Кристина Старк

Аспид

© Кристина Старк, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

© shutterstock.com

Моему мужу, возлюбленному, сообщнику, отцу моих детей, лучшему другу и парню, который обречен (или благословлен!) первым читать мои книги.

Не перестану удивляться, как в одном человеке может уместиться столь многое

Я шла по бархатному пеплу,

Устлавшему траву в саду.

Порою тот, кто служит свету,

Преумножает темноту.

Я предпочла бунт образам,

Иконам – вечное изгнанье.

Змея, застывшая на камне,

Порою служит небесам.

Глава 1

Мою мать, Элис МакАлистер, вытолкнули из окна высотного здания, когда мне было три года. Моего двоюродного брата Адама застрелили, когда он переходил О’Коннелл-Стрит. Дядю Эммета отравили на благотворительном ужине в отеле «Ритц». Его жену Клэр взорвали в ее кабриолете вместе с шофером и собачкой, когда она собралась ехать к маникюрше.

Мой клан смертельно враждует с другим кланом, чья фамилия Стаффорд. Вот уже лет сто, если не больше. Моя бабушка была еще ребенком, а МакАлистеры и Стаффорды уже пускали друг другу кровь. Не знаю, с чего все началось, но я хожу на похороны с малых лет.

На похоронах тети Клэр были самые лучшие пирожные. А на похоронах Адама – самая отвратительная погода. Я тогда продрогла до костей и потом лежала в постели целую неделю. Зато, когда хоронили дядю Эммета, светило солнце и в воздухе красиво кружились листья. Мои лакированные туфли отражали утренний свет, а черная шелковая юбка легко трепетала на ветру. Никто не плакал. Во-первых, дядю Эммета не слишком любили, а во-вторых, все уже привыкли ходить на похороны.

Помню, все казались мертвенно-бледными в сравнении с черными тканями вуалей. Моя тетя Шинейд, высокая, как телебашня, протянула мне шоколадную конфету, завернутую в золотую фольгу. Я не слишком любила шоколад, потому что он горчил, но все же взяла конфету и сделала маленький книксен, как учила меня моя мачеха Рейчел.

– Спасибо, мэм, – сказала я.

– На здоровье, Кристи, – ответила тетя Шинейд. – Только не вытирай ручки о платье. Папочке наверняка пришлось заплатить за него целое состояние. Сколько тебе уже, милая?

– Мне семь.

– Ты в первый раз на похоронах?

– В четвертый, мэм, – ответила я, глядя на тетку снизу вверх.

– И не в последний, – вздохнула она.

Мой брат Майкл – он на пять лет старше и ему уже стукнуло двенадцать – прошептал мне, что дядю Эммета явно намазали тональным кремом – таким же, какой лежит в косметичке у нашей няни, мисс Бирн, – вечно бледный дядя Эммет в гробу почему-то выглядел так, словно только вернулся из отпуска: загорелым и отдохнувшим. И еще у него была модная стрижка и новый костюм.

– Думаю, есть такая профессия: некростилист, – добавил Майкл шепотом, и я почему-то рассмеялась. Хотя знала: смеяться на похоронах – это очень плохо.

Мой второй брат, Сет, – он на целых восемь лет старше меня, и ему пару месяцев назад исполнилось пятнадцать – взял меня за плечо и велел мне придержать язык. Он весь день выглядел мрачнее тучи, но, думаю, это все не из-за смерти дяди Эммета, а из-за того, что он поссорился со своей девушкой. Сет звал ее с собой на похороны, но она не пришла. Ну конечно, нашел куда звать. Здоровенный и высоченный, зато вместо мозга – картофелина.

Я бы тоже не пришла, потому что похороны – это грустно и скучно. Хорошая часть – только та, где все собираются в доме, пьют кофе, едят закуски и тихо разговаривают обо всем на свете: о покойнике, о его бедных детушках, о жестокости и несправедливости мира, об объятиях Бога, в которых мы все однажды окажемся, и, конечно же, о Стаффордах. Проклятых Стаффордах, которые не успокоятся, пока мы, МакАлистеры, не узнаем вкус земли.

* * *

Мой клан – один из самых состоятельных в Ирландии. Отец и его братья сколотили состояние на торговле антиквариатом и предметами искусства. Я была ребенком, который вырос в роскоши: среди масляных полотен, чья цена переваливала за сотни тысяч, и среди старинных скульптур – даже осколки их стоили бы целое состояние. Мои ноги бегали по мрамору. Я носила золото и платину. Меня наряжали в шелк и бархат по последней моде.

С семи лет я брала уроки игры на фортепиано, и моим первым инструментом был винтажный немецкий рояль Steinway, выкупленный из коллекции какого-то лорда. Помню, как я сидела на бархатном стульчике и даже мой учитель боялся прикасаться к нему – настолько уникальным был этот инструмент.

Моя мачеха, в отличие от мачех из сказок, была молодой и милой женщиной, которая меня страшно баловала. Тогда Рейчел еще не родила ребенка от моего отца, поэтому я была для нее всем: дочерью, куклой, любимым «ангелом». Она умудрилась найти общий язык даже с Сетом и Майклом, ужасными драчунами и задирами. Играла с ними в хёрлинг[1], помогала с уроками, прикладывала лед к синякам, когда те падали с велосипедов или разбивали друг другу носы.

У меня было все, о чем большинство детей только мечтать может, и в то же время гораздо меньше, чем у них. Отец и его братья фанатично верили, что избраны Богом и наш клан чуть ли не единственный спасется во время апокалипсиса. Нашей семье принадлежали обширные владения к северу от Дублина, в районе Скеррис, включая поля для гольфа, старинный замок и несколько прибрежных островов. И эту территорию мы редко покидали. Городские кинотеатры, парки развлечений, клубы и рестораны наша религиозная семья считала вотчиной дьявола, и мы их не посещали. В местную церковь мы ходили не только по воскресеньям, а каждый день. Я знала наизусть многостраничные отрывки из Библии. Религия была на первом месте, а все остальное – далеко позади.

В нашем доме не было Интернета – его считали орудием дьявола. Мы не слушали никакую другую музыку, кроме инструментальной, хотя и ту далеко не всю: например, органная музыка казалась моему отцу слишком мрачной, с его слов «бесами писанной», а саксофон – слишком пошлым. Однажды отец поставил меня в угол на три часа только потому, что я попросила на Рождество музыкальный плеер. Мои братья периодически получали трепку за «аморальное» поведение: флирт с соседскими девчонками и недостаточно хорошее знание биографий апостолов. Сет однажды пять часов простоял на коленях только потому, что сказал «катись к чертям».

Я побаивалась отца. Один его голос мог привести меня в ужас. Однажды он застал меня в подсобке перед картиной, на которой были изображены Ева и свесившийся с ветвей Змей. Чешуя Змея отливала радужным блеском, и я коснулась ее пальцем. Отцу, бесшумно подошедшему со спины, это не понравилось, и он окликнул меня так громко, что я подскочила. «Мне понравился только блеск чешуи», – пробормотала я в свое оправдание. Тогда отец прочитал лекцию о том, что любопытство и сгубило Еву, а вслед за ней и все человечество. Мне, семилетней, нечего было возразить в ответ.

Отца, первого человека в клане, боялась не только я. Его братья, дяди Шон и Пэдди, никогда с ним не спорили. Мои кузены вздрагивали, когда он обращался к ним. Массивный и широкоплечий, с высоким лбом, густой темной бородой и холодными, как лед, глазами, мой отец был похож на рыцаря тайного ордена, который положит жизнь во славу того, во что верит. Он не терпел неповиновения, легкомыслия, образа жизни, противоречащего католическим ценностям. Не согласные с ним рано или поздно покидали клан и лишались какого-либо покровительства со стороны МакАлистеров, а заодно и возможности безбедно жить на землях клана. Моя двоюродная сестра, забеременевшая не будучи замужем, покинула клан, и я больше никогда ее не видела.

Только Рейчел, моя мачеха, не робела перед отцом. Она была на пятнадцать лет моложе его и, как мне казалось, очень любила его. Не знаю, кого она в нем разглядела, но явно не только состоятельного коллекционера с экстремальными религиозными взглядами. Она умела умаслить его, заговорить его гнев; только Рейчел могла превратить его в сговорчивого и спокойного человека, который не поставит тебя на колени в угол за малейшую провинность.

Я же словно обладала даром совершенно противоположным: приводить отца в бешенство. Ему не нравилось во мне абсолютно все: мои ведьмовские рыжие волосы, доставшиеся мне «невесть от кого» (вообще-то у моей бабушки по матери были такие же, но отец об этом почему-то постоянно забывал), мои темно-зеленые глаза с коричневыми пестринками, мой слишком высокий голос и мое неуемное любопытство. Однажды он обмолвился, что я слишком похожа на мать, и это словно тоже стало одним из моих недостатков.

В детстве у меня была аллергия. Стоило мне съесть что-то сладкое – мои руки и лицо тут же покрывались красными зудящими пятнами, которые очень долго сходили. Няня однажды сказала: если я буду их расчесывать, они покроют меня всю, как чешуя, и я превращусь в змею. Мой отец, услышав это, выставил ее из дома в тот же день. Он испытывал сильнейшее отвращение к змеям и пришел в ужас только от одного сравнения его дочери со змеей.

Еще он ненавидел все мрачное и темное, сумерки и луну, фокусников и гадания, аборты и геев, кошек и юрких черных птиц с желтыми глазами, которые вили гнезда в кустах. Еще Хеллоуин и ряженых, паутину и плесень, татуировки и одежду из кожи, дерзость и слишком громкий смех. Много всего!

Но больше всего на свете он ненавидел Стаффордов.

Я не помню, когда услышала фамилию Стаффорд впервые. Наверно, ее произносили еще над моей колыбелью. Потом я то и дело различала ее в разговорах взрослых. Чаще всего ее произносил дедушка. Он выплевывал ее так, будто она жгла ему язык, и обычно фамилия шла в паре со словом «проклятые». Совсем по-другому произносила эту фамилию Рейчел: тихо, одними губами, словно, поминая Стаффордов, можно было накликать беду. От папы я не слышала эту фамилию почти никогда: он заменял ее словами «бесы», «черти», «нечисть», «псы». Братья отца, если приходили в гости, так больше ни о ком другом, кроме Стаффордов, не говорили. Эта фамилия приводила их в нервное возбуждение, в какое приходят собаки, когда у них перед мордой трясут дохлым зайцем.

Дядя Шон однажды чуть не умер от серьезного ранения. Но Рейчел всю ночь молилась над ним, и он чудом поправился. С тех пор дядя Шон боготворил Рейчел, считал ее святой, и даже пообещал однажды в подарок убить для нее Стаффорда. Словно убийство Стаффорда – это самая высшая благодать и награда, о которой только можно мечтать.

Я не раз пыталась выяснить, о ком это в нашей семье так часто говорят. Но добиться от Рейчел ответа никогда не удавалось. Братья только фыркали и сплевывали от досады. К отцу я даже подходить с этим вопросом боялась – он аж зубами заскрежетал, когда впервые услышал «Стаффорд» из моих уст.

Помню, что я решилась на крайний шаг – спросила у дедушки. Пробралась к нему однажды в комнату, когда все были заняты своими делами. Только вот время выбрала не самое подходящее. У дедушки то и дело случались приступы старческого слабоумия, которые внешне не всегда можно было распознать. Он выглядел обычно, даже поддерживал разговор, но при этом мог совершенно не узнавать даже близкого человека.

Так случилось и в тот раз. Он спокойно разглядывал меня, когда я спросила у него: «Деда, а кто такие Стаффорды?» Потом поманил меня пальцем, а когда я наклонилась к нему, чтобы расслышать ответ, вдруг схватил меня за волосы и заорал: «Не поминай дьявола в моем доме! А не то я убью тебя, ведьма! Этими вот руками возьму и убью!»

Я перепугалась до смерти и закричала так, словно меня резали. В комнату влетел Сет, отбил меня у деда и приказал идти в свою комнату. Я слышала звуки борьбы за закрытой дверью. Когда дед был не в себе, его сила словно утраивалась: он мог запросто сломать шею такой, как я. Больше я к дедушке с расспросами не приставала.

* * *

Когда мне было десять, Рейчел родила малютку Агнес в госпитале Святого Винсента. Хорошо помню, как мы поехали забирать их на кортеже из семи тонированных машин. Агнес была такой маленькой, что без труда уместилась бы в коробку от обуви. У нее было красное личико, и помню, как отец все спрашивал и спрашивал, когда ее кожа посветлеет. Ему не нравился оттенок кожи его новорожденной дочки, потому что она напоминала маленького краснолицего чертенка. И кричала она так пронзительно – позавидовали бы гарпии. Рейчел даже плакала над своим ребенком, ведь он, едва родившись, уже не угодил отцу.

Однако уже через пару недель Агнес стала такой ангельски-бледной и хорошенькой, что отец не мог наглядеться. В отличие от меня в Агнес ему нравилось все: ее безмятежный сон, ее золотые кудри, ее тихий, спокойный нрав. Он даже заказал ее портрет, на котором ее смешную мордашку окружили райскими зарослями, бабочками, голубями и ягнятами, и этот портрет повесили в гостиной на самом видном месте, словно в назидание о том, каким должен быть идеальный ребенок.

Но я не припомню, чтобы ревновала. Наоборот, Агнес словно отвела от меня гнев отца. Пока он и Рейчел были заняты ею, я наконец могла стащить больше сладостей с кухни, реже ходить в церковь, больше времени проводить не за чтением Библии, а за книгами моей няни, мисс Бирн, которые она всегда прятала под матрас и читала только тогда, когда никто не видит. В них рассказывалось о непокорных герцогинях, строптивых графинях и бесстрашных баронессах, которые бросали вызов высшему свету и делали все, что им нравилось. И еще страстно сливались в объятиях со своими графами и герцогами строго каждые пять страниц. Узнай мой отец, что я читаю такие книги, – и меня не спас бы никакой Иисус. Меня бы, наверно, запаковали в коробку и отправили в более подходящее место – к Стаффордам например. Прислуживать их темному ордену, подносить им тапочки из кожи младенцев и варить супы с человечиной.

Однажды, когда мне было двенадцать, мы с братьями играли в прятки, и я спряталась в родительской спальне. Пока я сидела под кроватью, мое внимание привлек небольшой чемоданчик, с какими клерки обычно ходят на работу. Любопытство взяло верх, и я открыла его. Внутри оказались подшивки каких-то бумаг, фотографии и вырезки из газет, причем все они были о Стаффордах:

«Хью Стаффорд намерен открыть шесть новых казино в новом году».

«Джована Стаффорд о жизни, детях и планах на будущее».

«Семнадцатилетний Десмонд Стаффорд арестован после драки в клубе и отпущен под залог».

«Дэмиен Стаффорд помпезно отпраздновал шестнадцатилетие в принадлежащем его семье ночном клубе».

«Диагностированный у Хью Стаффорда рак вошел в ремиссию».

«Джована Стаффорд баллотируется в городской совет».

«Иезуитская школа для мальчиков Гонзага-колледж осчастливлена тем, что Тайлер Стаффорд станет их учеником».

Мои пальцы дрожали, когда я добралась до фотографий. Мне с ранних лет твердили, что Стаффорды – бесы, и я представляла их себе такими же, как на старинных картинах: краснокожими и желтоглазыми с рогами и раздвоенными языками. А оказалось, что они выглядят как обычные люди – такие же, как и я. У них у всех были запоминающиеся лица с благородными лбами и высокими скулами, темные волосы, синие глаза, надменные губы. На одном фото (подпись: «Хью Стаффорд») какой-то представительный мужчина садился в огромный тонированный внедорожник. На другом была запечатлена красивая темноволосая женщина в солнечных очках с дымчатыми стеклами и в черном шелковом костюме (подпись: «Джована Стаффорд»). Она шла по улице в сопровождении своего бодигарда[2], который был в четыре раза больше нее самой и напоминал по комплекции рекордсмена-тяжеловеса.

На третьем снимке я увидела мальчика примерно такого же возраста, как и я (подпись: «Тайлер Стаффорд») в бордовом свитере с эмблемой какой-то школы на груди. Он смеялся, запустив руку в волосы. Фото явно сделали на школьном пикнике: в кадр с Тайлером попал локоть сидящего рядом мальчишки в таком же бордовом свитере и еще отблески костра, возле которого они жарили маршмеллоу.

– Кристи под кроватью! – гаркнул Майкл, распахивая дверь в комнату. Я от неожиданности треснулась головой о кроватную раму, шепотом выругалась и захлопнула чемодан.

– Мы уже полчаса как не играем, а ты все там сидишь. Зачем?

– Чтоб ты спросил, болван!

Невозможно было заснуть в ту ночь. Стоило закрыть глаза, и я снова видела лица Стаффордов – лица обычных людей, и вовсе не монстров с клыками и змеиной кожей. Почему-то в это было поверить сложнее всего: в то, что они – такие же люди, как и мы.

Мне ужасно хотелось посмотреть на них снова. Через пару дней я выбрала подходящий момент и вернулась в комнату снова заглянуть в чемоданчик. Но на этот раз он был закрыт на кодовый замок, а подобрать код я так и не смогла.

* * *

Год спустя, когда мне стукнуло тринадцать, я узнала о Стаффордах больше. Рейчел решила, что я подросла достаточно и пришло время рассказать мне.

Невозможно вообразить семейство, более непохожее на нас, чем Стаффорды. Мы были словно свет и тьма, хрусталь и уголь, чистота и порок. Стаффордам принадлежал крупный игорный бизнес, сеть ночных клубов и несколько больших концертных площадок. Они занимались организацией концертов, причем в основном это была «музыка дьявола»: та, где не поют, а скорее орут; где инструменты исторгают такие звуки, словно их пытают; где гитары разбивают об пол в экстазе, а свет выключают, чтобы демоны разврата могли подобраться к людям поближе.

Стаффорды мелькали в соцсетях, водили дружбу с известными политиками и музыкантами и «заворачивали грех в такие красивые фантики, что всем только и хотелось вкусить его», как говорила Рейчел, качая головой. В их казино захаживал сам дьявол, в их клубах подсаживались на наркотики и расставались с девственностью, на их концертных площадках одержимые бесами музыканты оскорбляли Бога и воспевали Тьму.

Детьми Сатаны – вот кем были Стаффорды. И они прекрасно знали, кто стоит у них на пути к тотальной власти над городом: моя семья. Они подбирались к нам, они плели интриги, они убивали нас и похищали нас, лишь бы казино оставались открыты и музыка, угодная дьяволу, продолжала звучать.

Только вот сдаваться чертям просто так МакАлистеры не собирались: святой – не значит беззащитный, а набожный – не значит покорный.

Вот почему у моего клана столько оружия: и у отца, и у его братьев, и у моих кузенов. Я точно знаю, что если пересчитать все оружие, которое есть у моей семьи, то хватит на вооружение небольшой армии. Даже у тихой, богобоязненной Рейчел в сумочке всегда лежит заряженный Ruger. Вот почему владения клана окружены по периметру забором, электричеством и камерами. Вот почему все наши машины бронированы, а водители тоже вооружены. Почему братья выглядят расслабленными только в стенах нашего дома, а стоит нам выйти за его пределы – то и дело накидывают капюшоны на голову, а в машине вечно таращатся в зеркало заднего вида. Вот почему меня научили никогда не стоять напротив окон и не выходить из дому без сопровождения. Вот почему Майкл и Сет так хорошо владеют оружием, да и меня с тринадцати лет регулярно водят на уроки по боевой стрельбе.

Потому что мы, МакАлистеры, – воины большой битвы между светом и тьмой. Это мы однажды низвергнем Стаффордов, которые и есть тьма.

Глава 2

С пятнадцати лет я училась в частном пансионе имени Святой Агаты. В самой строгой и закрытой католической школе для девочек. «Совершенно особенное заведение», – удовлетворенно отзывался о нем отец. Пансион походил на тюрьму и этим особенно нравился родителям. Территорию окружала стена, через которую можно было перелезть только с альпинистским снаряжением; мимо секьюрити-контроля на въезде не проскользнула бы и мышь, а еще всюду повесили камеры – буквально везде. Укрыться от них можно было, наверно, только в туалете, да и то не уверена на сто процентов, что там их не было. В общем, идеальное место для тех девочек, за которыми нужен глаз да глаз. И стоит упомянуть комендантш – пронырливых старух с всевидящими глазами: они словно читали наши мысли и пресекали любые шалости раньше, чем мы о них помыслили.

Меня забирали домой только на выходные; остальные пять дней я должна была проводить уткнувшись лицом в учебники, либо за чтением Библии, либо за рукоделием. Отец считал, что и то, и другое, и третье благотворно влияет на девочек. Мои волосы к пятнадцатилетию понемногу сменили цвет: превратились из светло-рыжего в благородный золотистый блонд. И даже это, по мнению отца, случилось только благодаря чтению Писания.

Учебники меня не слишком увлекали, Библию я и так знала наизусть, а рукоделие просто ненавидела, поэтому первые несколько месяцев в пансионе чуть не сгрызла все ногти от скуки.

А потом ко мне пришло спасение в образе моей соседки по комнате. Маккензи опережала меня на два класса. Однажды глубокой ночью она растолкала меня и спросила, сверкнув в темноте фонариком: «Эй, мелюзга, оттянуться хочешь?»

Босиком, в одних пижамах, мы тихонько прошмыгнули в другой конец коридора. Маккензи открыла одну из дверей, и мы пробрались в тускло освещенную спальню, где на сдвинутых кроватях сидели и играли в карты пять других девчонок. Все старшеклассницы, из класса Маккензи, как я потом узнала. Они передавали по кругу бутылку с черной этикеткой и бесшумно хихикали. Всем было ужасно весело, но при этом в комнате стояла мертвая тишина. До сих пор помню свое изумление: я словно смотрела немое кино. Девчонки общались, читая слова по губам и жестикулируя. Чего только не придумаешь, лишь бы не попасться.

– Эй все, это Кристи, – одними губами произнесла Маккензи, размахивая руками.

– Твой подкидыш? – улыбнулась одна из них – симпатичная брюнетка с едва заметными фарфоровыми брекетами на зубах. Ее звали Саммер, и я уже знала ее: она была очень популярной в пансионе.

«Подкидышами» называли девчонок из младших классов. Их часто подселяли к старшеклассницам, чтобы те присматривали за ними.

– Ага, – кивнула Маккензи, положив мне руку на плечо.

– В покер играть умеешь? – шепотом спросила у меня другая девочка – курносая блондинка с кукольным личиком.

– Нет, – ответила я. Азартные игры, несложно догадаться, были в доме под запретом.

– Тсс, не так громко! – зашипели на меня все. – Сейчас научим. Садись сюда. Хочешь виски? Нет? Ну и ладно…

– На что играете? – спросила я.

Девчонки весело переглянулись и ответили:

– На раздевание.

Голос осуждения завопил внутри: «Это непристойно!», но я не смогла понять, кому он принадлежал: мне или все же моему отцу. Уходить не хотелось тоже: в комнате царила атмосфера тихого, забавного хулиганства, и почему-то она мне нравилась. Шуршали карты, девчонки усердно изображали «покерфейс» и бесшумно хлопали в ладоши, когда кто-то проигрывал. «Если всё это и непристойно, то я просто помолюсь потом в два раза больше, чем обычно», – решила я.

Первой проиграла курносая блондинка. Ей пришлось снять ночную рубашку и остаться в одном лифчике. Потом удача изменила ее подружке – девчонке, стриженной под мальчишку, с глазами олененка Бэмби. Та сняла пижамные штаны и осталась в одних красных бикини с бантиками. Потом снова проиграла блондинка, и ей пришлось снять лифчик. Все в комнате уставились на ее грудь с большими розовыми сосками. Больше всех таращилась, наверно, я, потому что еще никогда не видела обнаженную грудь. Случайно, бывало, видела пенисы своих братьев (однажды Сет сдернул с Майкла штаны смеха ради, а в другой раз Сет вышел из душа, поскользнулся, и с его бедер слетело полотенце), но женскую грудь – никогда.

– Эй, Кристи, точно не хочешь сыграть? – спросила Саммер, брюнетка с брекетами, когда почти все остались в одних трусах.

– Стесняешься? – улыбнулась блондинка.

– Не хочешь сиять тут перед всеми своими прелестями? – рассмеялась Бэмби.

– Оставьте подкидыша в покое, – вмешалась Маккензи и протянула мне бутылку. На этот раз я взяла ее и сделала маленький глоток.

– Ты – дочка того самого Джо МакАлистера, который всегда в новостях?

Я кивнула. Мой отец и правда мелькал в новостях, особенно если речь шла о запрете абортов или строительстве церквей.

– А эти парни, что часто забирают тебя из школы, – твои братья?

– Да, Майкл и Сет. Майкла я, правда, совсем редко вижу в последнее время, он поступил в духовную семинарию и хочет стать священником…

– У меня тоже брат есть, – сказала Маккензи. – Редкостный придурок.

– И у меня, – вздохнула Саммер. – И тоже придурочный.

– У Саммер брат – душка и красавчик, не верьте ей, – тоном эксперта сказала блондинка.

– Кто красавчик? Санни? Да ладно! – Саммер вскочила на ноги и двинулась к комоду. – У меня есть семейное фото, и там этот придурок тоже есть. Наставил мне рожки и испортил лучшую фотку. Вот смотрите. Ну что? Разве красавец?

В центр кровати упала фотография, на которой была Саммер в пышном белом платье и ее брат, который наставил ей рожки и, судя по лицу, был страшно собой доволен.

Ох!

Я уставилась на фото и медленно моргнула пару раз.

На незнакомом подростке был темно-бордовый свитер с золотой эмблемой на груди. И точно такой же носил один из Стаффордов на том фото, что я видела у родителей под кроватью! Тот же оттенок бордового и эмблема один в один! Значит, брат Саммер учился в той же школе, что и самый младший Стаффорд! Я не могла ошибиться. Все, что касалось Стаффордов, я почему-то помнила до мельчайших деталей.

– Таки да, Саммер, он красавчик, – заключила Бэмби. – У меня аж соски встали. Видишь? А на кого попало они не встают.

Маккензи повалилась на кровать, задыхаясь от смеха. Саммер упала лицом в подушку и задрыгала ногами. Блондинка зажала рот, а потом бросила в Бэмби подушку. И только я сидела на краю кровати совершенно неподвижно, не в состоянии отвести глаз от эмблемы на груди брата Саммер.

– А в какой школе он учится? – спросила я, наверно, чуть громче, чем следовало.

– Кристи, только не говори, что у тебя тоже соски встали, – прыснула Саммер.

Я не поняла, о чем она. Все мои усилия были направлены на то, чтобы прочесть маленькие буковки с названием школы, вышитые под эмблемой, и больше я ничего вокруг не замечала.

– Он учится в колледже Гонзага, – ответила Бэмби.

– Почему вы с братом учитесь в разных школах? – поинтересовалась я.

– Наши родители – сторонники раздельного обучения. Они считают, что пенисы и вагины должны расти отдельно. И вот в итоге мы здесь. У него – вечный мальчишник, а у меня – вечный монастырь. Господи, знали бы вы, какие там дискотеки по праздникам устраивают! Нашему монашескому ордену такое и не снилось. И еще они приглашают туда девчонок из соседнего колледжа. В прошлом году Санни взял меня с собой на Хеллоуин, было круто. Просто улетно! Не то что здесь.

До меня по кругу снова дошла бутылка, и я вновь приложилась к ней. Содержимое пахло спиртом и сладостью. Жгло язык и горло. Легкое головокружение и приятная слабость разлились в теле. Я еще никогда не пила алкоголь. Все вокруг вдруг стало простым и забавным. Подружки показались самыми лучшими на свете. Пансион – не таким уж плохим местом. И жизнь в целом – просто конфеткой.

– А в этом году ты туда собираешься? На Хеллоуин в тот колледж? – уточнила я, разглядывая содержимое бутылки на просвет. К сожалению, жидкости становилось все меньше и меньше.

– Ну… если Санни не будет козлом и позовет, то да. А что?

– Возьми меня с собой, – выпалила я.

Саммер задумчиво постучала по подбородку ногтем, покрытым розовым лаком.

– Мелковата ты. Сколько тебе, пятнадцать? И что я там с тобой делать буду, нянчить? Без обид, но нет.

– Меня не придется нянчить!

– Тихо! Да не ори ты так! – шикнула Маккензи.

– Пожалуйста, – прошептала я.

– Там кто-то за дверью, – пискнула блондинка, закрывая ладонью рот.

Девчонки замерли, и в следующую секунду мы услышали, как в замочную скважину вторгается ключ.

* * *

Из коридора на кровать упал яркий луч света и запечатлел сцену преступления во всей красе: ученицы школы святой Агаты, самой престижной школы для девочек во всей Ирландии, сидели кружком на разобранной кровати в полночь и – о ужас! – не спали. Хвала Иисусу, пока ключ поворачивался в скважине, Бэмби и Саммер успели натянуть майки, а Маккензи с блондинкой – пижамные штаны. Я успела набросить покрывало на гору рассыпанных по кровати карт. Темный силуэт в проеме двери шагнул в комнату, и я узнала мисс Де Вилль – зубастую и всевидящую комендантшу, которая отвечала за порядок и дисциплину во всем пансионе.

– Кто все это устроил? – спросила она таким голосом, что у меня на голове зашевелились волосы.

Блондинка издала странный клокочущий звук, будто ей перекрыли кислород. Саммер побелела как полотно. А Маккензи начала медленно сползать с кровати на пол, словно зомби увидела.

– Тогда вам всем грозит исключение, юные леди. Завтра ваши родители будут вызваны в школу и…

– Это я, мисс Де Вилль! – воскликнула я. – Это я!

Мисс Де Вилль, взгляд которой до сего момента ни разу не останавливался на моем лице, внезапно заметила меня и опасно прищурилась.

– Вы, мисс МакАлистер? Не смешите меня, юная леди, да я скорее поверю в то, что овечка пробралась в волчье логово и устроила там резню. Отправляйтесь в свою комнату! Все остальные завтра же будут исключены за нарушение свода правил и вовлечение девочки из младшего класса в это неподобающее и вопиющее…

– Но это правда я! – выпалила я. – Это именно я пришла сюда ночью, потому что… потому что… у меня начались месячные, и мне срочно понадобилась прокладка, мисс Де Вилль! У Маккензи их тоже не оказалось, и мы пришли сюда, чтобы спросить у других девочек. Мне очень жаль, исключите только меня!

Не знаю, откуда на меня накатило такое вдохновение и такая безудержная смелость. Наверно, я просто знала, что если Маккензи и другие будут исключены, то вышивание и молитвы останутся моим единственным развлечением на ближайшие несколько лет. Де Вилль, впрочем, не выглядела растроганной. Явно не верила ни единому слову.

– Хотите, покажу вам, что это правда?! – воскликнула я.

Де Вилль сморщилась, как будто кто-то предложил ей потрогать дохлую мышь. Минуту она обводила гневным взглядом нашу компанию, потом резко развернулась и направилась к двери.

– Следуйте за мной, мисс МакАлистер. Я выдам вам гигиенические средства. Все остальные сию же минуту по своим комнатам!

Я вышла в коридор и побрела за мисс Де Вилль в ее кабинет. Мы шли пустыми темными коридорами. Вокруг стояла мертвая тишина, будто это место было необитаемым. Я слышала только шуршание длинной, ниже колен, юбки комендантши и стук ее каблуков.

– В следующий раз обращайтесь сразу ко мне, мисс. Я не сплю по ночам. А шататься по комнатам и мешать другим спать – это грубое нарушение свода правил. Вы меня поняли?

Я нервно кивнула.

– Отвечайте словами, немые кивки приберегите для кого-то другого. Бог дал вам дар речи, пользуйтесь им.

– Да, мисс Де Вилль, я все поняла. Простите меня.

Я сжала в руке упаковку прокладок, которую Де Вилль вытащила из старомодного деревянного комода, и, спотыкаясь, помчала в свою комнату.

* * *

На следующий день в школьной столовой ко мне подошла Саммер, обняла, как лучшую подружку, и сказала:

– Я твоя должница, Кристи. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, то обращайся ко мне, и я ногти сорву, но постараюсь помочь.

– Забудь, – махнула рукой я.

– Забыть?! Ну нет! Я фигово играю в покер, но зато в состоянии оценить смелые поступки. И особенно идиотически смелые поступки. Так что проси что угодно! Я даже могу взять тебя на Хеллоуин в колледж брата. Вечеринка будет через месяц.

– Серьезно? – вытаращилась я.

– Конечно! Что за вопрос!

Я радостно закивала и запрыгала на носках. Представить только: скоро я увижу одного из тех, кого боялся и ненавидел весь мой клан.

Одного из Стаффордов!

Интересно, что сделали родители, если бы узнали, куда я собираюсь. Отец точно выпорол бы меня. Мало того что я собиралась на Хеллоуин, дьявольский праздник, и надену костюм ведьмы, так еще и Стаффорд там будет, отпрыск нечистого!

Хотя к чему им волноваться? Я не собиралась высовываться и слишком приближаться к нему, детенышу Стаффордов. Просто хотела поглазеть издалека. Тем более что мое лицо будет покрыто зеленой краской, а на голову я натяну парик и шляпу ведьмы. Уверена, среди полуголых заек и диснеевских принцесс я буду просто невидимкой. Правда, Саммер просветила меня насчет тех костюмов, какие обычно надевают юные девушки на этот праздник, и пришла в ужас, когда я рассказала ей, что собираюсь напялить на дискотеку бесформенный балахон и седой парик.

– Боюсь, в этом костюме у тебя нет никаких шансов завоевать чье-нибудь сердце, – покачала головой она. – Тебя просто никто не заметит.

– То что надо, – рассмеялась я.

Родителям я не сказала ни слова. Но мне нужен был сообщник, чтобы купить в городе костюм, так как меня одну из дома не выпускали. Я наплела Сету, что в моей школе будет маленькая костюмированная вечеринка и мне ужасно хочется туда пойти. Он согласился помочь, и очень скоро в моем распоряжении оказался бесформенный ведьминский балахон, жуткий парик и набор красок для грима.

– Ты просто богиня, – промурлыкал Сет и потрепал меня по щеке.

– Знаю. А как тебе мои гнилые зубы?

– Просто прелесть! – Он крепко обнял меня и добавил, в этот раз серьезно: – Будь паинькой, хорошо?

«Разве можно не быть паинькой в девчачьем пансионе? Паинькой быть – зря жить! Не волнуйся, длина моей юбки не предполагает иных опций», – куча забавных ответов вертелась у меня на языке, но Сет так серьезно смотрел на меня, что шутить расхотелось.

– Не волнуйся, буду тише воды и ниже плинтуса.

Брат обнял меня еще раз напоследок, помог донести до машины сумку с костюмом и потом долго стоял на пороге, когда я отъезжала от дома. Эдди, мой шофер и охранник, все глазел в зеркало заднего вида, а потом сказал: «Сет так отчаянно машет, будто в последний раз вас видит», – и рассмеялся.

А у меня почему-то побежали мурашки по коже.

* * *

Неизвестность влечет, а тайны манят. Губительное любопытство хуже опасной болезни, потому что от него нет лекарства. Мое желание посмотреть украдкой на одного из Стаффордов просто околдовало меня. Я не только утаила от семьи свои планы, но и написала для мисс Де Вилль письмо от якобы моей мачехи о том, что она не возражает, если я покину территорию школы Святой Агаты в сопровождении Саммер Грэхэм и членов ее семьи.

Моя рука дрожала, когда я вручила его мисс Де Вилль, но она не заметила этого. Просто бегло прочла, сунула в карман и ответила: «Возвращайтесь до полуночи, мисс МакАлистер».

Из пансиона нас забрал отец Саммер и привез на своей машине в колледж Гонзага, в окнах которого уже вспыхивали разноцветные дискотечные огни.

– В одиннадцать буду ждать у ворот, – сказал он и чмокнул Саммер в щеку, на которой был нарисован паук. – И держись поближе к брату, окей? Не нравятся мне эти сборища.

– Не волнуйся, пап, мне вообще-то семнадцать, – кивнула она. – В одиннадцать у ворот.

Потом мы выбрались из машины и, как мотыльки, полетели на свет разноцветных лампочек в холле колледжа. Мое сердце колотилось от возбуждения. Наверно, такое же возбуждение испытывают охотники, когда им наконец удается выследить редкого зверя.

– Если вдруг потеряешь меня в толпе, то просто приходи в одиннадцать к воротам, – инструктировала меня Саммер. – Не уходи с территории колледжа, не садись в другие машины. Это хорошее учебное заведение, но подонки встречаются везде. Что еще… Не верь парням. Вообще. Они все придурки, как один. Даже мой брат Санни.

Мы с Саммер задержались на улице, в тени деревьев, окружавших колледж. Она стрельнула сигарету у проходящей мимо феи Динь-Динь в юбке, едва прикрывавшей задницу, и закурила. Ветер развевал наши волосы и доносил до нас запах гари и пороха – в отдалении, во мраке окружавшего колледж парка, взрывались петарды и громко хохотала какая-то компания.

– Надеюсь, кому-нибудь оторвет пару пальцев и они наконец угомонятся, – проворчала Саммер, выдыхая дым. – Вот круто будет.

Она прищурилась и всмотрелась в темноту. Петарды у той компании, кажется, закончились, и теперь ребята просто курили, орали и дурачились. Я рассмотрела среди них Дракулу, мясника с бутафорским топором на плече и еще парочку монстров в заляпанной кровью одежде.

– Ты их знаешь? – спросила я.

– Не очень. Какие-то старшеклассники. Дракулу, кажется, зовут Джон, и он капитан команды регби. Многие за ним бегают, но не удивлюсь, если он в итоге швырнет свое сердце какой-нибудь склочной стерве с мозгом размером с косточку авокадо.

Я рассмеялась так громко, что на меня обернулась взглянуть парочка парней из «клуба любителей петард».

– О, да это же Тайлер Стаффорд, – громким шепотом сказала Саммер, указывая легким кивком на одного из них. – Тот, в белой рубашке.

Можно было не представлять его, я узнала это лицо даже в полумраке сумерек. Тот самый мальчишка из досье, которое я нашла в чемодане под кроватью, – это точно он.

– Еще одна местная звезда? – спросила я ровно, хотя мои зубы выбивали чечетку.

– Тайлер Стаффорд! Ты что, с другой планеты прилетела? Все знают Стаффордов! Его семья держит клубы, казино и постоянно мелькает на ТВ. Еще поговаривают, что его мать, Джована Стаффорд, – дочка сербского мафиози. Настоящего такого, с которым шутки плохи, но я не верю, если честно. Посмотришь на лицо Тайлера, если он мимо пройдет, – какие там мафиози? Скорее ангела скрестили с плюшевым мишкой – и получился Тайлер Стаффорд… Еще у него есть два старших брата и сестра-близнец Линор. Очень красивая.

Мальчишки прошли мимо нас, когда докурили. Я надвинула шляпу на глаза, когда Стаффорд проследовал мимо меня – так близко, что я могла бы тронуть его рукой. За ним тянулся шлейф сигаретного дыма, легкого цитрусового парфюма и пороха. Его белоснежная рубашка была вымазана бутафорской кровью, и он улыбался, когда говорил с друзьями.

Как же невероятно все это – я и отпрыск Стаффордов на одном празднике, под крышей одного здания. Меня переполняла странная смесь чувств: опасности, восторга и драйва – все равно что войти в клетку к дикому зверю. Однако я чувствовала себя в безопасности: зеленая краска покрывала мое лицо, а шляпа скрывала любопытные глаза. Даже если бы Тайлер и взглянул на меня, то наверняка тут же отвел глаза: для этой вечеринки я выглядела слишком глупо и по-детски наряженной. Слишком непривлекательной. Вокруг плясали зайки, мышки, феи, кошечки и такие девицы, которых со спокойной совестью можно было бы выпустить на сцену стриптиз-бара. Одна девчонка надела такую короткую юбку, что из под нее выглядывало нижнее белье. Мой отец грохнулся бы в обморок, если бы увидел это…

Ближе к одиннадцати Саммер как сквозь землю провалилась. Я обошла весь холл, проверила все углы, где она могла бы уединиться с каким-нибудь зомби, вышла на улицу, даже прогулялась по парку, выискивая взглядом позолоту ее костюма. Никого.

А на выходе из парка что-то внезапно ударило меня по лицу и взорвалось с чавкающим хлопком. Сначала я подумала, что это петарда и мне конец, но оказалось, это всего лишь водяная «бомба» – воздушный шарик, наполненный водой: встретившись с моим лицом, он тут же лопнул.

Я взвизгнула и зажмурилась. По лицу и прямо за шиворот потекла вода. Легкая, но неприятная боль обожгла глаза, нос и губы. Я вытянула вперед руки, опасаясь, что на меня налетит толпа каких-нибудь идиотов, которым вздумалось поиграть в водяные бомбы ночью.

И тут кто-то коснулся меня.

Чья-то рука тронула мое запястье, и я тут же услышала голос прямо над ухом:

– Черт! Прости. Ты жива?

– Вроде бы, – буркнула я, утирая лицо и пытаясь разлепить глаза.

– Держи…

Мне наконец удалось открыть глаза, и меня тут же качнуло, словно я была не на земле, а на палубе корабля.

Передо мной стоял Тайлер Стаффорд собственной персоной и протягивал платок – настоящий тряпичный платок. Будто мы не в двадцать первом веке жили, где все давно уже утираются бумажными салфетками, а во времена Шекспира, где в ходу только чистый хлопок с вышитыми на нем гербами. Его «окровавленная» рубашка была расстегнута на груди.

– Возьми же, – повторил он. – Прости, я думал, что это Джон, у него такая же дурацкая шляпа, чтоб ее…

Я взяла платок и старательно промокнула им лицо.

– Я Тайлер, а тебя как зовут? – спросил он.

– Кайла, – ответила я, как только придумала себе имя.

– У тебя брат в Гонзаге учится? Или как ты здесь оказалась?

– Брат моей подруги учится тут, а она взяла меня с собой.

– У тебя кровь над бровью, – вдруг сказал он, встревоженно оглядывая мое лицо. – Прости, если бы я знал, что ты не Джон, я бы бросал не так сильно. То есть я бы, конечно, вообще не бросал. Идем, у Карлоса точно есть пластырь. – И он так крепко взял меня за руку, словно мы знали друг друга с пеленок.

– Кто такой Карлос?

– Мой шофер. Он ждет меня на парковке колледжа, пока вечеринка не закончится.

Тайлер вел меня к парковке, а я, так и быть, шла за ним. Во всей этой ситуации было что-то ужасно смешное. Моя семья чуть ли не за пистолеты хваталась, как только слышала фамилию Стаффорд, а теперь я шагаю следом за Тайлером, его рука на моем запястье, и мы идем за пластырем к его шоферу. Вот умора!

– Вон там видишь черный BMW на углу? Нам туда.

Тайлер попросил подождать меня в тени деревьев. Он выпустил мою руку, подошел к красивой тонированной машине и постучал в окно. Стекло опустилось, и из окна выглянул хмурый мужчина лет пятидесяти с морщинами, глубоко прорезавшими лоб, и серебристой щетиной на щеках. Тайлер поговорил с ним, потом воскликнул: «Я так и знал!» – и направился к багажнику.

– Кайла, пластырь в багажнике, подойди! – позвал он меня.

Я подошла к Тайлеру и заглянула в багажник. И тут он резко выпрямился и схватил меня за горло. Его пальцы сжались мертвой хваткой. Я завизжала, но из горла не вырвалось ни звука. Вцепившись обеими руками в его руку, я так и не смогла разжать его пальцы. Воздух покинул легкие, а вдохнуть снова я не могла. Я начала бороться и вырываться, но Тайлеру на помощь пришел его шофер – подошел сзади и сжал меня в своих ручищах. Тайлер отряхнул руки и отступил, с улыбкой с глядя на мое лицо – наверняка уже фиолетовое от удушья.

– Видал, Карлос? Тупая как пробка. Или, наверно, лучше сказать, как божий агнец?

Он подобрал с земли тот самый платок, которым я вытирала лицо, и засунул его в мой рот, как кляп. Платок был зеленым. Какая же я дура. Я сама стерла грим со своего лица.

Глава 3

Ужас. Это слово и близко не описывает мои чувства, когда меня впихнули в багажник машины и захлопнули крышку. Похитители не стали связывать мои руки, так что я сломала ногти, пытаясь выбраться. Тщетно, я попалась. Гудел мотор, машина неслась куда-то на полном ходу. Сквозь шум я начала различать голоса: Тайлер говорил со своим шофером – возбужденно, громко:

– Как думаешь, что отец подарит мне за нее? Тачку подарит? А если я попрошу вертолет?

– Надеюсь, ты не ошибся и это точно девчонка МакАлистеров.

– Точно не ошибся. Я знаю, как выглядят все МакАлистеры. Даже в темноте смогу узнать. Даже если они рожи выкрасят краской и напялят парики. Правда, у меня были сомнения: ну не может же МакАлистер прийти на Хеллоуин! – Тайлер рассмеялся, весело и звонко.

Моя рука вдруг наткнулась на какую-то цилиндрическую штуковину: фонарь! Я включила его и осветила темное, тесное пространство багажника. Там была школьная куртка Тайлера, сменная обувь, зонт и пачка сигарет. Не густо. Я попыталась выломать спицы у зонта, чтобы было чем обороняться, когда меня вытащат отсюда, но спицы только ранили руки. И ни одной стеклянной бутылки, как назло! Иначе бы этот отморозок очень удивился, когда получил бы осколком стекла по шее.

Я пропала.

Машина остановилась, утопая шинами в мелком гравии. Багажник распахнулся, и водила Стаффордов вытащил меня оттуда так, словно я была не человеком, а тушей подстреленной дичи. Ноги затекли и не держали меня. Я упала на колени, в которые тут же впился острый гравий.

– Идем! Еще не время кланяться мне в ноги.

Тайлер Стаффорд – мальчишка с лицом ангела – вцепился в меня мертвой хваткой бультерьера и потащил в дом. Я была едва жива от панического ужаса. Тайлер заставил меня подняться на крыльцо, распахнул дверь и принялся голосить:

– Па! Десмонд! Дэмиен! Да где вы все?

Он орал, пока на лестнице, ведущей на второй этаж, не послышались шаги. Я услышала голос девочки-подростка:

– Родители на вечеринке у мэра. Десмонд где-то шатается. А Дэмиен у себя в комнате с Дженнифер, и его оттуда не выманит даже грохот реактивного двигателя, не то что твой визг. Так что, может, заткнешься уже? – выпалила девочка, которую я так и не смогла толком рассмотреть в полумраке. – А это кто?

– Это моя добыча! Мой трофей!

– С ума сошел? Тащи ее обратно, где взял, придурок. Отец с матерью скоро вернутся, и лучше бы тебе до их прихода убрать твою подружку куда-нибудь подальше.

– Да присмотрись же, Линор! Ты что, не видишь, кто это?! – Он схватил мое лицо и грубо развернул к свету. – Да это же Кристи МакАлистер! Да-да, ты все услышала правильно, а теперь разуй глаза!

Девочка на ступеньках замолкла. Я подняла глаза и увидела, что она прижала ладони к щекам и изумленно открыла рот. Она была моей ровесницей, но выглядела старше. И гораздо красивее, чем на фото. Линор Стаффорд – сестра-близнец Тайлера.

– Давай запрем ее в туалете! – наконец выпалила она.

– Нет, потащили ее на кухню! Хочу повеселиться, пока предки не пришли. Нужно засунуть ей в рот кляп.

– Давай лучше заклеим ей рот скотчем! В кладовке есть! Правда, его потом придется отрывать вместе с кожей, но… ведь это МакАлистер!

Вот так просто: МакАлистер – а значит, не человек.

Меня не били, не пытали, не ломали мне кости. И тем не менее все, что произошло потом, я предпочитаю не вспоминать.

Тайлер примотал меня скотчем к батарее, Линор раскрасила лицо маркером. Тайлер состриг мои длинные роскошные волосы, чтобы «лишить ведьму силы»; Линор сказала, что мой хеллоуинский костюм недостаточно оригинален и предложила мне костюм «мокрой кошки»: полила меня газировкой и заставила есть кошачий корм. Потом они ушли. Линор махнула мне рукой на прощанье. Ее ногти были накрашены нежно-розовым лаком, и это показалось мне странно сюрреалистичным. Разве у жестокости могут быть такие тонкие пальцы и такой нежный лак на ногтях?

Помню, как только дверь за ними захлопнулась и свет на кухне погас, я заплакала. Держала отчаяние в себе, пока они издевались надо мной, но теперь можно было поплакать, прижавшись лицом к батарее, унять обиду и боль.

Примерно через полчаса, когда я до смерти замерзла на холодном полу, дверь на кухню приоткрылась и в комнату проскользнули двое. Я боялась поднять глаза, но видела две тени на полу.

– Останься сегодня, – голос парня, низкий, обволакивающий.

– Не могу, у меня лекции рано утром, – незнакомый женский голос. – Могу остаться на десерт, но потом уеду…

– Десерт, значит, – вздохнул он. – Окей. – Звук открывающегося холодильника. – Мороженого? Клубники со сливками? Меня?

Девушка рассмеялась. Потом я услышала звук жарких поцелуев.

– Дэмиен, мне правда пора. Можем встретиться завтра после универа?

– Это жестоко. Давай я лучше принесу пушку, и ты сразу меня пристрелишь, – прошептал он, и они снова принялись целоваться.

Я пошевелилась, колени хрустнули, и я в ту же секунду была обнаружена. Девушка взвизгнула от страха, парень щелкнул выключателем, и кухню залил ослепительно-яркий свет – до того яркий, что стало больно глазам.

– Иисусе, – пробормотал парень тихо, но я его услышала и была поражена. Неужели Стаффорды молятся тем же богам, что и мы? Как это возможно?!

Глаза привыкли к свету: передо мной стоял еще один из Стаффордов. Темноволосый, синеглазый и с красиво очерченным ртом – с виду ангел, но, уверена, такой же монстр внутри, как и Тайлер. Рядом с ним замерла красивая девушка в кружевном вечернем платье. Одна из бретелек сползла совсем низко, а помада… – это же надо так целоваться, чтобы помада размазалась на пол-лица.

Стаффорд тем временем развернулся к своей девушке и попросил ее уехать. Она не хотела, но он настоял, решив за нее.

– Хорошо, – сдалась она, ее голос охрип. – Увидимся завтра, да? В парке?

– Да, – ответил парень. – В парке универа, в три.

Он обнял ее на прощание, но от моего взгляда не ускользнула его спешка, взвинченность и нервозность.

Когда дверь за девушкой захлопнулась, Стаффорд двинулся ко мне, присел на корточки. Его глаза блуждали по моему лицу. Если раньше мне было просто очень холодно, то теперь мороз по коже пошел.

– Кристи МакАлистер? – наконец произнес он едва слышно, с изумлением. Потом вздохнул и выругался.

– Мне очень холодно, – всхлипнула я. – И я хочу домой.

Стаффорд встал и выдвинул один из кухонных ящиков. Когда он снова повернулся ко мне, я увидела нож в его руке.

– Нет, – всхлипнула я. – Пожалуйста, не надо!

Стаффорд приблизился ко мне с ножом. Каково же было мое изумление, когда он просто принялся разрезать им скотч. Потом он достал сигарету и закурил, глубоко затягиваясь. Облако голубого дыма скрыло от меня его лицо, но я все равно поняла, что он на взводе.

– Я могу вернуться домой? – всхлипнула я.

Он глянул на меня с прищуром, и выражение его лица совсем не обнадежило меня. Он смотрел на меня как на приговоренную.

– Кто притащил тебя сюда? Тайлер? Боже, если ты позволила похитить себя пятнадцатилетнему пацану, то у вас нет шансов. У вас всех нет шансов.

– Помогите мне, помогите. – Я повторяла эти слова как заведенная. Мне даже начало казаться, что, кроме этих двух слов, никаких других не существует. Что весь мир держится на них. Что всю Вселенную скрепляют эти два слова.

Дэмиен раздумывал пару минут, но какими же длинными показались мне эти минуты. Я словно состарилась на пару лет, пока ждала ответа. Наконец он сказал:

– Твоя родня – она как раковая опухоль, парализующая жизнь города своим фанатичным благочестием. Дай вам волю, и мы вернемся во времена инквизиции – вокруг будут только храмы, лавки с крестами и за электрогитару можно будет попасть на костер. А Кристи МакАлистер наплодит этому миру еще кучку фанатиков, которые станут нам поперек горла со своей религиозной нетерпимостью.

– Пожалуйста, я хочу вернуться домой, – разревелась я.

– Ты должна пообещать кое-что, и тогда вернешься, – это раз. Второе: если ты еще раз попадешься, то может случиться все что угодно. Стаффорды могут сделать так, что ты к боженьке своему отправишься раньше времени, ты хоть понимаешь это?

– Да, – закивала я. – Что мне нужно сделать? Я сделаю.

Дэмиен попросил меня встать на колени. На мгновение закралось подозрение, будто все это – просто жестокая шутка и сейчас он попросит меня сделать что-то мерзкое. Наверняка в комнате стоит скрытая камера, и потом это видео пришлют моей семье вместе с моей головой. Но на колени я все же встала – других вариантов не было.

– А теперь помолись своему богу за Стаффордов и поклянись ему, что не причинишь вреда ни одному из нас. Что ты скорее пойдешь против своей семьи, чем против Стаффордов. Произнеси все это вслух, и взамен я дам тебе свободу.

Я сделала все, о чем он просил. Чистосердечно обратилась к Богу вслух и поклялась. И почему-то это оказалось нетрудно: я знала, что не делаю ничего плохого перед лицом Господа и что он примет мою молитву. Что кем бы эти люди ни были и как бы сильно наши кланы ни ненавидели друг друга, я все равно могу поклясться, что не буду вредить им, и моя клятва сделает мир только лучше.

Дверь на кухню распахнулась так сильно, что ударилась о стену. Я вскочила и забилась в угол.

– Где она?! – взвизгнул Тайлер. – Ты отвязал ее?! А я тебя просил?!

– Выйди, – сказал ему Дэмиен. Даже не сказал, а резанул словом.

– Я выйду только с ней! – заорал Тайлер.

Дэмиен схватил Тайлера за шкирку и молча выволок за дверь. Он был выше его на две головы и в два раза шире в плечах. Несмотря на сильное сходство, каким могут обладать только братья, они отличались так же, как отличаются волк и бульдожка. Дверь за ними захлопнулась, и я больше не видела их, зато слышала каждое слово.

– Это МакАлистер! – вопил Тайлер. – Ты что, слепой?! Какое тебе до нее дело? Она – мой трофей!

– Она не трофей и она едет домой.

– Рехнулся?! Отец подарит мне за нее вертолет! Настоящий вертолет! А если узнает, что ты отпустил ее, то пристрелит тебя, Дэмиен! Повесит в саду на дереве! Выпустит тебе…

Я услышала звук смачной затрещины, и Тайлер заплакал, как маленький.

– Я здесь за отца, пока его нет, понял? – сказал ему Дэмиен. – Вытри сопли и веди себя как мужик. Вот так… а теперь включи мозги, Тайлер, и подумай, что будет, когда МакАлистеры узнают, кто похитил их маленькую девочку. Не знаешь? Зато знаю я. Твои мозги разлетятся по всей территории колледжа Гонзага. Ты придешь в понедельник на занятия, вытащишь свою задницу из машины, и тут БАХ! Нет Тайлера Стаффорда. И вертолета у него нет. И головы тоже.

– Это все Дженнифер, это она действует на тебя как растворитель! Ты стал тряпкой и слабаком, как только начал мутить с ней! Небось хочешь в мире и согласии нарожать с ней детишек и заодно еще задницу МакАлистерам подлизать, вернув им их девку! Так вот, дохлый номер!

– Почему это?

– Дохлый номер, потому что они подотрутся твоим благородством! Ты не купишь мир, возвращая им ее, и как только Дженни родит тебе детушек, МакАлистеры повесят их на свою рождественскую елку вместо украшений! Ты ничего не изменишь, подарив этой мартышке жизнь! Ничего!

Дверь снова распахнулась – так резко, что я отскочила к стене. Дэмиен держал Тайлера за шиворот. Потом подвел ко мне и спросил его:

– Почему она мартышка? Посмотри на ее лицо. У нее такие же слезы, как у тебя. Такие же синяки на коже, какие остаются у тебя. Такая же кровь. Она такая же, как ты, Тайлер. Один в один. Если взять твое сердце и ее сердце и положить рядом, никто не сможет определить, где чье.

– Это не делает ее равной мне.

– А что сделает? – усмехнулся Дэмиен, по-прежнему держа Тайлера за шиворот. – Может, это?

И он вынул пистолет из-за пояса и приставил его к голове брата. Я зажала рот руками, каменея.

– Ты двинулся? – заорал Тайлер, глядя на брата во все глаза.

– Хочешь, я пристрелю его? – спросил у меня Дэмиен.

– Нет! – выпалила я. – Нет!

– Почему? Он же издевался над тобой.

– Убери пушку, идиот! – запаниковал Тайлер.

– У пистолета очень чувствительный курок, Тайлер. Мой палец может соскочить, если ты будешь дергаться. Вот так. Молодец. А теперь давай послушаем, почему она не хочет, чтобы ты откинулся. Давай, Кристи, расскажи. Сейчас ты решаешь, жить моему брату или умереть.

– Опусти пистолет, – прошептала я, каменея от ужаса. Я достаточно знала об оружии, умела с ним обращаться и понимала, что приставлять его к чьей-либо голове – это не шутки. Это испытывать Бога, как минимум.

– Чем раньше ты ответишь на мой вопрос, тем быстрее я уберу пистолет. Начинай, – сказал мне Дэмиен.

– Бог против убийства! Не убий – одна из священных заповедей…

– Да плевать мне на заповеди. Я хочу знать, что думаешь ты, – перебил меня Дэмиен. – Именно ты. Что в твоей голове? Почему ты считаешь, что Тайлеру надо жить?

– У меня нет причин желать ему смерти!

– Правда? Да ведь он же сам готов убить тебя. Если я дам ему оружие, он пристрелит тебя. Сначала поиздевается, потом пристрелит.

– Он не виноват! Его просто научили ненавидеть меня. Он не ведает, что творит. Он жертва, как и я.

– Слышишь, Тайлер? – усмехнулся Дэмиен, опуская пистолет. – Мартышка просит не убивать тебя. Как тебе такое?

– Все театр. Корчит из себя святошу, лишь бы выбраться отсюда, – сказал Тайлер.

– Правда? А так? – И Дэмиен положил оружие на пол, прямо передо мной. – Я точно знаю, что Кристи МакАлистер, как и все МакАлистеры, умеет стрелять. Давай, Кристи, я разрешаю тебе.

Тайлер застонал и принялся вырываться. Дэмиен сжал его воротник в кулаке так крепко, что почти придушил. Пистолет лежал прямо передо мной. Взгляд Тайлера остановился на моем лице, полный паники и неописуемого ужаса.

Я потянулась к оружию, взяла в руки и разрядила. Нажала на защелку магазина и вынула его из рукоятки. Там, где люди на нервах, лучше бы разрядить пистолет.

– Если это театр, то лучший из всех, что я видел, Тайлер, – усмехнулся Дэмиен и отпустил брата.

Тайлер стоял передо мной, совершенно сбитый с толку. Его кулаки сжимались и разжимались, он по-прежнему был взбешен, но во взгляде теперь читалось больше недоумение, чем ненависть. Потом он вышел из комнаты на негнущихся ногах и хлопнул дверью.

* * *

Дэмиен вышел следом и вскоре вернулся на кухню со стопкой одежды. Это были вещи Линор: джинсы, толстовка и пара кроссовок. Он предложил мне снять мой костюм, все еще мокрый от газировки, которой меня поливали, и снова исчез за дверью. Я переоделась в сухую одежду быстрее, чем пожарный. Дэмиен ждал меня снаружи, сунув руки в карманы и задумчиво глядя в пол. Звук моих шагов заставил его поднять голову. Мы встретились глазами, и я поняла, что больше не боюсь его.

Дэмиен дал мне знак следовать за ним, и мы в полном молчании пошли к двери. Сейчас, когда меня не волокли по полу за волосы, я начала замечать убранство и интерьер дома – красное стекло бра, черный металл, вместо картин на стенах под стеклом – фотографии музыкантов. Пол каменный, без единого пушистого коврика. Никакой позолоты и никаких акварелей на стенах. Все выглядело мрачным, зловещим и напоминало логово опасных животных. Однако я не увидела ни одного сатанинского символа. Орудий пыток и алтаря для жертвоприношений тоже не нашлось. На столике громоздилась стопка журналов по садоводству – точно такие же покупала Рейчел, а на одном из окон висели занавески с рисунком из алых роз – похожие были в моей комнате. И еще я увидела миску с едой для кошки и тряпичный домик. И почему-то эти детали поразили меня больше, чем рассказы отца о том, что Стаффорды приносят в жертву младенцев в своем доме. А что, если он ошибался? Что, если он был неправ и Стаффорды – вовсе не дети дьявола? Не нечисть, не демоны, а просто люди?

Сразу за порогом дома мы наткнулись на шофера, который помог Тайлеру похитить меня. Жуя спичку, он пронзил меня пристальным взглядом, но не сказал ни слова.

– Карлос, – обратился к нему Дэмиен. – Если Тайлеру вздумается выйти из дома до моего возвращения, верни его в комнату и запри на ключ. Он под домашним арестом.

– Как вам будет угодно, – ответил Карлос, сплевывая спичку.

– И еще: ты больше не участвуешь в затеях Тайлера и не тащишь в этот дом похищенных людей.

– Даже если это МакАлистеры?

– Особенно если это МакАлистеры!

– Думаю, у вашего отца будут диаметрально противоположные приказания. Каким из них прикажете мне следовать?

– Моим. Или можешь поискать себе другое место работы.

Шофер не нашел что сказать в ответ. Дэмиен взял меня за край рукава и повел к гаражу. Оттуда мы выехали на бордово-красной, как запекшаяся кровь, спортивной машине и понеслись в сторону города. Я едва верила тому, что покидаю дом Стаффордов, будучи живой и относительно невредимой. Во вселенной МакАлистеров и Стаффордов это было отклонением от нормы, нарушением всех основополагающих правил. Я чувствовала это и знала, что мне несказанно повезло. И я теперь в неоплатном долгу перед этим человеком.

Дэмиен протянул мне влажную салфетку из бардачка и посоветовал хорошенько протереть лицо.

– Что там? – спросила я, взяв салфетку и заглядывая в зеркало заднего вида.

На моем лбу жирным черным маркером было написано слово «Шлюшка». Сгорая со стыда, я принялась тереть лоб, но фломастер не поддавался. Я терла все сильнее и сильнее, едва не плача, так что Дэмиену даже пришлось взять меня за руку и остановить.

– Прекрати, – сказал он. – Он смоется рано или поздно.

– За что? – всхлипнула я. – За что все это? Почему вы такие злобные? Вы преследуете нас, убиваете! Мой кузен Адам просто переходил улицу, когда его застрелили. Дядю Эммета отравили! И еще моя мама! И жена дяди Эммета!

Дэмиен шумно выдохнул. Потом свернул на обочину – туда, где ветки плотно растущих деревьев опускались совсем низко, погасил фары, опустил окно и закурил. Вокруг не было ни души – один лес, куда ни глянь, и убегающая вдаль узкая лента шоссе. Мне показалось, что все, сейчас сказанное им, будет правдой. Перед ложью обычно так долго не молчат.

– Я сейчас расскажу тебе кое-что, а ты послушай. Твой кузен Адам и дядя Эммет организовали убийство Эмилии Рейнхарт, первой жены моего отца, и двух его маленьких детей. Это за их смерть заплатили все, кого ты назвала. Только твою мать Стаффорды не трогали. Скорей всего, это было самоубийство, а довел ее твой чокнутый папаша.

– Ты врешь! Мой отец любил ее!

– Он не может любить тех, кто совершил грех. А твоя мать совершила, причем большой. Сделала аборт.

– Нет, – пробормотала я, прижимая ладони к лицу.

– У нее уже было трое детей: ты и твои братья, – и все могли погибнуть в войне между двумя кланами. Она не хотела рожать четвертого и прервала беременность. Твой отец узнал об этом и сделал ее жизнь невыносимой. Твой отец вполне способен на это. На это и на гораздо более страшные вещи.

Я ничего не смогла ответить, просто хватала воздух ртом, как выброшенная на сушу рыба.

– Ты растешь в семье религиозных фанатиков, которые не брезгуют ничем, лишь бы захватить власть в городе, а то и во всей стране. Ты тоже однажды станешь фанатичной, как папаша, и я точно пожалею, что не пристрелил тебя, переступив через свою жалость… Но есть маленький шанс, что что-то в твоих мозгах щелкнет и, когда твой папаша отойдет от дел и тебе придется принимать ключевые решения, ты додумаешься до того, что этот мир шире, чем двери церкви, и глубже, чем самый глубокий религиозный текст. Что в музыке божественного больше, чем в храме, а танец в темноте способен принести больше освобождения, чем зубрежка средневековых книг. Что рты даны людям не только для того, чтобы бормотать молитвы, – ими еще можно есть, смеяться, шептать слова любви, целоваться, петь. Есть маленький шанс, что ты вернешь мне долг, Кристи МакАлистер, а не превратишься в нацепившую нимб фанатичную фурию.

– Верну еще как, – серьезно сказала я, хотя, наверное, это прозвучало до смешного наивно: я увидела, как пополз вверх уголок его рта.

– Смотри мне, – ответил он, все еще улыбаясь, завел мотор, и мы поехали дальше.

Я попросила его подвезти меня не к школе, а домой, в Скеррис. Де Вилль, увидев мое лицо, раскрашенное маркером, и состриженные волосы, все равно закатила бы истерику и вызвала бы родителей. Дэмиен высадил меня недалеко от дома и напоследок сказал:

– Счастливого Хеллоуина, Кристи.

– Счастливого Хеллоуина, Дэмиен. – Впервые в жизни я желала кому-то счастливого Хеллоуина.

Я провожала глазами его машину, пока она не скрылась вдалеке, поглощенная тьмой…

Глава 4

Домашний арест за то, что я посмела покинуть свою школу без разрешения. Двенадцать часов в углу на коленях. Никакого Рождества, подарков и развлечений. Одежду, которую дал мне Дэмиен, сразу же выбросили. Еще вызвали женщину-врача, которая осмотрела меня с ног до головы, включая то самое место, которое мне еще не доводилось кому-либо показывать. К счастью, место оказалось целым и нетронутым.

Рейчел пыталась усмирить отца, который клялся, что я буду стоять на коленях до тех пор, пока они не срастутся с полом. Братья негодовали и изумлялись моей фантастической глупости. Сет вообще перестал разговаривать со мной после того, как понял, что я использовала его: попросила купить мне костюм, но не сказала, что собираюсь улизнуть из пансиона.

От меня потребовали подробного рассказа обо всем, что со мной делали в плену, как я там оказалась и как мне удалось выбраться. Испытывая ужасные угрызения совести, я честно рассказала обо всем, включая клятву, которую я дала Дэмиену Стаффорду. Отец слушал меня, бегая по комнате кругами и клацая зубами, как волк.

– Ты не будешь следовать этой дурацкой клятве. Тебя вынудили, – решил он.

– Нет, я буду следовать ей. Он спас мне жизнь…

– Он одурачил тебя. Ты пообещала служить детям Сатаны!

– Я не обещала служить им! Только не причинять им вреда!

– Это одно и то же!

– Я не откажусь от этой клятвы, я произнесла ее перед Богом.

Отец схватил меня за воротник и дал бы затрещину, но Рейчел остановила его:

– Джо, у нее не было иного выбора. Если бы она не согласилась, то неизвестно, что с ней сделали бы.

Он не стал ее слушать. Дотащил меня до угла и заставил встать на колени. Хорошо, что длинных волос на моей голове больше не было, иначе бы он взялся за них.

– Всё лучше, чем это малодушие! Моя дочь молилась о Стаффордах! Моя дочь пообещала сложить оружие в борьбе с тьмой. Моя дочь – кто она, если сдалась так легко? Дэмиен закончит первым, видит Бог! Из всех Стаффордов я сначала возьмусь за него.

– Не вздумай трогать его! – заорала я. – И никого из Стаффордов!

– Они убили твою мать, соплячка! – прорычал он.

– А может быть, ее убил ты? – выпалила в ответ я.

Отец размахнулся и ударил меня. Я осела на пол, зажмурившись от боли. Из носа потекла кровь и крупными каплями закапала на паркет.

– Если ты еще раз скажешь нечто подобное, я запру тебя в подвале и больше ты оттуда не выйдешь. Не выйдешь до конца дней, ты слышишь?!

– Джо, хватит! – вмешалась Рейчел. – Она же ребенок! Она внушаема и не до конца понимает, что произошло. Прошу тебя. Мы должны быть терпеливы, как завещал нам Бог! Особенно к детям!

Рейчел помогла мне встать и велела идти в свою комнату. Когда дверь захлопнулась, я услышала, как она сказала моему отцу:

– Успокойся, хорошо? Если Дэмиен Стаффорд действительно сделал то, что сделал, то его отец не простит ему этой выходки. Либо выгонит из семьи, либо убьет. Мне кажется, что второе вполне вероятно, учитывая его темперамент.

Я замерла посреди коридора, каменея от ужаса. Даже перспектива до конца дней быть запертой в подвале не так пугала меня, как уготованная Дэмиену участь.

* * *

Я знала, что нахожусь под домашним арестом и что легче будет научиться перемещаться по воздуху, чем незамеченной покинуть дом. И что у преступников в тюрьмах строгого режима и то больше шансов сбежать на волю, чем отныне будет у меня. Но тем не менее я решила любой ценой добраться до парка университета – туда, где сегодня условились встретиться Дэмиен и его девушка, – чтобы убедиться, что он жив и здоров. И что Рейчел ошиблась, предрекая ему смерть.

Задача была непростой, но все же выполнимой – если, конечно, отбросить страх, инстинкт самосохранения и всякий здравый смысл. Сет по пятницам всегда уезжал в город встретиться с друзьями, значит, поедет и сегодня. Рано утром я украла у него ключи от машины, открыла ее и незаметно вернула ключи на место. Потом я спряталась на заднем сиденье и принялась ждать.

Вообразите мой молчаливый восторг и горящие от радости глаза, когда Сет, ничего не заметив, сел за руль и выехал из дома. Миновал электронные ворота и парк, напичканный камерами. Я едва верила своему счастью – счастью беглеца, которому удалось покинуть свою тюрьму. Осталась совсем ерунда: придумать, как выскользнуть из машины незамеченной и как добраться до парка.

Сет отъехал на приличное расстояние от дома, как вдруг его машина остановилась. А потом прямо надо мной раздался его голос:

– Теперь будь добра, расскажи, что на этот раз.

Я подняла голову и встретилась с метающими молнии глазами Сета.

– Как ты узнал?

– В следующий раз не стоит поливаться духами с ног до головы.

Сет приказал пересесть на переднее сиденье и еще раз потребовал объяснений.

– Я договорилась увидеться со школьными подругами, – соврала я.

– И как же тебе удалось связаться с ними? – тут же спросил он, прекрасно зная, что после возвращения домой у меня не было доступа к домашнему телефону. – Может быть, с помощью телепатии?

Я виртуозно умела врать: убедительно, быстро и не краснея. Но на этот раз какая-то пружинка внутри сломалась, и весь механизм, ответственный за вранье, пришел в негодность. Я испуганно таращилась на Сета, не в состоянии объяснить, как же мне удалось связаться с подругами.

– Говори правду, или мы едем домой, – грозно сказал он.

– Мне просто захотелось прогуляться по…

Сет вздохнул, завел машину и принялся разворачиваться на дороге.

– Нет! Нет! Только не домой! – запаниковала я. – Я скажу, я все скажу! Дэмиен Стаффорд должен сегодня встретиться со своей девушкой в парке университета. Я только хотела… хотела убедиться, что он… жив.

Сет пару секунд смотрел на меня не моргая, затем отвел глаза.

– Я не думаю, что он придет, Кристи.

– Тебе что-то известно?

– Только то, что он сглупил, когда отпустил тебя. Клан не простит ему этого…

– Да что вы все заладили! – выкрикнула я. – Прошу тебя, давай просто поедем! Я должна знать, жив он или нет!

Сет пару минут раздумывал, потом сказал:

– Ждем там ровно полчаса и не больше. Не выходим из машины. Ты вообще не высовываешься. Если Стаффорд не приходит, ты не впадаешь в истерику, а держишь себя в руках. И не дай бог ты когда-нибудь кому-нибудь проболтаешься об этом, Кристи, – можешь сразу выбирать цвет обивки для своего гробика.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – Я стиснула его в объятиях. – Не верю, что ты согласился!

– Просто хочется посмотреть, сильно ли отделали этого безумца.

Мы минут пятнадцать колесили по периметру парка, пока я наконец не заприметила девушку Дэмиена. До нее, сидевшей на скамейке в тени деревьев, было приличное расстояние, но я все равно ее узнала. Дженнифер куталась в красный шарф и не выпускала из рук телефон. Мы с Сетом припарковали машину на противоположной стороне от улицы и стали наблюдать за ней.

Прошло много времени – достаточно, чтобы любой отчаялся ждать, но Дженнифер, очевидно, решила стоять тут до второго пришествия. И ни ледяной ветер, ни дождь не заставили ее покинуть место запланированной встречи.

– Нам пора, Кристи, – сказал Сет и тронул меня за плечо.

– Можно я пойду и поговорю с ней?

– О чем?

– Не знаю… Но она плачет.

Дженнифер и в самом деле плакала: утирала лицо кончиком шарфа. Вся ее поза выражала невыносимое горе.

– Она должна знать, что он не пришел не потому, что нашел себе занятие поинтересней! Нужно сказать ей, что…

– Что его семейка прикончила его? – вздохнул Сет. – Она узнает, Кристи. Как-нибудь узнает. Теперь это все уже не имеет значения.

Невыносимая тяжесть наполнила сердце. Ждать и впрямь больше не было смысла. Ведь Дэмиен пришел бы, если бы мог. Сет уже завел мотор, когда я вцепилась в его руку и воскликнула:

– Смотри!

Из-за деревьев показалась фигура в темной куртке, с обмотанным шарфом лицом, и направилась прямиком к Дженнифер. Ветер поутих, но человека все равно шатало так, словно вокруг бушевал ураган. То ли Дэмиен Стаффорд был пьян, то ли ноги попросту едва держали его. Дженнифер бросилась к нему, как только заметила, и едва не сбила с ног. Им пришлось прислониться к дереву, чтобы не упасть.

– Что с ним? – пробормотала я.

– Хорошо отделали, – ответил Сет сквозь сомкнутые челюсти.

Я смотрела сквозь пелену слез на Дэмиена, судорожно обнимавшего плачущую Дженнифер, и не могла отделаться от мысли, что справедливость – это то, чему нет места в этой Вселенной. Что милосердие никогда не будет вознаграждено, а всех благородных рано или поздно вздернут на столбах за их благородные поступки.

– Ну, по крайней мере, он жив, – заметил Сет, отводя взгляд от трогательной сцены встречи. – А лицо заживет.

Воздух вырвался из моих легких, а освободившееся в них пространство заполнил гнев. Наверно, если бы я в тот момент открыла рот, то из него вырвались бы языки пламени.

