудобнее. Виктор об этом подумал заранее и даже выбрал подходящее дерево — граб. Сейчас он принялся его обтесывать так поспешно, как будто новое топорище поможет ему отрезать себе путь отступления. Пусть скорее свершится то, что задумано!

— Когда ты туда пойдешь, Вэй-ту? — спросила Ашихэ. Без малейшей холодности после всего, что было! Без удивления. С непоколебимой уверенностью, что он пойдет именно «туда».

— Сейчас. Как только кончу.

Виктор наконец решился взглянуть ей в лицо.

На лице Ашихэ было такое же выражение, как тогда, когда она сказала ему: «Я люблю тебя, Вэй-ту, но не могу быть тебе только женщиной, тенистой беседкой для отдыха…» И Виктор понял, что оба они думают одно и то же: ринуться с топором на десяток хорошо вооруженных полицейских во дворе У только для того, чтобы спасти собаку — это, конечно, безумие. Но еще большим безумием было бы жить, не сделав этого.

— Хорошо, так я приготовлю еду на дорогу.

Ашихэ вернулась в фанзу, а Виктор продолжал тесать.

Когда он, насадив новое топорище, вошел в дом проститься с Ашихэ, она была уже готова в путь: обулась, надела кожаные наколенники и взяла карабин. На кане стояла корзинка с едой.

— Ашихэ, это же не имеет смысла! Я пойду один.

— А ты думал, я останусь здесь? Нет, ты, наверно, шутишь… Покажи-ка! — Она осмотрела топор. — Хорошо сделано! Теперь можно идти. — И повесила ему на спину корзинку. Ношу несет мужчина — это так же естественно, как то, что она, Ашихэ идет с ним повсюду, куда бы он ни пошел… Это сказали Виктору ее руки, застегивавшие сзади лямки, ее теплый, спокойный голос:

— Пригнись-ка чуточку, мой милый слон. — Виктор покорно стал на колени. — И на всякий случай возьми вот это.

Она протянула ему «лимонку».

— Да я не умею с ней обращаться!

— Ну, это же совсем просто. Вот смотри: повернешь и потянешь к себе, — она показала ему, как вынимают чеку. — Держи ее для себя. С ней тебе будет спокойнее.

Виктор подумал, что ослышался, но Ашихэ уже прикрепляла ему гранату к поясу, и слова ее были бальзамом для его исстрадавшейся от стыда души.

— Если будешь тяжело ранен или окружен и не останется никакой, ровно никакой надежды на спасение — понимаешь? — тогда тебе поможет эта граната. Бери и не думай больше о том, что снова можешь попасть к ним в руки.

Они жердью приперли снаружи дверь фанзы, чтобы не забрались в нее звери, и пошли вниз, к мостику над водопадом. Три представителя «земной плесени» — три, ибо и Кунминди, брат Волчка, шел с ними.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

К вечеру они наткнулись на Пэна и его мула с грузом гравия. И Пэн сказал:

— Старший брат, у моего отца только один сын. Если убьешь меня, это будет хорошая месть. А я защищаться не стану.

— Почему ты не сказал так в первую нашу встречу? Почему убежал от меня?

— Люди говорили, что ты казнен, а ты вдруг появился передо мной, как из мира теней. И у тебя был страшный вид.

— Значит, ты с испугу убежал?

— Нет, оттого, что стыд обрушился на мою голову. Я увидел тебя в таком состоянии, а за тобой — твоих отца и мать, которых я любил… И я убежал.

— Но ты же на бегу оглянулся. И зачем ты бросил топор?

— Я не мог не посмотреть на тебя еще раз. И тут я заметил, что у тебя в руках только палка. Я подумал: «Топор лучше и ему пригодится»… Старший брат, если не веришь, вели ей застрелить меня, — Пэн указал на Ашихэ, стоявшую в нескольких шагах от них с карабином, повернутым дулом в его сторону. — Отец меня любит, и пуля попадет прямо в него.

— Что ты думаешь о нем? — спросил Виктор? — обращаясь к Ашихэ.

— Большое несчастье быть сыном подлеца. Ты должен ему помочь.

— Слышишь, Пэн, что говорит моя жена?

Пэн низко склонился перед Ашихэ и стоял так, не выпрямляясь. Они не сразу заметили, что он плачет.

Ашихэ подошла к нему.

— Мы верим тебе, Пэн.

— Три года уже… Три года прошло с тех пор, как сожгли Домни…

— Ну, перестань, слезы не помогут. Подумаем, что тебе делать.

— Нет, если бы даже я забыл — люди не забудут. Куда бы я ни пошел, везде слышу: «Тише, идет Пэн, сын шпиона и убийцы».

— Так уйди от него, начни новую жизнь.

Пэн утер глаза и посмотрел на Ашихэ из-под опухших век.

— У меня есть Ли, она работает у отца. Оба мы с ней как малые дети: ничего у нас нет, ничего не умеем. Скажите, куда нам идти, и мы тотчас пойдем.

— Я укажу тебе такое место, — обещала Ашихэ. — Но сейчас поговорим о Вэй-ту. Как бы ты поступил на его месте?

— Я бы сейчас же предупредил Люй Циня и Закопанного, что их ищут ламозы. Пусть укроются где-нибудь.

Так Виктор и Ашихэ узнали, что у отца Пэна расположился на постой отряд, присланный для охраны узкоколейки и строительных материалов. В отряде двенадцать человек, большей частью «ламозы», то есть казаки, но есть и маньчжуры. Им сейчас дан приказ во что бы то ни стало разыскать Алсуфьева. У указал им дорогу, и шестеро пошли по направлению к Рогатой сопке, а командует ими высокий ламоза с длинным именем и рассечённым лицом. Он из всех самый свирепый.

— А этот верзила не похож ли на обезьяну? — спросил Виктор. — Горбится, и руки до колен висят, а глаза щурит, как будто плохо видит?

Пэн подтвердил, что он именно таков. Виктору стало ясно, что это Долговой. Значит, тогда в участке на допросе он его вовсе не убил! Озверев от удара нагайки по лицу, он этого Долгового бил, да, видно, не добил. И протокол о его смерти, который потом прочли вслух, — обычный полицейский блеф!

— Закопанного велено доставить японцам, а Люй Циня убить. Старший брат, ты дорогу знаешь, так поспеши…

— Пэн, мне этого объяснять не надо. Но я безоружен. Не думаешь ли ты, что моя собака и мое ружье должны вернуться ко мне?

— Конечно, я так думаю.

— Тогда помоги.

— Это нетрудно. Ты завтра же мог бы отобрать и ружье и собаку… Но если я тебя впущу к нам в фанзу, ты убьешь отца?

— Значит, ты все-таки его еще любишь?

— Нет. Он мне противен.

— Так зачем его защищаешь?

— Но он же мой отец…

Виктор задумался.

— Ладно. Если он на меня не нападет, я его завтра не трону.

Затем Пэн объяснил, где кто спит у них в фанзе и как выкрасть собаку и ружье. Способ был поразительно прост, как всякая отчаянная дерзость.

Они все подробно обсудили, и Пэн пошел дальше за своим мулом — к «Домни». Так когда-то китайцы переиначили на свой лад фамилию Доманевских. И хотя с того дня, как усадебку их сожгли, прошло несколько лет, это место по-прежнему называли «Домни».

Виктор и Ашихэ последовали за Пэном, держась, однако, на некотором расстоянии от него, сначала лесной тропой, затем по полотну узкоколейки. Когда дошли до конца железной дороги, пройти оставалось уже немного — впереди светлел выход на открытое место. Они увидели издали Пэна на мостике, узком, но длинном и очень высоком. Мостик лежал на кольях, поднимавшихся из ручья, который обегал невысокую горку между Муданьцзяном и тайгой. Горка напоминала по форме початый каравай, обращенный отрезанным концом к реке, а округлым — в лес.

— Место выбрали для него подходящее, — заметила Ашихэ. Она говорила о форте, который намеревались строить японцы. — Нельзя дать им здесь укрепиться!

Форт в этом месте, да еще с подъездной железнодорожной веткой и аэродромом на лугу, с трех сторон окруженный рекой, как крепостным рвом, был бы неприступен. Здесь, глубоко в партизанском тылу, форт своими бетонными блиндажами господствовал бы над Муданьцзяном и тайгой. Самолеты могли бы отсюда патрулировать горы и леса и возвращаться в свое постоянное убежище…

А Виктор смотрел на родные места и видел только этот уцелевший фруктовый сад и поднятый над колодцем журавль.

— Переночуем там. Меньше будут нас донимать комары и мошка.

На мостике опять замелькала конусообразная шляпа с широкими полями. Теперь ее светлая солома казалась алой, и мул, освобожденный от груза, бежал впереди Пэна рысцой, как собака: он уже чуял близость хлева.

Виктор и Ашихэ подождали, пока тлевший на небе закат совсем угаснет. Только тогда они двинулись к тому месту, где черный колодезный журавль торчал в воздухе, как виселица. Прогнившая ограда развалилась под напором разросшегося, одичавшего сада… Вишни уже, созрели, но отдавали терпкой горечью, как и все вокруг. Двор зарос чернобыльником. Здесь все еще пахло полынью — ведь она повсюду следует за человеком и долго еще остается там, где было его жилище. Свежие груды песка и щебня не смягчали тяжелого впечатления, которое производили эти места, покинутые людьми и снова возвращенные лесному морю.

Виктор и Ашихэ раздвинули траву и легли. До утра оставалось несколько часов, но, несмотря на усталость, обоим не спалось. Ашихэ думала о форте: никогда еще японцы не пытались проникнуть так далеко в глубь лесного моря. И эту попытку надо было пресечь в самом начале. Но где искать людей, способных это сделать? Кого известить?

Виктор думал о том же. Лежать было неудобно — что-то кололо его в бок. Он стал шарить в траве, думая, что это камень, но это оказался кусок бронзы. Быть может, пепельница отца? Так же расплавиться в огне пожара могли, впрочем, и подсвечники из спальни родителей или та игрушечная пушка, из которой он и Пэн стреляли горохом в цель. Если бы знать, что было здесь, где сейчас лежат он и Ашихэ, какая из комнат, тогда легче было бы угадать, что это за кусок бронзы… Но вокруг только бурьян, трава да горький запах полыни.

Виктор сунул в карман слиток бронзы, лег на спину и привлек к себе Ашихэ.

— Спрячься от мошкары!

Мошкары здесь, в открытом месте, на ветру, было, правда, меньше, чем в лесу, где она стояла в воздухе густой пеленой. Здесь ее еще возможно было отгонять. Виктор обмахивал одной рукой обнаженный затылок Ашихэ и по временам нежно поглаживал ее спину в порыве горячей благодарности. Он понимал, что она не прижималась бы так лицом к его груди, если бы презирала его за то, что недавно произошло, если бы между ними родилось отчуждение.

Он почувствовал, что Ашихэ улыбается в темноте.

— Не удалось-таки тебе…

Он не знал, что она хотела этим сказать, но не стал допытываться и только крепче прижал ее к себе. А она в ответ легонько потерлась раз-другой лбом о его плечо, словно подтверждая: да, да. Как он любил эту уже знакомую ему ласку!

— Ты пришел из тюрьмы и подумал: вот фанза и женщина, обе покинуты. Они мне нужны, я возьму их себе… Тебе ведь тогда оставалось одно — жить в тайге, и ты хотел жить, как тигр, правда?

— Насчет себя ты не совсем права. Но ты уже второй раз меня этим попрекаешь. Должно быть, тебе было очень больно?

— Совсем недолго. Я скоро поняла, что тебе не удастся сохранить эту напускную хищность.

— Откуда такая уверенность?

— Ах, Вэй-ту, невозможно быть тем, кем ты не родился. Знаешь, я не раз говорила с тобой тихонько, когда ты спал. Вэй-ту, говорила я тебе, твое сердце никогда не было пусто. Ты всегда кого-то любил: мать, отца, родину свою, Польшу, хоть и не знал ее. А когда у тебя все это отняли, ты полюбил Люй Циня и Волчка. Как же ты мог бы не полюбить женщину? Не обязательно меня — я не так — самоуверенна, чтобы это думать. Но какую-нибудь женщину.

— Ты отлично знаешь, что стала для меня родным домом и отчизной.

— Ну вот, потому-то я и иду с тобой.

— И не колеблешься? Не сомневаешься во мне? А если недостоин твоей любви?

— Мне это и на ум не приходило.

— Ашихэ, не говори со мной, как с больным. Ты видела моё позорное поведение, подсмотрела мой стыд и муку, а притворяешься, будто ничего не случилось, будто болезнь излечима. Я бы должен тебя возненавидеть, но, кажется, только теперь полюбил по-настоящему… Но не в этом дело. Мы идем на страшный риск. И, быть может, это наш последний разговор. Так будем же искренни до конца.

— А я действительно за тебя спокойна. Что бы ни случилось, ты будешь держаться лучше, чем всякий другой на твоем месте.

— Но скажи, откуда у тебя такая вера в меня? И это после вчерашней моей выходки? Я хочу это понять.

Ашихэ приподнялась на локте — вопрос, видимо, застал ее врасплох.

— Но когда ты дрался с ними у Тигрового брода, один против целого отряда, разве ты боялся?

— Нет. Злоба во мне кипела, и я хотел отомстить.

— А когда охотился за пантами? Вспомни-ка те ночи. Даже Хуан Чжоу, храбрейший из охотников, говорит, что не бывает ночей страшнее и что с него довольно.

Виктор не мог не признать, что она права. Когда сидишь в вырытой тобою яме у вспаханного копытами солончака, подстерегая оленя, и ночь так темна, что едва-едва можно различить белую тряпочку на конце ствола, то не знаешь, кто идет: может, олень, а может, и тигр, который в эту пору бродит по следам оленей, или еще более проворная и кровожадная, а потому и более опасная кошка — белая пантера, ирбис. Ни зги не видать. Сидишь неподвижно, отданный на съедение комарам, нельзя даже шевельнуть рукой или головой. А слух и нервы напряжены. Ведь каждый шорох может означать последнее движение хищника перед прыжком его сверху в эту проклятую яму, прямо тебе на затылок…

— Да, в эти ночи нервы могут сдать…

— И тебе было страшно?

— Нет. Риск только меня раззадоривал. И притом я бывал уверен, что всегда как-нибудь да выпутаюсь.

— А когда тебя водили на допрос? И потом у Кайматцу?

— Оставь. Я все это не раз перебирал в памяти. Однако какое это имеет значение? Когда-то, правда, я был смел… Но с тех пор я трижды умирал.

— И тебе кажется, что теперь ты другой, слабый человек? Не знаю, как мне тебя убедить… Ну, можешь ты не пойти освобождать Волчка? Нет, не можешь. Пойдешь во что бы то ни стало. Вот тут и виден твой характер, твоя смелость — в этом весь ты, Вэй-ту, таким я тебя узнала, такого люблю и восхищаюсь тобой. Сам увидишь, еще сегодня отобьешь свою собаку и будешь только смеяться, вспоминая наши разговоры.

— Или будет так, или меня не будет.

— Или обоих нас не станет. Не будь эгоистом, Вэй-ту, ведь я иду за тобой.

Больше они об этом не говорили. Все было сказано и все яснее ясного.

Ночь стала сплошным мраком, наполнилась до краев ароматами и звуками. Тогда только они встали и пошли.

Тропку эту протоптал когда-то У, бегая каждое утро на работу к польской тай-тай. Теперь Пэн со своим мулом заново расчистил заброшенную дорогу.

Когда небо на востоке посветлело и завел свою первую песню дрозд, Виктор и Ашихэ были уже на месте. Выйдя из леса, они прошли через просеку в дубовой роще и остановились среди гаоляна, такого высокого, что он с головой закрывал даже Виктора, и такого густого, что можно было незаметно подойти к самым строениям.

Стерегли хозяйский двор гуси. По обычаю китайских крестьян, У держал не собак, а гусей, которые дают и мясо, и перья, да и сторожа они чуткие. Вот и сейчас загоготали.

Из старой фанзы появился заспанный Пэн — вышел за малой нуждой.

— Ну чего раскричались? Что вам приснилось?.. А тот, сын черепахи, и не тявкнет, ему все равно! — Пэн заглянул в хлев, — Я бы такого пса пришиб!

И, выходя, оставил ворота хлева приоткрытыми. Все это было заранее условлено.

— Я-то думал, что уже конец смены! — воскликнул Пэн. — А можно было еще поспать.

— Дурак, не видишь, что светает? — отозвался кто-то, стоявший, должно быть, между старой и новой фанзой. Это был, видно, караульный. И, судя по выговору, маньчжур.

— Иди ты к своему…

Тут скрипнула дверь. Вышел У, неся на руках старика.

Он усадил его на скамейку перед фанзой, лицом к востоку. Караульный, зевая, появился из укрытия и пошел будить своего сменщика. Пэн вчера сказал Виктору: «Ночная стража сменяется тогда, когда отец выносит дедушку на солнце».

— Чего ротозейничаешь? День нам дан для работы! — прикрикнул У на сына. — Выпусти гусей, займись мулом. И не смей вертеться около Ли.

— Да, да, Пэн, эта девушка нам не подойдет, — прошамкал и дед.

Караульный скрылся в старой фанзе, где ночевало пятеро полицейских. Пэн подходил к хлеву.

«В твоем распоряжении только эта минута, старший брат, и ты должен действовать быстро…» — сказал он вчера Виктору.

Виктор машинально дотронулся до висевшей у пояса «лимонки» — то ли чтобы поправить ее, то ли чтобы увериться, что она здесь. Среди колосьев гаоляна он видел глаза Ашихэ. Такие безмерно близкие и сосредоточенные. Она, наверно, хотела еще раз сказать ему: «То, что тебя мучает, пройдет!» Но уверять его в этом было уже не нужно: оно и в самом деле прошло.

Сорвавшись с места, он пробежал отделявшие его от хлева пятнадцать-двадцать шагов. Внутри он ощущал какую-то пустоту, страха не было. Ему все было нипочем в этот миг, он даже облегчение испытывал, как после болезни или сильного голода. Одно он помнил — прикованный к нему взгляд Ашихэ.

Опять загоготали гуси. Слыша голос У во дворе, они кричали уже без тревоги, скорее для порядка. Но Волчок, почуяв сквозь стенку запах хозяина, рванулся на веревке и, жалобно заскулив, притих в нерешимости, не зная, вспомнился ли ему только этот запах или хозяин действительно тут, близко. Пес каждую минуту мог завыть. Хорошо еще, что Пэн с вечера запер его в хлеву!

Виктору надо было как можно скорее проскочить мимо новой фанзы. Из-за угла он мог бы сейчас достать У топором. Тот как раз наклонился, чтобы окутать одеялом колени отца. Старик уже много лет не ходил, и У каждое утро заботливо выносил его на воздух, чтобы он мог видеть солнце, свидетеля их былой нищеты и нынешнего счастья, солнце, которое, поднявшись по дивным ветвям фу-саня, приходит к нему из Шаньдуна, где он родился, жестоко бедствовал, познал отчаяние голодающего безземельного крестьянина. Туда же, в Шаньдун, отошлет его прах, когда он умрет, богатый и добрый сын его У.

А солнце всходило над лесом и просекой, где У много лет назад корчевал пни срубленных пробковых дубов и засеял для себя небольшой участок земли. Теперь здесь, куда ни глянь, колыхались его гаолян и пшеница и в первом свете утра гордо красовалась новая фанза, сияя благополучием, розовая, как само будущее семейства У: ведь У мог теперь брать себе сколько угодно леса и земли — японцы ничего не жалели.

Лысое темя этого негодяя, стоявшего на коленях перед старым отцом, так и просилось под топор. Судорога ненависти рванула сердце Виктора. Но из глубины хлева на него смотрел Пэн. А старый дед, сложив руки на животе, слезящимися глазами жадно созерцал разгоравшуюся зарю — молился или вспоминал — и казался таким счастливым…

Виктор отступил за угол, взошел на крыльцо. Он все еще ощущал на себе взгляд Ашихэ. С улыбкой махнул рукой в ее сторону. Он способен был сейчас даже засвистать, совершить любое сумасбродство — пусть она окончательно в него поверит! А то она, вероятно, в глубине души все-таки в нем сомневается и страдает.

В первой комнате было пусто. В другой слышалось чье-то хриплое дыхание. Свет падал из открытых дверей на неубранную постель, с которой встал У, чтобы вынести отца. Рядом на сундуке лежала двустволка Виктора и патронташ.

Виктор даже задрожал, коснувшись приклада, стертого его руками, пропитанного потом его ладони, как будто он коснулся руки Ашихэ, как будто к нему возвращалось нечто большее, чем его старая надежная двустволка.

Он торопливо зарядил ее. Храп в соседней комнате был какой-то неровный — значит, человек спал не крепко. А нужно было туда войти. Там помещался небольшой склад отряда, сейчас почти пустой. Пэн сказал им вчера: «Долговой ходит по тайге, ищет Алсуфьева, а здесь остался один Захар, заместитель Долгового».

На кане лицом в подушку лежал человек, сжимая руками лохматую голову, как будто она у него сильно болела. Над каном на гвозде висел автомат (как раз такой нужен Ашихэ!) и маузер в деревянной кобуре. Казаки тут все были вооружены маузерами, но автомат в отряде был только один.

Когда Виктор схватил маузер, кобура упала. Казак сел сразу, словно подброшенный пружиной, но тут же свалился от удара обухом по голове.

Виктор повесил через плечо автомат, потом маузер. Прислушался, не сводя глаз с неподвижного тела. Со двора ни звука. Удар, видно, был глухой, его не услышали.

Сняв корзинку, он уложил в нее патроны, запасные магазинные коробки и связки «лимонок».

Он был уже порядком нагружен, но все осматривался, ища, что бы еще взять. Подле остатков еды лежали папиросы и коробка спичек. Он поискал глазами чего-нибудь легко воспламеняющегося. На полке заметил жестянку. Понюхал — пахло спиртом. Спиртное, должно быть, входило в дневной паёк казаков. Водка или чистый спирт? Он поднес спичку — жидкость вспыхнула.

Тогда он облил ею постель У, сундук с его добром и соломенные циновки. Все вылил — десять, а то и пятнадцать литров спирта. Поджег. Голубоватое пламя разбежалось легко и уверенно, и ничто уже не могло спасти новой красивой фанзы У, если огню на четверть часа дать волю.

В хлеву, куда вбежал Виктор, промчавшись через двор пустой, как прежде (сколько же времени прошло? Не больше двух-трех минут), Пэна не было. К счастью, он вовремя убрался, и не нужно было бить его, как он вчера просил: «Старший брат, если встретимся, побей меня, изувечь даже немного для виду…»

Виктор вырвал из-за пояса топор, разрубил веревку. Волчок задрожал всем телом, но не двинулся с места.

— Волчок!

Только на звук его голоса пес бросился к нему: нашелся хозяин!

— Успокойся, песик. Бежим!

Но Волчок, ошалев от радости, метался и лаял, и эта минута чуть не погубила их обоих.

Караульный, который пошел будить товарища, выглянул на шум и, увидав вооруженного мужчину, вокруг которого прыгала собака, вскинул ружье к плечу. Но в тот же миг грянул выстрел со стороны гаоляна. «Рухлядь», как называл Виктор карабин Ашихэ, все-таки стреляла, и притом метко. Раненый маньчжур отступил, дорога была свободна.

Виктор стрелой домчался до Ашихэ, и оба побежали к лесу.

Вслед защелкали выстрелы, но колосья скрывали бегущих, и только Волчок мог их выдать: охмелев от радости, которой никаким лаем нельзя было выразить, он вертелся подле них колесом. Пришлось Виктору остановиться и, подняв левую руку, скомандовать:

— Стереги!

Приказ, знакомый с щенячьего возраста, первый приказ охотника, подействовал на Волчка отрезвляюще, он лег на землю и замер, уткнув морду в землю.

А Виктор и Ашихэ помчались дальше, ныряя в гаоляне. И только когда они укрылись за деревьями, Виктор позвал Волчка, засвистав рябчиком. Потом снял с плеча автомат.

— Ты ведь о таком мечтала? На вот, получай.

По тому, как Ашихэ взяла его в руки, видно было, что она умеет с ним обращаться.

— Я поджег фанзу. Нельзя их теперь подпускать к ней, пусть огонь разгорится как следует.

Они побежали в разные стороны. Виктор выстрелил. Ему ответили частой стрельбой. Стреляли оттуда очень уверенно, надеясь, видимо, на свое оружие и запас патронов.

И вдруг на другом краю просеки, за железнодорожным полотном, тявкнул автомат.

Этого враги, видимо, не ждали. Они на миг перестали стрелять, и в наступившей тишине раздался пронзительный вопль У.

Из дверей фанзы валил дым.

Едва У вбежал с ведром на крыльцо, как снова затрещал автомат Ашихэ, и У на четвереньках пополз под защиту старой фанзы.

Так перестреливались вслепую через колышущееся поле, не видя друг друга, не зная, кто, собственно, кого осаждает. Скорее это Виктор и Ашихэ осаждали маньчжурских казаков. Один из них уже лежал убитый в пылающей фанзе, другой был ранен. Правда, оставалось еще четверо, но у Виктора и Ашихэ был автомат, к тому же их укрывала лесная чаща. Казаки, наверно, вообразили, что их атакует целый партизанский отряд.

Дым над фанзой густел, принимая какие-то фантастические очертания, и розовел от лучей восходящего солнца. Патроны в фанзе трещали, как сухая хвоя в костре. Облако дыма над крышей рассеялось, одна стена рухнула, открыв внутренность фанзы, как пасть, извергающую огонь. Затем до Виктора и Ашихэ донеслись отголоски взрыва. Теперь Виктор убедился, какая взрывная сила таится в невинных «лимонках». А у него сейчас было несколько связок!

Он достал их из корзины, распихал по карманам, сколько удалось. Потом тем же приказом «Стереги!» пригвоздил к земле Волчка и стал подкрадываться к владениям У, ориентируясь по треску огня и дыму, потому что он только дым и видел перед собой.

Остановившись достаточно близко, он проделал с гранатой то, чему его учила Ашихэ, и швырнул ее.

Действительно, раздался грохот, и ободренный Виктор швырнул вторую.

— Сдавайтесь, мать вашу…

Он бил в них гранатами и сочными русскими ругательствами. А они, отстреливаясь, отступали, Он заставил их уйти из фанзы и пристроек, и они залегли где-то в саду. Хлев уже занялся. Запахом паленой шерсти тянуло от лежавшей у колодца коровы. Гуси разлетелись по всему двору, гогоча, как безумные. Под хлопанье их крыльев и треск огня горело все, горела и душа.

— Сдавайся, сволочь ублюжья!

Он готов был на части их растерзать и не сомневался, что одолеет всех. Но Ашихэ схватила его за руку:

— Бежим!

— Нет, я их…

— Бежим, поезд идет!

И уже на бегу:

— Я видела дымок на дороге. Это, верно, паровоз!

Когда они перебегали рельсы, паровозик уже пыхтел в полукилометре от них. Из вагонов выскакивали солдаты в форме песочного цвета. Откуда здесь взялись японцы? Вызвали их или они случайно именно сегодня ехали на строительство форта? Во всяком случае, надо было уходить, пока не поздно. Но тут они спохватились, что нет Волчка: он лежал там, где ему было приказано. Виктор взял его на руки, и они пошли в глубь тайги.

Виктор шел очень быстро, Ашихэ едва поспевала за ним. Потом оба замедлили шаг. И не потому, что тропинка густо заросла травой. Нет, это Виктор пошел тише, горбясь и пряча лицо в кудлатый затылок Волчка. Ашихэ встревожилась: уж не ранен ли?

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего.

— А собака?

— Все, все в порядке.

Он отпустил Волчка.

— Ну, видишь, видишь… — забормотал он, а слезы текли и текли по его исцарапанному, грязному и счастливому лицу. — Идем, все в порядке.

Он уходил, сильный всем тем, что вернул себе. Теперь с ним была его собака, его ружье и он стал прежним Виктором, не знающим страха. Он уходил с женщиной, которая заменила ему родной дом и отчизну. «Эй, вы, сукины сыны, попробуйте-ка теперь меня тронуть!»

На первой стоянке они пересчитали патроны, гранаты и запасные магазинные коробки.

Они теперь были богаты, у них был солидный запас, который мог обеспечить им несколько лет спокойной жизни в тайге. Если понадобится, они могли вести борьбу в самых выгодных условиях, когда не приходится экономить каждый выстрел и стрелять только в случае крайней необходимости.

Виктор, улыбаясь, наблюдал, как Ашихэ осматривает свой автомат.

— Другие женщины радуются новому платью или какому-нибудь украшению, а ты…

— И мужчины таких женщин любят…

— Но радоваться так, как ты сейчас, эти женщины не способны.

— Нет. Правда, на твоей и моей родине…

Что-то в механизме автомата привлекло внимание — Ашихэ, и она, замолчав, принялась возиться с ним.

— Ты не договорила…

— Забыла, что хотела сказать. Потому что мне вдруг подумалось: наступит ли время, когда мы о твоей или моей родине скажем — наша? Посмотри, даже наши собаки, Волчок и Кунминди…

Обе собаки подняли головы, Кунминди — быстро, Волчок — нехотя, так как его имя произнес не Виктор.

— Один понимает только по-польски, другой — по-китайски, хотя они от одной матери.

— Знаю, Ашихэ, что тебе не дает покоя. Но напрасно ты так много думаешь о будущем, совсем напрасно! Все само собой уладится, родная, вот увидишь. А собаки наши разные потому, что разная у них была жизнь. Кунминди не видел злых людей и собак, а Волчок по-своему пережил то же, что и я.

Они были похожи — оба серые с рыжим отливом на спине, но у Волчка на голове было черное пятно, как будто ему облили смолой ухо и полморды. И так как голова у него всегда была склонена набок, светлым ухом кверху, то казалось, будто с темного уха еще стекает смола. В неволе он сильно переменился — заморенный стал, худой, шерсть на нем свалялась грязными клочьями, а в морде и глазах появилось что-то от Яги — какая-то язвительность чересчур острого ума.

Кунминди, одинокий дворовый пес, искал дружбы с ним, но Волчок, положив голову на колени Виктору, не удостаивал ни единым взглядом вертевшегося вокруг него брата и не отвечал на его умильные заигрывания. Он точно говорил: «Отвяжись, дурачок». Волчок понюхал жизни, пережил обиды, лишения и боль разлуки. Он еще не освободился от страха потерять хозяина, уже однажды исчезнувшего среди множества людей и городского шума, после чего пришла неволя, голод, побои. Хозяин появился так же внезапно, как исчез, и вот сейчас скребет у него за ухом, вытаскивая клещей. Зачем же ты, глупый Кунминди, мешаешь блаженству этой минуты?

Они поели, отдохнули. Перед тем как идти дальше, спрятали в дупле ореха старый карабин Ашихэ. В расставании с этим заслуженным инвалидом она видела чуть ли не измену со своей стороны. Но какой смысл тащить на себе несколько килограммов ненужного балласта, когда имеешь скорострельное и точное оружие?

— Отсюда недалеко до нашей фанзы. Заберу свой карабин на обратном пути, — оправдывалась перед собой Ашихэ, не вполне, впрочем, уверенная, вернутся ли они и где будет теперь их фанза.

Когда они обсуждали этот вопрос, она соглашалась с Виктором: лучше всего было бы поселиться у Люй Циня и разводить женьшень. Может быть, вместе с Хуан Чжоу. И еще взять в дом Пэна с его девушкой. Но имеет ли она право уйти с перевала? И как можно думать о себе, когда японцы строят форт на хуторе Домни? На эти вопросы Ашихэ не находила ответа.

— У Люй Циня сейчас уже тоже не безопасно, — рассуждал Виктор. — Рано или поздно Долговой туда доберется. Придется нам уйти в другое место.

— Там видно будет. А теперь главное — вовремя добраться до Люй Циня и предупредить его.

Долговой отправился туда за три дня до них, но дорогу он знал плохо, и они надеялись, что он немало будет плутать по тайге, прежде чем найдет фанзу Люй Циня. Однако встреча с ним была возможна, и следовало держать ухо востро. А Волчок упорно жался к ногам Виктора. Когда его заставляли ходить на разведку, он, побегав вокруг и обнюхав все, тотчас возврашался и начинал искать Виктора, боясь, как бы хозяин опять не пропал.

Летние звериные тропы, которыми шли Виктор и Ашихэ, были так извилисты и перепутаны, что легко было заблудиться. Тропинки эти вели на самое дно лесного моря, в зеленый сумрак и глубинную тишину, в душную сырость субтропиков. Зеленые заросли казались такими однообразными, как стена штрека в шахте, как ряска или водоросли на реке. Вокруг ничего не видно, разве только на метр-другой вперед. Никаких дорожных вех, кроме изредка встречавшихся зарубок на деревьях. Этой дорогой ходил когда-то Люй Цинь к Доманевским и дальше, разнося свои лекарственные травы. Два года назад, в годовщину смерти матери, и Виктор шел этой тропой на ее могилу и вдобавок к старым зарубкам Люй Циня делал для верности свои собственные.

— Вот эта моя, — указал он на зарубку в виде двух скрещенных надрезов. — Она означает, что дальше дороги нет и надо идти в обход до самого ручья.

Преградившая им путь засека имела вид мрачный и заброшенный. Давно, лет тридцать назад, когда еще люди охотились этим способом, звероловы навалили здесь срубленные деревья одно на другое, чтобы звери не могли пройти.

Сквозь щель, неожиданно раскрывшуюся в лесном своде, пробилось солнце. И яркий сноп его лучей пробудил жизнь вокруг. За вспыхнувшей, как фитиль, зеленью побежала вдоль просеки молодая поросль елок, буков, пихт, но некоторые деревца уже поникли в мертвящей тени валежника, на другие накинулись разные черви — их много развелось здесь среди гнили и плесени, и они объели все, оставив буро-рыжее сушье. Лианы змеями оплели здесь все сплошь, и образовался вал, совершенно неприступный. Отвратительная мешанина, как везде, где старое падает в цвете сил, а новое вырастает из той же почвы слабым, нежизнеспособным, задавленным трухлявыми останками высокоствольных стариков.

— Не попробовать ли топором?

— Жаль время терять. Звери эту засеку обходят, обойдем и мы.

Над их головами сквозь ветви проглядывало небо, облачное, серое. Только сейчас, когда Виктор и Ашихэ шли краем засеки, они заметили, что идет дождь. Холодный мелкий дождик, столь необычный для маньчжурского лета, моросил противно, зарядив, видимо, надолго, а между тем уже наступал вечер. Поэтому путники, обойдя засеку, сделали привал на косе в излучине ручья.

Соорудили навес из нескольких слоев веток, покатый, чтобы вода с него стекала, и укрылись под ним.

Собаки тревожились, чего-то боялись и ходили с поджатыми хвостами. Особенно нервничал Волчок. Он все ловил ноздрями горный ветер, искал места повыше, наконец прыгнул на навес и ни за что не хотел сойти.

— Ну и пусть сидит там!

— Но это же очень странно. То он льнул к тебе, не отходил, а теперь…

— Должно быть, у него есть причины.

Только они задремали, как Волчок разбудил их. Он рвал лапами листву навеса и тревожно лаял. А он никогда не поднимал тревоги напрасно, и нелегко его было испугать. Видно, надвигалось что-то для него новое, грозное и непонятное.

Виктор поднялся. Ночь была темная, хоть глаз выколи. Снизу из долины доносился какой-то глухой шум. Пройдя несколько шагов, Виктор ощутил под ногами воду. Видно, где-то в горах долго лил дождь или прошла сильная гроза с ливнем. А здесь по-прежнему только моросило, и от такого дождика речка не могла сразу разлиться настолько, чтобы залить их полуостровок.

Ашихэ вышла из шалаша в другую сторону. И оттуда закричала.

— Вэй-ту, здесь повсюду вода!

Неужели разлив отрезал их от берега. Виктор проверил. Вокруг была вода. Их коса стала островком.

Теперь уже отовсюду слышалось чавканье воды, по временам и тихий плеск. Подмытая земля сползала в речку и расплывалась. Да, земля уходила из-под ног! Оставался еще краешек — надолго ли? Ощупью в темноте брода не найдешь. Хоть бы продержаться до рассвета.

Они стали вбивать в землю колышки на шаг один от другого. Колышков на неразмытом участке поместилось всего семь. Теперь Виктор и Ашихэ следили за приливом, нащупывая колышки через определенные промежутки времени, чтобы знать, до которого из них уже дошла вода.

Хмурый рассвет открывал постепенно небо и речку. Они были одного цвета — белесые, как свежий бычий пузырь. Дождик накрапывал еле-еле, но вода продолжала прибывать. Из неё торчали уже только три колышка, а дальше расстилалась широкая гладь, окаймленная косматым лесом, из которого Виктор и Ашихэ только вчера вышли. Пойма суживалась в воронку там, где был раньше овраг, и в ней клокотало, как в котле.

— Ты хорошо плаваешь?

— Так себе. А что ты хочешь перебраться обратно к засеке?

— Нет, против течения нам не доплыть. И притом надо спасти оружие и патроны.

— Да, да, как быть с ними?

Виктор кивнул в сторону оврага: — Плыть можно только туда! — И, подумав с минуту, спросил: — Сколько у нас ремней?

Сосчитали: три от ружья, автомата и маузера, один — от охотничьей сумки, два пояса и еще ремешки, которыми связаны узлы. Всего шесть ремней и восемь ремешков.

— Пожалуй, хватит.

Виктор стал рубить сосенки, между которыми стоял их шалаш. Деревца были невысокие и толщиной в руку. Когда обрубили ветви, оказалось, что длиной каждая сосенка в три, самое большее четыре метра. Их срубили штук двадцать и, уложив тесным рядом на земле, поспешно связали маленький плот.

Клочок не затопленной земли все убывал. Виктор столкнул плот на воду, вскочил на него.

— Ну, если он выдержал меня — как-никак, добрых девяносто килограммов, — то тем более выдержит наш багаж… Давай ветки!

Посреди плота на возвышении из ветвей уложили корзину с оружием и патронами — все их богатство, все надежды и залог жизни. Потом, раздевшись, укрыли свои сокровища брезентовой курткой Виктора и халатом Ашихэ, обернули с боков брюками, для надежности наложили сверху еще листьев, чтобы ничего, боже упаси, не промокло.

Собаки не хотели без хозяев взойти на плот. Пришлось их перенести силой.

— Ну, держись за ремень и работай ногами. Правь к тому берегу. Постараемся, чтобы нас не снесло течением.

Они поплыли. Собаки и багаж на плоту, Виктор — сбоку, ближе к носу, направляя плот плечом на середину реки, Ашихэ — позади, вместо «кормила», как говорят сплавщики.

Так они переправлялись на противоположный берег. Но вот, когда суша была уже почти под ногами, вода внезапно рванула и понесла плот. Берег был высокий, глинистый. У Виктора рука соскользнула, он не смог удержать плот, и тот, отскочив, понесся, кружась, прямо в шумный водоворот. Овраг втянул их, заглотал мигом и через мгновение выбросил, задыхающихся, далеко назад, туда, куда уже не доходило ни течение, ни дневной свет, где не было никакого движения, в стоячую, гнилую воду.

— Ашихэ!

— Я здесь.

Из-под опутавших плот водорослей вынырнула ее голова.

Виктор выплюнул изо рта набившуюся туда зелень, сопроводив ее ругательством. Ашихэ уже знала это его любимое словечко.

— Хулела?

— Ты не смейся. Холера, конечно! Хуже не бывает.

Он, отфыркиваясь, пустился вплавь обследовать место. Ни единой кочки, куда можно бы выбраться, — все стволы да стволы, как замшелые столбы под мостом. Поискал дна. Здесь было как будто неглубоко, но если погрузиться в воду по плечи, под ногами — полужидкая масса, целые залежи вонючего ила, бездонная трясина, от которой надо поскорее спасаться, не то засосет с головой. И долго ли они будут в силах барахтаться в воде подле плота, на который влезть нельзя, потому что не выдержит?

— Отпусти ремень, плыви ко мне!

Он подсадил Ашихэ на склоненное к воде дерево, которому не давала упасть только сплетенная с соседними верхушками пышная крона.

Сидя на нем, Виктор и Ашихэ отбивались от тревожных мыслей и от кишевших здесь насекомых. Положение прояснилось. Речка через узкую горловину оврага вливалась в болото. В обычное время эту трясину легко обходили, идя от засеки вверх по крутому берегу. Но бурное половодье превратило болото в озеро, и выхода из него не было. Не было ни дна, ни берегов, некуда было ногой ступить. Обратный путь тоже был им отрезан. Бешеный водоворот в овраге удерживал их здесь, как пробку в бутылке.

Как выбраться? Тащить на буксире плот невозможно, когда под ногами нет дна. Пуститься вплавь? Но как же собаки и оружие? Плот, даже такой маленький, не потащишь за собой, как ни плыви — кролем или брассом. Так что же остается? Пробираться по лианам, как обезьяны, от дерева к дереву?

Слова их были бессвязны, беспомощны, как и движения, которыми они отмахивались от насекомых. Рои комаров жалили их, мошкара оседала тучами на голых телах, как жгучая черная соль.

— Оденься. Авось, ничего там не промокнет и без твоего халата.

Ашихэ вместо ответа указала на воду:

— Смотри, что творится.

Опять полил дождь, и с мокрых деревьев густо капала вода. Зеленая поверхность болота пузырилась, как масло на горячей сковороде.

— Так хоть штаны надень.

— Нет. Там каждая тряпка нужна, чтобы уберечь патроны. Что будет, если…

Виктор и сам это понимал. Бесценный их груз был хорошо укутан, и трогать его не следовало. Что будет, если замки и спусковые пружины заржавеют, а порох в патронах отсыреет? Ведь без оружия они погибнут в тайге. Измученных и безоружных Долговой возьмет голыми руками.

— Придумай что-нибудь, Вэй-ту, Потому что я… я только женщина… слабая женщина.

Ашихэ шуткой пыталась замаскировать свою слабость — как она еще способна была шутить? Но в ее печальной улыбке, в потухших глазах сквозило мужественное сознание конца: ненадолго у меня хватит сил, милый.

Виктор встрепенулся. Все его мускулы и суставы при каждом движении отзывались судорожной болью, тело жгло, но больнее обжигала душу эта улыбка Ашихэ.

— Все будет в порядке. Ты тут отдохни немного, обмахивайся…

— А ты?

— А я тем временем сооружу плот для нас всех.

То, о чем он до сих пор боялся и думать, ища другого выхода, теперь представлялось совсем простым и вполне осуществимым. Человек все может сделать! Нельзя рубить дерево и делать плот, болтаясь в воде и не имея дна под ногами? Да, но в этом сейчас нет необходимости. Надо забраться повыше на то дерево, куда он посадил Ашихэ. Оно уже наполовину свалилось, его держит только крона. Срубить ее… Возможно, что он шлепнется в болото вместе со стволом, но что же делать? Отрубленный конец ствола погрузится в воду, но нижняя его часть, где сидит Ашихэ, еще удержится на земле. И придется рубить, сидя верхом на стволе. Двух таких колод уже достаточно, чтобы ему удержаться на поверхности болота. Тогда он подберется под какое-нибудь дерево подходящей толщины и свалит его. Четырех бревен вполне хватит для плота. Его надо сделать достаточно массивным и как можно уже, чтобы он нигде не застрял и прошел между деревьями…

Орудуя топором, Виктор отрывочными фразами объяснял все это Ашихэ. Щепки летели, эхо ударов, отражаясь от воды, гудело по лесу как-то мертвенно, глухо и замирало вдали. Только один отголосок летел высоко и долго звучал где-то в южной стороне.

— Слышишь, Ашихэ? Слышишь?

— Да, да, это не показалось ему! Там эхо проносилось высоко.

— Должно быть, там взгорье!

— И недалеко, не больше двух ли отсюда!

Два ли — это меньше километра. Ли или километр — все равно. Не ими измеряется путь в тайге. Он мерится временем — сколько времени идти. И трудностью тяготами этого пути. Нередко — и жизнью.

Час шел за часом, а они все работали. Несколько часов — но сколько боли, пота, крови! Виктор рубил, Ашихэ вязала бревна. А оводы и комары ели их живьем, впивались в тело клещи и оленьи мухи, на раны тучами садилась мошка… «Вот, говорят, в аду грешники в смоле кипят, — думал Виктор. — А до сих пор никому как-то не приходило в голову, что можно терпеть адские муки и без смолы. Попросту среди бела дня быть отданным на съедение комарам».

— Войди в воду! — кричал он Ашихэ. — Ополоснись хотя бы.

Это давало минутное облегчение. Но Ашихэ отказывалась от него, и Виктор не мог понять почему. Или ей так уж противна эта вонючая и черная вода?

Наконец они со всеми пожитками и собаками перебрались на новый плот. Можно было трогаться в путь. Но куда?

Виктор, закрыв глаза, пробовал ориентироваться по ветру. Теплее и суше как будто был ветер с той стороны, где эхо летело ввысь. Виктор глянул на Волчка. Пес в ту же сторону обращал свою унылую и сосредоточенную морду, и ноздри у него жадно раздувались.

— Туда, думаешь? Мы с тобой, я вижу, сходимся в мнениях.

И вот Виктор на переднем конце плота, Ашихэ — на заднем оттолкнулись баграми от ближайших деревьев. Плот двинулся и поплыл, шурша и потрескивая между ветвей и стеблей, от дерева к дереву. Он был похож на брюшко какого-то животного, то и дело уходившее в воду и выталкиваемое опять наверх последним усилием полумертвого тела. Усилием отчаянным, в слепом забвении всего — только бы дальше, только бы скорее выбраться из этой трясины на твердую землю!

К вечеру выбрались. Несколько сот метров мучений — и вот перед ними открытая вода. Это была не то заводь, не то просто полянка в затопленном лесу.

— Придется тут заночевать. Как ты думаешь?

Вместо ответа Виктор услышал только жалобный визг Кунминди.

Ашихэ неподвижно лежала на плоту, и собака лизала ей лицо.

— Что с тобой? Рука?

Он схватил ее в объятия.

— Ничего, ничего, — шепнула она. — Обыкновенная женская слабость…

Виктор все еще не догадывался.

— У женщин бывают такие дни, знаешь?

Конечно, он что-то такое слышал. У женщин каждый месяц это бывает. И тогда им нужен покой, тепло. Некоторым приходится лежать.

— Лежи, лежи!

В своем смятении и бессильном сострадании он ничего другого сказать не мог. А она лежала голая на скользких бревнах, вся искусанная, покрытая ряской и грязью. Виктор бросился к тюку с оружием — достать какую-нибудь одежду.

— Не трогай! — умоляюще крикнула Ашихэ. — Вэй-ту, дождь утихает, потерпим еще немножко…

— А пока тебя окончательно мошкара съест.

— Достань-ка мне вот что, — попросила она, указывая на плывущие рядом большие сердцевидные листья кувшинок, — И укрой ими… Как тогда.

Виктор набросал этих листьев полный плот, а ведь в каждый из них можно было завернуть всю Ашихэ. Не лист, а целое одеяло в добрый метр шириной, мягкое и плотное. Виктор уложил Ашихэ на эти листья и стал укрывать ее ими, твердя свое «лежи, лежи!». Пусть только не двигается. Закутает ее всю с головой, и она будет лежать, как под периной.

Сумерки переходили в ночной мрак. За деревьями, в той стороне, где должно было находиться взгорье, несколько раз подряд ухнуло что-то. Должно быть, глухари сели или журавли. Где-то дикие утки сзывали друг друга на ночной шабаш.

Между туч кое-где уже выглядывали звезды. Погода налаживалась. Можно было разобрать тюк и вытащить из него одежду.

— Не надо, Вэй-ту. Мне и так хорошо.

Прохладные листья, должно быть, уменьшали боль в ее израненной, воспаленной коже. Виктор и сам прикрылся ими, потом сунул руку под голову Ашихэ и прижался к ней теснее, пытаясь сквозь листья обогреть ее теплом своего тела.

— Ашихэ, не каждый охотник мог бы вынести все это, а ты… Но почему ты мне прежде не сказала. Я бы не знаю, что сделал… Ах ты, чернушка моя славная! Самая лучшая на свете!

Слова бессвязные, скупые, сами по себе ничего не значащие. Но как их не сказать, если они душат, рвутся из груди. В шепоте Виктора слышалось биение его сердца и что-то похожее на молитву.

Он ощутил на руке губы Ашихэ. И не отнял руки — то был бы чуждый ему и неискренний жест, условность чуждого мира, где любят стыдливой и отмеренной любовью. Да, Ашихэ, можешь целовать мне руки, можешь и погубить меня, ведя за собой. Веди же меня на уничтожение форта и еще дальше — в твой коммунизм…

Его мучила жажда. Надо было дотянуться до воды, но он не мог и пальцем шевельнуть. Он словно одеревенел, болели все мышцы. От изнеможения и голода темнело в глазах, и в мозгу вставали какие-то бредовые видения.

Звезды, ныряя средь туч, плыли сверкающими стаями, и он плыл за ними. Гоготали гуси. Лодка шла по течению речки Упрямицы в полумраке лесного туннеля. А на носу лодки стояла Ашихэ в плаще из двух листьев кувшинки, связанных черенками. «Такие водяные лилии увидишь только на Сунгари, у нас в Маньчжурии». От близости этой девушки у него кружилась голова и мучили горькие сожаления: зачем они встретились, если она — жена Третьего Ю? Ю стар и безобразен, как гриб «иудино ухо», а она спит с ним и, видно, любит его — вот ведь пошла охотиться на гусей только потому, что Ю очень любит гусятину…

Неправда! Ю давно уже нет в живых, и Ашихэ не была ему женой. Вот она лежит рядом, укрытая листьями, любимая, такая близкая, словно оба они родились уже с мыслью друг о друге.