А потом – так внезапно, что я подскочила! – Дэмиен упал, накрыв собой Дженнифер. Я бы подумала, что его подстрелили, если бы все не произошло средь бела дня… Ох, его и в самом деле подстрелили! От ствола дерева, рядом с которым они находились, отлетели веером куски черной коры. Листву прошил невидимый вихрь. Я не услышала ни звука, но это была стрельба. Однажды Майкл палил в саду по белкам – все выглядело так же.

Едва я успела осознать, что по Дэмиену стреляют, как взревел мотор и наша машина рванула вперед. Сет сбил легкую деревянную ограду, пересек тротуар и влетел в парк, ломая кусты остролиста.

– Пригнись! – заорал он мне, вытащил пушку из бардачка, прицелился и выстрелил. На пистолете стоял глушитель, я не слышала выстрелов, только металлические щелчки спускового крючка.

Наша машина прикрыла Дэмиена и его подругу, а Сет палил по тем, кто в них стрелял! Может быть, я поторопилось с выводами, и даже в этой Вселенной найдется местечко для справедливости?

– Ушел, – пробормотал брат. – Не вылезай пока.

Потом он выскочил из машины и, пригнувшись, подбежал к лежащему на земле Дэмиену.

– Вы целы? – спросил он.

– Да, но его ранили… – ответила Дженнифер. – Прошу, помогите…

Я выглянула из окна машины и наблюдала за тем, как Сет хлопочет над подстреленным Стаффордом. Куртка на плече Дэмиена была разорвана, и ткань вокруг разрыва уже пропиталась блестящей, багровой кровью.

– Дерьмо, застряла где-то в плече, – заключил мой брат. – Нужно в госпиталь…

– Только не в госпиталь, – пробормотал Дэмиен.

– Почему?! – воскликнула Дженнифер.

Он вцепился в ее руку и сказал:

– Если твой отец узнает, что в момент покушения ты была рядом, а он узнает, он же полицейский, то я больше никогда тебя не увижу. Он близко меня к тебе не подпустит. Рана не серьезная, мне нужно просто вытащить пулю…

– Везите его в госпиталь, – скомандовала Сету Дженнифер.

– Не вздумай, – отрезал Дэмиен.

– Боже, – закатил глаза Сет. – Только не ссорьтесь, голубки́. Вытащим пулю у нас, у нас есть свой врач.

– А как же отец? – спросила я, бледнея.

– Он уехал по делам и вернется через пару дней. Дженнифер, в машину.

– Откуда вы знаете мое имя? – насторожилась та, панически разглядывая Сета.

– Тут кое-кто уже знаком с тобой, – пояснил Сет, указывая на меня.

Я высунулась из-за сиденья и показалась Дженнифер. Она сразу же узнала мою физиономию, разрисованную фломастерами, следы от которых я не смогла до конца смыть.

– Дэмиен вчера спас меня, – сказала я. – Теперь моя очередь.

– Спасибо, – прошептала она, уже не пытаясь сдерживать слезы.

* * *

Мистер Флинт, семейный хирург, уже ждал в операционной, куда Сет привел спотыкающегося Дэмиена. Рядом с мистером Флинтом стояла Рейчел. Она хмурилась, но приняла нашу сторону. Рейчел всегда была голосом справедливости и милосердия: она не смогла бы выкинуть на улицу раненого человека, даже если этот человек – страшный, ужасный, демонический Стаффорд.

– Кристи, смой кровь с пола, – поручила мне она, придерживая дверь, мимо которой Сет пронес потерявшего сознание Дэмиена (пол и правда был не ахти: цепочка кровавых капель тянулась из гаража до самой операционной). – Перчатки под раковиной на кухне, моющее средство там же. И лучше бы тебе уже начать репетировать рассказ о том, как все это произошло.

– Случайно, – ответил вместо меня Сет. – Мы просто поехали поесть мороженого, и тут бах… видим подстреленного Стаффорда.

– Вообще-то Кристи была под домашним арестом, Сет, – сказала Рейчел, выгоняя нас из операционной.

– Да-а? – невинно заморгал тот, укладывая Дэмиена на стол. – А я думал, отлупили щенка и пусть дальше бегает, где хочет.

– Никто меня не лупил, – буркнула я.

– Я вообще-то выгораживаю тебя, задница, заметила? – фыркнул Сет, когда дверь захлопнулась.

Дженнифер помогла мне отмывать кровь. Мы с ней на пару возили тряпками по полу и выжимали их в ведро.

– Мистер Флинт немного странноват на вид, но отец говорит, он отличный хирург, – сказала ей я, прислушиваясь к звону медицинских инструментов за дверью операционной.

– Спасибо, – прошептала Дженнифер. – Я, правда, не совсем понимаю, зачем ты нам помогаешь. Я в курсе, что между вашими семьями не все гладко.

«Не все гладко» – не то слово. Скорее, между нашими семьями все так же шершаво, как шкура на загривке дьявола.

– Я видела, что Тайлер сделал с тобой, это было ужасно, – заглянула мне в глаза Дженнифер. – Я искренне надеюсь, что он перерастет эту жестокость и агрессию.

– Не думаю, что так бывает, – пожала плечами я. – Волчья стая не родит болонку.

– Но Дэмиен же изменился, – возразила она.

– Он тоже в детстве похищал людей?

– Нет, но и подарком он не был. Мы учились с ним в одном классе в старшей школе, и у Дэмиена были большие проблемы с… да со всем! Он срывал уроки, постоянно с кем-то дрался и доводил директора до нервного срыва. А потом я начала замечать, что все это поведение – это как… способ убежать от чего-то. И я спросила у него однажды: «От чего ты бежишь?» Наверно, Дэмиен и сам не отдавал себе в этом отчет, но после моего вопроса задумался обо всем, что делает. Мы стали общаться, он начал меняться. А в университете предложил мне стать его девушкой…

– Так вот в чем дело!

– Cherchez la femme, – кивнула Дженни и утерла рукавом вспотевший лоб.

– Что это значит?

– Это такое клише из бульварных детективов, которое подразумевает, что в корне любого происшествия или преступления якобы находится женщина. Что-то стряслось? Ищите женщину. Кого-то убили? Причина в женщине. В стране переворот? Скорее всего, женщина стоит за спиной мятежников или стала яблоком раздора.

– Глупо, как по мне, – фыркнула я. – Мужчины тоже неплохо приумножают катастрофы.

– Согласна, – кивнула Дженнифер, улыбаясь.

В конце коридора распахнулась дверь, и из операционной вышла Рейчел.

– Дженнифер, – позвала она. – Можешь войти.

Девушка вскочила на ноги и поспешила в операционную. Я тоже двинулась было следом, но Рейчел встала у меня на пути:

– Уборка закончена?

– Не закончена, – буркнула я.

– Тогда за дело. – И она захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Пусть относятся ко мне как к ребенку, но, вообще-то, я сегодня поспособствовала спасению человека. Если бы не я, то Дэмиен уже, наверно, остыл бы. Я приложила ухо к двери и стала слушать.

– Врач остановил кровотечение и достал пулю, – сказала Рейчел за закрытой дверью. – Сейчас он еще под наркозом и спит, но ты можешь остаться тут, пока он не придет в себя. А теперь расскажи мне, что произошло. Что с его лицом и кто стрелял?

– Он повздорил с отцом сегодня ночью. Это отец так отделал его. – Дженнифер помолчала и с опаской добавила: – А кто стрелял, я не знаю. Сначала я подумала, что это был ваш человек, мэм…

– Не наш, – ответила Рейчел. – Теперь послушай внимательно: мой муж в отъезде и вернется через два дня, вы можете остаться, но должны уйти до его возвращения. Этот дом – не самое лучшее место для человека с фамилией Стаффорд.

– Людей с фамилией Стаффорд, – уточнила Дженни.

– То есть? – удивилась Рейчел.

– Я тоже Стаффорд, мэм. Две недели назад мы с Дэмиеном обвенчались.

Я уронила на пол тряпку, и она издала громкий чавкающий звук.

– Обвенчались? В церкви? – изумленно переспросила Рейчел.

– Да, – ответила Дженнифер. – Именно там это обычно и происходит.

Рейчел вышла из операционной. Я отпрянула от двери за секунду до того, как она распахнулась, и тут же принялась с удвоенным рвением тереть пол.

– Идем-ка со мной, Кристи, – сказала она. – Хватит подслушивать.

Пока дверь была открыта, я успела разглядеть спящего Дэмиена с туго перебинтованным плечом и склонившуюся над ним Дженнифер. Ее светлые волосы растеклись по ее спине покрывалом и еще – Матерь Божья! – я увидела, что она носит крестик на цепочке! Он выпал из выреза ее блузки, как только она склонилась над Дэмиеном!

– С ним все будет хорошо? – спросила я Рейчел.

– С ним все будет прекрасно, чего не могу сказать обо всех нас.

Мы вошли на кухню, где за столом уже собрались семейные телохранители – мрачные, как палачи. С ними сидел мой брат Майкл, уже осведомленный о том, что у нас в доме раненый Стаффорд. Узнав об этом, он вернулся из религиозной семинарии, в которой учился, домой. На лице у него застыло такое выражение, словно он только что узнал о конце света. Глаза, обычно ясные и спокойные, теперь излучали тревогу и мрак. Ему уже стукнуло двадцать, он владел всеми видами огнестрельного оружия, реакция у него была как у ястреба, и Стаффордов он вообще не боялся, но принять одного из них в нашем доме было выше того, на что он мог пойти.

Зато Сет попивал на подоконнике сидр, оттопырив мизинец, и выглядел на редкость счастливым.

– За доброту придется расплачиваться, я уверена в этом, – сказала Рейчел, оглядывая всех нас. – Я позволила ему остаться здесь только потому, что это не по-христиански – выставить из дома раненого человека. Но Дэмиену нельзя позволять выходить из операционной комнаты. Нельзя, чтобы он изучил дом и расположение комнат. Сейчас он, конечно, не в состоянии бродить по нему, но завтра придет в себя. За девушкой тоже стоит следить. Похоже, что Дэмиен действительно серьезно разругался с отцом, но, с другой стороны, Хью Стаффорд отходчивый тип, и я не хочу, чтобы у Дэмиена был план нашего дома, когда они снова помирятся.

– Я позабочусь о том, чтобы они сидели на месте, – сказал Майкл.

– Может, просто отправить их отсюда подальше? – предложил один из телохранителей мачехи.

– Например, на тот свет, – вставил другой и расхохотался.

– Он не будет шпионить! – возмутилась я. – Он не такой! А Дженнифер – просто ангел. Я видела, как она плакала только потому, что Дэмиену было плохо!

– Как вы оказались там? – спросила Рейчел, переводя взгляд с меня на Сета и обратно.

– Я же говорил: поехали поесть мороженого…

– Чушь!

– Клянусь, мы не искали приключений. Все случилось само по себе. Стаффорд гулял по парку с девушкой, и тут по ним застрекотали пули…

– Вот и пусть бы стрекотали, – пробормотал Майкл.

– Мне было стыдно бездействовать на глазах у ребенка! – Сет кивнул в мою сторону. – Так что я газанул и…

– Как ты посмел тащить сестру под огонь? – ледяным тоном произнесла Рейчел. – Ее же могли подстрелить! Она могла погибнуть! Или машина взорвалась бы, если бы пуля угодила в бак. Не понимаю, чем ты думал. Тебе двадцать три года, Сет, ей – пятнадцать, но ума, как я погляжу, нет ни в той голове, ни в этой!

– Я действовал на автомате, – пробормотал Сет.

– Ты тоже под домашним арестом.

– Спасибо, – пропел брат и грохнул пустым стаканом о подоконник. – Только о том, что подверг опасности Кристи, я и жалею. Но о том, что спас Стаффорда, не жалею ни капли. Пацана выперли из семьи и чуть не пристрелили. Пусть хоть что-то хорошее с ним случится в награду за спасение Кристи.

– Уверена, он уже пожалел о том, что сделал для нее, – сказала Рейчел, наливая кипяток в чашку.

– Пожалел или не пожалел, но вот она – я, стою тут и дышу! – выкрикнула я. – Разве этого мало, чтобы подумать о нем хорошо хотя бы раз?

– Устами младенца глаголет истина, – подпел Сет. – Хотя бы раз давайте подумаем хорошо о Стаффорде.

– Только один раз. В благодарность за спасение Кристи, – закончила Рейчел.

* * *

Рейчел запретила мне приближаться к комнате Дэмиена. Но нарушать правила было моим любимым хобби, поэтому ближе к полуночи я заварила на кухне три большие чашки какао, густо посыпала их маршмеллоу и тихонько пробралась в северное крыло дома – туда, куда после операционной переехали наши гости. Если, конечно, «гости» – верное слово.

Дверь караулил Майкл, но я наврала ему, что это Рейчел попросила принести больному напитки, и он пропустил меня.

В комнате стоял полумрак, горела только настольная лампа. Дэмиен дремал – его грудь, укрытая одеялом, тяжело вздымалась. Кожа была бледной, как простынь, а веки подрагивали во сне. Дженнифер сидела в кресле рядом и читала книгу. Даже сейчас, после всего, что ей пришлось пережить, она выглядела изумительно: рассыпавшиеся по плечам белокурые волосы, маленькие веснушки на бледной коже и огромные серые глаза с мокрыми ресницами: наверно, снова плакала. Она подняла глаза и, увидев меня с большим подносом наперевес, радостно улыбнулась:

– Это нам?

– Да, немного сладкого, которое снимает стресс. Ты любишь какао?

– Сейчас это то, чего я хочу больше всего на свете, – улыбнулась она. – Ну, после выздоровления Дэмиена, конечно.

Я поставила поднос на стол и протянула ей чашку.

– Как твой муж? – спросила я, с удовольствием наблюдая за ее реакцией. – Я уже в курсе, что вы женаты.

– Благодаря девочке, которая всегда все знает, он жив, – улыбнулась она. – И надеюсь, скоро пойдет на поправку.

– Все равно не вышло бы секрета, я заметила одинаковые кольца на ваших безымянных пальцах, – сказала я.

– Глаз – алмаз, – похвалила Дженни.

– Жаль, что мой глаз-алмаз не заметил снайпера. Сет его приметил, да и то слишком поздно.

– Не поздно, – возразила Дженни. – Мы все живы, значит, совсем не поздно… Как вы там оказались?

– Я слышала, что вы планировали встретиться после университета, когда сидела на кухне прикованная к батарее. А когда родители мне сказали, что Дэмиен после всего, что сделал для меня, вероятно, не жилец, я решила проведать вас. Сет составил мне компанию.

– Знаешь, что, Кристи? – сказала Дженнифер. – Я буду молиться за тебя каждый день. Я навсегда запомню это.

– Ты будешь молиться? – переспросила я. – Серьезно? Ты знаешь молитвы?

Мне показалось совершенно немыслимым то, что Дэмиен, порок во плоти, женился на девушке, которая тоже знала молитвы.

– Да, я знаю много молитв, – улыбнулась Дженнифер.

– И Дэмиен… не против? – спросила я.

– А почему он должен быть против? Атеист – не значит сатанист, – рассмеялась она.

Мы еще поговорили с Дженнифер обо всем, что лезло в голову, и допили какао. Почему-то я чувствовала себя сказочно счастливой. Свет и тепло наполнили мою голову, мои легкие – меня всю. Наверно, я открывала рот – и из него вылетал луч. Наверно, сияние исходило из моих глаз. Наверно, кончики моих пальцев светились, как маленькие светлячки.

Что со мной случилось? Я спасла человека, который спас меня, – вот что случилось! И теперь он в безопасности – здесь, рядом. И еще он любим. Есть та, кто бережет его покой. Она держала его за руку, когда его тело прошили пули. Она сделает его счастливым.

Я не испытывала к ней ревности. Во мне не было чувства, даже отдаленно похожего на ревность. Дженнифер словно была неотделимой частью Дэмиена, его продолжением – а значит, на нее моя симпатия распространялась тоже. Ведь нельзя любить сокола, но не любить его крылья. Нельзя любить солнце, но не любить его свет! Когда я перед уходом обняла ее – я словно обняла и его тоже. Когда она улыбнулась мне напоследок, я знала, что мне улыбается и он.

Я, видимо, совсем разомлела от этих чувств, потому что не восприняла всерьез Майкла, который встретил меня сразу за дверью комнаты – мрачный, как диктор, зачитывающий плохие новости.

– Ты солгала мне, никто не отправлял тебя туда с какао, – сказал он хрипло.

– И что с того? – бросила я ему, лениво хлопая глазами.

– Только то, что я знаю, чьи похороны будут следующими.

– Мои, что ли? Потому что я соврала своему большому, грозному брату?

– Нет, мы будем хоронить твои маленькие, дурацкие иллюзии, Кристи. И знаешь что? Иллюзии хоронить порой тяжелее, чем людей.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Майкл.

– Однажды наступит день, когда ты в этом убедишься. День, когда это отродье вонзит тебе нож в спину, пока ты будешь порхать вокруг него с фарфоровой посудой!

Майкл схватил меня за плечи и хорошенько встряхнул. Я не удержала поднос с пустыми чашками, и он рухнул на пол. Чашки разлетелись на мелкие осколки. Я просто окаменела от ужаса: мне показалось, что Майкл сейчас ударит меня. Сначала встряхнет еще раз – так, что голова ударится о стену, а потом влепит пощечину.

– Убери от нее руки.

Мой взгляд метнулся туда, откуда шел голос, – и я увидела, что дверь в комнату Стаффордов по-прежнему открыта. Дэмиен сидел на кровати и смотрел на Майкла такими страшными глазами, что я бы на месте брата уже пустилась наутек. Лицо Дэмиена исказил гнев, а голос прозвучал на октаву ниже обычного: это было почти предостерегающее рычание.

– Забавно, не так ли? – фыркнул Майкл. – Овечка переживает о благополучии волка. Волк делает вид, что счастье овцы – дело его жизни. А пастух при этом выглядит полным идиотом. Но все мы знаем, что случится, когда пастухи отвернутся, не так ли, Дэмиен?

– Одним пастухом станет меньше, – проговорил Дэмиен, опуская на пол ноги.

Одеяло соскользнуло с его груди, и я онемела от ужаса. Его тело было покрыто темными, как ежевичный сок, гематомами и багровыми ссадинами. Но даже после драки с отцом, ранения и кровопотери он выглядел устрашающе опасно. Он был похож на зверя, который угодил в капкан и был на последнем издыхании, но с радостью прихватил бы на тот свет с собой кого-нибудь еще.

– С каким удовольствием я бы сейчас напомнил тебе, кто ты и где находишься, да вот беда – не вижу живого места, – ухмыльнулся Майкл. – Впрочем, можно поискать.

Дженнифер, все это время стоявшая в изголовье кровати, испуганно выдохнула, почти застонала. Дэмиен, шатаясь, поднялся с кровати, сжав кулаки. А меня затопила злость – горячая и темная, обожгла хребет, разлилась по мышцам. Я схватила с пола острый осколок чашки и, угрожая им Майклу, встала между ним и Дэмиеном.

В тот момент я была готова вонзить этот осколок в брата, причинить ему боль, раз уж боль – это то, чего он хочет.

– Майкл против девушки, ребенка и раненого! Честно, я был о тебе лучшего мнения, – послышалось из полумрака, и в коридоре появился Сет. – Осталось отлупить какого-нибудь старика для полной коллекции. Или, может быть, младенца?

– Иди на хрен, – прорычал Майкл. – Надеюсь, ты будешь первым, кого прикончат Стаффорды, когда изучат план этого дома и придут в гости.

– Надеюсь, ты будешь последним и отомстишь за меня, бро, – промурлыкал Сет, становясь рядом со мной и опуская мою руку с зажатым в ладони осколком.

– Даже не подумаю, идиот. – Майкл развернулся и зашагал прочь. Осколки стекла захрустели под подошвами его ботинок.

Я сжала ладонь Сета и взглянула на Дэмиена, испытывая к ним обоим горячую благодарность. Дэмиен изумленно и пристально посмотрел на меня. Это не был взгляд, означающий «не стоит благодарности». Это был взгляд «ты серьезно собиралась ради меня пырнуть брата куском стекла?».

– Отдыхайте. Все будет тихо, – сказал Сет Дэмиену и Дженни и плотно прикрыл дверь.

– Спасибо! – Я сжала брата в объятиях и шепотом добавила: – Знаешь что? Дженнифер носит на груди крестик! Вот это дела!

– Неужели, – улыбнулся Сет. – Значит, можно не ожидать, что она превратится ночью в химеру и начнет летать по дому, требуя крови?

– Да! – воскликнула я, только на полпути в свою комнату осознав, что Сет попросту подшучивал надо мной.

* * *

На следующее утро я решила снова проведать Дэмиена, но обнаружила, что моя дверь заперта снаружи. От злости я разбила об нее кулаки, но ее так и не открыли.

Вскоре явилась Рейчел, принесла завтрак и сказала, что, пока Стаффорд и его спутница не покинут наш дом, я не выйду из своей комнаты. Я принялась плакать и умолять. Мне нужно было увидеть их хотя бы еще раз. Я не запомнила оттенок глаз Дэмиена и не спросила у Дженнифер, как называются ее чудесные цветочные духи. Я не успела услышать, как он смеется, и не успела выяснить, какую книгу она читала! Я столько всего не успела!

– Наивное дитя, – пробормотала Рейчел и села рядом на кровать. Ее рука легла на мои плечи. – Давай начнем сначала. Дэмиену, должно быть, стало жаль тебя, и он тебя спас. Но это не делает его твоим другом. Дружбы между МакАлистерами и Стаффордами никогда не было и не будет. Слишком много крови пролито, чтобы вдруг начать брататься с ними. Не знаю, чем руководствовался он, когда спасал тебя, но я не верю в чистые помыслы Стаффордов. И тебе не советую. Те, кто верят в них, погибают слишком рано. Я приняла их в нашем доме, но смотреть на то, как ты увязаешь в чарах Стаффордов, я тоже не буду. Эта болезнь – симпатия к ним – не должна проникнуть в твою голову. Если это случится – ты пропала. И для нас, и для Господа. Когда яблока оказалось недостаточно, дьявол придумал любовь. Не забывай об этом, Кристи. Я верю, что в твоей голове гораздо больше проницательности, ума и осторожности, чем… чем порой кажется. Очнись и спаси себя. Мы не сможем вечно стоять между тобой и ними, запирать тебя на ключ или сажать под домашний арест. Ты должна сама понять, что хорошо для тебя, что плохо, а что смертельно опасно. Больше никто за тебя этого не сделает… Подумай над тем, что я сказала.

– Да, Рейчел, – ответила я, утирая распухшее от слез лицо.

Я провела два дня взаперти. Чувствовала себя пленницей и мученицей, которая страдает за грехи, которых не совершала. Я пыталась выторговать себе хотя бы одну встречу с Дэмиеном и Дженнифер, но так и не смогла.

На третий день я обнаружила, что дверь в мою комнату больше не заперта. Я наивно предположила, что ее просто забыли закрыть, и прямо в пижаме помчала в комнату Дэмиена. Пару раз постучала, но мне не ответили. Распахнула дверь и увидела пустую кровать без постельного белья. Столик, который ранее был завален лекарствами, теперь был пуст. И аромата духов Дженнифер, который раньше наполнял всю комнату, – его тоже больше не было.

В коридоре послышались шаги, и я увидела Морин – медсестру, которая часто появлялась в нашем доме, чтобы помогать мистеру Флинту. Она же приглядывала за дедом, когда у того обострялось старческое слабоумие.

– Где они? – спросила я у Морин.

– Уехали вчера вечером, – ответила она.

Волна отчаяния и удушливой тоски подступила к горлу. Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с головокружением.

– Ему стало лучше?

– Да, – ответила она, раздвигая шторы и распахивая окно. – Кристи, я должна закрыть комнату и отдать Рейчел ключ.

– Можно я сделаю это сама? – спросила я, и Морин разрешила.

Когда она ушла, я легла на матрас, обняла подушку и лежала так какое-то время, глядя в потолок. Странное это было чувство – лишиться того, что никогда не было твоим. Вроде бы и горевать было не о чем, но почему же тогда стало так больно и так тоскливо?

Дверь скрипнула, и внезапно я увидела на пороге взъерошенную, заспанную малютку Агнес, свою младшую сестру, которая пару секунд сонно разглядывала меня, а потом опустилась на четвереньки и полезла под кровать.

– Эй, ты что там делаешь?

– Потеряла свою куклу, – ответила она, стуча голыми коленками по паркету.

– Где-где, а в этой комнате твоей куклы точно нет, – сказала я тоном старшей сестры, строго и авторитетно.

– Но вчера я оставила ее тут, – возразила Агнес из-под кровати. – Она должна быть тут… а вот и она! Моя Дженни!

– Ты была здесь вчера?! – подскочила я.

– Ага, – ответила Агнес, выползая из-под кровати и сдувая с куклы пылинки.

– Здесь? Вот прямо в этой комнате?

– Прямо в этой комнате.

– Ты ничего не путаешь, Агнес? Посмотри вокруг: кровать, занавески, вот эта картина на стене – все было так же?

– Ну да. Только тут лежали Дэмиен и Дженнифер, а не ты, балда.

Поверить в это не могу! С ума сойти! Умереть не встать!

– И сколько раз ты сюда заходила?

– Не помню.

– Один или два?

– Где-то примерно вот столько, – сказала Агнес и потрясла перед моим носом растопыренными пальцами обеих рук, вымазанными во что-то липкое. Судя по запаху – арахисовое масло.

– Ты была здесь десять раз?!

– Значит, примерно десять, – задумчиво ответила Агнес, сосредоточенно пересчитывая свои пальцы.

Скажите мне, что я не сплю! Что меня не держали под замком, совершенно позабыв про Агнес, которая тайком приходила сюда, сколько вздумается! Конечно, зачем же за ней присматривать? Ведь на пятилетнего ребенка чары Стаффордов все равно не подействуют. По крайней мере, пока на кухне есть арахисовое масло, а в телевизоре – «Свинка Пеппа»!

Агнес уселась на пол и стала причесывать куклу, щедро осыпая ее комплиментами:

– Ты такая красивая, Дженни. Ты просто изумительна…

«Изумительна – не слишком обычное слово для пятилетнего ребенка», – осознала я, наблюдая за сестрой. По крайней мере, я никогда раньше не слышала подобного из ее уст.

– Ты назвала куклу Дженни? – спросила я.

– Да, – кивнула она. – Дэмиен сказал, что это самое красивое имя на свете, и поэтому я решила так ее назвать.

Меня аж перекосило от умиления.

– А что он еще говорил?

Агнес склонила набок голову, как пташка.

– Что ему нравится мой нос!

– Да ладно! – рассмеялась я.

– Он так сказал. Дженни нравится ему вся, а из меня ему понравился мой нос.

– Прекрасно, – кивнула я. – Ну а ты? Ты сказала ему что-то приятное в ответ?

– Я сказала, что ему надо помыться, потому что он весь в краске.

– В какой еще краске?

– Дэмиен был фиолетовый почти везде.

– Ох, Агнес, – покачала головой я. – Это была не краска, а синяки… а он что ответил?

– Он сказал, что он шел по улице и попал в краску. Кто-то забыл на улице краску, и он в нее упал.

Ну надо же! Оказывается, у Дэмиена талант ладить с маленькими детьми.

– Но я думаю, что это неправда, – продолжила Агнес. – Я думаю, это Дженни пошутила и добавила ему в еду фиолетовый фломастер. Я видела, как странно она улыбалась, когда мы с Дэмиеном говорили…

Да знаю я, от чего улыбалась Дженни – от умиления. Женщины почти всегда его испытывают, глядя на парней, которые умеют общаться с детьми.

– Он понравился тебе?

– Почти весь, – ответила Агнес, серьезно хмуря лоб.

– Почти? – рассмеялась я.

– Он бы понравился мне больше, если бы не убегающая рука!

– Кто-кто?

– Убегающая рука, – шепотом повторила Агнес. – Я спросила, почему он привязал к себе руку, а Дэмиен сказал, что у него убегающая рука! И что если ее не привязать, то она убежит в Африку и съест там всех слонов.

Я повалилась на кровать, умирая от смеха.

– Дженни сказала Дэмиену, что я буду плохо спать ночью, если он и дальше будет рассказывать мне про убегающую руку. А Дэмиен сказал, что не беда, потому что он знает, как хорошо спать ночью, – надо просто кого-то обнимать. Я сказала, что буду обнимать свою куклу. А он тогда сказал, что будет обнимать Дженни… Но потом я забыла куклу тут и пошла ночью обнимать Сета… Кстати, Сет храпел, как чудовище…

– Иди сюда, Агнес. – Я помогла взобраться сестре на кровать, и мы легли, обнявшись.

– Я очень-очень завидую тебе, – прошептала ей я и легонько щелкнула по носу. – Как бы я хотела приходить сюда с тобой…

– Дэмиен тоже хотел, чтобы ты пришла.

– Что?

– Он сказал, что будет рад, если ты придешь, потому что он прийти к тебе не может. Но я сказала, что ты не можешь, потому что твоя дверь больше не открывается. Дженни спросила, почему она не открывается, и я сказала, что, наверно, эльфы украли ключ…

– Да, все было именно так, Агнес, – вздохнула я.

– Поганые эльфы! Я написала им письмо в их эльфийский почтовый ящик и попросила их вернуть ключ. Но они не вернули. Мои пушистые полосатые носки тоже куда-то пропали! И мои конфеты. Невыносимая дерзость, – заявила Агнес голосом Рейчел.

– Давай я им напишу письмо. Они сразу испугаются и больше никогда не будут воровать.

Агнес с сомнением посмотрела на меня и заявила:

– Дэмиен писал эльфам тоже, и они его тоже не послушали. А он пострашнее тебя будет. Особенно с фиолетовой краской.

– Дэмиен писал эльфам?! Точно?

– Писал, писал…

– А письмо где? В твоем эльфийском ящике?

– Да, я его туда отнесла. Но эльфы его даже не распечатали. Невыносимая дерзость… Эй, ты куда?!

Я добежала до комнаты Агнес, перевернула вверх ногами ее эльфийский почтовый ящик, доверху забитый всякими записками, и действительно обнаружила там свернутый лист бумаги, на котором было написано: «Для Кристи». Для меня! Пальцы тряслись, когда я развернула его…

Дорогая Кристи, я уверен, однажды мы снова встретимся и я смогу поблагодарить тебя лично за все, что ты сделала для меня. Твоему брату и Рейчел я уже успел сказать спасибо примерно триста раз – осталась ты. Жаль, что эльфы украли ключ. Невыносимая дерзость, как говорит твоя сестренка. Но знаешь что? Главное, чтобы открытым оставалось сердце, а закрытые двери не проблема. Они все однажды откроются.

Знаю, мы живем в мире, где проблемы легче всего решать с помощью ножа и пистолета, а проблем у нас – выше крыши. Но что, если есть какой-то иной путь и какие-то другие решения? Я не философ, но точно знаю: доброта так же заразна, как и ненависть, а пожимать руку – так же просто, как и жать на курок.

Пусть хранит тебя тот, в кого ты так сильно веришь, Кристи. А я помогу ему. Стаффорды больше не тронут тебя. Даю тебе слово.

Д.

Я перечитала это письмо много-много раз. Почти запомнила его наизусть. Мне даже показалось, что это лучшее из когда-либо прочитанного мной.

Дэмиен все же смог попрощаться со мной, и его не остановила даже запертая дверь! И еще он пообещал, написал своей собственной рукой, что Стаффорды больше не тронут меня! И я бы рассказала об этом целому миру, но боялась, что отец заберет и уничтожит это письмо.

* * *

После окончания осенних каникул я вернулась в школу Святой Агаты. Жизнь там стала еще невыносимей, чем была раньше. Маккензи отселили в другую комнату, а ее место заняла странная, нелюдимая девчонка по имени Мэри-Лу, которая, по слухам, шпионила за другими и все докладывала комендантам. Мисс Де Вилль отныне видела во мне крайне испорченное существо, которое способно на что угодно, лишь бы погулять ночью с мальчиками из другой школы, – даже подделать почерк мачехи! – и отныне стерегла меня, как цербер. Любую исходящую от меня информацию теперь перепроверяли, названивая моим родителям. Отличие от тюрьмы было одно: красивая бордово-золотая униформа. Ну и браслет на лодыжку пока не надели, спасибо большое!

Но я не унывала.

Всего три года – и мне исполнится восемнадцать. Я выберусь из этой школы, из этого города, а возможно, даже из страны. Никто больше не сможет шпионить за мной, приказывать мне, запирать на ключ и требовать письменные разрешения от родителей. Я найду работу и жилье, заведу друзей, собаку, куплю музыкальный плеер и – найду Дэмиена Стаффорда. Мы с ним разработаем план по примирению наших семейств, и все заживут спокойно и счастливо.

Я надеялась, что даже ангелов с демонами можно помирить. Все возможно, если захотеть этого по-настоящему (и немножечко помолиться Иисусу).

Глава 5

Пять лет спустя

После знакомства с Дэмиеном Стаффордом я словно парила над землей. Не знаю, была ли это влюбленность или просто огромная благодарность, но одно его имя приводило меня в трепет, и я усердно выискивала крупицы любой информации о нем: в машине всегда включала радио в надежде услышать что-нибудь о Стаффордах; проходя мимо газетных раскладок, внимательно читала заголовки; регулярно сбегала из дома в город и засиживалась в интернет-кафе, разыскивая свежие новости.

Хью Стаффорд, отец Дэмиена и глава клана Стаффордов, скончался от рака в своей постели в окружении родных. Об этом трубили все газеты. Для моего отца это известие стало и праздником, и головной болью. Он радовался, потому что был уверен, что Стаффорда наказал смертью сам Бог и не просто так, а услышав его, отцовские, молитвы. А нервничал, потому что совершенно не знал, чего ждать от «этой демонической бабы», как он называл жену Хью Стаффорда, Джовану. Она была деятельной, властной и ни черта не боялась. МакАлистеров в том числе.

Ее предвыборная программа, обещавшая Дублину легализацию практически всего, что только требует легализации, пользовалась огромным успехом – все только об этом и говорили. Отец считал, что Джована приближает апокалипсис, но ни его дурное настроение, ни вспышки раздражения, ни попытки разжечь во мне ненависть к Стаффордам – ничто не могло подрезать мои крылья и заставить ненавидеть их. Дэмиен спас меня. Я спасла его. И это протянуло незримую, но прочную нить между нами.

Рассказы отца о том, что Стаффорды едят детей и прислуживают Сатане с каждым днем казались мне все менее реалистичными. Они скорее были похожи на страшилки, которые рассказывают друг другу в ночь Хеллоуина, но уже на следующее утро вспоминают со смехом.

Да, в Стаффордах, в их внешности угадывалось что-то демоническое: высокий рост, загорелая кожа, слишком много татуировок, ярко-синие, словно горевшие газовым пламенем глаза, опасный прищур, надменные губы и улыбки, не сулившие ничего хорошего. Да, у них были деньги, связи, гипнотическое обаяние и способность выходить сухими из воды. Да, они могли стать реальной угрозой для тех, кто становился им поперек горла. Да, Тайлер и Линор, вероятно, заслуживали колонии для несовершеннолетних.

Но они не были сатанистами или прислужниками дьявола. Они были людьми. Иначе бы Дэмиен не смог влюбиться в ту, что знает наизусть молитвы и носит крестик. Иначе он превратился бы в горсть пепла, как только переступил порог нашего дома: над ним у нас висело распятие в пол моего роста. Иначе бы он не воскликнул «Иисусе» в тот момент, когда увидел меня на своей кухне, прикованную к батарее.

Иначе бы Эмилия Рейнхарт, первая жена Хью Стаффорда, не погибла бы в огне со своими детьми, ибо демонам не страшно пламя.

Дэмиен упомянул о ней, когда вез меня домой в ночь похищения, и еще о том, что это моя семья виновата в ее смерти. Я начала искать информацию о ней и выяснила, что Эмилия Стаффорд, Рейнхарт в девичестве, действительно погибла вместе со своими детьми в большом пожаре больше двадцати лет назад. Вполне вероятно, что МакАлистеры приложили к этому руку, потому что в то время война между кланами была на пике.

Потом на одном из деловых банкетов Хью повстречал Джовану, дочку сербского медиамагната и, по слухам, мафиози. Она родила ему сыновей Десмонда, Дэмиена и близнецов Тайлера и Линор. Все они родились в Ирландии, и никто никогда не заподозрил бы в их облике смешанной крови, но на одном видео, которое кто-то из друзей Дэмиена загрузил в «Инстаграм», он бегло говорил на сербском с кем-то, кто не попал в кадр. Его голос звучал совершенно иначе – ниже и опасней. И он словно весь сам перевоплотился в другого человека, с которым лучше не встречаться на темной улице. Ох уж эти славянские языки с их рычащими «р» и гортанным выговором – они необъяснимым образом тут же превращали джентльмена в революционера и бунтаря. Я даже могла вообразить Дэмиена на броневике, в шапке-ушанке и красным знаменем в руках, участвующего в боях Февральской революции.

После смерти отца Дэмиен возобновил отношения с семьей. На одном из новостных порталов я нашла фотографии, где он с братьями пьет коньяк на какой-то приватной вечеринке. Там же была Дженнифер – в черном бархатном платье, вся в бриллиантах, с сияющими глазами. Настоящая принцесса, которая однажды станет полноправной хозяйкой дома Стаффордов.

Стаффорды жили к югу от Дублина, в старинном поселении Эннискерри, что в графстве Виклоу, среди живописных ирландских лесов и долин. В огромном доме, который когда-то был замком, но затем его модернизировали и усовершенствовали. Я разглядывала его на «Гугл-картах» и узнавала те места, где волей судьбы однажды уже побывала. Узнала подъездную дорожку, сад и шарообразные деревья, что окружали его по периметру.

В мечтах я воображала, что однажды приеду туда снова. Но не как пленница, а как гостья.

В моей голове зрели грандиозные планы по примирению наших семейств, и отступать просто так я не собиралась.

* * *

Незадолго до моего двадцатилетия на продажу было выставлено историческое здание в богатом пригороде Дублина, и глаз на него положили и Стаффорды, и МакАлистеры. Первые, думаю, устроили бы там вип-клуб, место для закрытых тусовок или музей рок-музыки, потому что в здании раньше жил какой-то богемный музыкант. А мой отец планировал открыть там школу иконописи или другого богоугодного искусства. Он был просто одержим идеей купить этот дом, потому что когда-то давно – еще до богемного рок-музыканта – там жил то ли епископ, то ли кардинал. На потолках до сих пор сохранилась лепнина, а на стенах – остатки фресок.

Продавец объявил дату аукциона, и в назначенный день на торги явилась куча народу. Я напросилась пойти с отцом, потому что надеялась увидеть там Дэмиена. Надела лучшее платье и долго колдовала над прической. Но тот так и не явился. Сражаться за желанную недвижимость туда пришла сама Джована Стаффорд – пчелиная королева дома Стаффордов. Вся в черном, темные волосы убраны вверх в затейливую прическу, дымчатые солнечные очки, которые она не спешила снимать, и драгоценности, стоившие, наверно, столько же, сколько и дом, который она собиралась купить.

Расположившись со своими советчиками и телохранителями на другом конце зала, она была полностью поглощена торгами и сидела на стуле совершенно неподвижно. Только один раз обернулась и посмотрела туда, где сидели МакАлистеры и, соответственно, я. Только тогда Джована наконец сняла очки, и я увидела ее лицо. Вот от кого Дэмиен и его братья унаследовали свою надменную красоту. Ее губы выгнулись в едва заметной ухмылке, когда она увидела моего отца. Словно говоря ему: «Тебе нужно продать душу дьяволу, если хочешь тягаться со мной, МакАлистер».

Пока все были заняты торгами, меня внезапно осенила идея, настолько безумная, что я задержала дыхание. Такие безумные идеи еще не приходили в голову ни одному из МакАлистеров. Я вынула из сумочки записную книжку, выдернула из нее двойной лист и написала записку. Или лучше сказать «письмо», потому что такие женщины, как Джована Стаффорд, наверняка читают только письма – записки ей просто никто не смеет отправлять.

Да, я написала письмо Джоване Стаффорд, от волнения глубоко продавливая ручкой бумагу. Как положено, представилась, пожелала удачных торгов, попросила ее передать привет Дэмиену и Дженнифер и – я еще раз оглянулась на отца – пригласила Стаффордов на свой день рождения. Я пообещала стать гарантом их неприкосновенности. Заверила, что праздник будет хоть куда. И в самом конце написала, что даже древняя вражда может закончиться, если найдется хоть один человек, готовый протянуть руку. Потом я быстренько перекрестилась, каменея от страха, сложила лист бумаги вчетверо и шепотом попросила официанта, разносившего шампанское, передать записку «во-о-он той женщине. Да, Джоване Стаффорд, вы не ослышались».

Джована получила мою записку вместе с бокалом шампанского, развернула ее и прочла. Затем обернулась и уставилась на меня так, словно меня никогда не существовало, но я вдруг появилась из ниоткуда, как на магическом шоу. Что-то вроде говорящего кролика из шляпы фокусника. Я робко улыбнулась ей, надеясь, что моя улыбка не выглядит так, будто меня шарахнуло электричеством.

Потом она отвернулась, допила шампанское и поставила бокал на поднос официанта. Туда же отправилось мое письмо. Я указала в нем свой номер телефона, так что, по-видимому, названивать мне она не собиралась.

Отец в ту ночь проиграл аукцион. Дом ушел Джоване вместе со всем, что в нем было: фресками, лепниной, мебелью и призраком епископа. Она послала моему отцу еще одну надменную улыбку и вышла из зала, неся на голове невидимую корону.

Я ждала, что отец начнет орать в машине и размахивать в воздухе кулаком. Что он поочередно помянет всех Стаффордов недобрым словом, а когда доберется до Джованы – лучше затыкать уши. Но он молчал всю дорогу. В дом ввалился, шатаясь словно пьяный. Рейчел все поняла, как только увидела его. Предложила ему коньяка и сигару. Он прошел мимо нее в свой кабинет, вынимая на ходу телефон и сминая ковер шаркающими шагами.

Предчувствуя неладное, я отправилась следом и припала ухом к двери его кабинета. Он открыл бутылку, налил себе стакан и кому-то позвонил. Я слышала обрывки разговора: «Узнай, где… Чем раньше, тем лучше… Здесь не ты должен задавать вопросы… Я просто хочу знать, где эта потаскуха шатается… (я выкатила глаза от изумления: отец никогда не использовал подобных слов). Поэтому ты выяснишь… Нет, я не поменяю мнение утром, Харт! Поэтому просто выясни, где ее будет носить в ближайшее время!»

Паника и ужас шевельнулись внутри. Отец говорил с кем-то из своих людей и явно замышлял что-то недоброе. Что-то плохое должно было случиться в скором времени с Джованой Стаффорд. Я чувствовала это нутром, а нутро меня редко подводило. Я вошла в комнату, как только отец закончил разговор. Обняла его и, прижавшись к его плечу лицом, сказала:

– Пожалуйста, не делай ничего, что может…

– Все, что я делаю, угодно Богу! – перебил он, дыша на меня алкоголем и злобой. – Ступай в кровать.

Я была готова умолять, но его глаза заставили меня умолкнуть – красные, навыкате и будто бы слегка расфокусированнные. Знак, что нужно убираться в комнату и не дергать – как там говорят? – дьявола за усы. Забавно, что слово «дьявол» было весьма применимо к моему, такому набожному и такому праведному, отцу.

* * *

Я пыталась предупредить их. Искала в сети номера телефонов Стаффордов (безуспешно), писала им в соцсети (все мои сообщения так и не были прочтены), и даже забралась в кабинет к отцу, чтобы разыскать какое-нибудь досье на Стаффордов, где был бы указан их адрес или телефон. Рейчел застукала меня, когда я рылась в ящиках отцовского стола. Я, бегая по комнате и заламывая руки, призналась, что отец затевает недоброе. Она выслушала меня и сказала:

– Бог не позволит плохому случиться.

Почему-то для меня это прозвучало как дурная шутка. Я даже хотела вспылить в ответ: «Что за бред?! Да посмотри вокруг! Бог только этим и занимается: позволяет, позволяет и позволяет!» Но Рейчел крепко обняла меня и повторила:

– Бог не позволит плохому случиться. И если твоя вера сильна, то ты сама знаешь это.

В тот день я пошла к самой большой иконе в доме и молилась, пока колени не одеревенели. Вложила в молитву всю себя, всю энергию, так что, когда поднялась, почувствовала себя обесточенной и пустой.

Утром следующего дня я узнала из новостей, что машина Джованы Стаффорд взорвалась на парковке возле того самого дома, который она купила. Сама она осталась цела, потому что механизм сработал чуть раньше, чем должен был. Утирая слезы, я побежала к иконе, у которой молилась накануне, и расцеловала ее.

Отец все эти дни подолгу закрывался в кабинете, и я надеялась, что он выйдет оттуда нескоро. Мне было страшно. Я избегала встречаться с ним взглядом, если оказывалась с ним в одной комнате. И Рейчел тоже смотрела на него не так, как раньше, а иначе: пристально и отчужденно.

* * *

Ответ Стаффордов не заставил себя ждать.

Двумя неделями позже я возвращалась из церкви вместе с Эдди, моим охранником. Машина, на которой меня обычно забирали, сломалась, так что Эдди взял внедорожник отца.

Мы ехали по шоссе через лес и внезапно увидели стоящий посреди дороги обшарпанный грузовик, нагруженный колотыми дровами. Грузовик перекрыл дорогу так, что не объехать. Эдди выругался, вышел из машины и отправился искать шофера. Он отошел совсем недалеко, метров на двадцать, как я вдруг услышала металлический щелчок, повернула голову и увидела человека в маске, наставившего на меня дуло винтовки. Он стоял на обочине, в тени деревьев, Эдди не видел его и продолжал идти к грузовику.

Я знала, что меня уже ничто не убережет. С такого расстояния не промахиваются. Даже если это не киллер Стаффордов, а обычный головорез, то и он не промахнется. Я знала: нужно упасть на пол, открыть противоположную дверь, спрятаться за машиной и звать Эдди – у того при себе всегда пушка. Но меня просто парализовало от ужаса. Вот-вот должен был грохнуть выстрел, но звук я, скорей всего, уже бы не услышала.

Но ничего не произошло. Снайпер внезапно исчез и я, на грани обморока, медленно сползла на пол. Эдди вернулся через две минуты, обматерил водилу грузовика, на которого, со слов Эдди, должно быть, понос напал, – и спросил, почему я лежу на полу.

Я плакала и дрожала, и он тут же почуял неладное. Выхватил пушку, начал озираться по сторонам – тишина, никого. Потом прыгнул за руль и, пригнувшись, рванул в обратную сторону, на поиски объездной.

Должно быть, киллер Стаффордов охотился за отцом, а потом увидел меня и передумал. То ли рука не поднялась прикончить юную девчушку, то ли Стаффорды запретили своим людям стрелять в меня.

Так или иначе, но я вернулась домой в целости и сохранности. Только спать потом не могла пару недель и начала замечать, что у меня чаще обычного дергаются веки и дрожат руки. Иногда так сильно, что я даже не могла играть на фортепиано: пальцы попадали не на те клавиши.

Отец пришел ко мне тем вечером – мрачнее прежнего. Мы не говорили с ним почти две недели, но сейчас его кое-что очень сильно интересовало.

– Я все думаю о том, почему киллер не выстрелил в тебя, – сказал он. – Нет никакой логики в том, чтобы…

– Быть милосердным? – усмехнулась я, намекая ему на его собственное покушение на Джовану.

– Когда-нибудь ты поймешь меня, – произнес он.

– Нет, не пойму! Меня убьют раньше! А все потому, что ты не можешь найти способ не провоцировать Стаффордов!

– Тебя не убьют, моя пташка, – с сарказмом ответил отец. – Стаффордам по вкусу то, что ты делаешь.

– И что же я делаю? – вскочила я. Я была почти такой же высокой, как и он, и смотрела ему прямо в глаза.

– Отращиваешь свое маленькое жало, которым однажды отравишь меня.

– Что?! – воскликнула я.

– Когда-то давно, еще до того, как я ступил на путь служения Господу, одна гадалка сказала мне, будто бы я умру от руки женщины. – Он взял мою фотографию со стола, повертел ее в руках и поставил на место. – Потом я узнал, что гадания – это игры дьявола и никто, кроме Бога, не может знать твою судьбу. Но знаешь, что, Кристи? Ни дня не проходит, чтобы я не думал об этом. О, эта женщина должна быть коварной, как аспид, чтобы добраться до меня… Что ты на это скажешь?

Я отступила, вглядываясь в его лицо и разыскивая в его глазах признаки злости. Но он не был зол. Скорее, полон горечи и разочарования. И тогда я просто шагнула к нему и робко обняла.

– Тебя убьет старуха по имени Подагра, – сказала я ему. – Или старуха по имени Пневмония. Придет за тобой, когда тебе будет сто лет, папа! Когда ты уже и сам будешь рад сбежать отсюда в рай!

Он пожал плечами и сказал:

– Шофер уже ищет другую работу.

– Что? Нет! – выдохнула я.

Эдди мне нравился, Эдди был отличным парнем. Я успела привыкнуть к нему, пока он работал моим телохранителем.

– Вести себя так, будто ты только вчера родилась, – нормально для тебя, но не для твоего бодигарда. Он с таким же успехом мог привести тебя в тир и поставить там вместо мишени.

– Да ладно, он не виноват!

– Не становись на защиту того, кто облажался. Никогда. Не стоит ходить по гнилым доскам.

* * *

Встречая подъезжающих гостей, я все надеялась, что из очередной машины выйдут Стаффорды в сопровождении телохранителей. Что я протяну им руку – такая взрослая, такая демократичная и готовая стать гарантом их неприкосновенности. Семья, конечно, придет в бешенство, но вряд ли осмелится сказать или сделать что-то противозаконное в присутствии всех этих гостей и фотографов, которых я специально позвала целую толпу! Конечно, все будут поначалу на взводе, но потом я налью всем вина, усажу в саду за один стол и, возможно, один простой разговор решит то, что до сих пор не могли решить ножи и пистолеты?

Но Стаффорды так и не появились.

Я почти смирилась с этим поражением, как вдруг вслед за последним прибывшим гостем подъехала машина доставки и из нее вышел курьер с огромной коробкой, перевязанной красным бантом.

– Кристи МакАлистер? – спросил он, переводя взгляд с меня на моих подруг, стоявших рядом.

– Это я! – воскликнула я.

– Я возьму, – оттеснил меня Сет и взял вместо меня коробку. – Интересно, от кого!

– Не знаю, но я открою ее прямо сейчас!

– Не раньше, чем ее проверит сапер, – заявил Майкл и приказал нашим людям нести коробку в сад, подальше от дома.

Мне так и не позволили открыть ее и унесли так далеко от дома, как только смогли. До всех гостей тем временем уже дошел слух, что я получила подарок, который мог быть опасен. Прекрасно, ничего не скажешь… Когда я танцевала с приятелем из универа, мне позвонил отец и сказал, что проверка окончена и я могу узнать, что было в коробке.

Я оставила гостей и побежала прямиком в сад, где уже находилась вся моя семья, за исключением малышки Агнес – ее уже отправили спать. Рейчел шагнула мне навстречу, крепко взяла за руку и повела обратно в дом.

– Ты не будешь на это смотреть, – взволнованно сказала она.

– Что там было? Надеюсь, не бомба? Никто не пострадал?

– Кристи, поди сюда, – позвал отец, заметив меня.

– Иди в дом, – шепнула мне Рейчел.

– Дорогая, не уводи ее, – предостерегающе сказал отец. – Она должна на это посмотреть.

Он взял меня за руку и повел к поляне, на которой уже стояли Сет, Майкл и люди из нашей охраны. Место освещал тусклый свет садовых фонарей, и если бы не музыка, доносившаяся из дома, то атмосфера была бы чудовищно мрачной.

Посреди поляны лежала разрезанная на части коробка. Что-то округлое лежало под упаковочной бумагой.

– Ничего она не должна, – запротестовала Рейчел.

Пока снова не начались споры и ругань, я быстро подошла к холмику и сорвала с него бумагу. На траве лежала голова овцы – еще теплая: в теплом свете садовых фонарей было отчетливо видно, как над ней курился пар. В ее зубы была вложена роза. Ее срезали совсем недавно, она еще не успела увянуть. На шипах и стебле запеклась кровь.

На гербе МакАлистеров был изображен ягненок с нимбом и красные розы. Поэтому этот подарок означал не что иное, как разрушение и смерть.

* * *

Пытаясь унять отчаяние и тоску, я выпила три стакана крепкой выпивки и, не зная толком своей дозы, прилично опьянела. Чувство было такое, что я перемещаюсь в пространстве без помощи ног. Все лица слились в одну пеструю пелену. Духота и взрывы смеха сводили с ума.

Я оставила гостей и снова пошла в сад, к тому самому месту, где раньше лежал мой «подарок». На поляне уже было чисто, убрали обрывки упаковочной бумаги и, собственно, сам «подарок». Я села на скамью, поставила рядом стакан с коктейлем, а потом меня стошнило. Прямо на дорожку. Помню, что кто-то из проходящих мимо гостей – боже, какой стыд – принялся приводить меня в чувство. Мне протянули платок, а потом повели к фонтану, где я могла бы умыть лицо.

– Я сама виновата, мне не нужно б-было приглашать Стаффордов, – принялась вслух размышлять я, громко икая и снимая с лица мокрые волосы. – Вот и получила. Но, п-понимаешь, я должна была попытаться, поэтому и написала Джоване ту записку на аукционе. И все надеялась, что они придут. И мой отец ни-и-и-ичегошеньки не смог бы сделать с ними на глазах у всех моих гостей!

Тот, кто помогал мне прийти в себя, внезапно рассмеялся, а потом переспросил:

– Стоп. Вы пригласили Стаффордов на свой день рождения, ничего не сказав отцу? Серьезно?!

Алкогольный туман стал немного рассеиваться, и я обнаружила себя сидящей на корточках у фонтана. На мои плечи был заботливо накинут пиджак. Рядом сидел какой-то парень с сигаретой в зубах и надвинутой на глаза шляпе. Лет двадцать семь-двадцать восемь на вид, выбритый подбородок, белоснежная рубашка со свободно расстегнутым воротом. В общем, гангстерский видок, даже слишком.

– Кто вы? Я вас не приглашала.

– Зашел к вашему отцу на пару слов. По работе, – ответил он.

– Вы киллер? – ровно спросила я, словно речь шла о чем-то до ужаса обыденном.

– Нет, – фыркнул он.

– Телохранитель?

– Не думал, что выгляжу настолько хорошо, – сострил он. – Что, если я просто курьер…

Я еще раз окинула его взглядом. Он кто угодно, но не сантехник и не курьер. Скорее все-таки киллер. Для телохранителя слишком умное лицо и проницательный взгляд, а для курьера слишком хорошо одет. Дорогая, судя по крою и фактуре ткани, рубашка, часы Patek Philippe, запонки с камнями – стекляшки так не сверкают, рубашка навыпуск скрывала пояс брюк, а за поясом обычно носят оружие.

– Могу поспорить, что если сейчас залезу к вам под рубашку, то обнаружу там пистолет, – сказала я.

– Не стоит, – рассмеялся он, признавая, что моя догадка верна.

– Приятно осознавать, что я не ошиблась, мистер… – вопросительно замолчала я.

– Гэбриэл, – ответил он.

– Очень приятно. А мне представляться, наверно, не нужно?

– Не нужно, – подтвердил он. – Я в курсе, кто вы. Как вы себя чувствуете?

– Джин, и ром, и… кажется, то была текила – наконец покинули мой организм, так что гораздо лучше.

Он дал мне руку. Прежде чем протянуть свою, на всякий случай я вытерла ее о подол платья. Его ладонь оказалась теплой и крепкой. Меня качнуло, как только я поднялась. Он был выше, и мне пришлось откинуть голову, чтобы разглядеть его получше.

– Где вы умудрились раздобыть тут алкоголь? – поинтересовался он. – Я не заметил стола с горячительными напитками.

– Родители решили, что не будут подавать гостям ничего крепче сидра, потому что алкоголь – это лучший друг порока. Так что пришлось пробраться на кухню и порыться в шкафах.

Гэбриэл рассмеялся. Смех был низким и приятным. Его глаза были темно-серыми и излучали тепло.

– Смотрю, вы не сильно уважаете правила.

– Вообще-то уважаю. Просто возникла чрезвычайная ситуация. Не каждый день получаешь подарки вроде…

– Вы уже рассказали мне.

– Правда? Я уже рассказала вам про голову овцы? Окровавленную голову, еще теплую? – пробормотала я, снова чувствуя тошноту.

– Странно, что вы ожидали от Стаффордов чего-то иного. Учитывая, что две семьи воюют и периодически режут друг другу глотки.

– Думаете, это Стаффорды?

– А есть еще кто-то, кто мог бы подарить вам голову овцы?

– Да, – кивнула я. – Мой отец. Мне кажется, чтобы преподнести мне урок, он сделал бы все что угодно. Он мог узнать, что я отправила записку Джоване, и наказал меня.

Гэбриэл ничего не ответил. Будто бы задумался о чем-то.

– Думаете, я слишком наивная? – спросила я. – Потому что я в самом деле думала, что это хорошая идея – пригласить их. Мы очень разные, но разве не стоит попробовать, когда на кону жизни?

– И что, Тайлера Стаффорда вы бы тоже рады были видеть? – прищурился он. – После всего, что он с вами когда-то сделал?

– Откуда вы знаете, что он сделал со мной?

Этот мужчина был слишком хорошо обо всем осведомлен. Возможно, он – один из тех, кто особо приближен к отцу.

– Думаю, вам пора вернуться к гостям, – сменил тему Гэбриэл. – Задуть свечки на торте и все такое.

– Думаете, со свечками у меня больше шансов? – хмыкнула я. – Именинные свечи, падающие звезды, ресничка на щеке, колодцы желаний и прочая… магия дураков. Думаете, у меня есть шанс примирить всех, прибегнув только к ней?

– Магия дураков, – повторил он с улыбкой. – Нет, она точно не поможет.

– А что поможет?

– Ну, – вздохнул он. – Я знаю как минимум два средства.

– Какие? – возбужденно спросила я.

– Первое чуть получше, другое чуть похуже. С какого начать?

– С первого.

– Кровь, – ответил он и, видя, что я не слишком вникаю, пустился в объяснения: – Есть типичный старинный способ королей мирить враждующие кланы подданных: женить отпрысков. Вот вы бы, например, могли выйти замуж за кого-нибудь из Стаффордов, родить ребенка от него и – вуаля. Была война – нет войны. Не станут же бабушки с дедушками убивать собственного внучонка.

– Маловероятно, – ответила я. – Звучит маловероятно даже для такой мечтательной овечки, как я. А второй способ?

– Смерть, – пожал плечами Гэбриэл. – Смерть в итоге мирит всех.

Пару минут мы шли по парку в полном молчании. Потом Гэбриэл достал из кармана вибрирующий телефон и приложил его к уху.

– Харт, – назвался он и отошел в сторону.

Значит, Гэбриэл Харт. Какие-то колесики пришли в движение в моей голове, и я тут же догадалась, кто он. Волна удушья подкатился к горлу. Это с ним мой отец разговаривал в ту ночь, когда хотел выяснить, где бы и как подловить Джовану Стаффорд.

Он пару минут поговорил с кем-то о неких фотографиях и свидетельствах, после чего мы продолжили маршрут до дома.

– Теперь я знаю, кто вы, – сказала я.

– Валяйте, – усмехнулся он.

– Вы тот самый детектив, который добывает для моего отца информацию о Стаффордах.

– Мое почтение, – шутливо поклонился он и протянул мне руку.

Но я не дала ему руки.

– Вы – глаза и уши моего отца. Вы помогаете ему убивать. Ваши руки в крови, мистер Харт. Боюсь, мы не сможем быть друзьями.

Он выпрямился, но, казалось, ничуть не оскорбился. На его губах продолжала играть легкая улыбка. Я вернула ему пиджак.

– Я и не рассчитывал на вашу дружбу, мисс МакАлистер. Просто шел к парковке и увидел, что вам не очень хорошо. Но теперь, думаю, могу продолжить свой путь. – И он развернулся и двинулся прочь.

– Я еще не закончила! – крикнула я ему вслед. – МакАлистеры враждуют со Стаффордами испокон веков, мой отец потерял кучу родных, он не может иначе, ненависть передалась ему с молоком матери!

Харт продолжал шагать прочь, так что мне пришлось припустить за ним, чтобы не орать на весь парк.

– Но вы, мистер Харт, вы делаете свое дело ради денег, ради наживы, и поэтому… поэтому…

– Поэтому что? – резко развернулся он. В его голосе прозвучал акцент, которого я раньше не замечала, – кажется, шотландский. – Вы будете бежать за мной до самой парковки, чтобы сказать, как презираете меня?

Я от неожиданности умолкла.

– С днем рождения, мисс МакАлистер, – сказал он, сел в навороченный черный седан и уехал.

* * *

Не успел утихнуть звук мотора машины Харта, а я уже пожалела о своей резкости. Глупо винить людей за то, что они выполняют грязную работу за деньги. В конце концов, не все рождаются под счастливой звездой – так, чтобы сразу были и распашонки, вышитые золотом, и накопительные банковские счета, лопающиеся от средств к совершеннолетию. Некоторым приходится впахивать по полной, а то и приторговывать честью и моралью. И не мне их судить. Даже если сильно хочется.

Я вернулась к гостям, исполнила несколько сонат на рояле, украшенном горой белых и красных роз, задула свечи на торте и, как малое дитя, в очередной раз обратилась к «магии дураков»: загадала желание увидеть Дэмиена Стаффорда еще хотя бы раз.

Древние греки верили, что дым свечей в храмах может донести твои молитвы до богов. Что ж, наверно, древним грекам было бы интересно узнать, что спустя две с половиной тысячи лет люди по-прежнему в это верят…

Когда гости разошлись, у меня не осталось сил даже открыть остальные подарки. Я решила сделать это утром, когда моя голова перестанет кружиться и трещать. Но домашние настояли, чтобы я развернула хотя бы один. Рейчел выбрала маленькую красную коробку, перевязанную черным бантом, и я открыла ее.

Внутри лежал странный металлический стержень, похожий на брелок, и записка: «Возможно, куботан[3] – не самый романтический подарок, но меня греет мысль, что в схватке со злом у тебя будет маленькое преимущество. Храни тебя небо. Друг».

– Боже правый, это подарок от Дэмиена, – пробормотала я.

Ко мне подошел Сет, взглянул на подарок и восторженно промурлыкал: «Куботан? Мило». Он попробовал заглянуть в записку, но я спрятала ее в карман.

Отец повертел куботан в пальцах и вернул мне.

– Подарок что надо. Только вот он не от Стаффорда. Почта ничего такого не доставляла, гостей с их свертками охрана сверяла со списком, а посторонние сюда не проникли бы. Ни одна вещь извне не попала бы сюда. Разве там нет подписи?

– Написано только, что это от друга.

– Могу я взглянуть на записку?

Я хотела отказать, но потом подумала, что в записке нет ничего криминального и лучше бы отцу самому в этом убедиться. Он бегло прочел ее и вернул мне.

– Друг, – фыркнул он. – Не верь никому, но особенно тем, кто называет себя твоим другом.

Глава 6

С семи лет я брала уроки фортепиано и к двадцати годам достигла неплохих результатов: могла прочесть с листа и исполнить композицию любой сложности. Преподаватели пророчили мне карьеру пианистки, но она не слишком привлекала меня, да и родители были бы против, если бы я вдруг оставила клан и праведную жизнь и начала колесить по миру с концертной программой. Я ограничилась тем, что аккомпанировала церковному хору, давала уроки в местной музыкальной школе, исполняла сонаты на свадьбах: рояль, усыпанный белыми розами, всегда был эффектным дополнением к любому торжеству.

Но однажды подруги из пансиона тайком вытащили меня на музыкальный фестиваль в Марли-парке, и там на меня словно снизошло откровение. Девушка-пианистка аккомпанировала рок-группе на синтезаторе. Ее пальцы безупречно брали клавишные партии. Даже когда она закрывала глаза, то не ошибалась в нотах. На ее лице блуждала улыбка: музыка полностью завладела ею – и в тот момент завладела мной. Я могла бы делать то же самое! Могла бы сыграть все ее партии и не ошиблась бы, даже если бы вообще не открывала глаз.

После шоу в Марли я зачастила на фестивали и концерты в клубах. Больше всего меня влекли клавишные, но любовь к ним распространилась и на все другие инструменты: гитары, ударные, духовые – и даже ненавистный отцу саксофон стал мне нравиться. Господи, если бы он только знал, сколько чувств внутри меня пробуждал саксофон.

Любовь к концертам и фестивалям была рискованным делом: обычно их устраивали по ночам и попасть на них без ведома родителей было не так-то просто. Поэтому я начала обдумывать возможные способы «побега» от семьи и вообще с земель клана МакАлистеров.

Обдумав сотни возможных путей, я нашла один более-менее реальный. Заявила родителям, что хочу попробовать жить максимально просто, аскетично, без прислуги, охраны и делать все своими руками – ведь именно так нам завещало Писание?

Добиваться своего мне пришлось два года, начиная с восемнадцати. Сначала меня даже в университет отпускать не хотели. Зачем? Все, что нужно праведной женщине, – выйти замуж, родить детей, как завещал Господь, и сидеть дома. А вот Сету и Майклу позволялось многое. Сет снял квартиру в городе, изучал архитектуру в университете UCD и жил вполне полноценной жизнью. Майкл поступил в духовную семинарию, снимал комнату в семинарском кампусе и спокойно путешествовал по стране и за рубеж: например, объездил всю Италию с ее церквями и храмами, которые я видела только на картинках.

Но я так упорно настаивала на своем, на своем праве на образование и свободное передвижение, что в итоге у отца остался выбор: либо запереть меня в подвале, либо отпустить. За меня поручился Сет; сказал, что будет контролировать каждый мой шаг, и – аллилуйя! – в двадцать лет я таки съехала в маленькую съемную квартиру в центре Дублина с видом на реку Лиффи, разделившую город на север и юг.

Поначалу Сет часто навещал меня, но со временем его визиты становились все реже. В итоге мы начали просто созваниваться. Родители приезжали ко мне по выходным и, удостоверившись, что у меня чисто, тихо и распятие по-прежнему висит на стене, а Библия лежит на прикроватной тумбочке, уезжали. Все не угодные Богу вещи перед их визитами я просто прятала под кровать. Правда, этих небогоугодных вещей со временем у меня накопилось так много, что они перестали помещаться под кроватью.

Я купила проигрыватель и пластинки, украсила жилье лимоном в большом горшке и ковриками в стиле пэчворк. Купила велосипед, фортепиано и еще книги, которых у меня никогда не было: романы, биографии музыкантов, литературу о других религиях, сказки о ведьмах и нечисти и, наконец, глянцевые журналы, которые родители всегда считали сосредоточением греха: «Как завоевать парня за десять дней!», «Пять поз, которые изменят вашу интимную жизнь!», «Смена пола: необходимость или прихоть?»

Рейчел всегда шарахалась от подобной литературы, даже, бывало, перекрещивалась, если мы бывали в городе и проходили мимо газетных раскладок. А вот я нашла это чтиво достаточно интересным. Оно было познавательным, увлекательным, помогало пережить одиночество и предменструальную хандру, наталкивало на самые разные мысли. И еще там был гороскоп, который хоть и не нравился Господу, но зато развлекал меня. Особенно сексуальная совместимость разных знаков – вот где можно было пофантазировать. Я была Девой по гороскопу и прочитала, что секс для меня – это таинство, сказка, любовь и ощущение безопасности, которое Девам готовы гарантировать Козероги, Тельцы и особенно Рыбы. А вот более легкомысленные в своих связях Близнецы, Овны и Стрельцы скорее станут для меня полным разочарованием. Дэмиен был рожден под знаком Близнецов, какая жалость. Впервые наткнувшись на это чтиво, я сразу подумала именно о нем. Мне нравилось представлять себя с ним, особенно вечером в постели, когда тело просило разрядки.

Взрослые женщины моего клана часто говорили со мной о моем теле, в частности о том, что нельзя трогать себя между ног. Что Бог очень рассердится, если увидит это. Я просто помалкивала, когда слушала это, но у меня неизменно проскальзывала мысль, что подсматривать за кем-то ночью, тем более за девочками, – это отвратительно, и не думаю, что Бог делает это. Он стопроцентно не может это делать, так-то! О чем вы говорите?

Вообще я не особо интересовалась тем, что у меня между ног, но мне так часто напоминали, что трогать находящееся там – это плохо, что однажды я взяла да потрогала всем назло. А потом еще раз и еще, и вскоре открыла маленький секрет: если трогать себя там достаточно долго, тереть пальцами так и этак, усердно и старательно, то в итоге тебя ждет такой кайф – глаза на лоб полезут.

Сначала я испугалась, открыв это все, но потом прочитала в книгах, что это совершенно нормальное дело. Что это часть нашей жизни, нашей физиологии и сексуальности. А раз так, то Бог совершенно не должен быть против. Наоборот – не Он ли создал нас такими? Может быть, Он намеренно наградил нас этим приятным «секретом», чтобы мы могли порадовать себя тихонько ночью, если вдруг других радостей в жизни нет…

День за днем, нота за нотой, книга за книгой, статья за статьей – и свобода становилась мне все слаще и дороже, а прежняя жизнь в родительском доме – чем-то таким, к чему я бы никогда не хотела вернуться. Нет, я не теряла связь с Богом – я находила Его в новых местах и открывала заново в новых вещах. Он и правда жил в музыке. Бог говорил со мной, когда я слушала Адель, Льюиса Капалди и Florence + The Machine. Он был рядом, когда я ехала в ночном такси домой с концерта, уставшая и счастливая. Он смеялся тоже, когда я хохотала над пошлыми шутками в фильмах, которые мне раньше не разрешали смотреть. Он целовал меня в лоб, когда я засыпала с мыслями о Дэмиене, и благословлял меня. Он по-прежнему был везде.

Я много всего успела в то лето: сходила на свидание и поцеловалась c парнем, которого повстречала на концерте. Сделала маленькую татуировку под левой грудью: спящий ягненок, кудрявый и ужасно милый. Родные никогда ее там не увидят: даже если мы выберемся на пляж, то я просто надену слитный купальник.

И наконец – вишенка на торте, – я побывала в том самом доме, который выкупила Джована Стаффорд. Она превратила его в очень стильный ресторан, который назвала «Инферно» и – словно назло моему отцу – оформила в нарочито демоническом стиле. Стены, скатерти, посуда – все было черным. Стены украшали причудливые картины в стиле Босха и Гойи. А в меню преобладала пища красного и черного цветов: стейки с кровью, креветки и лобстеры, ризотто на красном вине, острые томатные соусы, черный рис, паста с чернилами осьминога, десерт «Красный бархат» и угольно-черное мороженое с черникой. Даже соль в этом ресторане была черной: какой-то редкий гималайский сорт. И сахар тоже – чернее ночи: сырой тростниковый, пахнущий дымом и черносливом. Только одно блюдо не было черным: пирожное под названием «Святоша». Его покрывала белоснежная сахарная глазурь, но внутри скрывался темный шоколадный бисквит с заспиртованными ягодами и кайенским перцем. Недвусмысленный намек на то, что набожность нередко скрывает внутри мрак, порок и злость.

Я прочла рецензию об этом ресторане в глянцевом журнале и не смогла удержаться от того, чтобы не заглянуть туда. Я надела парик и цветные контактные линзы, нанесла макияж, изменивший меня до неузнаваемости, и раздобыла туфли на внушительном каблуке. Из такси, остановившегося перед «Инферно», вышла высоченная черноглазая брюнетка, в которой никто не признал бы Кристи МакАлистер. Она заказала свекольный салат, черные спагетти с трюфелями и, конечно же, «Святошу» на десерт. Я была уверена, что Бог простит мне и это тоже. Он был славным парнем с огромным сердцем и прекрасным чувством юмора, который знал: моя совесть чиста и мои помыслы сверкают так, что можно ослепнуть. Он знал: я его не предам.

А потом мои родители узнали. Обо всем. О концертах, о моем свидании, о коллекции фильмов, где герои матерились, употребляли наркотики и любили людей своего же пола; о том, что я время от времени курю и – Матерь Божья! – захаживаю в «Инферно». Бросили мне в лицо, что я трачу их деньги на грешные утехи, забросила церковь и служение Богу и, вероятней всего, уже рассталась с девственностью. Последний пункт вывел меня из себя, привел едва ли не в бешенство. Почему кого-то должна волновать моя девственность, кроме меня самой? Мои руки, мои ноги, мой язык, моя девственность – что хочу с ними, то и делаю! Или они переживают о моих отношениях с Богом? Хм, предполагаю, что Того, кто создал Вселенную, галактики и сверхновые, вряд ли волнует целостность моей девственной плевы перед замужеством.

Я заявила отцу, что сама буду решать, что такое духовность и как мне распоряжаться своей жизнью и своим телом. Что у меня свое видение того, как нужно жить.

– Слушать эту дрянь под названием «современная музыка», читать порнографию, трахаться с кем попало и захаживать в рестораны тех, кто требует разрешить убивать младенцев в утробах? – бросил он мне. – Да как ты смеешь? Как ты смеешь тратить мои деньги на грех и разврат?

Я не смогла промолчать в ответ. Оказывается, все это время во мне жила бунтарка, мятежница, сердитая кобра – и она наконец открыла глаза и сказала:

– Если ты считаешь, что я не в состоянии правильно распоряжаться деньгами, которые ты мне даешь, то, пожалуй, я не нуждаюсь в них вовсе.

– Отлично, с завтрашнего дня твой банковский счет будет заблокирован. Не нуждаешься в моих деньгах – иди заработай свои. Не нравится подчиняться – иди попробуй вкус свободы. Только вот он, возможно, будет горек. – И отец вышел из комнаты.

Мой счет на следующий день действительно оказался заблокирован. Мне пришлось продать все билеты на будущие концерты, чтобы купить еду. А к концу недели я довольствовалась стеблем сельдерея и чашкой чая: я была слишком горда, чтобы ехать ужинать в родительский дом или просить деньги у братьев.

Странное меня настигло время, полное странных занятий. Я вывернула все карманы в поисках какой-нибудь налички. Я жалела о том, что не заполнила кухонные шкафы и холодильник полуфабрикатами на случай аномального снегопада или такой катастрофы, как та, что со мной сейчас случилась: ссора с отцом. Я раздумывала, чем буду платить за завтрашний обед, мобильную связь и интернет. И просматривала газету с объявлениями о работе.

Свобода стоит денег. И чем большей свободы ты хочешь, тем больше будь готова заплатить. Одного тоскливого вечера в компании сельдерея было достаточно, чтобы узнать о жизни больше, чем я когда-либо знала.

Рейчел узнала о нашей ссоре с отцом только через две недели. Орала на меня, почему я не сказала ей раньше. Сообщила, что ближе к вечеру ко мне подъедет ее человек и передаст мне кое-что.

– Надеюсь, это будет пицца, – горько пошутила я.

– Лучше. Наличка. Используй с умом. Скоро отправлю еще.

– Рейчел, не надо, – простонала я. – Правда, не переживай. Я нашла интересную вакансию в ресторане неподалеку, нужно будет играть на пианино и, может быть, иногда разносить напитки…

– Кристи, послушай, – сказала Рейчел таким голосом, словно я сообщила ей, что покончу с собой. – Твой отец быстро остынет и изменит мнение, но ты должна показать свою готовность подчиняться и быть послушной дочерью.

– Нет, этого не будет.