И зачем все это повторяется? Неправда, это сон, наяву прошлое никогда не возвращается. На Ашихэ листья уже других кувшинок, и воздух вокруг, и деревья, и сами они — все другое.

Даже звезды светят иначе. И только крупный шмель все так же жужжит над головой, ища цветок под веткой актинидий…

«Быть может, цвет любви вот так же укрыт, мой милый?»

В этом тумане и бреду прошла ночь.

День наступал погожий. Ясное небо, лес как умытый, все так и сверкало свежестью.

Виктор и Ашихэ оделись, стали осматриваться. Деревья за их озерцом снова смыкались, и до берега было, видно, недалеко, об этом свидетельствовали крики удода. Вода заметно убывала. Созданное паводком озеро опять становилось болотом, Виктор и Ашихэ понимали, что, если они вовремя не выберутся отсюда, плот их застрянет в иле, через который ни пройти, ни переплыть.

И они стали продираться дальше. Трудился, собственно, один Виктор, Ашихэ лежала. Он не позволил ей встать. Дважды плот увязал. Пришлось разделить его на две части и двигать каждую отдельно.

Дальше воды не стало, пошли сплошь болота. Надо было мостить себе дорогу ветками и жердями и по ним добираться до сухого места. Только около полудня выбрались наконец на твёрдую землю.

Некоторое время они отлёживались на залитом солнцем пригорке. Не могли шевельнуться. За всё расплачивались теперь полным изнеможением и болью. Сказалась тяжесть пройденного пути, раны, треволнения, безмерное душевное и физическое напряжение, трое суток без сна, двое — без еды.

— Как ты думаешь, добро наше не пострадало?

— Не знаю. Вот было бы гнусно, если бы мы после всего лишились оружия!

Вещи, обеспечивавшие им несколько лет жизни в тайге, добытые страшными усилиями, буквально окропленные их потом и кровью…

Виктор и Ашихэ принялись вынимать все из корзины, раскладывать на траве, осматривать каждую вещь отдельно. Нет, вода не проникла в корзину и ничего не попортила. Правда, мука и чумиза, взятые ими с собой, превратились в полужидкую серо-бурую кашицу. Отсырели и заряды дроби в картонных гильзах. Но оружие и пули только слегка припотели и не вызывали никаких опасений.

— Протрем, выставим на солнце — и будут, как были, в полной исправности.

Они ободрились, повеселели — теперь они действительно спасены!

Виктор высек огонь, принес воды.

— Я вчера уток слышал. Попробую к ним подобраться.

Он взял ружье, позвал Волчка и ушел.

Ашихэ бросила в котелок размокшую смесь муки и чумизы — во всяком случае, получится какая-нибудь мучная похлёбка… Поплелась собирать хворост и, собирая его, увидела на стволах свалившихся деревьев грибы, те грибы му-эр, за которыми люди приходят издалека. Виктор брезгливо называл их «иудино ухо». Еще недавно едва приметные, похожие на какие-то сухие бородавки, они после дождей сразу разбухли, превратились в студенистую массу в форме ушной раковины.

Ими можно было хорошо заправить варившуюся в котелке похлебку. Но как только Ашихэ дотронулась до одного большущего «иудина уха», вдалеке, на мшарах, куда ушел Виктор, внезапно послышался треск и чей-то хохот. Что-то большое, злое хлопало там крыльями и кричало «давей-хек» и еще какие-то слова, которых она разобрать не успела, потому что так же внезапно все стихло. Однако в сумраке лесной чащи как будто притаилась тень человека, который повесился, после того, как предал своего бога, — про него Ашихэ рассказывали когда-то в приюте сестры-францисканки. Отпечаток его уха остался на дереве, на котором он повесился, и здоровое дерево сгнило, от него пошли грибы му-эр… А Третий Ю говорил, что по ночам в лесу людей и зверей сводит с пути Шу, дух болот, а днем этот дух спит в грибе му-эр, на котором видна двойная сине-желтая полоса. Такой гриб нельзя трогать, потому что…

Ашихэ вздрогнула: на грибе, который она хотела сорвать, она увидела именно такую полосу.

«Глупые суеверия! — сказала она себе, однако не тронула «иудина уха». — Но есть же и другие грибы, не обязательно брать именно этот…»

Правда, этого одного хватило бы на целый котелок похлебки. Зачем же она отошла от него? Как могла поддаться пустым страхам, пережиткам старины? Но прошлое всегда побеждает, когда человек слаб.

А она очень ослабела, едва шла, ноги ее не слушались. Еще шаг — и вот оно, дерево, из-под которого она сбежала.

Вдруг снова треск вдали, пронзительный хохот. Он звучал злорадно, насмешкой над ее Вэй-ту. Она ясно расслышала:

— Да-вей-хек, Вэй-ту, хек!

Грибы, которые Ашихэ успела собрать, посыпались из платка. Она вся тряслась, перед глазами плыл зеленый мрак, из-за елок веяло жаром, и злой дух болот Шу шептал оттуда, что уже нет Вэй-ту, нет его в живых… Ты вернешься, Ашихэ, к монахиням, будешь снова стоять в часовне, искупишь грехи свои…

— Наверно, я больна!..

В эту минуту в тревожной духоте грянул выстрел — и сразу исчезли смутные видения, затих зловещий шепот.

Опять светило солнце, ели стояли, как ели, вокруг шла обычная лесная жизнь. И в душе Ашихэ пела радость: Вэй-ту стреляет — значит, жив, значит, ничего с ним не случилось.

Она вцепилась обеими руками в гриб му-эр, дернула раз-другой и оторвала его от ствола. Понесла к костру и здесь, ободрав кожицу, стала резать гриб на ломтики.

Вернувшийся Виктор протянул ей убитую птицу с рыжеватым оперением и красным гребешком. Ашихэ впервые видела такого лесного петуха — на перевале они не водились.

— Белая куропатка. Я мог подстрелить три штуки, да патроны отсырели, только третий выпалил. Знаешь, дробью нам уже не удастся стрелять. Впрочем, беда невелика.

— Так вот чей это был смех!

Ашихэ просто не верилось, что такие ужасные крики могла испускать птица немногим больше куропатки. Но Виктор подтвердил:

— Самец всегда так кричит, когда стая в опасности. Он хочет отвлечь охотника на себя, спасает своих, как умеет… Смотри-ка, костер погас. Ты не подбрасывала?..

«Действительно, забыла! Что со мной творится? Задумалась насчет этого гриба и не принесла хвороста».

Ашихэ хотела встать, но, глянув в ее изменившееся лицо, Виктор придержал ее за плечо:

— Не надо, займись лучше стряпней.

Он натаскал хворосту, разжег костер и опять ушел.

Ашихэ нарезала грибы и, очистив куропатку, положила и птицу и грибы в кипящую воду с мучной заправкой. А Виктор между тем бродил где-то поблизости. Его шаги в ельнике и треск срубаемых сучьев она слышала словно издалека — на нее нашло какое-то странное оцепенение.

Когда они наконец засели за свой суп, ей уже и есть не хотелось. Она проглотила несколько ложек, досыта поели только Виктор и собаки.

— Что поделаешь, оставлю тебе немного, съешь потом, — сказал Виктор. — Ну, теперь пойдем.

Ашихэ думала, что он намерен пуститься снова в путь. Ведь надо было во что бы то ни стало идти дальше, обогнать Долгового, чтобы он не застал врасплох Люй Циня, неожиданно напав на фанзу.

Однако Виктор повел ее в тот ельник, где час назад мерещился ей и бормотал дух болот Шу. Там теперь стоял готовый шалаш, со всех сторон защищенный деревьями, а в нем — постель из трав и мха.

— Но нам надо идти…

— Никуда мы сейчас не пойдем.

Это звучало решительно, почти как приказ. Никогда еще Виктор так не говорил с нею.

— Но казаки, верно, уже недалеко…

Виктор вместо ответа только поднял ее и уложил.

— Родная, ты на ногах не держишься! — Потом лег рядом, обняв ее. — Спи, завтра мы этот день наверстаем.

«Все спуталось, все переменилось», — думала Ашихэ. Ее мальчик так быстро возмужал! Он уже настоящий мужчина, который сам все решает, с которым никто не сравнится силой и разумом… Теперь не она его, а он ее ободряет, служит ей опорой. Он согревает ей сердце теплом своих слов и нежной лаской, которой она не знала в детстве, которая даже как-то удивительна ей, обыкновенной девушке с ружьем! Она не привыкла к тому, чтобы щадили ее слабость, и было ей сейчас и странно и хорошо, как никогда в жизни.

А Виктор, держа ее в объятиях, испытывал чувство полноты жизни и уверенности в себе. Они лежали наконец в сухом шалаше, в безопасности и сохранили свою богатую добычу. Вот отдохнет Ашихэ, и они пойдут спасать Люй Циня, а там и дальше, поддерживая друг друга, как и прежде, добывая все, что нужно для существования. Быть может, придется воевать, а может, только землю пахать да скот пасти. Но где бы они ни были и сколько бы ни прожили, они исчерпают до дна все, что дано пережить людям, все то подлинно прекрасное, что мужчина и женщина могут дать друг другу.

Из-за наводнения они потеряли трое суток. Но отдых сделал свое: проспав конец дня и целую ночь в тепле, Ашихэ почувствовала себя лучше, хотя и была еще сильно переутомлена. Идти дальше пришлось медленнее, так что, когда они наконец дошли до жилища Люй Циня, то застали здесь только опустошение и разгром.

Ничего не осталось. Обугленные развалины фанзы. Труп Звездочки. И свежая могила.

Несмотря ни на что, они все же опоздали. Из того, что они здесь увидели, стало ясно, что все произошло только вчера.

Казаков было шестеро. Они пришли со стороны Рогатой сопки. С сопки сходили врассыпную, окружая фанзу со всех сторон. Но перед садиком, где у Звездочки была своя «купальня», один из них выстрелил — должно быть, кабан напал на него. На этом месте валялись пустая гильза и клочья одежды. Звездочка, видно, дрался отчаянно и не напрасно. На могиле стоял православный крест — значит, один казак погиб здесь. А отпечатки ног на берегу озера рядом с бороздой от лодки, которую волокли по песку и столкнули в воду, показывали, что Люй Цинь и Алсуфьев, услышав шум нападения, успели спастись в камышах.

А Звездочка пал, прошитый пулями. И убитого кабана казаки еще рубили саблями, чтобы натешить бессильную злобу.

— Ты его любил, Вэй-ту?

— Не знаю, право. Он к себе и подпускал-то неохотно. Был удивительно угрюм, заносчив и ужасно ревновал Люй Циня. Мне он иногда позволял почесать ему спину, да и то только в последний год.

— Он был предан и храбр.

— Да, если бы не он, Люй Цинь и Павел наверняка были бы убиты.

Следовало зарыть Звездочку, но нечем, да и некогда было копать яму. Они только отогнали собак, добиравшихся до кабаньего мяса, и продолжали осмотр.

В жилой горнице и чуланчике глиняный пол был весь взрыт. Нападавшие, видимо, искали чего-то. Они забрали книги Алсуфьева и тетрадки с его записями. Переночевали здесь, а утром сожгли фанзу и ушли. Свежие следы в примятой траве вели, однако, не обратно к сопке, а в тайгу.

— Значит, они не вернулись к У?

— Похоже на то. Или, быть может, это только хитрая уловка — они отошли недалеко и где-то подстерегают Люй Циня в надежде, что он рано или поздно непременно придет поглядеть, уцелело ли его имущество.

— А может, они действительно ушли в другом направлении?

— Зачем?

— Кто их знает? Вероятно, им дано еще какое-то задание в тайге.

— Тогда надо идти за ними!

— Нет, сперва отыщем Люй Циня.

— А где будем искать?

— Я знаю, куда он мог укрыться. Есть только одно такое место.

Они собрали все, что можно было собрать, с истоптанного огорода, за которым с такой любовью и знанием дела ухаживал Люй Цинь; взяли бобов, луку, початки кукурузы. Затем побежали на Отрезанный Рог.

— Выбравшись в лодке на озеро, старик только там мог спрятаться, — сказал Виктор.

Неподалеку, между Цзинбоху и Гусиным озерком, тянулся узким перешейком лесистый гребень, пересеченный руслом Упрямицы. За речушкой начинались топи. В летнее время через них можно было пройти одной-единственной очень запутанной тропкой. Эта волчья тропа была известна только Люй Циню. Он когда-то указал ее Виктору на тот случай, если тому понадобится укрыться от опасности.

Мрачные эти болота выходили на большой луг с сочной травой, где водились бекасы и коростели, шумливые, драчливые, щеголяющие ярким оперением. Дальше за лугом Рог сужался делал изгиб, входя глубоко в озеро, и кончался песчаной горкой, где несколько исхлестанных ветрами сосен вздымали темно-изумрудное облако своих крон над необозримой водной пустыней.

Между соснами еще стоял шалаш из тростниковых циновок, в котором жил Виктор, когда охотился на болотных птиц или рыбачил на побережье Отрезанного Рога. Именно здесь он надеялся застать обоих беглецов. Но шалаш оказался пуст, заброшен, и не было никаких признаков, что здесь недавно побывали люди.

Виктор и Ашихэ пошли берегом, высматривая лодку Люй Циня. Обследовали весь Рог.

— Может, они спрятались в другом месте?

— Но поблизости нигде нет такого удобного и безопасного укрытия. Они непременно сюда придут. Подождем немного.

Они починили прогнившие кое-где циновки и, приведя шалаш в порядок, расположились в нем вполне удобно по сравнению со своими прежними стоянками. Теперь у них была крыша над головой, постель, вдоволь кукурузы, бобов и лука. Они могли безбоязненно готовить себе пищу: если бы даже Долговой и кружил где-то вокруг сожженной фанзы Люй Циня, он с берега никак не мог увидеть дым. Только от охоты пришлось отказаться — отголоски выстрелов несутся по воде далеко. Поэтому Виктор и Ашихэ, не трогая бекасов, ловили рыбу.

Погода стояла солнечная и безветренная, как всегда в эту пору года, когда уходящее лето, свершив все, что могло, дышит ясной умиротворенностью.

Дни начинались и кончались хлопаньем крыльев — шумели птицы, отправляясь в утренние и вечерние перелеты. С самого распсвета сероватое небо начинало гудеть от кряканья уток, гусиного гогота. Потом все рассеивалось по камышам, заводям, и на гладкой жемчужной поверхности озера уже только нырки сверкали на солнце белоснежной грудью. Их хохлатые головки то и дело высовывались из воды, как расшалившиеся гномики таинственного затонувшего мира, где раскинулись долины и леса, а быть может, и города, где меж скал редчайшие, почти слепые рыбы водных глубин, сонно обмахиваясь плавниками, колышут водоросли на памятниках исчезнувших из мира людей и богов, давно и окончательно забытых.

— Ю говорил, что в старые-престарые времена дракон, разгневанный злодеяниями и глупостью людей, перевернулся на другой бок внутри священной горы Байтоушань, и тогда началось великое землетрясение, потоп. И погиб этот грешный мир.

— А ведь про этот потоп мы в школе читали в учебнике географии! Помню, там было сказано, что озеро Цзиньбоху образовалось после вулканических извержений. Потоки лавы загородили прежнее русло Муданьцзяна, и воды его затопили всю эту местность до самых гор, до первого перевала.

Потоп произошел здесь во времена незапамятные, но Виктор и Ашихэ словно еще ощущали его дыхание и снова радовались своему спасению.

Когда они с первым светом утра, после крепкого упоительного сна, сна утомленных странников, сходили вдвоем голые к матовой глади озера, не тронутой еще ни малейшим дуновением ветерка, им казалось, что весь мир затонул, что все начинается сызнова — и только для них двоих.

Купались ли они, или грелись на песке, нанесенном сюда ветрами на базальтовые глыбы — остатки извержения вулкана, или шли по звеневшему цикадами девственному лугу, все было для них одних — эта вода, песок, травы и небо, не такие, как прежде, увиденные по-новому сквозь пережитое, неотделимые от счастья доверчивых признаний, ласк и ошеломительных открытий.

Ашихэ смеется — и Виктору кажется, что до сих пор он еще никогда не слышал, как она смеется. Ее смех — негромкий, но звонкий, неудержимый, радость и удивление переливаются в нем через край. «Ну подумай, Вэй-ту, с чего это я вдруг смеюсь?»

У Ашихэ бывают и свои минуты тихой задумчивости. В такие минуты не надо с ней заговаривать, Надо оставлять ее наедине с чем-то, что сходит на нее, как ранние лиловые туманы, когда густо цветет вереск.

Виктор открывал в ней все новые особенности души и тела, недоумевая, как это он раньше их не замечал. Вот, например, ножки у нее маленькие, детские, просто даже не верится, что они способны были выдержать страду труднейшего пути.

НЕМНОГО ЗОЛОТА НА СЛОМ

Люй Цинь не приходил. Видно, он все же нашел другое убежище, получше.

Ждать дольше было невозможно.

— Пойдем к Хуан Чжоу. Он — чжангуйды, старшина всей лесной общины от Польской могилы и Седловины до побережья. Он должен знать, что здесь произошло.

На одной из сосен, среди которых стоял их шалаш, Виктор сделал зарубку, вырезал свои знак рядом со знаком Хуан Чжоу. Человек посторонний ничего не разберет, а Люй Цинь, когда сюда придет (а рано или поздно он придет непременно), будет знать, куда они пошли и где их искать.

Они прощались с озером, стоя в молчании на берегу. Из воды выплыла самка нырка с детенышем на спине, совсем маленьким — ему было не больше двух дней. Малыш сидел неподвижно, съежившись, и не желал сойти в воду. Должно быть, ему было хорошо на материнской спине, этаком теплом плавучем островке. Мать закричала, из камышей ей ответили таким же криком, похожим и на гусиный гогот и на воронье карканье. И через минуту оттуда показался самец с длинной сочной водорослью в клюве. Малыш жадно завертел лысой головкой, но родитель только тряхнул этим лакомством перед его носом и проследовал мимо. Нырочек пискнул — не помогло и это. Он запищал опять, и наконец с храбростью отчаяния, взмахнув слабыми крылышками, маленький лентяй шлепнулся в воду.

Ашихэ опустившись на колени, смеющимися глазами указывала на него Виктору:

— Смотри, смотри, сейчас отец его покормит…

Действительно, старый нырок, решив, должно быть, что на первый раз довольно, дал малышу в награду вкусную водоросль. Родители кружили около своего детеныша довольные, важные. Они по-своему учили его: «Кто не плавает, тот не ест».

— Знаешь, я не суеверна и в приметы, конечно, не верю… Но у нас в Шуаньбао говорят, что, если перед дорогой увидеть щеночка или птенчика, вообще какого-нибудь малыша, — это к добру.

Они с Виктором не раз вспоминали потом смышленого нырочка, когда шли болотами и лесом. Шли теперь легко и без всяких приключений. Видно, и в самом деле к добру увидели они этого птенца. «Ну конечно, нырочек!» — говорили они. Новое словечко вошло в тот язык, который был понятен только им двоим, имел уже свои сравнения, сокращения и символы.

Однако на дне оврага Трех Ручьев, где жил Хуан Чжоу, они сразу столкнулись с событиями необычайными. Об этом говорило уже множество каких-то полотен, развешанных повсюду на шнурах между деревьями. Полотна эти были защитного цвета — желтые, как глина, с темно-зелеными пятнами — и разной длины и формы: полосы, квадраты, треугольники и просто обрезки… И все ткани и шнуры — шелковые. Груда шелка! За этим заслоном фанзы совсем не было видно.

Из-под одного полотнища выглянул карлик — таким показался Виктору в первую минуту Хуан Чжоу. Виктор уже знал от Ашихэ, что он малого роста и что его тоненькие седые усики болтаются, как развязавшиеся шнурки у башмаков; «на них наступить можно», — говорила Ашихэ. Хуан Чжоу при столь малом росте был далеко не худощав, но фигура у него была какая-то плоская, а плечи неестественно широки. Его брови, очень уж косые даже для китайца, топорщились кверху, и создавалось впечатление, будто глаза у него навсегда остановились, упорно косясь на кончик носа.

— Как хорошо, что ты пришла, Ашихэ! — сказал он после всех взаимных поклонов и учтивых приветствий. — Значит, тебе известно, что я приходил к тебе?

— Нет, как же я могла это знать? Я иду издалека, от Люй Циня.

— А я только вчера вернулся, не застав тебя дома. Видишь ли…

Он чего-то недоговаривал — считал, очевидно, неуместным с этого начать разговор.

— Хотел тебе сказать, что к нам с неба упал человек.

— С неба?

— Ну, ты же сама видишь…

Он указал на шелка вокруг и затем на сына, который только что пришел с речки. Сын был повыше отца, но все-таки ниже среднего роста и так же сосредоточенно косил глаза на кончик своего носа. Поздоровавшись, он принялся развешивать принесенные с собой мокрые тряпки.

— На этих полотнах тот человек упал сверху, на большущем зонте. Отличный шелк, а шнуры… Вот, возьми-ка их в руки! Ну что? Мягкие, а крепкие как железо, как угриная кожа. Видала ты когда-нибудь такие?

Больше всего радовался Хуан Чжоу шнурам. Тонкие и прочные, настоящие цепи! Не порвутся, хоть тащи на них любое дерево или звериную тушу. А если их расплести, получится первосортный крученый шелк, — и шить им можно, и на силки пойдет. Это настоящий клад для лесного охотника.

— А шелк пригодится на рубашки и всякое другое. Вот мы этот зонт распороли и стираем — окраска у него военная, так лучше ее смыть. Но краски ядовитые — не смываются.

— А где же тот человек? — спросила Ашихэ. — Он жив?

— Жив. Только ходить не может. Ну, и воронье его немного поклевало.

Как выяснилось из дальнейшего разговора, событие произошло сразу после наводнения в двадцати с лишним ли отсюда по дороге к Шанлю, Хуан Чжоу с сыном отправились туда с деревянным корытцем для промывки песка. Пора для этого стояла самая подходящая: между летним и осенним охотничьим сезоном у охотников свободного времени вдоволь, а после дождей вздувшиеся горные потоки размывают скалы и несут массу песка. Отец и сын хотели попытать счастья в одном известном им местечке — авось в песке окажется золото.

По дороге они услышали карканье и остановились, гадая, зачем слетелось сюда воронье целой тучей, какую падаль могло оно найти так высоко, на самой вершине дерева? Им ничего не удалось разглядеть — только то, что вороны все с криками летают над одним деревом. Увидели затем, что с дерева свисает какая-то веревка. Тогда Ляо полез туда. Парень он решительный и по деревьям лазает, как росомаха. Карабкался с ветви на ветвь, добрался до раскидистой верхушки и увидел, что там застрял человек в кожаном костюме. Вороны уже на него насели и, наверно, выклевали бы ему глаза — ведь они всегда начинают с глаз. Но человек лежал без чувств ничком, зарывшись лицом в листву, так что они могли клевать только затылок и щеку…

Ляо спустил его на веревках вниз. С трудом привели его в чувство и перенесли сюда, к себе. Он говорит, что его сбил японский самолет. Машина загорелась, и он прыгнул вниз с парашютом.

— Я подумал, что тебе, Ашихэ, следует поговорить с ним. И сразу же пошел к тебе.

— Обидно, что ты ходил напрасно. Но случилось кое-что непредвиденное, и я должна была как раз в то время уйти из дома.

— Да, да, я уже кое-что про это слышал.

Хуан Чжоу поглядел на превосходно вооруженных Ашихэ и Виктора, остановил взгляд на автомате Ашихэ, затем на полицейском маузере у пояса Виктора.

— Хуан Чжоу, ты наш человек и ты мудр, понимаешь все без слов. Как видишь, я иду издалека с Вэй-ту. Он теперь мой муж.

Хуан Чжоу только склонил голову и с еще большим вниманием скосил глаза на что-то невидимое на кончике своего носа.

— Мне говорил о нем Люй Цинь. И другие люди тоже… Лучшего мужа ты не могла бы выбрать.

— Если ты слышал обо мне, — сказал Виктор, — то знаешь, что у меня нет никого, кроме Ашихэ. И ни единого места на земле, кроме лесного моря. Ты здесь старший, и я, как все, буду тебя почитать и слушаться.

— Будем помогать друг другу, как прежде, да?

— И я так думаю, — подтвердил Хуан Чжоу, приглашая их войти в фанзу. — Входите. Надо все обсудить.

Гревшийся на солнце подле фанзы большой старый уж поднял голову и посмотрел на входящих, но не двинулся с места. Он был совсем ручной.

— Ловит?

— Еще как! У нас не осталось ни одной мыши, ни одной крысы.

Фанза была обыкновенная, тесная, из кедрового дерева, но с земляным полом. В южной стене — одно отверстие, заменяющее окно и заклеенное промасленной бумагой. Кое-какая мебель, несколько шкур. Среди этой тесноты и убожества лежавший на широком кане летчик казался поверженным великаном, и его кожаный костюм в полумраке фанзы отсвечивал металлическим блеском, как стальная броня.

Голова у летчика была забинтована, видны были только глаза, неподвижно устремленные на вошедших.

— Тебе полегчало? — спросила Ашихэ. — Можешь поговорить с нами?

Он не отвечал.

— Мы пришли тебе помочь.

Тут они услышали знакомый голос:

— Значит, ты все же спасся? Это хорошо.

Виктор вздрогнул. Нет, он все еще не верил!

Между тем Багорный — это действительно был он! — помолчав, добавил так же тихо и равнодушно:

— И вы, кажется, в конце концов поженились?

Ашихэ бросилась к нему:

— Товарищ!

— Да. Мы с тобой встречались.

— Что с тобой? Ты ранен?

— Нет. Только вороны поклевали. Ничего серьезного. Но вот ноги…

— Перелом?

— Хуже. Омертвели. Что-то с позвоночником…

— Это только из-за общего сотрясения. Ты, верно, сильно расшибся.

— Я упал на ветви… Японский истребитель подбил нас, когда мы возвращались в Яньань.

— Со Среброголовым? — с беспокойством спросила Ашихэ.

— Нет, только пилот и я.

— А Среброголовый?

— Он с нами не летел.

— Но что с ним? Где он?

Багорный ответил не сразу, коротко и с явной неохотой:

— Не знаю.

Ашихэ невольно оглянулась на Виктора. Оба недоумевали. Как так? Багорный возвращается из Советского Союза и ничего не знает о Среброголовом, не хочет даже говорить о нем, своем ученике, товарище, о человеке, который ему жизнь спас!

— Я немного умею ходить за больными. Не надо ли сменить тебе перевязку?

— Спасибо, Хуан Чжоу сделал все как следует. А ноги… Тут уж ничем не поможешь: паралич.

— Это еще неизвестно. Я уверена, что со временем все пройдет. Тебе нужен только покой и хороший уход в безопасном месте. А в тайге сейчас не совсем спокойно…

Она рассказала о походе Долгового, о том, что фанза Люй Циня сожжена.

— И твоя тоже, — вставил Хуан Чжоу.

Из его слов стало ясно, что Ашихэ и Виктор, когда шли к жилищу У, разминулись с Долговым: Долговой со своей бандой направился сначала к Фанзе над порогами и только потом пошел искать Алсуфьева и Люй Циня.

Виктор добавил, что казаки, спалив фанзу Люй Циня, не двинулись обратно, а остались в тайге и продолжают поиски.

Что же это? Ясно, что они выполняют какое-то задание, но какое именно?

Багорный, утомленный, видимо, разговором, открыл глаза.

— Вы говорите, они строят форт? Ну, значит, хватают заложников, чтобы им не осмелились мешать.

— Но если так, они и за Хуан Чжоу могут прийти.

— Удивительно, как до сих пор еще не пришли. Ведь он чжангуйды общины. Таких японцы берут в первую очередь.

Положение оказывалось гораздо серьезнее, чем они думали, и надо было немедленно решить, куда спрятать совершенно беспомощного товарища. Его надо надолго укрыть в месте, совершенно безопасном и не вредном для здоровья, где он бы набрался сил и справился с болезнью.

Когда они это обсуждали и каждый припоминал разные глухие уголки в тайге, Ашихэ сказала, что знает только одно подходящее место: грот, в котором когда-то расположился лагерем их отряд и лежал раненый Багорный.

— Ты говоришь о пещере, где меня усыпили? Где являлись мне видения и богиня? — спросил Виктор.

— Да, да. Я уверена, что лучше всего ему будет там. Ты сможешь найти это место?

— От перевала я бы дорогу вспомнил. Но отсюда…

Хуан Чжоу тоже не знал, как туда идти, — он в тех местах никогда не бывал. Ашихэ и Виктор стали объяснять, где находится пещера, припоминая разные особенности местности. В конце концов Хуан Чжоу сказал:

— Ага, это где-то за Черным Растоком, по другую сторону Межгорья… Ляо вас проводит.

— Хотя бы до Растока, а оттуда мы уж сами доберемся… Это далеко отсюда?

— Для хороших ходоков — два дня пути.

— Полноте, во мне восемьдесят кило весу! Бессмысленно тащить меня в такую даль, — запротестовал Багорный.

Разумеется, каждый из них протестовал бы на его месте, сознавая, какой обузой он будет. Однако считаться с протестом Багорного они тоже не могли: не бросать же товарища в беде.

Нельзя было медлить. Поев, они соорудили носилки из двух жердей и куска парашюта и пустились в путь: впереди Ашихэ с собаками, за ней Ляо и Виктор несли Багорного. Хуан Чжоу остался дома. Ему нужно было спрятать остатки шелка, которым он поделился с Ашихэ, и поспешить в Соболью долину, где жили Хэн, Чжи Шэн и Большой Юн, которые охотились больше за пушниной, убивая зверей выстрелом без промаха прямо в глаз. Ляо обещал, когда вернется из Межгорья, привести с собой еще Эр-ляня и Сань-пяо. Семерых таких охотников будет достаточно. Все они вместе отправятся по следу Долгового. И тайга, наверно, поглотит рыскающую по ней пятерку сыщиков.

Дорога шла лесами, по руслу речки и тропинками по горным склонам то вверх, то вниз. По временам Ашихэ останавливалась, и тогда мужчины опускали носилки на землю и отдыхали, разогнув спины. Ляо нес только носилки, а у Виктора на спине висела еще корзина с оружием и патронами. Ашихэ просила дать ей нести хотя бы часть этого груза. Но как убедить мужчину, упрямого и не знающего меры своим силам? «Не приставай, Триданя, не то я еще и тебя понесу вместе с корзиной».

На одной из таких остановок Багорный опять заговорил о том, что их затея не имеет никакого смысла.

— Вы только замучаетесь, а мне не поможете.

— Не думайте вы об этом, Александр Саввич. Как-нибудь доберемся.

Виктор приподнял концы жердей — они врезались ему в плечи под тяжестью человека, встречи с которым он когда-то ждал два года, о котором позднее — на джонке и когда ночами брел через тайгу — часто думал с благодарностью и восхищением и которого жаждал найти. Но после встречи с беглецами из России он уже не стремился увидеть Багорного, потому что испытывал горечь разочарования. И вот теперь Багорный свалился как снег на голову со всем грузом запутанных и трудных вопросов. Он разбередил опять все то, что стоит между ним, Виктором, и Ашихэ, то, чего он ни понять, ни признать не может…

Об этом думал Виктор вечером у костра, когда остановились на ночлег. Ляо ушел собирать хворост, Ашихэ готовила ужин, а Багорный лежал против Виктора по другую сторону костра. Протянул ему свой портсигар.

— Покурим напоследок?

— Спасибо, я не курю.

— И Ляо не курит. Придется мне одному…

Они снова замолчали. Было тихо. В котелке булькала вода, Ашихэ снимала ложкой пену.

Багорный курил, задумавшись. Он смотрел на Виктора, но вряд ли видел его.

Наконец он бросил окурок, достал из кобуры пистолет и выстрелил себе в висок.

Он проделал это у всех на глазах так просто и внезапно, что ему не успели помешать.

Все бросились к нему. Он лежал на спине, раскинув руки, и пальцы его еще теребили траву, но скоро и эти движения прекратились.

Просмотрели голову: пуля прошла навылет.

Все поднялись, только Ляо еще стоял на коленях, наклонясь над раненым, и он-то первый обратил внимание на то, что кровь струей бежит из раны.

Послушали сердце, оно билось.

Тогда Ашихэ промыла рану и забинтовала, чтобы остановить кровь. Больше ничего нельзя было сделать, и они только стояли вокруг Багорного, каждую минуту ожидая конца. Смотрели на него, чувствуя, что их как-то отдалил от него и его поступок, и веявший над ним ужас смерти, и то, что сделал он это так хладнокровно. Ни слова, ни взгляда не нашлось у него для них, как будто подле него были люди совершенно чужие, с которыми не нужно было считаться. Этот его жест — о, как отчетливо видел его сейчас Виктор: усталое движение руки, отбросившей окурок и затем спокойно протянувшейся к пистолету. Без колебаний, но и без всякой торопливости, словно отсалютовал кому-то.

— Мы его ничем не обидели, — сказал Ляо угрюмо. — Зачем же он так сделал?

— Видно, не хотел быть нам обузой.

— Все равно. Так убить себя среди друзей — это то же самое, что повеситься у врага на воротах.

Ляо смело смотрел в лицо самоубийцы, вслух отчитываясь перед своей совестью:

— Нет, мы перед ним ни в чем не виноваты… А он своей смертью нас обесчестил.

Багорный не умер. Часа через два он открыл глаза, пошевелил губами. Ашихэ дала ему напиться. Потом он опять потерял сознание.

Так прошли ночь и утро. Решено было идти дальше. Помочь Багорному они больше ничем не могли, а для него было все равно, лежит он на земле или на носилках, если, конечно, нести их осторожно.

На третий день после полудня они вышли из тайги и увидели вдали хребты Межгорья. Виктор и Ляо отдыхали, пока Ашихэ осматривала окрестности, а продолжалось это довольно долго. Наконец она вернулась и сказала, что теперь знает, куда их вести. И только вечером они, осторожно поднявшись по высеченным в скале ступеням, внесли раненого в пещеру. Багорный сразу узнал ее.

— Положите меня на то же место.

Вход был загажен зверьем, но в глубине пещеры все осталось нетронутым, как три года назад, даже остатки постели, на которой лежал тогда Багорный, раненный японской пулей.

Как только поели, Ляо пустился в обратный путь.

— Ночь будет лунная, дорогу я знаю… Отец меня заждался, ведь мы шли не два, а целых три дня.

Все это было верно, но столь же очевидно было и то, что Ляо не хочет ни минуты дольше оставаться с человеком, который отплатил ему бесчестием за гостеприимство и заботы.

И вот они остались втроем, и началась оседлая жизнь между двух миров — на высоте двухсот метров над лесным морем и на тысячу с лишним метров ниже горных вершин. На границе дня и вечной ночи, в пещере над ущельем.

Пещера их переходила в коридоры и залы выдолбленные в горе подземной речкой. Они тянулись вглубь на целые километры, через пласты гипса и известняка, руд железа и цветных металлов. Проходя по этим коридорам и подняв высоко факел, можно было увидеть картины, напоминающие полярный пейзаж, а то и совсем сказочные: разноцветные долины, где огромные сталактиты стоят, как белые медведи или окаменевшие зеленые ели и можжевельник, а кое-где в розовой глубине мертвого озера виднелись какие-то забавные красные гномы, на которых кварц и слюда играли огнями, как алмазы.

Выходя отсюда на поверхность земли, на свет и воздух Межгорья, Виктор и Ашихэ останавливались у края неширокой террасы, откуда можно было все окинуть взором: Черный Расток и тайгу, горы в лазурной дымке, снижавшиеся к Седловине, и белые насыпи гальки внизу, на берегах реки. Река эта была продолжением подземного ключа, который бил из трещины в скале, и течением своим как бы обозначала нейтральную полосу между двумя областями: горной и низинной.

В этом подземном царстве путники нашли все удобства: воду, хорошую тягу, один выход на террасу и два скрытых. От того розового грота, где Виктор пережил когда-то ночь видений, подземный ход разветвлялся на два. Один, извилистый и труднопроходимый, вел далеко, к теплым источникам в тигровой пещере на северном склоне горы. Другой — собственно, не ход, а только расселина, которую они прозвали Трубой, — поднимался отвесно и кончался на дне темного колодца — сюда никогда не заглядывало солнце и даже в июле лежал снег. Ашихэ рассказывала, что там, в этом леднике, их отряд хранил запасы мяса.

Главное же преимущество этого убежища состояло в том, что здесь легко было обороняться от врагов. Попасть сюда можно было только с реки, где нападавшие оказались бы под пулями осажденных, и дальше — козьей тропкой и ступенями в отвесной скале. Здесь даже маленький отряд мог бы защищаться против атаки целого батальона и в крайнем случае отступить в глубь подземного лабиринта или выбраться незаметно одним из двух не видных снаружи выходов.

— Как ни трудна была дорога сюда, а стоило помучиться, — говорил Виктор. — Лучшего жилья не найти. Вот увидишь, как хорошо мы здесь устроимся.

Однако пока им было не до того. Когда они уже думали, что Багорный на пути к выздоровлению и никакая опасность ему больше не грозит, ему неожиданно стало хуже. Пуля прошла через висок удивительно удачно, не задев ни мозга, ни глазного нерва, но рана в ее выходном отверстии стала гноиться, и началось воспаление.

Ашихэ пошла искать нужные лекарственные травы. Виктор остался, чтобы поддерживать огонь и присматривать за Багорным. Он и сам не знал чего желать Багорному — смерти или жизни. Потому что какая же это жизнь — без ног?

Багорный бредил. У него был сильный жар, и он бормотал что-то непонятное, какие-то обрывки слов.

— Нет, нет, нет! — вдруг закричал он. — Вовсе не все равно, почему убили Среброголового!

Виктор поднял голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Рассеянный свет факелов падал на забинтованную голову Багорного и тело, метавшееся на постели. По отекшему лицу, заросшему давно не бритой седоватой бородой, скользили красные отблески огня. Из-под повязки видны были мутные, блуждающие глаза. Он держал в руке бумажку и через костер протягивал ее неведомо кому.

— На, возьми! Если по-твоему все равно, так бери!

— Давай! — отозвался вдруг Виктор, вставая, и подняв выше факел, подошел к Багорному. — Где тут сказано про Среброголового?

Он взял из рук Багорного смятую бумажку, липкую от присохшей смолы. Это была вырезка из газеты. «Третий день суда во Владивостоке», — гласил заголовок. — Дело о шпионаже… рассматривалось военным трибуналом… Среброголовый — тайный агент, предатель национально-освободительного движения… Прислужники Японии… Во главе банды бывший сержант маршала Чжан Цзо-линя, бывший хунхуз Среброголовый…

— Значит, он уже не защитник Шитоухэцзы, не герой Анту, а снова хунхуз?

— …молчал, понимаешь? Ни слова в свою защиту. Даже после приговора…

— Какого приговора? — крикнул Виктор в самое ухо Багорному.

Багорный вздрогнул. Устремил взгляд на огонь — и вдруг глаза его стали неподвижны.

— Товарищ командир!.. — простонал он. — Сергей!

Должно быть, ему чудился Сергей Лазо, которого японцы сожгли в паровозной топке. Да, наверно, в пламени костра он увидел двадцатый год и своего командира, сгоревшего в топке паровоза — за власть советов, за революцию…

— Так вы его расстреляли? — крикнул Виктор, тряся Багорного за плечо.

— Ну, сам понимаешь, трибунал…

— Сукин ты сын, сволочь после этого!

Только тяжелое состояние Багорного помешало Виктору ударить его.

Он швырнул головню в костер и вышел из пещеры. Какой ужас! Защищал Багорный перед трибуналом своего ученика и спасителя или отрекся от него, потопил?

В солнечном блеске августовского дня, упиваясь суровой и чистой картиной лесного моря, Виктор понемногу успокаивался. «Меня это не касается», — говорил он себе. Но это все-таки его касалось. Из-за Ашихэ. Она — коммунистка. Что же, идти за ней и видеть, как она страдает? Нет, надо сейчас с этим кончать. Правда о Среброголовом должна открыть ей глаза.

С этим решением вернулся он в пещеру. Багорный лежал на спине в полном изнеможении и что-то бормотал, Виктору не хотелось слушать. В нем росло раздражение, враждебное чувство к Багорному и уверенность, что тот в этом деле сыграл какую-то неприглядную роль. Впрочем, если бы Багорный протестовал против расстрела, его бы тоже «ликвидировали». Нет, он, наверно, отрекся от Среброголового. Лучшее доказательство этому то, что он здесь. Ненадежного человека большевики ни за что не послали бы за границу. Вон он лежит, как срубленное дерево. Пальнул себе в лоб не очень удачно и теперь мечется в бреду, снедаемый отчаянием и презрением к себе.

Потрескивал хворост в слабом огне. Причудливые тени скользили по мокрым стенам, в углах таился мрак.

«Человек вышел из пещеры и возвращается в нее».

Это сказал Коропка. В Харбине, когда они шли к доктору Ценгло. Учитель рассуждал о кризисе культуры, о том, что человечество необычайно быстро дичает. Тогда он, Виктор, пропустил его слова мимо ушей. А сейчас он был согласен с Коропкой.

Тысячи тысяч лет назад кто-то сидел тут, где теперь сидит он, так же поддерживая огонь во мраке пещеры. Какой-то обезьяно-человек с низким лбом, с бородой по пояс, одетый в жесткие вонючие шкуры. Он даже не умел сделать их мягче, обработать. Он ничего не умел и ничего не стоил. А его окружали силы, страшные и неведомые, которых он, конечно, боялся и во всем был им покорен.

И вот опять лежит в пещере этот человек. Одет в звериную кожу, но обработанную химическим способом, мягкую, блестящую, как доспехи. Однако, как и его далекий предок, он ничего не может, ничего не значит в этом мире. Запуганный, сраженный, он шаманит именами каких-то «бук» и сокращенными названиями носителей всякой мудрости, справедливости и силы.

— Что он говорит? — спросила Ашихэ. Она принесла собранные ею травы.

— Бредит. Наверно, видит какой-то страшный сон, — неохотно отозвался Виктор.

Ему было жаль Ашихэ. Он уже познал боль человека, чья вера разбита. «Зачем ей сейчас терзаться из-за того, что где-то там делается, — думал он. — Мы отрезаны от мира. Придет время — узнает».

И он не сказал ей ничего об участи Среброголового. Ни в этот день, когда она делала Багорному компрессы, ни позднее, когда Багорный уже выздоровел. Выздоровел! Нелепо говорить это о человеке, у которого ноги висят, как у тряпичной куклы.

Виктор выстрогал ему костыли из орехового дерева с верхними перекладинами из коры пробкового дуба, чтобы не натирало под мышками. Багорный стал на них расхаживать по пещере, иногда выходил посидеть на солнце, молчаливый, угнетенный — что может угнетать человека более, чем неудавшееся самоубийство? Замкнувшийся в себе после пережитой драмы, он и не подозревал, что в бреду открыл эту тайну Виктору.

— Знаешь, — говорила Ашихэ, — я боюсь, как бы он не попробовал еще раз…

— Так не отдавай ему пистолета.

— Я и не отдаю. Но есть ведь и другие способы. Он может броситься вниз с террасы.

«Ну и пусть бросается, — подумал Виктор. — Пусть сломает себе шею. Хлопот с ним не оберешься, и Ашихэ приходится, постоянно с ним нянчиться, так что нам с ней и побыть вдвоем не удается. А главное — он свинья и трус. От такого всего можно ожидать».

Это была неправда. И, поостыв, Виктор вынужден был признать, что Багорный не свинья и не трус. Ведь он с юных лет рисковал жизнью, страдал, боролся, всем жертвовал для революции. И к нему, Виктору, он отнесся хорошо, большего и требовать нельзя. Видимо, когда он действует по своему разумению, он всегда проявляет смелость, мудрость и человечность.

И наконец, где доказательства, что Багорный в отношении Среброголового вел себя недостойно? Среброголового расстреляли, опорочив его имя, но еще не известно, принимал ли в этом Багорный какое-либо участие.

Чем дольше Виктор размышлял об этом, тем больше рассеивалось его враждебное чувство к Багорному. В том жесте, каким Багорный поднес пистолет к виску, словно салютуя кому-то, Виктор видел теперь уже не браваду преступника, попавшего в безвыходное положение, а благородное самоотречение. Не подлость, а трагедию.

Багорный, с тех пор как оправился, старался быть полезным, помогал им, насколько хватало сил, и с утра до вечера вместе с Ашихэ плел циновки.

Ночи становились холоднее, наступала осень. Их грот, последний в бесконечном подземном лабиринте, имел широкий выход. Если бы в этом обширном и высоком зале поставить домик, никакой ветер не выдувал бы из него тепло и, кроме тепла, они обрели бы покой и уверенность, так как их домик внутри горы никто не мог бы увидеть. Но как его построить, из чего? Они решили соорудить нечто вроде палатки из тройного слоя тростниковых циновок, печь с широкой лежанкой вроде кана, а выход из пещеры закрыть деревянной стенкой с небольшим лазом.

Начали заготовлять циновки. Виктор резал тростник на ближнем болоте и носил его наверх, а Багорный и Ашихэ плели циновки.

Когда их накопилось уже достаточно, Виктор принялся рубить молодые деревья. Обтесывая бревна подходящей длины, он сплавлял их по реке, потом тащил по одному наверх до того места, где начиналась крутизна, а оттуда поднимали их на веревках.

Спать все ложились только поздно вечером — Виктор и Ашихэ в шалаше перед пещерой, а Багорный подальше, внутри пещеры. Проспав несколько часов, вскакивали до зари и принимались за работу. А работы все прибавлялось. Не успели еще все наладить, как подошел сентябрь — месяц, самый подходящий для того, чтобы делать запасы шкур и мяса.

Солнечная маньчжурская осень пламенем растекалась по склонам Межгорья, с каждым днем пылала все ярче и вакханалией красок и звуков волновала сердце.

Вставали теперь уже вскоре после полуночи. Ашихэ разводила огонь и готовила еду, Виктор смазывал салом лапы Волчку, чтобы он их не стер о сухую траву, и, поев, выходил в лес, в бодрящий холод, в винный аромат перезрелых лесных ягод и плодов, в осенний рассвет, пронзающий, как страстный крик тоски и последней вспышки жизни. Начинался страдный сентябрьский день, когда все живое в тайге хлопотало, спешило в тех же заботах, что и трое людей в пещере. Белки, бурундуки и летяги носятся с дерева на дерево, делая запасы в своих кладовых. Росомаха и енот ищут места, где бы вырыть себе нору понадежнее. Медведи бродят, задрав голову и вынюхивая мед в дуплах, а в вышине птицы собираются стаями и учат молодых перед отлетом… Везде оживление, спешка, хлопоты. И только олени, глухие к голосу рассудка, распаленные, ошалевшие и страдающие, низко опустив головы, бредут за своими оленихами на ежегодный праздник плоти и ревут, вызывая соперников на бой.

Виктор стрелял глухарей. Пьяные от сладковатого сока лиственниц, бродившего в тронутых первыми заморозками, покрасневших листьях, глухари нелепо качались на ощипанных ими ветвях, и к ним легко можно было подойти.

Как-то Виктор во время охоты на них приметил небольшую котловину, где укрывалось стадо оленей. На другой день он отправился туда.

Ветер был неблагоприятный — пришлось сделать круг и долго взбираться наверх, чтобы оказаться с подветренной стороны. Поэтому, когда Виктор дошел до цели, солнце уже давно встало и легкая завеса тумана порозовела, поднялась к вершинам гор, открывая глазам голые, облитые золотом склоны и всю тайгу в ее осеннем уборе. На темно-зеленом фоне кедров, пихт и сосен шафрановые островки кленов, нежная желтизна берез и лип, пылающая пурпуром кружевная листва дикого винограда и малиновые лианы — все так и кипело красками. Виктор глядел и наглядеться не мог. Стоять и стоять бы тут, созерцая неустанное движение жизни, благоговея перед этой расточительно щедрой дивной красотой! И только огромным усилием воли оторвался он от этого зрелища, очнулся и вспомнил, где он и зачем сюда пришел.

На противоположном склоне паслись среди можжевельника оленихи.

Притаившись за скалой, Виктор видел сверху их спины. Сосчитал. Все восемь здесь, как и вчера, — четыре матки с оленятами. Был там и самец — как раз в том месте, где и предполагал Виктор, между ним и стадом, на дне котловины, густо заросшей деревьями, откуда вытекал небольшой родник. Стоя там, олень криками удерживал самок, чтобы не смели отходить далеко.

Виктор ждал, следя за животными, а самец все не выходил. Следовало бы его подманить, но у Виктора не было вабика — он только вчера начал делать его из березовой коры, но доделать не успел — пришлось помочь Ашихэ носить камни для кладки печи.

Утро проходило, было уже не рано, и Виктор терял надежду на то, что олень среди бела дня выйдет из своего убежища. Старые вожаки стада всегда до крайности осторожны и очень себя берегут.

«Нет, не выйдет. Надо подстрелить хотя бы одну из самок, а то и они уйдут».

Он стал потихоньку спускаться, как вдруг в можжевельнике за стадом подал голос какой-то чужой олень. В зове этом слышалась ярость страсти. Оленихи насторожили уши. Их вожак, грозно заревел, но пришелец неудержимо стремился вперед, возвещая о своей жажде любви и борьбы. Когда он вышел из-за, деревьев, могучий и статный, в венце рогов, гордо поднятых над еще юной шеей, оленихи заерзали на месте, и только одна побежала со своим олененком к старому вожаку.

А пришелец обежал кругом стадо и уже приближался мелкой рысцой, как вдруг из-за деревьев выскочил тот олень, которого до сих пор напрасно ждал Виктор. Он оказался действительно старым, огромным, с пышной черной бородой, но и с явными признаками одряхления. Голос его, гудевший как в пустом и надтреснутом котле, эхом прокатился по горам. Нападающий отозвался с не меньшей яростью и силой, только чуточку звонче, и ринулся в атаку, но его противник внизу был слишком хитер и ловок, чтобы дать себя раздавить обрушившейся на него сверху громаде. Он увернулся. Чужаку ведь терять нечего, а у него четыре самки. И старик медлил, ожидая, пока противник спустится вниз. Наконец здесь, у родника, они сшиблись рогами. Два оленя — вот так мишень! Виктор поспешно рылся в карманах, ища патрон с жаканом для дробового ствола. Да есть ли жакан? Есть!

Сбегая с горы, он смотрел не на оленей, а на олених. Самцы дрались и ничего не видели, но самки сохраняли спокойствие. Если одна из них увидит охотника и бросится бежать, все помчатся за ней, и этот шум моментально отрезвит самцов.

Поэтому Виктор зорко следил за оленихами, и когда одна из них подняла голову и посмотрела в его сторону, он замер.

Олениха, вероятно, заметила его — ведь он остановился на открытом месте. Но спугнуть зверя может только движение и запах. Учуять же Виктора олени не могли на таком расстоянии и с подветренной стороны. Надо было не шевелиться, ничем не выдать, что он живой. И Виктор застыл на одной ноге с ружьем под мышкой, в такой позе, в какой его застал взгляд оленихи, когда он собирался прыгнуть. Он смотрел на нее, она — на него. Кто дольше выдержит? Виктор волновался: успеет ли выстрелить вовремя? Снизу доносился шум и треск. Но он и не взглянул туда — стоял, как развилистый пень, как прихотливо изогнутый ветром куст, и олениха, видимо, успокоилась. В позе ее уже не было настороженности, она повернулась к Виктору задом, ища своего олененка. Тогда Виктор соскользнул вниз, ныряя в зарослях, и очутился на дне котловины.

Олени дрались где-то за деревьями. Подкрадываясь к ним, Виктор прежде всего старался высмотреть, куда скрылась убежавшая сюда олениха с олененком. Те, что остались на склоне, ему не могли помешать, но эта…

Он вовремя увидел ее. Еще шаг — и все было бы потеряно. Олениха стояла неподалеку от взрытой копытами впадины, где дрались, сцепившись рогами, ее самец с соперником. Они уже не кружили друг подле друга, а из последних сил бились на одном месте, глаза их налились кровью, слюна летела из пастей, как мыльная пена. Молодой олень был сильнее, но неопытен и уже сдавался. Старый постепенно выкручивал ему шею, чтобы поставить на колени и ударить рогами…

«Эх, если б выручил мой жакан! Авось выпалит».

И Виктор выстрелил.

Первый олень свалился на бок. Второй бросился бежать. Виктора это не смутило. Если после выстрела зверь бежит так, не разбирая дороги, ломая все на своем пути, значит, пуля угодила в грудь и, быть может, прошла через легкие. Трава была обильно полита бледно-красной пузырчатой кровью.

— Нет, далеко не уйдет.

А Волчок уже вернулся. И нос у него был в крови. Достаточно было увидеть, как он ведет хозяина, чтобы увериться, что олень свалился где-то поблизости.

И он действительно лежал в глубине леса, в двухстах шагах от первого.

Два оленя сразу — вот это удачный день!

— Ну и повезло же нам, Волчочек! Знаешь, сколько тут мяса? Триста кило с лишком. Дай бог донести!

Хлопот было немало — выпотрошить, освежевать, разрубить туши и нести их несколько километров. Четыре рейса туда и обратно! Когда все было сложено перед крутым подъемом к Межгорью и Виктор с первой частью груза взобрался на террасу перед пещерой, он был совсем разбит. И солнце уже стояло у западных вершин.

У входа он невольно остановился и прислушался. Багорный сидел на земле и, складывая из камней печку, что-то объяснял Ашихэ, месившей глину:

— …между теорией и практикой. Или, по его выражению: когда пускаешь стрелу, надо видеть перед собой цель.

— Да, Мао любит поговорки. А что, кампания уже началась?

— Перед отъездом я слышал, что началась. Очень широкая и энергичная кампания.

— Против догматиков?

— Да, конечно. Мао пишет: некоторые наши марксисты-схематики попросту не считаются ни с марксизмом, ни с китайской революцией.

Виктор чувствовал, что столкнулся с чем-то для него непонятным и важным. Вот эти двое толкуют о цели и стрелах в переносном смысле, это для них метафора, а его мысли не поднимаются выше будничных забот. Он только и знает, что выслеживать и стрелять. Вот притащил триста килограммов мяса, не считая шкур и потрохов… А его Ашихэ и Багорный, оторванные от мира, загнанные в какую-то пещеру, рассуждают о борьбе, которая идет за горами, за лесами, борьбе, насколько понимал Виктор, за правильный стиль партийной работы.

Ашихэ, утратившая связь со своими, жадно ловит теперь каждое слово Багорного, узнавая от него свежие новости, а Багорный при ней забывает, что он теперь беспомощный калека, обломок, а не человек. Виктор все это хорошо видел и понимал, но не мог примириться с мыслью, что его подруга, его «Триданя», живет не только им. Есть вещи, которые отодвигают его на второй план, есть минуты, когда он для нее не существует и Багорный ей ближе.

Чувство обиды и чуть ли не ревности не проходило. Оно глодало его, испортило конец этого удачного дня, хотя Ашихэ так обрадовалась его успеху, да и Багорный оживился.

Все трое, уплетая жареную оленью печенку, обсуждали вопрос, сколько мяса вялить и сколько заморозить в их «леднике» — в колодце внутри горы — и как употребить шкуры: для постелей или на одежду.

Вечером, когда они улеглись в шалаше и Виктор ощутил на шее теплое дыхание Ашихэ, которой хотелось услышать от него снова рассказ об его приключении со всеми мельчайшими подробностями, мучившая его обида как-то улеглась. Он вспомнил, что не все еще рассказал Ашихэ о пережитом сегодня.

— Знаешь, это мелочь, но мне было ужасно смешно… Жду я за камнем — выйдет олень или не выйдет? Жду и смотрю на олених. У всех у них — оленята.

— Маленькие?

— Нет, не очень. Некоторые уже почти одного роста с матерями. Только у одной, той, что меня потом заметила, детеныш еще маленький.

— В белых крапинках?

— Да, пятнистый. И такой озорник — то и дело убегал от матери. Только она подойдет к другим оленихам пошушукаться, как все бабы, малыш сейчас же удирает и скачет где-то. Раз она его подозвала — вернулся, но через минуту опять удрал. Она его привела обратно, а ему все нипочем — убежал в третий раз. Тут уж мать его догнала, поймала за ухо да так укусила, что он даже присел. И когда он шел за матерью, свесив это ухо, такой пристыженный и жалкий, я как будто самого себя малышом увидал, вспомнил детство.

— Но у тебя же мать была добрая. Ты говорил, что даже слишком добрая.

— Видишь ли… Отец иногда меня шлепал, да и было за что, а мама — никогда. Но один раз она мне уши надрала за то, что я вырвал у индюков перья из хвостов — мы эти перья носили на голове, когда играли в индейцев. «Как можно мучить беззащитную тварь? Каменное у тебя сердце!» Больше всего она боялась, что я вырасту бессердечным дикарем…

Виктор стал перебирать пальцами волосы Ашихэ, как перебирают дорогие воспоминания. В лунном свете было видно, что лицо его расплылось в совсем детскую, ласковую улыбку.

— Вэй-ту, — тихо промолвила Ашихэ. — У нас тоже будет малыш…

Он встрепенулся. Ребенок? Так недавно… и уже ребенок?

— Ты не рад?

— Рад, конечно. Еще бы! Но это такая неожиданность… Когда ты ждешь?

— К началу «полной безоблачности». А тебе кого хочется, мальчика или девочку?

— Девочку.

Виктор сказал это, не думая, — ему, собственно, было все равно. Но когда он освоился с этой новостью и понял, что ничего тут не поделаешь, он из двух зол выбрал меньшее и решительно пожелал иметь дочку, а не сына.

— Мужчины всегда хотят сыновей. Я думала, что и ты… Скажи, почему ты предпочитаешь девочку?

— С ними меньше хлопот. Мальчик, знаешь ли, вроде олененка. Всегда брыкается. А девочка больше сидит дома, она послушнее и нежнее, ее как-то больше любишь. Была бы у меня маленькая Ашихэ.

— Ах, Вэй-ту, какой ты…

— Ну, какой?

— Твоя мать сейчас порадовалась бы на тебя, если бы могла тебя видеть.

— Ну, ну, ты ко мне пристрастна… А тебе кого хотелось бы?

— Сама не знаю. Не думала об этом. Я все только думаю: это будет мой ребенок. И пусть он благополучно родится, и пусть ему со мной будет хорошо.

Новость эта начала волновать и тревожить Виктора уже позже, когда Ашихэ уснула. Ее тихое посапывание во сне, умилявшее Виктора и наполнявшее его ощущением уюта всегда и везде, где бы они ни ночевали, теперь почему-то назойливо вызывало мысль об этом ребенке, который должен «благополучно родиться»… На тряпках от парашюта, в пещере, где они втроем с Багорным будут лежать вповалку, грея друг друга, как овцы. Да, можно сказать, веселенькая перспектива! Ребенок если не замерзнет, то умрет с голоду. Ведь питаются они здесь главным образом мясом, рыбой, грибами и давно уже все едят без соли. Ни молока нет, ни муки и никаких жиров, зелени, витаминов. Как Ашихэ выкормит младенца? Да и перенесет ли она беременность?

Им грозит цинга и страшное истощение. Он это понимал. Он ждал прихода Хуан Чжоу, чтобы с его помощью запастись всем необходимым. Но дольше ждать нельзя! Надо самому идти и все сделать до наступления зимы. Можно ещё успеть. Вот только помеха: Багорный. Он связывает по рукам и ногам, стоит поперек дороги.

Наутро, после завтрака, когда Ашихэ ушла с котелком по воду, а Багорный придвинулся поближе к камням, Виктор достал его пистолет из щели, где до сих пор его прятал, и приступил к решительному объяснению.

— Хочу с вами потолковать, Александр Саввич.

— Что ж, потолкуем, Витя, — согласился Багорный, продолжая работать.

Руки его, волосатые и жилистые, измазанные сейчас глиной, видно, не пострадали при катастрофе. Ловко клали камень к камню, и на широком фундаменте заметно росла печка с вытянутой горизонтально трубой.

— Напрасно вы силы тратите на эту работу.

— Почему напрасно?

— Печку все равно придется развалить. В тростниковом шалаше мы зиму не выдержим. Придется строить настоящий дом.

— И ты только сейчас до этого додумался? Надо было сразу решать.

— Ну, не все можно предвидеть. Мы не подумали, что у нас может родиться ребенок. А оказалось, что Ашихэ ждет…

Багорный перестал работать. Медленно стал счищать глину с растопыренных пальцев.

— Что ж, это, пожалуй, к лучшему. Жена, ребенок… Это уже настоящая семья. Вот и вырастет тут у вас, Витя, новый «Домни» вместо сожженного.

— Я как раз и хотел вас просить помочь мне в этом.

— Ну, какой уж из меня помощник!

— Видите ли, Александр Саввич, я должен идти к Хуан Чжоу за инструментами и продуктами. Да и кое-какую теплую одежду надо оттуда захватить. Если удастся, приведу Пэна с его девушкой. Ашихэ остается здесь с вами, и она не сможет уходить из грота, потому что постоянно беспокоится за вас и следит, чтобы опять беды не случилось. Так продолжаться не может. Нам надо договориться. Я вас прошу, Александр Саввич, поймите меня, как следует мужчине, и в доказательство моего доверия примите вот это.

Он протянул ему пистолет. У Багорного дрогнуло веко.

— Понял.

— Нет, неверно поняли. Я сказал: в доказательство моего доверия. То есть, я возвращаю вам оружие, а вы дайте честное слово, что ничего над собой не сделаете. Мы хотим нормального сосуществования и помощи.

— Слишком многого требуете от калеки.

— Вы ходите все лучше, и авось со временем… Но не о том сейчас речь. У вас большой опыт, знания, вы умный человек, безусловно мудрее нас обоих. И я, уходя, хочу быть уверен, что вы будете заботиться об Ашихэ… Нет, пожалуйста, не перебивайте… Да, да, не она о вас, а вы о ней. Не думаю, чтобы сюда кто-нибудь пробрался, но если бы даже это случилось, вы с ней всегда успеете уйти в глубь подземелья и никто не отважится искать вас там. Но могут быть всякие неожиданности и затруднения. Так вы будьте начеку и помогайте Ашихэ советами. Могу я на это рассчитывать?

— Я перед вами в долгу. И если так обстоит дело… Хорошо, согласен.

Багорный сунул пистолет в карман.

— А на какие же деньги вы будете делать закупки?

— Денег у меня нет. Хуан Чжоу пошлет кого-нибудь в город и поручится за меня торговцам. А я потом расплачусь мехами или пантами.

— Ну, если мы строить будем сообща, так и я должен внести свою долю.

Он снял с руки часы.

— На, возьми. Бинокль мне отдавать не хочется, может еще пригодиться. Но вот это могу…

Он расстегнул «молнию» на своей кожаной куртке, ножиком подпорол подкладку.

— Я их зашил здесь, потому что такие вещи, сам знаешь…

Он достал из-за подкладки какую-то книжечку — вероятно, партийный билет — и еще что-то, завернутое в тряпочку. Виктору показалось, что там лежит вырезка из газеты и еще какая-то бумага. Но Багорный торопливо спрятал все.

— Вот за это кое-что дадут.

На его открытой ладони лежала пятиконечная золотая звезда. Красная ленточка стекала с нее, как струя свежей крови.

— А я и не знал, что вы награждены золотой звездой. Значит, Герой Советского Союза?

— Да. За то, что помешал японцам применить бактериологическое оружие в боях на Халхин-Голе. Так сказано в приказе… Возьмите. Ваш отец во всем этом принимал не меньшее участие.

— Нет, Александр Саввич, не возьму. Это слишком дорогая для вас вещь.

— Бери, не стесняйся. Это нужно… Надо будет только разломать ее, чтобы не узнали… И сдашь как лом. Здесь несколько граммов чистого золота.

Часть четвёртая. МЕЖГОРЬЕ

МИНЮНЬ[18]

Виктор шёл берегом речки, которую жители Борисовки называли Кривушей, так как она у деревни делала много поворотов. Эта деревушка, где жили староверы, была упомянута в фальшивой метрике, которой снабдили Виктора, когда он под именем таёжного охотника Ивана Потапова отправился в Харбин. Ему тогда и не снилось, что он когда-нибудь увидит эти русские тесовые избы и дворы зажиточных крестьян с выходившими на речку чёрными банями.

Деревня словно вымерла — оттуда не доносилось ни звука и только тянуло дымом и навозом. Журчала речка по камням. Прибрежные кусты и осенняя паутина еще серебрились утренним инеем. И словно завороженная тишиной холодного утра и этим осенним покоем вокруг, неподвижно стояла над речкой девушка. Виктор с нетерпением ждал, чтобы она ушла, — тогда он незамеченным перешел бы через мостик и, пробираясь задами, вернулся бы в лес. Благоразумнее было не попадаться никому на глаза.

Но девушка все стояла не двигаясь над полными ведрами. Коромысло лежало рядом с ними. Опустив голову, она смотрела на быстро бежавшую у ее ног речку и в своей светло-серой каракулевой шубке казалась такой чужой в этой деревне среди дремучих лесов, такой отрешенной от окружающей ее картины.

«Хорошо, видно, живется староверам. У них девки в каракулях по воду ходят…»

От недалекой церквушки донесся колокольный звон, сзывавший людей к ранней обедне. Значит, было воскресенье или праздник. Где-то хлопнула дверь.

«Ну, теперь она перекрестится и уйдет».

Но девушка только поправила на голове платочек, выпрямилась и, очнувшись от задумчивости, подняла глаза. Взгляд ее упал на собаку Виктора, которая неосторожно высунулась из-за деревьев. Их разделяла только речка шагов в тридцать шириной.

— Волчок!

Волчок сдержанно вильнул хвостом и присел, искоса поглядывая на девушку.

А она быстро пробежала до мостика и через мостик на другой берег. Бежала и все время звала:

— Волчочек! Милый мой! Это я, Тао. Не узнаешь? А я так ухаживала за тобой…

Но Волчок пятился от этой девушки, живо напомнившей ему большой город с его шумом и толчеей, ненавистными запахами и жестокими людьми. В этом городе он пережил неволю и голод, разлуку с хозяином. Он бросился к деревьям, где стоял Виктор.

Тао остановилась, потом пошла медленнее, протягивая к нему руки. В ее бледном лице и движениях чувствовалось такое напряжение и беспомощность, словно она шла по канату. Казалось, она сейчас упадет, если Виктор жестом или словом остановит ее. Дошла — и, как слепая, стала трогать его куртку, щеки.

— Нечего меня ощупывать, я живой. А ты что тут делаешь?

Тао все еще молчала.

— Откуда ты взялась?

— Уйдем! — сказала она наконец тихо, но решительно.

— Куда? — с некоторым беспокойством спросил Виктор — он уже сомневался, в уме ли она.

— Все равно. Уйдем, пока они в церкви.

— Кто это — они?

— Тихон и другие. Если я сейчас убегу с тобой, никто не заметит.

— Ты не знаешь, на что идешь, в каких условиях я живу…

— Витек!

Этот крик убедил Виктора, что никакие уговоры на Тао не подействуют. Она только возмутится и с горечью решит, что обманулась в нем.

Против всякого ожидания Тао заговорила спокойно. Но это спокойствие было таково, что Виктор предпочел бы ему слезы, гнев и презрение, как тогда, при их прощании в Харбине.

— Когда мы расставались с тобой, я была вне себя. Наговорила глупостей, насмеялась над тобой, и ты, верно, думаешь про меня: «Истеричка! Богатая невеста, пустая и взбалмошная». А я здесь воду таскаю, мою полы и горшки, хожу за скотиной, а сплю в хлеву, потому что не хочу спать с хозяином. Если ты способен оставить меня здесь, среди этих набожных хамов, и уйти — что ж, уходи!

Она, видимо, дошла уже до предела отчаяния и не видела выхода. Какова была причина и от чего она хотела бежать, Виктору было безразлично. Она нуждалась в помощи, и за ее спиной он видел доктора Ценгло на месте казни, замученного старого балагура. Привязанный к колу, он просил тогда: «Руби, мальчик, и спаси Тао».

— Ну, как хочешь, Тао. Я тебя предупредил и еще раз повторяю: живу я, как загнанный зверь. Вот сейчас иду добывать пищу. Если нельзя будет иначе, украду или убью. Тебе тоже придется голодать, спать под открытым небом, работать до седьмого пота, а в случае чего и драться. Согласна?

— Разве лучше оставаться тут служанкой, с которой делают, что хотят? Витек, я многое умею и не буду тебе обузой.

— Ладно. Пойдем.

— Но не могу же я так, с места в карьер… — растерянно возразила Тао.

— А что, хочешь собрать свои вещи? Но много нельзя. Самое большее — один узелок.

— Мои пожитки не помешают, напротив… Сейчас все в церкви и никто меня не задержит. Подожди, я мигом… Только не уходи!

Она побежала в деревню. На бегу обернулась:

— Смотри же, не уходи! Я сейчас вернусь.

В ожидании Виктор раздумывал о том, что произошло. Еще новая неожиданность и осложнение! С самого того часа, как он ушел из пещеры, направляясь к Хуан Чжоу, все шло вкривь и вкось, и путь его все удлинялся. Ни в Собольей долине, ни в фанзе у оврага Трех ручьев он не нашел Хуан Чжоу, да и никого из охотников. Должно быть, они преследовали Долгового. И сколько Виктор ни дудел в вабик, ему не удалось вызвать Пэна из форта на «Домни», куда перебрался У с семейством после того, как сгорел его дом. Виктор долго трубил на закате, как они уговорились с Пэном, но Пэн так и не вышел.

Куда же теперь двинуться, кому поручить снабжение их всем тем, что необходимо для зимовки?

Ломая над этим голову, он вдруг вспомнил о Рысеке — от Алсуфьева он знал, что Рысек находится в горах Тайпинлина. А будущий форт «Домни» как раз на полдороге к Тайпинлинскому хребту. Имело смысл идти дальше и отыскать Рысека. Виктор знал, что ему можно довериться. Притом Рысек — кладовщик. Пусть украдет или купит. Ведь сам же он когда-то писал в школьном альбоме: «Кто землякам в тяжкой неволе без помощи гибнуть позволит, тот просто свинья, гниль и дерьмо и лучшего слова не стоит».

Так вот и забрел он, Виктор, в эту Борисовку. А здесь новое затруднение; Тао. Впрочем, рассуждал он про себя, может, никаких затруднений и не будет. Тао — девушка смелая, спортсменка. А крестьянский труд и тяжкие переживания, вероятно, только закалили ее. Им остается всего один день пути, это она, конечно, выдержит. В Тайпинлинских горах, подальше от разработок, они поставят себе шалаш, отдохнут. Постараются отыскать Рысека. Удастся или нет — во всяком случае, по возвращении в пещеру их будет уже четверо. В хозяйстве каждая пара рук пригодится, да и Ашихэ, наверно, обрадуется Тао, которую знает с детства. Обдумав все как следует, Виктор ждал уже спокойно, он даже был доволен. Странствовать в одиночестве ему давно надоело, вынужденное молчание тяготило. Совсем иное — ходить вдвоем! И веселее и выгоднее. Есть с кем словом перемолвиться. И к тому же Тао во многом будет ему помогать — например готовить еду, караулить…

Он уже издали увидел ее на пригорке. «Отлично ходит, ноги у нее крепкие, выдержит».

Следом за ней вбежали на пригорок еще какие-то двое людей и помчались к речке.

Виктор на всякий случай расстегнул кобуру и достал маузер.

— Волчок, ко мне!

Он притаился за деревом.

Подбежала Тао с небольшим мешком на спине, запыхавшаяся и сияющая.

— Ну, вот и я! Но не одна. Посмотри, кто со мной!

Виктор уже издали их узнал: фигурка повыше в развевающемся рыжем пальто — это Лиза, а черная, маленькая, напоминающая грача, — Коропка! Черт возьми, две женщины и старый учитель!

— Тао, как ты могла!..

— Пойми — мы вместе бежали из Харбина, значит, и отсюда должны уйти вместе.

Те двое подошли к ним. Лиза, со слезами целуя Виктора, могла только повторять: «Витусь, Витусь». А Коропка, став на цыпочки, трижды чмокнул его по-отцовски и, хотя голос у него дрожал, сказал спокойно, как подобает мужчине:

— Ну, здорово! Я так и знал.

— Учитель все время уверял, что ты жив, — весело вставила Тао.

— Всегда, вопреки всему! Чутье мне подсказывало. А теперь, когда мы опять вместе, о-го-го! Веди!

— Куда? — хотелось Виктору крикнуть. — Через тайгу, через болота и кручи, чтобы вы не сегодня-завтра свалились?

Но это были славные и дорогие ему люди, соотечественники, и к тому же он не хотел оказаться той «свиньей», о которой писал Рысек.

— Может статься, что за вами снарядят погоню? — спросил он у Тао.

— Да. Тихон не простит.

— А видел кто-нибудь, как вы уходили?

— Нет. Все в церкви.

— И долго там пробудут?

— Служба кончится часа через два, не раньше.

— Ну, тогда бежим, пока не поздно.

Они помчались через мостик, потом полями, мимо огородов и садов. В лесу уже не бежали, но шли быстро, стараясь поспевать за Виктором.

— Куда ведет эта тропинка?

— К озеру, к тому месту, где в него впадает Кривуша.

— А там кто-нибудь живет?

— Никто. Я в тех местах пас в лесу скотину, — пояснил Коропка. — Там стоит только шалаш Тихона, он иногда ходит туда рыбу ловить.

— Значит, и лодка есть?

— Есть. Только без весел. Но я знаю, где он их хранит.

Они больше часа шли лесом, не переводя дыхания, и были уже без сил, а Виктор все ускорял шаг, пока впереди не заблестело озеро.

Сели в лодку. Коропка принес из камышей весла, и Виктор повел лодку напрямик через озеро к Тайпинлину. Дороги он не знал, но правил на северо-запад.

— Теперь эта штука пригодится, — объявил Коропка, расстегивая свое серое осеннее пальто.

Он достал сверток, привешенный на подтяжках под пиджаком. В свертке оказался шерстяной клетчатый шарф и завернутый в промасленные тряпки наган.

— Вез его с собой из Харбина. Ты же знаешь, Витек, оружие — моя страсть.

— А вам уже приходилось из него стрелять? — спросил Виктор, работая веслами.

— Нет, случая не было. Правда, в квартире я целился то в гвоздь, то в картины, такие упражнения способствуют умственной работе. Очень хороший револьвер.

— А вам вообще доводилось стрелять из какого-нибудь оружия?

— Вообще-то… Ну, да это дело нехитрое: нажать в подходящий момент.

— Вот именно — все дело в этом моменте… Лучше вы отдайте свой наган Тао.

— Но почему же, Витек?

— Да, пожалуйста, отдайте. Разряди его, Тао. Так. Теперь прицелься в меня. В правый глаз.

Тао, сидя на корме, прицелилась. Виктор следил за ее рукой — не дрожит ли? — и за мушкой, наведенной прямо на его глаз.

— Хорошо. Теперь протри дуло и барабан, а то с него масло так и капает. Шомпол возьми в моем ружье.

Разоруженный учитель насупился. «Отняли у мальчика игрушку», — подумал Виктор. Нет, тут, видно, скрывалось что-то большее — слишком уж Коропка был огорчен. Разбитая мечта? Унижение в присутствии женщин?

Лиза, немного покраснев, ласково дотронулась до отворота его пальто в робкой попытке утешить друга. В ее добрых голубых глазах читался упрек.

— Витек, напрасно ты обижаешь пана Лешека. Подобает ли мужчине…

— Не будем сейчас разбираться, что подобает. Я помню, что Тао стреляла очень недурно, значит, ей и следует носить пистолет, пока пан учитель не научится стрелять. И вообще давайте сразу решим, кто из нас будет командовать, чтобы не возникали споры после каждого моего распоряжения.

— Ах, к чему такие крайности? Никто из нас не спорит — разумеется, командиром будешь ты. Мы во всем на тебя полагаемся.

— В таком случае я больше не стану объяснять, зачем надо делать то, а не иное. Сказано — значит, надо делать, вот и все.

Это прозвучало слишком резко, пожалуй, даже грубо, но Виктор не хотел ничего смягчать. С ними иначе нельзя, решил он. Во всем, что касается жизни в тайге, они просто дети. Не дай бог, если начнут советы давать, да спорить, да из-за каждого пустяка слюни распускать.

Берег, к которому они причалили, был голый и каменистый. Лодку надо было протащить до ближайших зарослей — шагов сто — и как можно скорее, а лодка была большая, из толстых кедровых досок.

Виктор ухватился за нос и нетерпеливо крикнул возившемуся у кормы Коропке:

— Нажимайте!

Подбежали Лиза и Тао, уперлись в борта — и так вчетвером они стали тащить лодку по команде «р-раз — два».

Лиза упала. Коропка хотел ей помочь, но не успел. Она вскочила, опять ухватилась за борт и, согнувшись, толкала и толкала, не жалея сил.

Дотащили наконец и, переводя дух, одобрительно поглядывали друг на друга, сплоченные общими усилиями. Как ни трудно было, а справились же!

— Ну, все в порядке, — сказал Виктор. — Лодка спрятана, и пусть они теперь нас ищут. Чтобы напасть на наш след, им пришлось оы обойти все озеро и все заводи. До вечера не успеют. Можем идти.

Остальные даже не спросили куда. Они беспрекословно слушались Виктора и всецело доверились ему.

— Я пойду впереди. Если засвищу рябчиком, вот так, запомните, — Виктор несколько раз свистнул, — то остановитесь и стойте как вкопанные, пока Волчок не придет за вами. А порядок будет такой: вы, пан учитель, впереди, за вами Лиза. Тао, ты идешь последней. Стреляй только в самом крайнем случае. Если что заметишь или я тебе понадоблюсь — пошли за мной пана учителя. Ну, кажется, все.

— Постойте, — Лиза засуетилась, развязала свой мешок. — Сначала надо поесть.

Она дала каждому по ломтю хлеба с салом, и все двинулись за Виктором, подражая его движениям и походке, — им ведь еще нужно было научиться ходить по лесу, где деревья не насажены в строгом порядке и не подстрижены, растут в тесноте и беспорядке, где все перевито лианами и щетинится молодой порослью. Без Виктора путники увязли бы в чаще. А он шагал уверенно, прокладывая им дорогу по звериной тропе, потом по руслу ручья, по черному пепелищу, потом опять какими-то тропами. Он кружил, петлял, но неуклонно вел их на запад — вернее, на северо-запад.

Только один раз они услышали человеческие голоса. Где-то рубили лес. Они поспешили отойти подальше и шли до сумерек, пять часов. Прошли километров десять, а может, и пятнадцать.

После этого лежали некоторое время вокруг костра в блаженном бездействии. Лиза насыпала в горшок пельменей.

— Когда Тао прибежала, я как раз лепила пельмени. Тихон велел обед приготовить получше, на двенадцать человек, и чтобы все было готово к их приходу из церкви. Я, конечно, торопилась — вы же знаете, каков Тихон, когда разозлится. И вдруг влетает Тао и кричит, чтобы сейчас, сию же минуту идти, потому что Витек ждет! Господи Иисусе, я так и обмерла. Витек?! Ну, ссыпала пельмени в мешочек — удирать, так удирать, но ведь и в тайге людям надо есть. Схватила кастрюлю, две буханки хлеба, кусок сала, немного крупы, сахару и еще всякое — пусть это будет плата за нашу работу у Тихона. Ну и вот, одним словом…

— …два слова, — докончил Коропка с добродушной иронией, повторяя любимое выражение Лизы.

— Но как вы попали в Борисовку?

Все стали объяснять, что им это тогда казалось лучшим выходом. С того дня, как Виктор после стычки с Тао вышел из квартиры доктора и не вернулся, они ничего о нем не знали. «Смылся, — говорил доктор. — В конспирации это иногда бывает необходимо». И только неделю спустя подруга Средницкого, служившего у японцев, рассказала по секрету Тао, что Виктор сидит в комендатуре на Цицикарской и неизвестно, выйдет ли оттуда живой. Доктор поехал к Яманита. Генерал обещал твердо, потом, однако, уже менее твердо, всячески хитрил и изворачивался. А через две недели доктора и Мусю арестовали у нее на квартире. Коропка в тот день шел их навестить и видел, как их увозили. Он тотчас отвел Тао и Лизу к знакомым, считая, что им лучше не возвращаться пока домой, ведь они трое — самые близкие люди арестованным: дочь, приятель и хозяйка пансиона, у которой Виктор жил семь лет. Действительно, в тот же день к ним всем пришли делать обыск. Они скрывались и выжидали. Доктор был видным человеком в городе, слишком популярным, чтобы можно было с ним расправиться без огласки. И в газетах действительно появились заметки под жирным заголовком: «Доктор Цянь Го — шпион». Дело принимало скверный оборот. В таких случаях японцы хватают всех подозрительных, ради своего спокойствия чаще всего казнят их и только иногда приносят потом извинения, признавая, что это была ошибка. Поэтому Коропка предложил Тао и Лизе уехать из Харбина, укрыться где-нибудь в захолустье. А более глухого местечка, чем Борисовка, и не найдешь. В Борисовке к тому же жил старик Болдырев, которому доктор Ценгло когда-то удачно оперировал язву двенадцатиперстной кишки. Этот Болдырев всегда навещал доктора, когда бывал в Харбине, или посылал через своего сына Тихона привет и подарки. Семья их слыла набожной, дружной и зажиточной…

И вот трое беглецов очутились в Борисовке.

— Но старик-то умер, а Тихон оказался мерзавцем.

— Вначале он был любезен.

— Да, вначале. Пока у нас еще оставались кое-какие деньги и пока он надеялся, что уломает Тао.

— А что он за человек, этот Тихон?

— Полуторговец, полуохотник, а главное — знаток священного писания и умеет это ловко использовать. Всей деревней верховодит. Скупает меха земли у него десятин сто, четыре лошади, шесть коров — вот какой это мужик! — Коропка сжал кулачек и потряс им с таким видом, словно этот кулачек был чудовищных размеров.

— А мы ему доверились. Это была самая большая наша ошибка. Не следовало говорить ему, что мы прячемся от японцев, что доктор арестован и у нас ничего нет. Узнав это, он перестал считаться с нами, а к Тао начал бесстыдно приставать. Беспрестанно гнусные предложения, скандалы из-за каждого пустяка, одним словом…

— Ах, Лиза, говори прямо. Он хотел со мной жить. Вообразил, что ему бог послал подходящую любовницу. Поместил меня отдельно, в мансарде, сам обставил комнатку. Даже сменил сквалыга этот две скрипучие ступени, чтобы можно было бесшумно прокрадываться ко мне.

— Как так? У себя в доме? Ведь вы говорили, что у него жена есть!

— Э, жена! Бочка сала, а не жена. Дура-дурой, ядовитая, но всего боится. Такая забитая, что, если бы Тихон велел, она бы мне белье стирала. Но когда я его спустила с лестницы, тут и она меня стала допекать чем могла, благо ее супруг гневался и мстил мне.

— Да, вот тогда он и начал над нами измываться. Пана Лешека послал лошадей пасти, а Тао — в хлев, на самую черную работу. Только меня оставил в доме на кухне, потому что привык уже вкусно есть.

— И ему льстило, что ест всякие деликатесы, как есаул или сам губернатор.

— А как бесновался, когда жена ему донесла, что я утаила кусок ростбифа для своих! Ругал меня последними словами и, наверно, убил бы, если бы пан Лешек не кинулся на него. Вообрази, Витек, что тут было!

Нет, этого Виктор никак не мог себе представить. Как! Их школьный учитель Коропка, Милсдарь, как его называли за глаза ученики, этот мозгляк — полтора метра росту и усы Собеского — бросился на рассвирепевшего мужика? Видно, зазвучали в нем голоса прошлого, которое он так красочно излагал в классе, заиграли военные трубы сражений под Веной и Хотином, от Грюнвальда до Сомосьерры.

— И чем же это кончилось, пан учитель?

— Он меня здорово лягнул, — сообщил Коропка не без тайной гордости. (Ведь он вступил в единоборство, защищая женщину!) Его кроличьи глазки зловеще сверкали, усы топорщились, став еще более похожими на усы Собеского. — Я ему этого не спущу!

— Ах, это было ужасно. Пан Лешек крикнул ему: «У тебя нет ни чести, ни совести!»

— Будет вам! Витек пережил такой кошмар, а вы тут… И мы еще до сих пор не знаем, как он спасся, как теперь живёт. Расскажи, Витек, все по порядку.

Всего Виктор рассказывать не хотел, да вряд ли и смог бы. Дуя на горячий чай (его пили после пельменей), он старался связно изложить историю своего ареста, заключения, допросов у Кайматцу и нежданного, попросту чудесного спасения. Когда он дошел до свидания с доктором у кола на тюремном дворе, Тао побелела.

— Он жив?

Значит, она ничего не знает! Сказать ей правду так, сразу казалось Виктору просто жестокостью. К тому же он был не в силах в эту минуту сделать признание и снова пережить то страшное, самое страшное из всего, что врезалось ему в память и жизнь, тот «кошмар», как Тао сама только что назвала пережитое им.

— Его куда-то увезли. Он был тогда в хорошем состоянии, по крайней мере на вид. А что стало с ним потом, мне неизвестно…

И он вернулся к собственным приключениям, описывая их в хронологическом порядке. Только в конце утаил, где живет и с кем. Ни словом не обмолвился об Ашихэ и Багорном. Не сказал, что ищет Рысека. Мало ли, что может случиться, рассуждал он про себя, все они могут попасть в лапы японцам. Правда, его лично убережет от этого талисман, который он носит у пояса, — «лимонка» Ашихэ. В последний момент он взорвет себя, а врагам не достанется. Но остальные… Если они не выдержат пыток (а он-то знал, как трудно их выдержать), то японцы узнают, где Ашихэ и Багорный. Да и ни в чем не повинный Рысек тоже погибнет.

Слушатели глубоко переживали его злоключения — каждый по-своему: Лиза — со слезами, Коропка — мрачно, с дрожью, словно стоял на краю пропасти, и все время бережно поддерживал Лизу одной рукой. А Тао — та слушала с жадностью, с каким-то странным выражением не то одобрения, не то удовлетворения от того, что все происходило именно так, а не иначе. И все это вместе, их волнение и сочувствие начинало тяготить Виктора. Желая переменить тему, он спросил у Тао:

— О чем это ты раздумывала, стоя над речкой? Это было похоже на картину «Осень». Задумавшаяся девушка, паутинки «бабьего лета», грезы о минувшем и так далее.

Тао, по-прежнему глядя куда-то в сторону, отвечала равнодушно и рассеянно:

— Думала, как бы и Тихона опутать и не забеременеть…

— Тао! — ахнула Лиза.

— А что? — Тао обернулась к ней. Казалось, только сейчас возглас Лизы вернул ее к действительности. — Витек спросил, и я отвечаю: да, я тогда решилась уступить Тихону. Он грозил выдать нас японцам, если я ему не покорюсь. И знаешь, когда приходится жертвовать либо жизнью, либо телом, жизнь все-таки дороже. Справедливо ли было бы, если 6 вы погибли из-за меня? Впрочем, нет, не хочу рядиться в самоотверженность. Ненавижу я этого хама!

— Мы тоже его ненавидим.

— Ах, что вы знаете о ненависти! Я бы его на куски разорвала, в порошок стерла! Ну и решила: ладно, получит он, чего хочет. Пусть нахлещется моей любовью, пусть завертит его так, что потеряет он себя, семью, веру свою… Но как это делается? Не было со мной женщины опытной, чтобы объяснила, — ведь ты же, Лиза, извини, невинная дева.

— Тао, опомнись! Что ты болтаешь!

— Что, неприлично? Но почему, скажи, нельзя говорить то, что действительно думаешь и чувствуешь, почему нельзя человеку быть самим собой? Лиза, Лиза, да оглянись ты вокруг! Мы в тайге, мы предоставлены самим себе, и всё кругом не знает, не ведает никакой цивилизации, живет в первобытной наготе. Либо жизнь, либо смерть, либо враг, либо друг, либо голод, либо сытость. Всегда либо — либо, ничего среднего. А вы тащите за собой сюда розовенькое лицемерие, приличия, условности, какие-то старые-престарые понятия, все давно отжившее. Вот вы двое любите друг друга, а словно стыдитесь этого и, наверно, ничего не взяли от этой любви, не смеете даже признаться в ней друг другу…

— Нет, это уже переходит всякие границы! — вспылил Коропка, но сразу притих, пораженный неожиданным выпадом Тао. А она сказала горячо:

— Не сердись, Лешек. Забудь, что ты учитель, а я твоя ученица. Никогда я больше не буду называть тебя «пан учитель». Не желаю больше этих церемоний. Для меня ты, и Лиза, и Витек больше чем родные. И вы, наверно, то же чувствуете ко мне. Других близких у нас нет в мире.

«У меня есть», — мог бы сказать Виктор, но промолчал и наклонился, чтобы подбросить в огонь дров.

— Подумай, а что если эта ночь для нас — последняя? Если завтра нас схватят? И наше сегодня никогда не повторится, Лешек, никогда! Ты исчезнешь, так и не став Лизе по-настоящему близким, не сказав ей того, чего она, может быть, всю жизнь ждала. И это называется «корректностью»!

Сбитый с тона, Коропка запротестовал было, но вяло, нерешительно. Тао обрезала его еще горячее, и они спорили бы так до бесконечности, если бы Виктор не напомнил им, что завтра надо вставать чуть свет, в четвертом часу.

Улеглись вокруг костра, а Тао осталась караулить и поддерживать огонь до полуночи. У нее еще сохранились часы, а Коропка свои давно продал.

Тао сидела, поджав ноги, похудевшая, суровая, с наганом за поясом. Совсем другая, новая Тао. «Извинилась все-таки», — подумал Виктор, вспоминая безобразную сцену в доме доктора. Наверно, тогда Леля сказала Тао: «А я встретила на катке Потапова с любовницей твоего папаши. Они так нежно ворковали». Или что-нибудь в таком роде. Только этим можно объяснить то, что крикнула Тао, выбежав за ним на лестницу: «Значит, защитник отечества уходит?» Она хотела быть язвительно высокомерной, дать ему почувствовать его низость и лицемерие, но не владела собой. «Сначала продает ему рога за тысячу долларов, а потом наставляет их даром», — «Что ты сказала?» Но она захлопнула дверь перед его носом, и уже изнутри донесся ее возглас «Свинья!» и не то яростное фырканье, не то рыданье.

Так они расстались. Виктор дал себе слово до отъезда рассчитаться с ней за эту «свинью», но не успел. Через час его арестовали у кассы в магазине Чурина, и все рушилось под напором страха, боли и мук. А теперь стычка с Тао казалась ему уже смешной и пустячной детской ссорой. Он не обижался больше на Тао, она для него была не только подругой детства, но как бы звеном между ним, доктором и Мусей, как бы завещана ему умершими.

Он повернулся на другой бок, чтобы не видеть Тао, не думать о докторе и Мусе, о которых она ему невольно напоминала, вызывая в его памяти то, что он всей силой воли изгонял из своих мыслей, о чем даже с Ашихэ говорить не мог. Это не были укоры совести: он считал, что поступил тогда правильно, по-человечески, прекратив их мучения. Он сделал так, хорошо зная, что заплатит за это собственной жизнью. Но образы двух растоптанных любовников на дне тюрьмы, их высохшие, хрупкие шеи… Душа в нем переворачивалась от ужаса, все на свете казалось отвратительной, тошнотворной бессмыслицей!

И он искал спасения в мыслях о своем будущем, то есть о будущем Ашихэ и ребенка. Обдумывал, как запасти все нужное на зиму, как лучше повести переговоры с Рысеком и какой дорогой безопаснее потом возвращаться с ношей… Наконец все у него в голове смешалось и он уснул.

Проснулся внезапно, очнувшись сразу. И, озираясь, чтобы понять, что случилось, встретил взгляд чьих-то глаз, устремленных на него в упор, как два дула. Глаза эти в отблесках огня светились зеленоватым светом, совсем как у кошки. А взгляд их был так загадочен, так нестерпимо пронзителен и упорен, что Виктор невольно провел рукой по лицу.

— Ну что? Ты ничего особенного не приметила?

— Нет. Мне виделась только моя минюнь.

«Вечно у нее какие-то фантазии», — подумал Виктор.

— Пойду пройдусь.

Он отошел в сторону. В окружающем густом мраке голос Тао донесся издали приглушенно, как эхо:

— Ванная у нас была из коридора налево, а уборная — прямо. Помнишь?

— Не очень ясно.

— А я иногда здесь, на лоне природы, поднимаю руку, как будто спускаю воду… Эх, дурацкие мечты!

Виктор терпеть не мог этого ее тона. Тао словно бравировала своим «свободомыслием», отсутствием глупых предрассудков. Все это вещи естественные, но зачем о них говорить? От Ашихэ никогда не услышишь ничего подобного.

— Может, сменить тебя? — спросил он, вернувшись к костру.

— Не надо, Я все равно не усну, а ты выспись хорошенько. — Тао посмотрела на часы. — У тебя есть еще два часа.

— Только разбуди вовремя, не подведи! Ровно в двенадцать.

— Ладно. Положи голову сюда, удобнее будет.

Она подсунула под голову Виктору свое колено. От колена веяло теплом, как от тела Ашихэ. Он надвинул шапку на глаза, но не сразу смог сосредоточиться на мыслях об Ашихэ, вызвать ее образ, как всегда перед сном, в тщетной надежде, что она ему приснится, Почему-то он никогда не видел ее во сне.

Тао сидела, выпрямившись и прислонясь спиной к дереву. Дрова лежали тут же, под рукой, их было еще много. По другую сторону костра спал, лежа на спине и подложив под голову мешок, Коропка, а рядом лежала, свернувшись, Лиза в такой позе, словно без сил свалилась на ходу.

Должно быть что-то приковало к ним внимание Тао. Она долго смотрела на них, потом наклонилась над своим «минюнь».

Осторожно сняла с него шапку оленьего меха и положила обе руки на его лохматую русую голову движением решительным и вместе с тем вороватым, словно знала, что он во сне грезит о другой…

ЖЕНЩИНЫ В ШАЛАШЕ

Весь день они шли по направлению к северу, туда, где слышны были взрывы. Первые раскаты донеслись до них утром, а потом повторялись все явственнее и равномерно через определенные промежутки времени.

— Взрывают гранит, — сказал Виктор. — Значит, там возня с ураном еще продолжается. Это нам на руку.

— Не слыхал, чтобы в этих местах добывали уран.

— Ну как же… Ты стоишь у колыбели великого концерна. Скоро его увидишь.

Трудная и опасная дорога сблизила всех, а быть может, подействовали и слова. Тао; теперь все называли друг друга просто по имени.

Подъем становился все круче. Леса редели. Скоро остались позади и горные луга. Путники приближались к высокой части хребта, и под ногами вместо мхов все чаще оказывались камни.

Коропка прихрамывал. Долго ему служившие харбинские штиблеты совсем расползлись, одна подметка отлетела.

Увидев это, Тао отвернула полу своей шубки и подозвала Виктора.

— Отрежь-ка вот отсюда и донизу.

— Жаль шубы.

— Э, наплевать… Будет теперь не шуба, а жакетка. А так ни то ни се. Гляди, во что мех превратился.

Действительно, каракуль в тайге изодрался, истерся. А у Коропки из дыр на башмаках торчали посиневшие пальцы.

Виктор обкарнал шубку выше колен и разрезал мех пополам. Коропка обернул ноги этими онучами, стянул ремешками и заковылял дальше, как кот на каракулевых лапках.

Под вечер они остановились там, где их застала темнота. Спать легли вповалку, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Костра не развели, так как был уже слышен стук колес и даже голоса: слишком близко они подошли к тому месту, где люди искали уран.

На заре Виктор отправился на разведку и вернулся только через несколько часов. Он был доволен.

— Все в порядке. И место для стоянки я нашел замечательное! Там отдохнем и поедим супу. Может, даже с клецками. А, Лиза?

Все двинулись за Виктором в горы. Тао объявила, что больше ни за что без него не останется.

— Не мели ерунды.

— Не останусь! Мне страшно, неужели ты не понимаешь? Нервы уже издерганы.

Шли быстро, торопясь поверху обойти котловину, где разместилось отделение таинственного концерна. Коропка сильно хромал, и Виктор вел его, а в трудных местах переносил.

— Не волнуйся. Отлежишься в шалаше и за день-два все заживет.

— Да, но пока тебе приходится тащить такой груз!

— Да ну, сколько в тебе может быть весу? Каких-нибудь пятьдесят кило?

— Пятьдесят пять с половиной, — поспешно возразил Коропка.

На самом верху остановились передохнуть. Виктор указал вниз:

— Вот вам и концерн «Квапишевич, Мицуи и компания».

— Как, столь грандиозные замыслы — и такое убожество. Ну и разработки, нечего сказать!

Из их укрытия все было видно как на ладони (ведь до разработок отсюда было нс более километра по прямой линии): несколько бревенчатых бараков и недостроенное кирпичное здание у речки, две сторожевые вышки, какая-то груда, прикрытая брезентом, и вокруг — проволочное ограждение. На дороге в нескольких местах работали группами люди — чинили ее, должно быть, или расширяли. А вокруг пустыня во всей своей первобытной дикости сторожила этот чуждый, словно ветром занесенный сюда поселок.

— Хороший наблюдательный пункт. Завтра мы им воспользуемся. Идём!

Местечко выбранное Виктором для лагеря, находилось по другую сторону хребта, на дне глубокой расселины, поросшей старым, высокоствольным лесом. Теперь их отделяли от бараков за колючей проволокой горы и добрых несколько километров пути, а от места работ, где взрывали скалы, — расстояние вдвое большее, насколько можно было судить по детонации.

Лиза занялась стряпней, а также израненными ногами Коропки, а Виктор и Тао строили шалаши. Виктор надрезал кору на самых толстых лиственницах, потом сдирал ее, поддевая топором. Эти рулоны коры Тао раскатывала на земле, и получались большие, двухметровые листы, которые они натягивали между жердями, вкопанными в землю парами, как раскрытые ножницы.

Сидя с чашкой горячего чая за ужином, каждый чувствовал, как онемели руки от тяжелой работы. Но зато оба шалаша, мужской и женский, стояли уже готовые один против другого. Внутри были устроены мягкие постели из пихтовых веток, уложенных на деревянных брусьях. Это было несравненно лучше, чем спать на сырой земле.

— У входа в каждый шалаш будем жечь костер, чтобы тепло шло внутрь, — объяснял Виктор. — Сегодня до полуночи опять дежурит Тао, а сменит ее Лешек. Потом вы сможете отоспаться, а я на рассвете уйду. Мне предстоит довольно трудный день.

— А ты куда? — резко спросила Тао.

— К рабочим Мицуи. Хочу одну вещь обменять на съестное и инструменты.

— В котором часу тебя будить?

— Спасибо, будить не нужно. Я всегда просыпаюсь вовремя.

То была их первая ночь под крышей. Настоящей крышей, а не каким-то там символом или избитой метафорой. Эту крышу можно было любовно потрогать руками, она спасала от холода, ограждала от лесного моря и создавала ощущение, что они у себя дома. Какое же это бесценное достижение, какой комфорт — вытянуться наконец на мягкой постели, раскинуться всем измученным телом! Костер горит так уютно, почти как печка, на стенах из коры рыжими каплями выступает смола, а на веки сходит благоухающий ею голубой сон и приносит блаженство отдыха.