– Бог любит смирение – ты помнишь об этом? Не раздражай отца своей независимостью, не делай все эти дерзкие вещи. Это все блажь и порок. Послушай, приезжай в воскресенье на обед и еще раз попроси у отца прощения. Я приготовлю его любимые блюда, так что он будет в хорошем расположении духа. Я проверила прогноз погоды, будет солнечно – а значит, у него не будет мигрени…

Я внимательно слушала Рейчел, но когда речь зашла о еде и погоде, то во мне заклокотала злость. Значит, тарелка с лазаньей или стейк из тунца способны поменять мнение моего отца? Он будет сидеть за столом и решать мою судьбу. И если стейк окажется мягким и деликатно приготовленным, а сыр на лазанье запечется красивой корочкой, то, вероятно, меня простят? А если нет – то нет? То есть мое прощение скорее будет зависеть от искусства повара, а вовсе не от меня самой? Или от направления движения антициклона, но вовсе не от того, что я скажу или сделаю?

– А если ты привезешь бутылку хорошего коньяка – лучше не меньше двадцати дет выдержки – и коробку сигар, то, считай, дело в шляпе.

Я почувствовала себя униженной. Прикинула в уме, что такой подарок обойдется мне в сумму, которой хватило бы на целый месяц пропитания.

«Смотри, отец, я отдала все свои сбережения на бутылку коньяка для тебя, чтобы показать, что готова голодать, лишь бы доставить тебе удовольствие. И не важно, простишь ты меня или нет, – дым твоих сигар будет мне самым лучшим утешением!»

– Нет, – пробормотала я.

– Нет что? – насупилась Рейчел.

– Я не приду.

– Кристи, не глупи. Просто возьми деньги и купи отцу подарки.

– Все, твой человек здесь, звонит в домофон, мне пора, – объявила я и отключила телефон.

В домофон никто не звонил, я просто больше не могла продолжать этот разговор. В горле застрял комок, и я едва не плакала, когда курьер таки прибыл. Я открыла и сказала ему с порога:

– Верните деньги моей мачехе. Они мне не нужны.

– Ладно, – после секундного замешательства ответил он. Но уходить не спешил. Тусклый свет одинокой лампочки в парадном ни на что не годился. С ней в подъезде было практически так же темно, как и без нее.

– Что-то еще? – спросила я. Мне неловко было захлопывать дверь прямо у курьера перед носом.

И тут в полной тишине раздалось оглушительно громкое урчание моего живота. Прекрасно. Прямо финальный аккорд в симфонии моей никчемности. Не знаю, как я не разрыдалась перед этим незнакомым мужиком, что стоял напротив. Тень скрывала его лицо, хотя голос показался знакомым.

– Разногласия с семьей? – спросил он и, не дождавшись моего ответа, снова протянул мне конверт от Рейчел. – Я оставлю его до утра, ладно? У вас будет время подумать. Если все же решите вернуть его, то позвоните мне – на конверте мой номер, – я приеду и заберу его.

– Мне не нужно время на раздумья, – упрямо сказала я.

– Лучше подумать и сделать правильно, чем поддаться порыву и потом жалеть, – ответил он.

– Странно, что с дипломом психолога вы подались в курьеры, – съязвила я, но тут же пожалела. В дурном настроении слова сами начинали вылетать из моего рта, за что я себя порой ненавидела. – Простите. Я не должна была этого говорить…

– Не привыкать. Я знал заранее, что без парочки оскорблений, как обычно, не уйду. – Он улыбнулся и легко откинул голову. Свет упал на его лицо, и я тут же узнала его.

Рейчел послала ко мне Гэбриэла Харта.

– Вы? – все, что смогла вымолвить я.

Мое удивление тут же сменилось подозрениями. Родители не стали бы посылать ко мне Харта, если бы не хотели выяснить что-то. Интересно, что именно им нужно знать. Рыдаю ли я? Жалею ли я? Сколько еды осталось в моем холодильнике?

– Вы плохо справлялись с обязанностями детектива, и отец разжаловал вас до курьера? – мрачно сострила я.

– Нет, просто, кроме меня, больше никто не хотел иметь с вами дело, – не остался в долгу он.

Это была шутка, но на меня она почему-то подействовала угнетающе. Захотелось сесть на пол и расплакаться, раскачиваясь из стороны в сторону. Или захлопнуть дверь так сильно, чтобы Харт оглох от грохота. Он оглядел мое лицо и сказал, на этот раз серьезно:

– Кристи, послушайте, вы сейчас не в том состоянии, чтобы принимать важные решения. А вопрос отношений с семьей – он из категории важных. Выпейте чаю, успокойтесь и поспите. Завтра утром позвоните мне и скажите, что решили. Я приеду и отвезу вашей мачехе конверт, если вы сами не захотите ехать к ней.

Я была потрясена. Даже не столько тем, что он сказал, сколько той интонацией, которую он использовал. Его голос звучал мягко и спокойно. Отец, например, так не говорил. Без нажима, без авторитарности, без раздражения.

– У меня больше нет чая. И вообще ничего съедобного. Я уже третьи сутки на воде.

И в страшном сне не могла представить, что буду плакаться незнакомому человеку, но что-то в его взгляде подкупило меня и лишило желания корчить из себя железную леди.

– Давайте так, – ответил Харт. – Вы возьмете этот конверт и подумаете над предложением Рейчел. А я угощу вас ужином. Что скажете?

Человек, который не ел три дня, обычно бывает очень сговорчив.

Я набросила пальто, взяла ключи и на пять минут забежала в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Не в моих правилах выходить из квартиры с зареванным лицом и прической русалки. Даже если это просто трапеза в непонятной забегаловке с непонятным человеком, который работает на отца. Но который, впрочем, – единственный, кто готов помочь мне и при этом не требовать подчинения.

– Хочу сразу прояснить один момент, – сказала я, выходя из ванной. – Я верну вам все деньги за ужин, как только найду работу. Поэтому этот ужин меня ни к чему не обязывает. Хочу, чтобы вы знали об этом. А также о том, что после него я сразу же отправлюсь домой. Вы принимаете мои условия?

Харт секунду таращился на меня во все глаза, потом поинтересовался:

– Скажите, я похож на идиота?

– В смысле?

– Да я скорее женюсь на шимпанзе, чем приударю за дочерью своего клиента.

– Прекрасно, – буркнула я, наматывая шарф вокруг шеи. – Теперь весь вечер буду представлять шимпанзе в подвенечном платье. И вас с ней рядом – во фраке и начищенных туфлях.

Харт рассмеялся и открыл передо мной дверь.

– Теперь вам обидно, что вы мне не интересны. Я правильно понял? – уточнил он.

– Что вы! Я всегда знала, что в сравнении с шимпанзе у меня нет никаких шансов.

– Неправда, есть, – возразил Харт. – Однако совсем маленькие.

Не знаю, как ему это удалось, но вечер вдруг перестал быть пыткой, а мое настроение из мрачной тучи превратилось в легкое розовое облако с торчавшей из него радугой. Харт подшучивал надо мной, а я над ним, а все остальное – размолвка с семьей, голод и перспектива остаться без жилья – вдруг вообще перестало существовать.

Мы вышли на улицу, и Харт повел меня к машине, припаркованной на противоположной стороне улицы. Новый, но уже поцарапанный BMW с вмятиной на боку мигнул фарами. Харт повернулся ко мне и сказал, что он должен прибрать в машине, прежде чем я смогу сесть в нее.

– Не предполагал, что сегодня сюда сядет девушка, – пояснил он и суетливо нырнул в салон.

– Прячете пустые бутылки, порножурналы и девчачьи трусики? – мрачно усмехнулась я, стоя позади.

– Намекаете на то, что я законченный алкоголик, который пьет за рулем и которому дают только престарелые жрицы любви, у которых так плохо с памятью, что они забывают в моей машине свои панталоны? – выпрямился он.

Давно я так не смеялась. Аж пришлось утереть выступившие слезы. Харт тем временем выгреб из салона кучу каких-то бумаг, пустых кофейных стаканчиков и парковочных квитанций. Потом он широко распахнул передо мной дверь и пригласил внутрь.

Мысли о том, что он вовсе не так прост, как кажется, занимали меня всю дорогу. Когда Харт наклонился и принялся наводить порядок в своей машине, ветер на мгновение взвил край его плаща и я увидела кобуру, из которой торчала рукоятка пистолета.

* * *

– Так что случилось в Датском королевстве? – спросил Харт, когда мы наконец устроились за столиком ресторана-буфета.

Передо мной стояла тарелка, в которую я нагребла в три раза больше еды, чем мой сотрапезник. Гораздо больше еды, чем могла съесть. Харт уже расправился со своей картошкой и говядиной в остром соусе и попросил чаю, а я все никак не могла остановиться. Никогда не бывала в этом ресторане, но теперь буду ходить сюда постоянно. Если только появятся деньги.

– Отец вышел из себя, как только узнал, какую жизнь я веду. Рок-концерты, поход в ресторан Стаффордов, встречи с парнями – хотя даже не встречи, а встреча! Одна-единственная! Потом все как-то затухло.

– Встречи с парнями – да это же просто отвратительно, – усмехнулся Харт.

– Парнем, – буркнула я, давясь картошкой. – Не пытайтесь изобразить меня хуже, чем я есть. Подайте соль.

Он расхохотался и пододвинул ко мне солонку.

– А знаете, что самое отвратительное? Что не я сама рассказала родителям об этом! За мной следили! За каждым моим шагом! Наверно, даже заглядывали с телескопом в окно, иначе откуда им знать, какие фильмы я смотрела! Надеюсь, это были не вы, потому что иногда, например, лежа ночью в комнате, я делала очень непристойные вещи. – Я помахала перед лицом Харта двумя пальцами, лишь бы смутить его.

Мне не нравилось, что он тоже детектив и работает на отца. Но он не смутился, фыркнул и закатил глаза, словно смотрел на выходки ребенка.

– Я не следил за вами. Присматривать за детьми – немного не мой профиль.

– Мне двадцать, мистер Харт. И я уже лет семь как могла бы родить. Ну, с биологической точки зрения. Сколько, кстати, вам?

– Двадцать восемь. Только, прошу, не пытайтесь посчитать, как давно я мог бы стать отцом. Я не люблю говорить на столь личные темы.

Я рассмеялась, откинувшись на спинку. Что может быть лучше действительно смешной шутки? Мы помолчали с пару минут, занятые едой, потом он спросил:

– Между прочим, за вами следили не только с целью поймать вас на горячем. За вами присматривали, чтобы уберечь от Стаффордов.

– Пф-ф, Стаффорды не тронут меня. Пять лет прошло с тех пор, как я поклялась Дэмиену, что не причиню вреда Стаффордам, а он позже в письме пообещал мне неприкосновенность. И с тех пор Стаффорды ниже травы… Даже был случай, когда киллер просто опустил оружие и ушел, хотя мог бы легко продырявить мне голову. Вы в курсе этой истории? Моего водителя потом уволили…

– Да, я знаю, о чем вы, – кивнул он. – Но вот насчет Стаффордов я бы не был так уверен.

– Почему? Они бы уже расправились со мной, если бы хотели. Потому что я без охраны, с тех пор как съехала.

– А может, они решили оставить вас на десерт, – сказал Харт, отхлебывая чай из чашки и сверля меня глазами.

– Но тот киллер…

– Тот киллер охотился за вашим отцом. Не за вами. Киллеры, между прочим, убивают именно тех, за кого им заплатили. Так что, могу предположить, ему просто было жаль тратить на вас пули.

– Признайтесь, родители послали вас переубедить меня вернуться на жердочку в родную клетку? – прищурилась я, откладывая вилку.

– Нет, – ответил Харт. – Они не будут никого посылать, и сами уговаривать тоже не будут. И знаете почему?

– Почему?

– Потому что, Кристи, границы вашей клетки простираются шире, чем вы думаете. Что бы вы ни решили, вас все равно будут охранять. Думаете, сейчас за вами не присматривают? – спросил он.

– Я не понимаю, – пробормотала я.

– Парень за столиком у стены – его зовут Кен – вовсе не стейком увлечен, а тем, чтобы прикрыть вас со спины, если вдруг что. А вон тот бритоголовый – его зовут Джек – ринется к вам и накроет своим телом, если вдруг понадобится.

– Вы шутите? – одеревенела я.

– Кристи, я уважаю ваши попытки отстоять свою свободу, но, учитывая, что у вашей семьи полно врагов, я бы не стал вступать с родителями в прямую конфронтацию. Вам по-прежнему нужна их защита, потому как слово Стаффорда – дерьмо собачье.

– Не смейте говорить так о нем.

– Почему нет?

– Это человек спас мне жизнь! – воскликнула я. – Он спас мне жизнь, Гэбриэл! А что, к примеру, сделали вы? Ну, кроме шпионажа и услуг курьера. Что? Ах да, купили мне ужин! Ну хотя бы это!

Пожалуй, это было слишком. Меня снова занесло и на этот раз слишком круто. Но если смотреть правде в глаза, то в чем я была не права?

– Здесь есть терраса, я подожду вас там, – сказал Харт так спокойно, словно мой гнев был обращен и не на него вовсе. – Как только закончите ужинать, позовите меня, и я отвезу вас домой. – И он встал и вышел, оставив меня наедине со стынущей едой и Кеном и Джеком, умело изображавшими свое отсутствие.

Я таки задела его. Харт не подал вида, но моя компания ему явно разонравилась. Я отодвинула тарелку, залпом выпила чай и пошла к террасе. Снаружи было ветрено и темно, высоко в черном небе мерцали редкие звезды, где-то слышался вой полицейский сирены. Все точно так же, как и у меня на душе, – сплошной мрак и тревога.

Харт стоял у перил и курил. Ветер играл с его темными волосами и полами плаща, срывал искры с кончика сигареты и уносил в пустоту.

– Гэбриэл, простите, я перегнула палку, – сказала я, становясь с ним рядом. – Я не должна была говорить все это. Не злитесь, прошу…

– Я не злюсь.

– Я же вижу, что злитесь.

– Нет, злится та маленькая девочка внутри вас, которая верит в доброту, любовь и справедливость и по уши влюблена в Дэмиена Стаффорда, – спокойно ответил Харт. – Но все дети рано или поздно взрослеют, так что меня это все не особо беспокоит.

– Я не влюблена в Стаффорда, – фыркнула я. – С чего вы взяли? Мне было пятнадцать, когда мы с ним встретились. Я была ребенком. И вообще видела его всего два раза в жизни. Не думаю, что любовь – подходящее в данном случае слово.

Харт бросил сигарету, развернулся ко мне и, глядя прямо в глаза, спросил:

– Вы бы хотели увидеть его снова?

Я приросла к полу, ноги одеревенели, кровь прилила к лицу. Мой собеседник только что залез мне в саму душу и вынул оттуда на свет мою самую заветную мечту. Сейчас она лежала на его руке и ее сияние ярко освещало мое лицо. И, клянусь, Харт видел это.

– В смысле в реале, наяву? – пробормотала я.

– Ну да. Встречаться с ним во сне вы явно можете и без моей помощи, – усмехнулся Харт. – Я смог бы выяснить, где он бывает и как попасть в эти места.

Я никогда не слышала ничего более завораживающего. Обещание рая не звучало бы столь соблазнительно, как это предложение. Мои ладони вспотели в карманах, а по телу пробежала дрожь. Стало так жарко, что даже ледяной ветер больше не доставлял дискомфорта.

– Правда? – хрипло спросила я.

Харт кивнул, его лицо ничего не выражало. Он был занят тем, что считал единорогов, скачущих в моих глазах.

– И что же я должна сделать? – поинтересовалась я. – Просто так ничего не бывает, так ведь?

– Как минимум три вещи я попрошу взамен, – ответил он.

– Хорошо. Какие? – спокойно спросила я, хотя сердце готово было остановиться от волнения.

– Первая: вы не будете говорить с ним, если я найду его. Сможете только понаблюдать издалека – молча и без лишних телодвижений. Второе: об этом никто не узнает. Ни одна живая душа не узнает о том, что я привел вас и подпустил к Дэмиену Стаффорду ближе, чем на выстрел. Третье: подарите отцу долбаный коньяк.

– Почему мне нельзя будет поговорить с Дэмиеном? – нахмурилась я.

Харт достал из кармана еще одну сигарету, прикурил ее, выпустил в небо облако сизого дыма и сказал:

– Ближе к делу. Вы принимаете мои условия?

– Что, с вами даже поспорить нельзя? – насупилась я.

– Спорить двое могут там, где несут равные риски. В данной ситуации рискую только я своими отношениями с вашим отцом. Вы же не рискуете ничем, так что ваше мнение – как свист ветра: можно слышать, но не слушать.

– Все-все, я поняла. Ветер принимает ваши условия, – поспешила уверить его я.

– Вот и славно. – И Харт направился к выходу, а мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Подождите! А вам это зачем? – спросила я.

– Спортивный интерес. Мне нравится разыскивать людей. Если бы мы родились собаками, то я был бы ищейкой, – ответил Харт. – Ходил бы, уткнувшись носом в землю, распутывая цепочки чужих следов…

– А я была бы самой глупой и непослушной из всех собак. Из тех, что вечно тянут поводок, убегают из дому и ничего не способны делать по команде. И еще очень любят туфли. И которым к лицу самая дурацкая собачья одежда…

– Да бросьте, – рассмеялся Харт и открыл передо мной дверь машины.

– А что, вы воспринимаете меня как-то иначе? Кто я в ваших глазах? Наверно, померанский шпиц, который слишком много лает? Или, может, придурочный алабай, который только и думает, с какой бы стороны вас цапнуть?

– Ни то ни другое, – ответил Харт. – Но две вещи я знаю о вас наверняка: вы бесстрашны. И вы бессильны забыть того, кто был к вам милосерден.

* * *

По дороге домой мы почти не говорили. Я наслаждалась чувством сытости и приятной усталости. Желудок был полон, а голова – пуста. Тревоги и печаль словно растворились в желудочном соке. Если бы в тот момент у меня попросили рецепт лекарства на все случаи жизни, я бы впервые в жизни сказала, что не молитва, а ЕДА! Большая тарелка горячей еды!

– Знаю, что поздно, но, может, зайдете на чашку чая? – спросила я у Харта, когда он остановил машину у подъезда моего дома. – Не подумайте, будто я вас клею, я помню, что вы скорее женитесь на шимпанзе, чем приударите за мной. Мне просто хорошо. Не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Он улыбнулся и словно пару минут раздумывал, потом сказал:

– У вас нет чая. Вы сами об этом сказали ранее.

– Детектива узнаешь издалека, – рассмеялась я. – Но я украла два пакетика из ресторана.

– Я ужасно хочу чая, – двусмысленно сказал Харт. – Но мне будет трудно объяснять вашему отцу, зачем я поднимался в вашу квартиру глубоко за полночь.

– А он узнает?

– Кен и Джек ему расскажут, – ответил Харт и указал на машину, которая остановилась в отдалении, на противоположной стороне улицы, и тут же погасила фары.

– А домой эти мужики собираются?! – возмутилась я.

– Нет. Но не переживайте, вы даже не заметите, что они рядом.

– Рядом – это где? – поперхнулась я.

– Они останутся в машине, но будут следить за тем, чтобы возле дверей и окон вашей квартиры все было тихо. Там везде стоят камеры.

– То есть нагишом к окну мне лучше не подходить.

– Я бы на вашем месте не стал, – улыбнулся Харт.

Мы распрощались и, уставшая и умиротворенная, я поднялась в свою квартиру. Харт пообещал мне, что свяжется, как только у него будут новости о Дэмиене, и это обещание было слаще десерта в ресторане.

Гэбриэл произвел на меня впечатление. Сильное и двоякое. С одной стороны – такой простой, незамороченный и свой в доску парень, который излучал надежность и которому хотелось довериться. С другой стороны – человек, взявшийся из ниоткуда, который был слишком уж обо всем осведомлен, носил при себе оружие и – хуже всего – работал на моего отца.

«Что ты знаешь о Гэбриэле Харте?» – написала я Сету в WhatsApp, лежа в кровати с телефоном.

«А что?»

«Рейчел попросила его передать мне кое-что, он приехал, и мы немного поговорили».

«Даже не думай о нем, нет шансов».

«Я просто так спросила. Но вообще-то, к твоему сведению, я считаю себя достаточно привлекательной девушкой, «с шансами». Он что, женат и с пятью детьми? Дал обет безбрачия? Предпочитает мужчин? Ну же, договаривай. АУ!»

«Он не верит в Бога, и отец никогда не благословит твои отношения с ним. Лол. Вот».

«Тогда как наш отец вообще нанял его?»

«К сожалению, глубоко верующих детективов-католиков такого же уровня в стране нет. Иначе отец обязательно обратился бы к ним».

«Ха-ха. Что еще скажешь? Он встречается с кем-то?»

«У него есть коллега, горячая такая штучка. Тоже работает на отца. Ты ее точно видела хотя бы раз. У нее еще роскошная грудь, длинные каштановые волосы и ее зовут Эмма. Думаю, они спят вместе».

Господи, кажется, я ощутила укол ревности. Или откуда это странное желание пожелать Эмме вшей и бородавок?

«Да, я помню Эмму. И с чего ты взял, что они спят?»

«Это же очевидно, Кристи. Вместе работают, проводят много времени вместе, колец на их пальцах нет, но у обоих наверняка есть потребности».

«Все, не продолжай».

«Но если ты решишь приударить за ним, то помни, что я только за. Не прочь потом утешить Эмму. Кстати, ты на воскресный обед к Рейчел собираешься?»

«Собираюсь».

«Вот и Харт там тоже будет, насколько мне известно. Удачи».

Глава 7

Примирения с отцом не случилось. Мои подношения его совершенно не впечатлили, а извинения скорее утомили, чем обрадовали. Он выглядел раздраженным и мрачным, хмурился на каждое сказанное мною слово и избегал смотреть мне в глаза. Я чувствовала себя работницей благотворительной организации, которая пришла просить у скряги деньги для голодающих детей, а не родной дочерью.

– Ступай, Кристи, встретимся за обедом, – наконец сказал он, когда я в третий раз повторила, что люблю его и не хочу расстраивать.

Я бы предпочла остаться и говорить, пока конфликт не будет исчерпан, но отец хотел просто закончить разговор. Просто прекратить. Так что мне ничего не оставалось, как встать и выйти из его кабинета.

За обедом кусок не лез в горло. Я чувствовала себя лишней, чужой, непрошеной. Слава богу, Агнес болтала без умолку, смеялась и затевала с каждым разговор. Моя тоска и отчаяние были попросту не видны за всполохами ее детской непосредственности. А оставшуюся долю всеобщего внимания перетянул на себя Харт, который явился в компании своей коллеги, детектива Эммы, и принялся выкладывать последние новости с «фронта». То бишь новости о Стаффордах и о том, что они замышляют.

Весь обед я думала о том, что вызывает у меня больше раздражения – презрительные комментарии моей родни о Стаффордах или напарница Харта, которая была яркой, собранной, деловой брюнеткой с низким сексуальным голосом и манерами президентского советчика. Боже, я рядом с ней казалась просто нескладной школьницей, еще не вылезшей из пубертата.

– Вам не о чем беспокоиться, мистер МакАлистер, в ближайшее время все будет тихо. Джована только что вернулась из Сербии, где похоронила отца, младшие Стаффорды заняты своими проблемами, которых выше крыши. Как минимум до Рождества не стоит ничего опасаться, а уже после мы внедрим в их окружение своего человека: он сможет добывать ценную информацию. – Эмма поправила волосы, отправила в рот оливку и игриво улыбнулась присутствующим. Как и положено той, что привыкла ко всеобщему вниманию.

– Благодарю, Эмма, остальное мы обсудим как-нибудь потом, – сказал мой отец, бросив настороженный взгляд в мою сторону. Этот взгляд не ускользнул от моего внимания и ранил меня в самое сердце.

Он не доверял мне.

Мои руки затряслись так, что пришлось отложить столовые приборы. При этом я задела бокал с вином, и он опрокинулся. Вино хлынуло на скатерть и на подол моего платья. Я вскочила, потянулась за салфетками и опрокинула стул. Все лица повернулись ко мне, созерцая мою чудовищную неловкость.

Я вышла из-за стола и выбежала из гостиной. Мне понадобилось немало времени, чтобы успокоиться, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Самым правильным решением было бы просто не возвращаться, взять велосипед, на котором я сюда прикатила, и исчезнуть. Но Дон Кихот, что просыпался во мне каждый раз, когда со мной поступали несправедливо, грохнул мечом об землю и воскликнул: «Собственный отец не доверяет тебе, деточка! Что, ты молча проглотишь это и в слезах убежишь?»

– Ну нет, я не проглочу это молча и не убегу, – пробормотала я самой себе, сжав кулаки.

Я вернулась в гостиную. Там уже подавали десерт. Ни на кого не глядя, я села на свое место и плеснула себе еще вина.

– Эмма, вы ранее упомянули о том, что планируете внедрить в окружение Стаффордов нашего человека. Очень интересно было бы узнать детали. Думаю, это будет непростая задача, не так ли? – поинтересовалась я, глядя на напарницу Харта в упор.

– Задача определенно не из самых простых, – тут же откликнулась та, ослепительно улыбаясь. – Но это долгий разговор, а я, кажется, уже и так утомила всех. Ваш отец в курсе всех деталей; думаю, он с удовольствием расскажет вам о них, когда мы уйдем.

– А мне интересно послушать именно вас, – так же ослепительно улыбнулась я.

– Что ж, если мистер МакАлистер не против, то я удовольствием… – дипломатично начала детектив, но мой отец тут же перебил ее:

– Наслаждайтесь десертом, Эмма. Кристи, где твои манеры?

– Я сказала что-то не то, отец?

– Не вынуждай гостей говорить о работе.

– По-моему, мы только о ней и говорим. С начала трапезы я только и слышу «Стаффорды-Стаффорды-Стаффорды»!

– Именно поэтому самое время сменить тему.

– Правда? А я тоже хочу знать то, что уже знают все. Я часть этой семьи. Я – МакАлистер. Разве нет?

– Тебе лучше знать, кто ты, – мрачно ответил отец.

– Ты не доверяешь мне, папа? Почему? Потому что я выросла и пытаюсь быть самостоятельной? Потому что мое видение веры отличается от твоего? Или потому что когда-то я дала клятву не вредить Стаффордам?

– Я расскажу вам, кто и как будет внедряться в их окружение, – вмешался Харт, глядя мне прямо в глаза. – Вы всё узнаете.

– Вы ничего и никому не скажете, Гэбриэл, пока я вам не велю, – бросил ему отец.

Харт перевел ледяной взгляд на моего отца, но возражать не стал. Потом он посмотрел на меня – в его глазах ясно читалась поддержка и призыв не горячиться. Я посмотрела на Рейчел – она была похожа на человека, чей дом горит, но который слишком боится огня, чтобы бежать спасать тех, кто ему дорог. Агнес взволнованно хлопала ресницами, не совсем понимая, почему все ссорятся вместо того, чтобы скорее есть десерт.

– Ты несправедлив, отец, – встал на мою защиту Сет. – В списке людей, которым я бы доверил прикрывать свою спину, Кристи была бы первой.

– И в моем списке тоже, – выпалила Агнес, переводя на меня обеспокоенный взгляд. Вряд ли она до конца понимала, о чем речь, но точно хотела защитить меня.

– Дорогой, это же наша дочка, – подала голос Рейчел.

– А вы что скажете, Гэбриэл? – мой отец повернулся к Харту. – У вас прекрасное чутье, и я доверяю вам как никому другому.

– Что именно вас интересует, Джо? – спросил он, и внезапно я снова уловила в его речи шотландский акцент.

– Меня интересует ваше мнение о Кристи. Что вы о ней думаете, учитывая ее поведение, характер и взгляд со стороны? Думаю, вашему экспертному мнению можно доверять.

Мои щеки начали пылать. Отец говорил обо мне так, словно я и вовсе здесь не сидела. Или будто я была какой-то племенной кобылой, которую он собирался купить на аукционе. Да еще и интересовался мнением человека, который не принадлежал к нашей семье и знал обо мне немного. Что-то бесконечно обидное было в его театральном обращении к Харту.

– Спасибо за обед. – Я встала, расправляя подол, все еще мокрый от пролитого вина. – Рейчел, все было очень вкусно. Сет, ты лучше всех. Папа, я пришла с чистосердечным раскаянием, а получила публичную порку. Ты доволен?

И я выбежала из гостиной, сорвала с крючка сумочку в прихожей и бросилась вон из дома, который когда-то был таким родным.

* * *

Я была так ослеплена злостью и отчаянием, что грохнулась со своего велосипеда на полпути к въездным воротам. Разбила коленки и локоть. Пришлось закусить губу, чтобы не разрыдаться. Вот еще, я не буду плакать. По крайней мере, не здесь, не у всех на виду…

– Кристи!

Я обернулась и увидела Харта, который шел ко мне быстрым шагом.

– Вы в порядке?

– Нет. Но кому какое дело…

– Моя машина на парковке за углом, давайте я отвезу вас домой, – сказал он и протянул мне руку.

– Я в порядке, Гэбриэл…

– Вы только что сами сказали, что нет.

– А вот вам прямо надо слушать, что я говорю! – выпалила я, утирая рукавом лицо.

– Как обычно, не мог отказать себе в удовольствии, – произнес он, взял меня под руку и повел к парковке. Мне нравились его уверенное прикосновение, спокойствие и еще его одеколон. Хотелось прижаться лицом к его рубашке и хорошенько поплакать. Может быть, я бы так и сделала, если бы не боялась замарать его воротник размокшей тушью.

– Вы вернетесь потом сюда? – спросила я.

– Нет, я сыт, и, кажется, по горло, – ответил он, и я рассмеялась.

– А как же Эмма?

– А что Эмма? – переспросил он.

– Я думала, вы встречаетесь.

– С чего вдруг?

– Это же очевидно. Вместе работаете, часто видитесь, колец на ваших пальцах нет, а вот потребности точно есть, – сказала я с видом эксперта.

Харт распахнул передо мной дверцу машины – на этот раз это был ярко-синий BMW-купе с хромированными дисками, по форме напоминавшими пятиконечные звезды. Ха-ха. Надеюсь, отец их не заметил, иначе бы его инфаркт хватил.

– Эмма не обидится, если я подброшу вас домой. С вашими разбитыми коленками вы далеко не уедете.

Мои колени и правда выглядели не ахти. Я разбила их так сильно, что едва могла идти, но боли я не чувствовала. Гнев заглушил и притупил все чувства.

– Так значит, вы все-таки встречаетесь?

– Почему вас это так интересует? – усмехнулся он, выруливая на оживленную дорогу.

– Банальное любопытство.

– Насколько я знаю, христиане издревле считают, что любопытство – это порок, – стал поддразнивать он.

– Да без разницы мне, что там кто считает…

– Что-то мне подсказывает, что из вас не выйдет смиренной христианки.

– И что, вас это расстраивает?

– Нет, скорее радует. Мне нравятся бунтарки.

– А Эмма – бунтарка?

– Почему мы постоянно возвращаемся к Эмме?

– Потому что мне неловко, что вы оставили ее и я сижу тут на ее месте.

– Это не ее место. Мы не то чтобы встречаемся… – он замялся, подыскивая слова.

– Ясно, – усмехнулась я. – Просто вместе спите.

– Я оставлю свою личную жизнь при себе, – сказал он, совершенно не раздражаясь. Мое любопытство скорее льстило ему, судя по ленивой улыбке.

– Ладно. Тогда и я оставлю свою личную жизнь при себе.

Которой у меня вообще-то нет. И не знаю, будет ли. Сейчас мне надо срочно найти работу, которая прокормит меня. А о личной жизни пока даже думать не стоит…

– О чем вы думаете? – спросил Харт.

– О том, что жизнь не такая уж простая штука, как кажется.

– Это точно. Но ничего, главное – отрастить нервы покрепче, и все будет хорошо.

– Считаете, у меня их нет? – спросила я.

– Сейчас вы слишком эмоциональны и ранимы, – ответил он, явно намекая на мой побег с ужина.

– А вы бы как поступили на моем месте? Представьте, что я – детектив мисс Харт. А вы – сын Джо МакАлистера, Гэбриэл МакАлистер. Ваш папаша сначала унижал вас весь вечер, а потом сказал: «Мисс Харт, что вы думаете о моем сыне? Как считаете, ему можно доверять?» – Я идеально спародировала голос моего отца, так что Харт даже рассмеялся.

– Я бы откинулся на спинку стула, спокойно ел свой десерт и слушал все те приятные и добрые слова, которые говорила бы обо мне детектив Харт, – сказал Гэбриэл, лениво улыбаясь. – Потом поблагодарил бы мисс Харт за поддержку и посоветовал любимому папочке брать с вас пример и стараться видеть в людях хорошее. На прощанье крепко обнял бы его и шепнул в ухо: «До скорого, папаша». Потом вышел бы из дому в прекрасном настроении и пригласил бы мисс Харт на ужин, раз уж она такая милашка. Кристи, не стоит подставлять грудь под каждый морской вал – вас убьет! Лучше хватайте доску и скользите по волне, пока она сама не разобьется о берег. В отношении некоторых проблем лучше двигаться параллельно, чем перпендикулярно.

– Вы бы правда сказали обо мне хорошее? – поинтересовалась я.

– Еще как сказал бы.

– Тогда… Тогда я тоже хочу пригласить вас на ужин, раз уж вы такой милашка, – сказала я. – Что скажете?

– Вы не обязаны.

– А вы не обязаны отказываться. Я хочу есть, в доме отца кусок не лез в горло.

– А деньги откуда возьмете?

– Продам свою честь.

Харт рассмеялся, поотнекивался слегка для приличия, но таки принял мое предложение. Мне нужно было только заехать домой и сменить залитое вином платье. А потом я собиралась затащить Харта если не в самый лучший ресторан в городе, то в самую лучшую забегаловку на улице.

Мы поднялись до дверей моей квартиры, я достала ключи, сунула один из них в скважину и – он не подошел. Сначала я подумала, что перепутала ключи, потом подумала, что перепутала двери. А потом меня настигла ужасная догадка.

– Гэбриэл, – пробормотала я, хватаясь за голову. – Отец, должно быть, распорядился поменять замки, пока меня не было…

– Вероятно, вас пытались ограбить и сорвали замок, – предположил Харт, но потом внимательно осмотрел дверь, замочную скважину, пол рядом с дверью, усеянный частицами древесной стружки, и согласился, что мой замок действительно заменили на другой.

– Я – бездомная, – пробормотала я.

– Я позвоню вашему отцу и обо всем расспрошу его.

– Делайте что хотите, – махнула рукой я, прислонилась спиной к двери и, как заводная кукла, чей внутренний механизм полностью разрядился, медленно осела на пол. Ноги просто перестали держать меня.

Харт спустился двумя этажами ниже и позвонил моему отцу. Я слышала его голос, но не разбирала слов. Когда он вернулся, то выглядел почти разъяренным. А когда заговорил, то я снова уловила акцент в его голосе.

– Боюсь, вы все-таки остались без жилья, – сказал он.

Я сглотнула ком в горле. Еще никогда мне не было так страшно. Я лишилась всего. Все мои вещи, вся моя жизнь – все осталось в этой квартире. Моя одежда, мои пластинки, мой ноутбук. Всё. Выдержка предала меня, и слезы хлынули по лицу. Макияжу, по-видимому, конец, но это не очень пугает, когда конец приходит вообще всему. Отец недвусмысленно заставил меня выбирать между жизнью по его правилам или жизнью под мостом.

– Ваши вещи – они все в этой квартире? – спросил Харт.

– Да. Но, видимо, отец теперь считает их своими вещами.

– Подождите меня здесь, окей? Я сейчас вернусь.

– Куда вы? – запаниковала я.

– У меня в машине есть что-то, что вам понравится. – И он ушел по ступенькам вниз, насвистывая какую-то мелодию, до боли знакомую.

Вернулся через пять минут, сунул в мой замок какую-то проволоку, металл зацепился за металл, и – боже правый! – моя дверь распахнулась. Я вошла и отключила сигнализацию, потом оглядела квартиру, не в силах поверить, что у меня просто взяли и отняли ее.

– Ну и долго вы будете стоять? – сказал Харт. – Этот код, который вы ввели на панели, вообще-то могли изменить. Теоретически, сюда вот-вот может нагрянуть полиция. Вперед. Несем все в мою машину.

Мои глаза полезли на лоб.

– Вы серьезно? Мы будем грабить мою квартиру?

– Ну вам же нужны ваш ноутбук и все остальное?

– Абсолютно!

– Ну тогда за дело, бездомная воришка. – И он подтолкнул меня вперед.

Я истерично рассмеялась и никак не могла успокоиться, пока набивала пакеты и сумки своим добром. Харт таскал все в машину. Мы уложились в десять минут, как профессиональные взломщики. Если полиция и приехала, то только чтобы глотнуть пыль, которую взметнули наши колеса.

– Я только что ограбила квартиру! – вопила я, когда мы мчали по трассе с полным багажником моих пожитков. Даже лимонное дерево туда влезло. – Я воришка!

– Стопроцентная, – кивал Харт, подмигивая мне.

– Представляете, меня могли поймать! А потом посадили бы. Ну или назначили общественные работы, учитывая, что это была бы моя первая судимость. Я бы подметала тротуары и мыла туалеты в государственных инстанциях. А вы бы мне помогали. Мистер Харт драил бы унитазы в своем плаще от Burberry и в часах Patek Philippe, а в багажнике своего BMW возил бы ершики и чистящее средство, – рассмеялась я. – Это просто… Просто умереть не встать.

– Мыл бы, – согласился Харт. – Я ужасно законопослушный.

– Я уже это поняла. В тот момент, когда вы достали отмычку, – расхохоталась я.

Я давно так не смеялась. Просто до боли в горле. И сам факт, что я смеялась, оставшись без крыши над головой, о многом говорил. О том, что я как минимум сошла с ума. Или у меня биполярное расстройство. А Бог уже просто махнул на меня рукой, ужаснувшись тому, как быстро я умею совать драгоценности в карманы.

– Отвезете меня в отель? – спросила я, улыбаясь своим мыслям. – Спасибо за все, что вы для меня сделали. Я унесу в могилу ваш секрет. Ну этот, касательно отмычки. – Я провела пальцами по губам, словно застегивая рот на невидимую молнию.

– Отель? – переспросил Харт. – У вас нет денег на приличный отель.

– Ну, мне не очень нравятся скамейки в парке, так что…

– Вы поживете у меня.

– Серьезно? – моргнула я. – Нет-нет, не покатит. Вы не должны совершенно. Слушать мой храп по ночам – это страшнее, чем мыть унитазы, поверьте. И еще весь мой хлам займет полквартиры и…

– Ладно. Я отвезу вас в гостиницу, но раз уж Хилтон вам не по карману, придется въехать в клоповник. Думаю, вам понравится. Это будут незабываемые впечатления. Повидаете всю флору и фауну Ирландии, включая мышей, клопов, тараканов и все виды плесени в ванной. Соседи по номеру будут всю ночь устраивать концерты. А на матрасе, на котором вам придется спать, вполне вероятно, за день до вас предавался утехам какой-нибудь дальнобойщик с…

– Все, не продолжайте. Я поеду к вам.

– Вот и славно. Мы не будем друг другу мешать, я редко бываю дома. А если и бываю, то в основном сплю. И ваши вещи не займут даже десятой части квартиры. Потом найдете работу, подкопите денег и можете съехать. Но не раньше.

– Спасибо, – кивнула я, моргая, чтобы не дать слезам пролиться.

У меня точно биполярное расстройство: я то истерично смеюсь, то плачу последние несколько дней. Ничего, у Харта дома я выпью мятного чаю, включу Льюиса Капалди на своем проигрывателе, поставлю на окно лимонное дерево, и все как-нибудь наладится. Все будет хорошо. Бог по-прежнему со мной и не злится на меня. Он все знает, все видит и понимает. И Он тоже смеялся, когда я бегала по своей квартире и совала в сумку свое нижнее белье и нотные тетради. И это Он послал мне своего ангела – неспроста же этого человека зовут Гэбриэл, и не случайно же он умеет вскрывать замки! Ну в самом деле. Все просто как ми бемоль.

* * *

Харт жил в огромном пентхаусе под самой крышей старого здания, нижний этаж которого занимали дорогие магазины. Окна по размеру скорее напоминали двери и упирались в пол, под высоким потолком висела большая старинная люстра, а стены покрывали темные обои с винтажным рисунком. Здесь было множество вещей, которые сразу же захватили мое воображение: массивные деревянные балки, удерживающие потолок; декоративный камин со сложенными пирамидкой дровами; ковер – то ли шкура оленя, то ли имитация. Все здесь словно намеренно не меняли еще с прошлого века. Только кухня была современной, с большим панорамным окном и барной стойкой с идеально гладкой черной поверхностью, отражавшей свет точечных лампочек в потолке. Если бы я увидела такое жилье в фильме, то сразу бы сказала, что тут живет главный злодей. Ибо только злодеи знают толк в красивых и необычных вещах. Не то что эти аскеты-протагонисты, которые, кроме спасения мира, больше ничем не интересуются.

– Ничего себе. Вы точно работаете детективом, а не приторговываете наркотиками?

– Вам нравится? – Он обвел глазами пространство гостиной.

– Очень… Это мой отец вам так щедро платит?

– Родители завещали мне наследство.

– Они умерли?

– К сожалению.

– Очень жаль… Вы сами тут все обставили?

– Эта квартира когда-то давно принадлежала моей матери. Еще до замужества. Я выяснил это относительно недавно, пришел к владельцу и выкупил ее. Он не сильно менял ее все эти годы. И я тоже не стал. Больше реставрировал, чтобы как можно дольше сохранить все, как было.

Я сняла туфли и ступила босиком на паркет. Тот встретил меня тихим вежливым скрипом. Минут десять я ходила по квартире кругами, разглядывая ее. Гэбриэл тем временем повесил на крючок наши с ним пальто и исчез в кухне. Когда он вернулся, в его руках было две чашки.

– Вы без ума от этого места, не так ли? – спросила я.

– Пожалуй, да. Было здорово заполучить что-то, что когда-то принадлежало матери.

– Давно она умерла?

– Мне было два года.

– В самом деле? Значит, вы почти не помните ее… а знаете, моя мать тоже умерла, когда я была совсем крохой…

– Да, я знаю.

Мы немного помолчали, попивая чай. Я присела за барную стойку, перекатывая в руках чашку.

– Мне всегда говорили, что Стаффорды похитили ее и сбросили из окна гостиницы. Пока однажды я не узнала, что, вероятно, это были не Стаффорды. А она сама решила покончить с собой, потому что отец довел ее. Она сделала аборт, а это никак не укладывалось в религиозную картину его мира. Боюсь, уже не выяснить, что случилось на самом деле…

– Мне жаль, Кристи, – ответил Харт, усаживаясь рядом.

– Ничего… Это было так давно, и я так много думала обо всем этом, что чувство боли притупилось… Давно вы работаете у моего отца? – спросила я.

– Два года.

– А почему я познакомилась с вами только сейчас?

– А разве мы должны были познакомиться раньше? – спросил Харт, отхлебывая чай.

– Просто я вас раньше никогда не видела. Не припоминаю. На домашних обедах вас точно раньше не было.

– Вообще-то бывал, – сказал он.

– Да ладно! Мне ужасно стыдно, но я вас не запомнила.

– Я предпочитаю оставаться незамеченным.

– А кроме обедов мы еще где-то встречались?

– Пару раз я отвозил вас в церковь.

– Не может быть! – выдохнула я. – Вот теперь мне по-настоящему стыдно!

– Да бросьте, – отмахнулся Харт. – Игнор девочки-подростка – не самое страшное, что со мной случалось.

Я рассмеялась, хотя слова «девочка-подросток» почему-то неприятно задели самолюбие. Я вообще-то уже два года как совершеннолетняя.

– Вы живете тут один? – поинтересовалась я.

– Да.

Мы стояли возле камина, и я разглядывала стоявшие на каминной полке фотографии. Почти на всех была одна и та же женщина: изысканная, темноволосая, хорошо одетая. На некоторых она обнимала или держала на руках маленьких детей: девочку и мальчика.

– Ваша мать? – спросила я.

– Да, – кивнул он.

– Очень красивая… а вы на нее совсем не похожи.

– Да, я в курсе, что не блещу красотой, – хмыкнул Харт.

– Я не это хотела сказать, – смутилась я. – Вы не похожи на нее, но тем не менее тоже очень привлекательны.

– Неужели?

– Честное слово.

– Кристи, вам необязательно быть милой и вежливой только потому, что вам больше негде ночевать. Можете быть собой, – подначил меня Харт.

Я рассмеялась.

– Считаете меня грубиянкой?

– Да, и еще хулиганкой. Хотите есть? – спросил он.

– Вообще-то, очень. В родительском доме было не до еды.

– Не возражаете, если мы поедим дома? Я что-нибудь приготовлю, – предложил он.

– Даже не знаю, что приводит меня в больший восторг. То, что не придется никуда ехать, или то, что вы умеете готовить. Я могу помочь. Например, сделать салат.

– Прекрасно. Я пожарю мясо.

Кухня оказалась огромной, с видом на город. Над барной стойкой свисали крупные лампы с яркими нитями накаливания внутри. Поверхность стола была сделана из цельного куска древесины и отполирована до блеска: рисунок древесины был так красив, что я минут десять не могла оторвать от него глаз. Гэбриэл пожарил стейки и запек картошку. Я приготовила целую миску салата, залила всё оливковым маслом и бальзамическим уксусом и осталась вполне довольна результатом.

– Хотите бокал вина? – поинтересовался Харт, когда мы отнесли все на обеденный стол.

– Если вы выпьете со мной, то не откажусь.

Харт ушел на кухню и принес бутылку вина и пару бокалов. Я скользнула взглядом по этикетке, и мои глаза полезли на лоб.

– Что это? «Брунелло Ди Монтальчино» восемьдесят пятого года? – спросила я, уставившись на этикетку. – Вы что, с ума сошли?! Зачем вы его открыли?! Оно же стоит кучу денег!

– Это просто вино. Досталось мне от отца. Я не потратил на него ни копейки, и продавать не планирую тоже, так что почему нет? Жизнь коротка.

– Нет, это не просто вино! – возразила я так жарко, что Харт рассмеялся. – Для такого вина нужен особый случай.

– Что, если сегодня особый случай? – пожал плечами он. – Мы успешно ограбили квартиру, так что…

Я сделала глоток и захихикала. Харт отпил тоже, глядя в потолок.

– Очень необычное, словно не из винограда, а из каких-то невиданных ягод из волшебного леса. И спирт не чувствуется совсем, как будто оно безалкогольное.

– О, не стоит ему доверять, – подмигнул мне Харт. – Уверен, это обманчивая легкость, и после пары бокалов вы это заметите. Надеюсь, вы не буйная.

Я хохотнула, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу.

– Я просто сплошное уныние, если переберу. Сразу отключаюсь и храплю так, что от звука стекла трескаются… а вы?

– Становлюсь слишком беспечным, – сказал Харт и взялся за стейк.

– Это как? Начинаете бегать по балконным перилам и играть в русскую рулетку от скуки?

– Вам говорили, что вы забавная? – спросил Гэбриэл.

– Много раз, – кивнула я.

– Жаль, значит, вы не узнаете ничего нового, – сказал он.

Я рассмеялась. Мне нравились люди, которые умели шутить с совершенно серьезным лицом.

– Забавная? А еще какая? – поинтересовалась я. – Опишите меня одним словом.

– Непослушная, – сказал Харт, не особо раздумывая.

– Непослушная? – захихикала я.

– Да, – подтвердил он. – Просто беда с вами.

Я рассмеялась в голос, испытывая необычное удовольствие от беседы с ним. То ли вино начало действовать, то ли это и правда прозвучало смешно. Хоть я и раньше замечала, что у Харта хорошее чувство юмора, но сейчас поняла, что оно просто отменное.

– А вы знаете какой? – Я минуту помолчала, постучала пальцем по подбородку, подумала и наконец сдалась: – У меня не получается описать вас одним словом, можно их будет четыре?

– Ладно, давайте свои четыре слова.

– Тот, кому хочется доверять.

Харт опустошил свой бокал и поставил его на стол.

– Я должен сказать вам кое-что, – хмуро сказал он после долгой паузы.

Мне показалось, что мое признание тронуло его, и именно поэтому он решился сказать мне нечто важное – то, чего не собирался говорить.

Я просто кивнула в ответ, онемев от нахлынувшего волнения.

– Я передумал устраивать вам встречу с Дэмиеном.

– Что? Почему? – Я даже перестала жевать от волнения.

– Раньше это была просто плохая затея, а теперь она попросту опасная.

– Поясните, – прошептала я, холодея.

– Его жена, Дженнифер, – она исчезла. Недалеко от 7того места, где ее видели в последний раз, нашли обрывки ее одежды с частицами ее крови. Очень похоже, что ее убили. И Стаффорды убеждены, что это дело рук вашей семьи.

* * *

Бывает, что жизнь разламывается на «до» и «после». На часть «до», которая, может, и не была безупречной, но по крайней мере была полна надежд. И на часть «после» – такую безнадежную и беспросветную, что стынет кровь.

Я медленно поднялась из-за стола и отошла к окну. Снаружи царила ночь – черная, как зрачок дьявола. Или как наше со Стаффордами будущее. Или как земля, в которую мы однажды все ляжем. Теперь мы точно все ляжем в нее.

– Вы в порядке? – спросил Харт.

Меня начало трясти, горло словно сжала чья-то невидимая рука – стало больно дышать. Я попыталась вдохнуть, но изо рта вырвался сдавленный всхлип.

– Кристи, – позвал меня Харт, подошел сзади и обнял меня.

Я развернулась и разрыдалась у него на груди. Земля вдруг пришла в движение и поплыла, словно я стояла на палубе корабля. На мгновение мне показалось, что я вот-вот окажусь за бортом и полечу в пучину, в темноту, но руки Харта удержали меня от падения. Он помог мне дойти до дивана и прилечь. Укрыл пледом, вышел и вернулся со стаканом воды. Я следила за ним сквозь мутную пелену слез.

– Вы тоже думаете, что это моя семья? – спросила я.

– Если хорошо подумать, то нет причины, по которой это убийство было бы выгодно МакАлистерам. Дженнифер тоже была верующей католичкой – тоже «воин света», если угодно. Ее отец – полицейский, и это еще одна причина не делать глупостей. И еще ее характер – я неплохо разбираюсь в людях и одно время собирал информацию о ней тоже: она была просто… святой. Не знаю, какое еще слово подобрать. Занималась благотворительностью, собирала деньги для приютов и лечения тяжело больных, проводила много времени в хосписах… Убить ее – как Богу в лицо плюнуть. Так что не думаю, что это был ваш отец. Но у Дэмиена могут быть свои соображения.

– Дэмиен – как он? Я должна поговорить с ним. Я должна увидеть его, – приподнялась на локтях я. – Моя семья в опасности.

– С таким же успехом можно пойти и швырнуть себя под поезд, – ответил Харт.

– Он не тронет меня. Поэтому только я смогу остановить его.

– Вам не нужно видеть Дэмиена. И точка.

– Кто вы такой, чтобы решать за меня? – выпалила я. – Суженый? Жених? Драгоценный супруг?

– Вы мне нравитесь, Кристи! – перебил меня Харт. – Этого достаточно? И не для того я рассказывал вам все это, чтобы потом бросать землю на ваш гроб. Хотите остановить бойню – тогда оставайтесь живы. Ибо от вас мертвой проку не будет.

– Я вам нравлюсь? – переспросила я.

– Я в бешенстве от того, что из всего сказанного вы услышали только это, – сказал Харт, качая головой.

В этом внезапном признании, оброненном сразу же после ужасных новостей, было что-то гипнотическое и умиротворяющее. Словно по огромному черному озеру вдруг проплыла маленькая белая кувшинка.

– Спасибо, – зачем-то сказала я.

Он не ответил, ушел на кухню и принес чай. Я учуяла мяту и лемонграсс и сказала Харту, что вместо успокоительных трав предлагаю допить вино.

– Вино притупляет боль, – добавила я голосом врача, выписывающего рецепт.

– Алкоголь не притупляет боль. Наоборот усиливает, – возразил Харт, но вино все-таки разлил по бокалам.

– Откуда вы знаете?

– Проверял.

Я не стала лезть к нему в душу. Взяла свой бокал, пробормотала: «Боже, храни Дженнифер» – и сделала большой глоток.

– Я хочу сходить в церковь и поставить свечу за здравие Джен. Есть особые молитвы, очень сильные, и они могут…

Харт сел рядом и заглянул мне в глаза.

– Кристи, какая церковь? Вам из дому вообще выходить не стоит. Если Дженнифер не разыщут в ближайшее время, то Дэмиен начнет мстить. И под горячую руку ему сгодится любой МакАлистер. Вы тоже.

– Я все-таки предпочитаю верить, что он не тронет меня.

– О господи, – покачал головой Харт. – Допивайте вино. Обо всем остальном подумаем завтра.

Я сунула нос в бокал: вино было чудесно, пахло фруктами и какими-то цветами. Горестных мыслей в голове становилось все меньше, и боли внутри тоже. Я была уверена, что когда допью бутылку, то где-то в нависшей надо мной темноте взойдет звезда.

– Я увидела пианино в смежной комнате, можно мне сыграть? – спросила я. – Клянусь, что умею с ним обращаться.

– Я знаю, что вы талантливая пианистка, – кивнул Харт, подхватывая наши бокалы и кивая в сторону комнаты. – Сыграйте что-нибудь, почему нет.

Я охнула, когда разглядела пианино. Это был роскошный винтажный инструмент из темной древесины. Я тронула клавиши – звук объемный и теплый. Верхние ноты – чистые, как кристалл. Басы – топкие и жирные, как густой шоколад. О, у этого создания был характер. Оно становилось то нежным и выразительным, как девочка на первом свидании, то мощным и яростным, как отверженная женщина.

Я уселась перед пианино на стул и разогрела пальцы: сначала прошлась ими по нижним октавам: комнату наполнила вибрация, торнадо звука, крещендо, мощь. Потом двинулась к верхним октавам, выхватывая из клавишного ряда легкие, невесомые аккорды. Легко, словно кормить с руки птиц.

Музыка начала проникать в мои вены, словно обезболивающее. Отступила тревога и боль, страх и грусть. Все, что я оставила позади, перестало меня волновать. Все, что ждало меня в туманном будущем, перестало холодить кровь. В музыке было спасение, в музыке был Бог. Меня унесло минут на двадцать: когда я закончила, стрелки на часах прошли треть круга. У музыкантов и наркоманов много общего: они легко теряются во времени. Я вдруг вспомнила, что не одна здесь, и оглянулась: Гэбриэл неподвижно стоял на том же самом месте, сжав два бокала, и смотрел на меня. Пристально. Словно я была голой.

Я медленно поднялась, подошла к нему, и он протянул мне бокал. Наши пальцы соприкоснулись.

– Ну как? – спросила я.

– Вы как будто забрали меня с собой на другую планету, – ответил он, по-прежнему разглядывая меня.

– Вам понравилось?

– Да, особенно последняя мелодия.

– Это пиано-кавер на песню «Бог – это женщина» Арианы Гранде. Слыхали ее?

– Да, – кивнул он.

– Я как-то услышала ее по радио и несколько дней трудилась над ее клавишной версией, почти не спала. В ней поется о ночи с мужчиной и о том, что женщина может дать ему такое наслаждение, что он поверит, будто Бог – это Она… На одной из домашних вечеринок я сыграла ее дома. Отцу очень понравилось, он сказал, что мелодия драматичная, сильная и чистая. Ему нравилось все, пока я не сказала, что это кавер на современную песню, которая называется «Бог – это женщина». Я не знаю, в курсе ли вы, Гэбриэл, но если вы хотите рассориться с порядочным христианином, то намекните ему, что, возможно, Бог – это женщина. Потому что мир христианства предельно, до крайности патриархален. В нем правят мужчины, а женщины считаются порочными по своей природе. Женщина – разврат, женщина – соблазн. Это она заговорила со Змеем и виновата в грехопадении. Она расплачивается за это, рожая в муках. Женщина не может быть священником. Когда у нее месячные, ей нельзя в храм. Она должна покрывать свою голову, входя в церковь, чтобы не выставлять наружу свою греховную природу. Женщина с распущенными волосами всегда считалась распутницей. Если она теряет девственность – она опорочена. Если показывает тело – бездуховна. Если она получает удовольствие от секса – она шлюха. Если бы не женщина, мы бы до сих пор жили в раю. Понимаете? Поэтому Бог может быть только мужчиной. Он – Отец, Он – Сын, Он – Дух. Он создал Адама по своему подобию, в то время как женщина – всего лишь поделка из его ребра… Отец уже не мог поставить меня на колени, как в детстве. Просто попросил уйти. При гостях. Я уже тогда снимала свою квартиру, и мне было куда идти, но осадок остался. Я все думаю, что было бы, если бы я сказала, что эту мелодию написал Клод Дебюсси в девятнадцатом веке и она называется «Воскрешение» или «Слезы Христа»…

И я рассмеялась, но смех вышел каким-то невеселым. Гэбриэл слушал меня очень внимательно, не перебивая.

– Что вы скажете, детектив? Что я слишком много вопросов задаю, а религию нужно просто принимать сердцем, а не умом?

– Я думаю, что если вопросы есть – то они возникли неспроста. А сердцу вообще доверять не стоит. Слишком… ненадежный орган. Склонный ошибаться.

– А вы не любите делать ошибки, – закончила я.

– Не люблю.

– Даже маленькие?

– Даже маленькие, – ответил он, изучая мое лицо.

Мы стояли так близко, что я могла бы обвить рукой его шею и мне не пришлось бы даже наклониться. Вино наконец ударило в голову: все стало так просто и легко. Казалось, что ни сделай – все будет правильно и не повлечет никаких последствий. Легкомысленная вседозволенность, слово за слово, шутка за шуткой, медленно уводящие в глубину его глаз…

Он был чертовски привлекателен. Вот так и выглядел бы грех, если бы ему придали человеческое обличье. И его ангельское имя – Гэбриэл – ужасно контрастировало с очертаниями его порочных губ, которых я страшно хотела коснуться своими губами.

– А что, если ошибка будет совсем маленькой? – спросила я тихо, придвигаясь ближе. – Крошечной.

– Она по-прежнему будет ошибкой, – будто бы с сожалением ответил Харт, глядя на мои губы и заправляя прядь волос мне за ухо. – Спокойной ночи, Кристи. Увидимся завтра.

И он стремительно вышел из комнаты, оставив меня наедине с моим бешено колотящимся сердцем, сбитым дыханием и таким чувством, словно я только что поскользнулась и со всей дури шлепнулась на задницу.

Глава 8

Я проснулась от шума города за окном и слепящего солнечного света, рвущегося в комнату из-за шторы. Харта нигде не было. Я позвала его и обошла квартиру – никого. В душевой на стекле кабинки застыли капли воды, на столе стояла выпитая чашка кофе, а крючок, на котором вчера висел плащ Гэбриэла, пустовал. На столе я нашла записку от него:

«Доброе утро. Уехал по делам, вернусь вечером. Дом в вашем распоряжении. Ключи от дома на барной стойке, но я очень прошу вас не выходить на улицу. Оставляю только на случай пожара или землетрясения. Х.»

Дальше был написан его номер телефона и нарисован пожар: домик с торчащими из окошка языками пламени, которые были больше похожи на растущую из окна траву, и орущим человечком с ртом-бубликом, застрявшим в этой траве.

Я улыбнулась. Жаль, что я не встала до того, как он уехал. Наверно, это было бы здорово – позавтракать вместе, обсудить еще что-нибудь этакое, вроде недостатков религии или проблем с семьей, смеяться за чашкой кофе, съесть вместе омлет, может, даже увидеть украдкой, как он выходит из душа: капли на торсе, мокрые волосы, полотенце вокруг бедер. Хотя нет, вряд ли он вышел бы полуголым. Скорей всего, надел бы тот стильный черный халат от Армани, который я заметила в ванной… Господи, даже не знаю, что выглядело бы сексуальней: он с полотенцем вокруг бедер или в халате, под которым ничего нет.

Я вздохнула и сделала себе кофе. Возможно, он просто не хотел, чтобы я липла к нему, как накануне, и именно поэтому ушел рано. Не знаю, что на меня вчера нашло. Он, конечно, очень привлекательный и не раз спасал меня: помогал прийти в себя, когда я напилась в доме родителей, накормил, когда узнал, что у меня нет денег, ограбил со мной квартиру (до сих пор смеюсь, когда вспоминаю) и дал крышу над головой – и у него отпадное чувство юмора, и улыбка, и мне кажется, что с ним я как за каменной стеной. Но разве этого достаточно, чтобы потерять голову?

«Да, – сказал мне мой внутренний психолог, нацепив очки и тыча в меня карандашиком. – Этого вполне достаточно, чтобы потерять голову вместе с мозгами».

Я поговорила с ним, со своим внутренним психологом, и в итоге согласилась.

День прошел быстро. Я распаковала свои вещи, запостила в интернет пару объявлений о частных уроках музыки, приготовила на обед суп, позанималась йогой и снова разогнала у пианино его эфемерную, магическую кровь.

Воспоминания о том, как Харт вчера смотрел на меня, пока я играла, не давали покоя. Меня возбуждала мысль о том, что он наблюдает за мной. Что его глаза следят за движением моих рук, что он видит мою спину (и задницу, так и быть) и то, как я покачиваюсь в такт музыке, одурманенная ею. Мне снова хотелось пить с ним вино, и чтобы он снова сказал, что я нравлюсь ему. Вот чем была занята моя голова весь день. И эти мысли затмили все остальное: ссору с отцом, неопределенность и даже печальную весть об исчезновении Дженнифер. Все отступило перед маленьким теплым чувством в груди, которое возникало каждый раз, когда я думала о Гэбриэле.

Ближе к вечеру я приготовила ужин, накрыла на стол, зажгла свечи. Уложила волосы и надела свое самое красивое платье. Я соскучилась по Харту. Не могла дождаться. Вчерашний вечер был необыкновенным, и мне хотелось повторить его. Горячая еда, вино, забавные разговоры наедине… Раньше в моей жизни не было ничего подобного, и теперь я хотела еще и еще, как голодающий, которого наконец-то пустили на банкет.

Но Харта все не было и не было. Ближе к одиннадцати я не выдержала и позвонила ему. Он долго не брал трубку, а когда ответил, то его голос звучал удивленно.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, все в порядке. П-просто мне интересно, б-будете ли вы сегодня дома или… я могу лечь, не дожидаясь вас? – внезапно я начала спотыкаться на словах.

– Ложитесь, Кристи. Увидимся утром.

– То есть вас не будет совсем? – звучало это, конечно, нелепо, как допрос, но мне нужно было знать.

– Я вернусь после полуночи.

Я прислушалась. Фоновый шум состоял из гула голосов, приглушенной музыки и постукивания металла о фарфор. Он был в ресторане.

– Вы с кем-то? – спросила я, чувствуя себя почему-то ревнивой женушкой. Ужасное амплуа.

– Да, с коллегой, – ответил он.

И тут я услышала голос детектива Эммы, который ни с чем не смогла бы спутать: низкий и сексуальный. Он ужинал с ней.

Я почувствовала, что теряю голос и телефон становится в руке таким тяжелым, что невозможно держать.

– Что ж, здорово, – прошептала я. – До завтра.

– Все точно хорошо? – спросил он.

– Да, абсолютно, не волнуйтесь, – соврала я и нажала отбой.

Лазанья почти остыла. Я убрала ее в холодильник. Задула свечи и вытащила шпильки из волос. Одиночество, крепкое и горькое, как абсент, хлынуло в душу. Я села за пианино. Оно уже ждало меня. Я опустила пальцы на клавиши и взяла первый аккорд – громкий и фальшивый. Диссонанс взлетел в воздух больной птицей и закружился под потолком в агонии. Ударила по клавишам снова и снова, превращая свое разочарование в музыку – тягучую и злую. Играла пять минут. Играла десять. Двадцать. Потом уронила руки в полном бессилии.

Мне нужен воздух. Прогулка. Движение. Иначе я сойду с ума.

Я сняла с крючка плащ и спустилась по ступенькам на улицу. Земля уже встретилась с ночью. Темнота и свет фонарей залили город: словно мазут смешали с абрикосовым джемом. Я увидела подсвеченную светом крышу какого-то храма вдалеке и двинулась в его сторону. Когда я дойду до него, сказала я себе, вся моя тоска и грусть испарятся. Потом я прочту молитву, поверну обратно, вернусь домой и снова буду принадлежать самой себе. Мое сердце будет свободным, моя голова – пустой, я отпущу фантазии о Харте в открытое окно – и они исчезнут. Пусть он проводит время с тем, с кем хочет. Кто я такая, чтобы грезить о нем? Кто он такой, чтобы жить в моей голове?

– Эй, зажигалки не найдется? – Рядом возник силуэт какого-то высокого парня. Я даже не заметила, в какой момент он приблизился ко мне.

– Нет, – ответила я, ускоряя шаг.

– Жаль. Куда идешь одна, такая красивая? – Он коснулся моего локтя, и я вздрогнула.

– Эй, – дернула рукой я. – Давай ты пойдешь своей дорогой, а я своей. Здесь полно машин вокруг, и если я заору и выбегу на дорогу, то тебе придется уматывать так, что коленки вывихнешь. – И я попятилась, надеясь, что он просто слегка пьян и одумается.

Но он и не собирался. И пьяным, по-видимому, не был. Сделал шаг ко мне, еще один и еще. Потом он вынул из кармана нож и помахал им перед моим носом. Я почувствовала, как становится влажным платье на спине.

– Давай сделаем так, – ответил он. – Ты делаешь то, что я скажу, и этот нож остается чистым.

Меня захлестнула паника, и я бросилась в сторону дороги, чуть ли не ломая ноги. Он нагнал меня в две секунды, зажал рот, и я почувствовала острие ножа, упершееся в мое ребро.

– Начнешь сопротивляться, и я пущу тебе кровь. Поняла? Теперь ты спокойно идешь со мной в мою машину, как послушная девочка. Ты же хочешь жить? Хочешь?

Я закивала, глотая слезы.

– И я хочу, чтобы ты жила. Поэтому мы сможем договориться. Сейчас ты отдашь мне свой телефон… Вот так…

Меня парализовал ужас – всепоглощающий, животный. Ноги подкосились. Кровь раздула вены, я чувствовала, как она гудит внутри, в каждом сосуде, горячая и ледяная одновременно. Незнакомец забрал у меня мобилку, довел до машины, тыча нож мне в бок, и велел сесть в салон. В машине уже сидел водитель. Мой похититель уселся рядом на заднее сиденье, и машина рванула с места.

– Давно не виделись, малышка, – сказал парень, снял с головы капюшон и широко улыбнулся.

Я не узнала его сразу: он сильно изменился, вырос и возмужал, его лицо было покрыто щетиной, а сильно отросшие волосы делали его похожим на рок-звезду – но зато я узнала эту улыбку, надменную и немного безумную.

– Соскучилась? – И Тайлер Стаффорд похлопал меня по щеке.

– Т-ты уже одной н-ногой за решеткой, – сказала я, заикаясь от ужаса. – А если не сядешь, то мой отец…

– Да-да, твой отец очень о тебе переживает, если ты ходишь по улицам без сопровождения двух шкафов.

– Отпусти меня! – завопила я.

– Будешь орать – и я пересажу тебя на твое традиционное место, – оскалился он, намекая мне на багажник.

Я вмазала ему по лицу и рванула рычаг двери на себя. Дверь распахнулась на полном ходу. Тайлер схватил меня за шиворот, оглушительно матерясь.

– Тормози, Карлос! Твою мать, я же предупреждал тебя сидеть смирно!

Машина встала. Тайлер вытащил меня из салона и затолкнул в багажник. Я и пикнуть не успела, как крышка захлопнулась над моей головой.

– Я уничтожу тебя, Тайлер. Наступит день – и я уничтожу тебя!

– Какая ты опасная, – отозвался он. – Я просто плачу от страха…

* * *

Сначала машина ехала по городу, потом мчала по скоростной трассе, потом снова замедлилась. Затем я услышала, как открываются металлические ворота и как со скрипом разъезжаются двери гаража. Послышался звук скрежещущего под колесами гравия, и я поняла, что меня снова везут туда, где я уже однажды побывала: в дом Стаффордов. Мотор заглох, Тайлер вышел из машины и грохнул кулаком по крышке багажника.

– Я выпущу тебя отсюда, если будешь паинькой. Согласна?

– Даже не надейся, – ответила я. – Я буду паинькой где угодно, но не здесь. Ты намучаешься со мной, подонок. Обещаю тебе!

– Что ж, по крайней мере я спросил, – ответил он и ушел. Шаги стихли.

Я лежала в багажнике в позе эмбриона и была едва жива от страха. В прошлый раз все закончилось хорошо только благодаря чуду. Руки и ноги начали неметь, их словно пожирал миллион маленьких муравьев, и эта боль затмила все. Сначала я даже шевелиться боялась, но теперь колотила по крышке багажника и кричала. Без толку. Тайлер не собирался выпускать меня отсюда.

Темнота и замкнутое пространство сводили меня с ума. Время потянулось не линейно, а урывками.

Мне было плохо. Страшно, тесно и больно. Однако, когда некоторое время спустя снова послышались шаги и Тайлер, вновь ударив по багажнику ладонью, спросил, буду ли я молчать, если он выпустит меня, – я ответила, что скорее сдохну в этом багажнике, чем буду молча выполнять его приказы, и что если он хочет, чтобы я молчала, ему нужно просто пристрелить меня.

– Твою мать, – процедил сквозь зубы он и снова ушел, щелкнув выключателем.

Я провела в багажнике еще несколько часов. Возможно, больше, так как потеряла счет времени. Я совсем ослабла, но когда Тайлер вернулся снова и распахнул багажник, мои силы словно утроились, и я завопила изо всех сил. Завизжала так громко, что, казалось, дрогнули стены. Тайлер перевернул меня на живот, вывернул мою руку, чтобы обездвижить, и я тут же ощутила шлепок по мягкому месту и жжение. Этот подонок что-то вколол мне! То ли снотворное, то ли транквилизатор, потому что голова внезапно стала такой тяжелой, что я больше не смогла ее поднять.

* * *

Я очнулась от того, что надо мной звучали голоса. И оба были мне знакомы. Один принадлежал Тайлеру, а другой… Господи, какую же бурю этот второй голос вызывал в душе! Я открыла глаза и увидела, что лежу в постели в незнакомой комнате с приспущенными шторами и обоями в тонкую-тонкую полоску. Надо мной стояли двое, но, как я ни старалась, не могла различить их лица.

– Тайлер, что ты с ней сделал?

– Да ничего я с ней не сделал. Просто дал шанс хорошенько выспаться. Скоро она отойдет.

– Какого черта? Почему ты просто не привел ее ко мне? Не все хорошо переносят транквилизаторы, ты не должен был. Она что, животное, по-твоему?

– Извини, бро, я бы, конечно, предложил ей душ с ужином, но мы с ней так и не договорились. Что касается твоего последнего вопроса: так лучше ты ответить мне на него.

– Она человек и заслуживает адекватного обращения.

Тайлер только хмыкнул и ответил с насмешкой:

– Господи, как будто не ты сам попросил меня привезти ее, Дэмиен!

* * *

Ни увещевания родителей, ни убийства родственников, ни рассказы о жестокости Стаффордов – ни слова́, ни действия – не смогли сделать со мной того, что сделала всего одна последняя ночь. Меня снова похитили, снова везли в багажнике, меня усыпили, как какое-то безмозглое животное, а теперь заперли в комнате без права покидать ее. Если бы сейчас в мою руку вложили пистолет, я бы наградила пулей каждого из них – и Тайлера, и Дэмиена, всю их родню и всех, кто им прислуживает.

– Здравствуйте, я ваша горничная, миссис Блум, – обратилась ко мне женщина неопределенного возраста с прической-ульем и с маленькими золотыми очками на носу. Прямо-таки фея-переросток. – Как вы себя чувствуете?

Я сфокусировала взгляд на незнакомом лице и подумала, что ее, пожалуй, я бы пристрелила тоже. Легко. Она коснулась моего лба, поправила мое одеяло и ласково улыбнулась.

– Мистер Дэмиен не отходил от вас всю ночь. Он очень переживает.

Смех царапнул мое горло. Я подавилась им, как давятся костями.

– Скажите ему, что, будь у меня пистолет, я бы пристрелила его, не раздумывая.

Фея-переросток сдвинула брови и покачала головой. На ее щеках выступили два розовых пятна, как у куклы.

– Давайте я принесу вам завтрак?

– Вы знаете, что меня похитили? – спросила у нее я, едва сдерживая ярость.

– Да, она знает, – раздался чей-то голос.

Я повернула голову и увидела, что в дверях стоит мужчина – высокий и широкоплечий, темные волосы, ясные синие глаза. Ну прямо ангел, если не принимать во внимание то, что его фамилия Стаффорд. Дэмиен, которого я мечтала увидеть все эти годы. Боже, я ведь готова была отдать многое, только бы встретиться с ним снова. Но, видимо, правы те, кто говорит, что исполнившиеся мечты иногда хуже напасти…

Дэмиен подал знак горничной и она вышла, вернее выпорхнула, постукивая каблучками своих туфель.

Медленно, словно пол прогнил и вот-вот мог обвалиться, Дэмиен приблизился к моей кровати. Он изменился за эти пять лет, что минули с нашей последней встречи. То ли время было виной, то ли горе. Он был всего на четыре года старше меня, но сейчас – с заросшим щетиной лицом и глубокими тенями под глазами – выглядел гораздо взрослее. Он выглядел даже старше Харта, а тому было двадцать восемь.

– Здравствуй, Кристи, – сказал он. – Я надеюсь, что тебе лучше…

– Это ты распорядился похитить меня? А как же моя гребаная неприкосновенность, которую ты мне обещал?! Где же она?

– Она по-прежнему у тебя есть. Тебя никто не тронет. Просто какое-то время ты побудешь здесь.

Я рассмеялась. Хотелось вскочить и броситься на него с кулаками, и, наверно, я бы так и сделала, если бы не страшная слабость во всем теле после снотворного.

– Да катись ты к дьяволу! – Это все, что смогла вымолвить я, задыхаясь от переполнявшего меня разочарования.

Он пододвинул стул к моей кровати и медленно сел. Провел рукой по волосам, не глядя на меня.

– Отныне дьявол – это я. Дженнифер исчезла, и мне нужно знать, жива она или мертва. Твой отец может ответить на мои вопросы, только вот говорить он со мной отказался. Мне не оставалось ничего другого, как начать играть не по правилам. Когда он узнает, что ты здесь, то будет посговорчивее.

– Рассказать тебе кое-что по секрету? – спросила я. – Мой отец не явится за мной. Потому что зол на меня, как черт. Он лишил меня всего – жилья, денег, охраны – потому что я отказалась подчиняться ему. Он не явится, потому что я настолько мелкая разменная монета, что ему даже наклоняться за мной лень… Жаль, что Дженнифер сейчас тебя не видит! Она бы удивилась, глядя на то, в кого ты превратился!

Дэмиен выслушал меня, потом сказал – вроде бы спокойно, но я видела бешено пульсирующую на его шее жилку:

– Я должен узнать, где она. Все остальное уже не имеет значения.

Я заглянула Дэмиену в глаза и не увидела там ничего хорошего. Все хорошее, что было там прежде, исчезло вместе с Джен. Для меня же не осталось ничего: ни симпатии, ни сострадания.