Наутро, когда Виктор встал, как обычно, до рассвета, Лиза уже готовила завтрак, а Коропка точил на ремне бритву. Убежав в тайгу, он не подумал о пище, но бритвенный прибор захватил — этакий щеголь!

— Ты тоже побрейся, — сказала Виктору Тао. — А то с таким даже страшно идти.

— Никуда ты не пойдешь. Выбрось это из головы.

— Пойду.

— Послушай, Кабарга…

— Ничего не хочу слушать. Я сказала, что больше без тебя оставаться не буду, — и не буду.

— Да чего ты боишься? И при мне с тобой может что-нибудь случиться.

— Нет, с тобой ничего не страшно. Вспомни, разве в дружине скаутов ты нас заставлял прыгать в воду, когда мы не умели еще плавать? Нет, ты нас приучал постепенно. А в тайге требуешь всего сразу и без тренировки!

— Коли на то пошло, Тао права и спорить не о чем, — вмешался Коропка. — Если нас тут застигнут, пистолет Тао не поможет. Напротив, она еще способна в теперешнем своем состоянии выкинуть какую-нибудь глупость.

Виктор отвернулся, не дав никакого ответа. Что было делать? Не ссориться же с Тао, хотя ее упрямство — чистейшая истерия. Ашихэ полгода жила одна на Седловине, а эта не может полдня — да еще втроем и у костра!

— Побрейся!

Коропка примирительно подсунул Виктору кисточку и зеркало. Из зеркала глянуло на него похудевшее лицо, заросшее буйной льняной растительностью. Действительно, настоящее страшилище, хунхуз да и только.

— А я не умею. Никогда еще бритвы в руках не держал.

— Ну, тогда садись, приведу тебя в приличный вид.

Перед уходом Виктор вернул Коропке его наган. Они наскоро обсудили, что необходимо добыть, и Виктор тронулся в путь, не оглядываясь на Тао. Авось все-таки смирится! Нет, где там! Она шла за ним по пятам с таким видом, словно привыкла всегда сопровождать его, и притом исключительно ради его же пользы.

За целый час они не обменялись ни словом и до самого «наблюдательного пункта» шагали в гору молча.

Озябшее солнце в матовой опушке поднималось над Тайпинлином, из поселка за проволочной оградой уже шли люди на работу, двигаясь гуськом по извилистой узкой дороге. Перед одним из бараков еще чернела толпа — люди входили в него и выходили, вынося что-то.

— Это, верно, и есть склад, где служит Рысек, — сказала вдруг Тао.

— А ты откуда знаешь, что он тут служит?

— Он сам мне сказал, когда приходил прощаться перед отъездом. Ведь он когда-то за мной ухаживал… Зачем ты скрыл от меня, что идешь к Рысеку?

— Иногда лучше ничего не знать. Могут схватить.

— И ты думаешь, что я бы проговорилась?.. Ты еще меня не знаешь.

— Быть может. Но я знаю их методы… Давай подойдем ближе, отсюда ничего больше не увидим.

Они начали спускаться по кольцеобразной тропе, которая кончалась где-то над дорогой. Когда, выйдя из ельника, перебегали через осыпь, Тао прыгала вслед за Виктором с валуна на валун так же легко и свободно, как он. Из-под подрезанной шубки виднелась не юбка, а заправленные в сапоги брюки.

— Ты что сделала со своим платьем?

— Разрезала посредине и сшила края каждой половины. В штанах удобнее.

— Да, вижу.

И опять замолкли, шагая через овраги и перелески.

Потом Тао спросила, хватит ли у Виктора денег на все закупки. Ведь теперь прокормить и одеть надо еще троих.

— Денег? Если мне память не изменяет, это такие кружочки или бумажки с чьим-то портретом?

— Значит, нет их у тебя?

— У меня есть одна вещица, которую я при помощи Рысека хочу превратить в деньги. Но больше всего я рассчитываю на то, что он мне даст денег в долг или отпустит товары в кредит.

— Блестящая мысль! — неизвестно чему обрадовалась Тао. — Иди вперед, я тебя догоню.

Она отстала, а Виктор прошел дальше и остановился, поджидая ее. Тао догоняла его, сжимая что-то в кулаке.

— Пришлось далеко запрятать, — пояснила она. — Эта штука могла нас погубить, если бы староверы дознались. Помнишь мои серьги?

— Конечно. Ты их носила в Харбине.

— И они были у меня в ушах, когда Коропка прибежал с вестью, что отца забрали и надо удирать.

Серьги Тао, несомненно, стоили очень дорого. Две великолепные нежно-розовые жемчужины переливчато мерцали среди зеленоватых камешков оправы. Доктор купил эти серьги вскоре по возвращении с «принудительной практики» в отряде Среброголового. Ему нужно было на что-то тайно употребить деньги, взятые из банка якобы для выкупа похищенной хунхузами дочери. Сумма была нарочно взята весьма крупная, для того чтобы на это обратили внимание.

— Коропка уверяет, что отец отдал за них пять тысяч долларов.

— Китайских или американских?

— В том-то и дело, что американских. Он говорит, что на эти деньги можно купить два прекрасных автомобиля. Так что их, пожалуй, хватит на наши нужды, как ты думаешь?

— И половины этих денег достаточно. Что нам нужно? Теплая одежда, крепкая обувь, штуцеры для тебя и Леха, из продуктов — соль, рис, крупы…

По мере того как Виктор высчитывал, сколько тепла, и сытости, и сил можно обрести ценой этих серег, рос и список необходимых изделий из стали, кожи и пряжи, продуктов природы и продуктов сложных химических процессов. Одни их названия вызывали трепетную жажду обладать ими. А Тао еще подзадоривала:

— Ты не забыл о друзьях, с которыми живешь? Для них тоже надо закупить самое необходимое. Ну так сколько это все вместе должно стоить?

— Как я могу это сказать? Ведь я не знаю цен. Во всяком случае, мне думается, что половины этих денег вполне хватит.

— Вот и чудесно! Витек, а ты как будто и не рад?

— Видишь ли… твои жемчужины Рысек мог бы продать только в большом городе. А захочет ли он ехать ради этого в Харбин или Мукден? Это чертовски сложное дело.

— Ну, так пусть он будет с нами в доле. Пусть все сделает и берет себе остальные деньги. Ладно?

Виктор не отвечал.

— Что на тебя нашло?

— Да вот думаю, имею ли я право пустить твои серьги, так сказать, в общий котел.

— Более серьезных вопросов у тебя нет?

— Нет. Да и с этим я уже покончил. В нашем положении, пожалуй, такая щепетильность неуместна. Давай свои серьги. Как-нибудь сочтемся.

Он завернул серьги в шкурку, в которой уже лежала золотая звезда Багорного, и сунул сверток обратно за пазуху.

Посовещались еще. Принятое решение казалось им разумным. Они двинулись дальше и через некоторое время очутились над дорогой.

Присев в яме под свалившимся деревом, они поверх его корней, переплетенных, как щупальца осьминога, смотрели из глубины леса на дорогу, которая словно в судорогах извивалась под густо заросшим обрывом, вся в ухабах и петлях. Виктор и Тао видели только небольшой ее участок — от поворота направо, который вел к полотну недоконченной железнодорожной ветки, до поворота налево, за которым, очевидно, были бараки «запретной зоны» концерна. Двое рабочих дробили камни для засыпки воронки перед поврежденным мостиком. Работали они лениво спустя рукава, стучали погромче, чтобы думали, что они усердствуют, и не переставали болтать по очереди. — один говорил, другой стучал. Сухое щелканье их молотков неровной трусцой разбегалось по дороге.

— А не вызвать ли нам через них Рысека? — шепнула Тао.

— Я как раз об этом думал.

Тао через плечо Виктора читала то, что он писал карандашом Коропки в записной книжке с календарем, взятой у него же; «Кто землякам в тяжкой неволе без помощи гибнуть позволит…»

— Это стихи Рысека. Он поймет, от кого записка.

Под стихом он написал: «Иди за мост в сторону железной дороги».

Оставалось вырвать страничку и передать ее через каменотесов. Лучше всего вечером, после работы, когда они пойдут в бараки. Орудия они, вероятно, получают на складе и возвращают их на ночь. Во всяком случае, знают кладовщика. Но как подойти к этим рабочим? Оставить разве Тао ружье, а маузер спрятать под курткой и выйти на дорогу под видом бродяги? Завести разговор с каменотесами и попросить, чтобы передали кладовщику его просьбу насчет работы. Записки на польском языке никто там прочесть не сможет, не поймет даже, что это за шрифт.

Или можно повести себя как хунхуз: «Отдайте это кладовщику, так чтобы никто не видел, понятно? А если обманете, то…» И ткнуть им маузером прямо в глаза: «Берегитесь, мы всех вас тут держим на прицеле».

Каждый из этих способов имел свои достоинства и недостатки.

— Ну, что же ты решил?

— А ты не пори горячку. До вечера далеко. Успеем решить.

Виктор машинально перелистал календарь до самого заглавного листка. «Календарь «Эхо» на 1942 год», а под этим мелким шрифтом: «Отпечатано в типографии Союза польской молодежи, Шанхай, Китай». Еще ниже — белый орел над Вавелем и сведения о Польше землякам на радость: что она еще не погибла, где она сражается и как. Плакать хотелось, читая это, плакать и чертыхаться.

— Не перейдем мы за Амур и за Волгу, не будем поляками, Витек…

Виктор только теперь заметил, что Тао, прислонясь к нему, тоже читает «Эхо», а он держит ее за руку. Он легонько погладил эту руку.

— Не мы одни, Кабарга. Наших повсюду много — вот тут статистика, гляди. Везде, по всему свету разбрелись поляки.

— Мне как-то снилось, что я еду в Польшу и выпала из автомобиля. Он помчался дальше, а я лежу на дороге, как оброненная и никому не нужная вещь. И меня никто не замечает…

Откуда-то слева, из-за поворота донесся вой гудка, такой неожиданный среди лесов и гор, звучавший отчаянной тоской. Каменотесы на дороге встали, отряхнулись, собираясь уходить. Гудок возвещал, должно быть, обеденный перерыв. Этого Виктор не предвидел. Кроме того, ему вдруг пришла новая мысль после слов Тао о «потерянной вещи».

— Вот он, третий способ! Чего же проще!

И он помчался в чащу леса, дав знак Тао, чтобы не бежала за ним и не шумела.

Замедлив шаг, она сразу потеряла Виктора из виду. Он словно улетел или спрятался. В этих его исчезновениях и внезапных появлениях крылось для Тао что-то магическое. Ее даже зависть мучила — как он это проделывает?

Судя по направлению, в котором он умчался, она догадывалась, что он побежал горной тропой налево, чтобы обогнать каменотесов и выйти на дорогу впереди них. Но там его не было видно. Может, он пошел еще дальше? Или она ошиблась?

— Готово. Заметили и подняли, — объявил Виктор, вынырнув вдруг из-за деревьев. В его голосе и лице выражалось удовлетворение, почти торжество.

— Значит, ты подбросил им записку?

— Вот именно. Сейчас все расскажу, но сначала заберемся повыше, на какое-нибудь дерево.

Сидя на ветвях, они следили за дорогой, по которой уже не двое, а целая толпа рабочих шла к воротам под сторожевой вышкой. От ворот тянулась еще и другая дорога — далеко в горы, где взрывали гранит. Оттуда никто не приходил — видимо, обед был только для работающих на дороге и в бараках.

— Я написал на первой странице по-китайски «Склад» и фамилию Рысека. А по-польски: «Соври, что записная книжка твоя». И бросил книжку на дороге. Ее зеленая обложка уже издали видна. И рабочие ее заметили.

— А если они и по-китайски не умеют читать?

— Покажут другим. Кто-нибудь да прочтет и отдаст Рысеку. Ясно как божий день. Разве кладовщик никогда не выходит за ограду?

— Думаю, что выходит.

— Значит, он мог потерять на дороге записную книжку?

— Мог.

— Ну, так чему ты удивляешься?

— Тому, что ты, оказывается, не совсем еще одичал и даже проявляешь кое-какие мыслительные способности.

Так они дружески пререкались. После всех трудов и волнений, после удавшейся хитрости, которая должна была свести их с Рысеком, они повеселели, несмотря даже на голод. Они не взяли с собой никакой еды. В мешке у Лизы оставались уже только крохи — на последний ужин после их возвращения.

Болтая ногами, сидели они высоко над землей и утешались примерно так: «А чего бы тебе сейчас хотелось?» — «Я бы на закуску съела паштетик в пасхальном соусе, а потом…» Сыпались названия горячих блюд и приправ, истекающих жиром, хрустящих на зубах, и голодное воображение бесстыдно смаковало их. Между пожелтевших и поредевших ветвей носились вкусные запахи, а внизу Волчок, задирая унылую, постную морду, словно молил: «Люди, люди, дайте хоть кусочек!»

Холодное солнце, ныряя в облаках, все еще плыло над ними, «Желток в майонезе!» — сказала о нем Тао. На доселе пустом, словно вымершем дворе, окруженном бараками, которые издалека напоминали спичечные коробки, опять зароились темные фигурки и двинулись из ворот обратно на дорогу.

— А вдруг вместо Рысека появится взвод японцев? С собаками, с проводниками?

— Ну и что? Попали бы мы в славную переделку.

— А ты уверяла, что боишься?

— Боюсь, когда одна, не с тобой. И вообще ты совершенно не понимаешь женщин!

— Ну еще бы! Кто поймет такую вот «женщину» восемнадцати лет!

— Для тебя я все еще девчонка из отряда «Серн». Право, иногда мне даже хочется, чтобы мы попали в безвыходное положение, в такую беду, перед которой ты бы спасовал, тогда только ты убедишься, на что я способна. А твоя смелость, по-моему, объясняется отсутствием воображения.

— Возможно. Мне ничего не чудится, и я вижу только то, что есть в действительности. С чувствами дело обстоит так же — никаких поблажек! Ем, сплю, охочусь — или на меня охотятся «и это, одним словом, все», как говорит наша Лиза.

— И ты никогда не знал страха? Никогда не проявлял при других хотя бы минутной слабости?

«Дорогая моя, — мог бы ответить ей Виктор, — я проявил нечто похуже минутной слабости, и это видела одна женщина, настоящая женщина, какой ты не будешь никогда». Но он промолчал. К тому же на дороге появилась какая-то одинокая фигура.

— Уж не он ли?

Человек шел в их сторону, не спеша, походкой фланера, и голенища его сапог уже издали сверкали — о сапогах с глянцем когда-то мечтал Рысек и по окончании школы сразу справил себе такие. Не обыкновенные, с мягкими голенищами, а варшавские, работы Кароляка из Мацзягоу — высокие и словно отлитые из металла.

На человеке был светлый офицерский полушубок, через плечо висела двустволка, и хотя лица еще нельзя было разглядеть, но по тому, как он поклонился рабочим, проходя мимо, Виктор узнал его: это, конечно, Рысек, школьный arbiter elegantiarum, Петроний их восьмого класса. Все эстеты сортом пониже, начиная с пятого класса, подражали стилю его одежды, небрежной походке и манере чопорно кланяться, высоко приподнимая шапку.

— Ну, Тао, слезай!

— А это действительно он?

— Он. Я его за милю узнаю.

Когда слезли с дерева, Виктор наскоро изложил Тао свой план: они пойдут лесом и опередят Рысека. За вторым поворотом Виктор подзовет его, а Тао будет следить за дорогой.

— Мне тоже хотелось бы поговорить с Рысеком.

— Незачем. Если все будет в порядке, подойдешь ближе, но так, чтобы он тебя не видел, только слышал шаги. Ясно?

Виктор сказал это не без расчета. Он знал Рысека. На подлость он не способен, но струсить может. С таким «идеалистом» надо быть осторожным. Неизвестно, при нем ли в данный момент его идеалы или висят на гвоздике в чулане. Дружба дружбой, но и деньги не последняя вещь, если ему предложить приличный доход. Деньги Рысек всегда ценил не меньше, чем другие, хотя добывать их не умел. Открывать ему, в каком они тяжелом положении и как одиноки, не стоит. И продажу серег не мешает подкрепить высшими соображениями — ну, скажем, собственной идеей Рысека, которую он излагал когда-то Манеку на памятном сеансе в кино: что, мол, «мы боремся за нашу и вашу свободу».

Встреча вышла сердечная и произошла в укромном месте, в глубине леса, за дорогой.

Виктор и Рысек долго обнимались, а когда немного отодвинулись друг от друга, их ружья звякнули, столкнувшись, и звук этот словно отразил замешательство двух друзей и неожиданно возникший холодок отчуждения.

— Ох, как ты переменился!

— В самом деле? — неискренне усомнился Виктор. Ноздри ему щекотал исходивший от Рысека запах дорогого мыла и овчины полушубка.

— Да, настоящий бродяга или партизан! Parbleu, я вполне мог тебя не узнать и, уж извини, взять ружье на изготовку.

— А ты все такой же… Вот только усики.

Лишь белокурые усики придавали некоторую возмужалость этому тонкому и мечтательному лицу с легким румянцем на щеках.

— А ты знаешь, что после твоей мнимой смерти…

— Знаю, знаю… Алсуфьев рассказывал мне.

— Ага, значит, он нашел-таки тебя?

— Конечно. Иначе я не попал бы сюда. Мы живем по соседству.

— В тайге?

— Как видишь. А ты, говорят, служишь на складе?

— Да. Кладовщик. Карьера, можно сказать! Да и та близится к концу.

— А что, увольняют?

— Нет, но все предприятие висит на волоске. Что-то у них не ладится. С «тяжелой водой» ничего не выходит, с тех пор как сбежал Алсуфьев. Остается уран, но и он в этих условиях не окупает расходов. И вот по инерции еще взрывают гранит, гонят рабочих на прокладку дороги, но надо думать, не сегодня-завтра Мицуи все спишет в расход и ликвидирует дело. Дай-то бог!

Я сыт по горло. Ну, говори, Витек, что с тобой было, рассказывай все с самого начала.

— Погоди, об этом потом как-нибудь… Скажи, Рысек, ты не мог бы вырваться отсюда на неделю? Съездить в Харбин или в какой-нибудь ближний городок?

— Это не так просто. Надо хорошенько сообразить, под каким предлогом это сделать… Сослаться разве на болезнь или неотложное дело? А для чего это?

— Мне необходимо продать кое-какие драгоценности.

— А я в них ничего не понимаю.

— И не нужно. Обратишься прямо к Сяо, ты же его знаешь. Он всё устроит отлично и без огласки за небольшие комиссионные. И ты тоже получишь кругленькую сумму — все, что останется после закупки для нас некоторых вещей.

— Ты меня обижаешь, Витек. Между нами и речи быть не может о каких-то комиссионных. Сам знаешь, я для тебя на все готов. Но в данном случае, уверяю тебя, кто-нибудь другой сумеет сделать все гораздо лучше.

— Пойми, не могу я обратиться к кому попало. Ведь этой вещи цена пять тысяч долларов. Американских долларов!

— Ого! — буркнул Рысек. — И большая это вещь?

— Увидишь. А может, ты ее и раньше уже видел.

Виктор развернул шкурку. Золотая звезда блеснула и скрылась, быстро упрятанная обратно. Раз ее не нужно продать на лом, какой смысл показывать ее Рысеку? Денег, вырученных за жемчуг, хватит на все необходимое.

Рысек сразу узнал серьги.

— Ой, да это серьги Тао. Она с тобой?

— Да, она живет у нас. И вот отдала в общую кассу.

Вблизи за деревьями хрустнула ветка: кто-то незаметно подходил к ним. Рысек с беспокойством оглянулся.

— Это мои люди, — небрежно проронил Виктор. — Ты, конечно, догадываешься, что я здесь не один.

— Разумеется. Без охраны опасно. Значит, Тао живет в таких условиях? Это ужасно! Так вы с ней в близких отношениях? Извини, что я тебя расспрашиваю. Но мне важно это знать.

— Ты хочешь знать, что нас с ней связывает — обстоятельства или любовь? Любви и в помине нет. — Помня, что Тао их слышит, Виктор не мог отказать себе в удовольствии поддразнить ее. — Она же настоящая кабарга. Ты, я вижу, балуешься охотой, так должен знать нрав кабарги.

— Нет, я главным образом стреляю фазанов. На крупного зверя не хожу — времени нет, да и охотник я плохой. Я даже еще ни разу не видел кабарги.

— Это красивое животное. Но из всего семейства оленеи самое дикое, строптивое и непостижимое. У нее сохранились свойства давно вымерших зверей. Никому еще не удалось приручить кабаргу.

— Удивляет меня твоя холодная ирония и… твоя стойкость. А я, признаюсь, был влюблен в Тао, да и теперь еще не совсем остыл… Передай ей, что я помню восьмую жалобу Нико. Не забудешь? Восьмая жалоба Нико. Мне очень важно чтобы она это знала.

— Передам непременно. Сегодня — же. Ну, так как же насчет нашего дела? Согласен?

— Что ж, раз это серьги Тао и вам необходимо кое-чем запастись, я, конечно, все сделаю. Продам их через Сяо. А что дальше?

— Сейчас скажу. Карандаш есть? Запиши, что купить в Харбине.

— Слушаю.

— В Харбине постарайся достать два штуцера калибра восемь-пятьдесят семь, хорошо бы с оптическим прицелом, и побольше патронов. И еще патроны для нагана. Купи шесть пар валенок и шесть пар сапог обыкновенных, шесть полушубков — таких, как твой. Теплые куртки и штаны, белье, носки… И всё бери на четырех человек размером поменьше — скажем как для женщин — и на двух мужчин, причем для меня самый большой размер. Затем шесть теплых одеял, две пилы, плотничий топор, коловорот, рубанок, гвозди…

— Гвоздей дам тебе сколько хочешь бесплатно, со склада. Этим только и могу вас снабдить, потому что на складе у нас одни лишь кирки, горные буры, динамит…

— Динамит? — переспросил Виктор. Он вспомнил планы Ашихэ взорвать форт на «Домни». Да и вообще динамит всегда мог понадобиться.

— Ладно, дай и динамиту, сколько сможешь. А из съестных припасов нам нужны рис, мука, соль, сахар…

Рысек записывал все старательно и даже с явным интересом. Это было ему по вкусу: увлекательное приключение в скучной жизни кладовщика — и без особого риска, жемчуга Тао и приятельская услуга, которая будет хорошо оплачена.

Они обсудили все подробно, уговорились насчет способа и срока доставки.

Уже смеркалось, когда они расстались в полном дружеском согласии. Рысек вышел из леса на дорогу, как будто возвращаясь с охоты, а Виктор и Тао побежали к западному склону.

Виктора несколько удивляло то, что рассказ об его успехе не вызвал у Тао такого живого интереса, какого заслуживал.

— Тебе, я вижу, все равно?

— Вовсе нет. Я очень рада.

— А говоришь это словно нехотя, только из вежливости.

— Мне досадно, что я не поговорила с Рысеком. Такой случай может больше не представиться.

— Не знал, что тебе это так важно, Я думал — простое любопытство. Почему же ты мне раньше не сказала? Со мной надо говорить прямо, без обиняков.

— В другой раз учту это.

— И вообще, Кабарга…

— Заладил одно: Кабарга да Кабарга! Хватит, надоело!

— Ого, тебя так бесит твое старое прозвище? До сих пор я этого не замечал.

— Та, прежняя Тао давно умерла, а ты и этого не изволил заметить. Другой бы сам это давно почувствовал, а тебе все надо разжевать и в рот положить!

Они опять чуть не повздорили, но большая радость вооружила Виктора терпением и снисходительностью ко всем капризам и претензиям Тао. Пусть ее дуется, ведь самое трудное позади. Они нашли Рысека, и Рысек согласился быть их агентом по снабжению! Оставалось только дождаться обещанных им сокровищ, потом перенести их в пещеру среди неприступного Межгорья и построить большое теплое жилище.

Лиза и Коропка разделяли радость Виктора. За ужином царило какое-то предпраздничное настроение хотя он состоял из последних корок сухого хлеба, которые запивали горьким чаем, зная, что завтра и этого не будет. Но ведь это завтра должно было принести вести от Рысека и, быть может, уже кое-что из обещанных продуктов.

Действительно, когда Виктор, согласно договору пришел к месту вчерашней встречи с Рысеком (в компании Тао конечно ибо теперь они всегда ходили втроем — он Тао и Волчок), то нашел там завернутый в одеяло провиант на несколько дней, бутылку коньяку и ветку с зарубками.

— Это означает, что Рысек едет в Харбин. Зарубок восемь — следовательно, мы должны прийти сюда через восемь дней, в сумерки.

— А я подумала, что он опять хотел напомнить мне восьмую жалобу Нико.

— Послушай, Тао, меня не на шутку начинает интересовать этот Нико.

— В самом деле? Хорошо, сейчас объясню. Нико был капризный невидимка и жил в нашем доме. В зависимости от того, кто его вызывал, он говорил моим голосом или голосом Рысека и рассказывал невероятные истории. Это все придумал Рысек.

— А что это за «восьмая жалоба»?

— Не скажу. Было бы нечестно выдавать секрет Рысека.

Ни тени вчерашнего недовольства, никаких насмешек — напротив, Виктор давно не видел Тао такой веселой и непринужденной. Непонятно было, что ее вчера задело за живое и почему она сегодня мчится вперед, словно ждет чего-то. Или просто тешится своей ловкостью, каждым своим легким и красивым движением?

— Не думал, что можно забавляться подобными мистериями… и что вы с Рысеком были так дружны.

— Каждому свое. С тобой, например, я ни за что не дала бы воли таким странным фантазиям. Нико заплакал бы от страха, чувствуя, что он смешон и глуп. Никто, кроме Рысека, не сумел бы его вдохновить, а ведь товарищей у меня было множество.

Да, друзей и поклонников у нее было много. Она имела успех. Была хороша собой, более того — волновала своей необычной красотой не то китаянки, не то польки. Была девушка интересная, эксцентричная, да и богатая наследница. Все основания быть любимой. Не удивительно, что Рысек ею увлекался, — да и не один только Рысек.

Собственно говоря, все это Виктора не касалось: он любил Ашихэ, а в Тао видел только доброго товарища и не жаждал играть роль Нико. А все-таки он испытывал сейчас тайное разочарование, как будто Рысек что-то у него отнял.

На другой день все спали долго и вышли из шалашей поздно.

За завтраком, состоявшим из риса и чая, шел неторопливый разговор людей, которые безмятежно наслаждаются праздностью. Спешить было некуда — у них был кров над головой, еда и целая свободная неделя до возвращения Рысека.

Потом Виктор и Тао пошли за хворостом. Насобирали целую груду и хотели уже нести ее к лагерю, как вдруг примчался возбужденный Волчок.

Хвост у него был свернут двойным бубликом, а ухо (то, черное, словно облитое смолой) воинственно торчало вверх. Он визжал, царапал землю, то и дело порывался бежать обратно, но снова жался к ногам Виктора и нетерпеливо перебирал передними лапами.

— Что-то он учуял. Пойдем. Волчок никогда попусту не зовет.

Они побежали за собакой. Тропинка была глубокая, справа и слева кое-где взрытая.

— Здесь дня два назад проходили кабаны, — сказал Виктор. И через некоторое время, присмотревшись к чему-то на земле, добавил: — А рябчиков тут уйма.

Смешанный лес в глубокой котловине, где стояли их шалаши, постепенно рыжел, так как здесь преобладали лиственные деревья в осеннем уборе, а дальше лес этот уже одними только березами и орешником вступал вместе с ручьем в узкий овражек. На склонах овражка, как только туда вошли Виктор и Тао, послышался шелест крыльев.

— Один есть! Следи, будет еще. Они любят такие вот буераки.

Рябчики, которых всполошили шаги, там и сям взлетали и скрывались в орешнике. А некоторые сидели на ветвях и сверху приглядывались к Тао и Виктору. Они еще никогда не видели людей.

— Эх, какое было бы жаркое… Ваше счастье, петушки!

Он только погрозил ружьем жирным и глупым птицам. Хотя поселок концерна был далеко и за горами, так что сюда даже не доносились гудки, все-таки там кто-нибудь еще, кроме Рысека, мог выйти в лес на охоту или, привлеченный выстрелом Виктора, выследить их — выстрел-то слышен за два-три километра. Так что надо было не шуметь, сидеть смирненько, как заяц под кустом поздней осенью.

Они пошли дальше по извилистому оврагу, соблюдая всяческие предосторожности. Волчок бежал уже медленнее, в движениях его чувствовалось напряжение. Наконец он притаился у выхода, поглядывая в сторону Виктора, словно проверял, видит тот или нет.

Впереди показались коричневые, поросшие редким кустарником мшары, напитанные, как губка, водой. За ними чернела лесная пуща, любимое убежище кабанов, а там, где она начиналась, видны были два небольших болотца.

— Есть! — шепнула Тао, глядя туда же, куда смотрел Волчок. Но Виктор толкнул ее, чтобы не шумела. У кабана зрение не особенно острое, зато нюх и слух очень тонкие. Он мог учуять их и на расстоянии в двести шагов.

Кабан блаженствовал, лежа в болотце, похожий издали на огромную глыбу торфа. Трудно было угадать, самец это или самка и каких размеров. Этакая гора мяса… Но видит око, да зуб неймет! Между тем мясо его пришлось бы весьма кстати (ведь Рысек прислал только жестянку топленого сала, фасоль, рис, сахар и соль), а из шкуры, даже и свежей, можно было бы пока сшить улы для Коропки. Его каракулевые давно истрепались, и он отогревает босые ноги у костра. Но как добраться до этой шкуры, как добыть ее без единого выстрела — вот в чем загвоздка.

Пока они стояли, не зная, на что решиться, кабан встал, отряхнулся и лениво побрел в их сторону. На опушке леса опять лег отдыхать, на этот раз под бурым холмиком — муравейником. Спиной он все глубже и глубже зарывался в муравейник. Вертелся и чесался до тех пор, пока его всего не осыпали муравьи. Тогда успокоился. Ему было тепло под этим живым, движущимся обвалом. Грязь на шерсти подсыхала, муравьи щекотали, выедая паразитов, — таким образом этот шельма кабан имел все удобства и вдобавок был предохранен от ревматизма.

Пока он из болота перекочевывал к муравейнику, Виктор успел его рассмотреть. Это был кабан молодой, еще не очень опытный, среднего веса — он весил самое большее сто двадцать килограммов. Такого можно попробовать одолеть холодным оружием.

Виктор отдал Тао ружье, снял куртку. Увидев, что он достает из-за голенища нож, Тао жестами пыталась образумить его. Но он только плечами пожал — эка важность, мол, не впервой ему идти на кабана — и отстранил ее, взглядом приказав не двигаться с места.

В рубашке, сшитой Ашихэ из остатков парашюта, он, взяв куртку в одну руку, а нож в другую, сполз пониже и медленно, не сводя глаз с кабана, стал обходить мшары.

Кабан по-прежнему лежал неподвижно под толстым слоем осыпавшейся земли и муравьев. А Виктор подходил все ближе. Но вот черная громада дрогнула. Тогда Виктор лег на землю и пустил вперед Волчка.

Кабан фыркнул и сразу поднялся, стуча клыками. Волчок подбежал сзади и цапнул его за хвост. Зверь присел. Он, видно, впервые столкнулся с охотничьей собакой, а у Волчка на счету было уже с десяток таких встреч, и он знал свое дело: нападал сзади или сбоку и никогда спереди.

Эта карусель продолжалась довольно долго, и наконец черная спина на миг очутилась прямо перед Виктором. Тогда он кинулся на кабана.

Увидев нового врага, кабан отступил в ельник. Спасительная чаща была в каких-нибудь двух шагах, но сделать эти два шага было так же трудно, как идти по зыбучим пескам. Ведь кабан тащил за собой Волчка, который, упершись лапами в землю, вцепился ему в ляжку, как клещами, и мешал двигаться.

Тут их догнал Виктор и отрезал кабану дорогу в ельник. Кабан сел на зад, утомленный, искусанный, запыхавшийся. Волчок еще висел на нем, но он не обращал на него внимания и водил рылом вправо и влево вслед за курткой в руке Виктора. Когда куртка взметнулась в воздух, кабан рылом забросил ее себе на уши, запутался в ней головой — и тут Виктор, подскочив, всадил ему нож между ребер. Но не успел он вытащить нож как что-то ударило его в локоть, щетинистая глыба дернулась и сшибла его с ног. Он чувствовал, что кабан уходит, — уходит с его ножом в боку.

— Ах чтоб тебя!..

Прислушался. По лесу шел треск, кабан удирал, но Волчок от него не отставал.

Рука у Виктора болела и распухла. Должно быть, кабан ударил его клыками в ляжку, но угодил в деревянную кобуру маузера, она отлетела и сильно ушибла руку. Еще миг — и кабан разворотил бы ему всю ногу.

Подбежала Тао.

— Витек, он тебе ничего не повредил?

У Виктора лицо исказилось, глаза были злые, полные холодной ярости.

— Я этого подлеца догоню! Ноги исхожу, а настигну! Он с моим ножом ушел, понимаешь?

В тайге нельзя без ножа. И нож был отличный, из японского штыка, — Виктору подарили его встреченные когда-то русские беглецы. Они тогда дали ему сапоги, одежду, продукты и нож. Нож он сам потом отточил на камне, приделал к нему рукоятку по своей ладони.

Где-то вдалеке дважды тявкнул Волчок. Через минуту опять.

— Зовет. Пошли.

Лезть в темную чащу за раненым кабаном, не выждав, пока он потеряет много крови и ослабеет, было бы полнейшим безумием, если бы не зов Волчка. Запах здорового зверя отличается от запаха того, который близок к смерти, хотя и не истекает кровью. Волчок это отлично знал и не стал бы гоняться за легко раненым кабаном. Видно, он почуял запах смерти.

Запыхавшиеся, исцарапанные, Виктор и Тао выбрались наконец из ужасно колючего, но, к счастью, небольшого ельника и пошли кедровым лесом, где было просторнее и светлее. Тао, не слыша больше лая Волчка, забеспокоилась: не ошибся ли он? Или, может, отстал от кабана?

— Ты Волчка не знаешь. Он всегда травит зверя молча. Настоящий таежный пес. Лает редко и отрывисто и если уж подал голос, то это сигнал тревоги: значит, просит, чтобы я спасался или чтобы ему помог.

Они подождали еще. Теперь лай послышался совсем с другой стороны и уже ближе.

Они двинулись туда. Шли довольно долго по буграм, то вверх, то вниз в зеленой пене хвои, словно ныряли в бурных волнах лесного моря.

— Готов! — сказал наконец Виктор, вслушавшись в отголоски, доносившиеся все время из одного и того же места неподалеку.

Кабан, должно быть, свалился где-то впереди, на почти безлесном склоне. Упал, не имея больше сил подниматься в гору, и Виктор на бегу скоро увидел, как он барахтается под выступом скалы. Из рыжей путаницы папоротников торчали черные копыта, и запыхавшийся Волчок стоял над зверем, а язык его метался, как пламя.

Виктор обернулся, жестом подзывая Тао, и пошел вперед, уже уверенный в победе. Но тут Волчок с воем взвился в воздух и затем пулей проскочил между ног хозяина, а на тело кабана молнией обрушилось что-то сверху. Из папоротников высунулся пятнистый хвост, кабан взвизгнул. Раздался громкий хруст.

Звуки эти дрожью отозвались в спине Виктора, ноги его словно вросли в землю. Он схватился за маузер, но кобура была смята. Дергал, тянул — не открывалась. А из зарослей уже выглядывала плоская кошачья голова с мягкими ушами и желтыми сверкающими глазищами. Конец. Не убежишь и драться нечем безоружному. Даже ножа нет. Впрочем. На ирбиса с ножом не пойдёшь.

Виктор вздрогнул: пальцы Тао сзади впились ему в плечи. «Не дури! — хотелось ему крикнуть. — Давай ружье».

Он протянул за спину руку с растопыренными пальцами, нащупал ружье, взял его от Тао. Теперь, если оно заряжено, можно выпалить ирбису прямо между глаз. Но заряжено ли? Тао шепнула: «Засорилось», и у Виктора от ужаса кровь застыла в жилах. Оба дула двустволки по мушку были забиты землей. Выстрелишь — разорвет дула.

Что делать? Колотить прикладом по голове пантеры? Тогда, может, Тао удастся спастись.

— Уходи! — с трудом выговорил он. — Но тихонько, тихонько.

Однако Тао не уходила, стояла за ним, хотя ирбис уже поднялся из-за кабана, дымчато-серый в черных крапинах, красивый и страшный, страшнее тигра, проворный, как всякая пантера. Он вытянул шею, готовясь к прыжку. Расстояние между ними было двадцать с лишним шагов. Ирбис оскалил зубы, и они услышали первое раскатистое рычание.

— Прочь! — гаркнул Виктор. — К чертовой матери!

Это подействовало, как свист бича. Зверь отскочил. Быть может, он никогда ранее не слышал человеческого голоса? И Виктор заорал во всю мочь:

— Вот я тебя!

Левой рукой он обнял Тао, а правой держал ружье за ствол, как дубину, и медленно сделал шаг назад. Один, другой…

Ирбис нерешительно кружил около кабана — здесь было мясо, а там предстояла борьба с людьми.

А Виктор и Тао уже отходили и били в него залпами громких криков — первых попавшихся, бессмысленных слов. Все годилось — только бы выкрики были оглушительные и короткие, как взрывы.

Когда деревья заслонили отступавших, Виктор и Тао пошли быстрее, а там и побежали. И Виктор все еще одной рукой обнимал Тао, как тогда, когда они готовились погибнуть вместе.

Наконец остановились, не зная, где находятся. Во всяком случае, от ирбиса ушли далеко. Бледная, растерянная Тао тяжело дышала. Виктор поцеловал ее в дрожащие и холодные губы.

— Ну, все. Ничего нам больше не грозит, можно и отдышаться.

— Все это из-за меня. Прости! Я споткнулась, и дула зарылись в землю.

— Пустяки, с каждым может случиться. Сейчас я их прочищу.

Из тайника в прикладе, где он всегда хранил «неприкосновенный запас» — три патрона, Виктор вынул ершик, шомпол и принялся за очистку.

— Другая на твоем месте упала бы в обморок или стала вопить. А ты… — у него чуть не вырвалось «как Ашихэ», но он вовремя прикусил язык. — Ты молодчина. С тобой, Кабарга, в самых трудных переделках не пропадешь.

На этот раз Тао не протестовала против ненавистного ей со вчерашнего дня прозвища. Сегодня оно в устах Виктора звучало лаской и величайшим одобрением.

— Ты мечтала об опасных приключениях — и видишь, мечта твоя сбылась.

— Но я представляла себе это совсем иначе. Пусть бы он сейчас сунулся, этот барс, — уж я бы на нем отыгралась.

— Что же, можем его убить. Хочешь?

Одно мгновение Тао колебалась, потом сказала решительно:

— Да. Но первой стреляю я.

— Ладно. — Виктор зарядил и подал ей ружье. — Первый спуск — пулевой, помни, подводи на полную мушку.

Тао взяла двустволку, приложила ее к плечу, осмотрела, знакомясь с чужим оружием. А Виктор, глядя на нее, спрашивал себя: неужели после только что пережитого страха она готова опять очутиться перед ирбисом?

Он извлек маузер из сломанной кобуры. Теперь она не могла ему служить, как прежде, в качестве приклада. Прежде он соединял ее с маузером и пользовался им как ружьем. Но маузер и без того был надежным оружием — Виктор как-то испытал его в стрельбе на сто метров.

Они с Тао двинулись обратно к склону горы.

— Ирбис уйдет от добычи не скоро, — сказал Виктор. — Мы его еще застанем на месте.

Он объяснил Тао, как надо подходить. Она сосредоточенно слушала. Красиво вырезанные ноздри слегка раздувались, а в лице, всегда таком изменчивом и нервном, было сейчас что-то хищное.

— А куда ты советуешь целиться?

Можно было не сомневаться, что она не отступит. Она, кажется, думала только об одном: как бы не промахнуться.

— Лучше всего — между глаз. Если он станет к тебе боком, наводи по передней лапе до лопатки — и стреляй в сердце.

— А под ухо можно?

— Можно. Но, собственно, зачем тебе вообще стрелять?

— Как зачем? Не понимаю.

— Мы и так наделали достаточно шуму, а теперь еще стрелять? Это бессмысленно. Кабан для нас потерян — того, что от него оставит ирбис, ты есть не станешь. А нож все равно через день-другой ко мне вернется — пойду туда и найду его. Не проглотит же его эта бестия. Он, наверно, валяется там среди костей.

— Да неужели же мы не рассчитаемся с ирбисом?

— Брось. У тебя не раз еще будет возможность показать свою удаль. Пошли домой!

Виктор понимал Тао, ему тоже было досадно, что упустили кабана. На обратном пути он по привычке осматривался кругом. В этом году кедры щедро плодоносили, и на их орешки сюда сбегались кабаны. В одном месте виднелись отпечатки копыт, в другом — вырванное с корнем и загрязненное деревцо, о которое, видно, чесался кабан. Мох был взрыт — звери искали под ним грибов и личинок. А за кабанами обычно идет тигр. Ирбис — здешний барс — предпочитает высокогорные районы, где охотится за косулями и мелким зверьем. Если он до зимы сошел в леса, значит, здесь очень много кабанов и он подстерегал какого-нибудь молодого и неопытного.

— Знаешь что, на ирбиса мы не пойдем, но если выследим стадо кабанов, можно будет без шума пристукнуть какого-нибудь молодого. Надо только сбегать за топором.

Около полудня Лиза увидела из шалаша, как Тао и Виктор прыгали через ручей и потом скрылись среди деревьев. Она сказала об этом Коропке, который ничего не видел, — он, как всегда, был погружен в прошлое. Через некоторое время Виктор и Тао снова появились на берегу. У Виктора в руках был топор. Лиза окликнула их. Виктор крикнул в ответ, что они вернутся поздно — поблизости залегло стадо кабанов. И побежал за Тао.

— Витек, кажется, за чем-то охотится.

— Ну и пусть охотится. Так вот, князь Подубасов изволил меня заметить…

Лежа на еловых ветках и закрывшись до усов одеялом, учитель в тепле и покое ждал, пока заживут раны на ногах. От огня, от Лизы и воспоминаний словно плыли волны благодатного тепла, никогда не испытанных им волнующих ощущений. Все, что бы он ни говорил, было этой женщине близко и важно, при ней он мог вслух предаваться воспоминаниям, как наедине с самим собой.

— «Смышленый мальчик, — сказал князь. — Он учится?» А отец мой, все так же вытянувшись в струнку, ответил: «Никак нет, ваше сиятельство, средств у нас на это нет». Сама понимаешь — служитель, по-нынешнему швейцар. Пятнадцать рублей жалованья и комната с кухней при учреждении да чаевых немного перепадало — а детей было пятеро… «Так приходи завтра в канцелярию». — «Покорнейше благодарю, ваше сиятельство». И на другой день отцу вручили тридцать рублей на мое обмундирование, визитную карточку князя с несколькими словами, адресованными директору гимназии, и еще прибавку — пять рублей в месяц. Из них он три рубля всегда честно пропивал за здоровье его сиятельства, а два отдавал по назначению — на учебные пособия для меня.

Эти разговоры о нищем детстве, об образовании, полученном благодаря нескольким рублям прибавки к жалованью швейцара по прихоти русского барина, приносили Коропке то облегчение, какое всегда следует за излияниями, и было как бы некоторым реваншем — ведь покойная Сусанна брезговала его стариками и рассказывала знакомым, будто Коропки родом из Буковины, где при Ягелле у них было собственное знамя и они владели городом Коропец. В течение семнадцати лет покорный супруг своим смиренным молчанием вынужден был поддерживать этот миф и терпеть вздорную спесь Корвин-Лонцких, распиравшую их последнюю представительницу. Семнадцать лет она пыталась дотянуть его за уши до своих «идеалов», а у самой вечно сползали чулки, и она даже толком не знала, что такое идеал. Полагала, что идеал — это «настоящий мужчина» знатного рода, красивый, видный, занимающий хорошее положение, герой романов, которые читают дамы ее круга.

И теперь Коропка размышлял о своей ужасной ошибке в жизни и не понимал, как это вышло. Чем привлекла его Сусанна? Громким именем, пышными формами? Или жаль ему было одинокой девушки, жившей в отчаянной нужде в чужом, китайском городе, где шла бешеная погоня за наживой?

Как бы то ни было, Сусанна стала госпожёй Коропка, и оба они не могли этого себе простить. С годами она все более жирела и глупела, росла ее смешная фанаберия и злость. И стыдно сказать — ведь это была единственная женщина в его жизни! Продажной «любовью» за несколько даянов он брезговал и панически боялся заразиться венерической болезнью. А настоящая, честная любовь его обходила — слишком уж он был робок, невзрачен, и чего-то внутри не хватало. Но ведь при всем том он был мужчина, его томили страстные желания, тоска, воображение было распалено, а он киснул, герметически закупоренный в неудачном браке, связавшем его по рукам и ногам.

С Лизой он не говорил об этом, хотя чувствовал, что со временем и это ей расскажет, как рассказывает теперь о своей юности, когда он, стипендиат, с круглыми пятерками переходил из класса в класс, стесняясь своих протертых локтей. О молодости, отравленной бедностью и унижениями перед юнцами из «высших кругов», но озаренной отблеском великолепного, иного мира, видного только в приоткрытую дверь, у которой стоял он, сын швейцара, живший всеми высокими грезами, какие только могут навеять литература, искусство, театр… В особенности театр.

— Язык польский стал для нас реликвией, а театр — трибуной. Какой это был театр. Каминский, Рапацкий, Лещинский, Татаркевич, Френкель, Остерва, Мрозовская, Кавецкая, Лидова… Ах, всех не перечислишь! Один талантливее другого. Столько талантов сразу не видела ни одна сцена в мире. Не было и не будет больше такого созвездия. Когда удавалось получить контрамарку на галерку, это казалось чудом, милостью неба, дарованной за наши страдания. Это напоминало времена Возрождения, когда по улицам Флоренции ходили Рафаэль, Микельанджело и Леонардо да Винчи, посланцы богов, гении, на которых работали века и в конце концов исчерпали себя.

— Но ты так недолго жил в Варшаве.

— Да, недолго, Лиза. Два года учебы в университете — а там война, эвакуация далеко, в Казань. В Казани я и доучивался. Потом — первая служба в Самаре. Год я там учительствовал, и вдруг — революция… И занесло нас еще дальше, в Томск, в Омск. Ах, Лиза. Лиза, ты представь себе, какая это мука… Чужая школа, чужой язык и традиции, а ты как немой, не можешь сказать и слова на своем родном польском языке и только внутренне сжимаешься. У русских прекрасный язык, дай бог каждому! У них великое искусство. Это требовало к себе внимания. Пушкин, Лермонтов, Некрасов — ими невозможно было упиваться так свободно, как Шекспиром или Гейне: мешал страх, что поддамся. Мучила мысль, что, увлекаясь ими, как бы умаляешь значение наших трех великих национальных поэтов, что в этом увлечении чужим искусством кроется соглашательство, потому что ведь язык русский — язык наших покорителей, которые его насильно прививали нам для того, чтобы убить наш. Но Толстой, Достоевский, Горький… Какой соблазн, какая мощь, волнующая душу! Нет, нет, говорил я себе, надо поскорее откреститься от чар чужого духа. Прочь, прочь, в Азию! Смешно, не правда ли? Где же тут кончается самозащита и начинается ханжество?

— Не знаю, Лешек. Я окончила только шесть классов и не всегда могу понять твои мысли. Иногда я боюсь, что тебе будет скучно со мной. Слишком я глупа для тебя.

— Ах, Аннелиза, да будет благословенно певучее имя твое! Ты первая женщина узревшая во мне мудреца.

— Уж ты меня прости, я думаю всегда о самых обыкновенных вещах. Но скажи, Лешек, если ты так тосковал по Варшаве, почему же ты не уехал из Харбина? Было время, когда поляков даже призывали вернуться на родину. Ты же мог подать заявление.

— Я и подал. Но знаешь, что сказал мне консул? «Господин учитель, в Польше вы будете одним из множества рядовых школьных работников, а здесь, на Дальнем Востоке, вы комендант последнего редута». И убил он меня этим редутом. Боже ты мой, — комендант! Володыевский в Каменце, так сказать. Меня всегда манили звездочки на погонах, а тут сразу — комендант! Это же по чину, кажется, не ниже, чем майор! И Харбин — последний наш форпост, тут наша гимназия, молодежь надо уберечь от того, что ей грозит… Кто-то должен же этим заняться, так почему бы не я, раз жизнь все равно проиграна? А проиграна она потому, что пошла не по своему пути и основана была на фальши.

— Моя тоже. Я никогда не любила рояля, а стала учительницей музыки. Я «ставила руки» ученикам, заставляла их играть гаммы и этюды, а в сущности…

— А в сущности для тебя концертным залом была кухня.

— Ну да, я очень люблю стряпать. И детей обожаю. В молодости я всегда мечтала иметь мужа, дом и четверых детей.

— «По дочке в каждом уголочке…» Нет, Лиза, я вовсе не смеюсь над тобой. Это я так, дорогая, а в душе грущу, что мы так поздно встретились с тобой в этом лесу, и место встречи нашей — этот балаган.

Огонь погас, но от согретых его дыханием веток лиственниц и елей все еще шел терпкий винный запах. И, быть может, этот запах осени навеял молчание. Коропка и Лиза, прижавшись друг к другу, прервали свой диалог на этих словах — «так поздно».

Если говорить о грузе неосуществленных стремлений, то в этом они были равны, хотя ему было сорок шесть, а ей на десять лет меньше. Все же остальное они переживали по-разному, — настолько различны любовь женщины и любовь мужчины, оттенки их чувств и восприятия.

Скоро вернулись Виктор и Тао, неся на палке кабанчика.

В суете и хлопотах Лиза и Коропка забыли о своем душевном смятении, вызванном беседой в шалаше. Тао требовала, чтобы все громогласно восторгались, — ведь это был первый убитый ею кабан. И они восторгались: ах, какой красавец! И какой жирненький! Неужто она сама его убила? Виктор подтвердил, что почти без его помощи. Когда стадо, ими выслеженное, поднялось с места и галопом помчалось за маткой, Волчок поймал за ногу молодого кабанчика. Но раньше, чем Виктор успел настичь его, кабанчик вырвался и неожиданно побежал в наветренную сторону, где стояла Тао. Волчок его снова схватил, но кабан, увидев Тао, сделал еще одно последнее усилие и побежал дальше с висевшей у него на хвосте собакой. Тао ударила его прикладом по голове, и он упал. Тогда она схватила его за уши, придавила коленом и держала до тех пор, пока не прибежал Виктор с топором.

— Иисусе, Мария! Он же мог тебя разорвать.

— Нет, слишком мал. А укусить мог, но я его сжимала изо всех сил и думала только об одном — как бы не выпустить уха.

— Во всяком случае, не забывайте, что она впервые видела кабана, а самый молодой кабан, когда нападает, кажется охотнику страшным чудовищем. Так что Тао молодчина, не растерялась и доказала свою смелость. Для меня это было сюрпризом.

Говоря это, Виктор стоял на коленях и разрезал тушу, а Тао держала кабана за задние ноги. Их склоненные головы соприкасались, но на лицах было совсем разное выражение. У Виктора — сосредоточенное и словно бы смущенное, он избегал смотреть на Тао. А она торжествовала — казалось, душа в ней поет. И не сводила глаз с Виктора. Ее полуоткрытые припухшие губы дерзко, почти греховно алые, дышали всей свежестью молодости. «Уж не целовал ли ее Витек?» — подумала Лиза, с недавних пор особенно чуткая к таким вещам. Она шепотом сказала Коропке:

— Лешек, они, кажется, влюбились друг в друга!

— Что ж, дай им бог! Прекрасная пара.

Рис был сварен, оставалось только разогреть его. Печенку и кабанье филе приготовили в спешном порядке. И наконец уселись вокруг кастрюли, подвешенной на палках над огнем. С наслаждением вдыхая запах жаркого, ждали все — двое старых, двое молодых и Волчок.

— А главного мы вам еще не рассказали. У нас было такое приключение, что можно не хвастая…

В их рассказе встреча с ирбисом обрела еще более мрачные — пожалуй, даже несколько сгущенные краски. Быть может, их подогревало волнение слушателей. И как-то само собой выходило, что на переднем плане оказывалась Тао. Лиза и Коропка громко выражали свое удивление и восхищение, да и Виктор испытывал нечто подобное, как будто он только сейчас, вспоминая все вслух, увидел перед собой совсем новую, бесстрашную Тао.

— Словом, день сегодня — как интересная повесть под громким названием «Сплошные неожиданности, или Исполнение желаний».

Тао в ответ на этот намек весело и заговорщически подмигнула ему, а Коропка буркнул:

— Ну, пусть уж сегодня будет день сюрпризов.

И принес из шалаша бутылку коньяка, полученную от Рысека. Виктор думал, что он предлагает запить кабанью печенку, и сказал:

— Не стоит откупоривать бутылку. Она нам пригодится, когда захотим согреться после дождливого или морозного дня.

— Нет, дело в том, что есть еще одна новость.

Лиза запротестовала испуганным и умоляющим жестом и даже через костер видно было, как она покраснела. Белесые брови, высокие скулы и слишком широкий рот — то, что ее более всего портило, сейчас как-то смягчил рассеянный свет огня, и она казалась почти красивой. Впрочем, некрасивой ее вообще нельзя было назвать. И не такие, как она, имели успех — почему же она осталась старой девой? Хорошо сложена, свежа, у нее чудесная кожа и детски-ясные голубые глаза. Она — воплощение опрятности и теплой, ищущей применения доброты.

— За те три дня, что вас тут не было, произошли некоторые перемены. Для равнодушной вечности они не имеют значения, а для нас — весьма большое.

Коропка не совсем уверенной рукой наливал коньяк из бутылки в чашку и хотя говорил тоном шутливо-небрежным, голос его тоже звучал как-то нетвердо. Острый носик еще больше заострился, и он, как кролик, моргал круглыми глазками.

— Так вот, Тао, вдохновленный твоей обличительной проповедью о том, что мы в жизни тащим за собой груз лицемерия и всяких там пережитков, я сегодня сделал предложение Лизе. К счастью, она тоже меня любит, и, значит, прошу отныне считать нас мужем и женой. Оформим наш брак при первой возможности.

Правда, ни для кого и прежде не было тайной, что эти двое тянутся друг к другу. Но сообщение, что историк Лех Коропка и учительница музыки Аннелиза Гренинг вступают в брак самым первобытным образом, у костра и подле туши убитого кабана, беря в свидетели друзей, собаку и звезды над тайгой, было чересчур уж необычайно и эффект произвело большой.

В наступившем молчании чувствовалось, что все глубоко растроганы.

Тао повисла у Лизы на шее.

— Наконец-то за ум взялись!

Обнял и Виктор новобрачных — своего учителя и бывшую покровительницу, у которой он прожил все школьные годы. Прошла добрая минута раньше, чем ему удалось пробормотать обычные поздравления и пожелания счастья.

— Ну вот, Витек, теперь ты согласен, что нужно выпить коньяку?

— Непременно! Я не выношу его запаха, но сейчас готов выпить всю бутылку за здоровье молодых!

Выпил залпом и снова обнял их:

— Дорогие вы мои, как же я рад за вас!

А Тао обхватила их руками с другой стороны и закружила, приговаривая:

— Сто лет! Сто лет! Совет да любовь!

— Пусти, бешеная! — Лиза вырвалась. — Там что-то подгорает.

Из кастрюли клубами бил черный дым. Первые слои печенки на дне превратились в уголь, и пришлось их выбросить — к восторгу Волчка. Остальные участники пира получили по куску менее подгоревших верхних слоев. Лиза принялась поспешно жарить следующую порцию, пряча в дыму, как под вуалью, свое раскрасневшееся и сконфуженное лицо. Кто знает — может, ей припомнились звуки органа, фата, свадьба ее девичьих юных грез… А Коропка все еще стоял с бутылкой в руках и убеждал кого-то отсутствующего — ибо присутствующие все были одного с ним мнения, — что Тао безусловно права. К чему притворяться и зачем откладывать? Ведь они в пуще, в глубочайшей предыстории. Здесь никого нет, кроме них, и все таково, как есть, без всяких покровов, in puris naturalibus[19].

— И вообще, друзья мои, я не жалею о том, что с нами случилось. И что бы ни было нам суждено, я не стану роптать. Я словно возродился, наконец-то стал самим собою. Право, это какое-то чудесное воскресение из мертвых!

Он увез из Харбина двух женщин, стал их опекуном и защитником, он дрался с Тихоном и в лесном море обрел любовь, стал тем мужчиной, каким всегда мечтал быть. И понесет он свою обретенную мужественность через лесные дебри, будет беречь ее, как огонь берегут в пещере. Лех, Лех, что же это с тобой случилось?

Выпитый на пустой желудок коньяк, и внезапное счастливо событие, и первые за столько дней светлые, безоблачные минуты — всего этого было слишком много для измученных отвыкших от радости сердец. Возбужденные, разговорчивые, все, как и Коропка, испытывали необыкновенный подъем духа.

— Не знаю что с тобой но во всяком случае это перемена к лучшему, правда? — сказал Виктор, когда уселись вокруг кастрюли и принялись за мясо и рис. — И оно будет в твоей жизни. Лешек, только бы нам благополучно вернуться.

— Да, да, — с живостью подхватил Коропка и снова пустил чашку по кругу. — За скорое и счастливое возвращение — или уход, все равно, только бы благополучный. Будьте здоровы!

— Вещи погрузим на арбу. А лошадь и мул понадобятся нам позднее — возить лес для стройки. И вообще в хозяйстве.

— А корова? У нас было бы молоко и масло.

— Нет, корова такой дороги не выдержит. Разве что коза…

— Что ж, козье молоко очень полезно.

— И козы сами себе корм находят.

— А ведь это мысль! Отличный свадебный подарок. Тао, может, поднесешь Лизе парочку коз?

— Ты же наш казначей, Витек, тебе и решать. Конечно, это хорошо. Но как мы доберемся с таким хозяйством?

— Не беспокойся, я все уже обдумал до мельчайших подробностей, времени у меня на это было достаточно. Надо будет попросту сунуть взятку в местечке тому чжангуйды, с которым Рысек обделывает дела. Он удостоверит, что вы едете на купленный земельный участок в районе Лафы. Сядете себе на арбу и поедете со всем скарбом, а коз привяжете сзади. Если бы вас задержал патруль — не страшно: у вас будет бумажка, что вы поселенцы, семья бедняков-эмигрантов. В арбе будет одна рухлядь, кое-какой инвентарь и продукты, — оружие понесем мы с Тао. Мы с ней будем идти по ночам, а может, и днем, впереди вас или где-нибудь рядом, в зависимости от местности. Но встречаться будем, только когда стемнеет. Через неделю доберемся на место. А окрестности там такие, скажу вам, что можно подумать: «Господь бог увидел когда-то этот райский уголок и сберег его для нас!»

— Нет, Витек. Господь бог грустно усмехнулся и подумал: «Не удалось мне с Адамом и Евой, так надо дело поправить. Попробую снова — с Лизой и Коропкой». Эх, вижу, что ты, Витек, ничего не вынес из моих лекций и что историю ты изучал без всякой для себя пользы. Не заметил гетерогенности целей и вредности монополий? И ты думаешь я согласился бы неосторожно стать Адамом и один отвечать за весь род людской? Разводить этаких Коропок? Вздор, друзья мои. Господь бог с отвращением отказался от этои мысли. Смотрит — идут Виктор и Тао, славная такая пара…

— Но мы с Витеком не сходимся характерами! Витек уверяет, что я ему напоминаю кабаргу, что во мне есть какие-то невыносимые черты давно вымершей фауны.

— Ах он свинья этакая! Я ему сейчас задам! Доманевский!

— Слушаю, господин учитель.

— Как ты смел, наглец, обидеть Тао Ценгло? Назвать ее невыносимой?

— Господин учитель, она всегда первая задирает…

— Все равно ведь она девочка, а ты ее приравниваешь к животным! Да еще к вымершей древней фауне третичного периода.

— Четвертичного, честное слово! Клянусь свободой, мамонты и кабарги водились в четвертичном периоде.

— Доманевский, не виляй! От последнего ледникового периода прошло больше пятидесяти тысяч лет, а это возраст для девицы из хорошего дома совершенно неподходящий и крайне обидный, ясно? Сию минуту извинись и поцелуйтесь!

У Тао губы обветрены, а целует она так крепко, словно укусить хочет: вот тебе за ледниковый период! И хоть засмеялась потом, Виктор чувствует, что не в шутку она его целовала, не под новый тост Коропки. А Коропка не унимается. Снова наливает. Привык, видно, выпивать у Ценгло. Но пить все-таки не умеет — три рюмки и готов. «Друзья, выпьем за вечную истину, за гетерогенность устремлений, которая свела нас здесь. Да, да! Стремясь к намеченной цели, мы неизменно оказываемся перед явлениями, прямо противоположными нашей цели…»

Алкоголь всегда склоняет Коропку к широким общечеловеческим абстракциям, а в конце концов пробуждает в нем подавленные, неизжитые эротические настроения…

Тао что-то говорит со снисходительной гримаской, а Виктор не слушает — он видит только ее губы, запекшиеся и радостно вызывающие после того поцелуя, похожего на укус. У обоих поцелуй этот остался в крови, жжет и пьянит… А Коропка уже бубнит о том, что было бы, если бы царская призывная комиссия не забраковала его в свое время из-за малого роста. Он служил бы, вероятно, в легионах Довбор-Мусницкого или под командой Ивашкевича оборонял Львов…

Хватит! Все под хмельком, много было излияний и беспечного веселья. Коньяка и мяса наглотались вволю. Спать! Спать!

— Первой будет караулить Тао. Где же Тао?

Виктор застает ее в своем шалаше. Она приводит в порядок постель Коропки, а вместо подушки кладет в головах узелок со своими вещами.

— Пришлось перебраться сюда. Пусть уж будут вместе, раз они теперь муж и жена.

Виктор молча обнимает ее и злым, мстительным поцелуем впивается в раскрытые губы, трепещущие и торжествующие. Она отвечает тем же — целует жадно и так естественно, словно они давно любят друг друга и она — его вторая Ашихэ.

— Ступай, ты сегодня первая в карауле, — говорит, трезвея, Виктор. — На рассвете сменю тебя.

— А если не пойду?

— Тао, у меня голова кругом идет, разве не видишь? Я сейчас не владею собой…

— А мне именно того и хочется, чтобы ты собой не владел… Ну ладно, ладно уж, пойду. Не хочу, чтобы это было в пьяном угаре и при Коропках. Но больше я тебе никогда покоряться не буду, Витек. Никогда!

Шумят деревья. Над шалашом носится ветер, предвещая перемену погоды. Идет подслеповатая октябрьская ночь. В треугольнике открытого входа мигают редкие и тусклые звезды. Где-то высоко по склону бродит олень. Он далеко, и не понять, почему ревет так поздно. Наверно, силен уж очень — не перебесился во время гона и все еще ищет любви. А может, неудачник, не добыл себе до сих пор подруги. Или одна есть, а ему подавай еще другую….

Виктор ловит ухом этот зов запоздавшего оленя с каким-то презрительным удовлетворением и мысленно издевается над собой: «А чем я лучше этого самца? Люблю Ашихэ, а меня влечет к Тао».

Это уже не смутные догадки и не тайные чувственные желания, на которых он нередко ловил себя. Он спешил их подавить, уверенный, что Тао для него только добрый товарищ. Теперь было ясно, что это и раньше таилось в нем. Потому Тао всегда так раздражала его, отсюда их вечные стычки и ссоры. Очень простая подоплека! И сейчас он лежал как в огне, вдыхая запах Тао, шедший от узелка с ее платьем, и все в нем бродило. Он страстно желал Тао. Что это, любовь? — спрашивал он себя. Или так только, голод, как у оленя? А олень все кричит, проклятый!.. И что такое, собственно, любовь?

«Не знаю я, Вэй-ту, что говорит мужчина, когда берет женщину. Может быть, всегда одни и те же слова?..»

Может быть. Откуда ему знать? Он обладал одной только Ашихэ. Встретил ее в тайге, где не было никакой другой. Они пережили вместе голод, борьбу, скитались, были на волосок от смерти — как же им не любить друг друга? И он до сих пор думал, что Ашихэ его единственная любовь. А если нет?.. Если это только случайность? Вот теперь он встретил Тао. Она тоже хорошая, красивая, она молодчина. Она тоже с ним вместе голодала, страдала, скиталась, была на волосок от смерти. Это не могло не сблизить их. Не их это вина, не их воля. Наступит ночь, когда они с Тао окажутся на одной постели, и все начнется снова. Те же слова, ласки, споры, открытия и блаженство?

Во всем этом — путаница чувств, непроходимая, как тайга, и жалкий самообман, и нечистое дьявольское любопытство: а вдруг с этой все будет иначе?

Так Виктор пролежал, не сомкнув глаз, до рассвета, потом встал, чтобы сменить у костра сонную, падавшую от изнеможения Тао, и сам стал караулить. Наступали самые опасные часы, когда лес просыпается и может появиться не только зверь, но и человек.

Вокруг было тихо и все бело от изморози. Струя дыма стояла в воздухе штопором, почти неподвижно. Но когда рассвело, из-за гор подул легкий ветерок и теплые, пушистые облака спустились ниже, окутали небо и тайгу. Из ущелий, расселин, из всех лесных закоулков поднялся туман, и день, с утра морозный, стал промозглым и сырым.

Поспав часа два после еды, они сидели в шалаше — каждый на своей постели — и лениво переговаривались. Виктор, задумавшись, смотрел на завитки коры над головой, Тао штопала разорванную вчера шубейку.

— Через несколько дней, говоришь?

— Да. Три, самое большее четыре.

— А если Рысек ничего не сделает?

— Тогда вернемся с пустыми руками. Будет нам и голодно и холодно, но как-нибудь проживем.

— А я все еще не могу себе представить…

— Чего не можешь себе представить?

— Что мы отправимся куда-то далеко, будем строить себе дом. Совсем другая жизнь и ты… А ведь я не успела близко узнать тебя…

— Вот тебе и на! Да, ведь мы столько лет знакомы!

— Ну, ты знаешь, о чем я говорю… Может, что не так — тогда ты скажи мне это прямо. Всякому случается спьяну поцеловать девушку…

— Нет. Я и сейчас только о том и думаю.

— Так почему же не целуешь? Очень уж ты скрытен, осторожен, Витек. Можно подумать, что ты детство провел в приюте и потом жил среди самых подлых людей. Эта скрытность была у тебя в характере еще тогда, когда я в тебя влюбилась.

— Неужели влюбилась?

— Ну, ну, не притворяйся. Все это знали, а ты будто бы не заметил?

— Кое-что я замечал, но не думал тогда о таких вещах. В этом отношении я, видишь ли, был сильно недоразвит. Меня тогда женщины ничуть не занимали, а тем более девчонка полуребенок, ведь тебе было всего тринадцать лет! Ну я и думал:- «Э, гимназические шуры-муры, стишки в альбоме и все такое. Пройдет вместе с каникулами».

— А вот и не прошло. Как только ты появился у нас в Харбине, все ожило с новой силой. Но что ты для меня, я поняла по-настоящему лишь в первую ночь у костра… Когда ты увел нас от староверов. Ты уснул — помнишь? — а я сидела против тебя и вдруг поняла… нет, не поняла, а услышала в себе, как божий глас, что никогда и никого уже не буду так любить. Смотрела на твое лицо и говорила себе: вот он, мой суженый, моя минюнь, моя великая и недобрая любовь.

— Но почему недобрая?

— Она до сих пор не дала мне ничего, кроме стыда и унижения. В школе меня дразнили тобой, а потом… Я должна тебе рассказать одну вещь…

Тао воткнула иглу в заплату и отложила шубку в сторону. Эта ночь, видимо, сказалась и на ней. Она была бледна, под глазами синие круги, и было в этих глазах новое для Виктора выражение какой-то суровой пытливости. Тао словно смотрела внутрь себя.

— Когда Леля мне сказала, что тебя видели с Мусей на катке и вы вели себя как влюбленные, я чуть с ума не сошла от ревности и отвращения. В тот день я просила тебя остаться со мной. А ты ушел, сославшись на какие то срочные дела, готовился к бегству. Помнишь? И вот мне доносят, что мой герой, мой Витек, с которым я решилась делить бродячую жизнь солдата, в тот самый час, когда я жду его, не отхожу от окна, пошел на свидание с любовницей моего отца. Не могу тебе описать, что со мной было! На другой день я устроила тебе сцену, назвала свиньей. И ты не вернулся больше. Я плакала — а ведь я никогда не плачу, Витек… Ну, и после всего этого… Постой, не хочу чтобы другие услышали…

Где-то вблизи топтались Лиза и Лех.

— Подвинься!

Виктор освободил ей место рядом с собой. Она легла ничком и подперла голову руками. Виктор видел над собой ее острый подбородок, а ниже билась на белой шее голубая жилка.

— Вечером я была одна дома, — вполголоса начала Тао. — И пришел папин ассистент. Такой, знаешь, чистюлька, весьма гигиеничный докторишка. С некоторых пор он пытался за мной ухаживать и делал это так же старательно, как выстукивал своих пациентов. И в этот вечер я ему сказала, что, если он хочет, я лягу с ним в постель, но только сейчас же и без всяких объяснений. Он, кажется, заподозрил, что я сошла с ума, но был слишком взволнован: сам понимаешь, женись он на мне — и к нему перешли бы дом, лечебница и практика шефа…

— Ох, и злой же у тебя язык!

— Зато без фальши. А в тот вечер я просто хотела раз навсегда оторваться от тебя — клин клином вышибай! А еще хотела наконец испытать то, от чего люди безумствуют, отчего отец дуреет и связывается с такими женщинами, как Муся…

— Ну и…

— Ну и ничего. Право, когда меня в первый раз завивали, я волновалась гораздо больше… Мы с этим доктором встретились еще два раза, он очень настаивал, чтобы мы поскорее обручились, но тут стало известно, что тебя арестовали и пытали. Потом взяли отца и Мусю, и все кончилось. Тебе очень неприятно?

— Не надо обо мне… Не думал я, что ты способна так страдать, Тао, и сделать то, что сделала.

— Я чувствовала, что должна рассказать тебе… И вот что: я могла пойти на это с первым встречным, как идешь к зубному врачу. Пришла мне такая фантазия — ну и что же, кому какое дело? Но это было возможно только с кем-то совсем чужим. Даже с Рысеком я бы не могла: жаль было бы нашей игры в Нико, такой милой и немножко интимной… И если бы ты не появился в Борисовке, я так же без колебаний сошлась бы с Тихоном, потому что у нас положение было безвыходное. Но с тобой? С тобой, Витек, я не могла бы сойтись ни ради интересного приключения, ни по необходимости. Я люблю тебя. А ты?

Виктор приподнялся и сел на постели.

— Это ответ?

— Нет, просто твоя грудь была слишком близко и мне это мешало. Видишь, я плачу откровенностью за откровенность. А нам надо поговорить спокойно и до конца. Ведь мы в тайге, Тао.

— А при чем тут тайга?

— Здесь мы совершенно свободны и можем делать все, что хотим. Ничто нас не стесняет и ни к чему не принуждает: ни людской глаз, ни обстановка, ни условности и предрассудки. И значит, здесь мы не можем оправдывать себя тем, что должны лгать или таиться. Так зачем же нам марать душу, пакостничать?

FRATRES VITAE COMMUNIS

Мо Туань, Хэн и Чжи Шэн рубили деревья, а Коропка и Швыркин сдирали кору. Потом, погоняя мула и коня, Лентяя и Дракона, везли обтесанные до белизны и распиленные бревна под скалу, где Ашихэ и Тао обвязывали их веревками. «Готово!» И Виктор высоко над ними, вращая рукояткой снятое с арбы колесо, установленное между двумя брусьями, поднимал вверх бревно за бревном, как ведра из колодца. Терраса перед пещерой, заваленная кедровым лесом, напоминала двор лесопилки. А в пещере Багорный и Люй Цинь заняты были кладкой кана, который будет проходить через весь новый дом.

Дом. Это не только крыша над головой и сносное человеческое существование. Подходила зима. Внизу рыскали, прочесывая тайгу, отряды Долгового — казаки, маньчжуры… И теплый дом в безопасном подземелье был шансом на спасение, сулил новую жизнь этой пестрой, разноязычной компании беглецов и потерпевших крушение.

Построить дом до наступления морозов, построить его прочным и просторным, чтобы все в нем уместились, — вот что было теперь самое главное. Как уживутся в нем Тао, Виктор и Ашихэ, как уживутся русские, если Алсуфьев ненавидит Багорного, а Багорный презирает Швыркина, об этом сейчас не думалось. Все личное подавляли в себе, откладывали «на потом», когда будет больше досуга и больше уверенности в завтрашнем дне… Работали до упаду, во всю свою силу, воодушевленные надеждами, самоотверженно служили большому общему делу. «Эпически» работали, по выражению Коропки.

Учитель, самый слабый из них и детски беспомощный там, где нужен был физический труд, первый пал духом. Будущий дом, пленявший всех заранее своими удобствами и размерами (тридцать метров на шесть), с большой общей комнатой и отдельными комнатушками, казался ему несбыточной мечтой, и оставались только боль в хилом теле да страх, что эта тяжкая страда никогда не кончится.

— Вот уже ноябрь… А нас только двенадцать.

Коропка сказал это во время еды, когда все сидели вокруг кастрюли с рисом. Сказал Швыркину, с которым успел подружиться, пока вместе сдирали кору со срубленных деревьев. Онемевшие пальцы не слушались его, и рука, подносившая ложку ко рту заметно дрожала.

— Гляди, разольешь, — буркнул Швыркин.

Этот коренастый и крепкий мужчина был на десять лет моложе Коропки, в лагерях работал лесорубом и сейчас держался молодцом.

— Но ты пойми: ноябрь на дворе, — твердил свое Коропка. — Не поспеем!

— Что ж, работаем по плану, — отозвался Швыркин, не глядя на Багорного, автора этого плана. Они с Багорным не разговаривали, общались только через кого-нибудь третьего. — План — дело священное. Не будь его, мы с тобой сошли бы в шу-хай и перезимовали в обыкновенных шалашах. Было бы гораздо проще и теплее.

— Нас слишком много, чтобы укрываться в шу-хай, — напомнил ему Виктор. — И, во всяком случае, зимой это не годится: выследят по снегу.

— Ну, а так что? Ничего еще не построили, а зима на носу. Застигнет она нас на груде бревен, кто тогда выживет? На этакой высоте, в леднике, когда скалы будут трескаться от мороза…

— Будет тебе, Ваня, мы все это понимаем. Надо подумать всем вместе и принять твердое решение.

Коропка искал сочувствия и поддержки у Виктора — как-никак, соотечественник.

— Мы ведь теперь, как говорится, братья, члены одной общины. — И с грустной улыбкой привел латинское выражение, памятное Виктору с добрых школьных лет: — Fratres vitae communis.

— Ну да, коммуна, — подхватил Багорный, уловив из латинской фразы только это знакомое слово. — И подход к делу должен быть у нас коммунистический.

Он утер ладонью рот, отдал посудину хлопотавшей у печки Лизе и вернулся на свое место посреди пещеры. Он один стоял, опираясь на костыли, и обводил всех задумчивым и хмурым взглядом. Остальные сидели где придется — кто на шкурах, заменявших постели, кто на камне или бревне. Огонь в печке и подвешенная над ней коптилка едва-едва освещали пещеру. В этом полумраке все глаза, устремленные на Багорного, поблескивали тревожно, как у волка в западне.

— Вижу, что кое-кто тут уже впадает в панику. В чем дело? Давайте посмотрим на вещи трезво, а нервы будем держать в узде.

Он говорил это по-китайски, как всегда, когда у них бывали совещания, для того чтобы большинство присутствующих понимало его.

Иван Швыркин, Лиза и Лех придвинулись к Тао, она обычно переводила им то, что говорилось по-китайски.

Люй Цинь ждал, пока наестся Гу-эр, сидевший на краю его мисочки, Лишившись Звездочки и бурундучка, Люй Цинь приютил дрозда с перебитым крылом. Старик нуждался в привязанности какого-нибудь живого существа.

А Мо Туань, Хэн и Чжи Шэн, сосредоточенно слушая Багорного, в то же время машинально, с привычной ловкостью, орудовали палочками, поднося их от миски с рисом ко рту и обратно.

— Я сейчас проверил в уме наши расчеты. Они точны. Дом будет готов через месяц.

— Но это же утопия! — воскликнул Коропка, как только Тао перевела ему слова Багорного. — Это невозможно!

Багорный пожал плечами.

— Не признаю этого слова. Что значит невозможно? Либо расчеты верны, либо нет. По-моему, верны. Стены поставим быстро, за каких-нибудь девять дней. Останется у нас половина всех бревен, ровно столько, сколько нужно на доски для пола, внутренние перегородки и мебель. Потребуется двести сорок двухдюймовок — и вот это может затормозить работу. Да, тут может получиться пробка. Ведь шутка ли — вручную распилить двести сорок бревен длиною в шесть метров каждое!

Да, все понимали, какая огромная и кропотливая предстоит работа, — это чувствовалось в их молчании.

Алсуфьев, сгорбленный и поседевший, отвел сплетенные руки от измятого лица. В мутном взгляде, которым он смерил Багорного, сквозь ненависть проглянуло вялое удивление: а ты еще хорохоришься, безногий? Все брюзжишь?

— Если поставим к козлам две пары пильщиков, двоих внизу и двоих наверху, то, работая от зари до зари, они с трудом напилят десяток тесин. И столько же за день может сфуговать и обстругать один человек, значит, только обработка досок займет двадцать четыре дня. А сложить кан? Настлать крышу? Пол?

— Так что же вы предлагаете, товарищ? — спросил Мо Туань.

— Работать не только днем, но и при огне.

— А керосин?

— Что поделаешь, будет санная дорога — привезем еще одну бочку.

— А что мы на этом выгадаем?

— Пять дней. Второй этап сократим на пять дней.

— Мало, — сказал Хэн. — Я думаю, что наше производственное совещание…

Китайцы очень любили это слово. Оно звучало солидно, по-ученому, оно пришло к ним из руководящих организаций.

Швыркин подтолкнул Виктора и спросил вполголоса:

— Что он говорит?

— Вносит предложения на производственном совещании.

— Ага, это мне знакомо. Только вместо Багорного у нас был технорук. И я тоже предложения вносил.

— Зачем? — рассеянно спросил Виктор. Шепот Швыркина мешал ему слушать, а Багорный как раз заговорил о распределении работы.

— Как зачем? Надо же было проявлять инициативу. От этого многое зависит. Вот и приходилось…

— А теперь это не обязательно, — отрезал Алсуфьев и трубкой, из которой выколачивал золу, демонстративно постучал о бревно, на котором сидел. Он уже готовился сделать громогласно какое-то язвительное замечание, но Ашихэ положила ему руку на плечо, и он промолчал.

Уже не в первый раз замечали окружающие влияние Ашихэ на Алсуфьева. «Что-то тогда случилось, может, она ему помогла», — думал Виктор. Его не было здесь, когда Алсуфьев пришел с Люй Цинем в их пещеру и обомлел, увидев подле Ашихэ Багорного, труп которого он когда-то похоронил, свято поверив во все, что слышал от его «духа». Того самого Багорного, который послал его искать сокровища Дикого Барона… Алсуфьев, вероятно, был ужасно потрясен. Ашихэ рассказывала, что он тогда чуть не помешался. И то сказать, очень уж жестоко подшутил над ним Багорный. Оставил в дураках, отнял все — материю разумную и инертную, расщепление атома, существование «астрального тела». И Алсуфьев снова стал прежним неудачником Алсуфьевым, бывшим подпоручиком Цып-Цып, человеком, которого когда-то закопали на тигровой тропе…

— …пусть Виктор командует бригадой пильщиков и плотников, а печников я беру на себя. Тогда дом будет закончен через тридцать два дня, в первые же недели зимы.

Виктор посовещался со своей группой.

— Ладно. Мы рубили деревья, будем и доски пилить. В две пилы. А ты кого берешь в помощники, Александр Саввич?

— Мы до сих пор работали с Ашихэ вместе, она уже наловчилась.

— Старшая сестра, — поспешно сказала Тао, и Люй Цинь повернул к ней лицо, похожее на сушеную грушу, а дрозд на его плече посмотрел туда же, куда смотрел хозяин. Оба были похожи на отдыхающих мудрецов и, казалось, добродушно улыбались одними глазами. Но Гу-эр был китайский дрозд, а Тао говорила по-китайски плохо, гораздо хуже, чем ее покойный отец, и слово «це-це» произнесла в иной тональности, так что оно напоминало нечто совсем другое, чем «сестра».

— Старшая сестра, я хотела бы и впредь работать с тобой, если ты мною довольна.

— Тао сильная, сильнее меня, — сказала Ашихэ. — И очень старается. Работать с ней истинное удовольствие, и я была бы рада, товарищ, если бы вы нас не разлучали.

— Вот и отлично. Четвертым возьмем Люй Циня. Он будет после нас заравнивать глину шпателем. Работа нетрудная. А для того, чтобы возить камень и кирпич и месить глину, понадобятся еще двое крепких мужчин.

— Большого выбора у нас нет. Остаются только Иван, Павел и Лех.

— Тогда берем Леха.

Коропка чуть не застонал при мысли о новых мучениях. Однако это все же было лестное отличие, доказательство всеобщего доверия. Его считают сильным, верят, что справится. Он пошевелил усами и с достоинством скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что принимает предложение.

— А вторым кто будет?

— Ну что ж… Из этих двух…

Все ждали: кого же из своих соотечественников выберет Багорный? Алсуфьева он презирал как врага, давно бессильного и безвредного, фигуру только смешную, А Иван? Иван, советский гражданин, в его глазах был дезертиром, подлым изменником. А между тем именно он очень подходил для тяжелой работы. Сильнее Алсуфьева и не такой невменяемый, как тот.

— Пусть будет Швыркин.

«Переломил-таки себя, — одобрительно подумал Виктор. — Для пользы дела согласился работать с человеком, которого считает подлецом».

— Таким образом, все имеют работу, кроме Павла… Павел пусть пока законопачивает щели, а потом поможет настилать крышу. Как, согласен?

Виктор обернулся к Алсуфьеву, охотники же посмотрели на Люй Циня. Для них Алсуфьев все еще был «Закопанным», и его слово не имело значения. Люй Цинь откопал его после справедливого приговора, значит, он до конца жизни должен отвечать за него.

Алсуфьев не ответил, не шевельнулся, равнодушный ко всему. А Люй Цинь утвердительным кивком как бы поручился за него:

— Алсу-фу будет это делать.

— Ну, значит, договорились. Так не будем терять времени. Дорог каждый час. Тащите сюда балки. Виктор, Хэн и Чжи Шэн пусть притесывают, а мы с Мо Туанем будем фуговать. Сидя я работать могу.

— Руки у тебя сильные, — сказал Хэн. — Но не слишком ли много на себя берешь?

— Да, да, не много ли? — поддержал его и Мо Туань. — Мы все видим, что купанье в горячем источнике и лечение Люй Циня тебе очень помогли, но все же ты еще не совсем здоров. Смотри, не надорвись.

— Ну, нет, Мо Туань, скорее ты надорвешься, чем я.

Опираясь на костыли, Багорный стоял перед ними в своем шлеме летчика и кожаном костюме — олицетворение вызова и укора. Человек с другой планеты.

— Старый большевик! — заметил с улыбкой Мо Туань. — Ну как, уважим его?

Люди стали подниматься, распрямляя усталые спины.

Увидев это, Лиза закричала сквозь шум, чтобы ей наносили воды, а то загородят доступ к воде, и как тогда — не к ручью же ходить?

— Ладно, будет тебе вода!

По воду пошли вдвоем: Виктор с двумя кувшинами, Тао — с одним. Она несла еще фонарь.

Обошли все пожитки, сваленные в конце пещеры, арбу без колес, сундуки, мешки и живой инвентарь — козла и трех коз. Все это они привезли с Тайпинлина, не считая наличных денег — восьми тысяч гоби. Рысек взял только тысячу, больше не захотел — сказал, что и этого ему на год хватит.

Виктор и Тао шли молча, тяжело ступая. «Как вьючные животные, — с раздражением подумал Виктор. — Бедные загнанные мулы».

Подземный ход в глубине горы был тесный и низкий. Местами приходилось нагибаться или даже ползти. Земля чавкала под ногами. Неровная и мягкая, она уходила куда-то вниз.

— Скользко…

— Ты бы рассказала что-нибудь!

Обоим вспомнилось, как они шли с динамитом. В последний раз они тогда были одни — на другой день встретили звероловов, среди них был Швыркин, которому удалось бежать с «Домни». Виктор и Тао вдвоем спускались к Муданьцзяну каменистой тропкой среди скал, скользкой после дождя, и несли на спине пятикилограммовые ящики с динамитом, уложенные так, чтобы не стеснять движений. А динамит был коварный — Рысек не советовал его брать, говорил, что он может взорваться при любом толчке, что уже был такой случай. Лучше было не думать об этом, а просто смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не уронить свою ношу. Они часто останавливались, и тогда Тао начинала рассказывать анекдоты. В этих анекдотах любовь всегда представлялась веселой утехой, Тао рассуждала о ней как о своего рода спорте. А ведь во время этих веселых рассказов им каждую минуту грозила смерть! И смерть и любовь вместе действовали как наркотик.

— Мне несколько раз снился один и тот же сон, — сказала Тао. — Темно, скользко — мочи нет, ногам упереться не во что, а на плечах — динамит… Пророческий сон, правда?

Подземный ход расширялся, они уже могли идти рядом. Виктор взял оба кувшина в одну руку, а другую просунул под локоть Тао.

— Бредни все это. Скажи-ка лучше, как ты себя чувствуешь в нашей компании?

— Так, словно я много лет знаю этих людей.

— Да, с ними можно ужиться… Ну а работа? Грязь, холод?

— Что и говорить, работаем как лошади, — нет, пожалуй, у нашего Дракона работа много легче! Спим вповалку. Но все это хорошо — ни минуты не остается для себя, некогда решать всякие вопросы. Я даже не знаю, урвал ли ты свободную минутку, чтобы побыть с Ашихэ и потолковать с ней?

— Разговариваем с ней только за едой да перед сном. Но когда с одной стороны храпит Швыркин, а с другой все время бормочет что-то Лех, какой уж тут может быть разговор по душам!

— А вот мне все равно, храпит ли кто рядом или нет. Как бы я ни была утомлена, лежу и думаю, думаю… Ах, знаю, что ты не спишь с Ашихэ! Ты теперь принадлежишь ей не больше, чем мне. Но если мы не замерзнем зимой, если мы построим этот новый дом… Витек, как же будет с нами?

После разговора в шалаше Виктор и Тао не касались больше этой темы. Решать должна была Ашихэ. Часто во время переходов вдвоем бывало им тяжко, прежнюю простоту отношений сменила натянутость, потому что любовь требовала каких-то решений, а их приходилось откладывать. Но оба оставались стойкими.

— Как будет? Думаешь, меня это не мучает?.. Ну-ка, посвети.

Звук его голоса и свет фонаря упали в черную пропасть подземелья. Пещера как будто дрогнула. Дрожь пробегающих теней передалась и сталагмитам, но эти гномы в алых шубках скоро снова застыли в каменном сне. А порозовевшая от них вода, прошедшая через все пласты, была прозрачна, как свет, и четко отражала две фигуры на скалистом берегу. Мужчина, опустившись на колени, утолял жажду, черпая воду горстями, а женщина в ожидании стояла подле него с высоко поднятым фонарем в руке.

— День за днем уходит, на душе какая-то муть… Люблю вас обеих, а в сущности ни одна не моя.

— Ошибаешься. Это мы обе любим тебя, а ты… ты ведешь себя как каждый самец. Был бы у тебя соперник, ты бы дрался с ним, но соперников нет, и ты принимаешь нашу любовь, позволяешь любить себя. Этакий олень, гордый своей силой и великолепными рогами! Вертит головой то направо, то налево, милостиво взирая на одну лань, на другую…

— Не говори пошлостей!

— Но это же правда. Ты попросту изголодался и, если бы здесь не было так адски холодно, ты сейчас же взял бы меня.

— А вот и нет.

Виктор обвел взглядом грот, словно пытаясь вообразить себе жаркое лето и себя с Тао вдвоем среди нагретой солнцем поляны. И повторил так, что оба в это поверили:

— А вот и нет. Только взял бы тебя на руки и нес молча, без единого слова.

— Может, и правда… Прости. Меня все это так мучает и оскорбляет, грязнит…

И через минуту, набрав воды в кувшин, добавила уже спокойно:

— А если объективно разобраться, то как раз наоборот…

— Что наоборот?

— Ничего. Мелодрама под названием «Кто кого грязнит»…

Тао поднялась.

— Знаешь, она мне нравится.

Сказала это тоном женщины, которая решила купить платье, несмотря на невероятно высокую цену.

— Правда? Это меня очень, очень радует.

— А меня ничуть. Только лишнее осложнение.

— А не сами ли мы создаем себе эти осложнения? Вспомни, мы считали, что совершенно свободны. Но это не так. Привычные представления, понятия, суждения проникают повсюду, как космические лучи, и даже в тайге ни один человек не остается полностью самим собой. Посмотри на Багорного, на Леха, Ивана… Я сегодня наблюдал за ними. Все они только наполовину воспринимают все своим умом и согласно своей натуре, а второй половиной своего «я» крепко увязли в наследии предков. И с нами то же самое. Ведь, здраво рассуждая, из-за чего так терзаться? Разве это такое уж преступление или извращение иметь двух жен?

— Ну да, ислам, буддизм и разные другие религии. Не менее половины человечества признает многоженство.

— А вторая половина, цивилизованная, не признает его, но… практикует. Так кто же вправе осуждать нас? Кто живет в этой — смешно сказать — примерной моногамии? Таких у нас можно по пальцам перечесть. А уж после этой войны, на которой перебьют столько мужчин, многоженство наверняка будет узаконено. Этого женщины потребуют. Встанет вопрос о их правах, о детях.

— Меня мало интересует, что будет с другими людьми после войны. Дело идет о нас троих — обо мне, тебе и Ашихэ.

— Что ж, при первой возможности, когда нам с Ашихэ удастся поговорить с глазу на глаз, я ей все скажу. Объясню, думаю, что она поймет.

— До чего ты наивен! Ну хорошо, Ашихэ поймет, погорюет и в конце концов согласится. Согласится из жалости ко мне, из любви к тебе. Но что же дальше? Как ты себе это представляешь? Допустим, дом готов. Вам с ней отведут комнату, и вы наконец останетесь вдвоем. А ты понимаешь, Витек, что я в своей клетушке все пальцы себе изгрызу, переживая эту вашу брачную ночь? Нет, помолчи, додумаем все до конца. Проходит день, другой — и ты приходишь ко мне. Я тебя принимаю и ревниво осматриваю — нет ли где синяка от поцелуев Ашихэ…

— Перестань! Так мы ни к чему не придем.

— А твоим путем — тем более.

— Так что же ты предлагаешь? Жить втроем?

— Разумеется, втроем. А можно и отдельно, не в этом дело. Что я знаю о любви? Подглядывала в замочную скважину, а потом отдалась тому докторишке… Порой мне кажется, что любовь могла бы стать для нас просто утехой или наркотиком, и тогда не было бы этих одиноких мук бешеной ревности, которая бог знает как разнуздывает фантазию. В конце концов, можно себя переломить, привыкнуть — вот как можно привыкнуть ходить голой… Но потом я говорю себе: нет, это плохо кончилось бы. Любовь стала бы уже ненастоящей, так только — для здоровья или дозволенного развлечения… Мне не стыдно стать голой рядом с Ашихэ — я не хуже ее. Но душу обнажить? Ох, Витек! У меня есть ласки и слова, выношенные в сердце только для тебя, я эти нежные слова шепчу по ночам тысячу раз, снова и снова — и только для тебя одного.

— Теперь я уже и вовсе не понимаю, Таоська, чего ты хочешь. Мы с тобой как в чаду ходим, как я тогда, после видений в гроте. Ну скажи сама, что делать?

— Я думала, что все зависит от Ашихэ. Нет, теперь вижу — и от меня и от нее. Обе мы одинаково должны решать.

— А я?

— Ты? — удивилась Тао, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на презрение, злое и горькое презрение. — Что тебе решать? Ты ведь уже сказал, что… можешь. А мы с Ашихэ пойдем на это, только если полюбим друг друга больше, чем сейчас, больше, чем родные сестры. Если сблизимся с ней так, как только могут быть близки две женщины, и если эта близость будет нам так же нужна, как ты. Веришь ты в это? Я не очень. Но чувствую, что иначе никакая жизнь втроем для нас невозможна. Тут все зависит от чувств, от каких-то бессознательных ощущений. А ты хотел все умом понять. Как будто ум тут что-нибудь значит! Нет, нет, не говори ничего Ашихэ. Я сама с ней поговорю.

— Когда же?

— При первой возможности. Наверно, когда кончится стройка.

Работали без передышки. С рассвета до поздней ночи. Спали мало, зато питались хорошо. У них имелся запас привезенной муки, круп, бобов, козье молоко и мясо — замороженная оленина. А Лиза была стряпуха несравненная.

После второго ужина все ложились вповалку, не сняв даже полушубков, на тростниковые циновки и засыпали под одеялами — теперь у каждого было уже свое одеяло.

Однажды ночью Виктор, повернувшись на другой бок, ощутил на шее чьи-то губы. Еще в полусне обнял ту, что его целовала, и шепнул: «Циньайды!»

— Ты ошибся. Ашихэ с другой стороны…

Слова эти хлестнули Виктора, как пощечина. Он окончательно проснулся и долго лежал в темноте, борясь со своей раздвоенной любовной тоской, с любовью, у которой было два лица, а взгляд один, и такой скорбный, что, казалось, никогда он иным не будет.

Уже отшумели декабрьские вьюги, и землю покрыла ослепительно белая пороша. Только к этому времени строители управились с работой. Вырос дом — не какая-нибудь фанза или другое лесное жилье, а настоящий, большой дом, размером тридцать метров на шесть, остекленный, с гладко оструганным полом и всеми удобствами. Такого дома не было нигде на сто километров вокруг.

— Кто знает, что за этим последует и чего мы только не сотворим! — разглагольствовал Коропка. Все стояли тесной группой, глядя на дело рук своих. — Быть может, мы даже когда-нибудь войдем в историю.

— А ты брыкался изо всех сил, помнишь? Открещивался от нашей затеи.

— Так и рождается эпос. Из крайней необходимости, на грани жизни и смерти!

Один Алсуфьев не разделял общей гордости и радости. Ничто не могло вывести его из апатии, отвлечь мысли от разбитых надежд и планов.

В обширном и теплом новом доме можно было наконец зажить по-человечески и не бояться, что их здесь отыщут. Ничей глаз не мог увидеть их ни снизу, если бы кто вышел из тайги, ни с Седловины, ни даже с самолета, хотя бы он кружил низко, ниже горных вершин. Уже два раза им довелось видеть самолет-разведчик над лесным морем, а он не заметил их. Ниоткуда не видно было ни их постройки, ни дыма. И только если взобраться по высеченным в камне ступеням на лесистую гору, можно было увидеть вход в пещеру и дом внутри — собственно, только его бревенчатый фасад, два окна и дверь.

Первая комната служила кухней, столовой, местом работы и отдыха для всех обитателей дома. Она была и самая светлая и уютная. Здесь всегда пылал огонь под чугунной плитой (в какой фанзе увидишь такую плиту?) и под вмазанным в кан котелком, а рядом оставалось пустое пока углубление для большого котла, который предстояло еще добыть. У стены стоял Лизин «станок» — кухонный стол, а посреди комнаты — длинный обеденный стол, скамья и две табуретки — все это соорудили главным образом Виктор и Швыркин. Впервые пригодилось Виктору в тайге то, чему учили в школе. Работа в мастерской два часа в неделю в течение четырех лет научила его строгать, пилить и сколачивать доски разными способами.

Через весь дом проходил узкий коридорчик. Налево от него были расположены спаленки. В первой — для Ашихэ и Виктора — было довольно светло, так как рядом, в кухне, высоко наверху во всю длину стены прорублено было окно. В следующей комнатке, у Лизы и Леха, было темновато, а в спальне Тао царил уже густой полумрак. Дальше свет и вовсе не доходил. В комнатах Багорного, Алсуфьева и Люй Циня и там, где помещались Швыркин и три зверолова, было уже совсем темно, так что, отправляясь туда ночевать, брали с собой коптилку. Это было единственное большое неудобство дома в пещере.

Параллельно коридору, вдоль всей стены дома, тянулся кан. Он был пониже стола и шириной в метр двадцать сантиметров. Кан обогревал помещение, служил всем лежанкой для сна и проходил в последнюю просторную комнату, пока пустую, оставленную на случай, если появятся новые жильцы. Кончался кан за пристройкой, разделенной перегородкой на склад и хлевик для коз.

Внутри еще требовалась большая отделка, но уже можно было из кухни, где прежде все ночевали, вселяться каждому в свою комнату.

Начали выносить сор, стружку, камни, соскребать с полов грязь и глину. Лиза устроила генеральную стирку. Когда она стала раздавать всем чистое белье, Коропка вдруг встрепенулся:

— Ах боже мой, Витек, как мудр наш польский язык! Знаешь ли ты, что в старые времена в Польше подштанники назывались «последыши»? Потому что они и в самом деле последние на теле.

Виктор взял в руки эти белоснежные «последыши», представлявшие такой резкий контраст с его грязными лапами, и ощутил зуд во всем теле, от подмышек до немытых ног. Другие тоже в той или иной степени испытывали это ощущение. Все были убийственно грязны.

Сразу после обеда началось мытье. Грели воду в котелке и горшках. Женщины мылись в комнатах, мужчины в кухне устроили настоящую баню. Дом был полон пара, запаха мыла и суеты, как перед большим праздником.

Ашихэ стояла у себя в комнате в одной рубахе, погрузив ноги в горячую воду. Ей не хотелось выходить из плетеной корзины, заменявшей лохань. Перед ней на стене висел кусок оконного стекла, оправленный в кожу, он заменял зеркало. Ашихэ расчесывала волосы, напевая песенку, мотив которой сегодня с утра звучал у нее в памяти. Извечная деревенская песня о парне и девушке, простая, но пленительная, с припевом: «птицы летят на юг, а люди — к счастью».

В комнату заглянула Тао.

— Можно?

— Да, да, входи, дорогая, зачем спрашиваешь?

Тао, войдя, придержала дверь рукой, словно хотела закрыть ее на засов, и осмотрелась. В клетушке было очень чисто, тепло, по-семейному уютно. Кан застлан одеялом, из-под которого виднелся край белой простыни, наброшенной на шкуры. На стене — ружье Виктора, его сумка и «лимонка» японская граната. (С маузером Виктор никогда не расставался, носил его в починенной наконец деревянной кобуре.) Вместо цветов — повсюду сосновые ветки. Эта зелень и запах хвои напоминали о сочельнике.

— Старшая сестра, я не раз собиралась поговорить с тобой…

— Вот и хорошо. Теперь у нас есть время.