– А если моему отцу нечего тебе сказать?

– Он заговорит, – ответил Дэмиен с едкой усмешкой. – Рано или поздно.

– А я доживу до этого момента?

– Если будешь делать то, что я говорю.

– А если нет? – сквозь зубы процедила я.

Дэмиен вышел из комнаты, но скоро вернулся. В его руках была штуковина, похожая на ошейник для коров. Я дар речи потеряла, когда он склонился надо мной и попытался надеть мне его на шею.

– Пока ты в доме или недалеко от него, все будет в порядке. Но если ты отойдешь на значительное расстояние, я моментально узнаю об этом. Потом найду тебя и сделаю так, что убегать еще раз не захочется.

– Багажник, транквилизатор, а теперь ошейник? – усмехнулась я. – Что завтра? Заставишь меня лаять по команде?

Дэмиен молча застегнул проклятую штуковину на моей шее. Потом положил руки на мои плечи и сказал:

– Когда все закончится, когда я найду и уничтожу эту тварь, я попрошу у тебя прощения за все это. И надеюсь, ты простишь меня.

Смешок выскочил из моего горла, резкий и злобный.

– Лучше надейся, что я промахнусь, когда доберусь до оружия, – сказала я ему.

Минуту он смотрел на меня не мигая. Потом достал из-за ремня пистолет, взвел курок и вложил его в мою ладонь. Пот выступил у меня на лице, когда он, управляя моей рукой, приставил пистолет к своему животу и сказал:

– Ты правда хочешь этого?

Мысли о ночи в багажнике пронеслись в голове ураганом. О да! Как бы я хотела отомстить! За похищение. За ошейник. За все, что невозможно забыть. За то, что уничтожил мое доверие и мою любовь!

Я сжала в руке оружие.

– Имей в виду, – проговорил Дэмиен, – у него очень чувствительный курок. Если твой палец дернется – мои кишки в следующую секунду будут стекать по стене.

Я представила себе эту картину, и мой палец сам сошел с курка. Я опустила руку с пистолетом и расплакалась. Дэмиен вынул его из моей руки, поставил на предохранитель и сунул обратно за пояс.

– Вот видишь. Тебе не нужна моя смерть, а мне не нужна твоя. Я хочу только ответов на свои вопросы.

Я забилась под одеяло, не в силах справиться со слезами. Да, ему не нужна была моя смерть, но моя жизнь была тоже ни к чему.

* * *

Моя горничная не явилась на следующий день. Когда я проголодалась до смерти, то вышла из комнаты и принялась бродить по дому Стаффордов. Он практически не изменился с тех пор, когда я оказалась тут в прошлый раз. Разве что изменилась цветовая гамма интерьера и мебели – с черно-красной на бордовую с золотом – и прибавилось фотографий на стенах.

Я остановилась возле одной из них – огромной, в широкой раме, на которой Дэмиен и Дженнифер были запечатлены в минуту абсолютной нежности. На нем безупречный черный фрак, на ней – нежное свадебное платье, щедро расшитое жемчугом. Он целовал ее в лоб, она прикрыла глаза и улыбалась… Кто бы он ни был – ее убийца, – он пошел против самого святого. Против любви. Плюнул в глаза Богу.

– Утречко, – услышала я позади.

Я резко обернулась. В проеме дверей, что из коридора вели на кухню, стоял Тайлер Стаффорд собственной персоной и держал вилку с наколотой на нее сосиской. Я почувствовала, как кишки внутри завязываются узлом. Я боялась его до одури. Будучи подростком, он уже был жесток. А сейчас, когда ему стукнуло двадцать, смог бы удавить меня голыми руками. Я попятилась.

– Я приготовил завтрак, дорогая, – сказал он лениво. – Поджарить тебе хлеб в тостере?

Я развернулась и пустилась бегом в свою комнату. Залезла в кровать и натянула одеяло до подбородка. Дверь не запиралась изнутри, поэтому оставалось только мечтать, как в детстве, что одеяло станет непреодолимой преградой между мной и монстром…

Сначала было тихо, но через минуту дверь бесшумно открылась, и Тайлер вошел в мою комнату. В его руках был поднос с едой. Он поставил его на мою кровать и уселся рядом, закинув ногу на ногу. Я наблюдала за ним, совершенно парализованная от страха.

– Сейчас в доме только ты и я, и готовить тебе больше никто не будет. Поешь.

Я бы не смогла проглотить ни куска, даже если бы к моей голове приставили пистолет.

– Строптивая ты мне нравилась больше. Помнишь, как ты вломила мне в машине?

– Могу повторить, если только тронешь меня.

Тайлер протянул мне чашку и расплылся в широкой улыбке. Так улыбаются акулы перед тем, как сожрать кого-то целиком.

– Чтобы вломить мне по-настоящему сильно, тебе придется хорошо покушать, мой ягненочек.

– Я не съем ни куска в этом доме. Лучше смерть. И ни ты, ни твоя омерзительная родня не заставят меня есть!

– Ты тоже была для меня омерзительна. Когда-то давно, – ответил Тайлер и вернул на место чашку, которую я так и не взяла. – Предки всегда говорили, что МакАлистеры – нелюди. Преследуют нас, охотятся, мешают жить, мешают работать. Первую жену отца отправили на тот свет вместе с детьми. В отца стреляли так часто, что мы шутили, что скоро в него вместо дуршлага можно будет макароны откидывать. Мать двинула в политику, только бы остановить твоего чокнутого папашу, и я перестал видеть ее дома. Бесился. Ненавидел вас все больше и больше. Думал, вы звери, животные. И только в ту ночь, когда я похитил тебя с дискотеки, понял, что нет. По крайней мере, не все из вас. Ты не взяла пистолет, когда Дэмиен положил его перед тобой. А ведь могла бы. Могла бы выстрелить, но не стала… я всегда мечтал убить монстра. Поэтому это было почти обидно, что ты оказалась человеком.

– Человеком? Неужели? – усмехнулась я. – Которого ты тем не менее снова засунул в багажник, а потом угостил снотворным, как…

– Я просил тебя молчать, Кристи, вести себя тихо. А молчание в ту ночь было равноценно жизни, – сказал Тайлер, понижая голос. – Знаешь почему? Дэмиен попросил меня найти тебя. Несколько дней я тебя выслеживал. А когда наконец выследил и привез, оказалось, что брат пьян в дрова. А может, и хуже, под наркотиками. И тогда я решил не говорить ему, что привез тебя, потому что… не знаю, как бы это закончилось. Он и так не в себе после исчезновения Джен… Если бы он услышал тебя, то пришел бы за тобой. А никакая дверь, если в нее хочет войти Дэмиен, не выдержит… я мог или оставить тебя в багажнике до утра, или дать снотворное. Ах, ну разве что еще замотать тебе рот скотчем, но не думаю, что это понравилось бы тебе больше. Лично я бы предпочел снотворное, чем отдирать проклятый скотч с лица вместе с кожей… в любом случае прости меня. Ты однозначно не заслуживаешь такого обращения. И если бы не исчезновение Дженнифер, я бы пальцем тебя не тронул, – закончил он.

Тайлер Стаффорд, приносящий мне извинения, – я бы и во сне не смогла вообразить этого. Кажется, у меня задергался глаз от изумления.

– Ты так странно смотришь на меня, детка, – хмыкнул он. – Неужели я начал тебе немножко нравиться? Смотри, как бы к концу дня ты не стала моей верной фанаткой… а теперь поешь.

Тайлер встал с кровати, матрас вместе с подносом покачнулся – и стоящая на нем чашка опрокинулась прямо на мой завтрак. Кофе залило аппетитные сэндвичи с тунцом и салями. Тайлер выругался.

– Боюсь, моя прелесть, тебе все же придется спуститься и позавтракать со мной, – сказал он и протянул мне руку.

Своей руки я не дала, но все же решила последовать за ним. Вдруг мне удастся втереться к нему в доверие и сбежать отсюда?

На кухне Тайлер усадил меня за обеденный стол и засуетился вокруг не хуже моей сиделки. Передо мной возник новый завтрак. Бутерброды на свежем хрустящем хлебе и ароматный кофе, посыпанный корицей.

– Можно мне снять ошейник? – спросила я. – Хотя бы на время. Он очень натер мне кожу.

– Нет. Он на кодовом замке. А код знает только Дэмиен. Когда твой папочка явится за тобой, Дэмиен снимет с тебя ошейник.

– Я не думаю, что мой отец похитил ее. Дженнифер носила крестик. Он бы не стал…

– Это все просто предположения. А Дэмиену нужна правда. Он не успокоится, пока все не выяснит. – Тайлер сел напротив с чашкой. – Он из-под земли этого ублюдка достанет. А потом я даже знать не хочу, каким способом убьет его.

– Дэмиен не убийца, – сказала я зачем-то.

Тайлер посмотрел на меня так, словно я была не в себе и бредила. Потом, сладко улыбаясь, спросил:

– Ты, наверно, из тех дурочек, которые тигра-людоеда называют «кисонька», а у серийных маньяков берут автографы? Дженнифер, конечно, смогла его приручить, но ее больше нет. И того Дэмиена, который когда-то отвез тебя домой, тоже нет. Не советую провоцировать его. Думаю, ты хочешь дожить до того дня, когда папочка наконец явится за тобой, поэтому… помалкивай и будь умницей.

– Сложно не быть умницей, когда с тобой обращаются как со скотиной на ферме.

Я сунула пальцы под ошейник: кожа под ним ужасно зудела, а местами покрылась кровяными корками.

– Дай взгляну. – Тайлер протянул руку и приподнял ошейник одним пальцем. – Тут где-то была обезболивающая мазь от ожогов. Думаю, поможет.

Он встал и принялся рыться в кухонных шкафах. Наконец нашел тюбик и сел рядом.

– Откинь голову…

Странное это было ощущение: знать, что тебя лечит та же рука, которая еще вчера приставляла нож к боку. Пальцы Тайлера скользнули вверх по моей шее, стало щекотно, и я невольно улыбнулась. Мазь содержала ментол – приятный холод лег на кожу, успокаивая ее.

– Зря природа наградила тебя такой тонкой кожей, МакАлистер. Тебе гораздо больше пригодилась бы пуленепробиваемая броня…

В этот момент входная дверь распахнулась.

Я узнала ее с первого взгляда. Джована – пчелиная королева улья Стаффордов – вошла в дом, сбрасывая на изгиб локтя черный плащ. За ней следовала Линор – сестра-близнец Тайлера, – ослепительно красивая юная брюнетка с глазами, холодными, как лед. За Линор вошел Дэмиен – бледный, как мел. Рядом с ним был их старший брат Десмонд. Я узнала его, хотя раньше видела только на фотографиях.

Я почувствовала, как мое тело наливается свинцовой тяжестью. Как немеют руки, ноги и лицо. Как парализующий страх растекается по всем клеткам…

Первой остановилась Джована. Ее ледяной взгляд пригвоздил меня к месту. А за ней остановились все остальные. Должно быть, они были в курсе планов Дэмиена похитить меня. Но уж точно не ожидали увидеть меня посреди кухни, за столом, как ни в чем не бывало уплетающей завтрак и подставляющей Тайлеру шею для нежных прикосновений.

Моя одежда, какая-то старая пижама, была просто убожеством по сравнению с роскошными нарядами Стаффордов. Моя расслабленная поза – оскорблением дома, который потерял молодую хозяйку. Мое лицо – лицо МакАлистер – отвратительным напоминанием о том, кто повинен в исчезновении прекрасной Дженнифер.

Я почувствовала себя слепым котенком, которого бросили в клетку к бойцовским собакам. Злым собакам.

Джована повернулась к Дэмиену и сказала:

– Ты рехнулся? Она сейчас же должна отправиться домой. Сейчас же!

Она перешла на сербский, словно на этом языке до Дэмиена скорее дошло бы. Ее речь звучала быстро, гневно и была похожа на низкий рык львицы. Но он остановил ее жестом и ответил сквозь зубы:

– Она поедет домой, только когда ее проклятый папаша явится сюда и потолкует со мной. И иначе никак.

– Ты подставляешь всю семью, Дэмиен. Мне жаль Дженнифер, но мне нужно беречь всех вас. А похищенная МакАлистер в нашем доме – хуже чумы.

– Тогда просто съезди в Сербию на пару недель, пока я буду все решать дела с МакАлистером. И все остальные тоже, адьос, – сказал он. – Но она останется здесь, пока за ней не придут.

– Иди за мной, – приказала Джована, опасно прищурившись и вцепившись в его локоть, и они вышли из кухни.

– Лазанью будешь? – спросил у меня Тайлер, хмуро глядя им вслед.

– Она оскорбляет память Дженнифер, сидя за этим столом, – сказала Линор, пронзая меня глазами.

– Линор, если она не будет есть вообще, то у нас тут будет труп МакАлистера, – саркастично ответил Тайлер. – А за трупом МакАлистера, ты знаешь, обычно следует труп Стаффорда. Ты согласна им быть?

– Да пошел ты к черту, каркаешь тут! – огрызнулась Линор.

– С удовольствием, меня тошнит от твоей кислой физиономии, – сказал ей Тайлер, взял меня за руку и повел из кухни прочь.

Когда мы вышли, то снова увидели Джовану и Дэмиена. Он стоял у огромного окна и смотрел, как ветер раскачивает кроны вековых сосен и как темно-серое небо затягивают тяжелые тучи. В стекле я видела отражение его пустого взгляда – так смотрит человек, который потерял все. Джована стояла рядом и что-то тихо ему говорила.

– Я тоже любила ее, Дэмиен! – крикнула я, обращаясь к нему. – Если бы я только могла вернуть ее тебе, то ничто не остановило бы меня!

Но он даже шелохнулся. Его словно окружал невидимый щит, за который не проникали ни звуки, ни сожаления, ни плач. И только Джована повернулась ко мне, но на ее лице я так и не смогла прочесть ни одной эмоции.

* * *

В ту ночь ветки хлестали по стеклу, дождь заливал окна, сумерки раскрасили комнату в синий. Я лежала в своей комнате в кровати, отравленная такой печалью, что и жить не хотелось.

Моя горничная тоже выглядела опечаленной, когда принесла мне ужин.

– Дэмиен – сильный человек, – ни с того ни с сего начала она. – Но порой судьба подкидывает такие испытания, после которых не каждый найдет в себе силы жить дальше… я боюсь, как бы он чего с собой не сделал. Сегодня я убирала в его комнате и краем глаза увидела на столе завещание. Оно было датировано сегодняшним днем.

– Что? – нахмурилась я.

Она кивнула, и я заметила, что в ее глазах стоят слезы.

Я наспех доела последний кусок вишневого пирога с черно-красными, запекшимися ягодами и минуту лежала с закрытыми глазами, рисуя в памяти красивую, веселую Дженнифер с нежным взглядом и белокурыми волосами.

– Миссис Блум, я хочу поговорить с ним.

– Завтра я передам мистеру Стаффорду вашу просьбу. Сегодня его лучше не беспокоить.

– Завтра может не наступить, если у него под рукой есть оружие. Вы знаете, где его комната?

Она знала. Нужно было подняться на третий этаж, повернуть налево и идти до конца коридора. И тогда упрешься в дверь спальни Дэмиена. Только надо бы дождаться глубокой ночи, иначе по дороге туда кто-нибудь из Стаффордов обязательно спустит меня с лестницы.

Глава 9

Полумрак, тусклое сияние светильника на прикроватной тумбочке, костюм, небрежно брошенный на пол, бутылки – слишком много бутылок, пачки таблеток, пепельница, полная окурков, и безжизненное тело Дэмиена на кровати.

Сначала мне показалось, что я опоздала. Но когда я тронула его за плечо, кожа оказалась теплой. Дэмиен вздрогнул от моего прикосновения и открыл глаза. Его взгляд был полон мрака. Лицо ничего не выражало.

– Дэмиен? – позвала я.

Он продолжал смотреть на меня так, будто видел впервые в жизни. Зрачки налились вишневой чернотой, губы пересохли, мокрые ресницы слиплись. Он был страшен и одновременно красив в своем горе. Он был сломлен и истерзан.

– Ты что-то принимал? – спросила я.

Он не ответил, но продолжал следить за мной взглядом.

– Ты не должен был. Я позову кого-нибудь…

– Не уходи, останься, – вдруг произнес он и коснулся моей руки. Его ладонь была горячей.

Я застыла на месте.

– Останься, – повторил Дэмиен и сжал мою руку.

Я села на край его кровати, испытывая страшную неловкость от этой неожиданной близости к нему. Мысль о том, что я смогу утешить его, вдруг показалась нелепой. Разве ягненок смог бы утешить дикую пуму? Если и смог бы, то только в качестве обеда.

– Я знаю, что ты написал завещание. Зачем? – спросила я.

– Потому что больше не могу так, – ответил он сбивчиво. – Не знаю, сколько еще выдержу. Хочется одного: пустить себе пулю в лоб. Все потеряло смысл…

– Не говори так. Все наладится, вот увидишь, – взмолилась я.

Его рука коснулась моей щеки. Он разглядывал меня почти с нежностью. Как странно было видеть это мягкое, дивное сияние в его глазах. Он еще никогда не смотрел так на меня.

– Я знал, что ты придешь, – наконец сказал он.

– Неужели, – пробормотала я.

– Если чего-то очень сильно хочешь, то обычно так оно и случается.

– Ты хотел, чтобы я пришла?

– Больше всего на свете. Я погибаю без тебя…

Он привстал и привлек меня к себе. Его руки обвились вокруг меня – горячие и гладкие, заскользили по плечам, по спине. Жар и холод, огонь и лед объяли мое тело. Его нежность околдовала меня. Разум затуманился словами, которые он шептал мне. Он усадил меня к себе на колени, и я не смогла протестовать – безвольная рыбешка в парализующих объятиях морского коралла.

– Дженнифер, – пробормотал он и коснулся моих губ губами.

– Я не Дженнифер, – выдохнула я, прерывая поцелуй. – Я не она.

Я попыталась высвободиться из его объятий, но он прижимался ко мне так, словно я была последним источником тепла на Земле. Словно он тут же умрет, если я покину его.

– Не уходи, прошу тебя, – взмолился он. – Будь со мной. Я погибаю без тебя…

Я знала: он принял то ли лекарства, то ли наркотики и его разум померк. Знала, что должна уйти и оставить его наедине с болью. И что остаться в его объятиях – все равно что воспользоваться больным человеком: низко. Я сидела на его коленях, обвивая его шею руками, – и это уже было чудовищно неправильно.

Но я боялась оставить его. Я не знала, где он держал оружие и не смогла бы унести его с собой. Мне было страшно выйти из комнаты и вернуться сюда слишком поздно. Мне нужно было выбирать: его жизнь или смерть. Пришла моя очередь решать, что станет с Дэмиеном Стаффордом. По какому-то безумному повороту судьбы теперь не от него зависела моя жизнь, а наоборот. И мне безумно хотелось его спасти. Чувства к нему, которые, казалось, угасли с годами, вернулись в одно мгновение, как тлеющие угли вспыхивают от дуновения ветра. Господи, я потом пожалею об этом, но сейчас я не могу иначе…

– Я останусь, – сказала я. – Но ты должен пообещать мне кое-что.

– Все что угодно, Дженни…

– Ты не убьешь себя, как бы тяжело ни было. Обещай мне. Обещай, что будешь жить…

– Я обещаю.

Он уложил меня рядом, его тело – огромное, горячее – накрыло мое. Его разум был затуманен, но пальцы расстегивали пуговицы на моей одежде так быстро, словно он боялся, что я вот-вот исчезну, растворюсь в воздухе. Его жаркие губы нашли мои, его пальцы переплелись с моими и – мой разум отключился. Боль, отчаяние, лихорадка сплавили нас в одно целое: я и Дэмиен, Дэмиен и я, я под ним, он во мне. Агнец в объятиях дьявола, не желающий бежать. Дьявол в объятиях агнца, покорный и послушный. Стаффорд и МакАлистер, слившиеся в поцелуе.

Я всегда думала, что моя первая ночь, проведенная с мужчиной, будет особенной. Сказочной, как Рождество. Полной сладости, как Хеллоуин. Незабываемой, как Первое Причастие. Но когда меня встретили простыни Дэмиена, горячие и липнущие к телу, я так и не смогла отделаться от ощущения, что я – ягненок, которого на заклание положили на алтарь. Что мне нужно пожертвовать собой, чтобы задобрить бога смерти. Что только так он согласится дать всем нам отсрочку. Оставит в покое Дэмиена, меня и тех, кого мы любили.

Когда случается то, что не должно было случиться, на небе гаснет одна звезда. Я точно знаю: в ту ночь, когда я переспала с Дэмиеном, на небе померкла целая галактика.

* * *

Ближе к утру, когда Дэмиен уснул, я выскользнула из его кровати и вышла из комнаты. В доме царил мрак и такая тишина, что даже скрип половиц мог разбудить мертвых. Меня шатало от изнеможения, я едва переставляла ноги, пока шла. В голове было пусто и тихо: я попросту боялась думать обо всем, что произошло этой ночью.

Обо всем, что я делала с Дэмиеном Стаффордом. Обо всем, что он делал со мной. О том имени, что не сходило с его уст – не моем имени. Обо всем, что будет завтра, когда я проснусь. О том, что это был первый раз, когда я отдалась мужчине. Что его тело было моим, а душа принадлежала другой.

Я вздрогнула, когда открыла дверь в свою комнату и обнаружила чей-то силуэт у окна. Я замерла на месте, прекрасно осознавая, что мне в этом доме мне даже спрятаться будет негде.

– Сядь, – сказала Линор, указывая взглядом на кровать.

Я не сдвинулась с места.

– Я ждала тебя. И теперь мне интересно, где же ты гуляла всю ночь.

– Выметайся отсюда, или я вышвырну тебя, – ответила я сквозь зубы.

В любой другой день, в любое другое время я была бы дипломатичней, но сегодня терпения у меня осталось на пару секунд, не больше. Я страшно хотела тишины, покоя, обнять подушку и выплакать в темноте то, что еще не выплакала…

Но у Линор были другие планы.

Она выбросила вперед руку, и в следующее мгновение я услышала металлический звон и почувствовала резкую вспышку боли прямо над бровью. Линор швырнула мне в лицо связку ключей, которая, должно быть, рассекла кожу на моем лбу. Я вскрикнула от пронзительной боли. Теплая кровь залила левый глаз. Линор тем временем повалила меня на пол и отвесила такую оплеуху, что из глаз посыпались искры. Я не ожидала от нее такой прыти и такой силы.

– Не смей угрожать мне, змея! Где ты была?! Что ты вынюхивала?!

Я вцепилась в ее лицо, но она схватила меня за волосы и так сильно ударила головой об пол, что я на какое-то время потеряла сознание. Когда я очнулась, то обнаружила на левом запястье браслет наручника. Линор приковала меня к трубе батареи и ушла.

Помолившись о том, чтобы она не вернулась хотя бы до утра, я кое-как дотянулась свободной рукой до кровати и стащила с нее одеяло. Мне удалось целиком завернуться в него и даже уложить прикованную руку так, чтобы не испытывать боли.

Страшно хотелось спать. Хотя бы несколько часов не поднимать голову, никого не видеть, не слышать и ни о чем не помнить. Но каждый раз, когда я закрывала глаза, то видела Дэмиена, который ласкал меня так неистово, будто эта ласка могла вернуть ему Дженнифер с того света. Как странно было вдруг оказаться на ледяном полу после любовного ложа. Чувствовать запекшуюся кровь на лице после поцелуев…

Я боялась того, что случится утром, но ни о чем не сожалела.

Ведь он умирал от боли, пока я не забрала ее.

Я забрала его боль – и теперь она стала моей.

* * *

В болезненной дреме я провела остаток ночи. Когда я снова открыла глаза, уже рассвело. Запястье затекло, наручник больно впился в кожу. Я была не одна: в дверях стояла Линор, а рядом с ней Десмонд.

– Она шаталась по дому всю ночь. И если у Дэмиена нет мозгов держать ее взаперти, то, боюсь, он дорого за это заплатит. Все мы заплатим… Смотрите-ка, кто проснулся.

Десмонд подошел ко мне и коснулся меня носком идеально чистого ботинка.

– Где ты бродила всю ночь?

Я сфокусировала взгляд на его гладковыбритом мрачном лице. Он был очень похож на Дэмиена. Все Стаффорды похожи друг на друга, но именно эти двое – особенно.

– Зарисовала план дома, сфотографировала его и отправила папочке. Скоро он явится и перережет вам всем глотки, – ответила я и показала ему средний палец.

Десмонд опустился передо мной на корточки.

– А знаешь, что я успею сделать до его прихода? – спокойно поинтересовался он.

– Засунешь свой язык себе в задницу? – спросила я.

Меня захлестнуло чувство абсолютной, неадекватной смелости. Когда осторожность и покорность не помогают выживать, то в них пропадает надобность.

– Дай мне ключ, Линор. – Десмонд отстегнул второй наручник от батареи. – Идем-ка, детка. Поищем твой страх, который ты потеряла.

Зря он сделал это. Как только второй браслет соскочил с ножки батареи, я размахнулась и изо всей силы хлестнула Десмонда наручником по лицу. Прежде чем он успел схватить меня за шиворот, я успела рассечь ему щеку и губу. Потом рука, твердая как камень, влепила мне затрещину и потащила за собой вниз по лестнице. Помню, как мои ступни молотили по ступенькам, пока я извивалась, вопила и пыталась вырваться. Линор шла следом, явно довольна зрелищем.

Меня проволоки мимо кухни, по всей гостиной, потом Десмонд распахнул пинком дверь и вытащил меня на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо. Скупое утреннее солнце освещало сосновый лес, начинавшийся сразу за оградой, и я почему-то подумала, что это, может быть, последний день, когда я вижу солнце.

– Эй, что за дела? – послышалось позади. Краем глаза я увидела, как Тайлер в одних пижамных штанах выходит за нами следом.

– Всего лишь небольшой урок для этой крысы, – ответила Линор.

Десмонд уложил меня лицом в землю и прижал сверху коленом.

– Тайлер, принеси-ка мне ведро холодной воды.

– Дэмиен прикончит тебя, когда увидит, что ты с ней делаешь, – ответил тот. – Что на тебя нашло?

– Девка бегала ночью по дому и делала что-то, о чем не хочет рассказывать, – ответил тот.

– Она была со мной всю ночь.

– Что? – переспросил Десмонд.

– Что слышал. Мы пили какао и играли в картишки. Теперь убери с нее ногу, дикарь.

Тайлер подскочил к Десмонду и оттолкнул его. Поднял меня на ноги, обнял за плечи и повел в дом. Я вцепилась в его руку, опасаясь рухнуть без опоры. Меня трясло, и я едва шевелила ногами. Когда я споткнулась, переступая через порог, Тайлер крепче прижал меня к себе.

– Ее семья убила Дженнифер, Тайлер, – бросил Десмонд нам в спину. – А ты пьешь с ней какао? Играешь с ней в картишки? У тебя есть совесть? Или эта змея усыпила и ее?

Тайлер остановился на месте. Развернулся и прожег Десмонда взглядом:

– Вот именно. Ее семья убила Дженнифер. Не она.

– Закройте рты, вашу мать! – послышался хриплый окрик с лестницы. – Пока Дженнифер не найдена, не смейте говорить о ней как о мертвой!

Прямо перед нами, загородив дорогу на лестницу, стоял Дэмиен. Он только что проснулся и выглядел так, словно всю ночь сражался с полчищем демонов. Под глазами залегли тени, а сами глаза были мрачнее ночи.

Мгновение я пыталась отыскать в его взгляде нечто особенное. Может быть, воспоминание о том, что произошло ночью. Или хотя бы намек на воспоминание. Но Дэмиен смотрел на меня так, словно между нами никогда ничего не было. Ничего. Никогда.

– Что с твоим лицом? – внезапно спросил у меня Дэмиен. Спросил спокойно, даже безучастно, но я заметила, как на его шее быстро-быстро запульсировала жилка.

Должно быть, мое лицо выглядело не лучше, чем у рестлерши после боя на ринге. Линор рассекла мне ключами лоб, а Десмонд добавил пару затрещин, после которых наверняка остались следы…

– Кто посмел тронуть ее? – хрипло проговорил Дэмиен, оглядывая братьев и сестру. – Я все равно узнаю, и тогда…

– И что тогда? – ухмыльнулся Десмонд. – Тайлер прав. Если она заложница, то я буду делать с ней все, что захочу. Если же она твоя дорогая гостья, которую нельзя и пальцем трогать, то сними с нее этот ошейник и снова пригласи есть за общий стол, покажи нам пример.

Я посмотрела на Дэмиена, едва дыша от волнения. Еще ни один человек не ждал от другого милости так отчаянно, как ждала ее в тот момент я…

– Она заложница, – наконец ответил он, не глядя на меня. – Но я советую сто раз подумать, прежде чем прикасаться к ней.

– Как благородно с твоей стороны, – сказала я насмешливо. – Но прибереги свое покровительство для кого-нибудь другого. Мне оно триста лет не нужно.

Я обошла его и отправилась в свою комнату. Я знала, что Дэмиен смотрит мне в спину. Чувствовала его взгляд кожей. Он мог бы прожечь меня насквозь.

* * *

Как только я очутилась в своей комнате, следом вошел Тайлер, окликнул меня и спросил:

– Где ты провела прошлую ночь?

– Извини, но я оставлю это при себе.

– Я прикрыл тебя. И если ты делала что-то, что может навредить моей семье, то мне нужно знать об этом.

– Это не навредит твоей семье.

– Выкладывай…

– Ты не поймешь. Это… Это была очень странная ночь, и я даже не знаю, как…

– Согласен, это была очень странная ночь, – усмехнулся Тайлер. – Полная удивительных открытий.

– Ты о чем?

Тайлер слегка помялся, потом пожал плечами и криво усмехнулся:

– Противно говорить об этом вслух, но Дэмиен спал с какой-то девицей этой ночью. У него вся шея в засосах. Вот как он убивается по Дженнифер…

– Нет…

– Сам в шоке. Как же мерзко. Но я этого так не оставлю. Он не будет разыгрывать убитого горем вдовца, а потом утешаться шлюхами.

– Тайлер…

– Это омерзительно даже по нормам моей морали, а моя мораль не самая строгая. Сегодня потребую у него объяснений в присутствии всей семьи.

– Нет! – выкрикнула я.

Тайлер устремил на меня вопросительный взгляд.

– Не говори никому ничего, бога ради, – выдохнула я. – Это была я. Дэмиен спал со мной. Но он этого не вспомнит.

Тайлер потребовал от меня объяснений, и я все ему рассказала. Он молчал, пока я говорила, а потом залпом выдал:

– Значит, твоя сиделка обнаружила завещание в комнате Дэмиена, и ты решила проведать его. Он наглотался каких-то колес и принял тебя за Дженнифер. Он умолял тебя не уходить, и ты осталась. Он был на грани, и ты решила подарить ему утешительный секс с пропавшей без вести женой.

– Как-то так, – пробормотала я, чувствуя, как начинает пылать лицо.

Он смотрел на меня с полным недоумением.

– Я, конечно, слыхал, что Кристи МакАлистер неравнодушна к Дэмиену после того, как он спас ее, но чтобы настолько… Тебе не стоило даже близко к нему подходить.

– Знаю. Но вчера мне стало страшно за него и…

– А за себя не страшно? Представляю его реакцию, когда он узнает.

– Он не узнает, – поперхнулась я. – Если только ты не скажешь.

– Господи, ну он же не идиот! Да я могу часы на таймер поставить, и он явится скорее, чем время истечет.

– Он не узнает, – панически повторила я.

– Детка, у него вся шея в следах твоей страсти!

– Не знаю, как так вышло, – сказала я с интонацией ребенка, который отчаянно пытается объяснить исчезновение конфет.

– Я могу объяснить как, – ухмыльнулся Тайлер. – Когда ты слишком возбуждена, то перестаешь контролировать ту силу, с которой твои губы ласкают чужую кожу.

Я почувствовала, как румянец заливает лицо от воспоминаний о проведенной с Дэмиеном ночи. Но следом меня настигла такая кошмарная догадка, что внутри поднялась волна удушающей паники.

– Тайлер, мне нужна аварийная контрацепция, – запаниковала я. – Это такие таблетки, которые…

– Я в курсе, что такое аварийная контрацепция, – хмыкнул он с лучезарной улыбкой. – Только вот принимать ее или нет, ты будешь решать с отцом вероятной малютки.

– Конечно принимать! – заорала я. – Зачем мне с ним советоваться?! Да он даже не в курсе, что переспал со мной!

Тайлер перевел взгляд за мое плечо и подозрительно умолк. Я оглянулась и обмерла. В дверях, подпирая косяк плечом, стоял Дэмиен, и я понятия не имела, как долго.

– Мне нужно поговорить с ней, – сказал он Тайлеру.

– Будете в аптеке, купите мне витаминки, – ухмыльнулся Тайлер, направляясь к выходу. – И гематоген.

Как только дверь за Тайлером захлопнулась, Дэмиен шагнул ко мне – так стремительно, что я отступила назад. Но я ошибочно приняла это движение за угрозу. Он не был зол, не был даже раздражен. Он был просто шокирован.

– Что произошло прошлой ночью? – спросил он, глядя на меня так, будто никогда раньше не видел.

– О чем ты? – глупый ответ, но это было все, что я смогла из себя выдавить, пребывая в глубоком ступоре.

– Ты знаешь, о чем! Я принудил тебя?!

– Если бы ты принудил меня, то вряд ли я бы так сильно увлеклась твоей шеей, что она теперь вся сплошь в засосах. Логично? – пробормотала я.

– Тогда как, черт возьми, это случилось?

– Ты принял меня за Дженнифер, – пробормотала я, чувствуя, как жар начинает заливать лицо. – Ты был под чем-то, умолял меня не уходить. И я боялась уходить, боялась, что ты покончишь с собой… а дальше все как-то началось само собой… Не волнуйся, у тебя не будет никаких проблем, я приму таблетки. И не переживай, я в этом плане здорова. Я точно здорова, потому что еще никогда не делала это… ни с кем.

Мертвенная бледность разлилась по его лицу, а глаза просто расширились до размера монет.

– Господи, – выдохнул он, отворачиваясь и хватаясь за голову.

– Все в порядке, Дэмиен. Я потеряла всего лишь девственность, не руку и не ногу, слава богу.

Дэмиен развернулся ко мне и внимательно вгляделся в мои глаза, видимо, разыскивая в них сожаление или стыд. Но мне не о чем было сожалеть и нечего было стыдиться. Что случилось, то случилось. Что сделано, то сделано.

– Ты правда в порядке? – упорствовал он.

Забавно, что это вообще его волнует. Я подошла к нему ближе и показала ссадины на своей шее, которые с каждым днем становились все хуже.

– Я заложница. С ошейником, как у собаки. Я в доме заклятого врага. Вокруг меня люди, которые ненавидят меня и считают, что это нормальное дело – избивать меня, оскорблять, колоть транквилизаторы, приковывать к батарее. Я провела полночи в багажнике. Твоя сестра рассекла мне лоб связкой ключей, а старший брат собирался пытать сегодня на улице, поливая холодной водой, пока я не сознаюсь, где меня носило всю ночь… Так что да, проведенная с тобой ночь – наименьшее, что меня беспокоит. Вернее, по сравнению со всем остальным, она не беспокоит меня вообще. Скорее это светлое пятно посреди всего этого безумия, жестокости и ненависти! Скоро мы все перебьем друг друга. Погибну я, погибнешь ты, погибнут все, кого мы любим. И ради чего, Дэмиен? Почему мы не можем остановиться и просто попытаться жить, не трогая друг друга?

– Я не остановлюсь, пока не найду Дженнифер. Живую или мертвую. И в первую очередь меня интересует все, что знает твой отец, – как робот, без эмоций, ответил он.

– Что, если мой отец ни при чем?

– Ему нужно будет просто поклясться перед Богом. Фанатик не сможет лгать, когда я уложу его мордой в Библию.

– А если он откажется?

– Я убью его.

– Нет. Нет! Ты не можешь! Насилие – это не выход! Все станет только хуже! Дженнифер от этого не вернется, и вражда тем более никогда не закончится.

– Что ты предлагаешь? – рассмеялся Дэмиен, откидывая голову.

– Если он признается, ты вызовешь полицию и передашь им его. Он сядет в тюрьму, твои руки будут чисты, а МакАлистерам незачем будет тебе мстить и – война прекратится. Ты остановишь ее, Дэмиен!

– Если Дженнифер нет в живых, меня не интересует, что будет с этой войной и всеми, кто в ней замешан, – ответил он, поворачиваясь ко мне с немного безумной улыбкой. – Да пусть хоть все лягут в землю.

– Все? Даже Линор? И Тайлер? И твоя мать?

– Чему быть, того не миновать, – безучастно ответил он.

– Нет! Нет, Дэмиен. Это неправильно! Что бы ни стало с Дженнифер, кто бы ни был виноват, ты должен удержаться от мести и кровопролития. Ты должен передать виновного полиции и закончить эту войну. Бог благословит тебя за то, что ты совладал со своими демонами, и даст покой твоему сердцу. Дэмиен. – Я коснулась его лица трясущейся рукой, – я надеюсь, что она жива и здорова. Но если нет, то ты не должен губить себя вслед за нею. Ты однажды полюбишь другую. Она излечит твою боль и сделает этот мир лучше. И зло, которое думало, что уже заполучило тебя, останется ни с чем.

Дэмиен меланхолично улыбнулся, подошел и припер меня к стенке. Потом наклонился и прошептал мне, тихо и хрипло:

– Что ж, тогда, может, выходи за меня? Уедем отсюда на другой конец земного шара, я построю дом, ты родишь мне ребенка, и мы забудем все это, как страшный сон. Там будут зеленые рощи и розовые небеса, и мы будем пить вино в саду по вечерам – сладкое, как нектар. Наши дети будут собирать вишни и кататься на пони, а все, кого мы потеряли, скоро сотрутся из памяти.

– Ты серьезно? – пробормотала я, чувствуя, что отчаянно краснею.

– Нет! – с едкой ухмылкой ответил он. – Просто хотел проверить, как много наивности в твоей голове. И, судя по елейному взгляду, – выше крыши.

Я была готова к любому завершению этого разговора, но не к жестокой насмешке, которой он в итоге меня наградил. Я искренне пыталась спасти всех нас, но, возможно, был прав мой отец, когда сказал, что тех, кто жаждет всех спасти, обычно ждет печальная участь? Я отвернулась, сглотнула комок в горле и сказала:

– Думаю, нам больше не о чем говорить.

Раздался стук, и Тайлер сунул голову в дверной проем:

– Насколько мне известно, чем дольше тянуть с приемом таблеток, тем больше вероятность в итоге родить малютку.

Дэмиен бросил ему кредитку и сказал:

– Поезжай в аптеку. Купи ей таблетки и приличную одежду. Что за отрепье она носит? – Он повернулся ко мне. – Какой у тебя размер?

– Десятый, – машинально пробормотала я, все еще не в силах оправиться от его слов.

– Может, составите мне компанию? – промурлыкал Тайлер. – Я буду вести машину, а вы двое обсудите на заднем сиденье детские имена. Ну на случай, если таблетки не сработают.

– Она останется, ей нужно поесть. И еще… Повернись, – проговорил Дэмиен.

Он развернул меня на сто восемьдесят градусов, откинул волосы с моей спины и расстегнул ошейник.

– В нем нет нужды. Ты такая… наивная. И беспокоишься о других гораздо больше, чем о себе, не так ли? Думаю, ты скорее ляжешь под пули, чем сбежишь, лишь бы спасти все мишени в этом тире…

– Как это мило, – промурлыкал Тайлер. – Кстати, мне нравится имя Джон. Или Диана, если родится девочка.

– Выметайся отсюда, Тайлер, – сказал ему Дэмиен, взял меня за руку и повел вниз, в гостиную.

Линор и Десмонд завтракали за столом. Как только я появилась в проеме двери, они повернулись ко мне, прожигая взглядом. Чувство, похожее на панику, зародилось в груди и тут же захватило меня целиком. Наверно, так раздувается рыба-еж, когда чувствует опасность.

– Дэмиен, кажется, твоя собачка потеряла ошейник, – пропела Линор, размахивая в воздухе вилкой. – Как же так?

– Он ей больше не нужен, – ответил он и тут же обратился ко мне: – Хочешь чай или кофе?

Я только головой помотала, слова не шли из горла.

– Я сделаю тебе завтрак, и мы поедим на веранде. – Дэмиен нырнул в холодильник, вынул оттуда упаковку с едой – то ли лазанью, то ли какой-то пирог – и поставил разогревать в микроволновку.

– Смотрю, ты быстро приходишь в себя, бро, – заметил Десмонд, откладывая вилку. – Вчера и двух слов связать не мог, а сегодня сияешь, как солнышко. А ведь о Дженни по-прежнему нет вестей.

Дэмиен подошел к столу, встал напротив Десмонда и положил руки на стол.

– Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас?

– Почему нет? Нам всем интересно, какой такой особенной магией обладает эта куколка, что пару дней назад ты надел на нее ошейник, как на непослушную овцу, а сегодня воркуешь с ней часами за закрытыми дверями, варишь кофе и выводишь гулять, не боясь, что она сбежит.

– Магией умелого рта, – улыбнулась Линор, глядя мне в глаза.

– Хватит, – оборвал их Дэмиен. – Хотите объяснений? Тогда вот они: она переживает за наши никчемные жизни и мечтает закончить войну между нашими семьями. Умоляет не мстить за Дженнифер и… – он кашлянул, – …жертвует слишком многим, лишь бы удержать меня от мести. Наивно? Пожалуй. Но уже хотя бы за это она не заслуживает всей этой грязи, льющейся из ваших ртов.

В полной тишине Дэмиен разогрел еду, сварил нам по чашке кофе, потом взял за руку и увел из гостиной.

* * *

Мы позавтракали, сидя на веранде, в тени старого дерева. Аппетит не появился, но мне нужно было поесть. Дэмиен сказал, что мой отец прибудет вечером, и у меня руки дрожали от волнения за то, как все сложится. Боже, пусть он лучше сразу поклянется Дэмиену, что не причастен к смерти Дженнифер. Пусть они поговорят и придут хоть к какому-то решению. Пусть Дэмиен поймет, что мстить нужно не МакАлистерам, а кому-то другому…

Говорить не хотелось. После всего услышанного в гостиной на душе скребли кошки. Впрочем, какая разница, что думают обо мне Стаффорды. Даже если они считают меня шлюхой, то Земля от этого не сойдет со своей оси и не полетит в тартарары. А грязные шуточки я как-нибудь переживу. В конце концов, оскорбления – не рак, от них не умирают.

– О чем ты думаешь? – спросил Дэмиен.

– О том, что меня совершенно не заботит, что думает обо мне твоя родня. Их уважение – это такая вещь, без которой я совершенно спокойно проживу.

– Мне жаль, что ты услышала все это.

– Ерунда. Слова – это ерунда. Куда лучше, чем удары в лицо. Хотя, наверно, и удары – сущая мелочь по сравнению с тем, что нас всех ждет. Ты когда-нибудь пробовал землю?

– Не доводилось.

– Ничего, когда мы умрем, она будет у нас во рту. Полный рот земли вместе с червями. – Я посмотрела на Дэмиена, а он на меня. – Ни еды не будет, ни кофе, ни поцелуев, ни песен, которые вертятся на кончике языка, ни ругательств, ничего – лишь во рту одна земля. И в легких она же. И сами мы станем землей, густой и жирной…

Дэмиен молчал пару минут, скрестив на груди руки и глядя вдаль. Туда, где небо касалось верхушек соснового леса. Синева отражалась в его глазах, челюсти были сомкнуты, словно его мысли причиняли ему боль. Потом он сказал, хрипло и запинаясь:

– Мы с Дженнифер поссорились перед ее исчезновением, наговорили друг другу ужасных вещей. И теперь меня убивает мысль, что я больше не смогу взять свои слова обратно…

– Не думай об этом, все люди иногда ссорятся, – сказала я.

– Мы ссорились постоянно.

– Почему?

– Она боялась вражды между нами и МакАлистерами, боялась смерти, умереть молодой. Уговаривала меня бросить все и уехать куда-нибудь подальше отсюда. Еще этот хоспис, в котором она работала волонтером, – там люди умирали от заболеваний крови и всего прочего. Она была сама не своя, когда приходила оттуда. Я уговаривал ее заняться любой другой волонтерской работой. Я не против больниц, но считаю, что работать там должны только те, кого уже не задевают сильно чужие страдания, кто не впитывает их. Дженнифер не была такой. Она все принимала близко к сердцу, а смерть наводила на нее просто панический ужас. Перед исчезновением она словно вообще стала другим человеком, словно чувствовала приближение конца… Часто говорила со своим отцом, он полицейский. Меня это раздражало, потому что в лице отца она словно видела бо́льшую защиту и поддержку, чем во мне. Сейчас, конечно, все это кажется такой ерундой. Если бы я знал, что нам осталось так мало, то ценил бы каждую минуту, пока Бог не отнял все…

Дэмиен горько усмехнулся, словно мысли о Боге не вызывали у него ничего, кроме раздражения. И закончил:

– Если бы Бог появился передо мной, вот прямо сейчас, я бы двинул ему в челюсти. За то, что позволил злу случиться, и ничего не сделал.

– Мне очень жаль, – сказала я, задыхаясь от волнения. – Я надеюсь, что она жива.

Дэмиен поднял голову, завидев машину Тайлера, лихо влетающую на парковку перед домом.

– А вот и наш очаровашка. Цветет и пахнет. Ты смогла подобрать ключик и к его сердцу тоже.

* * *

Тайлер привез таблетки и одежду. Я ожидала найти в пакете все, что угодно, только не черные брюки с удлиненным пиджаком и рубашкой из чистого шелка. Там же оказалась пара дорогих туфель на высоком каблуке, упаковка косметики и всякие приятные мелочи, вроде флакона духов и лака для ногтей.

– Господи, Тайлер, не стоило, – смутилась я.

– Ты должна выглядеть потрясающе в тот день, когда закончится одна давняя и кровавая война, – подмигнул мне он.

– Дай бог. Я правда надеюсь, что сегодня мы все исправим…

Последней я достала из пакета лилово-белую картонную коробочку с одной-единственной таблеткой в ней.

– Могу я попросить тебя кое о чем? – Я подошла к Тайлеру и коснулась его плеча. – Это касается Дэмиена. Присмотри за ним, когда я уеду отсюда. Ему очень плохо. Очень. Я не могу заботиться о нем, сам знаешь, но ты сможешь помочь ему пережить все это. Я буду молиться, чтобы Дженнифер вернулась домой.

– Я присмотрю за ним. А ты позаботься о себе. Ей-богу, я бы сделал тебя своей, чтоб не пропадала такая душечка, но, к сожалению или счастью, мне не интересны девчонки. – И он озарил меня своей улыбкой в тысячу ватт. – Что, интересно, скажет на это моя верующая малышка?

– Только дам тебе совет завоевывать сердца без ножа и багажника, – подмигнула ему я. – Остальное не мое дело.

– Что ты, ножи и багажники у меня только для девчонок. А тех, кто мне нравится, я завоевываю своим огромным…

– Не продолжай, – зажмурилась я.

– Обаянием, – закончил он со смехом.

Тайлер Стаффорд, конечно, не подарок. Он преследовал меня в детских кошмарах и еще был полон изысканного, отборного дерьма, но я обнаружила в нем что-то такое, за что захотела все ему простить.

* * *

Мои ноги путались и каблуки туфель цеплялись друг за друга, когда я спускалась по ступенькам в гостиную. Отец уже приехал, я слышала его голос, взвинченный и резкий, как металл.

Стараясь ничем не выдать своего волнения, я наконец преодолела последнюю ступеньку и ступила на ковер гостиной. Мне показалось, что я не видела отца целую вечность. Он будто бы изменился. Лицо выглядело жестче, а голос звучал ниже. Он тоже не сразу узнал меня и поначалу даже прищурился.

– Здравствуй, папа, – сказала я, подошла к нему и крепко обняла.

Он отстранился, чтобы разглядеть меня получше, и прищурился еще сильнее. Зрачки были темными и широкими, отчего казалось, что у него не серые глаза, как у всех МакАлистеров, а черные.

– В машину, – тихо сказал он.

– Я хочу остаться, – попросила я. – Я буду гарантом…

– Я неясно выразился?

– Отец, пока я здесь, всем будет проще сохранять спокойствие.

Он вскинул руку – быстро, я не успела уклониться, – и залепил мне такую пощечину, что я не удержалась на ногах и упала.

– Полегче, папаша! – Дэмиен вдруг возник рядом со мной, взбешенный, как дьявол, и с глазами, налитыми кровью. Его рука машинально двинулась за спину, где у него за поясом был пистолет.

– Нет, не нужно! – закричала я ему, поднимаясь с пола и хватаясь за его руку. – Мы все должны поговорить.

– Да не о чем тут говорить, – процедил сквозь зубы мой отец. Его седые волосы контрастировали с налитым кровью лицом, и если раньше он всегда напоминал мне сурового ветхозаветного Бога на картинках, то сейчас – краснолицего демона. – Я не трогал Дженнифер Вуд и понятия не имею, где она таскается. Если бы я только знал, что ты так взъерепенишься из-за пропажи своей бабы, я бы послал к тебе пару своих людей, чтоб помогли тебе ее стеречь.

– Сукин сын, – ледяным голосом прошипел Дэмиен.

– Отец, пожалуйста, просто поклянись, что ты не виноват! К чему злословить? – Я коснулась его руки.

– Слушай свою дочь, подонок, – бросил ему Дэмиен. – Только она и отделяет тебя от встречи с твоим драгоценным Господом.

– Я поклянусь, Стаффорд, но моя дочурка сначала уйдет отсюда с моим человеком.

Я боялась, что, если уйду, эти двое, наэлектризованные, как грозовые облака, просто поубивают друг друга.

– Папа, позволь мне…

– Умолкни, мать твою! – гаркнул отец и сжал мою руку. Я охнула от боли, когда он резко вывернул мое запястье и снова заставил рухнуть на колени. Мои руки – ладони, пальцы – до сих пор были неприкосновенны. Он прекрасно знал: случись с ними беда, и я лишусь самого дорогого – способности играть. Но теперь мое будущее очевидно перестало его волновать.

Он вцепился в мое запястье так сильно, что я едва дышала. Кость чуть не хрустела в его безжалостных пальцах. Я извивалась перед ним, пытаясь высвободить кисть.

– Отец, мне больно!

– Только болью ты и можешь искупить все, что натворила! – прошипел мне он и оттолкнул от себя с такой силой, что я отлетела на пару метров, потеряла равновесие и упала на спину.

До этого момента я думала, что отец просто зол, теперь же стало ясно, что он абсолютно не контролирует себя. Что злоба пожирает его заживо, что он охвачен ненавистью, как пламенем. И внезапно мне стало так страшно, что зубы принялись выбивать чечетку.

– Оставь ее, сукин сын, и выметайся отсюда. – Дэмиен уже был рядом со мной, багровый от ярости. – Я передумал отдавать ее тебе. Мой снайпер рано или поздно сделает тебя посговорчивее.

Он помог мне подняться, покровительственно положив руку мне на плечи. Я потрогала свой затылок, поглядела на пальцы и обнаружила, что они все в крови.

– А я знал, что так и будет, Стаффорд, ведь моя дочурка давно с тобой заодно, – рассмеялся отец. – Поэтому не пришел без козыря. Мои люди раскопали для меня кое-что. Нашли человека, продавца в магазине, который разговаривал с Дженнифер накануне ее исчезновения. И он хорошо запомнил ее и их разговор. Клянусь Господом, что говорю правду. Господом клянусь! Но все это я скажу тебе, только если ты по-хорошему отдашь мне дочь.

И Дэмиен, готовый минуту назад отбить меня у отца, дать мне убежище, спасти меня, замер на месте, словно пораженный магическим заклятием.

– Ты правильно услышал. Или она, – отец ткнул в меня пальцем, – или те последние слова, которые твоя жена сказала торговцу.

Я смотрела на Дэмиена сквозь пелену слез, умоляя его вмешаться. Но того как подменили. Он просто окаменел. Имя Дженнифер воздействовало на него сильнее моих слез и моих криков.

Мой отец шагнул ко мне и снова вцепился в мою руку, как аллигатор, который, почуяв запах крови, уже не собирался отпускать свою добычу.

И Дэмиен позволил ему.

– А не пошел бы ты? – услышала я злой и хриплый голос Тайлера. – Отпусти ее, мудак, или моя пуля сейчас влетит тебе в рот, а вылетит из затылка.

И Тайлер ринулся ко мне, как коршун, с пистолетом в руке. Но Дэмиен перехватил его руку, вырвал пистолет и двинул брату по лицу. Тайлер упал на пол, как подкошенный. Линор бросилась к нему, белая от ужаса.

– Идиот! – взревел Тайлер, поднимаясь на ноги. – Он убьет ее, ты что, не видишь? Ее нельзя отпускать с этим блаженным!

Я бы никогда не поверила тому, что случилось потом, если бы не увидела своими глазами: Дэмиен наставил на Тайлера оружие – то самое, которое выхватил у него пару секунд назад.

– Стой на месте, Тайлер, – сказал он брату. – Просто стой на месте.

Потом Дэмиен повернулся к моему отцу. Бешеное пламя в его глазах потухло, дыхание успокоилось. Он больше не смотрел на меня, только на отца. Словно пьяный, словно в дурмане, он произнес ледяным, безжизненным тоном:

– Забирай ее. Я хочу знать всё о Дженнифер.

* * *

Повинуясь приказу отца, я вышла на крыльцо, и меня тут же взял под руку его человек. Высокий, бессловесный, закутанный во все черное, как смерть, – он повел меня по дубовой аллее к воротам, сразу за которыми меня ждала машина отца. Уже давно стемнело. Луна плясала на оголенных ветвях деревьев, призрачное лунное сияние освещало мне путь. Меня знобило, но вряд ли от холода. Скорее от осознания того, что иллюзия, в которой я жила так долго, наконец растаяла, развеялась как дым. И еще от предчувствия неминуемой беды, нависшей надо мной.

Беды или даже смерти.

Отец абсолютно не контролировал себя – это было очевидно всем в комнате, и Дэмиену тоже. Но он не уберег меня. Даже после всего, что между нами произошло, он, не думая, швырнул меня отцу. Обменял на последние слова Дженнифер. Одни ее слова для него дороже, чем вся моя жизнь.

Водитель отца молча распахнул передо мной дверь машины. Его лицо было незнакомым: я не припоминала, чтобы видела его раньше.

В салоне оказалось холодно и пахло сигаретным дымом. Я закрыла глаза и нарисовала в воображении умиротворенный летний лес, пронизанный насквозь лучами… Мою семью, ужинающую в саду на закате… Последнее Рождество, когда весь дом был увешан гирляндами и пропах выпечкой… Вечер в компании Харта, волшебные звуки фортепиано и вкус вина на языке… Дэмиен, сжавший мою руку и умоляющий меня остаться, иначе ему не жить… То, как он ласкал меня, повторяя имя своей жены…

Я открыла глаза и резко села прямо. Нащупала в кармане упаковку с таблеткой, вынула ее и вскрыла блистер. Положила таблетку на ладонь: она была похожа на маленькую жемчужину, отливающую смертельной белизной.

Какой же дурой нужно быть, чтобы воображать, будто бы примирение возможно. Будто бы вечер мог закончиться спокойным разговором. Или что Дэмиен мог бы сражаться за меня, как сражался за Дженнифер. Что он мог бы спасти меня сегодня – как я спасла его прошлой ночью. Нужно быть такой дурой, как Кристи МакАлистер. Наивной и мечтательной, смешной и нелепой, влюбленной по уши идиоткой. Права была Рейчел, заметив однажды, что когда яблока оказалось недостаточно, дьявол придумал любовь!

В душу хлынули отчаяние и злость. На себя, на отца, Дэмиена и на всех, кто подбрасывал дрова в костер этой войны. Я положила таблетку на язык: она была сладкой. Рот наполнился слюной, и я проглотила ее. Вот и все.

Мотор пришел в движение, и я увидела моего отца, быстро шагавшего к машине. Он резко распахнул дверь и сел со мной рядом, на заднее сиденье. Машина тут же тронулась с места и помчала вперед сквозь мглу ночи.

– Ты все рассказал им? – спросила я.

– Естественно. Ведь это то, чего хотели твои друзья.

– Они не мои друзья.

Отец только хмыкнул, медленно обращая ко мне лицо.

– Ты правда хочешь убедить меня, что ты жертва Стаффордов, при этом будучи одета как регентша и разговаривая со мной командным тоном? Ты правда считаешь меня за идиота? Да я бы скорее принял тебя за хозяйку дома, чем за похищенную, затравленную овечку! Ты вступила в сговор с этими псами…

– Нет!

– Ты вынудила меня рисковать жизнью, лишь бы дать обожаемому Дэмиену то, что он хочет! Хотя и дурак бы понял, что никто тебя там не держал!

– Да, я хотела, чтобы ты приехал, но не для того, чтобы подставить тебя, а для того, чтобы ты и Стаффорды наконец поговорили! Как люди!

– Не лги мне! – Отец размахнулся и снова ударил меня по лицу.

Я вжалась в угол салона. Гнев затмил рассудок. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Ты спала только с ним или со всеми? Как ты добилась к себе такого отношения, отвечай! Молчишь? Я же все равно узнаю, с кем ты там путалась.

– Да, папочка, я спала с каждым из них, – бросила ему в лицо я, чувствуя прилив ужасной злости. – Кристи МакАлистер, твоя кровь и плоть, стала шлюхой для Стаффордов.

Он приказал водителю остановить машину, потом выволок меня наружу за волосы.

– Повтори? – взревел он.

– Ты все слышал, – прохрипела я, дурея от боли.

– Бог видит, я пытался сделать из тебя человека, Кристи, но змея внутри тебя победила. Видит Бог, я был терпелив, но любому терпению есть предел!

Он шагнул ко мне и влепил еще одну пощечину, такую тяжелую, словно меня ударили доской. Я не смогла устоять и упала на землю, ноги подкосились, перед глазами разлился сумрак.

– Встань, – приказал отец. – Прекрати валяться на земле, как подстилка. Встань на ноги, как МакАлистер.

Я поднялась, хотя это оказалось непростой задачей. Все тело словно одеревенело, словно перестало быть моим. Хотелось разрыдаться. Но я выпрямила спину и храбро посмотрела отцу в глаза.

– Когда собака виновата, она опускает взгляд, – проговорил мой отец, наступая. – Змея же будет смотреть тебе прямо в глаза. Ты сама вынудила меня. Ты – аспид, который вонзает ядовитые зубы в руку того, кто кормил и растил его…

– Неправда! – выкрикнула я. – Я только хотела остановить войну!

Отец размахнулся и ударил меня снова. Я упала ничком в месиво травы и мелких веток. Сучья оцарапали лицо. Он склонился надо мной, перевернул на спину и впечатал в мое лицо сжатый кулак.

«Папа, скажи Рейчел, что я люблю ее», – хотела прокричать я, но изо рта выходил только воздух. В голове пульсировала невыносимая боль, которая была сильнее любой боли, что может вынести человек.

– Надеюсь, этот урок ты усвоишь, Кристи. Видит Бог, что больше не осталось иных способов изгнать из тебя порок…

Сквозь всполохи гаснущего сознания до меня наконец дошло, что он избивает меня и не намерен останавливаться. Безжалостно и страшно, как закоренелый маньяк. Что все, что он хотел сделать со Стаффордами, но не смог, он сейчас сделает со мной. Нос хрустнул, глаза заплыли и перестали видеть. Мои руки, ладони, пальцы, которыми я пыталась прикрыть голову, превратились в месиво под подошвами его ботинок. Рот наполнился кровью и рвотой…

В ту секунду мне захотелось стать ангелом возмездия, который копьем безжалостно пронзает виновных. Чьи крылья шире неба и чернее самой черной ночи. Чьи глаза мечут молнии, а руки не знают жалости. Кто улыбается, когда его копье настигает жертву, и смеется, когда она падает замертво. Я бы уничтожила своего отца, я бы сделала это…

Отец закурил, когда закончил. Я перестала видеть, но почувствовала запах сигаретного дыма. Было трудно дышать, а во рту появился тот самый вкус, от которого любого вывернуло бы наизнанку, – вкус земли. Грибная влага, гниль, известь, горечь, смерть – и все это на моих губах, на моем языке, в моем горле.

Отец поднял меня на руки и отнес в машину. Ожил мотор. Я не чувствовала тела. Сознание то гасло, то возвращалось ко мне снова: словно ребенок щелкал выключателем.

– А теперь слушай меня внимательно, если хочешь жить. Сейчас я отвезу тебя в госпиталь. Сделай выводы и впредь веди себя как МакАлистер, а не как гаденыш. И как только ты сможешь говорить, ты скажешь, что это сделали Стаффорды. Что это Дэмиен избил тебя в этом лесу. Поняла? Иначе ты вернешься в этот лес, и уже навсегда.

Глава 10

Мне пришлось провести в больнице три недели. Потребовалось несколько операций, чтобы восстановить лицо. Кости и кожу сшивали заново, чтобы вернуть мне прежний облик. От закрытой черепно-мозговой травмы у меня началась сильная мигрень, которая не прекращалась даже после принятия обезболивающего. Я постоянно чувствовала боль. Она циркулировала внутри вместе с кровью, отдавалась в глазах, висках и порой была такой сильной, что я едва соображала, где я и кто я.

Не знаю, что в итоге страшнее: смерть – или лишиться всего, чем я жила.

Я потеряла веру в Бога. Раньше в моей жизни не было ни одного дня, когда я не возносила бы Ему молитвы. А Он не помог мне в тот один-единственный раз, когда я так в Нем нуждалась. Я больше не смогу играть на пианино. Играть так, как раньше, – виртуозно и чисто. Правая рука не зажила полностью даже после гипса: к трем пальцам из пяти так и не вернулась чувствительность. И наконец – моя любовь к Дэмиену – всего за одну ночь она перестала существовать. Он даже не попытался защитить меня от гнева моего отца…

Я потеряла все.

Но за все это время я не проронила ни одной слезы и не сказала ни слова. Ни полицейским, ни репортерам, ни врачам. Ни Рейчел, что рыдала надо мной, бормоча свои бессмысленные молитвы; ни братьям, что клялись уничтожить Стаффордов; ни отцу, что деловито обсуждал с врачами мое лечение, сосредоточенно слушая и заботливо кивая. Решила, что больше ни с кем не стану говорить и не стану давать показания.

Я слишком боялась за свою жизнь, чтобы сказать правду. Но оговорить Стаффордов и доставить отцу это удовольствие – было еще хуже, чем страх смерти.

Только один раз мне захотелось выговориться и поплакать на чужой груди, пока боль не отпустит: когда Гэбриэл Харт приехал навестить меня.

Он выглядел ужасно. Красные глаза, серое лицо, словно он не спал много дней, щетина на лице, мятая рубашка. Помню, он сел рядом и спросил, как я. Я подняла большой палец вверх. Хотела дать знак, что я более-менее, а получилось наоборот, потому что с пальца был сорван ноготь и выглядел он просто жутко. Я тут же спрятала руку. Гэбриэл взял мою ладонь и развернул ее, вглядываясь. Потом хрипло сказал, что передвинул пианино в гостиную. Что теперь, когда я вернусь в его квартиру, я смогу играть, глядя в окно на город. Я покачала головой. Сжала перед ним руку в кулак, показывая, что, как бы сильно я ни старалась, три пальца на правой руке больше не могут двигаться. Он все понял.

– Прости, что не успел, – сказал он, пытаясь успокоить сбитое дыхание. Его душили эмоции, гнев, злость. – Я связался с Джованой и убедил ее, что Стаффорды затеяли очень опасную игру. Она должна была помочь тебе вернуться домой, но Дэмиен не позволил ей. Я жалею, что потерял время, пытаясь договориться с ними. Буду жалеть до конца жизни. Слова никогда не будут так же убедительны, как пули…

Я помотала головой, молчаливо возражая. Прикоснулась к его щеке, заглянула в глаза, положила руки на плечи. Как же мне хотелось возразить ему, поспорить! Слова всегда лучше, чем пули! А разговор, пусть и плохой, – всегда лучше, чем пролитая кровь. Каждая капля крови питает бога смерти. Он уже раздулся от крови, как пиявка, но ему все мало и мало. И никогда не будет достаточно.

Я обняла Гэбриэла. Он привлек меня к себе, склонившись надо мной. Потом отстранился и поцеловал меня в лоб. Словно давно хотел этого, давно хотел прикоснуться ко мне губами, но вот только сейчас пришло время.

Как жаль, что он не поцеловал меня раньше. Например, в ту ночь, когда я играла для него, а он смотрел.

Если б он оцеловал меня тогда, то сейчас я бы лежала не на этой больничной койке, а скорей всего, в его постели, на его груди. Мы бы пили вино, и я бы играла ему мелодии, сидя перед пианино в его рубашке на голое тело.

Судьба не швырнула бы меня Дэмиену Стаффорду, как котенка бультерьеру. Я бы не пыталась примирить непримиримое: огонь и воду, лето и зиму, солнце и мрак. И я бы не заплатила за это так дорого…

* * *

Мое возвращение домой решили отпраздновать с размахом. Родня по отцовской и материнской линии, кузены и кузины, с которыми я не горела желанием увидеться. Гора подарков для меня, которые мне не хотелось открывать. Роскошный ужин, огромный стол, скатерти из египетского хлопка, дорогое вино – праздник, на который я предпочла бы не приходить.

Вызванные на дом визажист и парикмахер уложили мои волосы, покрыли лицо толстым слоем косметики и завили ресницы. Маникюрша нарастила мне ногти взамен сломанных и сделала безупречный французский маникюр. Швее пришлось перешивать купленное для меня платье: оно висело на мне мешком.

Я не могла отделаться от мысли, что я – покойник, которого некростилисты украшают перед похоронами. Накладывают косметику и маскируют те места, где сшивали кожу. Чтобы родным, провожающим мертвеца в последний путь, не пришлось волноваться и испытывать неприятные эмоции. Чтобы последнее, что они увидели, была безупречная пудра, красивые локоны и пышные кружева.

А ведь Кристи и в самом деле больше нет. Она умерла в том лесу, среди мха и папоротников. Лисы съели то, что осталось. Трава проросла сквозь кости. А в глазнице черепа поселилась маленькая ядовитая змея. Она похожа на шнурок из металлических нитей, но капли ее яда хватит, чтобы убить войско…

– Может быть, у вас есть какие-то пожелания? – услужливо спросила парикмахер, раскладывая передо мной журналы. – Я могу сделать вам стрижку, высветлить пряди, уложить ваши волосы как угодно…

Я только головой помотала.

Потом мой взгляд упал на портрет в журнале, на котором была запечатлена брюнетка с ледяным взглядом и длинными иссиня-черными волосами, завитыми в небрежные локоны. Она напоминала мне Джовану Стаффорд, и еще Йеннифер из Венгерберга[4], и еще, глядя на нее, я почему-то вспомнила о ведьмах, Хеллоуине и черной магии. Эта брюнетка словно олицетворяла собой все, что ненавидел мой отец.

Я коснулась руки парикмахерши, указала на портрет модели в журнале, а потом – на свои волосы.

– Вы уверены, мисс? У вас такой красивый, благородный блонд! Многие девушки мечтают добиться такого оттенка. И к тому же черный цвет подчеркнет бледность вашего лица. А если вы захотите вернуть прядям исходный цвет, то поможет только магия или придется отращивать их снова несколько лет.

Я только усмехнулась в ответ. Даже не уверена, что у меня есть эти несколько лет. МакАлистеры не живут так долго.

* * *

Если бы отец мог испепелять взглядом, я бы первая превратилась в уголь.

Рейчел охнула, когда увидела меня спускающейся по лестнице в гостиную.

На мгновение умолкли гости, когда узнали во мне Кристи МакАлистер, которая в детстве была кудрявой и рыжеволосой бестией, потом с Божьей помощью волосы сами собой распрямились и приобрели чистый золотистый оттенок, а теперь, не иначе как под влиянием депрессии, бедняжка выкрасила их в цвет воронова крыла. Да еще и платье надела в тон – угольно-черный сатин, холодный и невесомый, как сумерки.

Гэбриэл Харт, который только-только вошел в гостиную, остановился, словно молнией пораженный. Не узнал меня. Потом взял два бокала с шампанским и, не сводя с меня глаз, зашагал ко мне навстречу.

– Если бы я знал, что сюда прибудет сама Королева ночи, то не посмел бы опаздывать. Ты потрясающе выглядишь. С возвращением домой, – проговорил он тихо. Так, чтобы услышала только я.

Я улыбнулась и взяла его под руку. Харт оценил мой новый оттенок волос и мой образ. И Рейчел не скажет мне ничего плохого. А мнение остальных – да пусть в задницу его себе засунут.

Когда всех пригласили к столу, я поняла, что совсем не хочу есть. За все то время, что я находилась в больнице, организм отвык от еды. Врачи перед выпиской настаивали, что мне нужно начинать есть и без питания я не смогу поправиться, однако от одного запаха еды меня выворачивало наизнанку.

Но еще больше меня мутило от людей. От их раздражающей суеты и бессмысленных разговоров.

– Стаффорды пожалеют! Они заплатят! Бог их проклянет! Они не уйдут безнаказанными! – клокотала сидящая рядом с отцом моя двоюродная тетка Шинейд.

Сколько себя помню, она никогда не отличалась тактом, а суетливостью напоминала курицу, которой только отрубили голову: все эти прыжки, беготня, хлопанье крыльями кого угодно могли свести с ума. И черт бы с ней, но разговор подхватили другие. На головы Стаффордов посыпались проклятия и пожелания сдохнуть в муках. Даже малютка Агнес вытерла пальчики о платье и объявила: «Стаффордам – смерть». И почему-то именно ее слова – слова ребенка, который еще в куклы играет, – привели меня в ужас. Ведь она не понимает, о чем говорит. Что ей рисует ее воображение в эту минуту? Монстров? Инопланетян с плотоядной дырой вместо рта? А что, если они люди, Агнес? Такие же люди, как мы с тобой. И неужели ты уже позабыла, как играла с Дэмиеном Стаффордом и восхищалась его прекрасной Дженни?

Я смотрела в тарелку, не решаясь поднять глаза. Отец сидел напротив, и одно его присутствие приводило меня в ужас. Один его взгляд мог заставить меня панически бежать из гостиной прочь.

– Мы не знаем, кто сделал это, – вмешался в разговор Сет. – И пока Кристи снова не заговорит, нельзя делать выводы.

– Кто же еще мог сделать это? – возразил мой отец. – Тем более у нас есть свидетельства того, что Дэмиен Стаффорд в ту ночь был замечен недалеко от того места, где нашли Кристи. Не так ли, Гэбриэл?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Как потеют ладони и кишки сжимаются в один тугой узел. Отец лгал, бессовестно и с совершенно ровным лицом. И просил Харта подыграть ему на радость гостям.

Я вскинула на Гэбриэла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Его взгляд был прикован ко мне, и он пытался рассмотреть во мне что-то. Правду. Правду о том, что случилось той ночью.

– Гэбриэл? – повторил мой отец. – Я говорю о тех документах, что вы дали мне сегодняшним утром.

– О каких документах? – спросил Харт, и по его голосу я поняла, что он раздражен. Верней, он в ярости от того, что отец пытался сделать из него идиота. Не было никаких бумаг. Не было никаких доказательств того, что это был Дэмиен Стаффорд. Не было ничего, кроме непомерного желания моего отца в очередной раз посмеяться надо мной.

Я поднялась из-за стола, едва сдерживая слезы. Мне нельзя плакать, иначе я не смогу остановиться. Иначе мое сердце не выдержит всей этой несправедливости и разорвется. Я вышла из гостиной, хотя отец окликнул меня, и его оклик был отнюдь не ласковым. В ту секунду меня настигла мысль, что он не успокоится, пока не уничтожит меня. Что я буду служить или ему, или царству червей. Что я буду играть по его правилам или…

Или моя игра закончится раньше времени.

Я быстро вышла в сад и огляделась. Обволакивающее покрывало сумерек уже легло на землю. На кобальтово-синем небе созрела первая звезда. Ветер тронул прядь моих волос, как флиртующий парень, которому не терпится сделать меня своей. Мир был безумно красив в эту тихую меланхоличную минуту. И внезапно я ощутила себя лишней в этом мире. Ошибка, нелепость, брак. Овца, полюбившая волка. МакАлистер, не пожелавшая воевать со Стаффордами. Коварный аспид в голубином гнезде…

Позади меня хрустнула ветка. Я слишком поздно заметила преследователя. Резко развернулась, инстинктивно сжав руки в кулаки.

– Это я, – сказал Гэбриэл, медленно подходя ближе. – Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. За столом ты выглядела испуганной.

Он подошел ближе и протянул мне кусок торта на блюдце. Я взяла блюдце, хотя есть не хотелось.

– Хочешь пройтись? – спросил он.

Я кивнула, взяла его под руку, и мы вдвоем побрели по садовой аллее, прочь, в темноту. Все что угодно, лишь бы не возвращаться в дом. Легкое чувство ностальгии вошло в сердце: когда-то давно мы с Хартом уже прогуливались по этому самому саду в мой день рождения. Тогда же я узнала, что он детектив и работает на моего отца, и ужасно разозлилась на него. Помню, как бежала за ним чуть ли не до самой парковки, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю. Наивная дурочка, мечтающая о мире во всем мире и презирающая тех, кто становится на тропу войны.

Теперь все это казалось забавным, даже смешным. Что, если никто из нас не заслуживает быть спасенным? Никто из нас не заслуживает такой милости, как примирение и прощение. Что если все мы – и Стаффорды, и МакАлистеры – носим внутри столько ненависти, злобы и жестокости, что Бог хочет лишь одного – нашей смерти? Что, если мир станет только лучше, когда все мы сгнием в земле?

Должно быть, Харт думал о том же, потому что внезапно спросил:

– Все еще мечтаешь примирить ваши семейства?

Мы сели у фонтана, я откусила кусок торта и помотала головой. Примирение – волшебный единорог, которого видят только шизофреники и слишком впечатлительные дети.

– Почему? – спросил он. – Ведь не Стаффорды сделали это с тобой.

Я вскинула на него глаза, панически озираясь. Откуда он знает?! Как понял?

– Все просто, – тут же пояснил Гэбриэл, заметив мой испуг. – После возвращения из больницы ты ведешь себя так, словно кто-то держит тебя под прицелом и может убить в любой момент. Боишься своей тени и выглядишь так, как будто находишься не среди семьи, а среди врагов… Это были не Стаффорды. Это был твой отец. Так?

Гэбриэл был хорошим психологом. Замечал вещи, которые ускользали от других. И, должно быть, давно понял, что во всей этой истории, приключившейся со мной, что-то нечисто.

– Просто кивни. Тебе не обязательно что-то говорить, – снова попросил он и коснулся моей щеки.

И это прикосновение, нежное и осторожное – милость, которую я совершенно не ждала, – заставило мое сердце пропустить удар. Все то хорошее, что я знала о Харте и чувствовала рядом с ним, было словно многократно помножено этим прикосновением. Я прижала его ладонь к своему лицу и закрыла глаза. Удивительное дело – контраст: после всей той жестокости, что я пережила, его руки были словно обещанием рая.

И я кивнула. Я призналась. Не смогла солгать.

Харт помог мне подняться на ноги, набросил свою куртку мне на плечи и, глядя в глаза, сказал:

– Ты не можешь оставаться с ним под одной крышей. Я могу забрать тебя туда, где будет спокойно и безопасно. Взамен мне ничего не надо. Просто скажи, что ты согласна, ну или кивни, и я заберу тебя отсюда.

Земля словно ушла из-под ног. Уши заложило. Я вцепилась в его плечи так крепко, словно Харт вот-вот мог исчезнуть. Он предлагал мне безопасность. И это было самое соблазнительное предложение из всех, что мне когда-либо делали.

Я открыла рот, набрала воздух в легкие и хриплым, срывающимся голосом произнесла:

– Когда?

* * *

Я уехала с ним ту же ночь. Вернулась в дом, только чтобы обнять напоследок Сета, Майкла и Рейчел.

– Гэбриэл отнес тебе сладкое? – спросила она. – Этот торт я сама испекла.

Я кивнула и сжала ее в объятиях.

– Он мне нравится, – сказала она. – Мое сердце подсказывает, что он парень что надо.

Мне интересно, что ты скажешь о нем завтра, Рейчел. Когда узнаешь, что я сбежала с ним и больше не вернусь.

Отец окликнул меня, когда я поднималась по ступенькам в свою комнату. Моя спина одеревенела от одного его голоса.

– Спокойной ночи, Кристи, – сказал он, подходя ближе. – Увидимся завтра. И будь добра, свяжись завтра с парикмахершей и попроси ее вернуть твоим волосам пристойный вид. Моей дочери не подобает выглядеть, как ведьме на шабаше.

Я даже голову не повернула. Усмехнулась про себя мысли, что скорее обрею голову налысо. И еще завтра я буду так далеко отсюда, насколько это только возможно.

Я взяла с собой только куртку и лекарства, что прописал врач. Оглядела напоследок свою комнату и хотела было прочесть молитву и попросить Бога позаботиться о Рейчел и Агнес, но остановила себя. Господь не услышит. Как не услышал мои крики о помощи. Потом я подошла к книжной полке и сняла с нее книгу, в которой все эти годы хранила письмо от Дэмиена. Я часто доставала его, чтобы перечитать. Сейчас же просто вынула и разорвала на мелкие кусочки. Все равно в нем не было ни капли правды…

Гэбриэл ждал меня в машине, сразу за воротами.

– Все окей? Как ты? – спросил он, как только я захлопнула дверь и машина рванула с места.

– Странно, – сипло ответила я. – Как будто все это происходит не со мной. А я просто стою и смотрю на это со стороны.

– Это защитная реакция. То, что надо в этой ситуации.

– Что теперь? – спросила я, теряя голос от внезапно накатившего на меня ужаса неопределенности.

– Ты голодна? У меня дома нет ничего, кроме вина. Хочешь, заедем куда-нибудь и возьмем еду навынос?

– Мне хватит вина, – буркнула я.

– О да. – Гэбриэл тихо рассмеялся и включил музыку.

«Мой замок сравняли с землей за одну лишь ночь.

Я сглупила и на перестрелку взяла только нож.

Мою корону отняли, но, знаешь, мне все равно…» – пела какая-то певица, чье имя я так и не смогла вспомнить.

– Тебе все-таки надо поесть, – сказал Харт.

Мы заехали в небольшой ресторан, заказали и забрали оттуда свой ужин и приехали к Гэбриэлу.

Его квартира внезапно показалась мне лучшим местом на земле. Здесь было уютно, тихо, никто не задавал вопросов и не требовал ответов. Здесь не было страшно. Здесь я не должна была сидеть за одним столом с тем, кто чуть не убил меня. Здесь был тот, кому можно довериться.

Я смотрела, как он хлопочет на кухне, закатав рукава рубашки, и впервые за долгое время чувствовала себя так спокойно и счастливо, словно наконец оказалась… дома. Гэбриэл поставил на стол тарелки. Ужин в его компании показался мне в сто раз аппетитней того, что был на празднике в мою честь.

– Что мне делать дальше? – спросила я.

– У меня есть дом на юго-западе Ирландии, в графстве Керри. Дальше только Исландия. Ты можешь там укрыться, пока все не разрешится. Берег Атлантического океана, живописное место, овечки на зеленых лугах… Надеюсь, ты любишь овечек.

– Просто обожаю, – ответила я.

– Прекрасно. Моя сестра живет неподалеку и поможет тебе обустроиться. Обычно она занята своим домом, живописью и клиентами, для которых проектирует интерьеры, поэтому не будет слишком тебя беспокоить. Если, конечно, не проникнется к тебе симпатией. В таком случае готовься отбиваться от нее.

– Я уже люблю ее, – усмехнулась я.

– Не спеши, – рассмеялся он. – Имя у нее, конечно, ангельское, но зато она обладает удивительным даром сводить людей с ума своей энергией и оптимизмом.

– Энергия и оптимизм – это то, что мне надо. Как ее зовут? – Я уже была заинтригована.

– Анджела. Но все зовут ее просто Анджи.

– Гэбриэл и Анджела. Мне нравятся ваши имена… Ваша семья тоже была религиозной?

– О да… Тот особый тип религиозности, когда ты каждое воскресенье протираешь штаны в церкви, а после мессы сразу идешь в бар через дорогу и напиваешься там до чертиков, – улыбнулся он.

– У тебя имя архангела, между прочим.

– Я не большой знаток Библии, но об архангеле Габриэле наслышан, – усмехнулся Харт.

– Нас всех тоже назвали по христианским мотивам. Сета – в честь третьего сына Адама и Евы, от которых берет начало род человеческий. Майкла – в честь архангела Микаэля. Мое имя означает «христианка», а имя Агнес – «ягненок».

– Прямо божественный отряд.

– Не то слово, – усмехнулась я.

– Хочешь бокал вина? – спросил он, покончив с посудой и захлопнув посудомойку.

– Только если составишь мне компанию.

Гэбриэл открыл бутылку, разлил вино и протянул мне бокал. Я отпила глоток и сдвинула брови. Оно пахло черными ягодами и какими-то ароматными цветами. На вкус было слегка сладким и медово-терпким. Алкоголя я не почувствовала вообще, до того сильным был аромат.

– Это точно вино, а не нектар богов? Покажи бутылку.

Гэбриэл поставил на стол бутылку, и я сощурилась, изучая старую пожелтевшую этикетку.

– Бургундское «Домен Леруа» семидесятого года? – усмехнулась я. – Ну естественно, что же нам еще пить, как не вино за несколько сотен… а повод какой?

– О, поводов у нас предостаточно, – ответил Харт. – Например, ты жива, говоришь и даже шутишь.

Я отсалютовала ему и чокнулась с ним бокалом.

– Должно быть, мой отец платит тебе целое состояние, если ты так разбрасываешься деньгами. Ничего, подожди завтрашнего дня, когда ты останешься без работы, – вздохнула я. – А возможно, даже приобретешь нового врага. Я хорошо знаю своего отца, Гэбриэл. Он не из тех, кто прощает людям неповиновение. Знаешь, только сейчас до меня дошло, что я подставила тебя, когда согласилась сбежать.

– Не волнуйся. У твоего отца сейчас есть более важные проблемы, чем ты или я. Дэмиен Стаффорд, например, который все еще не нашел свою жену…

Боль и обида снова шевельнулись внутри при одном упоминании его имени, но я не позволила этим чувствам завладеть мной. Дэмиен не заслуживает, чтобы я даже просто думала о нем…

– И который не успокоится, пока не отомстит, – добавил Харт.

Я сделала глоток вина и откинула голову на спинку дивана.

– Никогда не думала, что скажу это, но… целиком и полностью разделяю его план. Пусть приступает.

– Правда? А как же мир во всем мире? – улыбнулся Харт, хотя взгляд остался серьезным.

– Как оказалось, мир – это иллюзия, за которой бегают только дети, идеалисты и идиоты. Теперь я хочу другого: чтобы никто и никогда не смел похищать меня и обращаться со мной как с вещью. Хочу перестать быть пешкой, которую все используют, как хотят. Хочу, чтобы мои враги думали триста раз, прежде чем сделать ход против меня. А лучше, чтобы они все были мертвы! И наконец – чтобы мой отец заплатил за все, что сделал со мной. Как только я встану на ноги, как только наберусь сил, он пожалеет, что поднял на меня руку.

Гэбриэл не ответил, но мне показалось, что он разочарован.

– Месть пьянит круче наркотиков, но, как и наркотики, она еще никого не делала счастливым, – наконец сказал он.

Я встала с дивана, подошла к окну и уставилась в темноту. Город напоминал россыпь мерцающей магической пыли на ладони великана. Мне всегда нравилась ночь. Но теперь, после всего случившегося, я начала испытывать тревогу, глядя во мрак.

– А кто сказал, что люди должны стремиться к счастью? – пожала плечами я. – Нет, на этот раз я выбираю месть. Это мое единственное желание, которое я хочу исполнить. Больше у меня ничего внутри нет. И больше я ничего не хочу. Вообще ничего. Эта ненависть – мой источник энергии. Забери их – и я мертва.

Гэбриэл смотрел на меня так пристально, словно я была опасным пришельцем, который ему вот-вот полруки откусит. Я видела его отражение в стекле. Наверное, пытался сопоставить образ той меня, которую он знал, и образ того человека, каким я стала.

– Есть множество других вещей, ради которых стоит жить. И однажды ты о них вспомнишь.

– И что же это за вещи? Любовь? – фыркнула я, разворачиваясь и заглядывая ему в глаза. – Величие природы? Детишки, бегающие вокруг? Вместе стареть, любуясь на звезды, и прочая херня?

Харт пожал плечами.

– Вообще-то я имел в виду секс. И гамбургеры.

Я не выдержала и рассмеялась. Ну и дела, всего пятнадцать минут назад мне хотелось мести и больше ничего. А теперь я хочу… ну как минимум гамбургер.

– Ладно, представь, что ты отомстила всем врагам и при одном упоминании твоего имени они марают подгузники. Что дальше? – спросил он.

– Как только мы с отцом расквитаемся, я уйду в монастырь.

Гэбриэл рассмеялся, но заметив, что я абсолютно серьезна, пробормотал:

– Ты шутишь…

– Не хочу иметь ничего общего с бренной жизнью, с людьми, их интригами, ненавистью друг к другу и жаждой уничтожать все вокруг, – продолжила я. – МакАлистеры и Стаффорды многому меня научили, а именно: не пытайся остановить войну между водой и пламенем. Либо утонешь, либо сгоришь.

– Для того, чтобы не иметь ничего общего с людьми, не обязательно уходить в монастырь. Можно просто поселиться на острове, откреститься от интернета и кабельного и целыми днями играть в «солитера».

– Боже, как банально, – закатила глаза я.

– Как будто монастырь – не банально. Молишься, псалмы поешь и делаешь вид, что проживать жизнь в четырех стенах – это нормально. Ты создана для другого и прекрасно знаешь это.

– Угу. Для секса и гамбургеров? – хмыкнула я.

– Да хотя бы. Секса, гамбургеров, чтобы бегать в бикини по пляжу, пить «Пинаколаду» с зонтиком, играть на гитаре, красить волосы в разные цвета, есть кексы с марихуаной в баре на Тенерифе, сделать татуировку на заднице, носиться на машине с опущенными окнами, визжать на аттракционах, плакать над грустными фильмами, смеяться над своими юношескими фотографиями, петь караоке в три часа ночи…

Он подлил нам вина и продолжил:

– Это не все. Еще снимать дурацкие видео в «ТикТоке», собирать деньги на спасение белуг, ходить на вечеринки в бесстыдно коротких платьях, написать книгу, открыть выставку карикатур в городской галерее, слушать Лану Дель Рей в саду в гамаке, подставляя лицо летнему солнцу, покупать дорогие туфли, пить дешевое вино, печь по утрам блинчики тому придурку, которому повезет стать твоим парнем, возлюбленным…

Гэбриэл чокнулся со мной бокалом и, видя, что я не спешу его перебивать и слушаю, как зачарованная, закончил:

– Смотреть с ним перед сном стендапы Рики Джервейса, объедаясь мороженым, проводить каждое лето на берегу океана, завести пять собак, выучить все созвездия на небе, купить сноуборд и коньки, прыгать со своими детьми на батуте, печь баклажаны на гриле… Подожди, – он возвел глаза к потолку, – я забыл кое-что очень важное. Что-то очень, очень важное… Ах да, пончики из Offbeat. Пальчики оближешь.

Пару секунд я просто смотрела на его лицо, задыхаясь то ли от внезапной сентиментальности, то ли от раздражения. Захотелось ответить что-то резкое, что-то вроде «Это список из журнала “Гламур” для тех, у кого кризис среднего возраста?»

Но хватило духу признать, что мой сарказм будет всего лишь защитной реакцией. В сказанных мне словах было слишком много эмоций, жизни и страсти. Это был «список счастья», а в счастье я больше не верила.

Змеям оно не нужно. Змеям нужно, чтобы на них просто не наступали.

– Мне нравится то, каким ты видишь мир, – наконец сказала я. – Жаль, что я вижу его иным…

– Каким видишь его ты? – спросил он.

– Гладиаторской ареной, где выживает самый сильный и жестокий. Где льется кровь, хрустят кости, юные и красивые расстаются с жизнью, а те, кто мог бы остановить это, хлопают в ладоши и орут «еще!». Где человеческая жизнь ничего не стоит. Где смеются над тем, у кого мягкое сердце и чистая 0-совесть. Где все можно купить и продать, а за то, что якобы не продается, нужно просто предложить больше – и оно твое. Где человек, мечтающий о мире и любви, в итоге оъъъъъъъъъъъказывается искалеченным и изуродованным… – Я отвернулась, пряча лицо.

– Ты по-прежнему красива, Кристи.

– На моем лице такой слой косметики, что родную кожу придется откапывать лопатой. Сегодня перед сном я смою все это, и завтра утром ты не узнаешь меня. Синяки еще не везде сошли и кожа местами желто-фиолетовая. Правый глаз до сих пор не полностью открылся, без косметики это будет видно. И еще следы от швов на лице. Их постарались сделать незаметными, но…

Голос предал меня, и я замолчала, утерла рукавом нос. Гэбриэл шагнул ко мне, откинул волосы с моего плеча и заставил повернуться. Его руки обняли меня, обвили меня. Было странно стоять к нему так близко, но эта близость не вызывала дискомфорт. Наоборот – чувство покоя.

– Дурочка, ты слышишь, что я тебе говорю? Ты по-прежнему красива, и дело не в косметике. Ты едва выжила, но до сих пор можешь улыбаться. Ты прошла через ад, но по-прежнему переживаешь о том, как выглядишь. Тебя чуть не убили, но сегодня ты пьешь вино и даже немного шутишь. Тебе должно быть на все плевать, но ты все же переживаешь о моем благосостоянии и боишься, что я обеднею, если открою еще одну бутылку вина. Ты должна всех ненавидеть, но ты уже любишь мою сестру. Ты по-настоящему красива, потому что до сих пор способна на все это.

Я обняла его в ответ, черпая энергию в его близости. Мне нужны были эти слова, мне нужны были эти прикосновения, чтобы снова почувствовать себя живой. Чтобы чувство, что я никто и ничто, оставило меня хотя бы на минуту. Чтобы мир хотя бы на мгновение перестал быть таким, каким видела его я, и стал таким, каким его видел Харт.

Он в ту ночь уступил мне свою спальню, сам лег на диване в гостиной. Одолжил мне одну из своих футболок, в которую я с удовольствием переоделась, так как вечернее платье, сшитое из жесткого, холодного полиэстера, больше напоминало орудие пыток, чем одежду, а пижаму из отцовского дома я не взяла. Моя голова утонула в подушке, и я закрыла глаза. Во всем мире – во всем огромном мире – сейчас не было иного места, в котором я бы хотела оказаться.

Глава 11

Я проснулась ближе к полудню от тихих голосов, что доносились из гостиной, и на минуту запаниковала. Скатилась с кровати, запустила руки в ящик комода в поисках чего-нибудь опасного и нашла там ножницы. Потом не спеша, миллиметр за миллиметром, приоткрыла дверь.

Голоса звучали спокойно. Я вышла из комнаты, прошла по коридору до гостиной и медленно, словно была под прицелом снайпера, заглянула на кухню. Гэбриэл заметил меня первым, нахмурился, перевел взгляд на ножницы в моей руке, и улыбка осветила его лицо.

«Да-да, я готова сражаться за тебя, между прочим! – глазами сказала ему я. – Еще бы ты предупредил, что к тебе придут гости!»

Его собеседник шагнул в поле моего зрения, и я тут же узнала своего брата.

– Сет! – Я бросила ножницы и побежала к нему, чтобы обнять. Сет сжал меня в своих ручищах так крепко, словно триста лет не видел. Потом отстранился и, округлив глаза, прошептал:

– Ты снова говоришь!

– Похоже на то… Это место лучше любой терапии, – пробормотала я, оглядываясь на Гэбриэла.

– Правда? – улыбнулся Сет, переводя пристальный взгляд с меня на Харта и обратно. – Что ж, это прекрасные новости. А вот остальные меня скорее насторожили. Гэбриэл написал мне утром и сказал, что у меня есть два часа, чтобы увидеть тебя, а потом вы уедете далеко и надолго. Хотел убедиться, что он не похитил тебя и не держит под дулом пистолета. Что происходит? Ты просто исчезла без объяснений.

Я перевела глаза на Гэбриэла и поняла: он предоставляет мне возможность самой решать, что сказать, а чего не говорить.

– Я больше не хочу оставаться с отцом под одной крышей, – сказала я. – Наши отношения хуже некуда. Он не даст мне дышать, не успокоится, пока не сломает меня. Вот и все. Гэбриэл поможет мне обустроиться где-то… подальше отсюда.

Сет просто кивнул, не требуя дальнейших объяснений, хотя этих ему явно было недостаточно.

– Вы оставите мне свой адрес? – спросил он. – На всякий случай.

Мы с Гэбриэлом переглянулись. Я кивнула ему, что не против. И он ответил Сету, что пришлет адрес.

– Я люблю тебя и буду скучать по тебе, – сказал мне Сет. – Я бы не отпустил тебя ни с кем и никуда, но этому парню я верю.

Харт шутливо отдал честь, явно был тронут, хоть и не показывал этого.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Сет и указал на лежащий на столе большой пухлый конверт. – Здесь наличные на первое время, твой паспорт и кредитка, привязанная к твоему банковскому счету. Я буду регулярно бросать туда деньги, так что ни о чем не волнуйся. Еще мобильный телефон и письмо от Рейчел. Она ужасно беспокоится. Позвони ей сегодня же и объясни, что к чему.

– Я позвоню Рейчел, но мне не нужно столько денег, – запротестовала я.

Сет бегло окинул взглядом мою футболку, задержал взгляд на моих взъерошенных волосах и заметил:

– Я должен быть уверен, что у тебя есть деньги и ты в любую минуту сможешь вернуться домой, если посчитаешь нужным. Хочу быть уверенным, что тебе не приходится делать то, что тебе не по нраву, лишь бы выжить. Ты моя сестра, и я хочу знать, что с тобой все в порядке. Возьми деньги и карту, хорошо? Без них ты никуда не поедешь. И я буду время от времени наведываться к тебе. Это тоже не обсуждается.

Честно говоря, я думала, что Харт придет в бешенство. Сет говорил так, словно я отправлялась в рабство к сутенеру. Но Гэбриэл не выглядел ни капельки обиженным. Наоборот, поглядывал на Сета чуть ли не с обожанием.

– Можно тебя на минуту? – обратился Сет к Харту перед уходом, и они вышли вдвоем на лестничную площадку. Я умирала от любопытства, но осталась на кухне, с изумлением разглядывая кучу денег, оставленных Сетом. Гэбриэл вернулся не скоро, минут через десять, и с порога заявил:

– Обожаю твоего брата.

– Неужели? Что он тебе сказал?

– Сказал, что пристрелит меня, если с тобой что-то случится.

Ха. На сердце потеплело от того, что в этом мире есть уже как минимум два человека, которым не все равно, что со мной будет.

– Сет подумал, что мы переспали, – пробормотала я. – Поэтому и сказал все, что сказал.

– Тебя это беспокоит? – спросил Харт, скользнув взглядом по моим голым ногам. Футболка была достаточно длинной, чтобы прикрыть мою задницу, но недостаточно длинной, чтобы я в целом выглядела пристойно.

– Еще недавно беспокоило бы, а сейчас нет, – ответила я. – После того как лицо подправят ботинками вдоль и поперек, чужое мнение о том, как надо жить, как-то перестает волновать. Буду жить как считаю нужным, и спать с кем считаю нужным. Единственное мнение, которое меня волнует, – это мое собственное. Ну и капельку твое, – добавила я.

– Надо же, – совершенно серьезно сказал Харт и протянул мне чашку кофе. – Чем я заслужил такую честь?

Он стоял напротив, залитый утренним солнцем, и все в его облике мне ужасно нравилось: его руки, его улыбка, то, как он смотрел на меня, прищурившись от яркого света.

– Всего лишь вытащил из ада, – ответила я.

Мы выехали на юг поздним вечером, когда темнота накрыла город и, казалось, весь мир. Слушали Лану Дель Рей и Шинейд О’Коннор, рассказывали друг другу истории, останавливались в придорожных кафе, покупали кофе и сэндвичи. Пока он вел машину, я украдкой разглядывала его профиль и руку, лежавшую на руле. Мне нравилось, как он ведет машину, как интересуется моим самочувствием, как он тут же сбросил скорость, когда я обмолвилась, что меня укачало и подташнивает.

Мне нравились короткие передышки, которые мы устраивали по пути. Я садилась на теплый капот и смотрела на звезды. Здесь они были совсем иные, не такие, как в городе: яркие и крупные, словно кто-то взял огромную кисть, макнул в белую краску и хорошенько прошелся по небу.

И звезды эти не знали ни печали, ни горя. Динозавры ходили по Земле – а они сияли. В море плавали мегалодоны – а они сияли. Кроманьонцы рисовали наскальные рисунки – а они сияли. Шумеры строили свои первые храмы – а они сияли. Древние египтяне высекали из камня сфинкса – а они сияли. Империи расцветали и приходили в упадок – а они по-прежнему сияли. Немые дети вечности – холодные и безучастные.

Теперь я, дитя двадцать первого века, лежала на капоте высокотехнологичного изобретения под названием автомобиль – и звезды сияли надо мной. Теперь были мертвы все динозавры и мегалодоны, шумеры и древние египтяне, ацтеки и кельты – так что мир стал моим.

И до чего же изумительно это было – вдруг понять, что среди галактик и вселенных, среди звезд, планет и космической пыли, среди лютого холода космоса и невообразимого жара планет – здесь, на обочине дороги, сидела я, Кристи МакАлистер, пила травяной чай и смотрела на небо. А на сетчатку моих глаз падал свет, который некоторые звезды испустили еще сотни, и тысячи, и даже сотни тысяч лет назад. Свет звезд летел сквозь вселенные и галактики только затем, чтобы встретиться со мной и найти покой в глубине моих глаз! Большая Медведица и я. Пояс Ориона и я. Кассиопея и я. Эй, звезды, вы уронили свой волшебный свет, а я его поймала!

– Гэбриэл, видишь Полярную звезду?

Он встал напротив, запрокинув голову.

– Да.

– Только что ее свет попал в твои глаза. А знаешь, сколько лет этот свет летел от звезды до твоих зрачков? Я только что проверила в интернете: четыреста тридцать три года. Вообрази! Он летел-летел-летел, только чтобы в итоге попасть в твои глаза. Представляешь, мы даже не знаем, жива ли Полярная звезда до сих пор или ее уже нет. Узнаем только через четыреста тридцать три года. Это как космическая почта, которая доходит с ужасной задержкой.

Гэбриэл смотрел на меня с мягкой улыбкой.

– Есть нечто более удивительное, чем звезды, – сказал он.

– Что? – спросила я.

– Кристи МакАлистер, которая вместо того, чтобы пролистывать «Инстаграм» и выискивать ближайшие кафе, читает о том, сколько световых лет от нас до Полярной звезды.

– Ну в самом деле, какой там «Инстаграм». Эти звезды, господи, – они такие огромные, что в сравнении с ними все, абсолютно все, кажется ничтожным: земля, люди, я и вся моя жизнь.

Гэбриэл растянулся рядом на капоте, заложив руки за голову.

– Расскажи что-нибудь о своей жизни, – сказал он.

– М-м-м… Хочешь мистическую историю?

– Давай.

– Однажды моя семья устроила что-то вроде карнавала. Музыка, угощения, куча гостей, все разряжены, в масках. Мне было лет десять или около того. Для меня сшили наряд русалки: зеленая чешуя, золотой парик, блестки на щеках. Отец, помню, нарядился то ли в Дона Корлеоне, то ли еще в какого-то мафиози. Рейчел – в восточную принцессу. И вот в разгар праздника к отцу подходит женщина в наряде гадалки и просит позолотить ей ладонь. Он все отмахивался, потому что религия не поощряет все это бесовство, и в итоге вместо денег положил ей на ладонь крышечку от пива. Она скривила губы, спрятала в карман крышечку, схватила ладонь отца, зыркнула в нее и сказала: «Твоя дочка выйдет замуж за Стаффорда. Предаст тебя, как аспид. А то и вовсе убьет!».

– Да ладно, – пробормотал Гэбриэл, глядя на меня во все глаза. – Она жива хоть осталась после таких шуток?

– Все так и было, клянусь. Отец, наверно, ударил бы ее у всех на глазах, но та извернулась и исчезла в толпе гостей. Помню, он не стал бежать за ней, не стал истерить, но его лицо было красно-фиолетовым. И в этот момент он заметил меня. Наверно, мой зеленый русалочий хвост и блестки на лице напомнили ему змеиную чешую, потому что он просто не мог отвести от меня глаз. Он приказал мне идти в комнату и снять наряд. Я не посмела ослушаться, потому что он был просто в ярости… Кто скрывался за костюмом гадалки, никто так и не вычислил. Оказалось, что ее не знал ни мой отец, ни Рейчел, она не была другом семьи и непонятно, как вообще попала к нам в дом. Учитывая, что охрана всегда была такая, что мышь не пролезет.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил Харт.

– Да ерунда это все. Бред сумасшедшего. Я на тысячу процентов уверена, что если и выйду замуж, то этот счастливчик не будет иметь со Стаффордами ничего общего. Руку могу на отсечение дать, вот как сильно я в этом уверена.

– Не зарекайся, – сказал Гэбриэл. – Жизнь полна сюрпризов.

– К черту такие сюрпризы и к черту Стаффордов.

– К черту Стаффордов? Что я слышу, – двинул бровью он.

Горло сжала невидимая рука. Я снова вспомнила о том, как отец ударил меня у Дэмиена на глазах и как тот позволил ему забрать меня, даже после всего, что между нами произошло.

– Именно, к черту Стаффордов.

– Он что-то сделал с тобой? – спросил Харт на выдохе, без эмоций, словно к его голове приставили пистолет.

– Нет, нет, он ничего не сделал.

И именно поэтому я больше не хочу даже думать о нем. Всю жизнь я бежала за иллюзией, совершая ошибку за ошибкой. Но теперь словно прозрела, вышла из мрака и увидела перед собой свет. Прозревать было больно, но оно того стоило. И теперь меня интересуют совсем другие вещи и совсем другие люди.

– Давай лучше поговорим о тебе, – повернулась я к Гэбриэлу.

– Обо мне?

– Да. Я вдруг поняла, что ничего о тебе не знаю. Ты словно шкатулка на замке.

Так оно и было. Мы с Хартом немало времени провели вместе и о многом говорили. Он был проницателен и умен, не так прост, как казался. У всех людей есть триггеры, темные стороны, бесы и демоны, прячущиеся в омуте, но у Харта они если и были, то он подчинил их себе полностью. Он словно обладал удивительной способностью контролировать себя и свои эмоции. Еще, судя по всему, не заботился о деньгах. У него был уникальный дар оставаться незаметным: работал на моего отца уже два года, но я все это время словно не замечала его. Мой отец был жестким и властным человеком, но я никогда не видела, чтобы он позволил себе хоть одно нелестное слово в сторону Харта. Рейчел доверяла ему. Мои братья уважали его. И еще он носил при себе оружие и, без сомнения, умел им пользоваться – значило ли это, что у него были враги?

Но все остальное словно было окутано туманом. Кто его семья, откуда он родом, где провел детство, что он делает, когда не следит за недоброжелателями моего отца, сколько у него было девушек, разбивали ли ему сердце, что он будет делать сейчас, когда мой отец запишет его во враги? Столько всего…

– Мой отец уже выходил с тобой на связь?

– Да, – кивнул он.

– И что сказал?

– Что я должен вернуть тебя домой, – усмехнулся он с таким видом, словно рассказывал о чем-то смешном.

– А ты?

– Ответил, что не могу и он сам знает почему.

– Надеюсь, он просто оставит тебя в покое и не пустит по твоим следам головореза, – сглатывая ком в горле, сказала я. – Мой отец способен на все. Мне очень жаль, что из-за меня у тебя теперь будут проблемы.

– У меня не будет проблем, Кристи. Проблемы скорее будут у него, когда он поймет, что лишился глаз, которые следили за Стаффордами.

– Эмма по-прежнему будет следить. Или, может, он наймет кого-то еще.

– Эмма – прекрасный детектив, – сказал Харт. – Но, боюсь, она не сможет подобраться к Стаффордам. Она ненавидит их, позволяет этим чувствам управлять собой и не способна ради цели отключать эмоции, даже когда это просто необходимо сделать…

– Почему ненавидит?

– У нее какие-то личные счеты со Стаффордами. Она не рассказывала, какие именно.

– А ты? – спросила я.

– Что я?

– Ты способен отключить ради цели все эмоции?

Харт сделал длинную паузу, обдумывая мой вопрос.

– У меня было много времени, чтобы научиться этому.

– Значит, да?

– Обычно да, – наконец сдался он. И почему-то выглядел так, словно извинялся за свои слова.

* * *

Гэбриэл кое о чем умолчал. Дом стоял на острове, до которого нам пришлось добираться на пароме. Если посмотреть на карту Ирландии, то на юго-западе, у самого края земли, можно увидеть множество небольших островов, отколовшихся когда-то от материка. Лошадиный остров, остров Кейп, Наследный остров, остров Замка, Лонг-Айленд – я знала об их существовании, но не думала, что когда-нибудь окажусь на одном из них.

Дом Гэбриэла располагался на Наследном острове, в его южной части. Мне мало что удалось рассмотреть в темноте, пока мы ехали в машине, но завтрашний день обещал мне изумительное путешествие и кучу впечатлений. Я прочла в интернете с телефона, что на острове восхитительная природа и множество диких птиц. Большинство домов построено в начале прошлого века, а песчаные пляжи и пейзажи удивят даже бывалых путешественников. Летом на острове популярны музыкальные фестивали и парусный спорт. А зимой здесь ищут вдохновение писатели и художники, глядя на умопомрачительные закаты и наблюдая за китами, что заплывают в местные воды из Атлантического океана.

Большой двухэтажный коттедж был сложен из темного камня. Подъездная дорожка была посыпана красным гранитом, который блестел в свете фар. Вокруг дома росли рододендроны и фруктовые деревья. Среди них качался на ветру гамак, растянутый между двумя стволами, а в зарослях, окутанных тьмой, пели пересмешники.

Это была любовь с первого взгляда. Едва увидев этот дом, я почувствовала, что мне будет тут хорошо. Что я в безопасности и зло не посмеет прийти сюда за мной.

– Добро пожаловать, – сказал Гэбриэл, открывая дверь и зажигая свет. – Не споткнись, порог выше, чем кажется. И уже заслужил репутацию весьма спотыкательного места.

– Спотыкательное место, – захихикала я.

Я вошла, огляделась и ахнула. Внутри дом казался еще больше, чем снаружи. Меня встретил интерьер в синих и угольно-серых тонах, невероятно стильный. Окна большой гостиной выходили в сад – завтра меня наверняка ждет крышесносный вид, пока я буду пить кофе. На второй этаж вела массивная лестница из темного дерева. На пол вместо ковра была брошена белоснежная овчина.

– С ума сойти! – воскликнула я.

– Уверен, Кристи МакАлистер видала дома красивее и даже жила в них, – сказал он, поднимая с пола кучу корреспонденции, которую почтальоны набросали в прорезь для писем.

– Нет, это официально самый красивый дом из тех, что я видела. Просто прими это. Кто придумал дизайн?

– Анджи.

– Твоя сестра? Она талант! Передай ей это.

– Ты сможешь сказать ей это сама. Я уверен, что завтра она заглянет на чай, – сказал он.

– Она тоже живет на острове?

– Да, слава богу, далеко, в северной части.

– Ты, я смотрю, не сильно по ней скучаешь.

– Она сводит меня с ума своей энергией. Мы словно работаем от разных источников питания, – рассмеялся он. – Ты голодна?

– От чашки чая не откажусь.

Пока он хлопотал на кухне, я разожгла камин. Харт не возражал. Я уложила туда поленья, торфяные бруски и щедро полила горючей жидкостью для камина. Чиркнула спичкой, и уже через несколько минут поленья вовсю трещали в языках пламени.

Гэбриэл вернулся из кухни с чашками и горячими закусками.

– Откуда все это?! – воскликнула я, глядя на мясной пирог и горячие хашбрауны.

– Попросил Анджи купить нам хлеб и молоко, но она, как обычно, увлеклась, – сказал он. – Надеюсь, ты все-таки составишь мне компанию.

Так и быть, слишком вкусно пахнет, чтобы отказаться. Мы ели, сидя на теплой овечьей шкуре и вытянув ноги. Я чувствовала счастье и изнеможение. Точно такое же, как в ту далекую ночь, когда отец оставил меня без гроша в кармане и Харт отвез меня в ресторан.

– Чему улыбаешься? – спросил он.

– Вспомнила то место, куда ты отвел меня, когда узнал, что я голодаю. И ту гору еды, что я нагребла себе на тарелку. Помню, как несла ее к столу и картошка с сосисками падали на пол. Со стороны смотрелось сильно дико?

Харт не улыбнулся в ответ. Покачал головой.

– Дико было только то, что я не мог забрать тебя к себе и кормить сколько угодно.

– Смотри, кажется, судьбу не провести. Я таки живу у тебя, и ты меня кормишь, – вздохнула я, чувствуя, как краснею. – Я буду платить тебе за жилье и делать все по дому.

– Даже не думай.

– Нет, я должна что-то делать, если ты не хочешь, чтобы я чувствовала себя полным дерьмом. Могу помогать тебе с твоей детективной работой. Я быстро нахожу язык с незнакомыми людьми. Если нужно будет подкатить к компании местной гопоты и выяснить что-нибудь…

– Боже, я скорее соглашусь на восковую эпиляцию, чем подпущу тебя к компании гопников.

Я минут пять хохотала, не могла остановиться. Харт сидел напротив, закинув ногу на ногу, и выглядел как психиатр, которому пациент рассказывает всякую несусветицу.

– Тогда могу быть твоим ассистентом, могу заказывать для тебя авиабилеты, искать что-нибудь в интернете, делать для тебя покупки! Я очень благодарна тебе за все, что ты для меня делаешь, и если тебе нужно что-то взамен, то только скажи.

– Ладно, так и быть. Нужно, – сдался он.

– Все, что угодно!

– Ты разжигаешь в доме камин. Ты, как я понял, профи.

– Принято! Что еще?

– Ты аккуратно каждый раз проходишь мимо спотыкательного места и не спотыкаешься.

– Не обещаю, но попробую, – рассмеялась я.

– И еще звонишь мне каждый день и рассказываешь, как у тебя дела.

– Ты не останешься здесь со мной надолго, так? – спросила я, внезапно приходя в уныние. Присутствие Гэбриэла странным образом делало все лучше: начиная от моего внутреннего состояния и заканчивая окружающим миром.

– Я должен уехать завтра, Кристи. У меня дела в Дублине. Но мы сможем видеться, если захочешь.

– Хочу, – кивнула я, надеясь, что мои глаза не выдадут мои мысли. Я не хотела, чтобы он уезжал. Я привязалась к нему, и теперь одна мысль о том, что мы скоро расстанемся, саднила, как заноза.

– Выше нос, – сказал он. – Ты не будешь скучать. На острове куча интересного. В гараже есть еще одна машина, ты в любое время можешь поехать в любое место, включая материк, переправа работает стабильно. Ну, не считая тех дней, когда штормит. И Анджи может составить тебе компанию, она обожает приключения. У нее шило в заднице и, наверно, еще и горстка гвоздей…

– Ладно, – вымученно улыбнулась я.

– Значит, договорились? – поднялся он, потягиваясь и разминая мышцы. – Разжигаешь камин, не спотыкаешься на спотыкательном месте и звонишь мне. А также плюешь абсолютно на все и на всех, кроме себя самой и своего здоровья. Теперь хочешь выбрать спальню? Их три наверху, возьми любую.

* * *

Я выбрала комнату с окнами на восток, люблю утреннее солнце. Харт пожелал мне спокойной ночи и ушел. Я позвонила Рейчел и сказала ей, что со мной все хорошо. Что у меня есть крыша над головой, защита и я планирую начать новую жизнь. Она спросила, где я, и я сказала, что лучше только у Христа за пазухой. Я правда чувствовала, что теперь никакое зло не посмеет тронуть меня.

Я приняла душ в смежной ванной комнате, забралась в кровать, погасила свет, и меня вырубило от усталости. Но долго я не проспала. Проснулась, когда было слегка за полночь, в промокшей от пота и прилипшей к телу ночнушке.

Мне приснилась та самая ночь, когда я получила овечью голову в подарок на день рождения. Приснился сад, полный гостей, и звуки музыки. Семья звала меня в гущу сада, чтобы открыть подарок. Отец вручил мне нож, чтобы я могла разрезать красные шелковые ленты на огромной коробке. Я разрезала их, они упали в траву и внезапно ожили. Расползлись в стороны, словно змеи.

«Будь осторожна, не делай резких движений», – предупредил меня отец, провожая змей глазами. Потом я сорвала оберточную бумагу, разрезала картон, и коробка развалилась.

Внутри на красной бархатной подушке, посыпанной блестками, лежала голова Гэбриэла.

Я выбралась из кровати, зашла в ванную и сунула лицо под ледяную струю воды. Пару минут смотрела в зеркало, вцепившись руками в раковину и пытаясь успокоить внутри животный, панический ужас. Это просто сон, сказала я себе. Просто отражение моего страха потерять Харта. Просто дурацкий хаотичный сюжет, который слепили мои нервные клетки под воздействием тревог и стресса.

Я не потеряю его. Он всегда будет рядом. С ним никогда ничего не случится. Никакое зло не посмеет посягнуть на его жизнь.

Я сняла мокрую ночную рубашку, набросила на себя черный банный халат, который обнаружила в ванной комнате на крючке, и спустилась по ступенькам в гостиную.

В камине по-прежнему горел огонь. Гэбриэл сидел на диване рядом, задумчиво глядя на пламя. Рядом с ним лежал раскрытый ноутбук, но экран уже погас. Харт оглянулся на звук моих шагов.

– Все в порядке? – спросил он, скользя глазами по моему лицу.

Я молча подошла к нему, села рядом и обняла. Его рука легла на мои плечи. Эмоции захлестнули меня, и я не сразу смогла ответить.

– В чем дело?

– Просто пообещай мне, что с тобой ничего не случится.

– Со мной ничего не случится, – сказал он, явно недоумевая, что на меня нашло.

– Мне приснилось, что тебя убили. Жестоко…

– Надеюсь, я умер с достоинством?

Он шутил и пытался рассмешить меня, но мне было не до смеха. К сожалению, он и я жили в мире, где человеческие жизни стоили меньше пороха и ножей. Я зажмурилась, приказывая себе не сметь плакать, и прижалась лицом к его плечу, надеясь, что он не заметит моих слез. Но они промочили его рубашку.

Он заглянул мне в лицо и повторил:

– Все будет хорошо.

– Я давно не верю в это, – выдохнула я.

– Есть что-то, вот что ты веришь? – спросил он, отодвигая прядь волос от моего лица и заправляя мне ее за ухо.

– В то, что смерть ближе, чем кажется.

– Возможно, – ответил он. – Но мы не так просты, чтобы подпустить ее слишком близко, правда? Мы так долго жили под пулями, что научились заплетать следы. Мы будем осторожны и не будем дразнить смерть. Станем тише воды и ниже травы…

Он коснулся ладонями моего лица, успокаивая. В очередной раз нежность его рук словно околдовала меня. После всех тех побоев, и унижений, и издевательств, и похищений, и несправедливости, и боли, что я пережила, его прикосновения, полные ласки, – боже, у меня не было против них никакого оружия. Я потянулась к нему и поцеловала. Прижалась губами к его губам, не чувствуя пола под ногами.

Плевать на все.

На прошлое, на будущее, на войну, на тех, кто ее развязал и кому она была по кайфу, на МакАлистеров, на Стаффордов, на то, что за все мои благие намерения я так дорого заплатила, и на землю, в которой мы все рано или поздно закончим. К черту все, кроме него. Быть с ним здесь и сейчас, и больше мне ничего не нужно.

Его тело отозвалось мгновенно. Ладони нырнули в мои волосы, губы ответили на поцелуй. Но стоило мне запустить руки под его рубашку и коснуться кожи, как он напрягся. Его пальцы сжали мои запястья.

– Кристи, ты должна остановиться, – хрипло сказал он, едва касаясь губами моих губ, – я один не в состоянии сделать это.

– Я нравлюсь тебе, так? Иначе бы ты не вытаскивал меня из дерьма раз за разом, снова и снова, ничего не требуя взамен. А если я нравлюсь тебе, то я не хочу останавливаться.

Я хотела продолжения, но он по-прежнему держал мои запястья и не отпускал.

– Ты нравишься мне, очень. Но я не хочу, чтобы ты торопилась сделать это из-за страха, что у нас мало времени и смерть где-то рядом, за поворотом. Или из благодарности. Или по любой другой причине, кроме той, что…

– Кроме той, что я просто хочу тебя? – закончила я.

– Именно, – кивнул он.

– Тогда у меня нет никаких других причин, – сказала я, глядя ему в глаза. – Это правильный ответ, детектив?

Я бессовестно дразнила его, и он понял это. Выпустил мои руки, сжал мое лицо и закрыл мне рот поцелуем. Я ответила, жадно и отчаянно, словно боясь, что он передумает. Мы целовались, пока шли в его спальню. Когда я открыла дверь в комнату, все мысли улетучились. Осталась только чувство, что этот мужчина – мое лекарство и что его прикосновения, его любовь и даже просто одно присутствие способны исцелять. А принимать все, что исцеляет, – правильно. Он развязал пояс на моем халате и медленно спустил его с моих плеч, обнажая грудь. Его глаза остановились на татуировке ягненка под моей левой грудью, и этот символ – символ чистоты и невинности – словно на мгновение приглушил его бушующее пламя.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил он, скользя по моему лицу одурманенным взглядом.

– Больше всего на свете. А ты?

– С той самой ночи, когда впервые встретил тебя, – сказал он, накрывая губами мои губы и ладонями – мои груди.

Мысль, что его тянуло ко мне с первого дня знакомства, была просто крышесносной. В ней было что-то страшно возбуждающее. Я на мгновение представила, как мы целуемся там же, у фонтана, в первую же ночь знакомства. Как мы занимаемся любовью в моей квартире в тот же вечер, когда он привез мне наличку от Рейчел. Как мы вместе уезжаем из отцовского дома, грабим мою квартиру, и потом он берет меня прямо на заднем сиденье своей машины.

Я взялась за его ремень, сходя с ума от одних только мыслей. Расстегнула его и запустила руку под пояс. Господи, мне придется постараться, чтобы вместить его целиком…

Стоило мне прикоснуться к нему, и Харт как с ума сошел. Подхватил меня на руки, перенес на кровать и принялся прожигать поцелуями длинную дорожку с севера на юг, пока не достиг крайней точки у меня между ног.

Еще никто не делал этого прежде, еще никому не хотелось свести меня с ума окончательно, еще никто не ставил себе цель увести меня за руку в рай и показать, что он действительно существует.

Я вцепилась пальцами в его волосы, вслух умоляя, чтобы он не останавливался, чтобы он и дальше делал со мной все эти вещи, о которых я читала в книгах, но не до конца верила, что это и правда мгновенно сносит крышу.

– Не волнуйся, – хрипло ответил он, укладывая мои ноги к себе на плечи и покрывая поцелуями внутреннюю сторону моего бедра. – Я не собираюсь останавливаться. Ты получишь все, что хочешь. Всё…

В ту ночь я узнала кое-что очень важное, а именно: жизнь не складывается из одних неудач, боли и падений. Это череда плохих и хороший вещей и, находясь в нижней точке, нужно помнить, что рано или поздно начнется восхождение. Плавный подъем или стремительный взлет – но он будет. Я была живым тому доказательством. Меня чуть не убили, чуть не отправили на тот свет, но вот прошел всего месяц, и вместо ада я очутилась в раю. Не так давно я лежала на земле, захлёбываясь собственной кровью, свернувшись клубком и пытаясь закрыть лицо от ударов. Теперь же – на мягких простынях, умирая от блаженства. Косметика текла по моему лицу, растворяясь в слезах и поте, волосы липли к груди и плечам, ошалевшее от наслаждения сердце молотило. Небо начало светлеть ближе к рассвету, а я все не могла оторваться от него – от мужчины, который вернул мне желание жить, не прося ничего взамен. От его губ, ласковых и требовательных одновременно. От его груди, теплой, сильной, слегка бронзовой от загара. От его ладоней, которым, я надеялась, больше никогда не наскучит мое тело.

Пусть он любит меня вечно. Пусть каждый день заканчивается безмятежным сном на его груди. Пусть змея, свернувшаяся внутри меня клубком, опьянеет от любви и ласки и больше не захочет никому мстить. Пусть его нежность превратит ее яд в сахарный сироп. Пусть жесткая, непробиваемая чешуя, которой я начала обрастать, растрескается и исчезнет под его пальцами…

* * *

Я проснулась от лучей солнца, пробивающихся сквозь жалюзи. Мышцы приятно ныли, тело казалось невесомым, мыслей не осталось: вместо мозга в моей голове теперь было облако сахарной ваты. Гэбриэл спал, положив руку на мой живот. Его грудь медленно вздымалась и опускалась. Сейчас, в лучах утреннего солнца я наконец смогла рассмотреть татуировку на его груди: сердце с проросшим сквозь него чертополохом. И еще одну на его предплечье: бутон цветка, растущий из дула пистолета. Гадая над их значением, я снова поймала себя на мысли, как мало о нем знаю. Так мало, что почти ничегошеньки.

Секс, сон и побег из дома явно пошли мне на пользу. А вот что-то из вчерашней еды желудку явно не понравилось. Я выскользнула из-под руки Гэбриэла и отправилась в ванную комнату. Рот наполнился слюной, как случается перед приступом рвоты, и если бы в желудке было хоть что-то, то меня бы точно стошнило. Легкое головокружение заставило меня вернуться в постель сразу же, как только я наспех умылась. Гэбриэл обнял меня, когда я забралась под одеяло. Притянул меня к себе и зарылся лицом в мои волосы.

– Как ты?

– Как будто хорошо трахнулась ночью, – прошептала я.

Он рассмеялся. Я рассмеялась тоже, наблюдая за ним, еще таким сонным, но уже неприлично сексуальным.

– Мне нравится, когда ты говоришь как беспризорница.

– Я и есть беспризорница, – сказала я. – Без дома, семьи и будущего.

– Дом у тебя уже есть. С семьей если не сложится, то никогда не поздно завести собственную. А будущее – знаешь, что в нем самое лучшее?

– Что?

– Никогда не знаешь, каким оно будет. Оно меняется с движением твоей мысли.

– Это точно, – пробормотала я. – Вот, например, вчера я хотела в монастырь…

– Уже не хочешь?

– Ночью передумала.

Гэбриэл рассмеялся, притягивая меня к себе.

– Ты был очень убедителен со списком тех вещей, которые стоит сделать, и… остальными аргументами против монастыря. Некоторые были очень… впечатляющими.

Он смеялся в голос. Я лежала на его груди, вдыхая пьянящий запах его горячей кожи и водя пальцем по чертополоху, проросшему сквозь сердце. Наверно, отец все-таки убил меня в том лесу, и я попала в рай. Наверное, если выгляну в окно, то увижу всюду колесницы, запряженные крылатыми лошадьми, и радужные облака. Небожители будут махать мне рукой, ослепляя улыбками и приветствуя. А Гэбриэл окажется моим ангелом-хранителем. Персонально и исключительно моим. У нас будет свое собственное облачко, и мы будем жить на нем вместе до скончания веков. О да, я не против!

Моя обнаженная грудь прижалась к его груди, скрыв под собой чертополох. Мне нравилось жаться к нему, вот так бесстыдно и просто, словно это было самой обыкновенной вещью на земле. Нравилось, как переплетались наши ноги и соприкасались бедра. Как его пальцы гладили мою спину, гуляя от шеи и до ягодиц.

– У тебя есть какие-то отношения с Эммой? – спросила я. – Я знаю, что ты ужинал с ней в ту ночь, когда я позвонила тебе…

Возможно, глупо было омрачать это волшебное утро вопросами о его других отношениях, но мне хотелось прояснить некоторые вещи прежде, чем я окончательно потеряю голову.

Харт помолчал, легко касаясь пальцами моего подбородка и пристально глядя на мое лицо. Его взгляд остался спокойным, он не стал нервничать, как только услышал об Эмме, и мне это очень пришлось по душе.

– Были. Мы расстались как раз тем вечером, когда ты позвонила. Я позвал ее на ужин, чтобы объясниться. Не знаю, что чувствовала ты, но мне все стало ясно в тот же вечер, когда ты решила сыграть для меня на пианино. Я знал, что ты окажешься в моей постели со дня на день, и параллельно встречаться с Эммой было бы неправильно.

– Ох, – все, что я смогла ответить я. Это было куда больше, чем я ожидала услышать.

– Я удовлетворил ваше любопытство, детектив? – улыбнулся он.

– В полной мере, – ответила я, уткнувшись лицом в его грудь.

– Тогда скажи мне вот что… Что было у тебя на уме, когда ты спросила, как я отношусь к маленьким, совсем крошечным, ошибкам?

– Не скажу, – сказала я, краснея.

– Ты была не против совершить в тот вечер маленькую ошибку со мной, не так ли?

– Ты не будешь считать меня легкомысленной и озабоченной, если я скажу, что да?

– А ты не будешь считать меня дикарем, если я скажу, что хотел взять тебя прямо там, не отходя от пианино?

Я рассмеялась, он тоже. Забавно было думать и шутить о прошлом, уже лежа в одной постели.

– Знаю, у тебя дела в Дублине, но останься со мной здесь на еще одну ночь, – попросила я.

– Не представляю, что должно случиться, чтобы я отказал тебе, – улыбнулся он.

Так головокружительно вдруг было обрести друг друга в мире, полном страданий и несправедливости. Так странно было чувствовать себя в полной безопасности после всего, что со мной случилось. Я знала, что Харт сможет защитить меня от чего угодно, ощущала это каким-то шестым чувством. А все остальное имело не больше значения, чем вчерашний прогноз погоды где-нибудь в Новой Зеландии.

Глава 12

Все утро мы провели в постели, не в состоянии разомкнуть объятия. Потом перебрались на кухню, позавтракали и принялись рассказывать друг другу истории из жизни. Гэбриэл провел детство в Шотландии у родителей отца. Его отец рано умер, но оставил им с Анджи приличное наследство. Гэбриэл никогда ни в чем не нуждался. Окончил университет в Лондоне по специальности криминалистика. Начал карьеру в полиции, потом решил работать на себя. Два года назад судьба свела его с моим отцом, и он переехал в Ирландию. Харт всегда работал на совесть. Сейчас, в двадцать восемь лет, у него был свой бизнес, штат сотрудников, обширный круг знакомств и связи с влиятельными людьми. Работы было много. Информация о конкурентах, соперниках, врагах была востребованным товаром, и за нее хорошо платили.

Сестра Гэбриэла, Анджи, на два года старше его, окончила художественную школу в Эдинбурге и работала дизайнером: рисовала, проектировала, разрабатывала интерьеры. Вслед за Гэбриэлом переехала в Дублин, они всегда были очень близки. Год назад она пережила очень неприятный разрыв с парнем, продала свою дублинскую квартиру и уехала сюда, на остров. Клиентов у нее меньше не стало, по суете большого города она не скучает, лошади и дикая природа приводят ее в полный восторг, так что возвращаться она вряд ли надумает. Хотя и жалуется периодически на отсутствие картинных галерей и магазинов с богатым выбором отделочных материалов…

Стоило Гэбриэлу закончить рассказ о сестре, как дверь распахнулась и в гостиную влетела девушка в черной фетровой шляпе и темно-вишневом дождевике. Мы с Гэбриэлом в тот момент сидели на диване, и я ютилась у него на руках. Рубашка на моей груди была расстегнута, и его рука как раз пыталась ослабить застежку на моем лифчике. Мы не успели отскочить друг от друга, настолько неожиданно все случилось.

Анджи замерла в дверях, сраженная зрелищем.

– Вижу, что дела у всех хорошо, можно не спрашивать, просто поздороваюсь, привет, – сказала она, закрывая ладонью глаза и пытаясь скрыть улыбку. – Ты, должно быть, Кристи! Прости, я не знала, что… вы вместе. Гэб мне ни слова ни сказал! Иначе бы я не вошла без звонка.

– Обычно люди звонят в любом случае, – заметил Гэбриэл.

– Я не люблю трогать кнопки, на них полно микробов. Гораздо безопасней просто толкать дверь плечом!

– Ну конечно! – проворчал Харт.

– Уже можно открывать глаза?

Я наспех застегнула пуговицы на груди и сказала, что можно.

Анджи убрала ладонь от лица, и на меня уставились смеющиеся серые глаза, такие же проницательные, как у Гэбриэла. Из-под шляпы выбивались длинные каштановые пряди. На носу сидели классные круглые очки, губы задорно улыбались, и что-то очень притягательное царило во всем ее облике. Должно быть, аура бунтарства. Дерзость маленькой колючки, выросшей среди садовых цветов. Непристойная шутка среди высокопарных поэм. Смех на тоскливых поминках. Вот кем она была, Анджи Харт.

– Очень приятно. Гэб много рассказывал о тебе, но никогда не упоминал, что вы встречаетесь. Он скрытный, как таежный волк!

«Да они начали встречаться прошлой ночью, поэтому он не успел», – заметил мой внутренний голос, который просто обожал меня подначивать.

Гэбриэл посмотрел на меня с заговорщицкой улыбкой – должно быть подумал то же самое. Что суток не прошло с тех пор, как мы стали принадлежать друг другу, и что нам самим еще предстоит свыкнуться с этим.

– И что же он обо мне рассказывал? – улыбнулась я.

– Что у тебя сердце размером с Кроук Парк[5]. Что семья у тебя не сахар. Что за тобой нужен глаз да глаз, а не то ты побежишь мирить льва с носорогом. Что Макгрегор не встал бы после тех нокдаунов, после которых встала ты.

Тепло разлилось внутри, словно я глотнула горячего чая. Гэбриэл выглядел смущенным, словно сестра только что показала мне коллекцию его детских штанишек. Я тоже смутилась от этой слишком лестной характеристики и осознания того, что он говорил обо мне с сестрой.

– Гэбриэл, ты уезжаешь сегодня, не так ли?

– Завтра.

– Но ты говорил, что…

– Завтра, – повторил Гэбриэл. Он так и не встал с дивана и не поприветствовал сестру. Только через пару минут, глядя на то, как он прикрылся журналом со столика, я поняла почему.

– Ребят, не хочу вас беспокоить и кофе сварю себе сама. Может, кто-то хочет тоже? – предложила Анджи, отправляясь в кухню.

– Не волнуйся, Анджи, ты не можешь побеспокоить нас больше, чем уже, – проворчал Харт.

– Я могу как-то облегчить твои страдания? – шепнула ему я, касаясь губами уха и постукивая пальцем по журналу.

– Да, – кивнул он. – Застегни все пуговицы и держись от меня подальше.

Я смеялась, когда шла на кухню. Харт провожал меня со скорбным лицом. Я повиляла ягодицами, чтоб поднять ему настроение. Он закрыл глаза, откинул голову на спинку дивана и проворчал, что то, что я делаю, ему совершенно не помогает.

* * *

Мы провели вместе день. Выбрались на природу, и Гэб с Анджи показали мне остров. День выдался ясным и теплым, ветра не было, океанический воздух пьянил, как наркотик.

Анджи околдовала меня вслед за братом. Есть люди, источающие особенную энергетику. С ними легко, с ними спокойно, они словно укрепленные гавани, где можно найти прибежище даже в самый страшный шторм. Оказалось, что Анджи тоже училась в религиозном пансионе для девочек, куда ее отправили бабушка с дедушкой, не в силах совладать с ее проказами и темпераментом. У нас сразу обнаружилась общая тема для шуток и разговоров.

– У нас была такая дисциплина, что мухи боялись гадить на стекла. Что, впрочем, не мешало нам развлекаться по мере возможностей, – сказала Анджи, как только Гэбриэл запарковал машину на берегу моря и мы вышли прогуляться.

– Мы ходили строем днем, а по ночам играли в карты на раздевание, – улыбнулась я.

– Наша директриса была бывшей наркоманкой, завязала, но изредка обдалбывалась кокаином так, что путала дверные косяки с людьми.

– Наша обожала ходить ночью по этажам и прислушиваться. Могла войти в любую комнату без стука в три часа ночи. Мы звали ее Цербер, у нее даже глаза светились в темноте.

– Моя подружка привозила из дому джин в бутылке от шампуня. Хорошо, что ее исключили, а не то я бы спилась в шестнадцать!

Я разразилась хохотом.

– Расскажи что-нибудь о своих школьных годах. Тяжко было? – спросила я у Гэбриэла, заметив, что он совсем не спешит делиться своими воспоминаниями, просто слушает нас с улыбкой.

– О да, ему было тяжко! – воскликнула Анджи. – Его не заперли, как меня, в монастырь, у него в школе был смешанный коллектив. И каждая вторая одноклассница мечтала, чтобы Гэбриэл залез к ней…

– Не продолжай, – предупредил он.

– В трусишки.

– Анджи! – Харт бросил в нее мелкой галькой.

– Но это правда! Пока мои репродуктивные органы зарастали плесенью в пансионе Святой Рафаэллы, Гэб каждое лето наведывался домой в компании новой девчонки.

– Я с тех пор остепенился, – рассмеялся он.

– Это тоже правда, – кивнула Анджи. – С тех пор как он стал работать у твоего отца, все девушки резко куда-то испарились. То ли постоянный стресс, то ли…

– Стресс, – оборвал он ее, поднялся и дал мне руку. – Думаю, нам пора возвращаться.

– Стресс по имени Кристи, – шепнула мне Анджи одними губами, стоило Гэбриэлу отвернуться.

Я с изумлением посмотрела на Харта, который ничего не услышал. По правде сказать, я на сто процентов была уверена, что ему всегда хватало женского внимания и вряд ли он монашествовал последние годы. Но мысль о том, что он мог обратить на меня внимание задолго до того, как мы впервые заговорили в ту ночь у фонтана, почему-то сразила меня наповал.

* * *

Он уехал на рассвете следующего дня. Прощались мы долго и горячо, так что губы потом долго саднило от поцелуев. Странно было вернуться в постель без него. Все казалось слишком тихим и меланхоличным: дом, пейзаж, погода, мои мысли, мое мироощущение.

Погода в то утро резко испортилась. С Атлантики налетели низкие тяжелые облака. Дождь обрушился на землю и на грудь океана. Я закрыла глаза и попробовала уснуть. Спалось тревожно. Снилось низкое темное небо, буревестники, парящие в предрассветном мраке, рыхлая земля на краю обрыва, в которой увязают мои пятки, и наконец мое стремительное падение в пропасть. Я резко открыла глаза, села на кровати и…

Приступ тошноты заставил меня вылететь из постели и бежать в ванную. Меня рвало так сильно, как никогда прежде. Голова была такой тяжелой, что я еле держала ее на плечах. Только через полчаса мне удалось совладать со своим желудком, который словно прокляли какие-то злые силы. Господи, что это? Отравление? Расстройство желудка? Последствия сотрясения мозга?

Я открыла браузер на телефоне и… ужасная догадка осенила меня раньше, чем я напечатала слово «тошнота». Боже правый, нет, этого не может быть. Я приняла таблетки в тот же день. В аварийную контрацепцию кладут столько гормонов, что шанс забеременеть был равен нулю. Я не могу быть… я не хочу! Сейчас, когда я еле-еле выкарабкалась из всего того ада, в который меня отправили Стаффорды и мой отец. Сейчас, когда в конце туннеля забрезжил свет. Сейчас, когда мне показалось, что судьба перестала пинать меня и швырять из стороны в сторону…

Ближайшая аптека, если верить «Гугл-картам», находилась в двух километрах от дома, на другом краю острова. За окном бушевала непогода. У меня не было ни дождевика, ни резиновых сапог, ни приличного зонта, но сейчас ничто не смогло бы остановить меня от похода за тестом. До аптеки пешком всего двадцать минут. Меньше, если бежать. Поэтому я побежала.

Дождь хлестал по лицу, легкая джинсовая парка вымокла в считаные секунды, кеды черпали воду в лужах. Когда я наконец добежала до аптеки, мою одежду можно было выжимать, а руки замерзли так, что я едва смогла вынуть платежную карту из кармана. Я купила у сонной аптекарши тест на беременность и попросилась в уборную. Она вытаращилась, но ничего не сказала, просто махнула в сторону двери за полками, уставленными лекарствами и подгузниками, и зачем-то сказала: «Удачи!»

* * *

Я вышла из туалета и остановилась перед прилавком, мелко дыша.

– Вы в порядке? – спросила аптекарша, заглядывая мне в лицо. Она была совсем юной и напоминала ту актрису, которая играла Арью Старк. Прямо очень, отчего я никак не могла избавиться от мысли, что тоже попала в кино. Причем в драму или даже триллер. Такой, где ближе к концу вряд ли кто-то выживет.

– Можно еще один тест? – спросила я.

– Вы купили уже три, я думаю, что…

– Сколько у вас еще осталось?

Она заглянула в ящик под прилавком и сказала:

– Еще три.

– Я возьму их тоже, – сказала я. – Но у меня вопрос: может ли вся партия тестов быть бракованной?

Продавщица только улыбнулась в ответ и сказала:

– Приходите через девять месяцев, я дам вам скидку на памперсы.

Я расплатилась, распахнула дверь и вышла на улицу. Подставила лицо ветру и закрыла глаза. Дрожь сотрясала тело. Я сжимала и разжимала кулаки в бессильном желании подраться с судьбой. Прямо сейчас, здесь. Пусть моя судьба – психопатка с кровожадной улыбкой и сумасшедшим взглядом – явится ко мне в образе человека. Пусть подойдет ко мне, и я накинусь на нее с кулаками. Буду лупить ее, пока она не станет лучше! Я шла домой под проливным дождем, от шока не в состоянии даже плакать.

Тесты показали плюс. В кармане лежало еще три неиспользованных, но что-то подсказывало мне, что и они не на моей стороне.

Почему-то на задержку я попросту не обратила внимания. После того, как меня чуть не убили в том лесу, после реанимации, черепно-мозговой травмы и трех недель в больнице график моих месячных был последней вещью, о которой я думала. Все это время меня больше волновали мое лицо, зубы, способность говорить, шевелить пальцами и ходить без костылей.

Сейчас же я ненавидела себя за то, что ни разу не заглянула в календарь. Ни разу не открыла приложение на своем телефоне, в котором вела график цикла. Ни разу не остановила себя и не сказала себе: «Стоп. Какое сегодня число?»

Дождь усилился, ветер сбивал с ног, но спешить уже было некуда. Я переставляла ноги медленно, как старуха. Шла, шатаясь, как пьяная. До аптеки я добралась за пятнадцать минут – назад та же дорога заняла почти час. Гэбриэл позвонил мне где-то на середине пути, но у меня не хватило духу взять трубку. Я бы разрыдалась, не смогла бы вымолвить ни слова.

Гэбриэл.

Если бы я только узнала раньше о том, что беременна, я бы никогда не позволила случиться тому, что между нами случилось. Я бы держалась от него подальше, я бы не искала у него утешения, не сбежала бы с ним. Не позволила бы ему заботиться о себе, не согласилась бы ехать сюда, не взяла бы у него ничего – ни поцелуя, ни улыбки, ни объятий.

Он не заслуживает такой жуткий сюрприз. Он не заслуживает связаться с таким человеком, как я. Он достоен лучшего, видит бог.

Я остановилась перед своим домом, внезапно разглядев на пороге Анджи в ее пестром дождевике, звонившую в дверь. Она оглянулась, заслышав мои шаги.

– Хей! Кристи! Не думала, что существует хоть один человек, способный выйти из дому в такую погоду, но теперь я знаю, что нас как минимум двое! – рассмеялась она.

Я подошла ближе, пытаясь выдавить из себя приветствие, но в горле стоял ком, и я боялась, что разревусь, как только открою рот.

– Эй, что случилось? – сдвинула брови она. – Ты такая бледная.

Она протянула мне руку, и я вцепилась в нее, как утопающий.

– Господи, да ты же холодная, как лед! Идем в дом!

Она втянула меня внутрь, помогла снять мокрую одежду, посадила в кресло и завернула в плед. Я безвольно следила за ее движениями, как приговоренный следит за приготовлениями к казни. Она возненавидит меня, как только узнает. Какие еще чувства может испытать женщина к той, что манипулирует ее братом, хладнокровно использует его, лишь бы выжить, скрывает свое положение, юлит, пока не получит свое – теплое место, крышу над головой, руку и плечо…

Вот что она обо мне подумает.

Вот что обо мне подумает Харт.

Когда Анджи сунула мне в руку чашку чая, я уже знала, что до конца дня покину этот дом. Позвоню Сету и попрошу забрать меня отсюда. Потом подыщу себе гостиницу или попрошусь на время к кому-то из университетских подруг. Понятия не имею, что делать в данной ситуации, но зато точно знаю, что голову морочить никому не буду.

– Пей, – сказала Анджи, усаживаясь напротив.

Я сделала глоток: чай был горьким, травяным, пах тимьяном и лавандой. Паника постепенно отпускала меня, и вместо нее появлялись спокойствие и решимость.

– А теперь рассказывай, что произошло. Вы поссорились?

– Нет. Все в порядке.

– Ага, я вижу. У тебя слезы по лицу текут. – Анджи склонила набок голову.

Я провела ладонью по щекам – и правда.

– Расскажи мне, – попросила она. – Тебе станет легче.

Она была слишком хорошей, чтобы лгать ей. Слишком славной, чтобы не сказать правду прямо сейчас. Она мне нравилась, и это придало мне сил. Я сделала глоток чая, отдышалась и сказала:

– Я беременна. Не от Гэбриэла. Вот. – И пока Анджи пыталась собрать мысли воедино, глядя на меня огромными испуганными глазами, я добавила: – Я не буду скрывать это, не волнуйся, и сегодня же уеду. Я не знала, что беременна, иначе бы не позволила нашим отношениями начаться. Мне не нужен его дом, и вообще ничего не нужно. Кроме него самого. Но что уж теперь.

Я отставила чашку и медленно поднялась. Головная боль, которая, я надеялась, уже не вернется, начала сверлить виски. За последний час мое самочувствие словно сделало резкий реверс и вернулось к исходной точке. Сегодня утром я чувствовала себя почти здоровой, но сейчас не отказалась бы от костыля и горсти обезболивающего.

Анджи поднялась тоже, коснулась моего плеча и сказала:

– Переправа закрыта из-за шторма, ты не сможешь уехать сегодня. Давай я сделаю тебе горячую ванну, тебе нужно согреться. Потом ты расскажешь мне все по порядку, и… мы подумаем, что делать дальше.

В этот момент мой телефон, который я оставила на столике, завибрировал и пополз по лакированной поверхности. Мы обе прочитали имя на экране: Гэбриэл. Видя мое замешательство, Анджи взяла мой телефон и ответила:

– Привет, бро… Кристи неважно себя чувствовала и сейчас спит… Все в порядке, просто перепады давления из-за непогоды, голова разболелась… Она позвонит тебе, как только проснется. Как доехал? Хорошо? Погода просто адовая… Пока.

Анджи вернула телефон на столик и улыбнулась. Боже правый. Эта женщина только что вместо того, чтобы оттолкнуть мою терпящую бедствие лодку от своего берега, прыгнула в бушующее море, чтобы помочь мне.

– Зачем ты все это делаешь? – спросила я.

– Я хорошо знаю своего брата. Если он решил быть c тобой, то это значит, что ты действительно хороший человек. Плюс я в курсе, что за ад творится между твоей семьей и Стаффордами. И что тебя недавно похитили и держали в плену. Поэтому прекрати втаптывать себя в грязь, расскажи мне остальное, и мы подумаем, что делать.

* * *

Я лежала в теплой ванне под пышными шапками пены. Анджи положила мне на голову компресс и принесла еще одну чашку своего травяного чая, который хоть и был горек, но хорошо успокаивал и явно шел мне на пользу. По крайней мере, меня больше не трясло и не хотелось разбежаться и прыгнуть со скалы. Я рассказала ей все от начала и до конца, как оно было. Анджи слушала, сидя на полу ванной комнаты и запустив пальцы в волосы.

– Не понимаю, как это возможно. Я выпила таблетку в тот же день, когда это все произошло, – пробормотала я.

– Знаю одно: когда человека сильно избивают, его может наизнанку вывернуть только так. А если тебя стошнило раньше, чем таблетка успела раствориться в желудке, то считай, ты не приняла ее вовсе.

Все встало на места в ту же секунду. Я вспомнила, как лежала на земле и захлебывалась кровью. Вероятно, рвота там тоже была.

– Анджи, что мне делать? – подняла глаза я. – Я чувствую себя парией, изгоем, паршивой овцой. Меня возненавидит весь белый свет. МакАлистеры – за то, что я ношу ребенка Стаффордов. Дэмиен – за то, что я пришла к нему ночью и, считай, сама залезла к нему в постель. Гэбриэл – по той же самой причине. И я сама себя ненавижу за то, что позволила всему этому случиться…

– Стоп, прекрати! – оборвала меня Анджи. – Это тебе нужно ненавидеть отца за все, что он сделал с тобой! Дэмиена – за то, что похитил тебя! Ненавидеть МакАлистеров за то, что выставили тебя на улицу, отобрали квартиру и не стали защищать! Стаффордов – за то, что обращались с тобой как с вещью. Пусть бы попробовали похитить кого-то из твоих братьев! Для этого кишка у них тонка, другое дело – девчонка! И на тех, кто развязал и питает кровью эту войну, но не спросил у тебя, хочешь ли ты в ней участвовать. Злиться здесь имеешь право только ты! Оставшаяся один на один со своими проблемами и ребенком.

Анджи положила руки на край ванны, потрогала мой лоб и закончила:

– На хрен всех, у кого повернется язык хоть в чем-то обвинить тебя. А остальное как-нибудь разрешится. Вот что я думаю.

Мне нужно было услышать это. Мне нужно было, чтобы кто-то просто сказал это вслух.

– Ты оставишь ребенка? – спросила она.

– Да. Не могу иначе. Не по религиозным соображениям: я перестала верить в Бога после всего, что случилось. И не потому, что Дэмиен имеет для меня какое-то значение. Миллион ужасных причин могут вынудить женщин прервать беременность, и никто не в праве этих женщин судить. Но моя причина – особенная: я никак не могу избавиться от мысли, что стану похожей на своего отца, если сделаю с моим ребенком то, что едва не сделал со мной мой он. А я ни в чем не хочу быть похожей на него! Я знаю, что сошла с ума…

– Ты не сошла с ума, – сказала Анджи. – Ты говоришь простые и понятные вещи.

– Как отреагирует Гэбриэл?

Анджи подумала с минуту, растирая ладонями виски, и наконец сказала:

– Скорей всего, не подаст виду, ни один мускул на лице не дрогнет. У него самоконтроль, как у гранитной статуи. Я ни разу не видела, чтобы он орал или психовал. Но боюсь, что внутри его разорвет, потому что ты действительно ему нравишься. Думаю, что он захочет уйти на какое-то время и побыть в одиночестве, как волк, которому нужно зализать раны. Он редко пьет спиртное, за бутылку не схватится. Ему если нужно забыться и голову отключить, он гоняет по трассам после полуночи. Еще может пойти и выбить все дерьмо из кого-нибудь в том клубе, где он тренируется. У него разряд по смешанным единоборствам с шестнадцати лет. Хорошо, что есть этот клуб, иначе, мне кажется, он бы просто нарывался на драки с гопотой на улицах… Даже не знаю, что будет лучше: дать ему побыть в одиночестве или никуда не отпускать. Он не маленький, сможет постоять за себя и держать свое дерьмо в узде, но, ты знаешь, когда дело доходит до ревности, любой может с катушек слететь.

Анджи шумно высморкалась в бумажное полотенце и предложила мне еще чаю. Хотя, учитывая тяжесть обстоятельств, мне бы сейчас куда лучше помог стакан виски.

– Он будет прав, если оттолкнет меня, – сказала я, утирая слезы. – Какой-то частью своего сердца я даже хочу, чтобы он сделал это. Я не заслуживаю его любви.

Анджи присела на край ванны и, глядя на меня, как на маленького глупого ребенка, который не в состоянии понять вообще ничего, сказала:

– Я начну сначала, а ты следи за движением моих рук. Ты решила проведать Дэмиена, потому что боялась, что он покончит с собой, – это нормально. Все вышло из-под контроля, и вы провели ночь вместе – это тоже случается. Из-за варварства твоего отца аварийная контрацепция не сработала – не твоя вина. Ты не знала о том, что беременна, вступая в новые отношения, – тоже могло бы случиться с каждой. Тебя отвернуло от Стаффорда после его поступка и начало тянуть к моему брату, потому что равных ему ты еще не встречала и потому что он мужик что надо, – и тут нормальней не бывает! Ты понимаешь, к чему я клоню?

– К тому, что я не кусок дерьма?

– Именно. Ты не кусок дерьма. А значит не заслуживаешь, чтобы с тобой дерьмово обращались. Просто Вселенная на все твои добрые порывы ответила плевком. Так случается. Нужно принять это как данность, как факт, который мы не можем изменить.

Анджи словно разобрала мою беду на маленькие лоскутки и сшила их заново в другом порядке. После разговоров с ней я почувствовала себя мудрой и спокойной, как буддистский монах.

Она помогла мне понять, что теперь я взрослая женщина, которая отныне сама будет решать, как ей жить. И что бы я ни выбрала для себя – это будет правильно, что бы я ни сделала – это будут мой путь и моя собственная жизнь.

* * *

Из-за непогоды переправа была закрыта еще три дня.

Эти три дня удержали меня от поспешных решений и от малодушного побега с острова. Мне словно было судьбой послано это время, чтобы успокоиться, взять себя в руки, прекратить обвинять себя во всех смертных грехах и перестать чувствовать себя шлюхой, которая беременеет от одного, а про любовь поёт другому…

И еще судьба послала мне Анджи. Она была на десять лет старше меня, и ей было что мне посоветовать. Мы провели три дня под одной крышей, она приходила по первому зову, варила мне чай с тимьяном, который помогал пережить приступы начинающегося токсикоза, мы вместе ели, вместе смотрели сериалы на «Нетфликсе» и на бушующую стихию за окном. Для меня это было больше, чем я могла бы мечтать…

Гэбриэл обещал приехать сразу же, как только разделается с делами. Я ждала его приезда и панически боялась одновременно. Невыносимо было знать, что я потеряю его сразу же, как только он вернется. Я не была настолько наивна, чтобы мечтать, будто он захочет быть со мной после того, как узнает, что я ношу ребенка от другого. Я знала, что наши отношения обречены. Когда наступала ночь и Анджи оставляла меня одну, я не могла справиться со слезами и долго не могла уснуть. Знала, что это отразится на моем внешнем виде и я буду выглядеть как дерьмо, когда Гэбриэл приедет.