Ашихэ выскочила из лохани, вытерла ноги о циновку и, поджав их, села на кан. Сорочка соскользнула со смуглого плеча, обнажив сформировавшуюся уже грудь. Только эта грудь мешала принять Ашихэ за девочку.

— Хорошо, что ты зашла. Смотри, разве здесь не чудесно?

— Да, чудесно.

— У меня такое чувство, словно только сегодня наша свадьба…

— Да, я слышала, как ты поёшь.

— Мне вспомнилась одна песенка. Я певала ее в те времена, когда мы, Вэй-ту и я, познакомились и плыли за гусями. Он мне тогда сразу понравился больше всех, кого я встречала. Но меня занимали дела поважнее, и притом я была женой Третьего Ю — только не всамделишной, конечно.

— Знаю. Ты говорила.

— Мы с Третьим Ю собирались на другой день идти в Эму продавать шкуры и мясо тигров. Вэй-ту непременно хотел ехать с нами. Хорошо, сказала я, но после этого ты не должен со мной больше видеться, Вэй-ту, не приходи никогда в Фанзу над порогами. У меня уже тогда было предчувствие… Однако мне и в голову не приходило, что он будет моим мужем. А теперь — этот дом! И я, вот видишь, забыла о тех старых делах, хлопочу тут, как всякая женщина, украшаю комнату, только и думаю, что бы повесить на стену и не слишком ли тут темно будет для малыша…

— Для кого? О чем ты говоришь, не пойму.

— Ах, да, ты ведь еще не знаешь! Мы с Вэй-ту решили пока никому не говорить. Ты первая узнала… У нас будет ребенок. Не веришь? Правда, правда! Я уже его чувствую… Вот сама послушай.

Она взяла руку Тао и сунула ее к себе под сорочку, пониже сердца.

— Слышишь?

— Нет.

Ашихэ притихла, вслушиваясь в то, что происходило у нее внутри.

— Верно, сейчас и я ничего не слышу. Маленький застеснялся, должно быть. Как бы я хотела знать, кто это будет, мальчик или девочка! Вэй-ту хочет дочку — ну, не странно ли?

— Странно.

— Что с тобой, Тао? Ты так побледнела. Нездоровится?

— Да, мне что-то нехорошо. Переутомилась. Все это было мне не по силам.

Тао встала. Зачем ей сидеть тут на краешке теплого чужого кана, как бедной родственнице?

— Но ты же хотела о чем-то со мной поговорить?

— Я? — удивилась Тао, неподвижно глядя в счастливое, просветленное лицо Ашихэ. — Не помню. Зашла я, собственно, за гребнем. Одолжишь его мне?

— Конечно. Он там на полочке, справа. Прими его от меня в подарок.

— Нет, я его верну. Непременно верну.

— Иди, приляг, Тао, раз ты себя плохо чувствуешь. Теперь можно себе это позволить. Спешить некуда.

— Ты права, некуда. Покойной ночи!

Скоро пришел Виктор, розовый, чисто вымытый. От него валил пар, а волосы заиндевели, так как после бани он еще вывалялся в снегу.

Остановившись на пороге, он даже глаза зажмурил, словно от яркого света, таким чистым и теплым, человечески уютным казалось это новое жилье после дней странствий и ночей под звездным или облачным небом. А запах хвои навевал ему дорогие воспоминания об отцовском доме.

— Ты нарочно принесла эти ветки? Знала, что через несколько дней рождество?

Ашихэ, съежившись, сидела на кане и смотрела на него тревожно, словно спрашивая о чем-то.

— Вэй-ту, я ничего не чувствую…

— Как это ничего?

— Он не отзывается. С утра я все время ясно чувствовала в себе два сердца, а теперь вдруг только одно, мое… Может, с маленьким что-то случилось?

— Ни с того ни с сего? Не может быть. Во-первых, еще слишком рано для каких-нибудь осложнений. Во-вторых, ты молода, здорова… и, наконец…

Утешая ее так, Виктор в первый раз по-настоящему подумал о ребенке. До этих пор он только знал, что ребенок когда-то там родится. Оказывается, что не «когда-то», что он уже сушествует. То тревожит, то радует их, властно входит в их жизнь новыми чувствами и ощущениями.

— Не с кем мне посоветоваться… Ни одной пожилой женщины. Я бы у нее спросила: когда ребенок отзовется, он уже потом все время дает знать о себе? Или, может, бывают перерывы, может, он дремлет иногда?

— Как я могу это знать, дорогая моя, как могу знать? Он сел у ее ног, целовал ее колени:

— А знаешь, Ашихэ, моя мать вспоминала, что с ней так же было, когда она ждала меня.

— В самом деле?

— Честное слово. По ее словам, я ужасно лягался, а потом по две недели и больше лежал смирнехонько.

— Так это, может, у нашего наследственное? А меня мучил страх, какая-то непонятная тревога… Наверно, потому, что я так долго ждала тебя.

Они нескоро уснули этой ночью.

Огонь в кухне давно погас, да и из окна наверху ни один луч света не проникал в темноту их комнаты. Было тихо, весь дом спал. Виктору показалось, что и Ашихэ сморил сон.

За перегородкой не слышно Лизы и Леха. Видно, спят и они. Виктор живо представил себе, как Коропка уткнулся под мышку к Лизе, выставив только острый носик, точно сурок из теплой норы. Только сумрачного лица Багорного никак невозможно было себе представить блаженно успокоенным. Багорный страдал бессонницей и по ночам лежал, глядя в одну точку своими ястребиными глазами. Что он за человек? Прометей? По-гречески имя это означает «вперед смотрящий»… Коропка говорил, что был еще Эпиметей, забытый всеми брат Прометея, смотревший назад, в уходящее прошлое…

Вот Швыркин — тот совсем другой человек. Он способен плакать от радости или отчаяния. У него бывают сны фантастически-красочные, и днем он еще помнит их и вновь переживает наяву. Ему снится родина, то светлая, то жестокая, снится его жена Нюра, «товарищ доктор», за которой он пошел в лагерь за Байкал. От своих они бежали, а к японцам не пристали и укрывались в глухой деревушке в низовьях Муданьцзяна; там он, Виктор, и встретился с ними. Позднее японцы их там схватили и после нескольких месяцев тюрьмы отправили с партией осужденных строить форт. Иван бежал, а Нюре не удалось. Она осталась в арестантском бараке на «Домни».

У каждого из обитателей дома были свои заботы, и ночи их были похожи на их жизнь. Виктор словно видел сейчас их всех. Алсуфьев спит на боку, скорчившись, и бормочет что-то бессвязное, а Люй Цинь лежит навзничь, сложив руки на груди, с видом человека, который обрел покой среди мирской суеты. Спит его сердце, вместилище радости, спят легкие, местопребывание печали, и бессмертный дух Гун, перешедший в него от отцов, уже только тоненькой нитью соединен с его смертной и чувственной душой, унаследованной от матери. В любое время может наступить момент, когда Творец Перемен решит, что делать с Люй Цинем. Быть может, он превратит его в мотылька, а может, в жабры рыбки или в дрозда, вроде Гу-эра, который дремлет сейчас на жердочке, спрятав клюв под крыло.

Виктор мысленно переходил от лежанки к лежанке, но над всем неизменно витал образ Тао. Она шла перед ним и так же, как он, наклонялась над каждой постелью. Он не смотрел на нее, боялся заглянуть ей в глаза, чтобы не увидеть в них тоску, и боль, и горький укор — ведь он, хоть и без вины, был виновником ее страданий. Это не могло длиться долго, они уже дошли до предела.

Воображение рисовало Виктору пещеру Видений, свет фонаря. Вот потревоженные тени сталагмитов заметались, как летучие мыши, и за ними открылась зеркальная гладь подземного озера. Он с кувшином в руках стоял на коленях у воды, такой прозрачной, хотя озеро было глубокое, и никому еще не удалось измерить, сколько саженей до дна. Окаменевшая глыба, похожая на зеленоватую раковину, нависла над водой в том месте, где стояла Тао. Голос Тао ломался от душевной муки, в нем звучала раздирающая жалоба:

«Витек, а ты понимаешь, что я пальцы себе изгрызу, воображая эту вашу ночь?»

Погруженный в свои думы, Виктор ощутил вдруг щекочущее прикосновение ресниц к своему плечу.

— Чего ты там глазами моргаешь, чернушка? Я думал, ты спишь.

— Я еще забыла тебе сказать, что приходила Тао.

— Вот как?

— Да. И мне кажется, что не просто так она зашла…

Ашихэ пересказала Виктору весь свой разговор с Тао.

А он, слушая ее, все еще видел перед собой Тао на самом краю озера и глыбу, повисшую над кристально прозрачной глубиной.

— …пожелала мне доброй ночи и ушла. Может, у нее что-то на душе? Надо будет утром спросить.

— Ни о чем не расспрашивай, родная. Тао — человек прямой. Если ничего не сказала, значит, ей нечего было сказать.

И после паузы добавил:

— Надо уважать молчание. А гребень возьми. Подарки не навязывают.

Тихий плеск, разбежались круги на гладкой поверхности озера — и все. Она падает, падает, идет ко дну. Только голос трепещет болью во тьме, но и он сменится молчанием.

КОГДА ДОШЛИ ДО ПОЛЮСА

Люй Цинь подошел к стене, на которой, как во всякой лесной фанзе, висел китайский календарь. Вчера забыли сбросить прошедший день. Люй Цинь передвинул шарик, и китайцы увидели на календаре шестой день дун-чжи. А поляки спохватились, что сегодня двадцать первое декабря, и тут же стали совещаться, как отметить рождественский сочельник. Не украсить ли елку? Тем временем Багорный, Ашихэ и Мо Туань о чем-то усиленно шептались, близко придвинувшись друг к другу.

Было это за обедом.

А вечером, как всегда после ужина, сидели в общей комнате. Обсудили, кого и когда отправить в город закупать все необходимое в новом доме. Потолковали о том, о сем — что сделано уже и что еще можно сделать общими силами. Создавалась коммуна. Не все, правда, мирились с этим словом, но все понимали, что только их сплоченность — залог некоторого будущего благополучия. И мечтали вслух, сидя вокруг стола.

На южном склоне можно развести огород. На месте сгоревшего леса за болотом распахать землю и посеять просо и пшеницу. Сколотить джонку и совершать на ней регулярные рейсы на другой конец озера Цзинбоху — возить на продажу все, что добудут земледелием и охотой, а оттуда привозить нужные товары.

Люй Цинь добавил, что и он может быть полезен. Дикорастущий женьшень, корень жизни, стал теперь редкостью, а он, Люй — Цинь, слишком стар, чтобы искать женьшень по всей тайге. Все восемнадцать тысяч пор его тела решительно требуют, чтобы им дали спокойно дышать. Между тем женьшень растет в самых глухих дебрях, через которые трудно пробираться. Люди говорят, что его надо искать там, куда упала звезда, но это неправда. Просто-напросто там, где из земли поднимается его невысокий, но гордый стебель с несколькими листочками и цветами, золотисто-зелеными, как хризолит, больше ничего не растет: женьшень своим дыханием сжигает все на два шага вокруг, словно и в самом деле там упала огненная звезда. Именно в таких местах, только ему, Люй Циню, известных, он несколько лет назад посеял желтые семена, чтобы это чудесное растение хорошо росло и цвело. Теперь он ожидает первых урожаев. Да, да, Люй Цинь не будет в коммуне обузой. За каждый такой корень жизни торговцы платят золотом, ценят его даже не на вес золота, а в пять, в десять раз дороже.

Виктор сказал, что женьшень — отличный источник дохода, но следует подумать и о том, чтобы разводить оленей ради пантов. Даже одно маленькое стадо может приносить большой доход, если хорошо ухаживать за оленями и вовремя спиливать и консервировать молодые рога.

Словом, все теперь верили, что для них начинается счастливая совместная жизнь.

И тут Багорный предложил четко определить, что представляет собой их маленькая община.

— К чему это? — возразил Виктор.

Багорный объяснил, что сейчас это как будто и не имеет значения, но надо подумать о будущем. Хотят они этого или не хотят, — они живут коммуной. И точно так же, независимо от своей воли, вынуждены будут бороться с японцами. И строящийся в тридцати километрах отсюда форт на «Домни» будет постоянной угрозой их безопасности.

— Все это я хорошо знаю, — артачился Виктор. — Но зачем нужно название?

— Затем, чтобы мы отдали себе отчет, где наше место. Мы должны покончить с изоляцией и действовать сообща с китайской народной армией Пограничного района.

Они говорили по-китайски, так что Лиза, Коропка и Швыркин ничего не понимали. Обычно им переводила Тао, но ее здесь не было. Она не выходила сегодня из своей комнаты, и навестившие ее Ашихэ и Лиза сообщили, что она больна.

Обеспокоенный Коропка подтолкнул Виктора, и тот в нескольких словах объяснил ему, о чем идет речь.

Багорный что-то шепнул Ашихэ, потом нагнулся к Мо Туаню. Эти трое всегда были заодно. Ячейка, что ли? Горечью и тревогой наполняла Виктора мысль, что Ашихэ — союзница Багорного. Вот и сейчас она сказала с упрёком:

— Вэй-ту, как ты можешь протестовать против названия, которое спасает нас от одиночества?

Должно быть, Багорный нарочно вовлек ее в разговор, чтобы перейти на китайский. Таким образом Иван, Лех и Лиза не могли принять участия в этом споре.

— Извини, Ашихэ, я отвечу тебе по-русски — ведь другие хотят знать, о чем речь, и высказать свое мнение. Пусть Багорный переводит на китайский.

— Правильно, сегодня наше совещание должно вестись на языке Пушкина и Менделеева.

В другое время неожиданное вмешательство Алсуфьева обратило бы на себя внимание. Выпрямившись, с важным и невозмутимо серьезным видом, он держал себя как председатель. Но остальные были слишком увлечены спором, чтобы это заметить, да и привыкли уже к чудачествам Алсуфьева.

— Хорошо, — согласился Багорный. — И так можно. Попробуем дойти до сути, выяснить, в чем правда.

— А какой правды ты ищешь, Александр Саввич? — вдруг спросил Коропка. — Их много, и все разные. Есть правда отрадная и созидающая. А есть и такая, что сжигает и калечит. Иной правде и в глаза поглядеть страшно. И не каждую правду можно протрубить на трубах оркестра, как сказал один из наших, ныне забытых писателей.

Багорный криво усмехнулся.

— Обожаете вы, поляки, громкие фразы. Ну, сказано красиво… А вывод какой? Идея?

— Ах, всякая идея, когда она материализована в форме той или иной организации… Вот ведь и христианство… Один умный ксендз сказал: «Как прекрасно было бы христианство, если бы не было церкви!» Теперь преступление уже щеголяет в одеянии философов, а добродетель — если употребить это старомодное слово, — добродетель с самыми благими намерениями унизилась до лжи и пошлости. Каждый на свой лад морочит людей, и народы поддаются дурману массового психоза. Гнусные времена!

— Мы говорим о разных вещах. Вы — о добродетели, я — об японском форте. Повторяю, форт на «Домни» — это господство японцев над тайгой и Межгорьем. Это — аресты, рабство, эксплуатация, гибель множества людей. Форт надо уничтожить раньше, чем его достроят. Стереть с лица земли, чтобы им расхотелось приходить сюда. Ясно? Это, думаю, и ребенок поймет. Мы должны организовать значительный отряд. А скажите мне, кто присоединится к «дикой» группе из нескольких русских и поляков? Какие цели и какие лозунги способны мобилизовать окрестное население? Вы сами отлично знаете какие. Но, зная это, вы готовы отвергнуть единственную возможность борьбы. Отказаться от нее во имя «чистого гуманизма» и возвышенных истин, в знак протеста против всякого насилия и неполной правды… Гуманизм ваш — позвольте уж и мне выражаться вашим стилем — ходит в японских сапогах и вашими красивыми метафорами вы служите японцам бесплатно!

— Попрошу без демагогии! — вознегодовал Коропка. Но, глянув на Лизу, Виктора и Швыркина, сразу осекся. Багорный был прав, и все это чувствовали. Он их этим фортом припер к стене.

— И так в каждом конкретном случае! Революцию вы приемлете в праздничном наряде, когда она взывает к вам с высот философии и поэзии. Но у нее есть своя повседневность, своя техника и механика…

— Меня эта техника мало интересует, — нахмурясь, сказал Виктор. — У тебя евангелие есть, Александр Саввич?

— Брось, Витя. Мы стоим перед угрожающим нам форпостом империалистов….

— У меня этот империализм в искалеченных деснах сидит. И японцы тогда не зубы мне вырвали, они вырвали все мои прежние понятия о жизни, о человеке, веру мою! Дай мне самое трудное, но чтобы оно было как евангелие! Чтобы было священно и не допускало ни тени сомнения! А если это невозможно, так буду я жить своей повседневностью, своей собственной «техникой» и силой, как всякая живая тварь здесь в тайге…

Они уже забыли, с чего начался спор, забыли, что они не одни. Китайцы, не понимая чужого языка, сидели как сфинксы. Казалось, они спят с открытыми глазами и видят какие-то свои китайские сны. И только из вежливости они не встали из-за стола, сидели и курили свои трубочки с чубуками, тонкими и длинными, как клювы куликов. Их неподвижные черные глаза смотрели куда-то в пространство. Они, кажется, понимали, как обманчива эта «полная справедливость», пресловутая «соломенная избушка, в которой можно переночевать, но невозможно жить…»

— Голова у меня кругом идет, — тихонько пожаловалась Лиза. — Витек, а ты разбираешься во всем этом?

— Как когда. Думать надо.

Дискуссия разгоралась не на шутку, все время уклоняясь в сторону. Трудно было уже уловить главное…

А за окном шумела вьюга. Звенели стекла при каждом порыве ветра, метался огонек лампы. В глубоких, законопаченных мхом швах между бревнами плясали тени, и казалось, будто стены выпячиваются, вся комната вертится, и несут ее бурны волны в иссеченный вихрем ледяной мрак.

— Будет тебе, Александр Саввич, — сказал Коропка, не глядя на Багорного.

Багорный поднялся и, сунув под мышки костыли, наклонил к сидящим хмурое, застывшее лицо с изувеченной щекой. Костыль под левой рукой зацепил и оттянул ворот кожаной куртки, открыв то, что было под ней. Все засмотрелись на ленточку, красную полоску, на конце которой застывшей золотой каплей блестела звезда. В своем кожаном костюме, как в латах, стоял перед ними Багорный, несгибаемый боец. Величие свершенных деяний стояло за ним, и тени павших, расстрелянных, сожженных, как Лазо и жена самого Багорного, отдавшая жизнь за Кантонскую коммуну. Все это вспомнилось людям, смотревшим на него и на его причудливую тень на стене.

Все уже стали подниматься, как вдруг Алсуфьев крикнул:

— Так не уходят. Смирно!

Все окаменели от неожиданности.

Безмятежный лик повелителя глядел на них словно с большого расстояния, овеянный грустью.

— Послушай, Павел…

— Молчать!

Все стояли, не зная, что делать. На склоненной голове Алсуфьева матово блестела лысина, обрамленная по краям седоватыми вихрами. Губы его шевелились, беззвучно шепча молитву.

— Благодарю.

Взглядом широко раскрытых пустых глаз обвел присутствующих.

— Можете идти. Разумеется, до вторника.

И насупился, в задумчивости разглаживая что-то на груди — уж не воображаемые ли складки парадной одежды? Наверно, он ощущал их под пальцами.

И Виктору даже почудилось, будто на Алсуфьеве не ватник, а величественно ниспадающая тога.

— Во вторник хочу услышать ваши окончательные предложения и видеть вас осененными чистым светом, che lume fia tra il vero e lintelleto![20] Торопитесь же, так как мне это может надоесть. Помните, что в моих руках двадцать миллиардов калорий. В моей власти вся энергия земли и солнца. Я могу ее вам дать, а могу и покончить со всем!

Он поднял руку, словно хватаясь за какой-то рычаг у себя над головой.

— Дрожите, а? Успокойтесь, я только вас пугнул, чтобы вы знали, чья здесь власть. Конечно, Резерфорд первый, но…

Подозрительно оглядел всех. Подождал, не возразят ли, что Резерфорд… Нет, не возразили.

— Ну так вот. В лабораторных исследованиях он первый. Но кто расщепил атом практическим способом? Скажите беспристрастно. Ведь кто-то должен же был всё это сделать доступным?

Тяжело было видеть, как он бьется в когтях гордости и страха.

— Ну, конечно, ты, — сказала Лиза, чуть не плача. — Никто в этом не сомневается. Это замечательное открытие.

— А профессор Мейнемер? Вы можете это подтвердить, коллега?

— Могу, — заверил его Коропка.

Ветер ударил в стекла, за окном словно кто-то тяжело шлепнулся на землю и вздохнул.

Коропка шепнул Виктору:

— Нечего тут ждать, бери его под мышки.

Но вдруг Алсуфьев выпрямился и сказал уже обычным тоном:

— Кончаем, господа. Следующее заседание Конвента Земли состоится на полюсе, в башне «Се», названной так в честь церия. Этаж сто четвертый. Лифт работает.

ЛЕТОПИСЬ ЦАРСТВА ЧЖУ

— Значит, завтра? — спросила Тао.

— Завтра.

— И Мо Туань едет с одним только Чжи Шэном?

— Этого достаточно. Все устроит Тощий Шунь.

В расселине, окруженной палисадом и заменявшей хлев, было полутемно. Тао убирала навоз, согнувшись, и лица ее Виктору не было видно.

— А что он за человек, этот Тощий Шунь?

— Что за человек? — переспросил Виктор, недоумевая, почему Тао это спрашивает.

Вчера вечером он за столом сказал товарищам, что Ашихэ ждет ребенка. Ее освободили от самой тяжелой работы, и уборку хлева поручили Тао. И вот сейчас, как только он заглянул сюда по дороге в тайгу, Тао стала его расспрашивать о завтрашней поездке в Ниньхутоу за покупками. Сейчас они впервые после разговора в гроте оказались наедине — а она толкует о Шуне! Неужели ей больше нечего сказать?

— Шунь — честный торговец. У него небольшая лавка разных товаров — все они умещаются на двух полках, — тысяча забот и пять дочек. Люй Цинь знает его много лет, а я возил ему на продажу шкуры, мясо, рога. Все, что добывал охотой.

— Значит, ему можно доверять?

— Безусловно. К тому же мы теперь для него самые выгодные клиенты, делаем закупки на большие суммы. Он нами дорожит.

— Очень хорошо. Дело в том, что я…

Тао воткнула вилы в навоз, выпрямилась. В ее движениях чувствовалась усталость и какая-то рассеянность, безразличие ко всему.

— У нас коммуна, не так ли? Багорный, кажется, объяснял вам, какие в коммуне правила. Кое-что дается и на личные нужды.

— От каждого по способностям, каждому по потребностям. Так он говорит.

— Значит, если я попрошу денег на свои личные потребности… на одно важное для меня дело, очень-очень важное…

— Конечно, тебе их дадут. Ведь это же твои деньги.

— А если бы они были не мои?

— Все равно.

— Ну, тогда дай мне тысячу гоби. Завтра поеду с Мо Туанем в Ниньхутоу, чтобы уладить одно дело.

И на другой день Тао уехала. Простилась с Ашихэ, а с Виктором не пришлось: он в это время обсуждал с Мо Туанем, что надо купить. Когда же Виктор появился на краю террасы, Тао была уже внизу. На террасе была одна Ашихэ. И он остался с ней.

Мо Туань выкрикнул визгливым фальцетом «Ио, ио!» по обычаю крестьян Китая, которые подгоняют лошадей не вожжами, а криками, и маньчжурская серая лошадка сразу послушно свернула к реке. За ней тронулся и мул, который вез вторые сани.

Тао, сидевшая спиной к вознице, некоторое время еще смотрела вверх, на край террасы, где были хорошо видны фигуры Виктора и Ашихэ. Она подняла руку, чтобы махнуть им на прощанье, но рука сразу упала, и Тао повернулась в ту сторону, где за рекой начиналась новая, еще не укатанная дорога. Одинокая, как всегда. Тао с ее недоброй, раздутой гордостью, которую жизнь постоянно ранила.

Из-под полозьев двумя тонкими шнурами выбегали следы и ложились в неглубокий сухой снег. День был тихий, ясный и только над ущельем висела синяя дымка тумана. К этому ущелью и направлялись сани, ныряя среди поросли, опушённой белым инеем. Похоже было, что скоро начнутся сильные морозы. В последние дни утренние зори всходили какие-то желто-бурые и по ночам отчаянно лаяли лисицы.

— Мы будем скучать по ней, особенно ты, Вэй-ту.

— Ты так думаешь?

— Ну да. Ведь вы учились вместе и она — полька. Вас многое связывает. Разве тебе не досадно, что ты не простился с Тао?

— Эка важность! Она через неделю вернется.

Но Тао не вернулась. Мо Туань и Чжи Шэн привезли большой котел для кухни, продовольствие, керосин, карбид, гвозди, клей, корм для скота, полотно, шерсть и много других столь же ценных вещей.

— А где же Тао?

— Осталась у Тощего Шуня.

В письме, коротком и толковом, Тао уведомляла о своем решении, просила простить ее, так как она не может поступить иначе. Жизнь в тайге не для нее. Она плохо себя чувствует там, хотя крепко полюбила их всех (слово «всех» было подчеркнуто). И, пожалуй, в Ниньхутоу она им будет полезнее. Они ведь отрезаны от мира, и в городе у них нет своего верного человека. А такой человек необходим, чтобы их снабжать всем и вообще для всяких поручений. Поэтому она стала компаньонкой Тощего Шуня, внеся свою тысячу гоби на расширение торговли… Дальше шли уже только приветы всем и вопросы, что и к какому времени им заготовить.

Коропка и Лиза, видимо, предвидели то, что случилось.

— Она права, не с ее характером идти на это, — заметила Лиза так колко, что Виктору захотелось спросить у нее напрямик, что значит «на это». Как будто он, Виктор, искал легкой интрижки, жил с Тао или вел себя, как Тихон! Конечно, он женился бы на Тао и, быть может, был бы даже счастлив с нею, если бы раньше не встретил Ашихэ. Но теперь, когда Ашихэ его жена, когда она здесь, рядом…

— Что же, свой человек в городе нам нужен, — сказал Багорный. — Испробуем Тао.

Виктор вторично перечел письмо, ища какой-нибудь приписки, хоть словечка, обращенного к нему. Ничего! Ей больше нечего сказать ему. Отныне он для нее один из немногих близких людей, которым она хочет помогать издалека. Так это надо понимать. Ну и прекрасно! Ведь еще немного, и он возненавидел бы ее за тот разлад, что она внесла в его душу, за все терзания и ложное положение, за то, что он утаивал от Ашихэ… Хорошо, что этому теперь конец.

Все-таки ему жаль было и Тао и себя, жаль того прекрасного, что он и она могли дать друг другу, ничего не отнимая у Ашихэ, — ведь так им прежде казалось. Но это невозможно. Им троим надо было бы родиться и вырасти в тайге, чтобы любить, как примитивные дети природы, как животные. Или быть людьми исключительными, людьми большого сердца и высокой культуры, в которых душа говорит внятнее, чем плоть…

— А когда же это произошло? На каком фронте? — спрашивал между тем Багорный.

— Не знаю, но в Ниньхутоу все только о том и говорят. По слухам, русские разбили немцев и теперь идут на японцев.

Больше ничего нельзя было добиться от Мо Туаня. Поговорили еще о победе русских и решили, что это небылица. Столько уже было таких слухов, и ни один не оправдался.

Вскоре Мо Туань и Хэн ушли сменить других охотников, которые следили за «Домни», ночуя в шалаше, построенном в глубине тайги. А домой вернулись двое из тех троих охотников, наиболее утомленные: Эр-лянь и Сан-пяо. Ляо остался под фортом, сказав, что не уйдет оттуда, пока не освободит отца или не увидит его труп.

Охотники принесли оттуда самые свежие новости. На «Домни» с наступлением морозов прекратили бетонирование блиндажей, не велись и земляные работы во рву и на аэродроме, так как земля промерзла и стала как камень. Всего там закончили два блиндажа и окопы, построили казармы, склад, кухню и барак для арестантов.

— А казармы стоят как раз в том месте, где был твой дом, — сказал Сан-пяо Виктору вполголоса, так как это касалось только его одного.

— Вокруг двойные проволочные заграждения, — продолжал рассказывать Эр-лянь. — И провианта, орудий, строительных материалов там хоть пруд пруди. Оружия тоже уйма: станковые пулеметы, минометы, огнеметы… Весной, слышно, придет много войска, а пока там с полсотни японцев да десятка два разведчиков — маньчжуров и ламозов. Кроме них, в форте живет еще У.

— После того как ты сжег его двор, этот гад боится жить в шу-хай, — вставил Сан-пяо.

— А что с Пэном?

Охотники отвечали, что с Пэном дело плохо. Он, как известно, убежал от отца с девушкой, которая отрабатывала У долг родителей, ходила за скотиной и делала всю самую тяжелую работу. Обоих поймали. Поймали их в Хайлине и привезли обратно. Пэна отдали отцу, чтобы У сам наказал сына, а девушку включили в партию арестантов, работающих на строительстве. Их там тридцать семь человек, в том числе четыре женщины.

— А не видели вы там моей жены? — замирая от волнения, спросил Швыркин. — Рослая такая женщина в сапогах, в синем пальто и белой вязаной шапочке.

Виктор перевел его вопрос китайцам. Они ответили, что видели ее ранее там, где копают ров. А теперь ее перевели в кухарки. Но дальше вырубки на краю леса ходят только мужчины. И старого Хуан Чжоу среди них нет. Разведчики Долгового заметили следы вблизи форта. Теперь они догадываются, видно, что охотники задумали отбить своего чжангуйду. И вообще после поражения немцев в России японцы стали очень бдительны…

И в заключение охотники выложили самую главную новость: весть о великой, сказочной победе русских.

Теперь это были уже не какие-то шепотком передаваемые слухи, а достоверные сведения. Принесли их охотники, побывавшие в городе и деревушках во время праздника Нового года. И в газетах об этом писали — правда, скупо и уклончиво, но писали. И двое охотников вернулись из Яблони, а там знают все. Поляки на лесной концессии тайно слушают хабаровское радио. От них весть разошлась по всей Яблони и дальше, по лесам и горам. Под Сталинградом немцы разбиты наголову. Родственник Гитлера, маршал, самый видный гитлеровец, попал в плен. Тысячи тысяч убиты, остальные взяты в плен.

Новость эта распространилась по тайге, как пожар, и в душах людей росла надежда, Русские преследуют недобитые остатки гитлеровской армии, а их главные силы уже переброшены к маньчжурской границе. Они обрушатся на японцев из-за Хинганского хребта. А Восьмая армия Мао двинется из Освобожденных районов туда же — и конец оккупации! Китай будет свободен!

— Наверно, слухи эти все же преувеличены, — сказал Багорный. — Но что на Волге немцы разбиты, это, очевидно, факт. Перелом наступил, теперь мы их прогоним к черту!

Для маленькой коммуны победа на Волге тоже стала событием переломным, хотя они не сразу это поняли.

До этих пор они охотились и устраивались на новом месте, следили, не приближается ли откуда-нибудь враг, носили Багорного к горячим ключам, содержавшим, видно, какие-то минеральные соли, быть может и радиоактивные, так как Багорный поправлялся на глазах. И так день за днем проходил в трудах, в заботах о тепле, безопасности, о мясе, шкурах и мехах. Тянулись дни пещерной жизни, отмечаемые шариками древнего календаря. Шарик передвигали по привычке, заставляя себя вести счет времени — отвлеченный, ибо в пещере время остановилось и все казалось безнадежным. Но вот дрогнули стрелки на циферблате событий. И люди увидели, что стрелки движутся. Где-то далеко свершаются великие перемены, кипят бои, решающие судьбу мира, бои победные. Война идет к концу… Где же их место во всем этом, где их завтра? Надо что-то делать. Но что?

Разногласия, обнаружившиеся в еще памятном политическом споре, теперь стали углубляться, проявлялись в настроениях людей, в позиции, которую они заняли.

Багорный, Ашихэ и китайцы приняли весть о победе русских на Волге с большой, ничем не омраченной радостью. Весть эта окрылила их.

Поляки, конечно, радовались тому, что Гитлеру наконец влетело. Они видели в этом возмездие за Варшаву, за все казни, облавы и концентрационные лагеря. И эта победа была добрым предзнаменованием для Польши. Все разговоры и мысли поляков сводились к одному, скорее бы японцы убрались отсюда и можно было уехать в Польшу.

А Швыркин переживал мучительное душевное раздвоение. Как русский, он был горд великой победой Красной Армии, радость и гордость распирали его, и он твердил, что это «второе Бородино». Но как «асэл» (так сокращали в лагере слова «антисоветский элемент») он думал об этом со страхом. А что, если русские и в самом деле нападут на Маньчжурию? За армией придут сюда сотрудники Берии и начнется: «Откуда вы, гражданин Швыркин?» Расстреляют в два счета. Если китайские коммунисты придут к власти, они начнут выдавать беглых. Багорный первый об этом позаботится. Надо уходить, пока не поздно. Но как уйти без Нюры? Нюра — в заключении на «Домни». И это самое худшее из всего, что могло случиться…

Когда Коропка, хозяйничавший в конюшне после отъезда Тао, выбирал в кладовой ремни для новой узды, Швыркин достал с полки жестянку, которую заметил здесь еще при выгрузке вещей, привезенных из Ничьхутоу. В жестянке было три литра спирта для лекарств, которые готовил Люй Цинь, главным образом для настоев женьшеня. Швыркин один не посмел бы войти в кладовую, хотя у него здорово сосало под ложечкой — ведь столько месяцев он не мог дать воли своей страсти к спиртному.

— Не могу я больше, — сказал он Коропке, наклоняя жестянку. — Не то я, братец, скоро свихнусь, как Павел…

Выпив, он протянул жестянку Леху.

— Пей, такое дерьмо все равно не годится для лекарств. У нас в Виннице — вот это был спирт!

Оба хлебнули раз-другой, потом еще разок… Словом, произошла безобразная история. «Учителя надрызгались», — говорили потом в коммуне.

Увидев их, Багорный обронил только одно слово, полное невыразимого презрения:

— Пе-да-гоги!

— Го-ги! — повторил Швыркин. Его мучила икота. Он стоял, раскорячив ноги, и пошатывался, карабин сползал у него с плеча. — Ты у меня вот где сидишь!..

Он поднес руку к самому носу, но этот энергичный жест, дополнявший его заявление, тотчас уступил место бессильной меланхолии.

— Пойдем, Лёшка, не понимают они нас… Однако харчи нам полагаются!

— Берем сухой провиант, — объявил Коропка, — и Ave, Caesar, morituri te salutant.

— Ты куда? — крикнула Лиза.

— Туда, туда… где Нюра. Вернемся с Нюрой или не вернемся совсем.

— Сумасшедший! Голубчики, не пускайте! Вы его не знаете, он на все способен!

Коропка шевелил усами, упиваясь этим взрывом женской любви и страха за него. Чем он не Роланд, безумец Роланд?

— Аннелиза, мы с ним друзья. А дружба священна.

Багорный крикнул:

— Довольно! — и так стукнул кулаком по столу, что чашка подскочила и, упав на пол, разлетелась в куски.

— Отобрать у них оружие и полушубки! Пусть идут на кан отсыпаться.

Через несколько часов двух друзей разбудили к обеду. Швыркин пришел хмурый, Коропка — сгорая от стыда. Никто на них не смотрел, никто не сказал им ни слова. Всеобщее осуждение переходило в глухую враждебность. Мало того, что эти двое напились, — они еще оказались ворами! До этого дня кладовую никогда не запирали, но никому и в голову не приходило этим воспользоваться.

Не дожидаясь суда над собой, Швыркин сказал:

— Прошу меня простить. Что поделаешь, не выдержал.

— Что он говорит? — спросила Ашихэ.

Багорный сухо пояснил:

— Говорит, что не выдержал. Самокритика! Отбарабанил эту свою «самокритику» и думает, что теперь можно опять безобразничать… Налей-ка мне еще, Лиза!

Лиза налила ему супу в подставленную миску. За столом снова наступило молчание.

— Очень сожалею, что так вышло. Но и сейчас, трезвый, я говорю вам, что больше здесь не выдержу. Не выдержу! Пойду к форту, один или с Лешкой, все равно…

— Нет, Ваня, я пойду с тобой.

— Тем лучше. Попытаемся, авось удастся. Потому что я без Нюры…

За окном грянул выстрел. Все вскочили, схватились за оружие. А из окопа наверху, где у них был наблюдательный пункт и где в этот час дежурил Сан-пяо, прогремели еще два выстрела.

Все выбежали из дома, и никто не заметил, что Багорный тоже вскочил и стоит посреди комнаты без костылей.

Только через минуту Лиза и Люй Цинь подбежали, чтобы его поддержать. Но он мягко отстранил их:

— Не надо. Я их уже чувствую…

Говоря это, он смотрел на свои ступни. Потом попросил подать ему карабин. Ему принесли штуцер Тао.

Опираясь на него, Багорный появился в светлом прямоугольнике раскрытой двери. Но, выйдя наружу, опустился на землю и пополз к краю террасы. Там он лег, держа ружье наготове.

Люй Цинь даже причмокнул от удивления: вот это настоящий шоулин! А Лиза бросила кухонный нож. Смешно идти с ножом на японцев! Да и к чему, если Багорный на страже?

Наступила тишина. В ранних сумерках отблески заката горели на темной коже летной куртки. Распластавшийся на земле Багорный казался еще больше, лежал, как огромная саламандра, стерегущая долину.

Из окопа наверху шел к ним Сан-пяо.

— Что случилось? В кого ты стрелял?

Оказалось, что в тигра. Коропка неплотно закрыл дверь конюшни, лошадь и мул вышли и бродили за речкой, ища траву под растаявшим снегом. Прогулка эта продолжалась довольно долго. Когда Сан-пяо опять посмотрел в том направлении, он уже не увидел ни лошади, ни мула. Стал искать Лентяя, так как мул пасся поближе. Потом Дракона. И заметил вдруг, что еще безлистные ветви багульника как-то странно шевелятся, словно их трясет кто-то. Увидел зад какого-то зверя. Не сразу сообразил Сан-пяо, что это зад тигра — у него не было хвоста. Выстрелил — и тут Бесхвостый Ван ушел с остатками лошади в лес.

Сан-пяо выпалил в него еще дважды, но тигр был уже далеко, да и кусты его заслоняли. Впрочем, неизвестно — может, и попал.

Уже совсем смерклось. Вернулся Виктор с собаками. За ним шли и остальные — Эр-лянь, Чжи Шэн, Швыркин, Коропка. Тигра они не догнали. Нашли только место, куда скрылся Бесхвостый с убитым Драконом, слышали даже рычанье, но лезть в такую чащу и в темноте драться с тигром было нелепо. Даже собаки этого не захотели.

Возбуждение и темнота помешали людям заметить, что Багорный, разговаривая с ними, стоит без костылей.

— Ну, значит, можно идти домой. Мула уже заперли, Эр-лянь остается караулить. Пошли!

Багорный сказал это так просто, как будто ходил не хуже других, и зашагал к дому.

Там Лиза уже зажгла лампу. Из открытых дверей луч света упал на него — и все увидели, что он, слегка опираясь на штуцер, идет осторожно, как босой по камням. Перешел через всю комнату и плюхнулся на скамью у стены.

Люй Цинь поднес к его губам маленькую кожаную фляжку, которую всегда носил за пазухой. Багорный сделал глоток-другой и задышал хрипло, а руками так судорожно уцепился за край стола, что пальцы его дрожали от напряжения. Ладони у него словно кипятком ожгло, на шее выступила похожая на ожог багровая полоса. Казалось, Багорного окунули в свекольный сок. Лицо побагровело, на лбу выступил пот, на висках пиявками надулись жилы.

— В голове гудит?

— Гудит.

— Поясницу ломит?

— Здорово ломит.

— Это в тебе два начала мирятся. Будешь здоров. Теперь тебе покой нужен.

Чжи Шэн и Сан-пяо взяли его под руки и почти внесли в клетушку, служившую ему спальней.

Все были потрясены. Хотя Люй Цинь уверял, что он этого ожидал, ибо целебные источники должны были вернуть Багорному здоровье, а под конец и корень жизни, женьшень, сделал свое, людям это выздоровление казалось чудом. Даже Швырки поддался общему настроению.

— Сами знаете, я его не выношу. Но и он человек, бог с ним!

— А знает ли Ашихэ? — спохватился вдруг Виктор, озираясь кругом.

— Ашихэ? Да куда же она делась? — удивилась Лиза.

Действительно, Ашихэ обедала с ними два-три часа тому назад, когда раздались выстрелы. Но потом…

— Хамы! — вдруг крикнул сверху Алсуфьев. Он все время преспокойно восседал на печке, болтая ногами. — Хамы, на колени. Стаивали на коленях и короли, и от этого корона у них с головы не падала.

Все замолчали, пытаясь угадать, в каком сегодня состоянии этот сумасшедший, спокойном или буйном, и в тишине неожиданно донеслись сюда удивительные звуки — чей-то тоненький голосок, едва слышная жалоба.

За стеной плакал ребенок.

Виктор и Лиза чуть не столкнулись в дверях. Виктор пропустил ее вперед.

— Иди, ты лучше знаешь, что делать, — и остался один на пороге темной спальни.

Через верхнее окно свет из кухни падал на кан, где лежала Ашихэ. Лиза наклонилась к ней. Виктор слышал их прерывистый полушепот и стук собственного сердца.

В смятении чувств, в страхе за Ашихэ — что это, роды или выкидыш? — он вдруг ощутил в судорожно сжатой руке свой согнутый большой палец. Совсем как когда-то в детстве! Он словно снова был маленький мальчик и, стоя за дверью, ожидал, когда ему покажут убранную елку или когда отец позовет его к себе в «контору». На рождестве дверь распахивалась сразу, легко, смазанная отцом к празднику. И, жмуря глаза от блеска свечей и золотых нитей на зеленой елке, мальчик переступал порог, прижимая к груди загнутый «на счастье» большой палец. Входил — и встречал праздничное сияние сочельника, запах хвои, улыбки, сулившие какой-то чудесный сюрприз. А в дни расплаты дверь открывалась со скрипом и неохотно пропускала его в комнату, которая называлась конторой. Там отец, отсчитав лесорубам даянами, сколько кому причиталось, ожидал теперь его, Виктора (мать называла это экзекуцией и не хотела при этом присутствовать). «Ну-с, что ты там снова натворил, Бибштек? Говори!..»

— Воды надо! — кричала Лиза, выбегая на кухню. — Плита погасла, как же я теперь, ей-богу…

Все еще неуверенный, сочельник его ждет или «расплата», Виктор переступил порог.

С кана поднялась рука Ашихэ, она подзывала его.

— Не беспокойся, Вэй-ту. Все уже хорошо. И — как ты хотел: девочка…

То был день, полный событий, большой день в их календаре. В этот день, двенадцатого марта, тигр унес Дракона, и Багорный стал ходить, и родилась Мартуся.

Ашихэ непременно хотела дать девочке имя матери Виктора, хотя выговаривала она это польское имя с трудом, а уж ее земляки и подавно. Люй Цинь попробовал, но вместо «Мартуся» у него получилось Ма-ту-сяо.

И вдруг он засмеялся.

— Ох, да ведь это все равно что Сяо-эр!

И так ее стали звать все: Сяо-эр, то есть Малышка.

Люй Цинь сплел для нее корзинку, которую Виктор подвесил в углу на такой высоте, чтобы Ашихэ легко могла заглядывать в нее и проверять, дышит ли ее ребенок. Заглядывала в колыбельку не она одна: новорожденная казалась такой слабенькой, что, когда ее не было слышно, все беспокоились.

Однако постепенно они убедились, что ребенок вовсе не так уж слаб и беспомощен. Он крепенький, энергично сосет, мочит пеленки, кричит, требуя своего. Багорный из подшивки своей куртки вырезал кусок меха, мягкого, как пух, и этим мехом выстлали корзину, заменявшую колыбель. Швыркин соорудил соску, а Лиза сшила целое детское приданое.

Каждый давал, что мог. Эр-лянь, например, принес самодельную трещотку и очень удивлялся тому, что эта красивая раковина, наполненная камушками, совсем не забавляет Малышку, Эр-лянь, единственный из всех, с раннего детства жил в тайге с отцом и никогда не видел новорожденных. Другие по крайней мере помнили, как выглядят грудные младенцы.

— Ты что же думаешь, ребенок — это куропатка, которая как только вылупится из яйца, еще обсохнуть не успеет, а уже начинает бегать? — поучал Эр-ляня Сан-няо. — Человек растет медленнее, чем медведь и тигр, медленнее всех живых тварей. У меня вон братишка до году не ходил.

— А моя сестра уже в десять месяцев стала ходить.

— Потому что девочка. Девочки начинают раньше.

— А знаете, в той деревне, где мой отец гончарил, один ребенок родился и сразу сел и сказал «уф!» Я тогда еще мал был, но помню это.

Почти каждый вечер обитатели дома приходили смотреть, как купают Малышку, и здесь завязывался общий разговор. Смотрели, как ребёнка пеленают в шелковые тряпки (остатки парашюта), а он болтает ножками, и это будило во всех смутные теплые воспоминания.

Ребенок был им нужен, как весть о победе. Мысли этих людей уже летели за пределы их пещеры, они почувствовали, что время движется, жизнь идет, и в них заговорили заглушенные до тех пор чаяния и силы, потребность в более широкой деятельности. И это сделали Сталинградская битва, ребенок и весна — все вместе.

Первым почувствовал весну дрозд Гу-эр. И в один тихий солнечный, но еще холодный полдень, когда все стояли перед домом, дрозд вдруг перелетел с правого плеча Люй Циня на левое. Он был чем-то обеспокоен, хвостик у него так и подскакивал. Чиликнул, ловя желтым клювом воздух. Люди тоже подняли головы: чувствовалось, что ветер переменился. Дул уже не зимний с северо-запада, а другой, из-за гор, с Японского моря. И Гу-эр запел.

Из зарослей багульника послышалось ответное «чивик-чивик, фью». Это дрозд-пересмешник подражал черному дрозду, как уличный певец — эстрадному. Гу-эр ужасно рассердился, засвистал вовсю и, взяв несколькими тонами выше, заставил пересмешника замолчать.

После этого Гу-эра частенько стали выносить в сумерки на край террасы, чтобы с вечера можно было послушать состязание певцов. А на заре Гу-эр служил людям будильником. Он просыпался вместе с жаворонками, и из комнаты Люй Циня разносились на весь дом звонкие трели, похожие на звуки флейты. Швыркин уверял, что это дрозд русский и поет он: «Филипп, чай пить!..»

Швыркин уже отказался от своего намерения идти вдвоем с Коропкой к форту. Его убедили, что Нюру он освободить не сможет и только выдаст себя, а значит, и всех их и, вероятнее всего, попадет в руки японцев. Сперва ему следует научиться ходить в тайге, как рысь, — вот как Виктор ходит. Пока пусть займется огородом, а рано или поздно, если верить Багорному, все они пойдут брать форт и тогда отобьют узников.

И вот Иван огораживал плетнем небольшой клин на южном склоне, выбранный ими под огород. Работал он, конечно, вместе с Коропкой. Подальше трудились на выкорчеванном участке в котловине Виктор, Эр-лянь и Сан-пяо, подготовляя целину для будущего посева. Чжи Шэн, взяв горсть серебряных гоби, отправился в деревню, где у него была родня, покупать лошадь. Кроме того, Багорный поручил ему переговорить с охотниками. Багорный уже свободно ходил по дому, а по каменной террасе — с палкой. И Люй Цинь заверял его, что в городе ноги будут служить ему, как до болезни. В тайге им труднее. «Ноги у тебя будуг здоровые, но постарше моих, — говорил Люй Цинь. — И, значит, не для тайги».

Чжи Шэн привел лошадь. Ее испытали, и она оказалась пригодной, но сильно заморенной. Поспешно вспахали поле, так как воздух гудел уже от первого налета птиц. Из птичьего рая у Зондских островов потянулись обратно в тундру журавли, гуси, лебеди, утки, кулики. От вечерней до утренней зари в небе шумели крылья, и в бескрайней мгле раздавались, как сигналы, голоса этих странников, хриплые крики, гогот, кряканье, резкий металлический присвист…

— Нас скоро будет много, целый отряд, — говорил Багорный. — Значит, надо запастись мясом, благо есть возможность его заморозить и сохранить до лета.

И четверо с ружьями пошли километров за двадцать к югу, где рождалась весна.

На Нижней пойме собрались птицы, перелетные и гнездившиеся там. В поисках пищи разлетались они по окрестным болотам, мшарам и заводям с причудливо изрезанными берегами. Чжи Шэн и Сан-пяо продирались сквозь непроходимую гущу тростников в лодке Люй Циня, а Эр-лянь и Виктор бродили в одиночку, каждый со своей собакой, на закате и на рассвете подстерегали птиц на путях их перелетов. Потом все сходились к общему шалашу, снося туда убитую дичь: лебедей — глухих и кликунов, казарок, гусей — белых, серых, краснозобиков и черных, которых русские охотники называли «ерусалимками», уток всех видов — крякуш, нырков, горных каголок и тех японских селезней, которые соперничают друг с другом великолепными воротниками разного цвета. Всю эту добычу навьючивали на лошадь и мула, и Чжи Шэн вез ее домой, а там ее переносили подземными ходами на лед в расщелине Белой горы.