Но какой был толк в том, чтобы выглядеть хорошо?

* * *

В день приезда Харта Анджи предусмотрительно покинула дом. Обняла меня и сказала: что бы ни случилось, она поддержит меня. Я едва не цеплялась за нее, когда она уходила, до того страшно мне было. Потом нечеловеческим усилием воли мне удалось собраться, выпрямить спину и даже изобразить на лице подобие улыбки, когда Гэбриэл переступил порог.

Я старалась запомнить его в мельчайших деталях, на всю жизнь, словно он был произведением искусства в Лувре, а у меня осталась всего пара минут, чтобы постоять рядом, пока толпа не понесла меня дальше. Его тело, его лицо, глаза, смех, руки, поцелуи… Поцелуи забыть будет тяжелей всего. И еще то, как он касался меня. И то, как он умел шутить с совершенно серьезным лицом. И все то, что он сделал для меня, без всякого расчета…

– Все в порядке? – спросил он, когда вместо того, чтобы кинуться ему на шею, я замерла посреди гостиной, как испуганный олень в свете фар.

– Нет, – выдавила я из себя, говоря с большим трудом, как человек после инсульта.

Он бросил сумку, подошел ко мне и сжал мое лицо в ладонях. Я обвила его шею, запоминая эти объятия и едва не плача. Потом попросила его выслушать меня, мы сели рядом, и я медленно, мучительно, с трудом подбирая слова, рассказала ему обо всем.

Легче было бы разрезать себе живот и медленно вытягивать оттуда кишки, чем все объяснить. Когда я закончила, то чувствовала себя совершенно опустошенной.

Он отреагировал так, как и предупреждала Анджи. Слишком спокойно. Молчал, следил за движением моих рук, которые я не знала куда деть, ровно дышал и продолжал расслабленно сидеть, откинувшись на спинку дивана, словно мы были в баре и говорили о каких-то банальных вещах за стаканом спиртного.

Затем он поднялся и отошел к окну в дальний угол гостиной. Оперся руками о подоконник, наклонившись вперед, так что я видела только его напряженную спину.

– Скажи что-нибудь, – попросила я.

– Что именно? – бросил мне он.

– Что угодно. Я хочу знать, что ты думаешь.

– Это уже неважно.

– А что важно? – встала я.

– Почему ты сделала это? – не глядя на меня, спросил он. – Почему ты позволила ему?

– Все еще любила его тогда и хотела спасти.

– А потом резко разлюбила и тут же поняла, что тебе нужен я? – усмехнулся он, не глядя на меня.

Лучше бы он меня ударил. Удар причинил бы не столько боли, как этот вопрос, полный иронии и сарказма. Я отступила и, мелко дыша, сказала:

– Да. Именно так. Резко разлюбила его. Отец ударил меня у него на глазах. Дэмиен видел, что мой отец совершенно неадекватен и ничем хорошим это для меня не кончится, но ничего не сделал, чтобы уберечь меня! Ничего! Молча швырнул меня тому, кто рад был убить меня. Поэтому да, я разлюбила его в одно мгновение, и, черт возьми, это было легко!

Я набрала воздуха в легкие и поклялась себе, что не заплачу. Слезы делают человека слабым и жалким, а я не могла позволить себе такую роскошь.

– Что касается тебя… – продолжила я. – Говорят, что любовь обычно не приходит к нам в лучшие времена, она обычно застает нас, когда мы в полном дерьме. Так оно и случилось. Но если бы я знала, что беременна, я бы не позволила нашим отношениям начаться и не позволила себе прикоснуться к тебе. И тогда мне бы не пришлось сейчас разгребать собственноручно весь этот ад и чувствовать себя шлюхой, прыгающей из постели в постель.

– Не говори так, – выпалил Харт, нервно запуская пальцы в свои волосы.

– Это правда. Послушай, мне ничего от тебя не нужно! Я только хочу, чтобы ты не чувствовал, что я тебя использовала, и смог как-то… пережить все это. Ты – лучшее, что случилось со мной за долгое-долгое время, а может, и за всю жизнь. И поэтому мне действительно очень-очень жаль, что… всё так получилось.

Я подошла к нему и обняла. Вот они, последние минуты в Лувре, рядом с шедевром. Он не обнял меня в ответ, даже не пошевелился. Каменная спина, равнодушные руки, ледяное молчание. Моих объяснений явно не было достаточно, а сказать ничего лучше я бы уже не смогла.

Я вернулась в свою спальню, спотыкаясь на ступеньках и задыхаясь от слез, и принялась складывать свои вещи в чемодан. Их было немного, и сборы заняли всего пять минут. Потом я позвонила Сету и попросила приехать за мной на Наследный остров.

– Он что-то сделал с тобой? – вздыбился Сет, как только уловил отчаяние и слезы в моем голосе.

– Кто? Гэбриэл? Господи, нет…

– Тогда какого черта ты плачешь?

– Просто, пожалуйста, приезжай и забери меня. Буду ждать тебя у переправы. Мне больше некому позвонить.

Затем я спустилась назад в гостиную. Гэбриэл стоял там же, где я оставила его. Положив руки на подоконник и глядя в окно. Неподвижный, как каменное изваяние. Я подавила в себе порыв снова обнять его, бесшумно открыла дверь и вышла на крыльцо.

Вот и все. Страшнее всего прыгнуть. А вот лежать на дне пропасти с переломанными ногами уже не так страшно.

Ветра не было, вечер обещал быть ясным и теплым, закатное солнце медленно катилось к земле. Небо наконец пролило все слезы и успокоилось. Тишина стояла такая, что, казалось, от треска одной лишь сломанной ветки мир расколется пополам. Величие природы способно успокоить душу, если только перестать смотреть в землю, а поднять голову и посмотреть вперед.

Я оглянулась на дом в последний раз и зашагала по дороге. Полчаса – и я дойду до переправы. Сет отвезет меня до ближайшей гостиницы, где я остановлюсь на пару дней и подумаю, что делать дальше. Боже, только пусть Гэбриэл найдет в себе силы справиться с тем, во что я втянула его.

Глава 13

Я шла по дороге уже с четверть часа, когда черный BMW притормозил рядом, поднимая пыль. Харт опустил стекло и сказал:

– Сядь в машину, нужно поговорить.

Я остановилась, но в машину не села.

– Не беспокойся обо мне, – ответила я. – Я не останусь под мостом. Брат подберет меня на переправе.

– И что дальше? – спросил он.

– Какая разница? Мне не пять лет, я разгребу как-нибудь сама свое дерьмо.

– Ну конечно, – усмехнулся он.

– Ну конечно что? Думаешь, я не в состоянии позаботиться о себе? Думаешь, только ты и можешь сделать это? Вообще-то, я жила без тебя двадцать лет и как-нибудь проживу и дальше. – Я отвернулась и попросту зашагала дальше по дороге. К черту. Мне не нужна помощь, завернутая в жалость.

Дверь машины распахнулась, и в следующую секунду Харт очутился рядом и схватил меня за руку, заставив выронить чемодан.

– Напортачила ты, Кристи, но полным дерьмом должен чувствовать себя я? – рявкнул он у моего уха, снова проговаривая слова с сильным шотландским акцентом, который я слышала всякий раз, когда Харт злился. – Залезай в машину, не заставляй меня повторять дважды.

– Не смей говорить так со мной!

– А как мне говорить с тобой? Поблагодарить за то, что разбила мое гребаное сердце? – бросил мне он, сжимая мою руку до боли.

– Я не хотела этого! – заорала я. – Я выпила таблетки, чтобы не забеременеть, но меня избили до рвоты, и они не сработали!

– Ты не должна была спать с ним вообще, господи! – простонал он.

– Ты никогда не делал ошибок?! Святой, идеальный, несравненный Гэбриэл Харт, который никогда не ошибается!

– Ошибаюсь. С одной лишь разницей: во время ошибок я обычно надеваю резинку!

– Да пошел ты на хрен со своими лекциями! – заорала ему я, ударяя его обеими руками в грудь.

Его глаза полыхнули огнем, он схватил меня за руку и потащил в машину. Я попыталась вырваться, но не тут-то было, он был сильнее меня раз в сто. Без лишних слов он просто впихнул меня в салон и захлопнул дверь. Наверно, думал, что я останусь сидеть внутри, как послушная болонка, но стоило ему отойти за моим чемоданом, как я выпрыгнула из машины и побежала прочь, через поле.

Харт настиг меня через секунду. Вцепился в мою одежду и заставил остановиться. Путаясь в высокой траве, я потеряла равновесие и упала на колени. Он не устоял и упал тоже, схватив меня в охапку. Пару минут я пыталась вырваться, укусила его за руку, дала ему в челюсть, послала его подальше трехэтажным матом. Он выругался, сжал мои запястья, накрыл своим телом, обозвал исчадием ада, и…

Его губы накрыли мои в безжалостном, чуть ли не яростном поцелуе. Руки рванули в стороны полы моей рубашки, вздернули лифчик и сжали выпрыгнувшую из-под него грудь. Его рот обжег мою шею, щетина подбородка впилась в кожу, его бедра вжались в мои. Он был зол, как дьявол, ему было больно, и прощать мне все, что я натворила, он просто так не собирался. Я вцепилась в его волосы, едва не плача то ли от злости, то ли от облегчения. Сначала пыталась сбросить его с себя, но тяжесть его тела и его неистовство словно одурманили меня. Мои собственные руки предали меня, когда стали шарить по его телу, гладить его спину, расстегивать его ремень. Он застонал, выругался, стянул с меня джинсы рывком и нижнее белье вместе с ними.

Высокая трава отгородила нас от мира, слепое небо, равнодушное к тяготам смертных созданий, накрыло нас. На километры вокруг простиралась степь без единой живой души: ори, визжи – никто не придет. Он раздвинул мои согнутые в коленях ноги, навалился и вошел в меня так резко, что я охнула.

– Мне жаль, Гэбриэл, мне жаль, – повторяла я, прекрасно осознавая, что это все – расплата. Что ему нужно выплеснуть на меня всю свою ярость, иначе он сойдет с ума. Что только этот бешеный темп и только эта злость, с которой он трахал меня прямо на голой земле, и смогут спасти его от помешательства. На моей шее и груди завтра останутся синяки, это уж точно. Будут жечь губы, и будет саднить между ногами. Но, по крайней мере, мне будет что вспомнить, когда все закончится и я встречу ночь в придорожной гостинице, свернувшись клубком под тонким одеялом и задыхаясь от слез.

Харт развернул меня на живот, обхватил руками и заставил плакать от блаженства. Его пальцы нашли мой клитор и устроили мне пытку. Я кончила практически мгновенно, уткнувшись лицом в землю, как преступница при задержании. Он излился следом, врезаясь в меня все глубже на каждом толчке. Больше не было нужды предохраняться – и в этом заключалась неожиданная и головокружительная свобода.

Я лежала лицом в траве, мечтая о том, чтобы время остановилось. Чтобы он не выпускал меня из рук, из головы, из сердца. Ибо как только он отпустит меня, моя жизнь разломится на до него и на после. И лучшая ее часть останется здесь – в этом крохотном отрезке времени, здесь, в этой траве, под этим небом.

Харт отстранился, лег рядом, убрал взмокшие пряди от моего лица. Я посмотрела на него, наслаждаясь зрелищем: раскрасневшееся лицо, припухшие губы, глаза – мутные, одурманенные. Он притянул меня к себе, я обняла его за шею, спрятала лицо на его груди. Прижалась губами к чертополоху, не в силах сдержать слезы.

– Я хочу, чтобы ты осталась, а остальное… Мы придумаем, что со всем этим делать.

– Ты хочешь, чтобы мы и дальше были вместе, или просто… предлагаешь мне крышу над головой? – тупо проговорила я, даже боясь думать о том, что услышу в ответ.

– Я предлагаю тебе остаться в моей жизни, в моем доме, в моей голове и в моей спальне, – просто ответил он, заправляя прядь волос мне за ухо, и у меня перехватило дыхание от его слов. Таких простых, но так много значащих.

– Гэбриэл, я не смогу сделать аборт, – сказала я. – Не из-за Дэмиена и не из-за религии. Я хочу быть с тобой, хочу все исправить, и мне не нужен никто, кроме тебя, но… избавиться от этого ребенка… я просто не могу сделать это. У меня не хватит сил…

Он привстал на локте, посмотрел на меня, сдвинув брови:

– Я никогда не попросил бы тебя сделать это.

– Правда?

Харт помолчал, подбирая слова, потом сказал:

– Разве это не чудо, что этот ребенок выжил после всего, что с тобой сделали? Словно всем назло. Только представь, насколько бесстрашна и упряма эта маленькая пылинка. Тебя чуть не убили, а она вцепилась в тебя и терпела вместе с тобой, – сказал он. – И еще… Ведь это не плод изнасилования или случайная беременность от первого встречного. Это ребенок человека, о котором ты грезила с юных лет. Не важно, что ты испытываешь к Стаффорду теперь. Важно, что ты будешь любить своего ребенка, Кристи. И никто, ни я, ни кто-либо другой не вправе становиться между тобой и твоим сыном или дочкой. Вот что я думаю.

Я отвернулась, утирая слезы. Я достаточно плакала в своей жизни, но еще никогда от того, что кто-то любил меня так сильно, что ставил мои интересы выше собственных. И от того, что он сохранял человечность и ясную голову даже на этой тонущей лодке, в которой мы все оказались. И от того, что он решил остаться со мной в этой лодке, а не махнул рукой и выкинул за борт.

– Но об одном ты должна помнить. Этот ребенок навсегда свяжет тебя со Стаффордами. И с Дэмиеном, в частности.

– Нет, – резко сказала я. – Стаффорды сами по себе, а я сама по себе.

– Ты не собираешься сказать ему?

– После всего, что он сделал? Даже не подумаю.

– Он все равно узнает.

– И что тогда? Заявит на него права? Захочет быть частью моей жизни? Скажет, что, вернись он в прошлое, и он поступил бы иначе? – нервно рассмеялась я. – Тогда я просто покажу ему свои фотографии из больницы, которые сделали следователи. Пусть посмотрит. Или шрамы на моем теле. Или вот эти три пальца, которые больше не работают. Я была готова на все, чтобы спасти его. На все! А что он сделал для меня? Ничего. Даже хуже: остановил Тайлера, когда тот пытался защитить меня. Он стал соучастником, Гэбриэл! Он позволил отцу искалечить меня…

Харт привлек меня к себе, пытаясь утешить. Я прижалась к нему, черпая силу в его объятиях.

– Мой ребенок не породнит меня со Стаффордами. Наоборот, он будет напоминанием об их истинном лице и об их истинной природе.

К машине я шла послушно, как шелковая. Харт был доволен. Шлепнул меня по заднице, когда я садилась в салон. Мой чемодан валялся у обочины как свидетельство того, что жизнь может развернуться на сто восемьдесят градусов в любую минуту. Гэбриэл забросил его в багажник, и мы поехали домой. Домой – о, что это было за волшебное слово…

Солнце почти село, утонуло в сумеречных чернилах. Впервые за последние три дня на сердце было легко. Хотелось петь самые дурацкие, нелепые песни, танцевать со всеми подряд и забыть все обиды – выбросить их в воду, развеять по ветру, закопать в песке…

Напоминание о нашей ссоре осталось лишь одно: полнейший хаос в гостиной на первом этаже. Пол был усеян осколками посуды, что прежде стояла на барной стойке; стеклянный журнальный столик был перевернут, и зеркало в ванной треснуло паутиной. И еще я увидела несколько капель крови на кафеле.

Я повернулась к Гэбриэлу, разглядывая его, и лишь тогда заметила ссадины на его костяшках: он разбил себе руку после моего ухода. Скорей всего, грохнул кулаком по зеркалу в ванной…

– Ерунда, – ответил он, читая все в моем взгляде. – Мне просто нужно было… выпустить пар. Только не вздумай убирать все это, я сам…

Тысяча слов вертелась на языке, но кроме «ох» я так ничего и не смогла вымолвить. Весь этот беспорядок был словно отражением силы его чувств ко мне. И силы боли, что я причинила…

– Мне так жаль, – повторила я в сотый раз.

– Кристи, это всего лишь посуда, – усмехнулся он, касаясь моей щеки.

– Я не имела в виду посуду…

– А что, зеркало? – отшутился он, прикидываясь, будто не понимает. – Оно тоже ничего не стоит. Так что тебе правда больше не за что извиняться.

Анджи позвонила мне, не выдержала мук неизвестности. Я рассказала ей, что наши с Гэбриэлом отношения, которые я заранее похоронила, вдруг взяли и ожили. Вышли из пещеры, как Лазарь. Она прилетела через двадцать минут с горой свежеиспеченных булочек. Сказала, что только эти булочки, которые она пекла весь день, и спасли ее от помешательства.

* * *

Анджи собралась домой, когда совсем стемнело. Набросила куртку, выдала мне снова порцию крепких объятий и была такова. Но не прошло и пяти минут, как она вернулась в дом, распахнув входную дверь плечом и шумно ввалившись внутрь.

– Мне жаль, прости, прости, – повторяла она и тащила за руку внутрь какого-то мужика в черной куртке, в котором я тут же узнала своего брата. Из носа Сета текла кровь и капала на воротник. Он тихо матерился, зажав нос и закинув голову.

– Что за черт? – поднялся Гэбриэл, и я вскочила тоже, напуганная шумом.

– Я вышла из дому, – заговорила Анджи, – шла к машине, и тут он как выскочит передо мной! Я ударила его, подумала, что грабитель. Только потом мы кое-как выяснили, что это твой брат.

Сет! Я совсем забыла, что должна была встретить его у переправы, вот черт! Он тем временем заметил меня и устроил мне разнос:

– Скажи на милость, не возле переправы ли мы договорились встретиться? И если ты передумала, то почему бы не предупредить меня?

– Прости, я совсем забыла! Замоталась, столько всего случилось, – пояснила я, краснея под взглядом Гэбриэла, явно кайфующего от моих скомканных объяснений.

– Как насчет телефона, на который я звонил примерно раз сто?

– Он, наверно, остался в кармане…

– Если бы у меня не было твоего адреса, то я так бы и торчал там, на другом берегу, всю ночь!

– Поэтому хорошо, что он у тебя есть, – примирительно улыбнулась я и подошла обнять его, но Сет был совсем не в духе.

– Ты думаешь, это смешно? От Дублина досюда четыре гребаных часа езды, если не превышать лимиты скорости. Я уложился в два с половиной. Летел сюда с другого конца страны, потому что ты плакала и умоляла забрать тебя отсюда. Хотя кое-кто, – Сет ткнул пальцем в Гэбриэла, – обещал мне позаботиться о тебе!

Мой брат был просто вне себя от ярости, просто полыхал, как открытое пламя.

– Вышло недоразумение, Сет, – сказал ему Харт. – Тебе не обязательно орать на неё.

– Недоразумение? Ты обещал мне, твою мать! Клялся, что она будет в порядке! Не прошло и трех дней, как она звонит в истерике! Кем нужно быть, чтобы не суметь разобраться со своим дерьмом по-тихому!

– С таким дерьмом, как это, ты бы тоже психанул, поверь мне, – сказала я, не в силах больше слушать ор Сета.

– Я чувствую себя полным идиотом. Навернул сюда триста пятьдесят километров только потому, что милые не договорились, чья очередь мыть посуду.

– Я беременна! – взорвалась я, мечтая только о том, чтобы Сет заткнулся. – От Дэмиена Стаффорда! Немного другой масштаб проблемы!

И Сет умолк. Глаза округлились до размера монет, руки повисли вдоль тела, словно он вдруг начисто лишился всяких сил.

– Как, черт возьми? – вымолвил он, пребывая в полном шоке.

Анджи осторожно коснулась его плеча и сказала:

– Давай сюда куртку, оставайся ночевать. Я разогрею ужин. Это не на пять минут.

Он оглянулся на Анджи, смерил ее с ног до головы взглядом, словно увидел впервые, и молча отдал куртку.

* * *

Мы просидели в гостиной до полуночи. Сет слушал меня, схватившись за голову. Он внутренне расслабился, когда узнал, что меня не насиловали, но стоило ему услышать, что я хочу родить, как его глаза полезли на лоб.

– Ты уверена? – раз сто переспросил он. – Этот подонок не заслужил того, чтоб ему еще и ребенка рожали.

– Ребенка рожают не для кого-то, – заметила Анджи. – А ради него самого.

– Окей, я не большой специалист в том, для кого и для чего обычно рожает детей, но я могу сказать одно: у Кристи будут проблемы, если она решит оставить его. Большие проблемы. Как только все узнают, что она беременна, МакАлистеры сложат два плюс два и решат, что обращались с ней в плену не лучшим образом. А значит, надо проучить Стаффордов: паф-паф! – сказал Сет, складывая два пальца в «пистолет». Не то чтобы я жалел это зверье…

– Зверье? – переспросила Анджи, выгнув бровь.

– Именно, – кивнул Сет. – Зверь-е.

– И чем же они заслужили этот эпитет? – прищурилась Анджи.

– Жестокостью и отсутствием какой-либо морали.

– А МакАлистеры, значит, ангелы? Ходят по воздуху и светятся в темноте? – усмехнулась Анджи. Гэбриэл явно рассказывал ей достаточно, чтобы она сделала свои выводы.

– Не знаю, кто и что тебе сказал, детка, но у меня практически отрос нимб за последние пару лет, – возразил Сет, выглядя почти оскорбленным. – Ношу с собой оружие только потому, что знаю, что за кустом может поджидать снайпер. Ни во что не лезу. И мое единственное желание – дожить до тех пор, когда смогу увидеть у себя на голове хоть один седой волос. Седой волос – вот это будет праздник! Не понимаю тех, кто ненавидит седину. По-моему, это прекрасный символ того, что ты, говнюк, оказался таким везучим, что смог дожить до этого великого момента… Так вот, а после «паф-паф» со стороны МакАлистеров Стаффорды придут и вернут должок. Они всегда возвращают. Можно прямо часики засечь…

– Я расскажу всем, что никто меня ни к чему не принуждал, – сказала я, чувствуя прилив праведного гнева.

– Лучше не станет. Защищая их, ты сама подставишься под огонь. Станешь изгоем. Клан не простит тебе того, что ты решила побрататься со Стаффордами. Твое имя станет синонимом гадюки подколодной, которую сколько не грей на груди, все равно однажды отравит. Кристи МакАлистер – аспид, – вот что скажут все, кому не лень открыть рот…

– Сет, – оборвал его Гэбриэл, – это слишком.

– То, что я говорю, – цветочки по сравнению с тем, что скажут другие, когда узнают, – развел руками Сет. – Я правда не думаю, что этот ребенок стоит того, чтобы пройти ради него босиком по горячим углям.

– Решать, чего этот ребенок стоит и чего не стоит, будет Кристи, – сказал ему Харт. – Все, что от тебя требуется, это просто поддержать свою сестру. Я думал, эти вещи очевидны всем?

Сет молчал пару минут, потом повернулся ко мне и неловко обнял.

– Кристи, я на твоей стороне, – наконец сказал он. – Просто… Просто я не представляю, что будет, если этот ребенок родится. Вот и всё.

– Я думала, он тоже верующий, – усмехнулась Анджи, кивая на Сета, – и искренне верит, что любая душа послана на землю Богом.

– Моя вера откинула коньки после того, как я однажды простоял пять часов на коленях за слова «катись к чертям». С тех пор я считаю, что если что-то требует пыток, то я не хочу иметь с этим ничего общего.

Сет взял с тарелки булочку, откусил и закатил глаза:

– Это… это божественно. Я иногда готовлю, но эта булочка унизила мои кулинарные способности самым ужасным способом…

– Ты готовишь? – усмехнулась Анджи.

– Даже закончил кулинарные курсы в прошлом году. Решил научиться готовить, как бог… Нет, я не верю, что булочка может быть такой вкусной…

– Жизнь полна вещей, в которые сложно поверить, – ответила Анджи, разглядывая свои ногти. – Прекрасные булочки. Желанные дети. МакАлистер, которому девчонка разбила нос.

– Я не знаю, как тебе это удалось, – нервно рассмеялся Сет. – Может, расскажешь мне про свой секретик?

Анджи рассмеялась и вытащила из сумочки связку ключей с куботаном – увесистым брелоком в виде металлического стержня.

– Куботан. Мило, – улыбнулся Сет, разглядывая его. – Удивительно, но у Кристи есть такой же.

Брелок действительно был идентичен тому, что мне подарили на двадцатилетие. Тогда я подумала, что он от Дэмиена. Теперь поняла, что вовсе не от него. Как жаль, что я была так увлечена Стаффордом, что не видела ничего вокруг…

* * *

– Это ты подарил мне куботан на двадцатилетие, – сказала я Гэбриэлу, как только мы ушли из гостиной в спальню. Он только усмехнулся в ответ, молчаливо соглашаясь. – Жаль только, что наше первое знакомство началось с ссоры. Я хочу попросить у тебя прощения за ту ночь. Немного запоздало, но…

– Не извиняйся. Ты имела право злиться.

– Ты мне очень понравился в ту ночь. Если бы я не злилась, то, боюсь, все стало бы серьезно очень быстро, – сказала я.

– Нет, не стало бы. В мои планы не входило крутить роман с дочкой клиента. Это правда. Тогда у тебя не было никаких шансов, – принялся дразнить он.

Я вошла в его объятия, его ладони нырнули под мою блузку, я сомкнула руки за его спиной.

– Не было шансов? Ох, хотела бы я вернуться в прошлое, чтобы поприставать к тебе и посмотреть на то, как бы ты мне отказал.

– Не веришь, что я смог бы устоять? – усмехнулся он.

– Не верю. Думаю, хватило бы одного поцелуя, чтобы похерить все наши чисто дружеские отношения.

– Его и хватило, – ответил он.

– Ты про ту ночь, когда мне приснился страшный сон и я спустилась вниз…

– Именно. В одном халате, под которым ничего не было.

– Я действительно увидела кошмар, – смутилась я, пряча лицо на его груди.

– Верю, – сказал он. – Я еще никогда не радовался так сильно тому, что кто-то видит плохие сны.

– Чему еще ты был рад? – рассмеялась я.

– Бесконечному числу вещей. Моему халату на твоем обнаженном теле. Твоей неопытности. Как ты краснела снова и снова. Непроизвольно прикрывала грудь, будто не привыкла никому показывать себя… Касалась меня так, словно… словно боялась сделать что-то неправильно…

– Я правда боялась, – созналась я, чувствуя, что снова отчаянно краснею.

Харт рассмеялся. Потом вздернул мою футболку и припал губами к соску. Подразнил второй тоже, вернулся к шее, распаляя меня одними своими прикосновениями.

– Запомни, нет ничего, что ты бы могла сделать неправильно. Абсолютно все, что ты будешь делать, способно вынести мне мозги.

– Если честно, я бы предпочла быть суперопытной, – прошептала я.

– Ты будешь ею. Не сомневайся, – ответил он. – Но до той поры я хочу каждое мгновение твоей неуверенности, смущения, стыда, видеть, как ты краснеешь, изумляешься, робеешь, открывать для тебя что-то новое каждую ночь, чего ты еще не знала, о чем ты не имела ни малейшего представления…

– Теперь я знаю, как бы мог говорить Змей с Евой в райском саду, – выдохнула я, уже чувствуя, как завожусь от одних только слов. – Если он был так же красноречив, как ты, то у бедной девчонки не было никаких шансов. Она бы не только яблоко у него взяла, она была бы рада даже ручной гранате.

– Думаю, Змея тоже можно немного пожалеть, – прошептал мне Харт. – Перед ним стояло обнаженное создание самого Господа, прикрытое одним-единственным листиком смоковницы, а у него даже не было рук, чтобы разгневать Бога и Адама по-настоящему.

Харт в два счета раздел меня. Я следила взглядом за его сумасшедшими руками, быстро уложившими меня в постель и занявшимися моим нижним бельем. Он не стал его снимать с меня, просто сдвинул так, чтобы оно ничего не прикрывало, но по-прежнему было на мне. Стринги легко врезались в мою кожу, обнажая все самое интересное. Грудь ждала его поцелуев.

– Зато у Змея было сильное тело, способное обвивать, сжимать и проникать. И если бы он только захотел, Ева потеряла бы не только рай, – сказала я, дразня Харта легким движением бедер.

– Но и мозги тоже? – прошептал Харт в ответ.

Он склонился надо мной, упершись руками в матрас и прижимаясь ко мне разгоряченным телом. Я направила его в себя, приглашающе раздвигая ноги, и эта маленькая инициатива распалила его до предела. Он резко вошел в меня, потом взял за подбородок и заставил смотреть на него, пока его член погружался в меня снова и снова. Он словно трахал меня и взглядом тоже. Глаза в глаза, пока в моих зрачках совсем не останется стыда за все, что между нами происходит.

– Не отводи взгляд, – прошептал мне он. – Смотри на меня. Вот так. Я хочу видеть твои глаза, пока я делаю с тобой все это. А ты смотри, что ты делаешь со мной…

Засыпая в ту ночь в его руках, мне впервые за долгое время захотелось снова помолиться. Не просить Бога о милости, нет, теперь я знала, что просить о ней бессмысленно. Скорее просто поставить Его в известность, что отныне вместо того, чтобы уповать, я буду бороться. Вместо того, чтобы принимать свою судьбу, я буду творить ее собственноручно. Что я готова сражаться за свое счастье, за свою Пылинку и за Гэбриэла, и сражаться жестоко. И что если у Него свои планы на меня и на мою жизнь, то Он будет очень удивлен, когда я не подчинюсь.

* * *

Утро снова началось с тошноты. Я провела его в ванной на коврике, страстно обнимаясь с унитазом. Гэбриэл принес мне стакан воды и помог встать, когда тошнота поутихла.

– Надеюсь, ты добавил в воду яд, – мрачно пошутила я. – Я хочу умереть.

– Нет, приберег его для родов, – ответил он. – Доброе утро.

– Доброе, конечно. Добрее только маньяк с топором.

– Ничего, это скоро пройдет, – сказал Гэбриэл и предложил снова прилечь.

– Откуда ты знаешь? Уже имел дело с утренним токсикозом? – усмехнулась я.

– Нет, все утро читал медицинскую энциклопедию в интернете, – ответил Гэбриэл. – Пишут, все пройдет после двенадцатой недели.

– Двенадцатой недели?! То есть еще два месяца встречать утро с унитазом в обнимку? Иногда мне кажется, что природа – величайшая садистка и просто ненавидит женщин. Мы не так сильны, как мужчины, мы быстрее стареем, и наше тело, как звездное небо, меняется каждый день от этих дурацких гормональных циклов: сначала волна эстрогена, потом прогестерона, потом ты теряешь кровь, как солдат, и ничего не можешь с этим поделать. И так каждый месяц! Мы вынашиваем, мы рожаем, мы кормим, теперь еще и это… а что мужчины? Какие неудобства испытывают они? Ах, ну разве что надо бриться по утрам. Да и то не обязательно.

– Иди сюда, мое проклятое природой создание, – рассмеялся он. – Как я могу облегчить твои страдания?

– Просто скажи, что ты тоже страдаешь, – проворчала я.

– Я тоже страдаю, – усмехнулся он. – Про бритье ты уже сказала. Еще я, скорей всего, облысею. И мне нужно морально быть готовым к тому, что, если цивилизация рухнет и мы вернемся в каменный век, именно мне придется охотиться на медведя с камнем, прикрученным к палке. Тебя я оставлю в пещере. Я, конечно, за равноправие, но, боюсь, ты слишком прекрасна, чтобы быть сожранной медведем, – со смехом закончил он.

– Я буду тебе помогать. Буду собирать корешки и устриц на берегу, чтоб тебе приходилось пореже бегать за медведями.

– Или им за мной, – закончил он.

* * *

Сет решил остаться на «пару дней». Потому что «я впечатлён местной природой». И «я соскучился по Кристи». И «не уеду, пока не доем все эти булочки». Но все, кого Бог не обделил глазами, видели, в чем настоящая причина. Вернее, в ком. Он хвостом ходил за Анджи. Решил помочь ей с машиной, стоило ей обмолвиться, что у нее мотор барахлит. И еще постоянно пялился на нее, когда она не смотрела в его сторону. До смешного пристально. Собаки машут хвостом, когда им кто-то нравится, кошки забираются на колени, дети улыбаются и лезут на ручки. А парни начинают таращиться, просто глаз не могут отвести от того, кто им нравится.

Мы вчетвером провели день вместе, снова выбрались на природу. Съездили на побережье понаблюдать за китами и решили пообедать в рыбном ресторане на южном берегу острова. Пока парни заказывали еду, мы с Анджи пошли мыть руки в дамскую комнату. Мне чаще обычного хотелось в туалет, и временами накатывало такое изнеможение, что хотелось прилечь прямо на пол. Пылинка хоть и была пылинкой, но уже начинала заявлять о себе. Маленькая, но влиятельная. И смелая тоже, тут без вопросов…

– Как ты? – спросила Анджи, озабоченно заглядывая в глаза. – О чем задумалась?

– О том, что у моего ребенка, должно быть, сила супергероя, если он смог выжить после всего, что со мной произошло. Наверно внутри меня растет мини-Бэтмен. Или крошечная Вандер Вумен. Не удивлюсь, если рожу вместе с ребенком плащ супергероя.

Анджи рассмеялась, стряхивая с рук воду.

– Я не верю в судьбу, но, возможно, некоторые люди должны родиться для каких-то великих дел, и тогда сама Вселенная будет стоять на их страже.

– Где была Вселенная, когда меня превращали в отбивную котлету в том лесу? – покачала головой я.

– Отвлеклась на того несчастного, которого засунули в мясорубку, – ответила Анджи с мягкой улыбкой. – Должно быть, она просто не многозадачна.

– Ну и кому нужна такая Вселенная? – спросила я.

– Согласна, давай переедем, как только придумают новую, – подмигнула она, и мы снова рассмеялись.

Когда мы вернулись, Сет и Гэбриэл мило болтали за стаканом пива. Официант принес заказ, и я набросилась на пирог с лососем.

– Смотри, супергерой требует белка, – шепнула мне Анджи.

– Я дам ему столько белка, что потом на нем плащ не застегнется. Не говоря уже про пояс супергероя.

– Мать что надо, – кивнула она, наставив на меня указательные пальцы.

Вышло ужасно смешно. Я хохотала, когда ела. Гэбриэл и Сет не очень поняли, что на нас нашло, а я слишком была занята употреблением белков, чтобы объяснить.

Сет всю трапезу снова пялился на Анджи. На ее лицо, обрамленное кудрями, на то, как она смеялась и распиливала рыбные палочки столовым ножом. Я заметила, как его рука коснулась ее талии, когда он помогал ей сесть. И как чуть позднее соприкоснулись их пальцы, когда он передавал ей стакан с водой. И как они забавно подкалывали друг друга весь вечер. И как мило он ухаживал за ней и был готов исполнять любые прихоти по первому зову.

Гэбриэл заметил это тоже. Следил за Сетом, как кот за голубем. Порой выглядел почти мрачно и даже закатывал глаза, когда слышал их флирт и шуточки.

Только вечером, когда мы вернулись домой, мне удалось выяснить, что к чему. Уже лежа в постели и следя за тем, как Гэбриэл снимает рубашку, я спросила, чем ему не угодил Сет.

– Твой брат – жуткий бабник, – объяснил мне он. – Ни с одной девушкой не встречался дольше нескольких месяцев. С последней расстался совсем недавно, накануне отъезда из Дублина. Думаю, Анджи стоит узнать об этом.

Вот они, издержки работы детективом. У него всегда будет информация обо всех. А если не будет, так он ее найдет.

– Гэбриэл, они взрослые люди и сами как-нибудь разберутся без посторонней помощи. Что, если она – та самая? Я верю, что даже сердцеед может остепениться и вручить свое сердце одному человеку.

– Знаешь, почему Анджи здесь? Почему моя прекрасная сестра бросила хорошую работу, друзей, продала шикарную квартиру в Дублине и решила уединиться в этой глуши? Потому что человек, которого она любила, поступил с ней просто отвратительно. Она до сих пор борется с депрессией. Решила, что избалованные столичные мальчики – это то, от чего стоит держаться подальше, но, видимо, карму не проведешь сменой локаций.

– Можно спросить кое-что? – улыбнулась я.

– Давай, – кивнул Гэбриэл.

– А сколько девушек было у тебя и как долго ты с каждой из них встречался?

– О, по сравнению с Сетом я просто монах-францисканец.

– А почему надо сравнивать себя с Сетом? Давай сравним твой счет ну, например, с моим. У меня было два партнера. Как насчет тебя?

– Слегка… больше, – туманно ответил Харт, запуская руку в волосы. – Но уверен, что если бы ты поставила себе такую цель, то обскакала бы меня в два счета.

Я рассмеялась. Представила себя сердцеедкой. Как я прихожу в бары и клею парней, только чтобы записать их потом в своей списочек. А после даже не перезваниваю! Прямо как в песне «Спасибо, следующий» Арианы Гранде.

– Думаешь? – усмехнулась я. – Интересная идея.

– Нет-нет, я забираю свою идею обратно, – сказал Харт с нервным смешком. – Меня в дрожь бросает от одной мысли о том, что ты могла бы пуститься во все тяжкие.

– Что за отвратительные двойные стандарты? – рассмеялась я.

– Двойные, тройные, плевать. У тебя было два партнера, и, боюсь, на этом все.

– Хочешь, чтобы мой второй партнер был моим последним? – улыбнулась я.

– А что, вам было бы этого мало, мисс МакАлистер? – подначил меня он.

– Не знаю, зависит от вашего трудолюбия, мистер Харт, – ответила я прежде, чем он закрыл мне рот поцелуем…

Мы сошлись на том, что он не будет вмешиваться в отношения Сета и Анджи, как бы ни хотелось. В конце концов, может быть, они вовсе не начнут встречаться. Может быть, мой брат просто потаращится на нее пару дней, потом решит, что этот орешек ему не по зубам, и отчалит обратно в Дублин?

Тем вечером мне долго не спалось. Я заварила себе чай и вышла на крыльцо. Синие сумерки опустились на землю, небо усеяли звезды, воздух пах морем и мокрой травой. Луна выплыла из облака и осветила спящий сад голубоватым светом.

Сквозь ряды сбросивших листву деревьев я разглядела парковку нашего дома, на которой стояли три машины: черный седан Гэбриэла, серебристое купе Анджи и внедорожник Сета. Анджи сидела на капоте машины, слегка откинувшись назад. Сет склонился над ней. Они были так близко друг к другу, что их фигуры сливались в одно. И целовались так, словно это был их последний вечер на Земле.

* * *

Утром, когда мы с Гэбриэлом спустились вниз на кухню, то увидели Сета и Анджи, мило воркующих на диване у камина. Я даже не была уверена, ложились ли они спать. Возможно, так и просидели здесь всю ночь у огня.

Думаю, Гэбриэл заметил это тоже. Глаза детектива не знают покоя. Он сам однажды сказал мне об этом. И что внимание к деталям – оно и благословение, и проклятие одновременно.

– Утро доброе, – протянул Харт, останавливая взгляд на Сете, который в этот момент весьма опрометчиво взял руку Анджи и принялся пересчитывать на ней пальцы. – Можно с тобой поговорить?

– Надо же, – кивнул тот. – А я как раз хотел поговорить с тобой.

Они вышли в сад, плотно прикрыв за собой дверь. Мы с Анджи сварили себе кофе и стали наблюдать за ними в окно, стоя бок о бок с чашками.

– Думаю, Гэбриэл хочет сказать Сету пару ласковых по поводу меня, – сказала Анджи и добавила, очень смешно пародируя голос Гэбриэла: – Только попробуй залезть к ней в трусы, говнюк, и я тебя вздерну вот на этой яблоньке.

Я расхохоталась до слез, потом ответила, пародируя голос Сета:

– И это говорит мне подлец, похитивший мою сестру и увезший ее на свой таинственный остров! Я бы бросил перчатку тебе в лицо и объявил войну, да у меня нет перчатки.

Парни разговаривали довольно-таки спокойно, но с нашей озвучкой картина была просто уморительной.

– Тебе придется сильно постараться, дорогуша, чтобы получить мое благословение, – сказала басом Анджи. – Справка о доходах, о несудимости, заключение психолога, сертификат о высшем образовании, отсутствие аварий и действующие водительские права, характеристика из полицейского участка по месту жительства, все профайлы на социальных платформах, политические и религиозные убеждения и автобиография, заверенная родителями.

– Может, тебе еще член линейкой померять? – сказала я голосом Сета, уперев руки в бока.

– Член линейкой померять входит в предсвадебный пакет, – пророкотала Анджи, дико смешно копируя Гэбриэла, – пока можешь жить спокойно.

Мы просто чуть не померли со смеху прямо посреди кухни. Потом устали пародировать их и просто взялись за завтрак.

– Я рада за вас, – сказала она. – Гэбриэл без ума от тебя. Я поняла это с той первой минуты, когда увидела вас вместе. Смотри не разбей ему сердце. Он никогда не соберет осколков, если ты сделаешь это.

– Я буду держать его сердце очень осторожно, – заверила ее я. – И надеюсь, что Сет не разобьет твое.

– О, обо мне не переживай. Я больше не затеваю серьезные отношения, – сказала Анджи.

– То есть? – спросила я, не слишком понимая.

– Мужчины – большие собственники и часто делают женщину своей вещью. Начинают указывать ей, как жить, куда ходить и что делать. И слетают с тормозов, стоит напомнить им, что ты не их собственность. С меня хватит этого дерьма. Я не против интимных отношений по взаимному согласию, но я скорее отдам свое сердце на трансплантацию, чем вручу кому-либо. Сет, если что, уже в курсе. Я сразу обозначила свои правила.

– И он согласился?

– Что ему оставалось? – усмехнулась Анджи.

Парни вернулись из сада как раз в тот момент, когда на кухне что-то испеклось и на всю гостиную пропищал сигнал. Сет схватил варежки и побежал к духовке.

– Готов мой шедевр! – гаркнул он из кухни. – Киш-лорен с сыром бри, руколой и клюквенным соусом! Всем мыть руки!

– Он меня пугает, – шепнул мне Гэбриэл, усаживаясь рядом со мной за барную стойку, и я рассмеялась.

– Ты тоже выглядел весьма устрашающе, когда вышел с Сетом на улицу. О чем вы говорили?

– О девчонках, о ком же еще, – усмехнулся он.

– О девчо-о-онках, – протянула я. – И как? Разговор вышел интересным?

– Очень. Мы сошлись на том, что с девчонками нужно вести себя хорошо. А не то можно получить в чердак и потом долго лечиться.

– О боже, ты что, угрожал Сету?

– Совсем чуть-чуть. А он в свою очередь поугрожал мне, так что мы квиты.

– Я говорила, что мне безумно нравится в тебе одна черта?

– Какая?

– То, как яростно ты готов защищать то, что тебе дорого. Меня, например, или сестру. Обычно парни много говорят, но, когда дело доходит до поступков, сворачивают удочки. Ты другой…

Я поцеловала его, и он ответил мне. Я тихонько сунула руку под его футболку, а Гэбриэл шепнул мне, что не стоит, а не то ему придется есть киш-лорен Сета со стояком в штанах, а Сет может понять это по-своему…

– Думаешь, слишком возгордится? – хихикнула я и добавила, пародируя голос Сета и растопырив пальцы веером: – У людей встает на мою стряпню!

Гэбриэл расхохотался. Потом посмотрел на меня и просто сказал:

– Меня заводят ваши грязные шуточки, мисс МакАлистер.

– А я знаешь, что заводит меня?

– Что?

Я прошептала ему пару слов, касаясь губами его уха. Он слушал, закрыв глаза и блаженно улыбаясь, потом взял меня за руку.

– Идем-ка помоем руки перед едой, – сказал он и повел меня за руку в ванную. Закрыл за нами дверь и повернул в ней ключ.

– Кое-кто очень сильно напрашивается все утро, – усмехнулся он, припирая меня к стенке и ласково касаясь губами моих губ.

– Мне нужно запастить гормонами удовольствия впрок. Можно?

– Тебе все можно, – ответил он.

– Прямо все? – прошептала я, расстегивая его ремень.

– Абсолютно. Я запрещаю тебе только две вещи: умирать и рожать преждевременно.

– Обожаю твое чувство юмора, – улыбнулась я.

– Это не юмор, я серьезен, – сказал он и развернул меня к себе спиной, впиваясь губами в мою шею.

Я опиралась руками о раковину и видела себя в зеркале, когда он завладел мной. Мне нравилось смотреть на свое отражение, на мое тело и раскрасневшееся лицо. На то, как он заставлял меня выгибать спину, сжав в руке мои волосы и оттягивая их назад. Как полосы света, просочившегося сквозь жалюзи, ложились на нашу кожу…

Пожалуй, я была грехом, трижды помноженным на грех: женщина, занимающаяся сексом вне брака, будучи беременной. Родись я на пару поколений раньше, и меня бы точно отправили в приют Магдалины – в воспитательно-исправительный монастырь для падших женщин. Монашки забрали бы у меня ребенка и продали его богатой бездетной семье, меня бы заставляли работать до кровавых мозолей, молиться и избивали бы за малейшие провинности. Родись я на пару столетий раньше – и меня сожгли бы на костре. Родись я в эпоху Христа – и меня забили бы камнями. В какой момент истории не ткнись – каждый сказал бы мне, что я порок и я грязь.

Но здесь и сейчас, в руках этого мужчины, я чувствовала себя верховным божеством. Прекрасным, всесильным, священным. Он поклонялся мне, боготворил меня, признавал мою власть над ним. Я была способна унести его в небеса, как Исида. Я любила его так сильно, что была готова умереть ради него, как Иисус. И еще я была способна создать новую жизнь, как это делают только боги.

– Я люблю тебя, – сказал Харт, роняя поцелуи на мои плечи. – Ты не представляешь, как сильно.

Его руки обхватили мое тело, он был вокруг меня, надо мной, внутри меня. Я была объята им, как здание бывает объято пламенем, только это пламя не разрушало, а создавало меня заново, делало меня прочнее и сильнее.

– И я люблю тебя, – ответила я, выгибая спину и откидывая голову. – Есть ли что-то лучше, чем это?

– Да, – прошептал он мне на ухо. Его жадные пальцы обхватили мой подбородок. – Все то же самое, но когда ты уже не будешь беременна.

– Почему?

– Потому что мне не придется так осторожничать с тобой, – ответил он хрипло.

Секс с Хартом не казался мне осторожным, скорее, наоборот, неистовым – поэтому я не сразу поняла, к чему он клонит.

– Хочешь сказать, что еще не… не начинал со мной по-настоящему?

Он только рассмеялся, опуская голову и касаясь горячим лбом моего плеча.

– Не знаю, почему, но это страшно возбуждает, – прошептала я ему. – Что ты собираешься сделать со мной потом, а?

– Боже, лучше тебе не знать, – ответил он.

* * *

Я нашла врача в Корке и отправилась вместе с Анджи к нему на прием. Как я и предполагала: срок – примерно четыре недели. Все анализы были в норме, а что творится у меня в голове, слава богу, никто не спрашивал. Врач сообщил мне, что ребенок уже дорос до размера перчинки, и почему-то это показалось мне до ужаса милым. Потом он показал мне плакат, на котором были изображены стадии развития ребенка. Мой ребенок, если верить картинкам, сейчас был похож на микроскопическую оранжевую дольку мандарина с маленькими черными глазками. Сложно было поверить, что эта долька скоро превратится в младенца. До чего же невероятна и сложна природа, если способна на такие превращения.

Домой мы вернулись только вечером. Парни были вовсю заняты домашними делами. Гэбриэл опиливал бензопилой живую изгородь, которая сильно разрослась в последние месяцы. А Сет ждал нас с ужином и уже разведенным в камине огнем. Анджи это понравилось. С кухни тянуло просто божественным ароматом.

– Не делай так больше, – улыбнулась Анджи Сету, снимая плащ. – А не то мне придется сделать тебя своим заложником и больше никогда отсюда не отпускать.

– Что, если это именно то, чего я хочу? – усмехнулся Сет, выставляя на стол блюдо с фаршированными яйцами, украшенными зеленью.

Гэбриэл вернулся из сада, с изумлением глядя на стол.

– Ты видел, что тут устроил Сет? – рассмеялась Анджи.

– Не просто видел. Я был соучастником. Добыл розмарин в саду. Мы подумали, что вы проголодаетесь.

Это был очень душевный и спокойный вечер, в котором смешались тепло камина, аромат горячей еды, смех Анджи, шутки Гэбриэла и красноречивые взгляды Сета, которые он бросал на Анджи, когда она смотрела в сторону. Один из таких вечеров, какие потом часто вспоминаешь с мечтательной улыбкой и странной грустью на душе. Когда не хочется думать ни о каком завтра и ни о том, что было вчера, а просто быть в настоящем моменте и чувствовать, как время впервые никуда не бежит и не торопится – только медленно колышется и сияет, как море в штиль.

– Это блюдо еще называют «Осатаневшие яйца», – сказала я. – Когда-то давно в начинку обязательно добавляли кайенский перец, и оно было реально острым. Потом рецепт поменялся, а имечко осталось.

– Должно быть, по этой самой причине его никогда не готовили у нас дома, – хохотнул Сет и тут же стащил у меня с тарелки последний кусочек.

– Сет, ей нужен белок, пусть она ест, – сказала Анджи.

– Мне тоже нужен белок. Для производства здоровой…

– Не продолжай, – закатила глаза Анджи.

Сет откинулся на спинку стула, упиваясь ее смущением.

– Анджи, он правда тебе нравится? – спросил Гэбриэл. – Если нет, то думаю, мы сможем обменять его на что-то полезное в деревне. Например, на телегу или дрова.

– Он мне нравится, – рассмеялась Анджи.

– Даже такой испорченный?

– Некоторые вещи, испортившись, становятся только лучше, – с видом эксперта промурлыкал Сет. – Например, сыр с плесенью. Или перебродивший виноград.

– Сейчас ты в очень опасной близости от прозвища «Рокфор», приятель, – подмигнул ему Гэбриэл, и мы все начали смеяться, как ненормальные.

Когда мы разделались с едой, Сет объявил, что пришло время десерта, и тот факт, что он приготовил еще и сладкое, лично мне сказал о многом.

– Ты перешел опасную черту, дорогой, – сказала Анджи, по-кошачьи наблюдая за тем, как Сет тащит к столу блюдо с тортом.

– Что ты сделала с этим парнем? – подначил ее Гэбриэл. – Боюсь, у него уже начались какие-то необратимые повреждения мозга.

– Магические женские секретики, о которых женщины договорились молчать и никогда не выдавать врагам, – сказала ему Анджи, откидываясь на спинку стула.

– Ладно, я должен сознаться кое в чем, – комично вздохнул Сет. – Это торт из пакетика. Называется «Еда дьявола» от фирмы «Бетти Крокер». Я просто высыпал содержимое упаковки в миску, добавил яйца и воду – и вуаля. Глазурь тоже была готовая – «Бетти Крокер» из банки. Но, господи, если это будет несъедобно, я задушу эту Бетти голыми руками и, клянусь, буду готовить только по Розанне Пансино!

«Еда дьявола» и «осатаневшие яйца» – что же еще могут готовить детишки, улизнувшие из религиозной семьи?» – подумала я, беззвучно хихикая.

– Теперь ешьте, – повелевал Сет. – Нет, сначала я должен убедиться, что это съедобно и не вызывает остановку сердца. И преждевременные роды…

– Дуралей, – пробормотала я.

– Отрежь мне тоже кусочек, – сказала Анджи. – Если ты умрешь, то, так и быть, я умру с тобой.

Это был очень вкусный торт. Он действительно был хорош: пушистый, влажный и очень шоколадный. Я даже не ожидала, что «торт из пакетика» сможет меня удивить.

– Хм, это вкусно, – проговорила Анджи с полным ртом.

– Думаете, можно пока не подписываться на Розанну Пансино? – спросил Сет.

– Думаю, тебе можно открывать свой кулинарный канал, – сказала Анджи, помахивая вилкой. – «Вкусняшки от няшки».

– Считаешь меня няшкой? – спросил Сет, глядя на Анджи так, словно она была очередным деликатесом от Бетти Крокер.

Мы с Гэбриэлом решили прогуляться, пока нас не убило электричеством между этими двумя.

– Как поход к врачу? – спросил Гэбриэл, когда мы ушли в дебри сада и уселись за садовый столик в тени деревьев. Верней, Гэбриэл уселся за столик, а я забралась к нему на колени, обняв за шею и уткнувшись лицом в грудь. Его близость сводила меня с ума. Запах его одеколона дурманил, как наркотик. И еще его руки гуляли по моим бедрам и ягодицам, от чего я просто таяла.

– Все хорошо, – ответила я. – Прописал мне витамины, поменьше нервничать и половой покой.

– Половой покой? – повторил Гэбриэл с таким лицом, что я рассмеялась. – В смысле… Господи, это будет сложно… Он объяснил, почему? Надеюсь, это был не какой-нибудь фанатичный католик, который считает, что весь смысл секса в зачатии, а как только цель достигнута, то и секс как бы ни к чему?… Нельзя только некоторые вещи или вообще всё?

– Все, успокойся, я пошутила, – захихикала я. – Он сказал, что можно. Что кровообращение улучшается, и настроение, и гормональный фон, и вообще все приходит в норму после хорошего секса.

Гэбриэл расхохотался и закрыл лицо ладонью.

– Кристи, ты с ума меня сведешь…

– Ты смог бы пережить воздержание, если бы пришлось?

– Пальцем бы тебя не тронул. Но ты по-прежнему спала бы в моей постели. И я по-прежнему мог бы смотреть, как ты ходишь передо мной в чем мать родила. И мы по-прежнему могли бы целоваться и принимать вместе душ…

– И я бы время от времени радовала тебя своими губами, – закончила я.

– Кристи, – обратился ко мне он с совершенно серьезным лицом. – Я всегда считал, что у меня нет проблем с самоконтролем. Но теперь не знаю, могу ли вообще себя контролировать.

– Неужели? – невинно захлопала ресницами я. – А по твоему виду и не скажешь. Кажется, что даже если я сделаю вот так, – я взяла в рот его палец и старательно пососала, обводя его языком, – ты даже не заметишь. Самоконтроль уровня Бог…

Харт поднялся, подхватил меня на руки и сказал, что я сама напросилась. Пронес меня на руках в дом, мимо Сета и Анджи, воркующих у камина, и на второй этаж. Внес в спальню и ногой захлопнул дверь. Уложил в кровать и принялся расстегивать свою рубашку, взирая на меня с высоты своего роста и пристально сузив глаза. Я следила за ним с немым предвкушением.

– Раздевайся, – сказал он.

– И не подумаю.

– Хочешь, чтобы это сделал я? – опасно улыбнулся он.

– Я снова слышу шотландский акцент. Ты злишься? – усмехнулась я.

– Он появляется не только, когда я злюсь.

– Когда ты возбужден, тоже?

– Очевидно. – Он склонился надо мной и взялся за полы моей рубашки, но я отползла чуть дальше, уворачиваясь от его рук.

– Интересно, сможешь ли ты меня заставить.

Он рассмеялся, хрипло и тихо – словно где-то далеко раздался раскат грома:

– У кого-то очень игривое настроение, да?

– Очевидно, – ответила я, пародируя его акцент.

Харт в две секунды оказался надо мной, уселся на мои бедра и сжал оба мои запястья одной рукой. Его вторая рука тем временем на удивление проворно расстегивала пуговицы на моей рубашке. Он за пару секунд разобрался с ними, вздернул лифчик и с довольным видом уставился на мою тяжелую грудь, вырвавшуюся на свободу. Его губы накрыли мои – жадно, уверенно, по-хозяйски. Я извивалась под ним, пытаясь сбросить его, но это было так же сложно, как выбраться из-под гранитного завала.

– Как успехи? – прошептал мне на ухо он.

– Я немного сдаю свои позиции, но самая главная крепость пока за мной.

– Какая? – усмехнулся он. – Эта? – И его рука нырнула ко мне в штаны и оттянула резинку бикини. Я сдвинула ноги, но слишком поздно – два пальца уже проникли в меня.

– Сдаешься? – спросил он, едва касаясь своими губами моих.

Я вывернулась, схватила подушку и швырнула ее ему в лицо. Харт явно не ожидал такого и почти выпустил меня. Но стоило мне отползти к краю кровати, как он схватил меня за ноги, рывком придвинул к себе и резко вошел в меня.

– Я взял твою крепость, как тебе это? – сказал он, задавая нашему сражению какой-то безумный ритм и впиваясь пальцами в мои бедра.

Пот тек по его лицу, волосы надо лбом промокли, лихорадочный румянец проступил на щеках.

Я несколько минут просто наслаждалась его силой и своей безоговорочной капитуляцией. Потом поманила его пальцем и, когда он склонился надо мной, сказала:

– У меня есть еще одна крепость. И ее я не отдам точно.

Он хрипло рассмеялся, касаясь моего лба своим лбом, горячим, как угли:

– Самоуверенность до добра не доводит, мисс МакАлистер.

– Ничего, – шепнула ему я. – Главное, чтобы вы довели меня куда-нибудь, мистер Харт. Например, до оргазма.

– Не переживайте, мисс, – отозвался он, нахально улыбаясь. – Как раз туда мы дойдем очень быстро…

Глава 14

Три месяца пролетели как сон, как одно мгновение. Закончилось лето, миновал сентябрь, и октябрь тоже близился к концу. Гэбриэл часто уезжал в Дублин по делам, но я стоически переносила разлуку. Дни, когда он возвращался, и ночи, которые за ними следовали, стоили того, чтобы ждать.

Это было восхитительное время совместных завтраков, длинных прогулок по лесу, пикников у моря. Мы собирали целую корзину закусок, брали термосы с горячим чаем и кофе и сидели на берегу до темноты. Потом возвращались домой и играли в покер и «Монополию» у горящего камина.

Анджи покупала у живущего по соседству рыбака свежую морскую рыбу. Сет с Гэбриэлом чинили крышу, возились в гараже с машиной Анджи, у которой барахлил двигатель, рубились в видеоигры по вечерам. Я училась готовить и смотрела кулинарные каналы на «Ютубе». Потом пыталась сотворить какой-нибудь рамен с говядиной или морковный пирог и была на седьмом небе от счастья, если у меня получалось что-то съедобное.

Жизнь была нетороплива, как восходящее солнце, и легка, как пташка, балансирующая на тонкой ветке. Все тревоги ушли, как собиратели пожертвований, которым так и не открыли дверь.

Накануне Хеллоуина Анджи вытащила нас всех на праздник урожая на какую-то маленькую ферму. Поле было завалено огромными ярко-оранжевыми тыквами, среди которых можно было выбрать самую симпатичную и забрать домой в качестве украшения на Хэллоуин.

Мы бродили по полю и выискивали Самую Лучшую Тыкву. Мы решили всенепременно найти ее – самую прекрасную тыкву всея поля. Тыкву-принцессу.

– Как вам эта? – спросила Анджи, танцуя перед нами с тыквой, которую едва удерживала в руках.

– Слишком толстая, – ответил Сет.

– Ты шутишь! Это признак красоты у народа тыкв!

– А еще у нее странная сыпь вот тут.

– Где?! – воскликнула Анджи. – Это веснушки.

– Или тыквенный герпес. Зачем нам тыква легкого поведения? Поставишь ее на улицу, а она сбежит тусоваться с каким-нибудь… гопником-огурцом.

– Гопником-огурцом, – повторила я, заливаясь смехом.

Гэбриэл в поисках идеального овоща отошел в сторону и теперь стоял в отдалении на пригорке, в окружении дюжины круглых, налитых солнцем тыкв. Ветер развевал его темные волосы, и что-то безумно притягательное царило во всем его облике. На нем были черная футболка, узкие джинсы и легкая синтетическая куртка от Boss. Я снова невольно залюбовалась им. Вряд ли это тыквенное поле видело более привлекательного и стильного парня – разве что этой ночью накануне Хеллоуина над полем пролетит Дракула или сам Король Ночи. Хотя даже им бы пришлось поднапрячься, чтобы затмить моего парня. Я помахала ему рукой, и он послал мне воздушный поцелуй.

Анджи тем временем отправилась на другой конец поля. Полы ее плаща развевались за ней, как крылья пестрой бабочки. Солнце золотило ее каштановые волосы, отчего казалось, что она посыпана сахарной пудрой или волшебной пыльцой.

Сет смотрел ей вслед, по-кошачьи щурясь на солнце.

– Не верю, что можно просто сесть в машину, поехать наугад в любую сторону и встретить там кого-то, похожего на нее, – сказал он. – Просто взять и встретить. Какова вообще вероятность такой удачи? Это все равно что выстрелить в небо с закрытыми глазами и рассчитывать, что подстрелишь самолет с миллионом долларов наличкой…

– Надеюсь, у вас все сложится, – сказала я, потягивая тыквенный бабл-ти из стаканчика с трубочкой.

– Анджи сразу сказала, что не в ее планах начинать что-то серьезное, – ответил Сет. – Я согласился на «друзей с привилегиями», но теперь не знаю, с какой стороны подъехать к ней, чтобы уговорить ее быть моей девушкой. Пару раз пытался, но она снова напомнила мне, что серьезные отношения – не ее конек. И вот уже три месяца я как в подвешенном состоянии. Мы вместе спим, вместе проводим время, мы как парень и девушка, но не парень и девушка. В теории она в любой момент может променять меня во-он на того мужика в бейсбольной кепке или на этого, в байкерской куртке, – и я не смогу даже объяснений потребовать.

Сет никогда не жаловался, и мало что могло выбить его из колеи, поэтому когда я услышала этот душераздирающий монолог, то поняла, что ему несладко. Действительно не сладко.

– Почему бы тебе просто не отпустить все плыть по течению? – спросила я. – Знаю, совет так себе, но иногда нам нужно просто перестать пытаться и предоставить все судьбе.

– Судьба – это всего лишь слово из шести букв, – покачал головой Сет. – У нее нет ни глаз, ни рук, ни мозгов. Это все равно что возложить ответственность за мое счастье на вон тот фургон с мороженым.

– А может быть, это мороженое как раз неплохо все разрулит.

– Мне бы твой оптимизм, – рассмеялся Сет и пошел к Анджи.

Я оглянулась в поисках Гэбриэла. Он стоял все там же, на пригорке, и манил к себе. Я подошла, и Гэбриэл обнял меня, зарывшись лицом в мои волосы.

– Ты нашел то, что искал? – спросила я.

– Давно, – прошептал он мне на ухо. – И даже больше, чем искал.

– Я имела в виду тыкву, – улыбнулась я.

– С тыквой сложнее. Их тут море, и все похожи, как две капли воды. То ли дело ты – одна на миллион.

* * *

Мы единогласно решили отпраздновать Хеллоуин дома, а не в пабе или на городских улицах. Анджи украсила дом, Сет вызвался приготовить ужин, Гэбриэл разжег камин и выбрал фильм («Кладбище домашних животных, если Кристи пообещает не родить от страха раньше времени»), а я решила раздавать конфеты детям, которые с приходом темноты начнут стучаться в двери. Перемазала лицо бутафорской кровью и надела фартук с кровавыми отпечатками. Милое дело – перепугать насмерть какого-нибудь карапуза.

Хеллоуин с его страшилками, и ранними сумерками, и тыквами, стоявшими на сырых порогах, и бутафорской паутиной, и магазинами, забитыми праздничными атрибутами, всегда манил меня. Но у нас в доме никогда его не праздновали. Отец отвергал его, считая, что он восходит к языческому дню мертвых, который праздновали древние кельты. Его раздражал оккультизм и костюмы чертей, которые надевала детвора. Мы никогда не бегали по улицам и не собирали конфеты. Не наряжались, не готовили картофельные оладьи и яблочные пироги, не смотрели страшное кино, закутавшись в одеяла.

Но теперь, когда семья потеряла надо мной власть, я могла оторваться на полную. Смеяться, бояться, набивать рот шоколадом и целовать своего парня, нарядившегося в вампира. У бутафорской крови, стекавшей из уголков его рта, был вкус клубники, так что я просто не могла остановиться, пока всю не слизала. Обожаю клубнику. И вампиров.

Анджи испекла традиционный ирландский хлеб бармбрэк, который обычно подают на стол в канун Хэллоуина, и по традиции положила в тесто четыре предмета: горошину, монетку, щепку и кольцо.

Монета, сулящая богатство, досталась Анджи. Щепка, предрекающая беды и разногласия в семье, – Сету. Гэбриэл вынул из своей порции пирога горошину, символизирующую холостяцкую жизнь в новом году. А я вытащила серебряное кольцо.

– Что означает кольцо? – спросила я, надевая его на палец.

– Замужество, – ответил Харт.

– А… – все, что смогла ответить я, не в силах отделаться от внезапно накатившей тоски. Если Гэбриэлу бармбрэк обещал холостяцкую жизнь, то даже слышать не хочу ничего о замужестве.

– Это шуточные предсказания, – улыбнулась Анджи.

– Знаю, но… Меняю свое кольцо на что угодно. Предложения? Анджи?

– Обменять богатство на замужество? Боже упаси, – рассмеялась она.

– Сет?

– Хочешь забрать мои беды, споры и разногласия? Ну нет, даже не надейся, – ответил тот.

– Окей, я могу подарить тебе свою горошину, – сказал мне Гэбриэл. – А ты…

– А я просто сделаю вот так… – ответила я и надела кольцо ему на безымянный палец, испытывая странное удовольствие и радость. – Теперь у нас женишься ты… а я… я пущусь во все тяжкие с твоей волшебной горошиной… Где она?

Харт взял горошину со своей тарелки, подошел к окну и швырнул ее в темноту.

– Во все тяжкие у нас пустится какая-нибудь белка. А Кристи МакАлистер будет умницей.

Я смеялась, набивая рот теплым пирогом.

* * *

Соседские дети начали звонить в дверь около семи вечера, когда совсем стемнело и мы были примерно на середине ужастика. Я взяла миску шоколадных батончиков и пошла открывать.

– Ваши сладости или наши гадости! – завопили ряженые дети, протягивая мне ведерки для конфет и с удовольствием глядя на мое перемазанное кровью лицо. Позади детей, в вечернем сумраке, их стерегли родители в теплых куртках со стаканчиками кофе.

– Конечно, наши сладости, – ответила я, щедро наполняя ведерки.

– У тебя будет малыш? – спросила маленькая ведьмочка в фиолетовой шляпе и лицом, покрытым зеленой краской.

– Да, – кивнула я. Мой живот уже был довольно заметным и прилично округлился под моим платьем.

– А у тебя родится вампир или, может, оборотень?

– У меня родится супергерой.

– А-а-а, круто, – рассмеялись дети, суя конфеты по карманам. – А какая у него будет суперсила?

– Хм… Останавливать войну одним взмахом ресниц, – усмехнулась я. – Было бы неплохо?

– Да! – согласились дети.

– Все, ступайте и всегда слушайтесь мамочек, а не то съем! – сказала им я.

– Начинаешь осваивать воспитательные приемчики? – спросил Сет, как только я закрыла дверь.

– Иди в задницу, – рассмеялась я и устроилась на коленях Гэбриэла. – Включайте кино. Не терпится поглядеть на малютку Гэджа, восставшего из кладбищенской земли.

Стивена Кинга я не читала до восемнадцати лет. Опять же, отец считал его книги чтивом, не соответствующим христианской морали. Первую книгу Кинга я купила, когда стала жить отдельно. Это было «Кладбище домашних животных». Сюжет поглотил меня полностью, это был эталонный ужастик, простой и будоражащий одновременно: земля заброшенного индейского кладбища обладала страшным свойством – она могла воскрешать мертвых. Главный герой зарыл в эту землю сдохшего кота своей дочки – и кот вернулся домой. Кот странно пах и странно себя вел, однако это не помешало герою закопать в ту же землю своего маленького сына, которого сбил грузовик. Он очень хотел вернуть ребенка, очень…

Может быть, мне тоже повезло с той землей, на которой я лежала после избиения? Может быть, и меня оживила страшная, древняя черная магия? Может быть, это именно она остановила моего отца и спасла моего ребенка? Что, если сумрак и темный лес не всегда таят в себе опасность и зло? Что, если порой они укрывают от зла тех, кто ищет защиты?

В дверь позвонили, и я снова пошла открывать. За порогом стояла парочка подростков в костюмах.

– Конфеты или жизнь! – гаркнули они.

Я отсыпала им шоколадных батончиков и, заметив позади них человека в черном пальто и в маске Вендетты, сказала:

– И папу угостите.

Подростки оглянулись, рассмеялись и ответили:

– Это не наш отец.

Они соскочили с порога и побежали к следующему дому на пригорке. А человек в маске остался. Он стоял в отдалении, не двигался и смотрел на меня.

Необъяснимый ужас парализовал мое тело. Его лицо скрывала маска, и он не имел отношения к детям, которые только что стояли на моем пороге, – и этого было достаточно, чтобы запаниковать. Мужчина крупного телосложения, он мог быть кем угодно: прислужником отца, наемником Стаффордов или еще кем-то, кто включил меня в список врагов.

Одной рукой я прижала к груди миску с конфетами, а другой инстинктивно прикрыла живот.

И в этот момент незнакомец проговорил:

– Счастливого Хеллоуина, Кристи.

– Гэбриэл! – закричала я и захлопнула дверь. Уронила миску и принялась задвигать замки. Батончики разлетелись по всему полу. Ко мне выбежали Гэбриэл и Сет, в руке которого, как по волшебству, возник пистолет.

– Там, снаружи… – Мне понадобилось немало времени, чтобы суметь внятно объяснить, что я увидела.

Анджи усадила меня на диван, обняла и завернула в одеяло. Парни вышли оглядеть улицу и вернулись, никого там не обнаружив. Хеллоуин что надо. Я знала, что не смогу уснуть ночью, зная, что там, во мраке, есть кто-то, кто знает меня, но предпочитает скрывать лицо за маской.

– Больше ничего подозрительного в последнее время не случалось? – поинтересовался Гэбриэл. – Какие-нибудь странные звонки, люди, происшествия?

– Нет, – ответила я. – Ну разве что звонила медсестра из того госпиталя, где меня поставили на ноги, интересовалась моим самочувствием.

– Номер сохранился?

– Вообще-то, он был засекречен.

Гэбриэл поднял на меня глаза.

– Ты же ничего не сказала ей?

– Вообще-то, сказала. Звонок не показалось мне подозрительным…

– Ну конечно, только звонили непонятно откуда! Чем конкретно интересовалась та женщина, которая представилась медсестрой?

– Спросила, как мое самочувствие и нет ли у меня жалоб. – Я напрягла память, пытаясь вспомнить тот разговор. – Я сказала, что меня иногда мучают головные боли, но я больше не могу принимать сильные обезболивающие, потому что мой гинеколог запретил мне… Она спросила, почему он запретил мне… И… и я сказала ей о своей беременности…

Меня охватила паника. Я молча проклинала свою неосмотрительность. Ведь это могли быть Стаффорды. И теперь они в курсе, что я беременна. Дэмиен в курсе, и я не представляю, что он может сделать. А сделать он может все что угодно…

Гэбриэл прижал меня к себе, успокаивая.

– У этого парня снаружи – какой у него был рост, комплекция? Какой голос? Ты запомнила, во что он был одет?

– Достаточно высокий. Как ты. Но от ужаса я больше ни на что не обратила внимание. Разве что…

Его одеколон. Ветер донес до меня шлейф, когда я угощала конфетами детей. Древесный, пряный и почему-то знакомый. Так пахла кожа Дэмиена в ту ночь, когда мы переспали.

– Это был Дэмиен, – одними губами сказала я. – Теперь он знает, где меня искать.

* * *

Ночь Хеллоуина странным образом изменила все. Страх и предчувствие какой-то скорой беды поселились где-то глубоко внутри. Гэбриэл стал очень сосредоточенным, если не замкнутым, засиживался в гостиной за полночь, разбираясь с делами, о которых у меня не было ни малейшего представления. Он не мог бросить все и отменить свои поездки в Дублин, поэтому решил сделать так, чтоб до меня не добрался даже отряд террористов.

Бригада рабочих начала вырубать заросли диких роз и ежевики, чтобы вместо них поставить каменный забор. Во всем доме поменяли окна и двери, установили навороченную сигнализацию и датчики движения.

Мне нравились романтика дикой природы, заросли, в которых вили гнезда дрозды, и вид на море, но теперь предстояло смотреть на бетонную изгородь, увенчанную металлическими шипами. Я попыталась протестовать, но Гэбриэл даже слушать не стал. Он опасался, что я в очередной раз стану разменной монетой между двумя враждующими кланами; что Дэмиен, который так и не нашел жену, снова решит искать правду, шагая по головам своих врагов; что я, как самый уязвимый элемент, снова подпаду под раздачу, – и не собирался допустить этого. А все остальное для Харта вообще не имело значения. Какие розы, какой еще вид на море? Он только рассмеялся, когда я упомянула о них.

Мы впервые серьезно повздорили, когда Гэбриэл сказал, что планирует расчистить пространство вокруг дома, чтобы к нему сложнее было подобраться незамеченным. «Расчистить» означало полностью вырубить и уничтожить фруктовый сад и несколько аллей из роскошных старых рододендронов. Я сказала ему, что он с ума сошел и это слишком. Он ответил: это всего лишь деревья и если ему нужно выбирать, деревья или моя жизнь, то он выбирает меня. Я сражалась с ним до последнего. Он сдался, когда увидел, что я плачу, обняв дуб, которому лет явно было больше, чем мне.

– Если тебя еще раз похитят, выследив с верхушки этого самого дуба, то я пущу его на дрова в тот же день, – предупредил меня он.

– Если я вернусь и дуба на месте не будет, то даже не надейся, что я останусь с тобой.

Он расхохотался, сто раз повторил, что я невыносима, но вырубку деревьев отменил. Мы сошлись на том, что я буду предельно осторожна и не буду выходить на улицу одна. Я была готова на любые жертвы, лишь бы не стать причиной разрушений и смерти.

Мой отец, когда мне было десять, срубил во дворе сакуру, которая цвела по весне роскошными розовыми цветами. Срубил только потому, что я не хотела идти в церковь, а хотела кататься на качелях, привязанных к ветвям этой самой сакуры. Я плакала у пня несколько дней, он сочился смолой, и мне казалось, будто это кровь погибшего дерева. Помню, как собрала обломки веток и посадила их, надеясь, будто они примутся. Они не принялись, хотя я поливала их каждый день.

Я рассказала эту историю Гэбриэлу вечером в постели, лежа у него на груди.

– Мы посадим сакуру в саду, – шепнул мне он. – Ты можешь ходить и поливать ее хоть каждый день. Коннор и Оливер могут носить ведра. В оговоренный список обязанностей это не входило, но думаю, не поздно это вписать.

– Коннор и Оливер? – переспросила я. – Это кто?

Оказалось, что Гэбриэл нанял еще и пару телохранителей, которые будут сопровождать меня на прогулках и приглядывать за территорией, когда он будет уезжать. Я заспорила, нужно ли, но он даже слушать не стал, и через несколько дней нашему райскому уединению пришел конец.

Оливеру было около тридцати, весь в татуировках и с ручищами такими, что он мог бы ими бревно переломить, как спичку. Мрачный и молчаливый, как будто грохнул кого-то только что в подворотне. Зато второй, Коннор – само обаяние, постоянно улыбался очаровательной улыбкой кита-убийцы и готов был чуть что прийти на помощь. С ним общаться оказалось намного приятней, хотя, будь моя воля, парни отправились бы обратно – туда, откуда явились. Жить вдвоем с Гэбриэлом мне нравилось куда больше.

* * *

Через две недели после Хеллоуина Рейчел сообщила мне о смерти деда. Последние десять лет он не помнил о том, кто он и где находится, и меня не подпускали к нему после того, как он однажды напал на меня. Но я помнила те дни, когда он был веселым, энергичным мужчиной, который учил меня, маленькую, ирландскому языку и кататься на лошади. Еще он, правда, научил меня кричать «Стаффордам смерть и на ветке висеть!» и говорил, что если я хоть раз трону себя между ног, то Дева Мария превратит меня в слизняка. Но обо всем этом я предпочитала не вспоминать и решила, что все же должна поехать на похороны. Мое отсутствие весь клан, включая братьев отца, их жен и моих кузенов, посчитает верным признаком того, что я отреклась от семьи, – когда я не отрекалась. И решат, будто бы музыка, книги и самостоятельная жизнь таки отвратили меня от Бога, – когда причина вовсе не в них. Мне нужно было явиться и дать всем понять, что я по-прежнему верна тем, кого люблю.

Гэбриэл был против, но отговаривать меня не стал. Он понял, зачем мне нужно поехать туда, хотя, будь его воля, запер бы меня в доме и кормил бы через окошко…

Когда мы прибыли на кладбище Гласневин в Дублине, парковку уже заполнили дорогие машины, а услышать шорох дизайнерских траурных юбок и учуять шлейф духов можно было за версту. Дедушку приехал проводить в последний путь весь клан.

Гласневин был и останется самым знаменитым кладбищем Дублина, поражающим своей мрачной готической красотой. Кельтские кресты, статуи ангелов, тисовые аллеи могли заворожить кого угодно. Я не раз бывала в этом удивительно живописном месте в детстве, и каждый раз меня очаровывал его викторианским стиль и надменная изысканность. Особенно красиво здесь было осенью, когда листья устилали надгробия, а в воздухе мерцали тонкие летучие паутинки.

Но в день похорон деда погода выдалась жуткая. Ледяной ветер с градом ломал черные зонты и срывал с голов шляпы. Я прикрыла свое лицо густой вуалью и разглядывала людей, которые пришли попрощаться с дедом. Отец, Рейчел, Майкл и Агнес стояли у самого гроба, опустив головы. В ряду за ними – братья отца, Шон и Пэдди МакАлистеры, вместе со своими женами и моими кузенами – суровыми религиозными парнями, которые убили бы за Господа и даже глазом не моргнули. Там же были друзья и партнеры отца, разряженные в дорогие черные плащи, и подруги Рейчел, тоже религиозные до мозга костей.

Ветер то и дело пытался сорвать с меня вуаль. Она хлестала меня по лицу и вот-вот грозилась улететь вместе со шляпой. В конце концов я сняла вуаль, и среди гостей пролетел шепоток. Нетрудно было догадаться, о чем они толкуют. Смотрите, дочь Джо МакАлистера, забеременевшая не иначе, как в плену у Стаффорда, приехала делать вид, что ее заботит судьба ее клана. Бедный Джо, какая напасть на его голову. Несчастная Рейчел, ей бы, наверно, и в страшном сне не привиделось нянчить внука, в котором течет кровь Стаффордов. Бедняжка Сет, которого одурачила и вынудила следовать за собой коварная сестрица.

Коварная Кристи МакАлистер.

Змея.

Аспид.

Гэбриэл тоже заметил, что моя родня вот-вот шеи посворачивает, и крепко обнял меня. Привлек к себе, покровительственно и властно. Я чувствовала оружие на его бедре, и только это ощущение вкупе с его объятием и заставило меня остаться на месте и не сбежать в ужасе прочь.

– Упокой, Господь, его душу в вечном сиянии во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – проговорил священник и перекрестился. Церемония была окончена.

Я решила перекинуться парой слов с Рейчел, по которой безумно скучала, и передать Агнес коробку шоколадных конфет, которые мы с Анджи сами приготовили своими руками, но у меня на пути встал отец. Он был ненамного выше меня и не слишком массивным, но в ту минуту показался мне просто огромным, как утесы Мохер.

– Я надеялся и молился, что у тебя хватит благоразумия вести себя в плену достойно, но, видимо, дьявол знает, где вера тонка, и рвет именно там, – громко сказал он и бросил красноречивый взгляд на мой живот. Услышали все. Десятки глаз остановились на мне и на моем животе.

– Джо! – окрикнула его Рейчел. – Мы на святой земле, не стоит…

– Не стоит что? Шельмовать блудницу? Для этого священная земля как раз подойдет.

– Катись к дьяволу, – ответила ему я, осмелев от того, что Гэбриэл стоял рядом и обнимал меня рукой. – Да, то, что слышал. Там тебе самое место. Ты, поднявший руку на своего ребенка. Ты, чуть не убивший меня в том лесу! Не Стаффорды сделали это, а ты! Ты бил меня до тех пор, пока не превратил меня в калеку!

Я обвела глазами присутствующих, ожидая шквала негодования. Но его не последовало. Все глаза по-прежнему смотрели на меня с немым осуждением.

– Вы слышите?! Это чистая правда, и он не сможет отрицать ее здесь, на священной земле! На священной земле мы говорим только правду! И я клянусь Богом, что это мой отец поднял на меня руку в том лесу!

– Это правда? – повернулась к моему отцу Рейчел.

– Серьезно? – выдохнул Сет, еще не слыхавший от меня моей версии.

– Я лишь пытался отбить тебя у дьявола, Кристи, – ответил мой отец.

Его брат Шон подошел к нему и положил руку на его плечо. То же самое сделал Пэдди. Ропот голосов взвился над толпой, и я едва устояла на ногах, когда поняла, о чем они говорят.

Все эти люди были на стороне моего отца. И они видели мир иначе, нежели я. Они верили, что кровь может смыть грех и нет такого наказания, которое не пошло бы на пользу блуднице. Эти люди превозносили «отца веры» Авраама, который готов был убить своего ребенка по первому требованию божества. Они восхищались жертвой Бога, который позволил разъяренной толпе убить своего сына.

Только Рейчел смотрела не на меня, а на моего отца, словно не могла поверить услышанному. И еще мои братья Сет и Майкл – их словно к земле пригвоздило, руки сами собой сжались в кулаки, а глаза мрачно вперились в моего отца.

– Иди с Богом, Кристи, – усмехнулся мой отец. – И… надеюсь, из этого гнойника в твоем животе все же выйдет дитя, а не трехглазый щенок.

– Сукин сын, – все, что смогла вымолвить я, задыхаясь от слез.

– Она родит ребенка, Джо, не сомневайся, – сказал Гэбриэл. – Красивого, здорового ребенка, который украсит собой этот мир.

– Стаффордское отродье украсит собой этот мир? – расхохотался мой отец. – Уж скорее это сделает личинка мухи.

– Причем здесь Стаффорды? – вскинул бровь Гэбриэл. – Этот ребенок – мой.

Я открыла от изумления рот, едва веря тому, что он пытался для меня сделать.

– Не морочь мне голову, Харт, – проговорил отец. – Моя дочь сбегает к Стаффордам, якшается с ними, а ребенок внезапно будет твой? С чего ты решил, что он твой? Ты хоть пальцем ее тронул?

«Еще как тронул, только вот беда, это не твое собачье дело», – невольно подумала я, багровея от гнева и чувствуя, как вскипает в венах кровь.

Харт только рассмеялся в ответ на реплику отца, глядя на него с хладнокровным предупреждением. Как змей смотрит на того, кого в любую секунду готов придушить. Потом ответил, и в его голосе снова зазвучал резкий шотландский акцент:

– В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык, Джо. Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих, ублажать любимую женщину, наконец. Неужели ты не нашел ему лучшего применения, нежели чем поливать грязью свою родную дочь?

На этих словах моя тетка Шинейд резко вдохнула и испуганно возвела глаза к небу, словно услышала невообразимую непристойность. Все присутствующие на похоронах умолкли, едва веря тому, как Гэбриэл Харт позволил себе говорить с самим Джо МакАлистером. У многих сами собой открылись рты, словно они смотрели на смертельный трюк.

– И раз уж я получил минуту безраздельного внимания, – продолжал Гэбриэл с едкой усмешкой. – Вы все не там ищете врага. Кристи не вступала со Стаффордами в сговор, не плела интриги и не предавала семью. Единственные ее провинности: иной взгляд на религию и желание примирить враждующие кланы, – и за них она уже и так дорого заплатила.

Гэбриэл сжал мою руку, и меня снова переполнила огромная, невыразимая нежность к нему.

– Она сумела околдовать и тебя, Гэбриэл, так? – усмехнулся мой отец. – Чем же? Своей плотью? Своими оленьими очами? Да она использует тебя, лишь бы выжить. Загляни в ее глаза в сумерках – и ты увидишь там чертей. Прислушайся к ее голосу – и ты услышишь шипение аспида.

Я почувствовала, как каменеют все мои мышцы, как лицо заливает жар, как внутри начинает бурлить гнев, тягучий и горький. Гэбриэл прижал меня к себе, а иначе бы я кинулась в бой. Прямо здесь, у еще не зарытой могилы…

– Идем, – шепнул он мне, отступая и увлекая меня за собой. – Идем отсюда.

– Кристи! – Агнес бросилась ко мне через толпу. Никто не успел удержать ее. Она подбежала ко мне и обняла.

Моя малышка, ей было всего десять, но сколько же храбрости было в ее сердце. Быстро, я и слова сказать не успела, она сняла с себя распятие на цепочке и надела его мне на шею.

– Я знаю, что внутри тебя свет! И малыша твоего берегут ангелы! Я с тобой!

Я сжала распятие в кулаке, едва не плача. Хотела вернуть его Агнес, но внезапно все воззрились на меня так пристально, словно я могла сгореть от одного прикосновения к кресту.

– Оставь его, – шепнул мне Гэбриэл, словно читая мои мысли.

Он потрепал Агнес по щечке, обнял ее на прощение и увел меня с кладбища. Мои ноги едва держали меня. Казалось, я вот-вот потеряю сознание. Очень хотелось просто вернуться домой, забраться с постель, обнять Гэбриэла и забыть обо всем, что сказал мне отец перед толпой людей. О том, какому унижению он подверг меня. О том, как никто из членов клана не встал на мою защиту, словно я сама виновата во всем, что со мной произошло…

Судьба приготовила мне еще один маленький удар, когда Гэбриэл сказал мне, что не может вернуться домой вместе со мной. У него возникли какие-то неотложные дела, и он был вынужден остаться в Дублине на несколько дней. Я страшно нуждалась в нем, но была слишком горда, чтобы умолять его ехать домой со мной.

Мы с Сетом вернулись на остров, и я провела остаток дня в своей комнате, пытаясь самостоятельно справиться с шоком. Анджи принесла мне ужин, но я не смогла съесть ни куска. Хотелось просто спрятаться под одеялом, закрыть глаза и забыть обо всем. Вернулись сильная головная боль и головокружение. Я даже позвонила своему врачу, потому что не знала, что делать. Мне не хотелось пить обезболивающее, чтобы не вредить ребенку, но терпеть боль не было сил. Он посоветовал мне принять ванну, успокоительное на травах и поговорить с близким человеком.

Сет и Анджи и так тряслись надо мной весь вечер, я решила не беспокоить их лишний раз. Плакаться Гэбриэлу в трубку о том, как мне паршиво, не позволяла гордость. Поэтому я набрала в ванну теплой воды, выпила валерьянку и, положив ладонь на живот, обратилась к своему ребенку.

Я сказала ему, что страдания нам тоже нужны – для того, чтобы понять, что такое настоящее счастье. Что все, через что мы прошли, однажды покажется незначительным, если не смешным. И что я люблю его, а остальное не имеет большого значения.

Я ощутила легкий спазм в животе и от неожиданности села. Чувство было такое, словно маленькая рыбка ударила головой лед, который сковал реку. Только минуту спустя до меня дошло: мой ребенок впервые шевельнулся. Словно сказал, что теперь слышит меня и отныне я не одна.

* * *

Рейчел позвонила мне тем вечером, спросить, как я. Говорила медленно и неразборчиво, пару раз выругалась и даже разочек сказала слово «черт» (чего я никогда от нее не слышала). До меня не сразу дошло, что она слегка пьяна, чего на моей памяти никогда тоже не случалось. Она не любила алкоголь. Разве что могла позволить себе бокал красного вина по праздникам.

– Я и предположить не могла, что это был он, Кристи, – сказала она. – Честное слово… и теперь не знаю, что делать и как жить с этим… Твой отец – суровый человек, и эта вражда тянется так долго, что любой оброс бы броней и шипами, но как он мог… поступить так с родной дочкой? Я не понимаю. Правда не понимаю…

– Не думай об этом, Рейчел, – сказала я. – Я все равно не буду заявлять на него. Если он отправится за решетку, то в бой со Стаффордами кинутся его братья, а я не знаю, чего от них ждать. Может, они еще более сумасшедшие, чем он. Я просто буду держаться подальше, а ты береги себя и Агнес. Скажи ей, что ее распятие на моей груди… и еще, Рейчел! Мой ребенок сегодня впервые шевельнулся! Ты же знаешь, как это… словно рыбка скользнула под водой.

– Я буду молиться за тебя и ребенка, милая. Твой отец ослеплен ненавистью и не помнит, что Бог велел нам любить и прощать, а не… все это.

– Он дома? С вами все в порядке? – спросила я.

– Он вместе с Агнес уехал на поминальный банкет в ресторан его брата. Они вернутся за полночь. Я была так расстроена, что решила остаться дома и выпить немного вина. Только вот оно меня что-то не берет. Как будто пью воду. Наверно, нужно опрокинуть еще один бокал.

Я улыбнулась, но переубеждать ее не стала. У Рейчел уже вовсю заплетался язык, но, так и быть, я сделала вид, что полностью с ней согласна и, конечно же, надо выпить еще.

* * *

Если все плохо – ложись спать.

Если душат слезы – ложись спать.

Если кажется, что боль сильнее, чем можно вынести, – ложись спать.

Утром отступит боль, утром высохнут слезы, и все, что казалось безнадежным ночью, будет выглядеть иначе при свете дня.

Накануне, после похорон, я чувствовала себя страшно одинокой, отверженной и больной. Хотелось найти кого-то, кто виноват в моих бедах, и выплеснуть на него все, что накопилось на душе. Гэбриэл звонил мне поздно ночью, но я не взяла трубку. Боялась, что буду с ним слишком эмоциональна или резка. А ведь он единственный встал на мою защиту. Дал мне крышу над головой, забрал меня у отца и пожертвовал ради меня отношениями с моей семьей. Это он укреплял ради меня дом, нанимал людей и даже лгал ради меня всему клану. Да, мне хотелось, чтобы вчера он бросил все и был рядом, но я не собиралась становиться между ним и его работой. Не хотела заставлять его выбирать: его дело или я. В конце концов, это оно кормило нас обоих…

В мои планы входило только взять себя в руки, быть сильной и самостоятельно справляться со своим дерьмом.

Утренний свет и чашка кофе развеяли остатки меланхолии. Мы с Анджи приготовили плотный ирландский завтрак для всех обитателей дома, включая телохранителей. Пожарили колбаски, черный мясной пудинг, яйца, бекон и картофельные оладьи. На два часа дня у меня был запланирован прием у врача: анализы и ультразвуковое обследование. Я планировала поехать туда в сопровождении Коннора и Оливера, но Анджи и Сет сказали, что дел у них все равно нет и они тоже составят мне компанию.

Путешествие выдалось веселым. Сет все пел песни. Анджи играла на губной гармошке, которую почему-то возила с собой в бардачке машины. А Коннор и Оливер рассказали, что уже однажды охраняли беременную девушку и впечатлений им хватит до конца жизни.

– Она вам все нервы вымотала, что ли? – рассмеялась я.

– Нет, просто самому дьяволу перешла дорожку. Ее несколько раз пытались убить.

Я сглотнула. Какое дежавю.

– Она выжила? – спросила я.

– Да. Чудом. Но опустим детали, – нервно рассмеялся Оливер.

– Говорят, что если использовать слово «чудо», рассказывая о своих профессиональных достижениях, то можно быстро лишиться работы, – высказался Коннор с абсолютно серьезным лицом, и мы все покатились со смеху.

Вот она, жизнь. Ночью не хочется жить, и кажется, что крах неминуем, но наступает утро, тасует колоду, и внезапно у тебя стрит флеш[6] на руках и улыбка на пол-лица.

Гэбриэл позвонил мне в тот момент, когда в машине все хохотали. В его голосе чувствовалась усталость. Он спросил, как у меня дела, я ответила, что отлично. Он сказал, что задержится в Дублине до самых выходных, но уикенд мы обязательно проведем вместе.

– Сегодня врач скажет мне пол ребенка, как насчет небольшого праздника в субботу? – спросила я. – Приготовим обед, позовем соседей, я объявлю всем, кто у нас родится. Может быть, Рейчел и Агнес тоже смогут приехать. Думаю, будет весело.

– Классная идея, – с теплотой в голосе ответил он. – Я ужасно скучаю по тебе. Прости, что сейчас я не рядом.

– Ничего, я все понимаю, – ответила я, в одно мгновение прощая ему все обиды. – Готовься хорошенько оттянуться в субботу.

– Есть, мэм, – ответил он.

Я слышала по голосу, что он улыбается. Представила, как он стоит на балконе своей дублинской квартиры, приложив телефон к уху. Ветер касается его темных волос, и скупое ноябрьское солнце освещает лицо. Рубашка немного расстегнута, рукава закатаны, обнажая крепкие предплечья, ладонь сжимает перила. Я представила, как его руки будут скользить по моему телу, когда он вернется, как будут сжимать мою грудь. Как он будет следить, за тем, как я раздеваюсь или принимаю душ. Как мы проведем в постели день или два. Как я буду гладить его лицо и целовать каждый раз, когда он будет проходить мимо. Он расскажет мне о своих заботах. Я покажу ему УЗИ-снимки ребенка.

И все будет хорошо.

Глава 15

С утра в субботу лил дождь. Легкий, кроткий и не успевший надоесть. Солнце то и дело выглядывало из-за туч и, убедившись, что всё в порядке, пряталось снова. Сет готовил с самого утра, как одержимый, повязав фартук и закатав рукава, как заправский шеф. Анджи украшала дом розовыми и голубыми шарами. Мне не разрешили даже тесто взбить, поэтому я просто сидела у камина, закинув ноги на журнальный столик, читала всем анекдоты и изображала «покерфейс», когда Анджи пыталась задавать мне наводящие вопросы относительно пола моего ребенка.

Я хотела, чтобы Гэбриэл узнал первым. Ну или хотя бы не позднее всех.

– У тебя сегодня розовый лак на ногтях и розовые носки, что дает мне основания предполагать… – начала было Анджи.

– Даже не пытайся, – рассмеялась я. – Под пытками не скажу.

– Тогда, может, скажешь, какую глазурь использовать для торта, розовую или голубую? – вступил в схватку Сет.

– Зеленую, – хихикала я.

– Зеленую так зеленую, – улыбался Сет. – Чего еще я ожидал от ирландки.

В гости пришли наши соседи. Хьюго – давний приятель Гэбриэла и Анджи, который не так давно перебрался из Дублина сюда на остров и открыл тут свой бар. И новоиспеченные молодожены Бекки и Сейдж, которые решили отпраздновать медовый месяц вдали от цивилизации и сняли дом на соседнем холме. Хьюго принес два ящика ингредиентов для коктейлей и заверил меня, что приготовит для меня такой безалкогольный коктейль, что я всю оставшуюся жизнь ничего другого пить не буду, ха-ха. Бекки была родом из Норвегии и испекла традиционный норвежский фруктовый пирог, один запах которого свел всех с ума. Все пили сидр (все, кроме меня и моих телохранителей), пытались угадать пол моего малыша и завалили меня подарками, которые я вовсе не ожидала.

К полудню на черной ауди с тонированными стеклами приехали Рейчел и Агнес. Моя мачеха была удивительно стильной женщиной: изысканная прическа, дорогие аксессуары, одежда, обманчиво простая и скромная, но стоившая больших денег. Один плащ от Maison Margiela тянул на четырехзначную сумму. Но при всем при этом она была удивительно простой в общении, как бармен или бариста. Видели бы вы, как просто она скинула свой плащ на спинку стула, открыла банку сидра и принялась болтать с моими гостями о работе и жизни на острове.

Агнес носилась по дому, интересуясь буквально всем. Устройством камина, стадиями развития ребенка, рецептом норвежского пирога, расписанием работы переправы. Смешила меня своими рассказами о школе, корейской поп-музыке, которую она украдкой слушала в пансионе с подружками, и планах на следующее лето. Вслух размышляла о том, пользовался ли бы популярностью христианский Диснейленд, если бы кому-то вздумалось открыть такой, и смог ли бы Иисус стать звездой «ТикТока», если бы жил в наши времена. Она задавала необычные, рвущие шаблоны вопросы, которые бы очень не понравились нашему отцу, услышь он их. В ней зрел маленький мыслитель, которому было тесно жить в тех рамках, которые очертила для него религиозная семья. Еще год-два, и как бы в семье не появился еще один изгой…

Не было только одного человека, который был нужен мне в тот вечер, как воздух.

Он так и не смог приехать.

– Кристи, я буду только завтра утром. Не успею до закрытия переправы. Мне очень жаль, – сказал мне Харт по телефону.

Я сглотнула вставший в горле комок. Множество не самых приятный мыслей роилось в голове, но жизнь давно научила меня, что открытая конфронтация никогда не приводит ни к чему хорошему. В конце концов, я ведь носила не его ребенка, так что даже требовать ничего не могла. Мы были двумя людьми, которых судьба швырнула друг другу в момент полного хаоса, которые чувствовали взаимное притяжение и планировали быть вместе так долго, насколько получится. Но, раз уж быть до конца откровенной, мы не были мужем и женой, мы никогда не обсуждали будущее наших отношений, и ребенок, которого я носила, молчаливо свидетельствовал о том, что когда-то я сходила с ума по другому мужчине.

– Конечно, – ровно ответила я. – Увидимся.

– Скажи что-нибудь. Ты злишься? – прямо спросил Харт.

– На что мне злиться? Ты ничего мне не должен. Ни мне, ни тем более ребенку.

– Кто родится?

– Ты бы узнал со всеми, если бы приехал, – ответила я, не в силах сдержать эту маленькую колкость. Она таки просочилась с моего языка, как капля яда из пасти аспида. Я нажала отбой, перевела телефон в беззвучный режим и спрятала его в ящик стола.

Гости уже ждали меня. Анджи вошла на кухню и с тревогой наблюдала за тем, как я пытаюсь справиться с эмоциями. Когда узнала, что Гэбриэл не приедет, обняла меня и попросила не делать поспешных выводов.

– Однажды он не явился на мой день рождения и ничего толком не объяснил. Потом выяснилось, что сломал руку и был не в состоянии сесть за руль. А мне ничего не сказал, чтобы не волновать. Если он не смог, у него есть на то причина.

– Скорей всего, так и есть, но сейчас мне больно. Я так хотела, чтобы он узнал первым, кто у нас родится. Вернее, у меня. Конечно же, у меня. Он не обязан быть частью нашей жизни или помогать мне растить ее. В конце концов, мы друг другу никто. Просто спим вместе и делим проблемы, потому что так всем удобно. Но… Боже, я почему-то возомнила, что мы больше, чем просто любовники. Что мы немного… семья.

– Вы семья, Кристи. И он докажет тебе это. – Анджи обняла меня и добавила: – И ты проговорилась. С дочкой тебя.

* * *

Я не позволила тоске и разочарованию захватить меня. Замела их в уголок и постаралась сделать праздник уютным и радостным. Управлять своим настроением на самом деле не очень сложно. Нужно просто отложить некоторые вещи на потом: грусть – потом, выяснение отношений – потом, неприятные разговоры – потом, последствия – потом.

А сейчас только шутки. Сладкое. Смех. Танцевать под Tones and I. Пытаться произнести «ваше здоровье!» по-норвежски. Заставить гостей лопать шарики и искать маленькую записку, на которой я написала, кого жду. Подливать Рейчел вино, глядя на то, как забавно она пьянеет, танцует, шутит с моими телохранителями. Она была всего на пятнадцать лет старше меня, ей и сорока не исполнилось, она еще не изжила себя и не разучилась веселиться.

Ближе к полуночи гости разошлись по домам. Сет и Анджи уехали в ее дом. Рейчел уснула в комнате для гостей. Агнес я отдала вторую спальню, которая пустовала с тех пор, как я перебралась к Гэбриэлу.

Она пришла ко мне ночью, устроилась под боком, тихо сопя.

– Я скучаю по тебе, Кристи, – прошептала она. – Жаль, что мы не можем видеться чаще.

– Еще как можем. – Я поцеловала ее в макушку.

– Нет. Папа не хочет, чтобы мы общались. Маме пришлось соврать ему, что мы едем в гости к тете Шинейд. Я думаю, что если соврать один раз, то Бог не рассердится. А если много, то да. Поэтому мама не может много врать…

– Не может, – согласилась я. – Но вдруг все однажды изменится? Может быть, папа изменится. Он сильно злился на меня в тот вечер, когда вы вернулись домой после похорон?

– Да. Он поссорился с мамой. Она кричала на него.

– Рейчел кричала на папу? – изумилась я.

– Ужасно. А он на нее… Поэтому мама потом не поехала на поминальный банкет. Если бы не Гэбриэл, папа, наверно, и там устроил бы какой-то скандал, потому что был как не в себе…

– Гэбриэл был на поминальном банкете после похорон? – выдохнула я, привстав на локтях.

– Да, – кивнула Агнес.

– Что он там делал? – спросила я, внезапно охрипнув.

– Что и все делают на поминальном банкете: пил, разговаривал с людьми, курил сигары с папой…

Я поднялась с кровати, чувствуя прилив жара. Мое лицо пылало. Руки тряслись. Дыхание сбилось, словно мне только что врезали в солнечное сплетение.

– Агнес, ты точно все запомнила? Гэбриэл курил с папой сигары?

– Да, – подтвердила она, хмуря лоб.

– А что еще? Может, они ссорились? Может, Гэбриэл кричал на него?

– Нет, они просто курили сигары и спокойно говорили. Как обычно, когда Гэбриэл приходит к нам в дом.

– Гэбриэл до сих пор приходит в наш дом? – Я начала метаться по комнате, но, заметив, что пугаю Агнес, взяла себя в руки и села на кровать.

– Да, – сказала Агнес тише, чем обычно.

– И часто?

– Да. Каждую неделю. Иногда чаще.

– И о чем он говорит с папой? Ты когда-нибудь слышала, о чем они говорят?

– Кажется, папа просит Гэбриэла делать для него разные дела. Потому что Гэбриэл, уходя, говорит папе: «Договорились» или «Я понял».

Я заставила себя глубоко дышать. Вдох. Выдох. Сердце колотило внутри, как бешеное.

– А после поминального банкета ты видела Гэбриэла?

– Да, – сказала Агнес. – Он снова заглядывал к нам. Я спросила, как у тебя дела, и он сказал, что лучше не бывает.

– Спасибо, милая, – прошептала я. – Спасибо, Агнес…

– Ты в порядке? Ты не злишься на меня? – внезапно спросила она, обнимая меня. – Я не хотела тебя расстроить.

– Что ты, дурочка, – ответила я. – Я совсем на тебя не злюсь. Просто… я съела много сладкого, и теперь у меня болит живот.

– Сходи попей воды, – улыбнулась Агнес. – И помолись! Мне это всегда помогает!

– Так и сделаю, – прошептала ей я, поцеловала ее в нос и вышла из комнаты.

Я шла вниз по ступенькам, как пьяная. Медленно и цепляясь за перила. Кружилась голова, и тряслись колени. На кухне горел свет. Коннор не спал, смотрел какое-то кино, время о времени поглядывая на видео расставленных вокруг дома камер. Я прошла мимо, набросила кофту, принялась открывать дверные замки.

– Куда вы, Кристи?

– Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

– Слишком поздно. Оставайтесь дома.

Я повернула в двери ключ, распахнула дверь и шагнула за порог. Холодная ноябрьская ночь хлынула на меня водопадом. Я подняла голову и уставилась в небо. Боже, какое же оно огромное. Бессмертное. Бесчувственное. Как бы я хотела быть такой же, как оно. Ничего не чувствовать. Ни о чем не думать. Ни о чем не переживать…

– Кристи. – Коннор в ту же секунду оказался рядом и положил руку мне на плечо. – Как насчет прогулки утром?

– Мне нужен воздух, Коннор, иначе я сойду с ума.

– Что случилось? – нахмурился он.

– Я хочу пройтись, – сказала я, глотая слезы. – Мне нужно что-то сделать, чтобы не двинуться…

Он вздохнул и набросил куртку:

– Хорошо, идемте вместе. Только недолго.

Мы отошли от дома в сторону сада и… меня накрыло. Я упала на колени и разрыдалась. Боль текла наружу вместе со слезами, но внутри ее было так много, что не хватило бы никаких слез.

Коннор поднял меня на руки и понес в дом. Я не могла даже шевельнуться. Внес меня внутрь, посадил у камина, дал мне несколько таблеток и стакан воды. Напомнил, что в доме ребенок и мой плач может ее напугать. Он говорил об Агнес, но я инстинктивно схватилась за живот. Ведь моя нерожденная дочь тоже все слышит. Она слышит и, наверное, тоже волнуется. Я чувствовала внутри ее движения.

– Что произошло? Я могу как-то помочь? – спросил Коннор, присаживаясь передо мной на корточки.

Мне не хотелось ничего говорить, но слова вдруг поперли из меня сами. Словно я наглоталась отравы и теперь могла избавиться от нее только одним способом: высказавшись.

– Мой парень по-прежнему работает на моего отца. После всего, что тот со мной сделал. После того, как он чуть не убил меня. После реанимации и трех недель в больнице. После всех этих оскорблений, которыми мой отец осыпал меня на похоронах. Он во всеуслышание сказал, что моя беременность – это гнойник, из которого родится щенок. И после всего этого Гэбриэл по-прежнему работает на него. И сегодня он не приехал, потому что мой отец, должно быть, подкинул ему работенку…

– Я надеюсь, это недоразумение, – наконец сказал Коннор, снова протягивая мне стакан воды.

– Недоразумение – это моя жизнь, – усмехнулась я. – Что бы я ни делала, куда бы ни шла, жизнь снова и снова швыряет меня лицом в пол, ставит ботинок на спину и давит, давит… Я держалась до сих пор, но сегодня она сломала мне хребет.

– Чтобы ни случилось, это не конец, – заметил Коннор. – Гэбриэл завтра будет тут. Попросите у него объяснений. За каждым поступком стоит некая логика. И прежде, чем включать эмоции, нужно сначала попробовать понять ее.

– Я попытаюсь. Но, откровенно говоря, мне легче будет понять серийного убийцу, чем логику, стоящую за дружбой Харта с моим отцом.

Мне удалось взять себя в руки, но уснуть в ту ночь я так и не смогла. В каком-то маниакальном угаре начала наводить порядок в доме, драить шкафы, стены, пол. Дом был чистым, потому что Анджи помогала мне поддерживать его в порядке и раз в неделю сюда приезжала пара парней из клининговой компании, которые натирали все до блеска. Разве что после вечеринки кое-где остались блестки и серпантин. Но в ту ночь мне приспичило довести дом до стерильной чистоты. Когда не можешь навести порядок в голове, то начинаешь упорядочивать пространство, словно эти вещи каким-то образом взаимосвязаны.

Рейчел и Агнес уехали ранним утром. Мачехе я ни слова не сказала о том, что узнала. Что она могла сделать, в конце концов? Забрать меня с собой в дом отца? Да я бы скорее пошла жить в лес, под мост, в лесную лачугу, чем туда.

Это было утро концентрированной тоски, меланхолии и беззвучной пустоты в голове. Утро холодного кофе, который я сварила, но забыла выпить, и безвкусной пищи. Солнце так и не вышло, утопло в серых облаках, ветер одичалым псом носился по степи, серое ноябрьское небо больше напоминало потолок психушки, чем, собственно, небо.

Шарики в гостиной, наполненные гелием, начали сдуваться и льнуть к полу. Время словно замедлилось: стрелки на часах еле ползли, как отравленные. Хотелось лечь и больше не открывать глаза…

* * *

Гэбриэл приехал к полудню. К тому времени я уже взяла себя в руки и могла говорить, не задыхаясь от слез. Коннор и Оливер тут же ушли «чинить камеру, что смотрит на фасад, потому что пропал сигнал». В доме остались только я, Харт и огромное странное чувство неловкости между нами. Хотя мы еще ни слова не успели сказать друг другу.

Он обнял меня прямо с порога и сказал, что ему очень жаль, что он не смог приехать на праздник. Я стояла в его объятиях, безмолвная, одурманенная. Его близостью, его нежностью, теплотой. Он коснулся губами моего лба и снова попросил простить его. Объяснил, что некий человек, который был источником ценной информации в одном важном расследовании, собирался уехать из страны и только вчера с ним удалось поговорить.

На мгновение мне захотелось просто забыть обо всем, что сказала мне Агнес, вцепиться в Гэбриэла и больше никогда не отпускать. Плевать, почему он делает это – работает на отца. Быть может, ему просто нужны деньги, а нужда – это то, во что людей подло тыкать носом.

Любовь шептала мне забыть и отступить. Но змея внутри меня – гордая, яростная и все еще помнящая, как отец избивал меня в том лесу, открыла пасть, сверкнула глазами и подалась вперед.

– Ты по-прежнему работаешь на моего отца? – спросила она.

Харт не сразу ответил. Его грудь приподнялась, когда он глубоко вдохнул, и выражение лица на мгновение стало растерянным. Судя по всему, он пытался подобрать слова, заранее предчувствуя ссору. Он примирительно коснулся моей щеки, но я отпрянула.

– Мне приходится иметь с ним дело, но это ненадолго.

Я рассмеялась. Отошла от него и отвернулась. Почему-то вспомнила, как пахнет сырая земля и как она хрустела у меня на зубах, когда отец наконец прекратил меня избивать. Запах смерти, вкус гнили на языке, мои глаза, залитые липкой кровью, моей кровью…

– Ты же видел меня после избиения, Гэбриэл… Ты видел, что он сделал со мной. Ты слышал, что он сказал мне на кладбище. Ты знал, через что мне пришлось пройти по его вине. И после всего этого ты по-прежнему можешь выполнять его поручения? Ходить с ним на банкеты? Курить с ним сигары? Говорить с ним? – всхлипнула я. – Серьезно?

– Кристи… – Он шагнул ко мне, но я вытянула руку, приказывая ему остановиться.

– Ответь. Это не самые сложные вопросы. Что заставило тебя забыть о том, что он сделал со мной?

– Я не забывал. Ни на секунду. Но сейчас у меня связаны руки…

– Это из-за денег? Он много тебе платит, не так ли? Не волнуйся, я не буду судить того, кто торгует ради них совестью. Просто скажи как есть!

– Я похож на человека, которому нужны деньги? – вскинул бровь Харт.

– Ты похож на человека, который пошел бы на все, лишь бы защитить меня! И поэтому я никак не могу понять, что тобой движет, когда ты предпочитаешь его общество моему! Когда я вынуждена придумывать убедительные объяснения, почему мой парень не рядом в важный для меня день! Если бы ты хоть намекнул мне, что можешь не явиться, я бы не стала устраивать вечеринку! Потому что люди смотрели на меня с жалостью, когда я сказала, что у тебя дела! А меня тошнит уже от жалости! Я даже не уверена уже, что ты со мной из-за любви. С каждым днем мне все больше кажется, будто бы тобой движет одно лишь сочувствие.

Он шагнул ко мне, но я снова остановила его.

– Я люблю тебя, Кристи! И жалость здесь ни при чем! Но есть вещи, с которыми я вынужден считаться. Я должен работать на твоего отца, так легче всего быть в курсе его следующего шага. Мне нужно знать, что он затевает, что он планирует, и это единственный способ защитить тебя и ребенка. Ей-богу, проще всего было бы пустить ему пулю в лоб, но последствия будут катастрофическими. Тогда весь клан превратится в осиное гнездо, которое будет жалить всех, кто не с ними. И в первую очередь это будешь ты! Потому что до Стаффордов им не так легко добраться! Зато ты – как на ладони, да еще и носишь ребенка Дэмиена!

– Если ты работаешь на него ради меня, то я готова облегчить твой моральный выбор. Я уеду из Ирландии. Уеду туда, где меня никто не найдет. Мир не скорлупа от ореха – он огромен, и в нем легко затеряться. И как только я исчезну, отпадет необходимость в том, чтобы брататься с моим отцом, чтобы играть по его правилам, чтобы торговать совестью во имя меня… Я хочу, чтобы наше будущее не пересекалось с делами моего отца ни в одной из точек. Чтобы мы были свободны от необходимости жать руку тому, кто бил меня ботинками в лицо! Я готова на все, лишь бы освободить нас! Давай уедем в Шотландию, Англию, куда угодно! Если тебе важны другие клиенты из Дублина, то я согласна уехать одна и подождать, пока ты не закончишь работу на них. Буду ждать сколько надо и перетерплю разлуку с тобой. Но ты должен порвать с моим отцом немедленно. Сегодня же. И здесь не может быть компромисса, как не может быть прощения его поступку!

– Хорошо. Хорошо, Кристи. – Он коснулся моей щеки и зашептал так ласково, словно пытался заговорить змею. – Я готов уехать с тобой куда угодно, и я понимаю твою растерянность и злость… Только я не смогу решить все за один день. Все не так просто, как кажется.

– Сколько времени тебе нужно?

– Я не знаю. Но не больше, чем несколько месяцев.

– Несколько месяцев?! – выпалила я, едва веря ушам. – Мой ребенок успеет родиться за это время! Что, если мой отец захочет увидеть его? Ты ведь сказал ему, что ребенок – твой. Что, если он захочет нагрянуть к нам в гости и поздравить тебя с пополнением в семье? Ты позволишь ему прийти сюда? Или если ему вздумается прийти на крещение, ты пригласишь его? Ты покажешь ему фотографию моего ребенка, если он попросит? Я не смогу спокойно жить, зная, что он в любую минуту может спросить у тебя, как у меня дела, и ты будешь вынужден рассказать ему. Обо мне, о ребенке, о том, что мы делаем, как мы живем!

– Господи, Кристи, я никогда не сделаю того, что может навредить тебе!

– Да! Ты просто будешь пить с тем, кто может!

Я видела, как он стиснул зубы, как заходили его желваки, как он сжал пальцами спинку стула, на которую опирался, – сжал так, что затрещало дерево.

– Все сложнее, чем ты думаешь… я не могу объяснить тебе сейчас некоторые вещи, но очень хочу, чтобы ты дала мне время для маневра.

– Нет. Все просто. – Я бросила перед Гэбриэлом две фотографии, которые все это время держала в кармане, как напоминание о том, против кого я борюсь, и что я имею право требовать и имею право злиться. – Это фото из больницы. На случай если ты забыл, как выглядели мое лицо и тело после его побоев. И для меня все просто: ты либо со мной, либо против меня.

Он уставился на фото, резко выдыхая. Словно я заставила его выбирать между действительно сложными вещами. Хотя на самом все было проще простого: если этих фото для Харта недостаточно, чтобы не иметь ничего общего с моим отцом, то мне недостаточно его устных заверений, что он на моей стороне.

Мне нужны его поступки.

– Мне нужно доказательство, что ты со мной, и этим доказательством может стать только звонок моему отцу и прекращение с ним любых дел. Сейчас. Я знаю, за что я борюсь, Гэбриэл. Я борюсь за право жить достойно, по совести, и не иметь ничего общего с теми, кто считает меня грязью под ногами.

Я протянула ему телефон, но он не взял его.

– Кристи, – выдохнул он. – Я не могу сделать это.

Я убрала фотографии снова в карман.

– Теперь я знаю, что ты имел в виду, когда говорил, что умеешь ради цели отключать все эмоции. И знаешь, что? Мне кажется, это не то, чем стоит гордиться. Гораздо более сложно суметь остаться человеком.

Я развернулась и пошла наверх, спотыкаясь на ступеньках. Сборы, как и в прошлый раз, заняли не больше десяти минут. Выходя из своей комнаты, я оглянулась на кровать, в которой еще не так давно занимались с Хартом любовью. Я и представить не могла, что все способно рухнуть так быстро. В одно мгновение. Что отношения, полные любви, от полного краха отделяет всего один поступок или один разговор.

Потом я спустилась вниз, волоча за собой чемодан, и с раздражением уставилась на Харта, который встал у меня на пути.

– Я не могу отпустить тебя, – заявил мне он. – Ты останешься здесь, хочешь ты этого или нет.

– Это смешно.

– В том-то и дело, что нет. Ты вынуждаешь меня выбирать между дерьмовой ситуацией и еще более дерьмовой. Если я прекращаю работать на твоего отца, то теряю контроль над ситуацией и в итоге, вполне вероятно, теряю тебя. Если продолжу работать на него – то ты собираешь чемоданы и хлопаешь дверью. Что мне делать, Кристи? Почему ты не на моей стороне?

– Потому что я не смогу доверять тому, кто якшается с моим отцом! Я не смогу доверять тебе! Я буду жить в вечном страхе за себя и ребенка!

– Окей, тогда скажи мне: а просто уходя в закат, хлопнув дверью, оставшись без крыши над головой и охраны, ты сильно заботишься о себе и ребенке? Любой МакАлистер будет только рад пристрелить тебя, а потом спихнуть все на Стаффордов. Любой Стаффорд будет счастлив добраться до тебя и снова сделать разменной монетой в разборках. Куда ты пойдешь, Кристи? Каков твой план? Просто швырнуть себя неизвестности навстречу?

– Я пока не решила. Но знаю одно: лучше смерть, чем пожимать руку моему отцу и прислуживать ему. А теперь открой дверь.

Харт с минуту молчал, потом сказал:

– У меня есть предложение. Ты остаешься здесь. Под этой крышей и с надежной охраной. Но сам я больше не буду приближаться к этому дому. Ты не будешь волноваться и не будешь переживать о ребенке. Это будет равнозначно побегу, только гораздо безопасней. И так будет лучше для меня, потому что я не буду винить себя в том, что не смог договориться с тобой. Согласна?

– Мне не нужен твой дом. И ничего от тебя.

– Тебе все равно придется снимать какое-то жилье, не так ли? Если у тебя есть лишние средства и ты ненавидишь чувствовать себя обязанной, можешь переводить деньги на мой счет. Мне все равно. Я буду брать за этот дом столько же, сколько стоит самая дешевая комната в самом дешевом мотеле. Так что для тебя разницы нет. И для меня тоже: сдавать этот дом кому-то еще я все равно не планирую. Жить здесь не собираюсь тоже. Теперь просто скажи, что ты согласна и оставишь телохранителей при себе, – и я готов убраться отсюда и не приближаться к дому на выстрел. Если ты умна, Кристи, а я знаю, что ты умна, и если у тебя все в порядке с инстинктом самосохранения, то ты примешь это предложение. Потому что места безопасней для тебя и ребенка ты все равно не найдешь.

Как ни хотелось мне шагнуть за порог и хлопнуть дверью, я осталась на месте. Он знал, чем соблазнить меня. Ради безопасности я готова была пойти хоть в огонь, хоть в воду, хоть вывернуться наизнанку. Человек, который хоть раз лежал на земле, истекая кровью, знает, что лучше безопасности ничего не может быть.

Харт принял мое молчание за согласие. Его взгляд перестал быть пристальным и напряженным. Смягчился. Он отступил и выдохнул.

– Умница, – хрипло сказал он, вынимая из моей руки ручку чемодана и отставляя его в сторону. – Я пришлю тебе банковские реквизиты, детали обсудим потом. Телохранители прилагаются к дому бесплатно, я по-прежнему буду платить им, так что об этом не беспокойся. Можешь нанять любых других людей, если не доверяешь моим, но поверь мне, они лучшие. Не отказывайся от общества Анджи, она любит тебя. Если это необходимо, я могу перестать общаться с ней тоже, чтобы ты не чувствовала, что за тобой следят. Если что-то случится, то… – Он умолк на секунду, прикрыв глаза. – Нет, ничего не случится. Просто не делай глупостей. Все остальное – забота телохранителей… Прощай, Кристи.

Я смотрела на Харта, сжав челюсти, лишь бы не разреветься. Вот и все, он сделал выбор. Он будет продолжать работать на моего отца. Я буду жить на острове, на другом конце Ирландии. Он будет служить МакАлистерам. Я же буду вынашивать ребенка Стаффорда. Он больше не явится сюда. Я поменяю все замки. Мы больше не пара, мы больше никто. Мы больше не будем вместе спать, принимать душ и целоваться. Нас больше нет.

– Прощай, Гэбриэл, – тихо сказала я, сглатывая комок в горле.

Мгновение он смотрел на меня так пристально, словно фотографическая память внезапно отказалась ему служить и теперь ему нужно время, чтобы запомнить мое лицо. Потом его рука легла на мой затылок, притягивая меня, и он прижался губами к моим губам, прощаясь. Я онемела от нахлынувших чувств, от боли и шока. Голос, принадлежащий слабой и сентиментальной части меня, зашептал мне, что я совершаю ошибку. Но я не поддалась ему. И не ответила на поцелуй. Мои губы остались неподвижны, и руки тоже. Ни поцелуи, ни объятия уже не исправят того, что произошло. А в качестве прощания достаточно просто слов.

Харт отступил, отвернулся и, не глядя на меня, вышел из дома. Дверь бесшумно закрылась. Минутой позже я услышала звук мотора и скрежет гравия под колесами его машины.

* * *

Едва держась на ногах, я добралась до дивана и медленно села. Меня трясло, зубы выбивали барабанную дробь, пальцы вцепились в подлокотники, словно я сидела не на диване, а в лодке, которую унесло штормящее море. Мигрень стала буравить виски, въедаться в плоть и кость. Кислород в комнате словно иссяк. Хотелось выбежать на улицу и хватать воздух ртом…

Оливер и Коннор вернулись с улицы и огляделись.

– Гэбриэл здесь? – спросил кто-то из них.

– Уже нет, – ответила я.

– А когда вернется?

Я поднялась с дивана и медленно оглядела комнату.

– Он не вернется. Все вопросы теперь можете решать со мной. Работать вы теперь тоже будете на меня. Не на Гэбриэла. Он отныне не может сюда входить так же, как и любой посторонний человек. Контракт вы переподпишете со мной, гонорар и условия останутся прежними: защищать меня и мое пространство. Также вы вольны расторгнуть его в любой момент. Вопросы?

– Он таки работает на вашего отца? – спросил Коннор.

Я только кивнула, не хотела рыдать при парнях. Видит бог, сейчас мне нужны все мои силы, чтобы суметь упорядочить все и взять ситуацию под свой контроль. Больше никаких слез. Сегодня я выплакала все.

Оливер тут же вынул телефон, набрал Харта и переспросил у него, действительно ли все так, как я говорю. Глядя на мой полоумный вид и красные глаза, наверно, предположил, что я могла тронуться умом. Потом, получив подтверждения от Харта, отвел глаза и молчаливо закивал, слушая.

Когда он закончил, я сказала:

– Это был последний раз, когда вы созванивались с ним и говорили, Оливер. После подписания контракта со мной вы больше не сможете делать это. Это важно, потому что Харт продолжает работать на моего отца, а отец не прочь уложить в землю и меня, и моего ребенка за то, что я предала клан. Этот дом временно перешел в мое распоряжение, и Харт здесь больше никто. Я запрещаю вам передавать ему какую-либо информацию обо мне и контактировать с ним по какому бы то ни было поводу. Как только у меня появятся другие варианты, я переберусь в другое место. Вопросы?

– Нет вопросов, – ответил Оливер, качая головой. – Гэбриэл только просил передать вам, что коробка на пороге – она для вас.

– Проверьте, нет ли в ней взрывного устройства. Потом можете внести в дом, – сказала я сухо.

Оливер на мгновение вытаращился на меня, словно ушам не верил.

– Кристи, – осторожно сказал он. – Он же ваш парень. Я не знаю, что за кошка между вами пробежала, но…

– Начиная с сегодняшнего дня он не мой парень, – сквозь зубы ответила я. – И отныне он в списке тех, кому здесь не рады. Если вам трудно понять это, вы можете не подписывать со мной договор. Я не обижусь. В этом доме останутся только те, кто не верит никому снаружи.

– Окей, мэм, – без эмоций ответил Оливер и пошел за коробкой.

Я открыла ее, когда они с Коннором проверили ее и принесли домой. Внутри лежала большая белая плюшевая овечка с розовым бантом на шее и позолоченным колокольчиком. Подарок для моей дочери.

Ураган эмоций закружился внутри, но я не поддалась. Я знала, что поступила правильно. Харт мог бы порвать с МакАлистерами, если бы действительно хотел этого. Будь его чувство отвращения к моему отцу таким же сильным, как мое, он бы не остался рядом с ним ни на минуту. Будь жертвой Анджи, уверена, Харт вел бы себя по-другому. Проблема заключалась в том, что все произошедшее со мной не возмутило его до той самой критической точки, после которой не остается ничего, кроме ненависти и отвращения. Он мог по-прежнему говорить с моим отцом, ходить с ним по банкетам и курить сигары. Он мог находиться рядом и здороваться с ним – жать ту самую руку, которая когда-то безжалостно выбивала мозги из моей головы.

Позволить Харту быть со мной рядом и касаться меня после того, как он пожимал руку моему отцу, было далеко за пределами моей морали. Где-то между смехом над калекой и виктимблеймингом[7]. Нет, никакие мотивы и никакие причины, даже вселенского масштаба, не могли оправдать его верность моему отцу.

– Коннор, у вас есть дети или племянники? – спросила я у своего телохранителя, захлопывая коробку.

– Есть племянница, – ответил он.

– Передайте ей это, когда увидите в следующий раз. Надеюсь, что ей понравится.

Глава 16

Не в состоянии оставаться наедине с собой и своими мыслями, я отправилась в гости к Анджи. Объявилась у нее на пороге с остатками вчерашнего торта в трясущихся руках, стараясь не думать о том, что она мне скажет, когда узнает, что я выдворила за порог ее брата. И что я, скорее всего, уеду с острова, как только представится такая возможность. И еще не жалею ни о чем…

Анджи открыла только после третьего звонка. Возникла на пороге, кутаясь в кофту и сонно глядя на меня из-под тяжелых век.

– Прости, что разбудила, – сказала я, про себя недоумевая, почему она спит в полдень. – Я зайду попозже.

– Останься, – сказала она неразборчиво, шагнула ко мне и обняла. Я почувствовала запах алкоголя и сигарет. Что за дела. Она же не курит и уж совсем редко пьет.

– Ты в порядке? – спросила я, отстранившись и заглядывая в ее лицо.

Она утерла лицо рукавом и покачала головой.

– Все кончено, – сказала она так мрачно, как обычно сообщают известия о чьей-то кончине.

– В смысле? – нахмурилась я.

– Сет уехал и не вернется.

Она распахнула дверь шире и пригласила меня войти. Провела меня в гостиную, в которой царил полный хаос: повсюду были разбросаны обрывки холста, полупустые банки с краской, посреди кухонного стола стояли бутылка «Ардбега»[8] и пепельница, полная окурков.

– Что стряслось? – спросила я, наткнувшись взглядом на свеженарисованную картину, стоявшую на большом мольберте посреди комнаты. Краска еще не высохла и влажно блестела. В агрессивном хаосе жирных мазков угадывались очертания распятого на кресте женского тела. За фигурой розовело небо, разгоняя по углам картины ночной мрак…

Должно быть, стряслось что-то из ряда вон, если влюбленный в нее по уши Сет просто взял и исчез. Анджи зажгла очередную сигарету, потом, словно вспомнив, что я беременна, тут же загасила ее и принялась бегать по гостиной, распахивая окна и размахивая руками, чтобы прогнать дым. Затем села на диван, втянув голову в плечи, отчего вдруг показалась совсем маленькой и хрупкой.

– Вчера мы вернулись с твоего праздника. Все было замечательно. Я просто отключилась от изнеможения. Проснулась утром на заре. Вкруг были разбросаны розы, воздушные шары. Я даже не мгновение подумала, что уснула в твоем доме. – Анджи шумно высморкалась и попросила налить ей воды. Она выпила стакан, продышалась и продолжила: – В общем, он сделал мне предложение.

– Сет предложил тебе стать его женой?

– Да. А я отказала ему.

Она подошла к картине и коснулась пальцем влажной краски.

– Он не поверил. Подумал, что я шучу. Расстроился, когда понял, что нет. Сказал, что исчерпал все способы сделать меня своей и теперь у него опускаются руки. Я сказала, что я и так принадлежу ему: мы живем вместе, спим и проводим вместе время. Только не называем себя парнем и девушкой и не спешим слить состояние на свадьбу! Он сказал, что этого недостаточно и его бесит моя неопределенность. В общем, слово за слово, и мы поссорились. Он сказал, что у меня есть номер его телефона, если я передумаю. То есть ясно намекнул: будет или как он хочет, или никак. Потом собрал вещи и уехал. Я хотела остановить его, но не знала, что предложить взамен. Мое сердце и тело и так были у него. Что еще мне нужно было отдать?

– Безымянный палец? – мрачно пошутила я.

Анджи обмакнула кисть в ведерко с черной краской и подошла к картине.

– Я не хочу выходить замуж. Даже за такого, как он.

И она принялась закрашивать законченную картину густой черной краской.

– Стой! – Я остановила ее. – Анджи, зачем? Это чудесная картина.

– Это шлак…

– Нет! Ты нарисовала на ней свою боль. Теперь, может, взгляни на нее и прими ее? Прекрати прятать ее, бежать от нее, закрашивать свою боль краской. Ты не избавишься от нее, пока не примешь.

Анджи начала тихо всхлипывать, потом выронила кисть, обняла меня и расплакалась. Я усадила ее на диван, обхватила руками и держала, пока она не успокоится.

– Что он сделал, твой бывший? – спросила я.

Несколько минут прошло, прежде чем она собралась с силами и решилась ответить:

– Отношения попросту не сложились, – начала Анджи, утирая лицо. – Я не смогла выносить его припадки ревности и постоянные смены настроения. Сказала ему, что все кончено. Он не смог принять это, не поверил мне, решил, что я кручу роман еще с кем-то, и выложил в интернет наши интимные фотографии, чтобы отомстить. Некоторые из них были попросту порнографическими: их не стоило делать и уж тем более сохранять, но я думала, что такого рода вещи никогда не покинут нашу спальню. Эти фото увидели все: мои бывшие однокурсники, мои друзья, заказчики и даже Гэбриэл. Это был единственный момент в моей жизни, когда я была рада, что наши родители мертвы. Сервисы удалили фото, но такие вещи не делаются быстро, и целых три дня я чувствовала себя последней шлюхой, которая стоит на площади голышом, и каждый проходящий мимо считает своим долгом плюнуть в нее. Именно тогда я поняла, как мало у меня настоящих друзей и как много проходимцев. Я потеряла заказчиков, многие посчитали, что серьезный дизайнер должен уметь делать все что угодно, но только не минет. То, что я встречалась с тем подонком уже второй год, абсолютно никого не интересовало… Если бы у меня спросили о правилах жизни, я бы к семи заповедям прибавила еще одну: «Не делай интимных фото или видео. Никогда».

– Да чтоб руки у этого козла отсохли, а лучше кое-что другое, – пробормотала я, испытывая почти ярость.

– Он пожалел о том, что сделал, – утерла глаза Анджи. – После встречи с Гэбриэлом ему понадобились дантист и еще парочка специалистов.

– Психолог и травматолог? – спросила я, и Анджи тихо рассмеялась.

– Именно…

– Сету ты об этом, как я понимаю, не говорила?

– Нет. Зачем? Покаяться? Вызвать жалость? Я не хочу ни того, ни другого. Мне не нужно каяться, потому что я ни в чем не виновата. И мне не нужна его жалость.

– Просто он смог бы лучше понять тебя.

– Возможно. Но он не перестал бы стремиться как-то обозначить наши отношения. И все рано или поздно закончилось бы так, как закончилось.

Анджи подняла с пола кисть и снова подошла к картине.

– Пожалуйста, оставь картину в покое, – проворчала я, схватила полотно и унесла его в дальний угол гостиной. – Я заберу ее с собой, чтоб ты ее не угробила. Заплачу позже.

– Не выйдет, – ответила Анджи. – У Гэбриэла аллергия на мои краски. У него всегда глаза краснеют и начинается кашель, когда он сюда заходит. Так что лучше выкинь ее по дороге в кусты…

Я натянуто улыбнулась, обхватила себя руками – неконтролируемый жест самозащиты – и призналась:

– Гэбриэл тоже уехал. И тоже не вернется.

Анджи развернулась на пятках. Я отвела глаза, не решаясь встретиться с ней взглядом. Потом отошла к окну и рассказала обо всем, что произошло, не особо рассчитывая на понимание. Знала, что ей будет трудно понять меня. Любому, кто не лежал на земле, истекая кровью, будет чертовски сложно понять, почему я так бескомпромиссна и тверда в своем решении.

– Думаешь, я сумасшедшая? – спросила я. – Чокнутая, которая пошла на принцип?

Анджи подошла ко мне и вытянула руку. Я напряглась, ожидая в ответ чего угодно. Может быть, даже пощечины за любимого брата. Но она просто протянула мне бумажную салфетку и предложила вытереть слезы, которые, оказывается, стекали по моим щекам.

– Я думаю, нам, женщинам, стоит прекратить винить друг друга, чернить, критиковать и попытаться просто понять. Протянуть руку. Подставить плечо. И тогда мир станет намного, намного лучше.

Мы провели остаток дня, сидя в креслах, закутавшись в одеяла и поедая остатки торта так сосредоточенно, словно торт мог решить все проблемы. Две сироты, внезапно лишившиеся всего, что имело значение. Две разбитых тарелки, пытающиеся склеить друг друга. Две птицы, жмущиеся друг к другу под проливным дождем…

– Тебе правда понравилась картина?

– Очень.

– Тогда я дарю ее тебе, – сказала Анджи, кивая на холст. Потом помолчала и добавила: – Где-нибудь в параллельном мире у Бога есть не Сын, а Дочь. И это Она страдала, чтобы сделать мир лучше. И это Ее распяли на кресте.

– А сам Бог в этом параллельном мире – красивая чернокожая бисексуалка, – добавила я задумчиво.

– А Змей соблазнил не Еву, а ее мужа, – сказала Анджи, помахивая вилкой. – Это Адам слопал яблоко и глазом не моргнул, засранец.

– Именно. За что теперь все его сыновья страдают от похоти, агрессивности и волосатости.

Анджи рассмеялась и продолжила:

– А может, это был и не Змей вовсе. А овечка. Черная овца с красными глазами и пентаграммой во лбу выглянула из кустов и сказала: «Але, чувак, плод с Древа познания интересует? Недорого, свежее, только с огорода».

– А любимица Богини – как раз змея, которую она носит на шее вместо ожерелья! – заключила я.

– Да! – кивнула Анджи. – Вот как все может быть в той параллельной реальности. С ног на голову.

– Или с головы на ноги, – сказала я, и мы рассмеялись.

– Знаешь, что во всей это истории с грехопадением – самое гадкое? – спросила Анджи, глядя в потолок.

– Что?

– Поступок Адама. Когда Бог спросил у него, не ел ли он плоды с запретного дерева, Адам сразу же указал на Еву. Свалил на нее всю вину и глазом не моргнул. Вот. Наверно, я бы на месте Евы не слишком расстроилась, будучи изгнанной из рая. Чего стоит рай, если рядом с тобой – мерзавец, который не любит тебя?

– Он ничего не стоит, – кивнула я, сглатывая вставший в горле ком.

Торт закончился. День тоже. Я вернулась домой и долго стояла у окна, вглядываясь во мрак за окном. Ноябрь был почти на исходе. Близилась зима, а там и до Рождества рукой подать.

Я отпущу домой телохранителей и встречу его с Анджи, дочкой, прыгающей в животе, и большой тарелкой картофельного салата. Дни станут короче оленьего хвоста, с океана подует ветер, киты приплывут в южную бухту. Мы с Анджи снова съедемся, украсим дом, повесим на дверь венок из остролиста, перевитый красными лентами, посадим в саду розовые цикламены, которым не страшны заморозки. Она будет рисовать картины, я буду готовить баранину с розмарином и солить лосося. Местные будут думать, что мы лесбиянки. В магазины завезут клюквенное варенье, хлопушки-крекеры и гусиный жир, на котором к Рождеству надо обязательно пожарить картошку. Я повешу картину с женщиной-Иисусом в гостиной и придумаю дочери имя.

И все будет хорошо.

А если не хорошо, то как-нибудь.

* * *

В декабре я перевела практически все деньги, которые мне когда-то вручил Сет, на счет Харта и осталась на мели. Уроки музыки, которые я начала давать местным детям, приносили копейки. Я связалась с коллегами-пианистами, с которыми когда-то вместе училась, и мы открыли небольшую онлайн-школу. Записали мастер-классы и пособия для желающих освоить игру на фортепиано. Денег стало чуть больше, но не настолько, чтобы я могла себе позволить и дальше жить у Харта. Анджи предложила мне переехать к ней и не платить Гэбриэлу вообще ничего, но мне было страшно перебираться в менее защищенное место. Мир пугал меня. Я знала, что в любой момент может случиться что угодно. Похищение, покушение, убийство. МакАлистерам точно не по нраву ни я, ни мой ребенок. Стаффорды тоже от меня не в восторге: вполне могут сделать меня разменной монетой в своей игре, если им понадобится такая монета.

Дженнифер так и не была найдена. Я поддерживала связь с Сетом, и он докладывал мне кое-какие новости с «фронта». С каждым днем надежда на то, что два клана попросту забудут свои обиды, становилась все призрачней. Я не могла отделаться от тревожного чувства, что вот-вот, со дня на день, откроется что-то ужасное. Найдут ее останки, например. И тогда Дэмиен устроит кровавую расправу над теми, кого посчитает виноватым. Он не из тех, кто закроет на это глаза и простит. Маховик смерти, замедливший было свое движение, начнет снова вращаться, дробя кости и выжимая кровь. И когда это случится, мне лучше иметь четыре надежные стены, бетонный забор и двух вооруженных мужиков рядом.

Анджи попросила меня поработать для нее натурщицей и предложила взамен огромные деньги. Я рассмеялась, когда узнала, что несколько часов позирования позволят мне оплатить дом Гэбриэла на месяц вперед.

– Даже не думай, что я куплюсь на это, – ответила я.

– А что такого? Где я еще найду такую красивую беременную девушку для портрета Богородицы? Нигде! Поэтому прекрати обесценивать себя и соглашайся на мои условия.

– Я не возьму за это денег. Достаточно уже того, что мое тело будет увековечено в произведении искусства.

– Не достаточно, – запротестовала она.

Мы немного поприпирались и наконец сошлись на том, что за предложенную сумму я буду позировать ей неограниченное число раз. Прибавить сюда доход от музыкальных мастер-классов – и я смогу жить в доме Харта еще два месяца. А дальше…

А дальше стоит ли загадывать? Может быть, моя жизнь закончится раньше, чем наступит весна.

* * *

Моя кроха росла. Делала смешные вещи на очередном исследовании УЗИ: прыгала внутри, отталкиваясь от стенки матки маленькими ножками, сосала палец, играла с пуповиной. Она умудрилась найти себе игрушки, даже не родившись, и почему-то это ужасно радовало меня. Я была едва ли не горда, что носила в себе эту маленькую затейницу.

Все забывалось, когда я думала о ней. И страх быть застреленной на прогулке кем-нибудь из врагов. И одинокие ночи без сна, когда меня раздирали отчаяние и тревога. И разрыв с Хартом, который я до сих пор не могла полностью осмыслить и пережить.

Я скучала по нему. Его отсутствие было столь же ощутимым, как боль, холод или жажда. В гардеробной осталось несколько его рубашек, иногда я приходила туда, открывала дверцу шкафа и просто стояла перед ними, уткнувшись в них лицом. Иногда я представляла его в объятиях какой-нибудь женщины, например, детектива Эммы. Или на свидании с искательницей приключений из «Тиндера». Или в баре в компании какой-нибудь случайной девчонки – и меня охватывала мучительная, бессильная ревность.

Но потом я представляла, как он говорит с моим отцом, жмет ему руку, смеется с ним и по-свойски называет Джо – и ревность исчезала, уступала место злости и разочарованию.

К черту. Пусть водится с кем хочет. Встречается с кем хочет. И трахает кого хочет.

Мы больше ни разу не виделись с тех пор, как он уехал. Иногда он писал мне на почту и давал советы касательно работы телохранителей, интересовался, устраивают ли они меня, спрашивал о моем самочувствии, предлагал отсрочки платежей за дом и помощь с доставкой того, чего нет на острове. Однажды попросил выслать ему с курьером его черный банный халат, потому что пролил вино на тот, что был в его квартире.

Я отвечала коротко и только по существу. Лишь на те вопросы, на которые считала нужным ответить. Вместе с халатом я отправила ему все его рубашки, футболки, ремни и ботинки «Лакост», в которых он прежде выбирался со мной на природу. Только это и спасло меня от почти фетишистского желания свить из его одежды гнездо и лежать в нем днями и ночами.

Ближе к Рождеству судьба сделала мне небольшой подарок: у меня появилась ученица, которая купила все мои обучающие курсы игры на фортепиано, пересмотрела все мои видеоуроки и теперь жаждала узнать мои профессиональные секреты. Ее звали Джоан, она была приятной пожилой женщиной, которая давно увлекалась музыкой, но только сейчас, когда выросли и разъехались ее дети, смогла найти достаточно времени для освоения игры на пианино.

Обычно мы созванивались в «Скайпе», она устанавливала телефон рядом с клавишами и показывала мне выученные аккорды. Я подсказывала ей, как лучше поставить руку, как правильно сесть, чтобы не уставала спина, насколько расслабленными и мягкими должны быть пальцы, чтобы освоить это мастерство. По видеосвязи я показывала Джоан азы. Три пальца на моей правой руке больше не работали, и Джоан заметила это. Спросила, как это приключилось. Я сказала: это был несчастный случай.

Слово за слово, и мы начали говорить не только о музыке и пианино, а обо всем на свете. Джоан была милой, доброй и давала дельные советы. Я случайно обмолвилась, что из-за беременности мне сложно найти подходящую для сна позу и я плохо сплю по ночам, – и Джоан тут же посоветовала суперудобную подушку для беременных. Стоило мне заметить, что мне бывает одиноко, и она тут же решила одолжить мне оборудование для домашнего кинотеатра: экран, проектор и акустическую систему. Мол, она ими все равно не пользуется, времени на кино не хватает.

Я даже рассказала ей, что недавно рассталась со своим парнем и теперь борюсь с депрессией, но не слишком успешно.

– Нехорошо, – сказала Джоан и спросила, есть ли у меня кто-то, кто помогает мне или кому можно излить душу.

– Не волнуйся, Джоан, – спохватилась я. – Все не так плохо, как могло показаться. Извини, что я загрузила тебя своими проблемами.

На что Джоан ответила, что нам обязательно стоит как-нибудь встретиться за чашкой чая. И заодно она привезет мне подушку для беременных в форме огромной буквы «U» – таких на моем острове точно нет в продаже – и домашний кинотеатр. Я принялась отнекиваться, но потом подумала, почему нет. Моя жизнь была какой-то сплошной дымоходной трубой: темной и тесной. А такие люди, как Джоан, были солнечным светом и чистым воздухом. Я спросила у нее, в каком городе она живет, и она сказала, что в Килларни – совсем рядом. Всего полтора часа на машине – и она у меня. И на следующих выходных она совершенно свободна. Только к маникюрше с утра заглянет.

– Пожалуйста, не вези кинотеатр, у меня, вообще-то, есть ноутбук, – начала было я, на что Джоан ответила: «Вот еще», «Я тебя прошу» и «Не волнуйся, взамен ты научишь меня играть “Лунную сонату”».

Я рассмеялась, втайне надеясь, что она забудет хотя бы про подушку. Но Джоан явно не собиралась ничего забывать, потому что на следующий день спросила, какой цвет подушки мне больше нравится.

– Желтый, – рассмеялась я. – И, раз такое дело, «Лунный свет» Дебюсси и «Лунную реку» Манчини мы выучим тоже – ту самую, что звучала в «Завтраке у Тиффани».

– О боже, я люблю тебя, – улыбнулась Джоан. – Это же праздник какой-то. Жду следующего уикенда, Кристи!

* * *

Назначенную на субботу встречу с Джоан пришлось отменить. Случилось несколько вещей, которые совершенно выбили меня из колеи.

Я узнала, что Сет начал встречаться с какой-то другой девушкой. Узнала случайно. Моя школьная подруга Маккензи увидела его в баре с какой-то горячей шатенкой и обмолвилась об этом в переписке со мной. Я еще переспросила, уверена ли она, что это был Сет. Она ответила, что могла бы спутать его только с юным Конором Макгрегором до того, как он отрастил бороду. Но у Конора вряд ли есть машина времени, так что это точно был Сет.

Тоска поселилась в сердце. Я не знала, как буду смотреть Анджи в глаза после этих новостей. Она ведь сразу заподозрит неладное, сразу начнет выпытывать, что случилось. «Да ничего не случилось, Анджи, просто мой братец сейчас пустится во все тяжкие, лишь бы забыть, каково это – снова прятать в карман кольцо, которое собирался надеть тебе на палец…»

Еще я опять начала видеть во сне кошмары. Смерть клана, тела Рейчел и Агнес, дымящиеся руины на том месте, где стоял наш дом. Фиолетово-красные небеса, вобравшие в себя все краски свежей гематомы, и траву, потемневшую от крови.

Снился Дэмиен, который расстреливает моих родных, потом останавливается передо мной. Смотрит на мой живот и говорит: «Я подожду, пока ты не родишь мою дочь, но потом убью и тебя тоже. Никому из МакАлистеров не жить». Мне хочется ответить ему, что моя дочь – тоже МакАлистер, но я боюсь за ее жизнь и поэтому молчу.

Мне снились буря, молнии и незнакомка, ведущая меня по каменному мосту, который обваливался сразу же за моими пятками. Снились вкус земли во рту и мои похороны, на которые пришли только Анджи и Гэбриэл. За плечом Харта стояла детектив Эмма в вечернем платье: сразу после моих похорон они собирались на какой-то банкет.

Но окончательно добило меня другое.

Как-то, измученная кошмарами, я встала ночью, чтобы попить воды. Внизу горел свет. Я привыкла к тому, что кто-то из моих телохранителей бодрствует ночью и приглядывает за порядком. Лампочка на лестнице в ту ночь перегорела, я спускалась по ступенькам очень медленно и осторожно, чтобы не упасть в темноте. И моя бесшумность была вознаграждена. Или наказана – смотря как посмотреть.

Я услышала, как Оливер разговаривает по телефону. Тихо, долго, обстоятельно. Смеется, прикрывая трубку ладонью, и рассказывает обо всем-всем-всем: о том, как нам тут живется, о состоянии дома и погоде, о том, как иногда на всем острове ложится сеть и он подумывает завести голубиную почту.

Но больше всего он рассказывал обо мне: что я делаю, куда хожу, сколько сплю, какое у меня обычно настроение, с кем я общаюсь и поддерживаю связь, как часто я езжу к врачу…

Даже о фасоне моих трусов, наверно, рассказал бы, если бы только увидел их. Я села на ступеньку, закрыв руками лицо. Меня мутило от ярости и разочарования. Говорили они еще минут десять, и, когда Оливер распрощался со своим собеседником, я убедилась в том, что поняла с самого начала.

– Пока, Гэбриэл, – сказал он.

Так же бесшумно я вернулась в свою комнату и забралась в кровать, едва живая от шока.

Мои телохранители не считали меня за босса. Боссом для них по-прежнему был Харт. А я – всего лишь психованной дурочкой, перед которой нужно было разыгрывать спектакль, чтоб она снова чего не выкинула. Чтоб она просто послушно сидела на острове и не рыпалась.

У меня не было моих людей. У меня не было телохранителей. Если Харту вздумается прийти сюда – они перед ним красную дорожку раскатают. Если отцу вздумается прийти вместе с Хартом – он придет. Никто не встанет между ним и мной. Никто не убережет ни меня, ни моего ребенка, если Джо МакАлистеру вздумается закончить то, что он не закончил в том лесу. Никто не будет стоять на страже моего маленького царства, пока я сплю…

Дочь шевельнулась внутри, как часто бывало в моменты волнения и грусти. Словно сказала мне: «Соберись, а иначе я начну прыгать на твоем мочевом пузыре!» Я представляла, как она возмущается, размахивает ручками и хмурит лоб. Маленькая фея, поселившаяся внутри меня, которая однажды вырастет, обзаведется квартирой, работой и банковскими счетами. Будет самостоятельно одеваться, красить волосы, проходить паспортные контроли в аэропортах и лихо парковаться задом…

Моя фея. Мое продолжение. Все из ничего. Воплощение великого замысла Бога и природы, которое однажды будет говорить со мной, следить за ходом моих мыслей, звонить по телефону, присылать открытки, спорить, спрашивать совета, смеяться над моим постоянным страхом за нее.

Так все и будет, если я смогу удержать все под своим контролем. Если я буду достаточно осторожна и сумею защитить нас с ней в этой долине смерти. Если только у меня хватит сил отстоять свое крохотное королевство. Если только я смогу заработать достаточно денег, убраться отсюда и скрыться там, где нас никто не найдет.

Джоан отправила мне подушку с курьером и приложила к ней посылку, полную приятных мелочей: травяной чай для хорошего сна, теплую пижаму, лосьон для тела с ароматом степных цветов и большую коробку пирожных с разноцветным кремом, которые я съела в один присест.

Я чувствовала вину за то, что отменила встречу, и решила загладить ее сразу же, как только выдалась возможность.

«Бар “У Хьюго” на Наследном острове, графство Керри. Как насчет большого чаепития?» – написала я ей.

«Заметано, дорогая», – ответила она.

* * *

Рождество было на носу. У Хьюго все было украшено еловыми ветвями и красными лентами. Он подавал имбирное печенье в виде фигурки ангела к каждому заказанному кофе и бесплатно подливал в чашку «Бейлиса», если покупатели были не против.

Мне тоже хотелось «Бейлиса». Но не в кофе, а залпом осушить бутылку, чтобы унять тревоги и отчаяние.

Оливер сопровождал меня. Привез к бару в назначенное время, сел за барную стойку, заказал себе американо. Я оглянулась в поисках Джоан, которая написала мне, что уже приехала.

Посетителей было много, бар был битком набит, но при этом оставался уютным. Из динамиков звучали старые рождественские песни, пахло булочками и цедрой. Женщина с пепельно-русым каре, сидевшая за столиком в углу, махнула мне рукой. Это была Джоан. Она надела большие дымчато-розовые очки, в руках держала чашку капучино и улыбалась, взволнованно поправляя волосы. Я заказала себе чай и отправилась за ее столик. Она поднялась – причем оказалась куда выше меня, – обняла и сказала:

– Здравствуй, Кристи.