Было начало апреля. Земля уже отогрелась, но воздух был резковато холодный. Маньчжурская весна медлила, и только на Нижней пойме она уже чувствовалась — должно быть, отсюда и начинала свой путь по сопкам и тайге. Здесь люди как бы попадали под благодетельный циклон, в сердце стихии, рожденной где-то в этих камышах от сияния воды и солнца и красками своими изгоняющей серость из мира, зовущей к новой жизни.

За мелким заливом, косматым от ряски, тростников, осоки, простиралась чистая гладь Цзинбоху, совсем как на Отрубленном Роге. Недоставало только луга, звенящего цикадами, и Ашихэ! Здесь было то же широкое дыхание озерных и камышовых просторов, и дни, как тогда, начинались и кончались шумом птичьих крыльев — утренними и вечерними перелетами. И в пьянящем, полном весеннего брожения воздухе было что-то, напоминавшее Виктору счастье первых дней и ночей наедине с Ашихэ.

Здесь он мог распрямиться с безмерно радостным облегчением после сложных переживаний последних недель, забыть о них в охотничьих трудах и приключениях, в растущем азарте состязания — кто больше набьет дичи.

Виктору было важно доказать не то, что он ни в чем не уступает опытным охотникам, а то, что он, самый младший из троих, всегда оказывается прав. Всякий раз, как он предлагал какой-то план или способ охоты или выбирал для нее место, товарищи выслушивали его молча, но делали так, как считал нужным Эр-лянь. И Виктор стал охотиться в одиночку, он пускал в ход все свои знания и чутье охотника, чтобы принести самые лучшие трофеи, — глядите, мол, кто был прав?

Однако на охотников это не действовало. И Виктор недоумевал. Что за черт! Ведь полгода назад слушались же они его? Тогда поважнее дела затевали, а все считались с его мнением, ждали его распоряжений. Конечно, по мере того как к Багорному возвращались силы, он, Виктор, утрачивал влияние. Это было не очень-то приятно, но справедливо и понятно. У Багорного большой жизненный опыт, организаторский талант, он настоящий руководитель. Но уступать Эр-ляню, темному, безграмотному таежнику?

Нет, в поведении трех охотников Виктор чуял нечто более серьезное, чем мелочное самолюбие и бессмысленный дух противоречия. Это было недоверие! Он заметил, что, в какую бы сторону он ни пошел, всегда Эр-лянь охотится тут же поблизости. Возвращаясь через болота, он находил его следы. Значит, Эр-лянь, вместо того чтобы, как было условлено, стрелять гусей в заливе Четырех островов, шел туда же, куда он, — следил за ним?

Однажды утром Виктор услышал эхо выстрела за рукавом Муданьцзяна, где кончался их участок охоты, — граница была установлена давно, и ее строго соблюдали все охотники различных лесных сянов. Виктор поспешил на этот выстрел и встретил за рекой Фэна, прозванного Синицей. Это был веселый молодой парень, примерно его возраста. Фэн часто заходил в фанзу Люй Циня, и они с Виктором были старые знакомые. Между тем встретил он сейчас Виктора хоть и учтиво, но холодно, и что еще удивительнее, не осведомился даже, как Виктор поживает, где был эти два года. Виктору пришлось самому начать об этом разговор.

— А почему тебя освободили? — спросил Фэн.

— Как освободили? Говорю же тебе, что я бежал!

Фэн буркнул себе под нос, что убежать от японцев не так то легко, и сосредоточил все внимание на щепотке табаку, которую доставал из голубой коробочки, чтобы раскурить трубку. Десятка два таких пустых коробочек с английской надписью на крышке Мо Туань привез из Ниньхугоу. У Эр-ляня их было две, и, по-видимому, одну из них он дал Фэну. Случайно наткнулся на него или ходил к нему в гости? Во всяком случае, Виктору было ясно, что это Эр-лянь что-то сказал о нем Фэну. Предостерег! Удар был нанесен подло, из-за угла! Так воспринял это Виктор и ожесточился. Значит, за ним следят, о нем шушукаются, о нем создается возмутительная, гнусная басня.

Все было сейчас опоганено: его доброе имя, и совместная жизнь с лесной общиной, и весна.

— Что это ты говорил об искренности, Александр Саввич? — спросил он у Багорного по возвращении домой, дождавшись удобного момента. — Помнишь, еще благодарил за нее, говорил, что она помогла тебе лучше понять нас… Что же это — хитрый маневр или недоразумение?

— Скажи яснее, о чем ты? Видишь, у меня такая работа, которая требует большой точности…

Разговор происходил в окопе, который в последнее время стал не только наблюдательным пунктом, но и мастерской Багорного. Он здесь конструировал модель мины.

— Мы высказались до конца, не так ли? И в нашем споре ни один не переубедил другого. Просто выложили, что думаем. Честно. И ты меня тогда благодарил за откровенность. А потом начал нас изолировать от других, чернить и угнетать?

— Спокойнее, Витя! Какие у тебя ко мне претензии?

— Но ведь это же обидно, это возмутительно!

— Что именно?

— Отсутствие доверия. Когда мы начинали, я работал больше всех, и все были довольны, сами хотели, чтобы я всем распоряжался.

— Ах, вот что тебе обидно!

— Ошибаешься. Я за властью не гонюсь и знаю, что ты руководить можешь лучше, чем я. Но это недоверие! Ты уже с нами не советуешься, предпочитаешь китайцев. Ты что-то затеял, я же вижу. Вот готовишь бомбу или мину. К тебе приходят японцы, ты собираешь охотников нашего сяна и сяна Второго Чуна. Вот сейчас, например, пришел Мо Туань и с ним пятеро незнакомых людей. Должно быть, у вас будет совещание, а нас ты на него не зовешь.

— Не зову, потому что это совещание партийное.

— Понимаю, у вас ячейка. Но сейчас дело идет и о нашей участи. Так можно ли решать что-то без нас? Павел свихнулся, что поделаешь. Но ведь есть еще Лиза, Лех, Иван и я.

— А вы поступите так, как сочтете нужным.

— Но разве мы уклоняемся от борьбы? Уж не думаешь ли ты, что я останусь здесь, когда вы пойдете к форту, построенному на развалинах моего родного дома?

— Да, да, но для этого дела мне нужны люди дисциплинированные и абсолютно надежные.

— Ты нас оскорбляешь, Александр Саввич! Мы тебе не давали никогда повода считать нас ненадежными и недисциплинированными. К японцам относимся так же, как ты и твои партийные товарищи. Разница между нами и тобой только та, что мы иначе мыслим и твой мир нам кажется иным, чем тебе.

— Этого достаточно. Логика имеет свои нерушимые законы. За враждебной мыслью следуют враждебные действия. Это только вопрос времени.

— И поэтому ты приказал за нами следить?

Багорный встал.

— Отложим этот разговор на другой раз, меня ждут.

И стал укладывать на столе инструменты и металлические части какого-то прибора.

— Минутку! Я хочу знать, почему именно после нашего спора Эр-лянь и другие, ни слова из него не понимавшие, вдруг стали так подозрительно ко мне относиться? Откуда эти слухи, будто я вовсе не бежал от японцев, а японцы меня, неизвестно почему, сами отпустили?

— Поверь, Витя, я никому не приказывал за тобой следить. Пойми, в конце концов каждому приходится нести последствия своей позиции в жизни. Ты сам создаешь атмосферу недоверия к тебе. Чуждаешься товарищей, думаешь прежде всего о своей семье, о жене и ребенке.

— А кому же о них думать, как не мне?

— Это, положим, верно. Но здесь все живут интересами Китая. И ты не обижайся, что на тебя смотрят косо, не доверяют. Если в канун борьбы, в дни всеобщей мобилизации кто-то занят только своими планами отъезда в Польшу, мечтает о тихой жизни в лесной сторожке и собирает на дорогу мускус для продажи…

— Ах, вот уже до чего дошло! — Виктор вскипел: ведь он только одной Ашихэ поверял эти свои планы. — Значит, вы уже и Ашихэ учинили допрос? Слишком далеко зашел, Александр Саввич! Становишься между мной и моей женой! Чертовски опасная позиция! Я ведь в любую минуту могу рассказать всем о Среброголовом — и весь твой авторитет полетит к черту!

Багорный, уже собиравшийся уйти, остановился у выхода.

— А что же такое ты можешь рассказать о Среброголовом?

— Все!

Виктор, конечно, преувеличивал — ведь ему были известны только смутные отрывки этой истории. Он понимал, что неразумно сейчас открывать карты. Но слова вырывались сами собой под напором слепого гнева, страстного желания задеть Багорного за живое, поколебать эту ненавистную рассудительность и уверенность в себе.

— Сам ты все выболтал в жару. Вы убили невинного! Вождя, который в этих краях был знаменем восставших, которого все до сих пор ждут.

Багорный, пригнувшись, выбрался из окопа и, стоя на камне, глухо бросил оставшемуся внизу Виктору:

— Я не хочу забывать того, что ты для меня сделал. Но если вздумаешь мутить и сбивать с толку людей, я…

— Что? Велишь выстрелить мне в спину?

— Дурак! Поговорим, когда ты успокоишься.

Он ушел. А Виктор с сердцем швырнул в угол моток проволоки, который вертел в руках. Он был взбешен, отчаянно зол на себя. Вел себя как мальчишка, и Багорный опять взял верх.

Когда Виктор пришел на террасу, стоявший перед домом Иван спросил у него:

— Ну, что?

— Ничего.

— А те совещаются. И твоя тоже там.

— Знаю.

Он вовсе об этом не знал, но соврал для приличия:

— Она говорила, что совещание будет долгое.

Иван придвинулся ближе.

— Ничего не поделаешь, придется идти на попятный.

— Что ты хочешь сказать?

— Их большинство и будет еще больше, — зашептал Иван. — Они нас одолеют. Надо бить отбой. Скажем, что все наши возражения объяснялись несознательностью, а после беседы с товарищем Багорным мы поняли наши ошибки и честно хотим их исправить…

— Постой! Это ты каяться собрался? Развести самокритику — цзыво пипин, как это здесь называется.

— Пусть будет пипин, лишь бы все обошлось.

— Ну и кайся сам.

— Ну, ну, нечего пыжиться! И чего это вы, поляки, такие чванные?

— Иди ты к черту!

От раздражения Виктору даже выругаться как следует не хотелось.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, В КОТОРОЙ ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ СНАЧАЛА

Через несколько дней предстояло идти к форту. Каким образом они, имея только сорок ружей, возьмут форт с многочисленным, хорошо вооруженным гарнизоном в бетонированных блиндажах — это знал один Багорный. Свой план он обещал открыть другим только на месте, накануне нападения, когда сойдутся вместе охотники обоих лесных сянов.

Между тем пришли Пэн и Ляо, сын Хуан Чжоу, арестованного в форте. И чтобы услышать принесенные ими вести, все собрались в большой комнате.

Ляо рассказал, что в форте опять начались работы, там заметны большая спешка и суета. Бетонировать перестали, блиндажи готовы и в них установлены пулеметы. Начали строить новое здание какой-то странной формы. Каково его назначение — непонятно. Арестанты работают с утра до ночи двумя партиями. Одна роет ров. Когда вода из реки хлынет туда и заполнит его, форт будет отрезан от тайги. Другая партия арестованных рубит лес. Видимо, это нужно для строительства или для расширения сектора обстрела. У арестантов вид ужасный.

Они, конечно, понимают, что конец их близок. Скоро они станут японцам ненужны и их расстреляют, так как им известен план форта… Японцы закладывают мины на подступах. Одна взорвалась, и на дереве в том месте висит голова козла. А на Высоком Коу стали появляться огни. Каждую ночь оттуда подают световые сигналы, но никто не умеет их читать.

— А какие они, эти сигналы? — спросила Ашихэ.

— Один долгий, потом два коротких и опять долгий.

— Это вызывают Седловину, это сигнал мне. Я должна вернуться на перевал, и как можно скорее.

— Да, надо торопиться, — подтвердил Ляо. — На «Домни» могут не выдержать. Вот Пэн вам расскажет, какая там беда случилась.

Должно быть, то, что случилось, совсем пришибло Пэна. Видно было, как трудно ему говорить.

Большинство присутствующих были ему незнакомы. Поэтому он обращался к Виктору.

— Старший брат, Ли больше нет в живых.

— Убили?

— Ли сама убила себя.

Он расстегнул воротник, и на шее стал виден ремешок из сыромятной кожи, какие обычно идут на упряжь.

— Вот этим… И я хотел сделать то же, но русская женщина сказала, что так сдаваться нельзя.

Швыркин знал эти два китайских слова «эго нэйжень» — русская женщина. Так китайцы называли его жену.

— Витя, о какой женщине он говорит? Может, о Нюре?

— Пэн, — промолвил Виктор. — Что мне тебе сказать? Сам знаешь… Мы росли вместе.

— Да. Вот я и пришел к тебе.

— Мы поклялись всю жизнь помогать друг другу.

— Старший брат, помоги мне умереть.

— Погоди, я ведь еще ничего не знаю… Возьми себя в руки и рассказывай спокойно.

— А разве я не спокоен?

Усталым, отсутствующим взглядом Пэн обвел окружающих, всех этих людей, кто хотел жить. Остановил глаза на Ашихэ, державшей у груди Малышку.

— У вас родился ребенок? И у нас с Ли тоже мог бы быть…

— Я слышал, что тебя и Ли схватили в Хайлине. И тебя отдали отцу, чтобы он сам тебя наказал.

— Это правда. Но отец меня не тронул. Погнал на работу и хотел в Праздник Лета женить на пятой дочери Тощего Шуня.

— А Ли отправили в барак арестованных?

— Ли копала с другими ров, потом работала на кухне. Ее приставили в помощницы к русской женщине, которая стряпает для солдат.

— Эту женщину Нюрой зовут?

— Да, Ню-эр. Она доктор.

— Витя, — снова встрепенулся Швыркин. — Да он же о Нюре говорит!

Пэн вгляделся в него:

— Это ее муж?

Виктор утвердительно кивнул, и Пэн поклонился Швыркину.

— Скажи ему, Вэй-ту, что жена у него хорошая, очень хорошая. Она жалела Ли.

Он подождал, пока Виктор перевел его слова, потом заговорил медленно, глядя теперь в глаза Швыркину, словно надеялся, что таким образом русский скорее поймет то, что касается только их двоих!

— Там есть еще две женщины, но те старые и некрасивые. Поэтому поручик дал только Ли и Ню-эр по куску душистого мыла и велел им каждый вечер мыться, чтобы они были как сладкий плод для холостых солдат. Так он сказал. И Ли после первой же ночи повесилась в хлеву моего отца. Я хотел сделать то же и в том самом месте, чтобы все видели, какой у меня отец, и чтобы дух мой вызвал его на суд Великого императора Тун-чжи. Почему ты не повторяешь ему мои слова?

— Сейчас, — буркнул Виктор. — Сначала доскажи.

— Да, я хотел так сделать, но Ню-эр показала мне свои руки и ноги, все в рубцах от веревок. Она сильная, им пришлось ее связать… Да, она меня уговорила. И я ушел, чтобы принести ей кое-что, она это всыплет в котел, сварит, и это будет их последний обед. Тогда и мы будем иметь право умереть.

— Витя, он говорит что-то о Нюре. Не мучай, переводи… Жива?

— Жива… — сказал Виктор и осекся. Сказать Ивану всю правду все равно что добить раненого. А как же не сказать?.. В глазах Ашихэ Виктор читал ту же душевную борьбу.

— Молчать нельзя, — вмешался Багорный, — Ему следует это знать.

Виктор начал переводить сказанное Пэном. Смягчить правду, чтобы она казалась не такой жестокой, было невозможно. Каждое слово раздирало человеку нутро, как всаженный в него кол. Ашихэ, Мо Туань и другие китайцы, не понимавшие по-русски, читали все по лицу Ивана. Оно посерело, как пепел, каждая фраза ложилась на него судорогой агонии. Он несколько раз пошевелил губами, раньше чем смог заговорить.

— Сладкий плод?.. А когда это началось?

— Пэн говорит, что восемь дней назад.

— Восемь… ночей? Странно…

Все молчали, не понимая, что Иван хотел сказать этим и сознает ли он вообще, что говорит.

Пэн помолчал немного. Но, не дождавшись ответа, сказал настойчиво:

— Ню-эр притворяется укрощенной. Если я не вернусь в полнолуние, перед «хлебными дождями», то она зарежет японца, который придет к ней за любовью, а потом убьет себя. Так она сказала! Ну что же, вы дадите нам какой-нибудь надежный яд?

Багорный пожал плечами.

— Яда у нас нет, но есть динамит. Тридцать килограммов динамита. Знаете, какая это сила?

Они догадывались. Гром ударит по форту, от него останутся только развалины, а в развалинах — оружие, боеприпасы, продовольствие, приготовленные для нужд крупной воинской части.

— Можно подложить его под казармы ночью, а то и днем, когда придут обедать. Лучше бы днем, когда арестованные уйдут на работу за фортом. А если ночью, то пришлось бы кому-нибудь перед взрывом вывести их всех из барака… Есть там безопасное место — например, глубокий котлован?

— Есть яма, вырытая для погреба в новом здании. Это в другом конце, далеко от казарм.

— А сможешь ты вернуться туда незамеченным? Пронесешь динамит?

— Я «Домни» знаю с детства, а форт… Да его сами японцы не знают так, как я! И пронести сумею — есть способ.

— Один пойдешь или с группой?

— Еще один человек мог бы пойти со мной. Но не больше.

— Ну, тогда все в порядке. У меня был другой план, но твой легче и надежнее. Уцелеют только часовые, а с ними управимся, когда пойдем в атаку сразу после взрыва. Единственная загвоздка вот в чем: ведь фанза твоего отца примыкает к казармам, не так ли? Отец погибнет.

— Лишние слова говоришь, — отрезал Пэн. — Ведь ты не пожертвуешь ради него ни арестованными, ни фортом.

— Нет. Ты знаешь, что его ждет, если он попадет к нам в руки.

— Так зачем спрашиваешь? Делайте свое, а я и Ли встретим его у Серебряной реки среди теней.

— Об У и толковать не стоит, — вмешалась Ашихэ. — А вот о жене Ивана надо подумать. Вэй-ту, объясни ему, как все складывается.

Швыркин слушал молча, в каком-то оцепенении.

— Все равно, так или иначе, она себя убьет, — пробормотал он наконец.

— Но что ты думаешь о нашем плане?

— Чего вы от меня хотите? Чтобы я согласие дал? Что ж, согласен. Чем скорее, тем лучше… Но с Пэном пойду я.

— Послушай, Иван Филиппыч…

В первый раз Багорный так обращался к Швыркину — назвал его по имени-отчеству, как принято между русскими.

— Послушай, у вас мало шансов уцелеть. Но коли такая возможность будет, ты ею воспользуйся, не глупи! Если только захватим форт, я тебе гарантирую полную реабилитацию и возвращение на родину.

Иван ответил кислой усмешкой.

— Амнистия? — сказал он беззлобно, с трогательной грустью обреченного. — Она пришлась бы нам весьма кстати, полковник, в лагере и еще здесь, в Маньчжурии. А сейчас. Дай пол-литра спирта и спиши Швыркина в расход.

Ночь выдалась подходящая, полутемная. Луна, правда, взошла, но светила тускло, заслоненная тучами. Ее уже почти круглый диск напоминал, что наступает пора «дождя на посевы». И что русская женщина ждет. На вид смирившаяся, покорная похотливым желаниям врагов, она еще ждет полнолуния.

— Наши с Багорным уже, наверно, сейчас подходят к форту, — сказала Ашихэ.

Никто не отозвался. Виктор разматывал в потемках запутавшиеся веревки, а трое остальных сидели на корточках, как три хомяка на страже.

Из темной пропасти под ними эхо донесло едва слышное курлыканье журавлей. Оно летело над тайгой и подхватывалось то тут, то там, подобно крику «Слушай-ай!» стражи на башнях… Было уже за полночь.

— Конечно, сегодня уже не отзовутся. Попробуем завтра, как уговорились — до полуночи.

Было холодно и голо вокруг. Ни лечь, ни приготовить еду нельзя, даже напиться негде — воды поблизости не было. Хорошо знакомой, протоптанной Ашихэ тропкой они стали сходить вниз, в тайгу, чтобы остаток ночи провести у костра над рекой, где раньше стояла фанза Третьего Ю.

Уже слышен был шум водопада, когда Виктор сказал трем мужчинам, чтобы они заночевали здесь, а для Ашихэ у него есть на примете теплый уголок.

— Недалеко отсюда, на токовище, так что перед рассветом можно будет и тетеревов добыть.

Он солгал, что это недалеко, — хотел отделаться от товарищей и остаться наедине с Ашихэ. Тетеревиный ток — зелено-бурая лента мшар, окружавшая овраг, — находился в нескольких ли от водопада и того места, где стояла прежде Фанза над порогами. Ашихэ там не раз бывала, но всякий раз далеко обходила это место. И надо было знать его так, как Виктор, и иметь глаза барса, чтобы добраться туда в темноте. Виктор шел уверенно — сначала высоким берегом реки, блестевшей внизу, потом, отдаляясь от нее, все вперед и вперед в густом предрассветном мраке.

— А знаешь, этот ток отец мой открыл, И каждую весну приходил сюда.

— Знаю. И там ты убил своего первого тетерева.

— Да. Мне тогда было четырнадцать лет.

Они уже входили в чащу.

— Постой! — Виктор бросился с Волчком в одну сторону, в другую, ища звериную тропу. Наконец окликнул Ашихэ и повел ее за собой, раздвигая ветви, чтобы не задевали ее.

— Устала?

— Немножко. Отвыкла, видно. И грудь болит.

— Сейчас уложу тебя. Уже недалеко. Но ты смотри, шагай за мной по пятам.

Вышли наконец на открытое место. Под ногами чавкало болото. Иногда они проваливались в него по щиколотку. Ночь редела, за два-три шага уже все было видно. И вот над их головами раздалось негромкое кряхтенье, и тень птицы, как лист по ветру, пролетела на фоне посветлевшего неба.

— Скорее, вальдшнепы!

Они пошли быстрее. Их стегали кусты, в одежду впивались колючки, но почва под ногами становилась уже тверже. Где-то поблизости раздался сверху громкий шелест.

— Пойдем, пойдем, уже слетаются!

Ашихэ побежала за Виктором. Неожиданно впереди выросла какая-то темная бесформенная масса — не то холмик, не то стог. Виктор исчез во мраке и через минуту, как из-под земли, послышался его тихий голос:

— Давай руку. Это здесь…

Они уселись на краю какой-то ямы между деревьев. Здесь стоял звериный запах. Под ногами сухо шелестело.

— Можно прилечь?

— А понаблюдать не хочешь? Сейчас начнется. Такое зрелище стоит посмотреть.

Однако пока ничего не было видно. Небо на востоке уже светилось перламутром. Время от времени где-то наверху шумели крылья. А то вдруг справа или слева от ямы, в которой сидели Виктор и Ашихэ, раздавался шорох. Но и он скоро затих. Только вода плескалась о камни — совсем как у них в гроте. И там, где недавно маячила темная масса, уже можно было различить склон обрыва… Где-то очень близко раздалось шипение — казалось, большая змея подняла голову, бросила в разгоравшееся утро свое грозное «ш-ш-ш» и сердито умолкла.

— А может, они и не будут сегодня играть, — усомнилась Ашихэ.

Но Виктор закрыл ей рот ладонью:

— Тс-с, они как раз сейчас проверяют, не опасно ли…

Опять шипение… Еще и еще… Со всех сторон. В этих звуках и впрямь слышалось что-то вроде змеиной злости, но вместе с тем они походили на воркованье. Они раздавались все чаще и отчетливее, в них был страстный призыв, и наконец все слились в захлебывающееся бормотанье и полетели по мшарам нарастающими торжественными фанфарами.

Под легким ветром колыхались белесые волны тумана, низко стелясь над землей. Повеяло мятой и гарью. Завеса тумана стала подниматься, постепенно открывая серый еще пейзаж: ровную местность, слегка понижавшуюся к оврагу, березки, а кое-где низенькие кусты и прыгавших среди них птиц.

Одни прыгали тесной кучкой, шумно суетясь. Другие, стоя отдельно, подскакивали на месте или ходили плавно, как лодка по воде. Все черные с белой опушкой внизу, как будто в спущенных белых панталонах. Комичное и немного жуткое впечатление производило это сборище, хоровод какой-то таинственной мистерии. Словно крохотные духи лесные в петушином обличье плясали на своем весеннем шабаше, полубезумные от любовной страсти.

Восток уже розовел, и бледная зелень неба таяла под брызгами пурпура и бронзы, а тетерева все еще играли наперекор заре, играли под заливающим лес потоком света. На болотах так и бурлило. Оглушительный шум вскипал и бился волнами о края котловины. Виктор помнил, что отец очень похоже подражал крику косачей. Как будто хор ошалелых подростков во всю мочь горланил по-польски: «Парень-у-парня-топор-украл».

Но как только засверкал над тайгой краешек огненного шара, гомон утих, и лишь эхо еще звенело вдали. Сразу наступила такая тишь, что Ашихэ даже вздрогнула и глазами спросила у Виктора, что случилось. А он, улыбаясь так радостно, как будто это он устроил ей неожиданное развлечение, сложил ладони вместе и поднял их кверху, объясняя этим, что птицы молятся.

Все косачи замерли на месте. Испугались или что-то их поразило? Вытягивая шеи, они, как завороженные, смотрели на восходящее солнце или, свесив головы, действительно как будто молились… Два только что дрались — и вдруг остановились рядом, задумались. Они были так близко — шагах в двадцати, — что ясно видны были выпуклости над глазами — точь-в-точь нашлепки из красного бархата. Пышные черные лирообразные хвосты подбиты мягким белым пухом. Темно-синие перья на шее отливают металлическим блеском. Настоящие рыцари на турнире!

Вдруг среди токовища высокими трелями поднялся птичий крик. На него откликнулись другие, все зашумело, взвилось, и косачи с места в карьер ринулись в бой.

Те двое, что были ближе всего к яме, взъерошили перья, бородавки над глазами у них налились кровью. Ударяя о землю крыльями, они на хвостах подъехали друг к другу, сшиблись выпяченной грудью и, отскочив, разинув клювы, словно мерили друг друга глазами, — ага, ты вот как! Ну-ка, попробуй, подступись!.. Опять налетели, клюнули яростно один другого и отскочили.

Волчок, карауливший на краю ямы, жадно облизнулся и глянул на Виктора. Соблазн был действительно велик: двух таких птиц уложить одним выстрелом, и будет четыре килограмма мяса, хватит и для людей и для собак… Виктор поднял ружье и стал осторожно просовывать его между свежими листьями орешника. Но рука Ашихэ прижала дуло к земле.

Ашихэ не хотела мяса, добытого таким путем. «Не надо!» — молили ее глаза. Ей было жаль красивых, опьяненных весной птиц и, быть может, хотелось сберечь что-то, пережитое в это утро.

— Ну, не хочешь, так поохотимся в другой раз, — сказал Виктор. Ему передалось настроение Ашихэ.

Он встал. Тетерева вспорхнули — но только те, что были ближе, и, усевшись поодаль, продолжали токовать.

— Отец случайно открыл эту низинку и полюбил ее.

— Смотри, здесь кто-то лежал.

— Наверно, козел. Подходящее местечко. Позади скала, а перед глазами все как на ладони.

— Я хотела бы лечь.

— Так ложись. Нам надо выспаться.

Ашихэ с трудом улеглась на траву, примятую телом косули. Потрогала набухшие груди:

— Болят! Должно быть, нельзя так сразу отнимать ребенка от груди. Как бы не было воспаления…

— А не попробовать ли мне вместо Мартуси?..

— Ах, Вэй-ту, если ты не брезгаешь…

— Глупая! Ложись поудобнее. Ведь для меня твое тело все равно что мое…

Соски были уже не холодные, как тогда, когда он целовал их, а потрескавшиеся, воспаленные. Он бережно приник к ним губами. Выплевывал теплое, сладковатое молоко и снова сосал, как высасывают яд из опасной раны.

Ашихэ запустила пальцы в его волосы, но скоро высвободила их и положила руку ему на лоб. Он ощутил легкое благодарное поглаживание. Означало ли это, что ей уже легче, или она просит еще немного..

— Достаточно?

— Да, любимый. Теперь лягу с тобой.

Она расстегнула воротник его ватника и, по своей привычке, нащупав ямку между шеей и ключицей, уткнулась в нее губами и носом. Виктор привлек ее к себе. «Спи, Чернушка». Он обнимал Ашихэ все с тем же, но всегда новым чувством горячей нежности и полноты счастья.

Ему долго не спалось. Не давало уснуть влечение к Ашихэ, бессильно лежавшей в его объятиях, и яростное бормотанье тетеревов, и манящие призывы их подруг в траве. А когда его наконец усыпил этот хор, глухой и страстный, он во сне увидел отца. Отец сидел, сгорбившись, на срубленном дереве, держа ружье между колен, — таким Виктор запомнил его в последний раз на охоте. Но у отца было лицо Третьего Ю, некрасивое, старое, изрезанное морщинами, и он плотоядно смотрел на голую Ашихэ. А она, только что выскочив из озера, слепила глаза своей наготой и словно звала его, Виктора, бежать за ней по лугу. Но как тут побежишь, когда отец смотрит?..

Он проснулся, весь горя от желания и стыда. Сквозь нависшие ветви орешника жаркое солнце смотрело ему в лицо. Было тихо, только все так же монотонно журчала вода. Ашихэ осторожно выскользнула из объятий Виктора. Подползла к отверстию ямы и, сев на ее краю, оглянулась на мужа — спит ли? Потрогала груди. Видно, они уже не болели или болели меньше. Потом она сбросила куртку и принялась снимать штаны.

Волчок, сидевший тут же с постным видом, подозрительно шевельнул ухом. Он не любил, когда Ашихэ раздевалась. В такие минуты его всегда нетерпеливо прогоняли. И теперь он на всякий случай отодвинулся, поджав хвост. Ашихэ погрозила ему пальцем, угадывая его мысли. Ее полуоткрытые губы улыбались как-то смущенно. Вероятно, подставляя солнцу лицо и плечи, она всей кожей еще ощущала ласки Виктора, жар тех минут, когда удивленные глаза Волчка становились ей нестерпимы.

А Виктор наблюдал за ней из-под полуопущенных век. На фоне неба и гор Ашихэ казалась еще миниатюрнее. Зрелость расцветшей женственности сочеталась в ней с прелестью и грацией белки или серны. Вот какова его Ашихэ, его любовь, ради которой он пришел сюда в тайгу. Она естественна, как все вокруг, и так же неповторима. Он не мог себе представить этих мест без Ашихэ и своей жизни без нее.

Она опять глянула в его сторону — кажется, досадовала, что он еще спит. Потом выскочила из ямы и куда-то скрылась.

Виктор приподнялся, чтобы увидеть, куда она пошла.

— Подожди! — крикнул он ей вслед. — Вместе выкупаемся.

И торопливо стал раздеваться.

Босые ноги холодила росистая трава, хотя в этом защищенном от ветра уголке между лесом и оврагом было жарко, как в июне. С последнего каменного порога вода падала на скалу, выдолбленную ею в форме чаши, переливалась через нее и текла дальше через мшары, местами заболачиваясь, местами образуя маленькие озера.

В каменной чаше было неглубоко, вода доходила только до колен, но постоянно бурлила под напором падающей сверху струи. Станешь под этим «душем» и как в кипяток попал. А потом, когда смотришь вокруг сквозь капли на ресницах, все — небо, солнце и собственное тело — кажется, мерцает радужным блеском. Дрожь бежит по спине от ледяных струй, от предвкушения уже почти забытого наслаждения. Мысль о том, что наступит через минуту, светилась в глазах, звучала в смехе Виктора и Ашихэ. Так долго беременность Ашихэ и ребенок разлучали их. И сейчас они сызнова испыгывали то же смущение и неловкость, что в первую ночь в Фанзе над порогами, и ту же ненасытную радость близости.

Волчок искоса наблюдал, как они после купанья, взявшись за руки, прыгают, чтобы согреться. А когда Ашихэ скользнула в объятия Виктора, пес решил, что больше смотреть не стоит. И, тявкнув, поплелся в кусты. Он уже знал, что за этим последует окрик: «Убирайся, песик, не подглядывай!» И самолюбие не позволяло ему оставаться здесь.

В яме уже выветрился запах козла. Земля благоухала весной и Ашихэ. Ашихэ опять могла любить всей полнотой страсти. Ее пора, которой всегда ожидали они оба, пришла как ся-цзи, как лето, как теплый, живительный маньчжурский дождь, который иногда играет всеми красками радуги и цветочной пыльцы.

— …ну почему, Вэй-ту?

— Не знаю, любимая.

— Ведь я же тебя всегда люблю, а редко чувствую то, что сейчас.

— Может, это закон природы. Вот ты видала петухов? А куры спокойнее. Покудахтают и только. Или возьми оленей и олених. Я раз подстрелил оленя, а он с перебитой ногой все еще тащился за своими оленихами и ревел, хотя все они убежали… Все, кроме одной.

— Эта его любила по-настоящему.

— Но и она убежала, как только я подошел ближе. Нет, самцы всегда любят сильнее.

— А у людей наоборот. Есть женщины, которые каждый раз переживают ся-цзи…

— Возможно.

— Ну, откуда тебе это знать… А тебе обидно, что я не такая?

— Обидно? Не обижаемся же мы на то, что лето слишком коротко и бывает раз в году, что цаоэр поет только на закате… Просто, когда ты не можешь — как ты это называешь — «сосредоточиться» и переживать это по-своему, очень сильно, до слез, тогда и я не испытываю полного наслаждения. Всегда остается после этого какое-то чувство стыда или унижения — как будто мне дают подачку. Зато когда бывает такой день, как сегодня…

— Тогда ты забываешь свою обиду и потом тоскуешь по новому ся-цзи?

— Ну зачем я тебе буду объяснять, моя «Триданя»? Ты знаешь меня лучше, чем родная мать.

— И ты никогда не желал другой женщины? Ну вот, например, Тао. Она красивая, образованная, к тому же белая и твоя старая знакомая… Тебе никогда не хотелось жить с Тао?

— Хотелось.

— Хо-те-лось?!

— Послушай, Ашихэ… Раз мы уж заговорили о ней… я должен тебе сказать одну вещь. Меня это все время мучает…

Он рассказал, какие странные отношения были у него с Тао и почему Тао уехала.

— Да, конечно, так и должно было быть.

— Ты знала?

— Нет. Но это должно было случиться.

— Да ничего же не было!

— Ах, то, что вы не спали вместе, неважно. Но…

Ашихэ стала одеваться, немного пригибаясь, словно хотела укрыть свою наготу от чьих-то чужих глаз.

— Значит, ты был согласен на это. Дело было только за мной… И если бы я согласилась… принять… ту, другую…

— Прости, но я не мог скрыть это от тебя.

— Ох, я понимаю и должна быть тебе благодарна… Но… мне стало холодно, Вэй-ту. Пойдем. Мы обо всем тут забыли, а нас ждут.

Остальные трое из «заслона» (как называл их группу Виктор) — Мо Туань, Су и Чэн — ожидали у костра и варили уху. Они ни словом не отозвались на приветствие, не спросили, почему Виктор и Ашихэ так поздно вернулись и вместо обещанных тетерок принесли только в шапках яйца фазанов.

— Смотрите, как много нашел Волчок, — быстро сказала Ашихэ. — Здесь полно гнезд, птицы несутся как никогда, сидят по две и по три в одном гнезде. Видно, лето будет раннее и сырое…

Охотники все молчали. Никто и не шелохнулся. Виктору было безразлично, что о них думают эти три сосредоточенно молчащих хомяка. Но Ашихэ смутилась. Она говорила себе, что товарищи во главе с Багорным сейчас стоят под фортом или, быть может, уже сражаются, а она забылась, ушла в свою любовь. Это почти дезертирство…

В отношениях с товарищами оставалась та же сдержанность и холодок, пока ужинали, потом собирали в лесу хворост и носили его на перевал. Когда в безоблачном близком небе загорелись первые звезды, все занялись тем же, чем вчера. На этот раз едва только они послали первый сигнал, с Высокого Коу пришел ответ — там заблистал огонь долгий, волнующий, как чей-то крик в темноте. Все замерли. Свет на Коу раздвоился, и оба огонька заплясали, замигали по очереди, затем снова слились в один призывный сигнал.

— Заслон направо! Три левых один за другим! — скомандовала Ашихэ.

Она одна разбиралась в этих сигналах и знала, как надо на них отвечать. Остальные беспрекословно выполняли ее распоряжения. Ее голос и жесты убеждали их, что свершается нечто очень важное.

— Там стоит Среброголовый, — сказала она наконец, указывая на медленно угасавшие вдали огни.

— Среброголовый? — с удивлением переспросил Виктор, а Мо Туань сделал шаг вперед, словно надеялся разглядеть своего командира на вершине Коу:

— Я знал, что он вернется. Что же он сказал тебе?

— Сказал, чтобы мы были здесь завтра. Он пойдет в это же время.

— Не придет Среброголовый, — неожиданно для всех сказал Виктор.

И повторил еще настойчивее, словно нанося удар их радости и надежде:

— Серебряной Головы давно нет!

— Но я не могла ошибиться, это был он! Только Среброголовый знает этот сигнал.

— Значит, это ловушка! Сигнал могли как-то перехватить. И воспользоваться тем, что вам еще ничего не известно.

— О чем ты говоришь? Что нам неизвестно?

— То, что Среброголового судили как агента… Постойте, дайте же договорить! Да, он был приговорен к смерти как отступник и японский агент.

— Вэй-ту, — в голосе Ашихэ жалоба мешалась с негодованием. — Так нельзя!

— Это мерзкие слова, — возмутился и Мо Туань. — Какие у тебя доказательства?

— Доказательства? Спроси у Багорного.

Виктора мало интересовало, как перенесут это три охотника. Он видел только изменившееся лицо Ашихэ, по которому скользили отблески огня, и обращался к ней.

— Я не раз хотел сказать, да жалел тебя… Но эти сигналы сегодня… Видимо, готовится какая-то мистификация, хитрость, которая может нам стоить жизни. Так что…

И он рассказал им то, что выболтал в бреду Багорный.

Но они не хотели верить.

— Да ведь Среброголовый оборонял Шитоухэцзы, дрался под Шуаньбао! И, наконец, кто спас жизнь Багорному? Кто доставил через границу его донесение об оружии Танака?

— Вот тут и задумаешься: как ему это удалось? Какие-то мистические фокусы с духами, потом якобы поиски сокровищ Дикого Барона… Подозрительная история. А прежде он был хунхузом. Сидел в японской тюрьме. И убежал оттуда. Убежал, заметьте, за несколько часов перед казнью, как в сказке… Да, да, все можно истолковать и так и этак. Достаточно, чтобы была хоть тень видимости, хоть какой-нибудь свидетель. А Багорный как раз в то время вернулся из Китая. Наверно, он отказывался подписать, но в конце концов подписал.

— Вэй-ту, да ты в уме? Чтобы Багорный такую клевету подписал, донос на Среброголового, на товарища?

— Для вас тут товарищ — это друг, это священно. А там — попросту рядовой.

Все смотрели на Виктора, как ошеломленные страшной сказкой дети.

— Этого быть не может, — неуверенно начал Мо Туань. И тут же ухватился за пришедшую ему спасительную мысль: — Так он же все это говорил в бреду? А в бреду мало ли какую ерунду плетешь.

— Допустим. Но почему, когда я позднее повторил ему его же слова, он запретил мне говорить о Среброголовом? Даже пригрозил… Нет, не будем тратить слов понапрасну. Говорю вам Среброголовый погиб. И сигнал этот — ловушка. Вместо Серебряной Головы придут завтра японцы и возьмут нас голыми руками. Нельзя нам ждать, вернемся в отряд.

— А можем ли мы уйти ни с чем, не проверив этого?

— Это только твои догадки, ничего ты не знаешь наверное.

Они были в смятении: если остаться на перевале, можно действительно попасть в руки японцев. А уйти — значит поверить в измену и смерть Среброголового и принести товарищам накануне боя эту ужасную весть.

— Я не пойду, — тихо промолвила Ашихэ.

— Одумайся! Смерти ищешь? У нас ребенок.

— Не пойду, — повторила она. — Все это ложь. Завтра придет Среброголовый, и ты сам в этом убедишься. А если нет… Вэй-ту, я не могу, как ты, жить, зная это.

Настаивать было бесполезно. Виктор знал Ашихэ: она не уступит.

— Ну что ж, я с тобой останусь. А вы возвращайтесь в отряд.

— Как мы объясним это товарищам?

— Сообщите Багорному, что Среброголовый объявился в наших местах. Увидите, что он на это ответит. И еще скажите, что я считаю эти сигналы хитростью японцев, которой следует воспользоваться. Когда японцы перейдут на другой берег Муданьцзяна, можно отрезать им путь со стороны Польской могилы и всех перестрелять в ущелье.

Китайцы переглянулись. Чэн кивнул головой, а Мо Туань ответил за всех, что, пожалуй, так будет лучше всего. Они пойдут и успеют вернуться сюда завтра к вечеру, да не одни, а с пополнением. А там — либо встретят Среброголового, либо, идя за японцами до самого перевала, ударят на них с тыла.

— Конечно, если Багорный это разрешит, — вставил Виктор, посмеиваясь. — Мне что-то кажется, что он предпочтет, чтобы мы погибли геройской смертью. Перевал Ашихэ! Это звучит так трогательно, это войдет в историю и будет поднимать дух борцов…

— Перестань, — остановила его Ашихэ. — Насмешка — плохой советчик… Давайте погасим огонь.

Когда они сошли вниз, Чэн на прощанье спросил, не нужно ли им чего. У него еще есть немного бататов, так не оставить ли им?

— Спасибо, бататы у нас тоже есть. А вот патроны пригодились бы, — сказал Виктор. — У меня их достаточно, но Ашихэ может не хватить.

Охотники оставили им из своих запасов тридцать патронов для автомата Ашихэ и после невеселого прощанья двинулись к реке, чтобы по кладке над водопадом перейти на другой берег. А Виктор и Ашихэ пошли вчерашней дорогой — в сторону тетеревиного тока. Они считали, что безопаснее будет ночевать подальше от перевала.

Пробираясь по лесу в темноте, они услышали над собой какое-то движение. Это куница гналась за белками. «Если не догонит, то мы завтра останемся живы», — загадал мысленно Виктор. Одна белка, спасаясь, слетела на землю. Доброе предзнаменование! Но вторая? Вторая все еще отчаянно мечется на одном месте между ветвей. Еще раз пискнула — и словно ее по горлу полоснули, замолкла. Тишина. Только куница, очевидно терзая добычу, время от времени негромко повизгивает…

Виктор дотронулся до руки Ашихэ. Рука ее дрожала. И ему самому передалась эта дрожь. Словно одна кровь, одни мысли были у них с Ашихэ. Виктора мгновенно осенило: Ашихэ тоже загадала что-то минуту назад. И это была не догадка, а уверенность.

— Моя «Триданя»… О чём ты думала?

Голос Ашихэ с трудом пробился сквозь мрак, как сквозь черную пряжу:

— Видно, ты прав… Он не придет.

В первую минуту Виктор не мог поверить, что она плачет. Дикая мысль! Ашихэ — и слезы? Однако сомнений быть не могло. Он наклонился и, коснувшись губами щеки Ашихэ, ощутил на этой щеке теплые солоноватые капли.

— Не думай об этом, родная. Придет, не придет… В нашей шу-хай только двое никогда друг другу не изменят: ты и я.

И, почувствовав у ног теплоту собачьего тела, добавил:

— А еще Волчок…

— И Малышка, — подсказала Ашихэ, невольно улыбнувшись сквозь слезы.

— Разумеется, и Малышка. Выходит, нас четверо. — Он вспомнил старое шутливое прозвище, смешное, но звучное: — Четверо славных Тартаренов. Не пропадем. А про завтрашнее не стоит думать. Хотят нас поймать — ну и что же? Мы ведь об этом знаем, значит, ничего у них не выйдет.

— Ты ошибаешься, Вэй-ту: не это меня страшит.

— В самом деле? — спросил Виктор с сожалением, потому что Ашихэ уже выпрямилась в его объятиях, преодолев минутную слабость. Она не казалась больше ни хрупкой, ни беспомощной. Рассеивались чары той маленькой «Триданя», которую он полюбил первой любовью, ведь это они были началом его позднейших чувств и желаний.

— Как можно жить, когда тебе глаза выкололи? Или продали тебя в рабство, на позор? Знаешь, я сейчас загадала: если куница схватит белку, значит то, что ты говорил, правда. И страшно мне стало… Неужели товарища можно покинуть во имя стратегии, ради…

Он не дослышал, ради чего еще. Ашихэ говорила шепотом, словно про себя, шагая уже впереди него по звериной тропе, такой узкой, что приходилось идти гуськом.

Когда переходили болото, услышали сердитый голос старого козла. Он имел основания злиться. Вчера они заняли его убежище, теплую и безопасную яму под скалой. Он, должно быть, к вечеру туда вернулся, но, почуяв человеческий запах, ушел спать на болото. А они и тут его беспокоят! И он гневно блеял на них, из укрытия слышалась хриплая старческая жалоба.

— Ишь бесится! Как будто смерть свою отпугнуть хочет.

— Они про смерть ничего не знают, — возразила Ашихэ, усаживаясь в яме.

— Разумеется, не знают, — охотно подтвердил Виктор только затем, чтобы завязать разговор и отвлечь Ашихэ от мысли о Среброголовом, обо всем этом гнусном деле. — Только мы, люди, сознаем, что есть начало и конец. А животные… они живут минутой.

— Живут вечно. Так им кажется.

— Ну, значит, бессмертны. Только то важно и реально, что знаешь и чувствуешь. Вот этакий козел, к примеру. Он не знает, что когда-то родился, что уже подходит к концу его срок — пятнадцать лет быстро бегущей жизни.

Эта тема, быть может и глубокомысленная и любопытная, сейчас нужна была Виктору только для того, чтобы не смотрели на него так печально и неподвижно глаза на застывшем лице Ашихэ, неясно видном в сером рассвете. Он жаждал во что бы то ни стало вырвать ее из этого оцепенения. Если бы умел, он рассказал бы ей сейчас увлекательную сказку о жизни этого старого козла. Блаженное лето среди сочных зеленых трав. Зимние невзгоды, страшные призраки ночи — сверкающие во мраке глаза волков и тигров, минуты счастья, неразлучные для него с благоуханием азалий, ночи любви, летние утра, когда бродит он со своими косулями…

— Право, иногда мне думается, что мы за наш хваленый разум платим слишком высокую цену. Честное слово, такой вот козел или олень больше берет от жизни. А когда одряхлеет и гибнет в когтях рыси или ирбиса, чувствует только боль и страх, но страх новой боли, а не смерти. Не знает он, что вот сейчас ему конец и жизнь никогда, никогда не повторится…

— Скажи, Вэй-ту, — мягко перебила Ашихэ, — ты уверен, что правильно понял Багорного? Ведь только один раз это и было, да и то в бреду. Он действительно подписал, что Среброголовый агент?

— Нет, это я добавил в азарте, — сознался Виктор. — Я не знаю, как Багорный вел себя на суде.

— Значит, суд все-таки был?

Она молила о крохах — о едином слове сомнения. Оно облегчило бы ей душу… до вечера. Но ведь ночью истину ей возвестят выстрелы и от иллюзий ничего не останется. Ложь из милосердия не поможет — потом еще больнее будет узнать правду.

— Да, суд был. Я сам это прочел в вырезке из газеты.

— И больше ты ничего не знаешь?

— Ничего.

Они примолкли. Опять хищный, резкий визг напомнил им о дурном предзнаменовании: куница все же схватила белку… А в ушах звенело от тетеревиного хора на болотах. Тетерева играли, как вчера, и дрались из-за своих тетерок.

— Поспим. Все выяснится завтра… то есть сегодня, — поправил он себя, так как уже светало.

Обоим не спалось. Ашихэ лежала, прижавшись к Виктору, но он чувствовал, что она ушла от него куда-то далеко, в свои трудные и чуждые ему мысли о судьбах Китая. Сквозь сетку ветвей над их головами просвечивало хмурое небо, желтоватое, как пергамент, как веки птичьих глаз. «А что, если и ночью оно будет в тучах? Черт возьми, об этом я и не подумал! Хорош я буду на том склоне, который вчера себе наметил, метров на пятнадцать выше перевала… Внизу кто-то крадется, подходит к Ашихэ, а ночь как смола, и мы не будем знать, кто идет, — ведь Ашихэ не стала спорить». Конечно, он это устроит лучше. Осторожность не мешает, хотя в этом случае она совершенно лишняя…

Она говорила это торопливо и с наигранным спокойствием. Хоть бы поскорее осталась позади эта подстерегающая их душная ночь! А там тоскливую тревогу сменит радость, когда Среброголовый и Багорный, объединив отряды, возьмут форт! Достанется же японцам! Их прогонят, а война уже идет к концу, это все говорят. Китай будет свободен и отчизна Виктора тоже.

— Как она зовется на вашем языке? Ты говорил, но я позабыла.

— Польша.

— Польша… А женщин там уважают? У них такие же права, как у мужчин?

— Ашихэ, ты мне зубы не заговаривай. Знаю, к чему ты клонишь, но на этот раз ты меня не собьешь.

— Да я и вправду люблю слушать твои рассказы про мать и про ее родину.

— А что у меня еще осталось? Ты здесь и Польша где-то на краю света.

— Будет у тебя и она и я.

— До сих пор ты никогда этого не говорила. Значит, ты решилась?

— Ах, сколько времени можно упираться, если ты так тоскуешь по своей родине и сражаешься за мою… Конечно, я в конце концов поеду с тобой.

Они вернулись на развалины Фанзы над порогами, доели там остатки своих запасов. Виктор пошел принести воды для чая. Проходя мимо мостков, он посмотрел на оба ровно обтесанных ствола громадных елей, переброшенных через речку. Снизу они всегда были покрыты брызгами, сверху — тонким слоем плесени. И на ней не было никаких следов! Но следы должны были быть, если здесь прошли Чэн, Су и Мо Туань. Три человека не могли пройти, не оставив отпечатков на зеленом мягком налете. Видно, эти трусы где-то притаились и из своего укрытия намерены наблюдать, чем все кончится.

Вернувшись в фанзу, Виктор ни словом не обмолвился о своем открытии. Положения это не изменит, а Ашихэ еще сильнее будет терзаться.

Часом позже, когда они поднимались на перевал лесом, который чем дальше, тем больше редел, побежденный каменистой почвой, Ашихэ подтолкнула Виктора и шепнула: «Смотри, лисичка!» Лисица промелькнула довольно далеко между деревьями. Может, они и прошли бы, ничего не подозревая, но Волчок помчался за лисицей, они стали обнюхиваться, потом играть, как старые знакомые. Ашихэ вдруг остановилась как вкопанная: в этой «лисице» она узнала рыжую суку Чэна. Значит, Чэн с товарищами были где-то недалеко!

— Скоты! — сказал Виктор вслух то, что уже раньше думал о них. Он решил больше не стесняться: Ашихэ сама теперь видит, что им доверять нельзя.

Он подозвал Волчка, и они двинулись дальше. Не искать же их! Хотя в случае беды охотники могли бы поддержать их огнем своих трех ружей.

Ашихэ так бежала, как будто в спину ей направлен был чейто ненавистный взгляд или даже дуло ружья. Быть может, ее подгонял стыд за своих земляков? Ведь это неслыханно — чтобы охотник покинул в беде товарища! Невероятно! И это в тайге, где даже чужим помогают, где никто не запирает фанзы, а когда хозяин уходит надолго, он оставляет в доме еду на случай, если забредет сюда какой-нибудь путник! В тайге, где вора карают смертью, зарывают по шею на тигровой тропе. А если бы кто-нибудь предал друга или трусливо сбежал — за это и кары не придумано, потому что здесь такого еще не случалось. Как же эти трое могли поступить так с ней, Ашихэ, их товарищем, тем более что они партизаны, авангард шу-хай?

— Говорил я тебе, — начал Виктор, когда они дошли до перевала и остановились. — В нашей тайге…

— Да, да, нас только двое, ты и я… Что же нам делать?

— Пойдем к мяо.

Тропинка, бежавшая по дну ущелья, перерезала Седловину.

— Вэй-ту, а может, они попросту где-то нас поджидают? Не огорчайся заранее. Может, все окажется совсем не так.

— Не знаю, смогу ли я и тогда относиться к ним по-прежнему. Мне будет казаться, что от них всего можно ожидать. Это как яд. Кого змея раз ужалила, тот всегда под ноги себе смотрит… Ну, вот и пришли.

В уголке между скалой и могильным холмиком, сложенным из камней, стоял знакомый древний алтарь с изображением тигра, где путники молили о милости божество гор.

— Ну, чем плохое укрытие?

— Да, но если бы я была суеверна… Взгляни!

На скале, под которой Ашихэ собиралась сесть, неуклюже высеченные иероглифы предостерегали:

«Идущий сильнее того, кто сидит на месте».

— Чепуха, так было во времена Чингисхана. Лучшего места нам не найти.

— А ты где будешь?

— Видишь тот выступ у выхода? Правее, где корни висят. Вот там.

Только они, зная здесь каждый камень, каждую лазейку, могли пробраться через это нагромождение скал. Всякому другому, идущему от Муданьцзяна, а в особенности ночью, доступ сюда был возможен только одним путем — старой тропой путников меж лесов и гор по крутому и голому склону до узкого горла перевала.

Они нашли здесь много хвороста. Услужили все же товарищи — много его вчера сюда натаскали. Виктор и Ашихэ сложили высоченный костер, который мог гореть часа два-три. От него до убежища Ашихэ, как Виктор прикинул на глаз, было шагов триста — триста пятьдесят. Если предстоит ночь спокойная, то это слишком далеко. Если же будет стычка, то слишком близко. Погода все еще стояла ненадежная, и костер могло залить дождем.

Посредине ущелья, ровно в ста пяти шагах, а значит, на выстрел от убежища Ашихэ, был почти отвесный обрыв, и под таким навесом можно было развести второй костер — этого дождь не зальет, и свет его будет падать косой длинной полосой.

— Так и условимся. До первого костра — пожалуйста, пусть себе подходят. Я к ним присмотрюсь, а может, и окликну. Но второй границы никому переступить не дам. Если выстрелю — знай, идут японцы. Тогда бей из автомата. Выпусти одну, потом вторую серию, чтобы они залегли в темноте, не дойдя до твоего костра. Я их еще попугаю, пока ты не уйдешь далеко, а там отойду тоже. Встретимся с тобой на Еловом склоне. Дорогу туда ты знаешь.

— Знаю. Через Две Ласочки.

— Если японцы придут с собаками, ты первым делом стреляй в собак.

Виктор постоял еще, припоминая, не упустил ли он чего-нибудь.

— Всё. Волчка оставлю с тобой. Он не пикнет, а если насторожится, следи, куда смотрит. Он, шельмец, человека и зверя за двести шагов чует.

— Лучше бы ты взял его с собой. Тебе он будет нужнее.

— Нет, у меня у самого нюх не многим хуже, чем у Волчка. Ну, Чернушка, до свиданья.

Виктор ушел. Пора было караулить. Уже со дна ущелья, из всех щелей между горами поднимался прохладный сиреневый сумрак.

— Постой, чуть не забыла! У Среброголового есть фонарик.

— Ну и что же?

— Он перед тем, как подойти, зажжет его. Такой у нас с ним уговор. А я должна в ответ помахать головешкой. Но откуда я ее возьму, если не буду сидеть у костра?

— У тебя есть огниво и трут. Зажжешь трут. Но это не понадобится. Так помни — на Еловом склоне!

Было еще рано зажигать сигнальный огонь. Виктор сел у своего костра и смотрел на притихший мир вокруг. Все медленно окутывали серые сумерки. Взгляд Виктора и прежде не раз останавливался на соседних склонах, вернее — на одной-единственной группе карликовых сосен, нависших над тропинкой. Это было место не хуже того, которое он уже выбрал для себя. И сейчас он все больше приходил к заключению, что если Мо Туань, Чэн и Су где-либо засели, то именно там. Ему даже показалось, что две карликовые сосенки, одиноко темневшие на фоне розового закатного неба, сейчас пошевелили ветвями, хотя ветра не было. Да, да, охотники наверняка прячутся там. У них, видно, духу не хватало явиться в отряд с такой ужасной вестью, и они решили переждать. Скажут потом, что дрались и чудом ушли от врагов, а Виктор и Ашихэ погибли. И никто не узнает, что человек может растоптать человека во имя высшей стратегии, по приказу своего Будды, носителя всей мудрости «Артхашастры», «Книги о Полезном»…

Стемнело. Виктор развел первый слабый огонь, от которого позднее должен был заняться большой костер, и полез выше, дюйм за дюймом добираясь до заранее высмотренного неприступного местечка. Добравшись, зарядил отцовскую двустволку пулей и дробью, соединил маузер с деревянной кобурой-прикладом, то и другое положил подле себя, чтобы были под рукой.

Теперь пусть японцы приходят. Снизу его никак нельзя увидеть, и собаки не учуют на такой высоте. За ним склон горы уже не такой крутой, и всегда можно будет отступить. Он здесь как у себя дома, он сильнее врагов тонкостью своих инстинктов, которые развились в тайге за эти годы, когда он жил жизнью лесного зверя. Было время, когда он боялся, дрожал и терял голову при одной мысли, что может встретиться с Кайматцу, вообще с японцами. Теперь это прошло — он сам дивился такой перемене. Ни малейшего страха, одна ненависть, как изжога, как зудящая рана. И еще — привычная сосредоточенная уверенность охотника и та легкая дрожь возбуждения, с какой подстерегаешь тигра, — пусть только появится!

Виктор прицелился: мушка была хорошо видна на фоне двух костров — Ашихэ тоже разожгла свой. Костры горели ровным, почти неподвижным пламенем. Ночь стала светлее, на небе уж кое-где мерцали звезды, а порой и месяц выглядывал из-за облаков, и тогда видны были косяки и беспорядочные стаи птиц, черной метелью запорошившие небо. Начиналось их последнее, третье нашествие. Птицы летели на новые гнезда. Были тут журавли и гуси, кулики, гагары, утки… Голоса их вызывали в памяти полузабытые, волнующие названия архипелагов и островов, кружили голову, напоминая о существовании огромного, бескрайнего мира… Автомобильные гудки, звонки трамваев, неоновые рекламы, электрический свет на улицах, на письменном столе, даже в уборной. У людей там есть дом, есть понедельник, вторник, все дни недели до необычного, отмеченного красным в календаре, — воскресенья. Они работают, читают книги, ходят в кино, на стадионы, веселятся в кафе и ресторанах. Они спят на кроватях, на белых простынях. Едят, что хотят, едят по-человечески, перекладывая еду с блюда на тарелки. Сказочная жизнь!.. Движение и гомон, множество встреч, событий, и в каждом из них скрыта возможность удачи, скрыта твоя неведомая судьба. И эта свобода, свобода и упоительное сознание, что сегодня ты здесь, а завтра можешь быть за тысячу километров отсюда… Ох, мать родная, хоть бы год пожить по-человечески.

Жажда познать мир, проснувшаяся при виде этих птиц, летящих в просторах поднебесья, легла на сердце жгучей и бурной тоской. Хватит! Он сыт по горло тайгой, и вечными скитаниями, и своей пещерой. Пусть же наконец рассеется легенда о Серебряной Голове, иначе им не двинуться с места, они вечно будут торчать на этом перевале, зажатые между горами Чанбаишаня и рекой Черного Дракона. Пора наконец идти к людям, зажить по-человечески. А если предстоит борьба, то пусть это будет борьба за что-то чистое, человеческое и святое, а не для этои чертовой Артхашастры, ни для чьей Артхашастры…

Что-то как будто пробилось сквозь тишину. Это было почти неощутимо, как предчувствие.

Виктор напряг слух. Тихо. Нет, шорох… Вот скрипнул камешек под чьей-то ногой… Идут!

Шел не один, а много людей, мерно, без шума, но и не особенно скрываясь. Сколько их могло быть?

Трижды сверкнул свет фонарика. Высоко поднятый, он долго-долго не гас.

Наконец опять темнота. Кто-то крикнул:

— Товарищ Среброголовый!

И из мрака вышел Среброголовый. Наверно, это был он. Виктор его не знал, никогда не видел, но именно таким представлял его себе по рассказам Ашихэ. Высокий, в ватнике, с коротким карабином на плече дулом вниз. Солдатская каска отброшена на ремешке за спину, и видна седая голова, серебряная в отблесках огня.

Он со своими спутниками обошел костер. Их было шестеро, он — седьмой. Все остановились и стали тихо совещаться.

Тот же голос позвал из темноты:

— Товарищ Сребрологовый, вас ждут у второго костра!

Седой двинулся — медленно, как-то нерешительно, то и дело светя вокруг Фонариком.

Виктор лежал пластом, словно пришибленный. Среброголовый?! Вот так штука! Этого он не ожидал. Он хотел крикнуть: «Кто идет?» Если это Среброголовый, он должен знать Ашихэ. Но в эту минуту из мрака появилась еще одна группа людей. Так же одетые, но с виду какие-то другие, пониже ростом. Один держал пистолет так, словно намеревался стрелять, если Среброголовый повернет обратно. Перед этим человеком шел другой и вел собак. Сутулая квадратная спина, ноги дугой и такие верткие, словно это руки движутся в штанинах, лысая большая голова… Да это не кто иной, как У! И собаки его. А у всех, кто с ним, ноги короткие, туловища длинные — как можно было не заметить этого сразу! Переодетые японцы! Они пустили вперед казаков или маньчжуров, а сами ждут, когда можно будет брать пленных.

Виктор снял с пояса «лимонку» — ее Ашихэ когда-то подарила ему как спасительное средство, чтобы не попасть живым в руки японцев. Он замахнулся, подумав, что в этот миг Ашихэ уже бежит, конечно, навстречу Среброголовому, размахивая, как уговорились, своим факелом. Добегает уже, верно, глупенькая, до того костра…

Он швырнул гранату, отполз на край обрыва и схватился за маузер.

У и его собак разнесло в клочки. Упал и японец с пистолетом.

— Уттэ!

Японцы открыли огонь. И тотчас же из-за карликовых сосен грянули два выстрела. «Товарищи!» — подумал Виктор. Видно, слова японской команды резнули их слух так, что они не утерпели. Но почему только два выстрела?

А шестерка с мнимым Среброголовым впереди успела между тем пройти. Они легли на землю, скрылись во мраке где-то между первой и второй огненной преградой. И одна только Ашихэ стоит в свете своего костра, подняв над головой факел в знак приветствия. Эх, черт возьми — она увидела этого Среброголового! Не догадывается, что это маскарад, поверила и воображает, будто все было ошибкой, недоразумением. Ашихэ, разве ты не понимаешь, что они схватили Мэй, выпытали у нее тайну сигналов… Спасайся, Ашихэ, спасайся!

Виктор вскарабкался повыше и двинулся к ней. В этом месте, за выступом горы японские пули в него попасть не могли, но и он потерял из виду ущелье и дальше брел вслепую, время от времени ощупывая скалы. Вот гранитная стена кончилась, впереди, по его соображениям, должна была быть осыпь.

Вдруг залаяла собака, не Волчок, а какая-то чужая. Тявкнула и замолкла — вероятно, ее схватили за шиворот.

Виктор присел на корточки, устремив глаза и маузер в ту сторону. Там, шагах в пятнадцати-двадцати, кто-то притаился. И не один. Их там было много, они, должно быть, шли издалека и вспотели: Виктор улавливал запах пота, и не только пота, а чеснока и ниньхутоуского табака.

— Ты что тут делаешь, Мо Туань?

— Ах, это ты! Мы как раз тебя ищем.

И Мо Туань направился было к Виктору.

— Стой! Кто там еще с тобой?

— Здесь Сан-пяо, Хэн, Толстый Кун… Я привел тебе людей, Вэй-ту.

— Мне?

— Да. Их Багорный прислал, он велит тебе быть здесь нашим чжангуйды, потому что ты лучше всего…

— Сколько вас?

— Пятнадцать.

— Пусть десять человек идут к Чэну. Ведь это Чэн стрелял?

— Чэн и Су. Я их оставил здесь на всякий случай, а сам…

Из ущелья донеслись взрывы гранат. Там либо хотели развалить костры, либо били в Чэна.

— Бегом! Не дайте им выбраться, зажмите в том месте… Остальные за мной!

Виктор помчался по осыпи, не обращая внимания на грохот летевших из-под ног камней. Вокруг шлепались пули, ударяясь о камни. Но он знал, что выпуклость горы его скрывает. Ашихэ, должно быть, уже поняла, что творится, и укрылась где-то. В нее, безусловно, стрелять не стали. Не за тем они сюда пришли. Им нужно взять всех живыми, а особенно — допросить сигнальщицу.

Он остановился и прислушался. Японцы все еще били в камни за обрывом. Это хорошо, пусть ищут в том месте.

— Товарищ, — сказал ему Мо Туань таким тоном, как докладывают командиру. — Люй Цинь не поспевал за нами, он остался у мостов на реке. Так что, если будут раненые…

— Мо Туань, я не думал, что ты так поступишь… Прости меня. И того не предполагал, что Багорный…

— Багорный идет в бой, и ты, Вэй-ту, идешь в бой. Все может случиться. И он велел передать тебе вот это…

В руке у Виктора очутилась какая-то бумага. Шершавая и липкая. Ну да — в смоле!.. Та самая газетная вырезка, которую он держал уже раз в руках — тогда, в пещере.

— Сопоставь даты. Когда во Владивостоке судили Среброголового, Багорный был с тобой в Харбине.

— Значит, Среброголовый… Ты знаешь?

— Об этом потом. Теперь будем делать свое дело, товарищ… Только бы их одолеть!

— Одолеем!

Виктор готов был обнять охотника. «Ах, Мо Туань, Мо Ту-ань, ты и не знаешь, какую кошмарную тяжесть снял с моей души!»

Однако он ничем не выдал своих чувств, и голос его был так же ровен и тих:

— Пойдем, как на кабана, по одной стороне. Когда сойдем и я остановлюсь, ты, Мо Туань, и ты, Хэн, передвинетесь дальше вправо, а вы, остальные, останетесь слева от меня. Дистанция — десять шагов. Не стрелять в каждую тень: там где-то должна быть Ашихэ. Окружим, как сетью, загоним их в тиски, к Чэну, понятно? Ну, вперед!

Он повел людей по высокому краю ущелья. Их товарищ, их командир… В сознании этом была огромная радость, и облегчение, и стыд за себя. Волнующий хаос чувств. Никто его не поучает, не менторствует, нет здесь никакой «Артхашастры», есть лишь общая борьба и священный долг товарищества… «Если бы так всегда, я давно был бы с вами, люди».

— Отошли! — шепнул Туань.

Бой шел у выхода с перевала, бой за этот выход. В ущелье было тихо, стрельба прекратилась.

— А может, они только притаились? Идем!

Они сползли вниз по склону. Так осторожно, что ни один камешек не дрогнул, ни одним шагом не выдали своего присутствия. Таежники умели ходить…

На дне ущелья Виктор разместил всех. От двух еще догоравших вдали, хотя уже разбросанных костров летели искры. Слабое, туманное зарево стояло там, а дальше, низко над землей, стлалась тьма непроницаемая, густая до черноты. Не оставалось ничего другого, как только идти на звуки и запах. В таких условиях действовать ножом было удобнее; и Виктор взял его в зубы.

Где-то сбоку грохнуло, как из гранатомета. Сан-пяо выпалил из своей берданки. И тотчас враги швырнули в его сторону гранаты — одну, другую. Гранат у них, видно, было много, а стрелять они не хотели, чтобы огонь не выдал их. Это, наверно, были казаки. Маньчжуры не выдержали бы такой гнетущей, слепой тишины.

Залаял Волчок. Он наконец почуял хозяина. Тявкнул резко и один раз, как всегда, когда возвещал, что сторожит зверя и ждет удобного момента, чтобы схватить его за ноги.

Лай Волчка звучал как-то не по-обычному яростно. Чувствовалось, что пес готов попросту разорвать кого-то, над кем он сидел высоко, на другом склоне, ближе к Мо Туаню. А Мо Туань, по-видимому, шел на этот зов Волчка. Двинулся туда и Виктор, тихонько, ползком, готовый каждого, кто перед ним появится, встретить пулей из маузера. Его тревога за Ашихэ несколько утихла, он надеялся, что она прячется там, где лает Волчок, иначе пес давно прибежал бы к нему. Но вот Мо Туань выстрелил. И в тот же миг что-то ухнуло, ослепило Виктора, жар разлился по спине.

Его чуть не убило, спасло только то, что он лежал.

Но что с Мо Туанем? Виктор пополз вперед и сразу наткнулся на что-то мягкое. Ощупал — это оказалась сумка из барсучьей шкуры. Сумку эту он видел на спине у Мо Туаня. Ремень порвался, был еще теплый и липкий; не стоило уже искать того, что минуту назад было Мо Туанем. Вытирая руки о землю, Виктор ощутил под пальцами мох, потом корни, потом наткнулся на пень. Это был единственный пень, какой Виктор помнил на перевале, шагах в двадцати от алтаря, под скалой, где он оставил Ашихэ. Проход между буграми вел наискосок, вправо. Там мог быть не один человек, и приближаться надо было не прямо, а сбоку, из-за бугра. Но едва Виктор тронулся с места, там послышался топот, возня, кто-то сквозь зубы выругался по-русски и закашлял громко, визгливо. Затем кашель внезапно оборвался. Сноп белого света брызнул с земли на болтавшуюся в воздухе ногу, на Волчка, висевшего под чьей-то каской. Блеснул штык. Волчок упал, потянув за собой голову в каске. Рука со штыком снова поднялась, но Виктор уже успел ринуться в проход и сбил этого человека с ног, затем пырнул его ножом и, сидя на нем, ждал, пока он перестанет шевелиться.

Все было теперь ясно как день. Под Виктором лежал Долговой. И неподвижно вытянувшийся между кочками Волчок держал в зубах, словно принесенную хозяину дичь, сорванный с Долгового парик. Не голову, а только смятый серебристый парик.

Фонарик, валявшийся на земле, все еще горел. Он выпал из кармана Долгового, когда тот боролся с собакой, и загорелся, А товарищи Виктора стреляли в эту полоску света, и Виктор легко мог погибнуть от руки своих. Он поспешил выключить фонарик. Потом снял с Долгового гранаты. Такие же «лимонки», как у него. Они пришлись весьма кстати: уже с разных сторон приближались торопливые шаги, тревожные звуки. Как мошки на свет, слетались сюда люди — должно быть, свет фонарика был для казаков каким-то условным знаком.

— Никифор, чего зовешь?

Приглушенный голос шел с земли тут же рядом — как будто из-за пня.

Виктор ответил гранатой. Раздался стон. Он повторился, затем перешел в душераздирающий крик. Раненый выл и выл, как зверь, и вой этот разносился по всему ущелью.

Товарищи Виктора спешили на помощь. Сверху, из-за скалы, где за минуту перед тем стоял Волчок, отозвался автомат Ашихэ. Виктор нисколько не сомневался — да, да, это автомат Ашихэ. Один из казаков крикнул «Свайка!», и по этому сигналу все они обратились в бегство. Послышался только сухой треск пистолетного выстрела. И вой утих — должно быть, казаки добили раненого. Какая-то тень на бегу перескочила через догоравшие головешки костра., но, подбитая пулей, свернулась в клубок. Все принимало благоприятный оборот, все было бы прекрасно, если бы не смерть Волчка.

Виктор потрогал его, Волчок уже коченел, все еще держа в зубах парик своего убийцы, палача из Харбинской комендатуры, который издевался над собакой, мстя за сломанные Виктором ребра. И Волчок распознал его запах среди стольких чужих запахов и не простил… Вот какой был пес! Один только раз оплошал. Не вытерпел, бедняга, и слишком рано бросился на врага, на секунду раньше, чем следовало…

Виктор поднялся. Он как будто ощущал на плечах каменную тяжесть обоих могильных холмиков. Нет и не будет у него больше никогда такой собаки!

Он свистнул, ожидая, что Ашихэ сейчас сойдет к нему. Но она почему-то не шла. Он свистнул еще — никакого ответа. «Значит, побежала за остальными, — подумал он, — преследует казаков. Ну, конечно, как же без нее дело обойдется!»

Казаки и японцы вырвались-таки из седловины. Немного их уцелело, но этим удалось уйти. Судя по отголоскам, они пробивались к лесу. На верную погибель: в тайге охотники их легко обойдут уже проходимыми летними тропинками и окружат.

Кто-то шел навстречу Виктору. Уже занималась заря, и в ее свете он по раскачивающейся походке узнал Хэна.

— А я думал, что ты в другом месте.

— Да я же был над тобой. Разве ты не слышал меня?

Только сейчас Виктор заметил, что у Хэна в руках автомат. И еще ему бросилось в глаза замешательство Хэна.

— Вэй-ту, случилось несчастье… Я нашел Ашихэ…

Ашихэ лежала неподалеку от своего костра. Она не шевельнулась и не открыла глаз, когда Виктор повернул ее лицом кверху. Но сердце еще билось. Рана у нее была только одна — в груди. Только один человек мог спасти Ашихэ — Люй Цинь.

— Хэн, беги к Чэну. Пусть Чэн вас ведет и кончает дело, — сказал Виктор, беря Ашихэ на руки, — Потому что я… Сам видишь…

— Да, да, надо сразу нести ее к Люй Циню, он один умеет лечить раны. Я помогу тебе, Вэй-ту…

— Это лишнее. Сам справлюсь.

Он пронес бы ее через невесть какие перевалы и горы, даже если бы она была в три раза тяжелее. Бежал, не думая больше о товарищах, о том, как они там без него сражаются. Скорее, скорее к Люй Циню, он должен ее спасти, у него всякие лекарства, травы — ведь поставил же он на ноги Багорного… Говорят, Багорный пожертвовал женой для революции. Возможно. Его, Виктора, все это больше не интересует.

Неся Ашихэ на руках, как ребенка, он взбирался по склонам, а они становились все круче. Да и по извилистым горным тропкам трудно идти, когда заняты руки. А идти надо было как можно быстрее и не споткнуться, не уронить Ашихэ. Он переоценил свои силы. Следовало все-таки взять в помощь Хэна.

Ашихэ становилась все тяжелее. Виктор испугался. Вот так же когда-то отяжелела у него на руках умирающая мать! Он послушал, бьется ли у Ашихэ сердце. Оно билось. Едва-едва, но билось. Понес ее дальше. Сил уже не хватало, он задыхался, в голове гудело. Надежда мешалась с отчаянием, мысли путались, и всякие случайные, незначительные мелочи навязчиво вставали в памяти, казались знаменательными. То, что он впервые увидел Ашихэ именно здесь, наводило на мысль: вот и сошлись начало с концом, и круг замкнется. Да и с куницей нехорошо вышло, дурной знак… Он встряхивался, твердил себе, что это глупости, что, наконец, предсказание имело двойственный смысл. Среброголовый пришел фальшивый, но борьба была настоящая и товарищи оказались у него, у Виктора, настоящие!

Он взбирался, взбирался, как будто это была та гора, о которой говорила когда-то Муся. Каждый, говорила она, таит в себе стеклянную гору и об ее острые края калечит себе жизнь… Всю жизнь… Вот и у него, Виктора, руки и ноги отнимутся, а не выберется он из этого ущелья. Останется с Ашихэ на ее перевале. Застрянет в этом проклятом месте, где наверху блуждающими огнями морочит людей Артхашастра, а внизу — в ущелье — подлинная борьба и настоящие товарищи.

Когда он наконец очутился на ровном месте, ему не верилось, что мучениям конец. Самое трудное было позади. Дальше он пойдет при свете дня, встающего над бурными зелеными волнами лесного моря….

Виктор зашатался и чуть не полетел с Ашихэ вниз. Пришлось стать на колени и передохнуть.

Ашихэ все еще была без сознания, но ресницы ее чуть-чуть трепетали, как бывает в легкой дремоте, и лицо в свете утреннего солнца как будто оживилось. В углах рта застыли алые струйки с пузырьками. Это означало, что у нее прострелено легкое.

Руки у Виктора были заняты, и он нагнулся, чтобы щекой стереть с губ Ашихэ кровь, но в этот миг на Ашихэ упала какая-то тень. Он оглянулся.

На перевале над ними стояли тигры.

Потревоженные стрельбой, они уходили в горы. Беременная тигрица повернулась, тяжело ступая пошла прочь и скоро скрылась за горой, а тигр все стоял. Это был Бесхвостый Ван.

Огромный, несмотря на свою юность, он в рассеянном свете утра стоял, точно отлитый из бронзы, с царственным знаком на голове. Полный сил, жизни, веры в себя, он смотрел с высоты на человека, стоявшего на коленях. В бирюзовых глазах его светилось презрение — Виктор ясно видел это и вспомнил тот день, когда он уходил из тайги в город, к людям, а Ван стоял, опустив голову, над своей возлюбленной, убитой из самопала…

Одеревеневшая рука с трудом вынула маузер, подняла его, направляя в зверя. Но Виктор чувствовал, что не сможет выстрелить в эти страшные и властные глаза. Внезапно Ван сделал скачок, и когда он скрылся, земля мягко дрогнула, словно надутая резиновая подушка.

Эхо далекого мощного взрыва всколыхнуло воздух. Казалось, сто громов ударило за рекой.

Виктор инстинктивно повернулся и взглянул на Ашихэ. Глаза ее были открыты.

— Родная! — крикнул он. — Ты слышишь? Форт взят.

Радовался он не тому, что форт взят, — что ему теперь этот форт! — а тому, что Ашихэ пришла в себя, смотрит…

Она сдвинула брови, с трудом собирая мысли, и прошептала:

— Значит, та женщина…

— Нет, она спаслась. Мо Туань сказал, что динамит подложил кто-то другой.

Только сейчас Ашихэ узнала Виктора.

— Среброголовый приходил, я его видела… Ты солгал.

— Ашихэ!..

— Да, солгал, — повторила она медленно. — И ты убил его, Вэй-ту, как только он появился. Я видела, как он упал.

— Да нет же, он не потому упал…

Но как объяснить ей, что там, перед ее костром, бросился на землю не Среброголовый? Что это Долговой притаился после первых выстрелов, а затем выстрелил в нее из темноты?

Ашихэ смотрела на него словно издалека, холодно и внимательно. И Виктор невольно съежился, чувствуя, что он в ее глазах сейчас так мал и жалок и она просто удивляется, как могла полюбить такого.

— Малышку не ты и не Тао… Пусть ее воспитает Лиза, — выговорила она с трудом.

Потом глубоко вздохнула. И прошептала тихо, с уверенностью:

— Цаоэр…

Словно и вправду слышала песнь о недожитом, неосуществленном…

Виктор посмотрел туда же, куда смотрела она. Небо было пусто. Только орел-стервятник совершал свой обычный утренний облет. Не двигая крыльями, плыл он туда, где раздался взрыв, в надежде поживиться свежим мясом. И не удостоил вниманием живого человека, прижимавшего к груди свою ношу — самое дорогое, что было у него в жизни. Живой ему пока был ненужен.

Широко раскинув крылья, хищник висел над лесным морем, безучастный, как время, и неизбежный, как смерть.

Мазурская Пуща, 1954–1958

Примечания

1

Шу-хай. «На юго-востоке Маньчжурии, между реками Сунгари, Амуром, Уссури, Японским морем, рекой Тумынь и горной цепью Чанбайшань лежит край, в основном горный, с обширными долинами, где текут и большие величавые реки и быстрые речушки, край, где леса тянутся на сотни километров. Щедро представленная здесь растительность юга — кедры, пихты, березы в сочетании с лианами, диким виноградом и хмелем — придает этим лесам характер субтропической пущи. Здесь вы встретите пальму аралию, грецкий орех, пробковый дуб, маньчжурский ясень, бархатное дерево, кусты лимонника, ягоды которого укрепляют охотников, восстанавливают силы больных… И все это окружено подлеском, кустами рододендрона. Растет здесь и чудодейственный корень женьшень.

Эти дремучие леса китайцы называют шу-хай, то есть лесное море. В них водится тигр, барс, или ирбис, леопард, рысь, гималайский и бурый медведи, росомаха, барсук, енот, олень обыкновенный и пятнистый, серна и мускусная антилопа (кабарга), горный баран, кабан и бурый волк, соболь и куница, белка обыкновенная и белка-летяга. Здесь родина великолепных маньчжурских фазанов».

Такова местность, где разыгрывается действие романа, по описанию Бронислава Жебровского, который большую часть жизни прожил в шу-хай. Он только в 1949 году, после сорока лет изгнания, вернулся из Маньчжурии в Варшаву, город, где он родился, где боролся и был судим царским военным судом как член партии «Пролетариат».

Я хочу горячо поблагодарить здесь Бронислава Жебровского за полученный от него бесценный материал: его воспоминания о лесном море, записанные им впечатления и наблюдения, конкретные подробности о жизни охотников, о растениях и животных.

Кстати хочу отметить, что в моем романе нет ничего из биографии Жебровского. Все события и лица, не упомянутые в примечаниях, вымышлены, как и полагается в романе. — Здесь и далее, кроме особо отмеченных, примечания автора.

2

Поляки в Харбине. «Польская колония в Маньчжурии возникла в 1897 году, когда правительством царской России была прислана первая экспедиция специалистов для трассировки линии Китайско-Восточной железной дороги. Группа членов этой экспедиции во главе с инженером Адамом Шидловским в 1898 году поселилась в Харбине. Здесь и возникла польская колония в Маньчжурии.

Число поляков, работавших на строительстве железной дороги, к моменту сдачи дороги в эксплуатацию доходило до семи тысяч. Тогда из Королевства Польского приехало очень много железнодорожников, привлеченных тем, что условия жизни здесь были лучше, чем на родине. За время с 1917 по 1920 год число поляков в Маньчжурии еще более возросло благодаря наплыву множества военнопленных (поляков из германской и австрийской армий), освобожденных из лагерей на территории Забайкалья и Амурского края.

Однако уже в 1921 году число поляков в Маньчжурии начинает резко уменьшаться, так как бывшие военнопленные и беженцы репатриируются в Польшу через Советскую Россию. Вместе с репатриантами в Польшу уезжает и часть ранее поселившихся в Маньчжурии работников КВЖД.

С 1935 года и до начала репатриации в 1949 году численность польской колонии в Маньчжурии оставалась почти неизменной и составляла около 1250 человек.

По данным Временного Польского Комитета, проводившего в августе 1947 года регистрацию поляков в Маньчжурии, польская колония состояла, за немногими исключениями, из людей, прибывших в Маньчжурию до 1917 года: это были в большинстве своем рабочие и крестьяне и либо сами они, либо их отцы были связаны с КВЖД. Процент старых специалистов, работавших на дороге, был ничтожен, зато довольно много было интеллигентов из рабочих и крестьян — молодых инженеров, выпускников железнодорожного политехникума в Харбине, Восточного института и местных курсов, фармацевтов, бухгалтеров, молодых учителей, окончивших польскую гимназию.

До первой мировой войны некоторые железнодорожники, пользуясь бесплатным проездом, ездили в отпуск на родину, многие там женились и привозили жен в Маньчжурию. В период между двумя мировыми войнами ежегодно несколько выпускников польской гимназии получали стипендию и уезжали в Польшу продолжать образование. И обычно в Маньчжурию они уже не возвращались.

Среди молодежи, уехавшей за эти годы в Польшу, были люди, ставшие позднее активными членами Польской Коммунистической партии, как, например, В. Иссат (его мать репатриировалась только в 1950 году), Антоний Колендо, родители которого были в 1941 году арестованы японцами в Маньчжурии и затем убиты». (Казимеж Кронковский, «О репатриации поляков в Китае», Архив истории партии.)

3

«Деяния Бога через франков и поляков» (лат.). — Прим. книгодела.

4

Концессия Ковальского. Ковальский, самый крупный польский предприниматель в Китае, имел концессию на вырубку леса на территории в 5770 кв. км. Для сравнения напомню, что самая большая в Европе пуща, Беловежская, перед первой мировой войной занимала 1200 кв. км. У Ковальского на концессии были две лесопилки, две электростанции, сорокапятикилометровая узкоколейная железная дорога и семикилометровая горная канатная дорога, а также единственная в Маньчжурии фабрика фанеры и картона. На концессии было занято в зависимости от сезона от 2 до 8 тысяч рабочих, преимущественно китайцев, и от 90 до 300 служащих, среди которых было много поляков.

5

Император Пу И. Его возводили на престол трижды в разных местах и по милости разных покровителей.

В первый раз — в Пекине, по желанию императрицы-регентши Цы-си. Эта старуха на протяжении пятидесяти лет сажала на трон малолетних богдыханов, чтобы править от их имени. Когда победила революция, императору Пу И было шесть лет, и он уже смог начертать иероглиф под актом об отречении от престола маньчжурской династии Цинов, царствовавшей в Китае с 1644 года.

Но во времена республики один обиженный генерал, Чжан Сюнь, совершил в Пекине государственный переворот с целью восстановить монархию. Переворот не удался, мальчик был императором Сюань Туном только два дня.

В третий раз Пу И возвели на трон японцы. Восемнадцатого сентября 1931 года японская армия без объявления войны вторглась в Маньчжурию и начала покорение этой страны.

В марте 1932 года Япония объявила о создании государства Маньчжоу-Го, с правителем Пу И, а в 1934 году Маньчжоу-Го превращено было в империю и Пу И в третий раз оказался на троне. Он начал новую эру — «Кан-дэ» — эру «Благополучия и добродетели». Таким образом, год 1939-й, когда начинается моя повесть, был пятым годом его царствования.

Следует еще отметить, что санационное правительство Польши, опередив все капиталистические державы, первое официально признало императора Пу И и захват Маньчжурии Японией.

6

«Мой друг, который счастью не был другом» (итал.) — цитата из «Ада» Данте, песнь 2, пер. М. Лозинского. — Прим. книгодела.

7

Китайский календарь. Девушки на перевале, назначая время, когда им снова снестись при помощи сигналов, пользуются терминами древнего китайского календаря: «малая жара», «большая жара». Этот лунный календарь существует с 2367 года до нашей эры. Он исходит из того, что один солнечный год равен двенадцати и семи двенадцатым лунных месяцев. Поэтому в цикле из 19 лет 12 являются годами обычными и имеют каждый 12 месяцев, или 354–355 дней, а семь лет называются «полными», имеют каждый по 13 месяцев, или 383–384 дня. Начало года приходится на период между 10 января и 19 февраля. В лунном месяце 29 или 30 дней, и названий эти месяцы не имеют, их обозначают только по порядку — первый, второй, третий и т. д., зато имеют названия двухнедельные периоды, на которые делится каждый месяц. Так, первый период, который приходится на первые дни февраля, называется «ли-чунь», то есть «начало весны». Второй период первого месяца-«юй-шуй», что означает «дождевая вода». Затем следуют «пробуждение насекомых», «перелом весны» (21 марта, день весеннего равноденствия), «полная безоблачность», «хлебные дожди» и так далее. Легко увидеть, что в этих названиях отражена вся картина жизни земледельца.

8

Нурхаци, маньчжуры. В ХVI веке территорию нынешней Маньчжурии населяли враждовавшие между собой племена чжурчжэней во главе с группой Мань-чжоу. Пятнадцатилетний вождь одного из этих племен, Нурхаци (1559–1626), дед и отец которого пали в бою с китайцами, был отстранен родственниками от власти. Легенда гласит, что он ушел с тринадцатью верными ему воинами и начал войну за свои наследственные владения в окрестностях нынешнего Нинъаня, то есть недалеко от тех мест, где разыгрывается действие моего романа. Позднее Нурхаци борется за объединение чжурчжэней. В 1616 году он провозгласил себя ханом и покончил с вассальной зависимостью от Китая.

К этому времени он уже создал значительную дисциплинированную армию, так называемую «восьмизнаменную». Все население Маньчжурии становится военной кастой. Роды и племена объединяются каждый под своим знаменем, знамена различаются по цвету и канту. (Сначала было только четыре главных — желтое, белое, красное и голубое. Позднее появилось еще четыре добавочных знамени тех же цветов, но с различными кантами. Под каждым знаменем объединялось четыре полка, а полк состоял из, четырех рот.)

С этой армией Нурхаци успешно вел войны, вытесняя Китай за Великую китайскую стену. Сын его Абхай (1624–1644) делал набеги на Корею и Китай. От него пошла династия Цинов («чистых»), которая с 1644 года царствовала в завоеванном Китае.

Гарнизоны и администрация этого огромного края, как всасывающий насос, поглощали завоевателей, переливая население Маньчжурии в Китай. Маньчжуры, проникая в глубь Китая, поддавались влиянию высокой культуры побежденных и совершенно «китаизировались». Маньчжурия обезлюдела. К концу ХIХ века, в особенности после постройки КВЖД, ее наводнили китайские крестьяне, — началась ее колонизация жителями перенаселенных областей «застенного», то есть внутреннего, Китая.

Маньчжурскую династию китайцы окончательно изгнали во время национально-буржуазной революции 1911 года.

9

Умереть своей смертью (лат.) — цитата из 69-й эпистолы «Нравственных писем к Луцилию» Луция Сенеки. — Прим. книгодела.

10

Периспри. В книге Алана Кардека (полное ее название: «Книга духов, содержащая основы учения о бессмертии души, о природе духов и их отношениях с людьми, о законах нравственности, жизни преходящей и жизни будущей, о будущем человечества, — обо всем, что высшие духи открыли нескольким посредникам») читаем: «Подобно тому как зародыш каждого плода бывает окружен семенной плевой, так и дух в человеке окружен оболочкой, которую мы назвали периспри».

11

Чжуан-цзы. «Достоверная история южного цветка», перевели с китайского В. Яблонский, Я. Хмелевский и О. Войтасевич, Варшава, 1953 г. Этот впервые сделанный польский перевод с подлинника притчи Чжуан-цзы обогатил польскую литературу одним из шедевров древней литературы Китая. Чжуан-цзы (или Чжуан Чжоу), живший в IV–III веке до нашей эры, помимо пленительной пластики стиля и документальных сведений о современном ему быте, излагает идеи первичного даосизма (от «дао» — путь — слова, которое означает что-то вроде «первооснова мира», «сущность мира»). Мы видим здесь мировоззрение, еще свободное от позднейших мистических наслоений, пытливую наивно-материалистическую человеческую мысль с проблесками диалектики, — философию, которая борется с консервативной трактовкой конфуцианства, характерной для китайского средневековья.

12

«Небесное странствие». Шаньхайгуань. До недавнего времени китайца по традиции хоронили на его земле, подле его предков. Если же он умирал на чужбине, тело его перевозили в Китай — даже если у покойного не было собственной земли, — чтобы он почивал в стране, где умерли его предки и где ему будет легче найти их. Еще тридцать-сорок лет назад многие китайцы не считали Маньчжурию настоящей китайской территорией и детям покойников вменялось в обязанность перевозить останки умерших в Маньчжурии родителей во Внутренний Китай. На этой дороге первый город за Великой китайской стеной — Шаньхайгуань; он ничем не отличается от тысячи других городишек и местечек по обе стороны Великой китайской стены. Несмотря на это, Шаньхайгуань широко известен во всем Китае. Во-первых, как место многих исторических битв. Здесь во время первых маньчжурско-китайских войн (1618–1626) задержано было нашествие маньчжуров. Здесь 26 мая 1644 года вождь крестьянского восстания Ли Цзы-чэн был окончательно побежден объединенными армиями маньчжуров и китайских феодалов. И наконец здесь, в этих воротах из Маньчжурии в Китай, 1 января 1933 года японцы спровоцировали вооруженное столкновение с китайскими отрядами, после которого началось вторжение японцев в Китай.

Во-вторых, Шаньхайгуань был известен как место захоронения китайцев, умерших в Маньчжурии. Специальные похоронно-транспортные бюро принимали умерших в Маньчжурии, перевозили в Шаньхайгуань и, в зависимости от оплаты, хоронили либо отдельно, либо в общих могилах.

13

Так, будто достигли успеха (лат.). — Прим. книгодела.

14

Добровольцы из Харбина. Сразу после нападения гитлеровцев на Польшу почти вся польская молодежь Харбина (более ста человек) обратилась в польское консульство с просьбой отправить ее в Польшу добровольцами в польскую армию. Когда стало известно, что во Франции организуется польская армия, пятнадцать человек были посланы консульством (на деньги, собранные среди самых зажиточных поляков) в Шанхай, а оттуда — морем во Францию.

Большее число добровольцев отправить было невозможно — это вызвало бы подозрения у японцев. Да и эти пятнадцать ехали в Шанхай поодиночке. До Франции они, однако, не доехали — она была уже захвачена гитлеровцами — и высадились в Египте, где их зачислили в Карпатскую бригаду. Все эти молодые люди участвовали в боях за Тобрук, а позднее — за Монте-Кассино. Некоторые погибли, другие получили высокие боевые награды.

15

Завет живущих. В актовом зале Харбинской польской гимназии имени Сенкевича в отдельном шкафу с великим почетом хранилось знамя, подаренное скаутам организаторами отряда, а наряду со знаменем и следующий документ:

Завет живущих польской молодежи в Харбине

Оставляем вам в наследство знамя Первого маньчжурского отряда скаутов имени Генрика Сенкевича.

Отряд был организован 6 июня 1918 года. Организаторы: инженер Александр Кшивец, Феликс Анёл, Бенедикт Кшивец.

В 1919 году в отряде было сто тридцать человек; в том году отряд провел два месяца в летнем лагере на Русском острове во Владивостоке.

Лучшим периодом жизни отряда было время с осени 1919 года по весну 1920. Звеньевым и командиром отряда был Феликс Анёл, после него звеньевым — Бенедикт Кшивец и последним — Казимеж Янушевич.

Отряд торжественно праздновал национальные праздники.

Под этим знаменем объединялась в Харбине польская молодежь. Ныне молодежь эта в большинстве своем вернулась или возвращается на родину и потому ряды ее в Харбине редеют.

Мы не уверены в будущем отряда скаутов в Харбине, ибо и остатки его могут отправиться на родину. Поэтому, чтобы сохранить наше знамя, святыню нашу, мы поместили его в зале «Польского дома» в шкафу под стеклом вместе с этим завещанием.

Харбинские скауты-поляки могут торжественно вынимать это знамя и маршировать под ним, если сумеют довести отряд до следующего состояния:

1. Число постоянно тренирующихся в отряде скаутов должно быть не менее двадцати в возрасте до 20 лет и выше, не считая «волчат» и «косуль».

2. Не менее четырех вожатых должны иметь звание разведчика.

3. Отряд должен получить письменное подтверждение общества «Польский дом», что он достоин этого знамени.

4. Отряд должен минимум две недели проводить в летнем лагере.

5. В отряде должны читаться лекции по польскому языку, географии и истории Польши.

6. Знамя можно вынимать не ранее чем после пяти месяцев систематических занятий отряда.

7. Ключ от шкафа, где хранится знамя, находится в польском консульстве.

8. Настоящее завещание может изменить только Главная организация скаутов в Варшаве. Подписали:

Почетный председатель

Председатель Патроната

Командир скаутов в Маньчжурии

Помощник командира

Звеньевой и секретарь

Харбин, август 1920 года.

(«Поляки на Дальнем Востоке», Харбин, 1928 г.)

16

Землерой обыкновенный, или навозник обыкновенный (лат.) — широко распространенный вид жуков-навозников. — Прим. книгодела.

17

Квантун, военная миссия в Харбине. Начальник японской военной миссии в Харбине, подчиненный непосредственно командующему Квантунской армией, был для китайских властей верховным правителем. Кстати сказать, как генерал Янагита, так и его преемник на посту начальника миссии были до того военными атташе в Варшаве и даже говорили по-польски.

Командующий Квантунской армией и одновременно посол Японии был фактическим диктатором на территории так называемой империи Маньчжоу-Го. Название армии происходит от названия мыса Гуандун (по-японски Квантун) на полуострове Ляодун в южной части Маньчжурии.

2 июля 1941 года на тайном совещании военного командования с государственными деятелями Японии с участием императора Хирохито был принят план нападения на Советский Союз под зашифрованным названием «Кантоку-эн» — «Особые маневры Квантунской армии».

В 1942 году численность этой армии была доведена до миллиона солдат. Кроме того, в распоряжении японцев была 170-тысячная армия Маньчжоу-Го и 200 тысяч хорошо вооруженной полиции, мощная линия укреплений, широкая сеть аэродромов и в тылу — военные заводы Маньчжурии.

Хотя Япония, начав войну на Тихом океане с Америкой и Англией, еще воздерживалась от реализации плана агрессии в Монголии и Восточной Сибири, присутствие на границе лучших японских войск вынуждало Советский Союз держать на Дальнем Востоке значительные вооруженные силы, не имея возможности использовать их для борьбы с гитлеровскими захватчиками. 8 августа 1945 года Советский Союз, выполняя обязательство, данное союзникам на Ялтинской конференции, вступил в войну с Японией и в течение 10 дней окончательно разгромил Квантунскую армию и взял около 600000 пленных.

18

Судьба, суженый (кит.). — Прим. книгодела.

19

В естественном состоянии, в костюме Адама/Евы (лат.). — Прим. книгодела.

20

«…которая прольет свет между истиной и разуменьем» (итал.) — цитата из «Чистилища» Данте, песнь 6, пер. М. Лозинского. — Прим. книгодела.

Content

Игорь Неверли
Лесное море

Предисловие

Часть первая. ПИОН

ШУ-ХАЙ

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

ПОБЕДА У ТИГРОВОГО БРОДА

ЗАКОПАННЫЙ

НОЧЬ СВЯТОГО ПАВЛА

ТОТ, КТО ИДЕТ…

НОЧЬ ВИДЕНИЙ

НА РАСПУТЬЕ

МОЛОДОЙ ВАН

ТАМ, ГДЕ ПЕРЕПЛЕТАЮТСЯ ЛЕСНЫЕ ТРОПИНКИ

ВСТРЕЧА

ПТИЦЫ ЛЕТЯТ НА ЮГ

Часть вторая. СТЕКЛЯННАЯ ГОРА

НОЧИ ТИГРОВ

«И БУДЕТ ПОЙМАН В ТЕНЕТА МОИ, И ПРИВЕДУ ЕГО В ВАВИЛОН…»

«ТЯЖЕЛАЯ ВОДА» НА ПИРУШКЕ

В ФУДЗЯДЯНЕ И ДРУГИХ МЕСТАХ

ОПЯТЬ ДУХИ

ОРУЖИЕ ТАНАКА

ДОБРЫЙ СОВЕТ КАПИТАНА КАЙМАТЦУ

«ТРУДНОЕ ЗАНЯТИЕ ДАЛ ГОСПОДЬ СЫНАМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ»

Часть третья. АШИХЭ

ДОРОГА ЧЕРЕЗ ТАЙГУ

ЛЮБОВЬ И ПЛЕСЕНЬ

ОСВОБОЖДЕНИЕ

НЕМНОГО ЗОЛОТА НА СЛОМ

Часть четвёртая. МЕЖГОРЬЕ

МИНЮНЬ

ЖЕНЩИНЫ В ШАЛАШЕ

FRATRES VITAE COMMUNIS

КОГДА ДОШЛИ ДО ПОЛЮСА

ЛЕТОПИСЬ ЦАРСТВА ЧЖУ

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, В КОТОРОЙ ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ СНАЧАЛА

Примечания