– Привет, Джоан! Как ты добралась?

– Без приключений, – ответила она, с улыбкой оглядывая мою фигуру. – А ты как?

– В порядке.

– Обычно так говорят, когда все просто ужасно, – усмехнулась она.

Я села, закрыла глаза и медленно выдохнула.

– Честно говоря, все могло быть куда лучше, но… в том, чтобы плакаться, обычно нет никакого смысла. Поэтому жаловаться не буду. Лучше расскажи, как продвигается пиано-версия «Шагая по воздуху»[9]?

– Все в порядке, – ответила Джоан, пародируя меня, и мы обе рассмеялись.

– Я обожаю эту песню, – сказала я. – Она напоминает мне Рождество, волшебство и еще это предвкушение, когда ждешь подарков и…

– Да, я знаю это чувство. Лучшее чувство на свете. – Джоан снова улыбнулась, поправила волосы и сняла очки.

Я никогда раньше толком не видела ее лица. Качество видеосвязи было не ахти, и в комнате у Джоан обычно царил полумрак, она носила очки в толстой оправе и длинную челку…

Но сейчас, когда она села напротив при свете дня, я наконец разглядела ее – и удушающая волна паники начала подниматься внутри. Я не могла вдохнуть, на коже проступил пот, я бросила взгляд на Оливера, который сидел спиной ко мне, потеряв напрочь бдительность, и вряд ли смог бы сейчас помочь мне.

Передо мной сидела Джована Стаффорд в седом парике и очках, изменивших ее до неузнаваемости. Она молчала, следила за моей реакцией и наверняка уже просчитала в уме все мои возможные действия. В зале наверняка есть ее люди, которые сейчас тоже следят за мной, за каждым моим движением. И у каждого из них, как пить дать, огнестрельное за полой пиджака…

Я попыталась встать, но она положила ладонь на мое запястье и легко его сжала.

– Когда-то ты очень хотела поговорить со мной, Кристи. Что изменилось? – спокойно сказала она.

– Отпустите меня, – выдохнула я, снова оглядываясь на Оливера, который как ни в чем не бывало трепался с Хьюго.

– Я не удерживаю тебя, – ответила она. – Просто пришла сюда кое-что рассказать.

– Вы выдавали себя за другого человека! Вы обманом завлекли меня сюда, чтобы…

– Поговорить, – закончила она. – Пожалуйста, сядь. Тебе ничто не угрожает. Кроме разве что твоего бестолкового телохранителя, который сейчас напьется кофе с «Бейлисом», а потом разобьет по дороге машину вместе с тобой.

– Что вам нужно? – Я медленно опустилась на стул, прекрасно осознавая, что даже убежать сейчас не смогу. Не на этих ватных ногах.

– Я не займу много твоего времени. Но то, что я скажу, тебе стоит послушать.

Я пыталась успокоить дыхание, не в силах поверить, что меня так легко обвели вокруг пальца. Как ребенка. Так запросто смогли выманить из дома, и этому не помешали ни стены, ни телохранители, ни моя осторожность.

Джована убрала руку с моего запястья, отпила кофе и заговорила:

– Помнишь тот вечер в аукционном доме, где ты передала мне записку? Тогда я подумала, что ты либо настолько хитроумна, что уже в столь юном возрасте помогаешь своему отцу строить козни, либо так наивна, что не понимаешь вообще ничего. Приглашать Стаффордов в дом МакАлистеров, бредить примирением – да у этой девицы с головой не все в порядке, вот что я думала. Я бы одним воздухом с МакАлистерами дышать не стала, не говоря уже о том, чтобы прийти на вашу вечеринку… Прошло время, девушка превратилась в женщину, на судьбу которой выпали мыслимые и немыслимые тяготы. Похищение, физическая расправа, беременность от того, кто поступил с ней не лучшим образом, – не собираюсь выгораживать своего сына, он пальцем тебя не должен был трогать. Затем презрение клана, предательство единственного человека, которому она верила, жизнь вдали от цивилизации в вечном страхе, что до нее доберутся если не враги, так недруги. Даже мне не по себе видеть, как ты платишь за то, на что не подписывалась. Хочется верить, что Бог наконец заступится за тебя, либо дьявол оставит в покое, но боюсь, что дальше будет еще хуже.

– Почему?

– Две семьи на пороге бойни. Всегда были на ножах, но сейчас особенно дурное и темное время. – Джована умолкла, смяла салфетку в кулаке так сильно, что, когда разжала ладонь, на коже остались следы от ногтей. – Полиция наконец нашла останки молодой женщины в той местности, где последний раз видели Дженнифер, провела экспертизу. Дженнифер мертва, теперь никаких сомнений. Умерла от травмы головы и удушения. Мы уже начали подготовку к похоронам…

Мое сердце остановилось, потом вновь застучало так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется. Эта страшная весть невыносимо контрастировала с этим местом, временем, рождественскими украшениями и смехом посетителей. Словно сама смерть постучала в окошко кончиком отточенной косы. Джована махнула рукой официанту и попросила джина со льдом.

– Я привыкла к тому, что кто-то постоянно умирает. Привыкла к провокациям, покушениям, демонстрациям силы. Но смерть Дженнифер стала самой глупой из всех провокаций. Я знаю, что Дэмиен сейчас придет в себя и начнет мстить. Так, как не мстил еще никто и никогда. Твоему отцу, его братьям, их детям, тем, кто вам служит. Не успокоится, пока всех не уничтожит. Я не могу остановить сына, он давно не подчиняется мне. Он весь в отца, а его отец всегда платил кровью за кровь.

Джоване принесли джин со льдом, и она сделала большой глоток.

– Вы за рулем? – моргнула я.

– Нет. Приехала с шофером. Сидит рядом с твоим телохранителем. На случай если тот внезапно разует глаза и попробует нам с тобой помешать, – тихо рассмеялась она.

Я перевела глаза на элегантного громилу в кожаной куртке, который держал крохотную чашку с эспрессо в огромной ладони, оттопырив мизинец.

– Не переживай обо мне. Смерть в дорожном происшествии была бы не самой страшной, – мрачно пошутила Джована. – Страшнее умереть в руках религиозных фанатиков, которые считают тебя исчадием ада. Мы все стоим у той черты, после которой начнется мясорубка. И в этой мясорубке я хочу защитить маленькую бунтарку, которая носит моего внука и у которой сейчас только два телохранителя и не самый надежный дом. Ты не можешь оставаться на этом острове, Кристи. Если ты хочешь уцелеть – ты должна пойти со мной. Все, что у меня есть, – я предлагаю тебе. И времени на раздумья, боюсь, у нас не слишком много.

– Я не хочу иметь со Стаффордами ничего общего.

– То есть с Дэмиеном? Однако у вас уже есть… кое-что общее, – усмехнулась она. – Но не волнуйся, я не думаю, что он будет донимать тебя. Все его мысли сейчас о погибшей жене. Ты даже видеться с ним не будешь. – Джована снова коснулась моей руки и сказала: – Я делаю все это не ради него. Моего сына сейчас не успокоить, подсунув ему под нос хорошенькую девушку, которая родит ему малыша. Я делаю все это только ради своего внука. Обдумай все. Завтра вечером – скажем, часов в восемь – мой человек будет ждать тебя на той стороне переправы, и он отвезет тебя в мой дом. Я не собираюсь тащить тебя к себе силой, не собираюсь играть в злодея и заложника, у меня нет на это времени, но я очень, очень хочу уберечь своего внука, Кристи. Только прислушайся к тому, что я тебе сказала. Времени нет.

Джована поправила парик, убедилась, что из-под него не торчат ее роскошные темные волосы, допила джин и бросила на стол двадцатку.

– Я знаю, что ты никому не веришь после всего, что с тобой приключилось. И от Стаффордов ничего хорошего не дождалась. Но подумай сама вот над чем: если бы мне хотелось расправиться с тобой, то сюда вместо меня просто явился бы мой киллер. Скрылся бы вон в тех зарослях, напротив бара, дождался бы тебя, а потом молча сделал свое дело. Верь тому, что я говорю. Если бы ты была просто МакАлистер, вероятно, нам бы не о чем было говорить. Но ты нечто большее: человек, который спас Дэмиена от смерти, возможно, не раз, и мать моего внука.

– Откуда вам знать, что это ребенок Дэмиена?

– Уверена на сто процентов, – кивнула она. – Теоретически это мог быть ребенок Гэбриэла Харта, но на момент твоего похищения, насколько мне известно, у него были отношения с Эммой Донован, его напарницей. Не думаю, что он бы тронул тебя. Харт принципиален, хладнокровен, дорожит репутацией и, в отличие от многих, умеет держать себя в руках. А вот с Дэмиеном, который не в себе после исчезновения Дженнифер, у тебя могло случиться все что угодно… Ладно, мне пора, Кристи…

Джована поднялась, и я встала тоже, то ли из вежливости, то ли потому, что не хотела смотреть на нее снизу вверх.

– У нас есть номера друг друга. Я не буду тебе названивать, но ты в любой момент можешь связаться со мной, и я сделаю все, чтобы помочь. Мой человек будет ждать тебя завтра в восемь по ту сторону переправы. Здесь… – она положила передо мной бумажный конверт, – …кое-какие вещи, которые облегчат тебе побег от телохранителей, если ты решишь уйти. Если до этого дойдет, я расскажу тебе по телефону, как ими пользоваться…

Она коснулась моего плеча, легко похлопала по нему, словно мы были старыми знакомыми, и направилась к выходу неспешной походкой, изображая пожилую женщину. Никто во всем мире не узнал бы в ней светскую львицу и бизнесвумен Джовану Стаффорд, которой принадлежала половина ночных клубов в Дублине и бары, куда более роскошные, чем местные жители когда-либо видели.

Ее телохранитель соскочил со стула и пошел за ней следом. Я выглянула в окно. Оба сели в тонированный глянцево-черный мерс и через пару минут исчезли за склоном холма.

Я сжала в ладонях чашку, до сих пор пребывая в полушоковом состоянии от того, что внезапно нашелся кто-то, кто переживал обо мне, – и не просто кто-то, а сама Джована Стаффорд.

Все, что она сказала мне, показалось мне разумным и правдивым. Манера ее общения, спокойная и доброжелательная, околдовала меня. Мне о многом предстояло подумать и просчитать все на десять шагов вперед, но уже сейчас я знала, от кого Дэмиен унаследовал свою харизму, свое убийственное очарование, эту притягательность ядовитого цветка.

Глава 17

Мне кажется, мое сердце решило все раньше, чем включился разум. Я вернулась в дом Харта, прошлась по гостиной, поправила занавески и цветочные горшки, расставила в идеальном порядке чашки и книги на полках. Прогулялась по саду, касаясь рукой стволов деревьев и вечнозеленых кустов. Посидела за столиком на веранде, за которым так часто сидела с Гэбриэлом.

Это место подарило мне так много тепла, любви и воспоминаний. Я нашла здесь убежище, в котором так нуждалась. Именно здесь я узнала, что беременна, встала на ноги, набралась сил и обрела покой.

Жаль, что теперь настало время попрощаться. Скорей всего, навсегда.

Следующим утром заехала к Анджи, провела с ней весь день. Я не могла сказать ей о том, что уеду сегодня ночью, боялась, что она начнет переубеждать меня – и я сдамся. Останусь на острове, поддавшись порыву сестринской любви, и буду продолжать вести жизнь под полным контролем Харта и тех, на кого он работал.

Я ничего ей не сказала, но совесть меня не мучила. Иногда приходится поступать с людьми не лучшим образом, защищая свои интересы. Это не самая приятная истина, но ее стоило усвоить.

Анджи испекла яблочный пирог, я немногого попозировала для ее новой картины, потом она сказала, что собирается купить билет до Эдинбурга. В один конец. Проведает бабушку с дедушкой, встретится со школьными друзьями, будет ходить по клубам и встречаться с незнакомцами, откроет там выставку, продаст все картины, на вырученные деньги отправится в путешествие по Европе, возможно, поступит в какой-нибудь университет во Франции или устроится оформителем в какую-нибудь дизайнерскую фирму в Италии.

– Жизнь коротка, – заключила она. – Я не хочу вдруг очнуться в один прекрасный день и осознать, что вся она пролетела как одно мгновение, а я по-прежнему живу на этом острове, сажаю петунью и рисую натюрморты. И еще предаюсь воспоминаниям о Сете, потому что так и не смогла никем заменить его. Не хочу всего этого, понимаешь? И еще зимы ирландские вгоняют меня в депрессию, – закончила она, бросив чайную ложку, которой все это время ковыряла в пироге. – Ты не обидишься, если я уеду?

– Не обижусь. Наоборот, хочу, чтобы ты уехала и нашла все, чего тебе не хватает. Надеюсь, ты тоже не обидишься, если я вдруг сбегу отсюда? – спросила я, улыбаясь своему коварному вопросу.

– Ни в коем случае. Ребенка здесь растить было бы здорово. Здесь тихо, уютно и безопасно. Но это не значит, что лучше места не сыскать, – ответила она.

– Удачи тебе, Анджи, – сказала я, моргая, чтобы не пролить слезы.

– И тебе удачи, Кристи, – ответила она. – Черт, звучит так, словно мы уже прощаемся.

Я отвела взгляд и утерла уголок глаза.

– Дай мне знать, когда найдешь место лучше, чем это, – сказала я. – Мы с дочерью нагрянем к тебе в гости, прокатимся все вместе на поезде через всю Европу, зайдем в Диснейленд в Париже и в итальянский Гардаленд, спустим состояние на леденцы и мороженое, обойдем все картинные галереи, купим сто лотерейных билетов и двести магнитиков на холодильник, будем купаться в фонтанах, смотреть мультики по вечерам, сидя втроем под одеялом, и по очереди рассказывать сказки…

– Заметано, – ответила Анджи. – Я с вами, девчонки. Ну разве что кроме Диснейленда, я туда ни ногой.

– Боишься безумных очередей на аттракционы?

– Я когда-то грезила Диснейлендом. Но потом… Ладно, это слишком грустно…

– Рассказывай, – сказала я. – Вдруг я уеду завтра.

* * *

Вернувшись домой, я собрала вещи в чемодан. Навела везде идеальный порядок и позвонила Сету. Я нечасто созванивалась с ним, злилась за то, что он начал мутить с другими девчонками. Но на этот раз мне нужно было поговорить с ним.

– Привет, – сказал он. – Как ты там, гроза северных морей?

– Прекрасно, – сказала я, прислушиваясь к фоновому шуму. – А ты?

– В порядке.

То есть хуже некуда, ха-ха.

– Как там столичные девчонки? Многие успели тебя утешить после расставания с Анджи? Я в курсе, что ты уже вертишь с другими.

Он помолчал, потом прохладно спросил:

– Ты что-то хотела?

– Да. По мелочам. Анджи собирается уехать. В Шотландию, потом еще куда-нибудь подальше отсюда. Во Францию или Италию. Я подумала, что тебе стоит это знать.

Он снова умолк, потом поинтересовался:

– Зачем мне это знать? Все кончено.

– Ладно. Тогда я ничего не говорила. Пока…

– Подожди, – выдохнул он. – Когда она планирует уехать?

– Знаю только, что она уже присматривает билеты. В один конец.

Сет ничего не ответил. Тяжело вздохнул и прошептал что-то похожее на «твою мать».

– Хочешь мое мнение? – спросила я. – По поводу всего этого…

– Говори.

– Анджи так обожглась на молоке, что теперь дует на воду. Тебе ничего не рассказывала, потому что больно вспоминать. Боится отношений и никому не верит. Ее бывший слил ее интимные фото в интернет. Выложил везде, где только можно, ссылочками поделился с ее друзьями и заказчиками. На фото они занимались сексом. Она покончить с собой хотела.

– Что?! – выдохнул Сет.

– Харт вытащил ее из того состояния и помог обустроиться здесь. Но такие душевные раны плохо заживают. У нее до сих пор панические атаки случаются на этой почве. Например, она боится фотографироваться. Всегда уходит из кадра, даже если это просто вечеринка с друзьями. Скучает по общению в соцсетях, но не может заставить себя вернуться туда. Не может избавиться от страха, что снова увидит свои обнаженные фото в ленте. Или вот, например, на одном из фото на ней был только обруч с большими круглыми ушами Минни Маус и ее фирменным красным бантом в белый горошек. В комментариях к ее фото кто-то назвал ее «Minnie Mouth»[10], и с тех пор у нее каждый раз случается паническая атака, когда она видит этого персонажа или просто диснеевские мультики. В Диснейленд боится ехать, хотя всегда мечтала. Она не хочет отношений, потому что опасается, что они закончатся кучей новых триггеров. Я знаю, ты не можешь пережить ее отказ, но это случилось не потому, что она боялась ответственности или планировала найти кого-то получше. А потому, что больше не хочет страдать. Здесь нужно просто много терпения и много любви. И то результат не гарантирован. Она – обломки, и склеивать их придется долго и муторно. Пальцы все порежешь. Поэтому, если боишься, лучше не начинай.

Сет потерял дар речи. Чем еще объяснить сбитое дыхание, бормотание и слова, которые он не мог связать воедино? Я пожелала ему спокойной ночи и оставила переваривать эту информацию. Не знаю, к чему он в итоге придет, но попытаться стоило.

* * *

Разобравшись с самыми важными делами, я спустилась вниз, закипятила воду в чайнике, приготовила бутерброды с ветчиной и позвала Коннора и Оливера составить мне компанию. Честно сказать, они мне нравились, и Харт не зря назвал их лучшими: они знали толк в своей работе и в том, как сделать мою жизнь спокойной и безопасной.

Но продолжая общаться с Хартом, они предали мое доверие. А без доверия всему грош цена.

– Я в курсе, что вы держите связь с Гэбриэлом за моей спиной, – заметила я невзначай, когда мы покончили с бутербродами и я принялась заваривать чай. – Не буду спрашивать, почему вы делали это, просто скажу, что это было ударом в спину.

– Кристи, – откашлялся Оливер. – В конце концов, ведь именно он платит нам. А кто платит, тот и заказывает музыку.

– В таком случае вам не стоило подписывать со мной контракт, в котором черным по белому было сказано, что вы больше не контактируете с Хартом.

– Да, но…

– Контракт есть контракт. И теперь, когда вы его нарушили, я имею полное право расторгнуть его.

– Кристи, – вмешался Коннор. – Я думаю, в глубине души вы знаете, что можете положиться на нас. И если дойдет до гипотетической ситуации, когда Харт будет представлять для вас угрозу, то мы кровь за вас прольем. Я не могу поверить, что вы не доверяете нам…

Я нервно рассмеялась.

– Это я не могу поверить, что вы не доверяете мне! Моему решению, моему здравому смыслу и моей интуиции! Харт – правая рука моего отца! А мой отец… Господи, неужели мне нужно объяснять это снова и снова? – Я встала и принялась убирать со стола посуду. – С настоящего момента я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Вы можете переночевать сегодня здесь, а завтра я начну поиски новых людей.

– Кристи…

– Это не обсуждается.

Они переглянулись, отошли совещаться. Потом Коннор принялся помогать мне с посудой и тихо, но уверенно сказал:

– Мы не покинем этот дом, пока вы не найдете новых людей.

– Прекрасно. Тогда его покину я.

– Нет, это невозможно.

– Вы собираетесь удерживать меня здесь силой?

Коннор пожал плечами и ответил:

– Если понадобится, то да. Ваша безопасность – моя прерогатива, и я не позволю вам делать безрассудные вещи.

– Вы уверены? – прищурилась я. – Я свободный человек, а не ваша заложница.

– Вы не можете сейчас оценивать ситуацию адекватно, поэтому решать буду я.

Почему-то я ожидала этого. Харт был не из тех, кто легко выпустил бы ситуацию из-под контроля. А эти люди были ему под стать. Я медленно повернулась к Оливеру.

– Вы с Коннором заодно? Или поможете мне добраться до переправы?

– Я вынужден согласиться со своим напарником, Кристи. Вы действуете сгоряча.

Что ж, по крайней мере, я попыталась.

– Хочу объяснить вам кое-что. Давайте поговорим за чашкой чая. Мне нужно, чтобы вы меня поняли.

Коннор пил только черный кофе, а Оливеру нравился чай с молоком. Себе я заварила жасминовый зеленый.

За окном уже начало темнеть, ранние зимние сумерки уже спустились на землю. Ветер завывал в каминной трубе и бесновался в зарослях сада, как гиперактивный пес, которого наконец-то выпустили на свободу.

– Присаживайтесь, – сказала я, расставляя на столе чашки. – Для начала хочу поблагодарить вас за работу. Мне было спокойно с вами. И если бы я не узнала, что вы поддерживаете с ним связь, то, скорей всего, действовала бы по-другому. Не так прямолинейно и агрессивно. Хочу, чтобы вы поняли меня и не держали на меня зла. Просто я не потерплю, чтобы кто-то что-то решал за меня. Или водил меня за нос. Или делал без моего ведома вещи, которые могут быть потенциально опасны.

Коннор откинулся на спинку стула и смотрел на меня со смесью недовольства и сожаления. Оливер пил чай большими глотками, словно собираясь побыстрее все выпить и уйти. Я пододвинула к Коннору чашку и продолжила:

– Я одного не пойму. Почему мужчины не считают женщин им равными? Харту плевать, хочу ли я жить под его наблюдением. Вы относитесь ко мне с типичным снисхождением большого брата, полностью отвергая условия договора и установленные мной правила. Дэмиен Стаффорд считает нормальным похитить меня и шантажировать мной МакАлистеров. Мой отец спокойно отвозит меня в лес и ломает мне кости, пока его шофер молча наблюдает за происходящим. Почему так? Существуют ли парни, для которых женщина – это равноправный партнер, а не недоразвитая версия мужчины?

Оливер потер глаза. Коннор выпил чай, поставил кружку на стол с громким стуком и сказал:

– Мне жаль, что вы сделали именно такие выводы, Кристи. Честно говоря, я думал, что вы с Гэбриэлом помиритесь через неделю-две и дело с концом…

– А до той поры решили не воспринимать меня всерьез. Нет. Это неправильно. Все должно строиться на доверии и репутации в первую очередь. Если их нет, то все рано или поздно рухнет.

Голова Оливера упала ему на грудь. Скрещенные на груди руки распрямились и свесились с подлокотников кресла. Коннор стал моргать и зевать во весь рот. Он понял, что к чему, но слишком поздно. Его тело начало крениться в сторону, и мне пришлось соскочить со стула и поймать его прежде, чем он рухнул на пол.

Снотворное подействовало молниеносно. Я уложила Коннора на пол, подложила ему под голову диванную подушку и неспеша допила свою чашку чая, глядя на итог своей работы. Потом поднялась в свою комнату, взяла чемодан и набросила плащ. Выходя из дома, я махнула рукой установленной над порогом камере: мне доставит огромное удовольствие сообщить, что я ушла отсюда сама и по собственному желанию.

Возможно, в том, что окружающие меня мужчины считали меня недалекой, все же были кое-какие плюсы. Например, напрочь потерянная бдительность.

* * *

До переправы я добралась на машине, которую в конце путешествия оставила на берегу. На часах еще семи не было, но уже полностью стемнело. Ночь была тихой и ясной, черное небо было усеяно звездами, пристань была залита лунным светом.

По ту сторону переправы меня уже ждала машина Джованы – черный внедорожник с тонированными стеклами, отражавший свет фонарей. Водитель стоял снаружи, надвинув на глаза козырек кепки, – широкоплечий и высокий. В его пальцах тлела сигарета, красные искры покатились по земле, когда он бросил окурок.

– Доброй ночи, – сказала я, подходя ближе.

Он повернулся ко мне, сверкая улыбкой. Глаз я по-прежнему не видела.

– Давно не виделись, малышка, – сказал он с теплотой в голосе.

– Тайлер! – выдохнула я. – Твою мать. По-моему, тебе пора прекратить расти.

– Я уже давно не расту, – с ухмылкой ответил он. – Наоборот, детка, меня тянет к земле бремя вины, когда я думаю обо всем, что делал с тобой… Но знаешь, пусть моя любовь токсична, как городской слив, и так же нежна, как дуло пистолета, – но зато она вся твоя…

– Я так и думала, – кивнула я. – Что у тебя просто небольшие проблемы с выражением глубокой симпатии.

Тайлер рассмеялся, потом коснулся моего плеча и добавил, уже серьезно:

– Прости, что отдал тебя твоему двинутому папаше. Не проходит и дня, чтобы я не думал об этом…

– Ты не отдавал.

– Это слабо утешает. Я в итоге поехал за вами, но так и не догнал – либо твой папаша свернул не в ту сторону. Прости меня, детка. Я знаю, что случилось потом. Наш человек раздобыл твои фото из госпиталя, сделанные полицией…

– Серьезно? – усмехнулась я. – Надеюсь, они доставили Дэмиену удовольствие.

– Нет, не доставили, – покачал головой Тайлер. – После того как он их увидел, то… Только не думай, что я его выгораживаю, – вот еще, делать нечего! – но три дня он не выходил из комнаты. А когда вышел, едва живой от голода и обезвоживания, первым делом спросил о тебе. Даже не о том, есть ли новости от Дженнифер. Мне это показалось забавным. Если только вообще что-либо в этой ситуации можно назвать забавным…

Странное дело: слушая об угрызениях совести Дэмиена, я не почувствовала вообще ничего. Словно Тайлер рассказал мне не о парне, о котором я грезила, а о котировках акций никому не известных компаний.

– Надеюсь, ему лучше, – все, что смогла выжать из себя я.

– Ты все еще не можешь простить ему, так?

– А должна? – усмехнулась я.

– Нет. Ты никому ничего не должна. По-моему, это первое правило жизни, которое стоит усвоить… Ладно. мы заболтались, не пора ли сваливать отсюда? Мать сказала, что ты таки накормила своих ребятушек снотворным. Но они скоро проснутся и кинутся тебя искать. Не то чтобы я волновался, просто не хочется ненароком никого убить… Залезай вперед…

Я села на пассажирское сиденье, Тайлер забросил в багажник чемодан, завел мотор, и машина рванула с места.

– Как обстоят дела у моей будущей самой любимой женщины? – улыбнулся до ушей Тайлер.

– Это ты о ком?

– О ней. – Он кивнул на мой живот и весело расхохотался.

– Откуда ты знаешь, что у меня будет дочь?

– Мама сказала. Она как не в себе, ей-богу, после того как узнала, что станет бабушкой. Больше ни о чем другом не говорит.

– Не припомню, чтобы говорила с Джованой о поле ребенка, – прищурилась я.

– О, значит, проговорился твой доктор, – хохотнул Тайлер.

– Несмешно, – сказала я. – Я прихожу в ужас от того, насколько тотальной может быть слежка. Можно мне хоть немного пожить в мире, где никто не знает обо мне ничего, пока я сама об этом не расскажу?

– Можно, – ответил Тайлер, примирительно касаясь моей руки. – Тебе все можно, моя малышка.

– Да голову мне дуришь, – рассмеялась я. – А сам небось приставил пистолет к виску моего врача, чтобы выпытать информацию. Знаю я, как Стаффорды все решают.

Тайлер расхохотался так громко, что уши заложило.

– Что ты. Вечно ты плохо о нас думаешь. Совсем я не такой. Какой еще пистолет? Не было у меня никакого пистолета. Обычный кухонный ножик…

– Сукин сын, – фыркнула я, толкая его в плечо.

– И я от тебя без ума, – улыбнулся он.

Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь услышу это от заклятого врага.

– Как дела у семьи? – спросил Тайлер. – У Рейчел, Сета, Майкла?

– Тебе это правда интересно? – рассмеялась я.

– Хочется знать, многих ли МакАлистеров религия по-прежнему держит в узде, или в будущем с кем-нибудь все же есть шанс поладить.

– Боюсь, отца уже не изменить. Рейчел очень набожна, но она исповедует ту чистую и светлую религию, которую проповедовал Христос. Никогда никого не обидит, подставит вторую щеку под удар, будет добра к тем, кому Бог дал меньше, чем ей. Агнес, думаю, будет такой же, как она. Сет не слишком верит в Бога. Его слишком часто наказывали за пустячные провинности, и с религией у него отношения так себе. А Майкл… Вот Майкл может пойти по стопам отца.

– В нем тоже заложено тайное желание превращать людей в отбивные? – усмехнулся Тайлер.

– Нет, как раз наоборот. У Майкла большое сердце, и, в отличие от отца, которого я могла бы сравнить с глыбой льда, Майкл – тепло и огонь. Но когда человеку некому отдать этот огонь, он найдет себе другой объект обожания. Например Бога. И в поклонении Ему может зайти далеко. Ты же в курсе, что он учится в католической семинарии?

– Да, – кивнул Тайлер. – Скоро нас ждет еще и преподобный отец Майкл, который возьмется за Стаффордов с утроенной силой?

– Религиозность порой и правда принимает некрасивые формы. Но я надеюсь, что Майкла обойдет эта судьба. А лучше пусть он встретит девушку, которая, в отличие от Бога, обещающего рай потом, даст ему этот рай сейчас. Женщина вообще гораздо щедрее Бога, не находишь? Бог требует слепой любви и поклонения и только самых достойных согласен вознаградить. А женщина, наоборот, сразу отдает все, что у нее есть, зачастую тем, кто ее не стоит, и даже любовь взамен не всегда получает…

– Согласен. По сравнению с женщиной Бог – просто скряга, – усмехнулся Тайлер. – И на месте Майкла я бы предпочел молиться какой-нибудь красавице в постели. Он когда-нибудь встречался с кем-то?

– Майкл? На моей памяти только пару раз, и отношения всегда были очень короткими. Однажды начал мутить с соседской девчонкой, но его хватило только на несколько дней. Сет еще пошутил тогда, что Майклу стоит стать полководцем, потому что он может брать крепости за два дня.

– Принять целибат при таком таланте – это действительно просто кощунство, – рассмеялся Тайлер.

– Он пока его не принял. И надеюсь, не примет. В мире, в котором столько проблем: экология, войны, экстремизм, нищета, современное рабство, – служение Господу – это какая-то несусветная блажь. Все равно что размахивать кадилом на тонущем корабле вместо того, чтобы выносить воду и чинить пробоину.

– Ты жестока, и я без ума от этого, – усмехнулся Тайлер, блаженно улыбаясь.

– Я всего лишь говорю то, что думаю. Хочешь по-настоящему служить Богу – тогда спаси его самое драгоценное создание: эту планету. Я бы написала это на входе в каждую церковь. Вместо пожертвований церкви иди дай денег тем, кто спасает животных или климат, или высаживает деревья, или очищает океан от пластика. Вот это будет истинное служение Богу. А подавая церкви, ты заботишься лишь о том, чтобы у священнослужителей были роскошные автомобили и красная рыба на столе. Ты видел вообще этих архиепископов и кардиналов? Да они же все как золотом облиты…

– Может, Майкл просто-напросто хочет быть причастным к дележу церковного пирога?

– О нет. Я не знаю другого человека, который испытывал бы такое равнодушие к деньгам или атрибутам власти, как Майкл.

– Тогда что его влечет? Обещание рая? Или, может, он совершил преступление перед Богом, которое не дает ему спать по ночам? – предположил Тайлер.

– Майкл на дух не выносит Стаффордов, но вряд ли мог бы убить кого-то. Для него заповедь «не убий» сильнее его личных антипатий.

– О, я не имел в виду убийство. Есть множество других способов не угодить Богу, – заметил Тайлер с усмешкой, и я подумала, что он снова прав.

* * *

Триста километров на северо-восток, четыре часа езды по ночным дорогам, залитым лунным светом, – и мы с Тайлером прибыли в южный Дублин, в дом Стаффордов. Меня немного трясло, то ли от усталости, то ли от волнения. Дважды я уже бывала в этом доме. Оба раза как заложница, враг, разменная монета. Оба раза меня унижали, калечили, издевались. Я мечтала однажды прийти сюда как гость, но в глубине души никогда не верила в то, что это возможно.

До сегодняшнего дня.

Тайлер дал мне руку и помог выбраться из машины. Мы прошли по аллее старых деревьев, поднялись по ступенькам крыльца, украшенного белыми витыми перилами, и вместе перешагнули порог. В холле горел свет, теплое сияние оранжевых бра заливало прихожую. Нам навстречу шагнул то ли дворецкий, то ли бодигард. Забрал нашу верхнюю одежду и набрал хозяйку дома по внутренней связи, обращаясь к ней «мисс Стаффорд».

Тайлер повел меня в гостиную с видом на ночные холмы, с россыпью огней города вдалеке, усадил на диван, распорядился принести чай. Через минуту к нам присоединилась Джована, подошла ко мне и обняла, как мать обняла бы дочь.

Следом в гостиную спустилась Линор, ужасно повзрослевшая за те полгода, что я ее не видела. На ней были простые синие джинсы и белая рубашка навыпуск, подвязанная тонким ремешком. Я все еще помнила, как она оскорбляла меня и таскала за волосы, поэтому осталась стоять на месте, молча следя за ней взглядом, как за опасным зверем.

Она оглядела мою фигуру, скользнула взглядом по животу, потом со словами «Здравствуй, Кристи» медленно протянула мне руку. Я пожала ее, пытаясь разгадать выражение ее лица: то ли настороженность, то ли смущение. Но уже не ненависть, и на том спасибо.

Джована распорядилась подать ужин. Парень и девушка в элегантной форме накрыли на стол. Тайлер помог мне сесть, Джована устроилась рядом и весь ужин подливала мне воду и подкладывала салаты, Линор несколько раз обратилась ко мне, искренне (по крайней мере, так показалось) интересуясь моим здоровьем, ребенком и отношениями с семьей.

Странно, но здесь, среди Стаффордов, я не чувствовала себя лишней. Не ощущала страх и тревогу, не боялась за завтрашний день. Здесь все было иначе, чем там, во внешнем мире. Единение, уверенность, кровные узы, поддержка, духовная связь – они были в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом движении руки. Все замыкалось в единую цепь, и каким-то образом я отныне была ее звеном.

После ужина Линор вызвалась показать мне мою комнату. Мы поднялись по ступенькам на третий этаж особняка Стаффордов и остановились перед дверью.

– Я хочу извиниться за все, что когда-то сказала и сделала, – обратилась ко мне Линор, нервно касаясь лба. – Мне понадобилось время, чтобы понять, что ты… ты не враг. И все, что произошло между тобой и Дэмиеном, и ваш ребенок – это на самом деле благословение и шанс для нас всех…

– Все в порядке, – ответила я, не зная, что еще добавить. Честно говоря, я попросту растерялась.

– Я бы никогда не простила того, кто издевался надо мной, – продолжила Линор. – Но я знаю, что ты – не такая, как я. Лучше. А значит, сможешь простить. Я сама обустроила для тебя эту комнату; надеюсь, тебе понравится. Мне хочется, чтобы ты забыла, как этот дом встретил тебя однажды. И увидела его другим – уютным и гостеприимным.

* * *

Большая комната с видом на сад, теплая ванна и большая удобная кровать под пологом. На прикроватном столике стояли свеча с ароматом лаванды, графин с водой и маленький букет свежих цветов. Линор вложила душу в оформление, и меня это тронуло. Растопило последнюю льдинку в сердце. Я забралась в кровать, поставила будильник на восемь утра, чтобы не слишком залеживаться, и обнаружила кучу неотвеченных звонков от Харта. Значит, Оливер и Коннор уже пришли в себя и доложили ему о моем побеге.

Впервые с тех пор, как мы расстались, я позвонила ему. Он сразу же ответил и принялся резко отчитывать меня за то, что я сделала. Его прямо разрывало от гнева, и почему-то мне это польстило.

– Ты закончил? – спросила я ровно, когда он сделал паузу, чтобы отдышаться. – Можно маленькой бесправной рабыне, посмевшей уйти от хозяина, наконец высказаться?

– Кристи, что ты несешь? Какая рабыня?

– Только не говори, что ты воспринимал меня как равную, когда разыгрывал меня вместе с твоими бодигардами.

– Мне было важно знать, что ты в порядке!

– Если бы это было действительно важно, ты бы не предпочел мне компанию моего отца. Ты бы на хрен его послал.

Харт умолк, тяжело дыша, словно вот-вот собирался швырнуть трубку на пол. Подумать только, господин Сталь Вместо Нервов пришел в ярость. Прямо как тогда, на поле, когда я посмела не сесть в его машину.

– Кристи, где ты? – чуть спокойней сказал он, пытаясь взять себя в руки. – Возвращайся домой, не глупи. Ты нигде не будешь в безопасности. Ни ты, ни ребенок. Прошу тебя…

Разговаривая с Хартом впервые за столько дней, я забыла, каким настойчивым и убедительным он может быть. Как неадекватно реагирует моя голова на звук его голоса. Как мне хочется бросить все, послать все лесом и бежать к нему. Тем более что сейчас мы были так близко – в черте одного и того же города. Я могла бы взять такси – и уже через полчаса стояла бы на пороге его квартиры. Всего полчаса – и он снова был бы моим…

Нет. Не был бы.

Он сделал свой выбор.

То ли ради денег, то ли ради карьеры, то ли ради того, чтобы продолжать видеться с Эммой, он выбрал работу на моего отца.

– Где ты? – повторил Харт.

– У Стаффордов.

– Где? – бесцветным голосом переспросил он.

– Ты услышал.

– Боюсь, мне больше нечего сказать, – все, что смог вымолвить он, внезапно охрипнув.

– А ничего и не нужно говорить, Гэбриэл. Я в безопасности, и я в порядке. Машину оставила на берегу возле переправы, не забудь забрать. Ключ спрятала под капотом. Дома чистота и порядок. Я ничего не взяла. Арендную плату переведу за этот месяц полностью. Передавай привет Коннору и Оливеру, надеюсь, они не злятся. И пусть Анджи меня простит. Спокойной ночи.

Харт ничего не ответил. Долго молчал, потом выдал:

– Ты сказала «дома».

– Что?

– Ты сказала, что чистота и порядок – дома. И в этой оговорке больше смысла, чем во всем том, что ты сейчас творишь. Как жаль, что я не могу достучаться до той части тебя, что ответственна за эту оговорку, и убедить ее вернуться домой.

– А мне не жаль, – ответила я, глотая слезы. – Все равно между нами все кончено.

– Боюсь, что так, – ответил он после долгой паузы и отключился.

* * *

Второй раз за последние два месяца я стояла на кладбище, вдыхая запах влажной свежеразрытой земли, смешанный с ароматом лилий и полированного дерева. Гроб был закрыт, его окружали Стаффорды, родственники по линии Дженнифер, их близкие и друзья. Траурные вуали трепетали на ветру, черные смокинги и плащи блестели дорогими тканями на скупом декабрьском солнце. Несколько маленьких детишек шептались в стороне, прикрывая ладонями рты, и почему-то я вспомнила маленькую себя. Вспомнила похороны дяди Эммета, его труп, который в гробу выглядел лучше, чем дядя при жизни, и шутки Майкла про некростилиста, над которыми я хихикала прямо на кладбище…

Теперь мне было не до смеха. Смерть давно перестала быть театром, забавной страшилкой, поводом наесться пирожных на поминальном банкете. Теперь она превратилась в реальность, я видела ее в опухших от слез глазах, слышала в голосах, что оплакивали покойницу, чувствовала в холоде, который исходил от промерзшей земли. Дженнифер больше не будет лежать в теплой постели или горячей ванне, больше никогда не коснется раскаленного песка или прогревшейся морской воды. Ей не тонуть в жарких объятиях, ей не подставлять губы под пламенные поцелуи…

Ей лежать здесь – в вечном холоде и вечном мраке. В кровати из полированного дерева, на матрасе из прогнившего бархата, с почвой вместо одеяла.

Джована предложила мне остаться в доме, боялась, что волнение навредит моему ребенку. Но разве могла я не пойти. Ведь я знала ее, помнила ее, вместе мы смывали кровь Дэмиена с пола в нашем доме, пили какао, сидя у его постели, и это ее я воскресила бы, будь у меня одно волшебное желание…

Там же, на похоронах, я впервые за долгое время увидела самого Дэмиена. Он не появлялся в доме с тех пор, как я прибыла туда. Мы не разговаривали ни до, ни во время церемонии. Я встала в самом последнем ряду, позади гостей, чтобы не давать повода для сплетен. Хотя одно мое появление на похоронах уже было этим поводом. Думаю, все знали, от кого беременна Кристи МакАлистер и что забеременела она тогда, когда Дженнифер еще не признали мертвой. Я ловила на себе взгляды, холодные и презрительные. Какая-то молоденькая девица даже закатила глаза, глядя на меня.

Но, как это часто бывает, все изменилось в одну секунду. Как только Джована взяла меня под руку, вывела в первый ряд и заставила встать с ней рядом.

– Ты уверена? – прошептала я ей на ухо.

– Прячутся только те, кому стыдно. А тебе нечего стыдиться. Не ты убивала Дженнифер, не ты похищала саму себя, не ты себя насиловала…

– Дэмиен не насиловал меня, – одними губами сказала я.

– Насилие – это не только когда на тебя набрасываются в подворотне. Насилие – это любой случай, когда ты не можешь взять и уйти домой. Помни об этом.

Джована стояла по одну руку от меня. А Дэмиен – по другую. Мы не говорили и даже не смотрели друг на друга. Он в основном глядел только в ту яму, в которую опустили гроб с Дженнифер. И, как мне показалось, был готов броситься туда следом.

Выглядел он ужасно. И ни плащ от «Прада», ни свежая стрижка не сумели выправить эту ауру запущенности и безысходности, которая его окружала. Когда на гроб полетели комья земли, он не выдержал, закрыл лицо рукой и стал оседать, словно все силы вдруг покинули его.

Невыносимо было видеть все это и бездействовать. Я шагнула к нему и обняла. Дэмиен опустил голову и уткнулся лицом в мое плечо. Его душили слезы, его руки вцепились в меня, как в последнюю опору на этой дороге, за которой – обвал.

– Прости меня, – прошептал он, словно извиняясь за все сразу: за то, что нуждался в опоре; за то, что похитил меня; за то, что стал отцом моего ребенка; за то, что отдал меня моему отцу…

Я не могла выдавить из себя ни слова, но впервые за долгое время больше не чувствовала ненависти к нему. Скорее жалость, грусть и какую-то дезориентацию, словно плыла на лодке в густом тумане.

Потом Дэмиен отстранился, заглянул мне в самую душу – его глаза были красными и пугающе мрачными, как глаза загнанного животного, – и сказал:

– Ты и мой ребенок – вы будете единственными, кто выживет.

– В смысле? – моргнула я.

– Я сотру МакАлистеров с лица земли. Оставлю только вас.

– Дэмиен, – выдохнула я, цепляясь за его рукав. – Прошу тебя… Это не выход, это ошибка, это начало конца…

– Я поклялся только что. Над ее могилой, – сказал он без всяких эмоций на лице. – Все решено.

* * *

Нет ничего хуже чувства беспомощности. Когда смерть вот-вот войдет в открытую дверь, а ты не в силах воспрепятствовать ей. Стоишь, как дитя, которое сдуру открыло дверь вору. Смотришь на него, открыв рот, и ничего не можешь сделать. «Взрослые дома?» – спрашивает он, хищно улыбаясь. «Нет», – отвечаешь ты. «Тогда я возьму то, что мне нужно, ты же не против, малышка?» – говорит он и заходит внутрь. И вот он уже в твоем доме, выбирает то, что ему нравится, сует в карман отцовские запонки, прячет за пазуху сережки мамочки, прихватывает ящик на замке, который папа прятал в стене, и уходит. А ты со слезами смотришь ему вслед и чувствуешь себя полным ничтожеством.

Чувство безысходности и раньше было моим частным гостем, но после похорон Джен захватило меня полностью. Смерть уведет тех, кто мне дорог, и я ничего не смогу сделать. Я постоянно слышала угрозы, планы уничтожить, отомстить, стереть с лица земли и каждый раз сохраняла веру в лучшее. Но в этот раз, заглянув в глаза Дэмиена на кладбище, поняла, что надеяться больше не на что. Теперь он не остановится, пока не утолит свою безумную жажду мести.

Мои дурные предчувствия усилила Джована, когда намекнула мне, что если я хочу уберечь Рейчел, или Агнес, или братьев, то лучше бы им уехать в другой город, а то и страну. Надолго, а лучше навсегда.

– А остановить Дэмиена никак нельзя? – спросила я, приходя в отчаяние.

Она коснулась моей щеки и ответила:

– Если бы это было возможно, я бы это уже сделала.

В тот же день я позвонила Рейчел и предупредила об опасности, умоляла уехать из страны хотя бы на время, но она отказалась.

– На все воля Бога, – сказала она совершенно спокойно, словно мне снова было десять лет и меня можно было не воспринимать всерьез.

– Рейчел, а если Бог именно этого и хочет, чтобы я предупредила тебя? Что, если я – орудие Его воли?

– Возможно, милая, как и может быть то, что ты – орудие воли… других сил.

– Дьявольских? – усмехнулась я.

– Я не сказала этого, – тихо ответила она.

– Всего лишь намекнула на это.

– Теперь ты живешь у Стаффордов, Кристи. Я ни в чем не виню тебя, я по-прежнему тебя люблю, но ты можешь быть марионеткой в руках тех сил, которые не имеют ничего общего с Богом…

«Как будто мой отец имеет что-то общее с Богом!» – хотела выпалить я, но предпочла промолчать. Ссора с Рейчел сделает только хуже. Помешает ей прислушаться ко мне.

– Подумай обо всем, что я сказала, Рейч, прошу тебя. Я со Стаффордами только затем, чтобы спасти своего ребенка. А ты должна спасти своего. Агнес должна жить, любить, радоваться сотням новых дней, а не лечь в землю, будучи малышкой. Хотя бы раз позабудь о Боге, Рейчел, и пусть тебя хоть раз поведет простой, животный инстинкт самосохранения. Тот самый, что уводит лис от охотника и голубя от ястреба. Бог, случается, подводит, а инстинкт – никогда. Я люблю тебя, Рейчел. И всегда буду любить.

До Сета я так и не дозвонилась. Как и до Анджи. Надеюсь, они помирились и телефоны не берут в руки, потому что заняты более важными вещами…

И еще я позвонила Харту. Не могла не позвонить. Во имя всего, что между нами было, я должна была предупредить и его тоже:

– Не садись с моим отцом в одну машину и вне дома смотри в оба, потому что Дэмиен уже шагнул за последнюю черту, за которой нет ничего, кроме смерти.

– Только не говори, что расстроишься, если мои внутренности повиснут на ветках деревьев, – усмехнулся он. Впрочем, беззлобно.

– Несмешно, – сказала я.

– А, по-моему, очень. Разве это не забавно – думать мысли, строить планы, воображать о себе что-то, а потом тебя тупо сжирают вороны. Ну или черви. Кто быстрее доберется.

– Гэбриэл, перестань…

Он рассмеялся, потом сказал, уже серьезно:

– Не волнуйся обо мне, Кристи. Я постараюсь умереть… попозже. Лет этак в сто. От какого-нибудь до ужаса скучного диагноза вроде цирроза печени. В окружении детей, внуков и адвокатов, которым будет не терпеться заняться моими финансами. В одной руке бутылка винтажного вина, в другой – жирный масляный пончик из Offbeat. Или косяк. Зависит от того, на какой стадии будет мой цирроз…

«Господи, я скучаю по тебе, – подумала я. – Даже после всего, что ты сделал, я скучаю по тебе, как ненормальная…»

– Я знаю, что угроза была всегда и ты привык к ней. Но на этот раз все иначе. Смерть Дженнифер он не простит. Он трупами улицы выстелет, но отомстит за нее!

Харт помолчал, словно над чем-то раздумывая, потом сказал:

– Кристи, я отправил тебе кое-что по почте сегодня. Должно прийти завтра. Это мой небольшой прощальный подарок для тебя и твоей крохи.

– Прощальный?

– Я возвращаюсь в Шотландию. Закончил здесь все свои дела, и в Дублине больше ничто не держит. Меня уже ждет новое дело в Эдинбурге. У местного политика пропала дочь. Полиция работает спустя рукава. Думаю, я возьмусь за это…

Я молчала так долго, что ему пришлось позвать меня по имени.

– Да, я здесь, – откликнулась я, прерывисто дыша, словно мне только что врезали в солнечное сплетение. – Прекрасное решение. Чем дальше отсюда, тем безопасней. Я искренне рада за тебя.

– Благодарю, – ответил он. – Завтра, когда получишь конверт, открой его, когда будешь одна. Налей себе чашку чая, посмотри в окно на небо и прочувствуй момент.

– Что там? – спросила я заинтригованно.

– Надежда, – ответил он, и я поняла, что он улыбается.

После разговора с Хартом я долго сидела в кресле у окна, глядя на безмятежный рождественский город. Снег так и не выпал, все было серым и мокрым от ледяных декабрьских дождей. Только гирлянды, которыми украсили деревья и карнизы домов, намекали на приближающийся праздник и скорый новый год, который, впрочем, не обещал ничего хорошего. Только разрушение и смерть. Только слезы и заваленные лилиями надгробия. Только мечты о любви и мире, которым не суждено исполниться.

Я спустилась в гостиную, где стоял тот самый рояль, на котором Джована, прикидываясь моей ученицей, разучивала гаммы, и опустилась на стул перед ним. Хотелось играть. Выплеснуть на клавиши свою боль, освободиться, снова стать той Кристи МакАлистер, которая верила в Бога, имела семью и пыталась примирить огонь и воду. Я начала играть, не обращая внимания на ошибки покалеченной руки, которая больше не могла брать сложные аккорды. Гостиную наполнила фальшивая и пугающая мелодия – за нее меня тут же лишили бы всех музыкальных наград и запретили приближаться к клавишным инструментам. Диссонанс резал слух, и мне приходилось играть медленнее обычного, но, странное дело, мне все равно стало легче. Словно я пробежалась босиком по морскому побережью, поднимая брызги воды и дыша холодным соленым воздухом. Будто я только что пролетела на воздушном шаре над горными хребтами. Словно я только что коснулась звезд, и они не обожгли мне руки – просто немного согрели их.

Глава 18

Конверт от Харта принесли ранним утром. Как он и просил, я забрала его в собой в комнату и открыла без посторонних. Внутри оказались десяток фотографий и сложенное вчетверо небольшое письмо, подписанное его именем.

Я подошла к окну, разглядывая фото и недоумевая, чьи они. На всех была одна и та же девушка с короткой, под парня, стрижкой, угольно-черными волосами и очками на пол-лица. Она выбирала в магазине одежду, пила эспрессо на террасе кофейни с вывеской на французском языке, шла по улице в сопровождении какого-то мужчины, чье лицо казалось мне знакомым. На одном из фото она широко улыбнулась, не подозревая о том, что ее снимают, и эта улыбка заставила меня выронить чайную ложку, которой я мешала свой кофе с молоком. Мои пальцы тряслись, когда я добралась до последней фотографии, запечатлевшей ее лицо крупным планом, так что было видно каждую веснушку и родинку, цвет глаз, форму бровей, натуральный оттенок ее волос, который хорошо был виден у корней, – темный блонд.

Я опустилась на пол, не в силах поверить тому, что видела. Мои глаза метнулись к дате, выбитой в левом нижнем углу каждого снимка: девятнадцатое декабря, три дня назад.

Ее не убили. Похороненная неделю назад Дженнифер Стаффорд была живее многих живых. В мужчине, сопровождавшего ее на одном из снимков, я узнала ее отца, полицейского Джека Вуда. Вот почему он ни слезинки не проронил на ее похоронах. Как, впрочем, и ее мать с сестрами. Они знали, что в гробу останки кого-то другого, а сама Джен гуляет по улицам то ли Ниццы, то ли Канн, кутаясь в свой любимый красный шарф. Тот самый, который был на ней в день, когда ранили Дэмиена…

Я развернула письмо Харта и прочла его.

Дорогая Кристи.

Это копии фотографий, которые я уже послал Дэмиену. Сейчас он тоже смотрит на них и, надеюсь, сворачивает грандиозные планы своей мести, потому что на самом деле мстить некому. МакАлистеры не убивали Дженнифер, и эти фотографии – прямое тому доказательство. Она жива и исчезла по своему собственному желанию. Отец-полицейский помог ей инсценировать убийство. Мать-француженка помогла перебраться к родственникам на юг Франции.

Дженнифер категорически не хотела жить под пулями, панически боялась давней вражды между Стаффордами и твоей семьей. После того случая, когда снайпер ранил Дэмиена и чудом не зацепил ее, она неоднократно просила Дэмиена бросить все и уехать с ней прочь из Ирландии. Но он отказывался оставлять семью. И отпускать ее не желал тоже. В конце концов она приняла решение исчезнуть, чего бы это ни стоило. Дэмиен же настаивал на том, что их место – здесь, рядом с кланом, и МакАлистеры не выживут их с собственной земли. Сам того не ведая, он не оставил ей иного выбора, как бежать. Джек Вуд, ее отец, сумел подделать результаты экспертизы. Ему никогда не нравилось, что его дочь связалась со Стаффордами, которые добром не кончат.

Мне понадобилось время, чтобы удостовериться в том, что твой отец не виноват в исчезновении Дженнифер. Он всегда отрицал это, но мне важно было убедиться, что это действительно кто-то другой. Именно по этой причине я не мог прекратить работать на него. Когда ты попросила меня порвать с ним, ты поставила меня перед жестким выбором: твоя любовь или жизнь очень многих. Я не мог рассказать тебе всего раньше. А сейчас, боюсь, уже потерял твое доверие…

Впрочем, это все уже не важно. Ты там, где должна быть. И ты безумно круто смотришься среди Стаффордов. Я тоже заглянул на похороны Джен (хотел увидеть лица ее родственников и убедиться, что они не оплакивают ее) и видел тебя там. Ты – будущая королева улья, Кристи. Джована души в тебе не чает. Твой ребенок будет первым внуком Стаффордов, и все будут без ума от него, включая его отца. Помнишь пророчество, о котором ты мне рассказывала, когда мы ехали на остров? Может быть, ему еще предстоит исполниться.

Как бы то ни было, сегодня начинается новая эпоха. Стаффордам не за что мстить. МакАлистеры устали от войны – я знаю это наверняка. И два клана скоро свяжет ребенок, соединивший в себе кровь одного и другого. Могу поспорить, что оба явятся на крестины твоей дочери и впервые выпьют вместе. Если это хотя бы чуть-чуть похоже на твою мечту, Кристи, то я рад, что приложил к этому руку.

Будь счастлива.

Гэбриэл

* * *

Джована настигла меня на пороге дома и взяла за руку:

– Куда ты собираешься?

– Мне нужно поговорить кое с кем, – ответила я.

Она не стала задавать никаких вопросов, чем расположила меня к себе еще сильнее.

– Возьми машину с шофером. Он же позаботится о твоей безопасности.

– Не стоит.

– Кристи, не заставляй меня умолять. Мне все равно, куда ты едешь, но отпустить тебя одну я не могу.

– Хорошо, – сдалась я. – Я возьму машину.

– Ты уже в курсе последних новостей о Дженнифер? – спросила Джована, и этот вопрос снова заставил меня остановиться.

– Да, – кивнула я. – И вы?

– Я получила письмо от твоего бывшего парня, Гэбриэла Харта, с которым ты жила на острове. С просьбой позаботиться о тебе. И фотографии Дженнифер были там тоже. Что сказать… Надеюсь, Дэмиен сможет это пережить.

На словах «от твоего бывшего парня» мне пришлось сжать зубы, чтобы не разреветься.

– Надеюсь, Дэмиен справится, – сказала я Джоване и вышла за порог.

Дорога до квартиры Харта заняла добрых полчаса, и все это время я отчаянно пыталась не плакать. От того, что Харт, объяснившись в письме, тут же попрощался со мной, не дав мне оправдаться. Словно моего мнения не существовало, словно он давно все решил и разговаривать больше не о чем. От того, как быстро он сосватал мне Дэмиена и как молниеносно намеревался исчезнуть из моей жизни.

Я злилась, нервничала, пыталась сложить в голове впечатляющую речь, но слова словно разбегались от меня. Когда машина остановилась на углу Графтон-стрит, где жил Харт, мне пришлось попросить шофера помочь мне дойти до дверей подъезда, потому что ноги меня не держали. Держась за стены, я поднялась на последний этаж и позвонила.

Харт открыл дверь только после пятого звонка. На нем был черный халат – тот самый, который он попросил отправить ему из загородного дома, волосы были влажными, в руке – полупустая бутылка вина. Очевидно, пытался отойти после все той титанической работы по поиску Дженнифер, которую не смог сделать больше никто. Отсутствующее выражение лица и тени под глазами подтверждали мою догадку: он вымотался.

– Нам нужно поговорить, – сказала я.

Он шагнул в сторону, пропуская меня внутрь. Я вошла, и меня оглушила ностальгия. В последний раз, когда я была здесь, я едва могла ходить без костылей. Зато мое сердце было куда целее…

– Я получила твое письмо, и… и у меня нет слов, – сказала я, обводя взглядом пространство гостиной. Здесь ничего не изменилось. Ну не считая пары чемоданов на полу, которые он уже начал набивать вещами.

– Я знал, что оно тебе понравится.

– Вообще-то, оно привело меня в ярость.

– Да ладно, – усмехнулся он, захлопывая входную дверь. – По какой такой причине?

– Ты решил все за меня. Сосватал меня Дэмиену и даже не поинтересовался моим мнением.

– Что мне оставалось? – спросил он.

– Я не с Дэмиеном. Джована пригласила меня пожить у нее, пока разборки между семьями не утихнут. Но я не с ним, и вместе мы никогда не будем.

– Это вопрос времени, Кристи, – пожал плечами Харт.

– С чего вдруг такая уверенность?

– Ты свободна, он свободен, и у вас будет ребенок. Уверен на сто процентов, что он не кинется возвращаться к Дженнифер. Не простит ей всего, что она сделала. Так что у тебя все шансы. Могу только пожелать удачи.

– Что ж, тогда тебе удачи с Эммой, – ответила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Она такая красивая, умная и сексуальная. Просто создана для тебя.

– Точно так же, как и ты для Дэмиена. Бесстрашная, прямолинейная, не терпящая двойных игр и лицемерия, Кристи МакАлистер, которая станет родоначальницей целой новой династии, примирит врагов и избавит город от столетней вражды. Ох и ах, – парировал он мрачно.

– Ничего, – сказала я, ослепительно улыбаясь. – Вы с Эммой тоже можете положить начало восхитительной династии детективов. С идеальным чутьем и стальной выдержкой, которые будут жертвовать собственными интересами во имя великих целей. Нет, это не мои потомки спасут города от убийств и вражды. Это будут потомки несравненного Гэбриэла Харта.

– Очень смешно, – фыркнул он, положив руки на барную стойку и пожирая меня пристальным взглядом.

– А знаешь, что еще смешнее? То, что мы оба в итоге будем несчастны. Свяжем себя с людьми, которые нам не нужны и которых мы послали бы подальше, лишь бы вернуться на наш остров хотя бы на одну ночь.

Харт усмехнулся и сделал глоток из бутылки. Потом грохнул ею об стол и сказал сквозь сжатые зубы:

– Не я, а ты прекратила наши отношения, Кристи. И не я, а ты кинулась к своему бывшему, стоило нам повздорить.

– Повздорить?! Нет, мы расстались, и мне было страшно! Я осталась одна на пороге войны! И кинулась я не к бывшему, а к Джоване, которая переживала о судьбе моего ребенка и протянула мне руку.

– О, думаю, Дэмиен тоже с радостью протянет тебе руку. Ваши жаркие объятия на кладбище смотрелись просто… кино отдыхает.

– Так вот в чем дело?! – воскликнула я. – Ему просто-напросто нужна была опора. Иначе он рухнул бы. Не каждый день хоронишь жену. Но это не значит, что у меня с ним что-то есть или будет.

– Ну конечно, Кристи, – саркастично бросил мне Харт.

– Ну конечно что? – разъярилась я. – Ах, знаю! Ты уже вообразил, как я отсасываю ему в темных коридорах дома Стаффордов, под картиной Босха, изображающей ад, прямо после похоронного банкета, даже не успев снять траурную одежду!

– Хватит, – отрезал Харт, резко выдыхая.

– Хватит что? Тебя злит мысль о том, что я могла бы отсосать Дэмиену? Думаю, он был бы рад, так как его жена как раз давно не отса…

– Тебе очень хочется вывести меня из себя, не так ли? – Он подошел ко мне ближе и уперся ладонью в стену над моей головой. – Не стоит.

– Боюсь, это единственный способ заставить тебя говорить то, что ты думаешь, и делать то, что ты на самом деле хочешь! Меня тошнит от твоего железного самообладания. Иногда я думаю, живой ли ты вообще? Есть ли плоть под этой пуленепробиваемой оболочкой. – И я постучала пальцем по его груди.

Он перехватил мою руку и сжал запястье до боли.

– Мое самообладание гораздо хуже, чем ты можешь представить, – проговорил он.

– Да неужели? – продолжила я. – А по-моему, под этой кожей только тугоплавкий металл, идеальные алгоритмы принятия решений и никаких ошибок. Гэбриэл Харт откажется от любимой женщины, если придется выбирать между ней и спасением целого клана. Он наступит себе на горло и будет терпеть омерзительного Джо МакАлистера, если это поможет ему остановить войну. Он просчитает все мои шансы с Дэмиеном и будет представлять, как тот трахает меня так и этак, вместо того чтобы…

– Твою мать, Кристи! – прорычал он.

– … делать это самому!

Он прижал меня к стене, сжал мои предплечья, и хрипло проговорил, касаясь горячими губами моего уха:

– Боже, знала бы ты только, что я хочу сделать с тобой. Как страшно я хочу отплатить тебе за то, что ты сбежала к Стаффорду. За то, что не дала мне времени разрешить все. За то, что позволила ему тискать тебя на кладбище. За все мои бессонные ночи, за все мои похеренные нервы. Знала бы ты только, что я мог бы сделать с тобой, если бы не боялся за ребенка… Ей-богу, ты бы умоляла меня остановиться. Ты бы извинялась за свои ошибки так старательно, как никто и никогда…

– Ну так сделай это, – ответила я, дурея от его близости, ярости и этого признания. – Отплати мне, и дело с концом. Я заставила тебя страдать и, боюсь, сделаю это еще не раз. Еще лет пятьдесят, а то и больше, я буду главным источником твоей головной боли, милый. Тебе осталось только решить, в какой форме ты бы хотел принимать мои извинения…

Он стоял, упершись рукой в стену за моей спиной и глядел на меня с немой злостью. И мне казалось, что сейчас он отступит и скажет проваливать. Из его жизни, из его квартиры, из его сердца. И что примирительный секс – это слишком примитивный способ решения проблем…

– Хорошая попытка, но это не сработает, Кристи, – отшил меня он, словно прочитав мои мысли. Но его глаза продолжали блуждать по мне, раздевая и пожирая; он тосковал по мне – и это придало мне смелости…

– Не сработает что? – переспросила я, нахально улыбаясь. – Мои извинения? Или твой член?

Беззвучное ругательство слетело с его губ, и по его опасному прищуру стало ясно, что на этот раз мне таки удалось вывести его из себя. Его губы накрыли мои с пугающей решимостью. Он принялся целовать меня так, как на том поле, где я отказалась садиться в его машину: словно с ума сошел от злости. Его руки метались по моему телу, и тоска по мне угадывалась в каждом движении. Он расстегнул мою тонкую рубашку и бросил ее на пол. Следом отправился лифчик, обнажая мою грудь с налившимися от возбуждения сосками.

Я опустилась перед ним на колени, развязала пояс его халата и коснулась его тела – там, где с сопротивлением было хуже всего. Неторопливо, словно обращаясь с заряженным оружием, принялась ласкать его. Голова шла кругом, электричество гуляло по венам. У его горячей кожи был вкус яблока – того самого, которым прельстилась Ева. Вкус порока, земной жизни, грехопадения…

Харт смотрел на меня затуманенными глазами, схватившись за стену, чтобы не потерять равновесие. Его дыхание сбилось, губы приоткрылись, все тело напряглось, как перед прыжком в бездну; но прекрасней всего были его глаза – дикие и безумные; они словно принадлежали зверю, что глядит из леса, охваченного огнем…

Говорят, язык до добра не доведет. Ложь. Он может довести до самого рая…

Харт поднял меня с колен, подхватил на руки и перенес в свою постель. Мои извинения были приняты. Теперь он собирался принести мне свои.

* * *

Мы лежали в постели и оба не до конца понимали, что только что между нами произошло. То ли примирение, то ли очередная ошибка, то ли просто ничего не значащий секс.

Звонок в дверь мы оба услышали только тогда, когда кровь перестала пульсировать в ушах. Даже не знаю, как долго звонили в дверь, пару секунд или больше.

– Открой, я пока схожу приведу себя в порядок, – сказала я, нехотя высвобождаясь из его объятий.

– Ты уже в порядке, – хрипло ответил Харт, блуждая одурманенными глазами по моему лицу и водя пальцем по моим губам. Потом поцеловал меня, поднялся с кровати и, затянув пояс халата, пошел открывать.

Я была на полпути к ванной комнате, когда он распахнул дверь…

– Извини, что опоздала. Не могла выбрать вино. Я знаю, что ты любишь белое, но хорошего белого не было. Не пить же что попало в день, когда ты наконец снова пригласил меня к себе.

Мои ноги приросли к полу. Потом я развернулась – медленно, как ржавая мельница, сто лет простоявшая без работы на заброшенном поле. За окаменевшей от напряжения спиной Харта виднелись темные шелковистые волосы детектива Эммы и ее растерянное лицо.

– Мы можем поговорить? – спросил у нее Харт, выходя к ней на лестничную площадку.

Я минуту стояла посреди комнаты, не в состоянии сдвинуться с места. Потом медленно, как зомби, оделась, взяла свое пальто со спинки стула и сумочку. Нерешительно, на ватных ногах пошла следом, открыла дверь и тоже вышла на лестничную площадку.

Эмма перевела на меня пристальный недоумевающий взгляд. Я еще никогда не видела ее так близко. Она была миниатюрной и очень красивой. Нежный овал лица, огромные глаза и губы с идеально наложенной помадой. Завитые каштановые волосы, платье персикового цвета и белая кожаная куртка, переброшенная через локоть. Я никогда не видела ее в платье тоже. Обычно она носила деловые костюмы.

– Привет, Эмма, – сказала я ей.

– Привет, Кристи, – ответила она, переводя взгляд с меня на Харта.

– Я пойду, а вы спокойно поговорите, – сказала я, кутаясь в пальто, и зашагала по ступенькам вниз, не оглядываясь.

Смотреть на Эмму, которая пришла к нему на свидание с бутылкой вина, завитыми кудрями и полными надежды глазами, было выше моих сил. Я могла бы сейчас сразиться с драконом, набить морду отцу или вступить в схватку с самим Сатаной, но смотреть на Эмму Донован у меня не было никаких. Гребаных. Сил.

– Кристи! Стой! – Я услышала позади шаги, оглянулась и увидела, что Харт спускается за мной следом. Но одного моего взгляда хватило, чтобы он остановился на месте как вкопанный. Словно я не посмотрела на него, а окатила ледяной водой.

– Я не буду говорить с тобой, Гэбриэл, пока ты не поговоришь с ней.

– Ты можешь просто остаться? – повторил он.

– Может, еще вино вам разлить по бокалам? – нервно рассмеялась я. – Не смей идти за мной.

И он повиновался, глядя на меня с бессильной тоской.

Я вышла из подъезда и остановилась на пороге, ослепленная ярким солнечным светом. Прижалась спиной к стене, чтобы не потерять равновесие. Я все еще чувствовала аромат его одеколона – должно быть, остался на моем лице, когда я целовала его шею; помнила его затуманенные глаза и властные руки; и вкус его кожи все еще ощущался на языке. Но я больше не чувствовала себя окрыленной, как всего четверть часа назад. Скорее просто той, кем воспользовались.

Я заметила вдалеке, на другой стороне дороги, внедорожник, похожий на отцовский, и чуть ли не бегом направилась к машине Джованы. Она стояла там же, где я ее и оставила. Я домчала до нее и без сил забралась в салон, как раненый зверь заползает в свое логово.

Харт позвонит. Он позвал Эмму, потому что пришел в ярость, увидев меня на кладбище рядом с Дэмиеном, но после моих объяснений он отправит ее домой. Она не нужна ему, ему нужна я.

Боже, я знаю, что давно не говорила с Тобой, но если не поговорю сегодня, то сойду с ума. Пусть Эмма выйдет от него сейчас же и уедет домой! Пусть он отправит ее прочь и тут же позвонит мне! Пусть он скажет мне, чтобы я срочно собирала вещи и ехала к нему, а не то он рассвирепеет и накажет меня снова.

Меня одолевало сильнейшее желание остаться в машине и убедиться своими глазами, что Эмма выйдет от Харта и уедет. Но я взяла себя в руки, переборола себя, сломала себя и попросила шофера везти меня обратно в дом Джованы. Я не буду шпионить за ними, я выше этого: выше истерик, психопатии, слежки, ревности и подглядывания из кустов. Я – Кристи МакАлистер, я знаю себе цену, и эта цена высока.

Машина тронулась. Я вытащила из сумочки зеркало и влажные салфетки. Видок у меня был тот еще. Спутанные волосы, припухший рот, глаза с размазавшейся тушью. В сравнении с Эммой – просто карикатура.

Мой телефон завибрировал, я схватила его и поднесла к глазам. Звонил Дэмиен. Я ответила, пытаясь подчинить себе сбитое дыхание и унять внутри страшную боль.

– Где ты? – спросил он. – Джована волнуется. Все в порядке?

– У меня были дела. Еду обратно. А ты как?

– Хочу поговорить с тобой, когда ты вернешься.

– О чем?

– О тебе, обо мне и о нашем ребенке.

– Ладно, – ответила я после паузы, пытаясь отдышаться и прикрывая глаза ладонью. Пока я была у Харта, я словно совсем забыла о своей беременности, о нашей дочери. Я ни разу не подумала о ней, а Дэмиен взял и напомнил, что помимо Харта и моих чувств к нему есть и другие важные вещи и важные люди.

– Жду тебя, – ответил он.

Я сжала в руках телефон, беспомощно глядя на экран. С момента появления Эммы на пороге квартиры Харта прошло уже двадцать три минуты, а звонка все не было. Я аккуратно накрасила губы, расчесала волосы и выпрямила спину. Ничего, отсутствие звонка тоже будет ответом.

Машина въехала на территорию поместья Стаффордов и остановилась у парадного. На крыльце уже стояла Джована, кутаясь в черный кашемировый кардиган.

Я вышла из машины, захлопнула дверь и пошла к ней навстречу. Меня пошатывало на ветру, ноги едва держали, и она заметила это. Ее идеальные брови сошлись на переносице.

– Мои люди доложили мне, что машина твоего отца была в том же районе города, где сегодня была ты. Я испугалась. – Джована положила мне руки на плечи и заглянула в глаза. – Все хорошо?

– Да, – солгала я, глядя в пол.

Моя рука продолжала лежать в кармане на телефоне, словно опасаясь пропустить звонок.

Но звонка все не было.

* * *

– Скажи что-нибудь, – попросил Дэмиен.

Он только что закончил очень длинный и откровенный монолог о том, что до сих пор не может прийти в себя после новостей о Дженнифер. Что ему нужно время – перепроверить эту информацию, – но если она действительно инсценировала свое убийство, то она для него больше не существует. Зато он хочет, чтобы я разрешила ему быть рядом, заботиться обо мне и вместе растить нашу дочь. Что в ту ночь, когда он позволил моему отцу забрать меня, он не осознавал, что тот способен сделать со мной что-то ужасное. Дэмиен повторил это несколько раз, словно пытаясь достучаться до меня. Он просил поверить ему. Клялся, что не отдал бы меня, если бы был способен трезво мыслить, но исчезновение Дженнифер тогда превратило его в зомби, который мог думать только о поиске виноватых и мести. Потом он снова извинился и сжал мою руку. Ту самую, которая ублажала Харта примерно три часа назад. Я вытащила ладонь из его руки, испытывая ужасное отвращение к себе самой.

– Скажи что-нибудь, – повторил он. – Прошу тебя.

– Я верю тебе, – сказала я. – Верю, что ты не был способен мыслить ясно. Так случается со всеми нами, особенно когда мы… теряем тех, кого любим. Я знаю, каково это…

– Ты позволишь мне быть рядом с тобой и ребенком?

Я не выдержала. Уронила голову и расплакалась. Дэмиен не понял, что на меня нашло или что он сказал не так. Сел рядом и прижал меня к груди.

– Все позади, Кристи… Теперь все будет хорошо, – пробормотал он, не зная, как меня еще утешить.

Я рыдала так сильно, что он забеспокоился и вызвал врача. Врач настоял на приеме успокоительного и пробыл со мной до самой ночи. Звонка от Харта в тот день я так и не дождалась.

Глава 19

Два дня прошло как в бреду. Я чувствовала себя так плохо, что не могла встать с кровати.

Гэбриэл так и не позвонил. Я представляла его в объятиях Эммы, потерявшего счет времени и забывшего обо всем на свете, включая меня. Размышляла о том, что, вероятно, я знала его куда хуже, чем думала. Вспоминала о том, как соблазнительно и роскошно выглядела Эмма в своем бархатном персиковом платье и сумочкой «Шанель» через плечо…

Черт возьми, я бы могла потягаться с ней. Даже могла бы дать ей фору. Я не побоялась бы сражаться за то, что должно быть моим. Я могла быть отчаянной, дерзкой, смелой, нахальной, без винтика в голове…

Но не сейчас. Не на шестом месяце беременности. С отекшим и изменившимся телом. С ребенком внутри, которого зачала от другого. Со странным чувством вины, от которого я никак не могла избавиться.

На третий день, рано утром, дочь так сильно пихнула меня своей маленькой пяткой, что я согнулась пополам. Это было похоже на знак, что пора взять себя в руки, прекратить лить слезы и как-то жить дальше. Я залила все наши фотографии с Хартом на облако и удалила их с телефона. Передумала называть дочь Габриэллой и впервые с момента беременности полезла в интернет искать другое имя. Одолжила у Джованы денег и расплатилась со всеми долгами, что были у меня перед Хартом. Компенсировала ему траты на постройку ограды, модернизацию дома и телохранителей.

Вечером четвертого дня я приняла приглашение Дэмиена поужинать в «Инферно». Мы неплохо провели время. Я рассказала ему, что хочу назвать дочь так, чтобы ее имя не имело ничего общего со святостью, будь она неладна. Чтобы это было просто название цветка. Или камня. Или вообще происходило из языческих мифов. Католики ненавидят язычников. А если и нет, то посмеиваются над ними за их спиной.

– Никаких Мэри, Магдалин и Терез. Пусть будет Джейд – «нефритовый камень». Он зеленый, как чешуя Ветхозаветного Змея. Имя что надо, – рассмеялась я. – Или вот Люси: «свет» в переводе с латыни. У имени тот же корень, что и у имени Люцифер, – «Несущий Свет» Так звали того самого ангела, что был низвержен с небес и проклят Богом…

– Да, я в курсе, кто такой Люцифер, – ответил Дэмиен, подливая мне безалкогольное игристое вино ярко-красного цвета. – И имя Люси мне тоже нравится.

– А как насчет Персефоны? Так звали жену Аида, бога царства мертвых. Или можно просто назвать мою дочь в честь авантюристки Евы, которую так ненавидят все праведники…

– Нашу дочь, – сказал Дэмиен, поправляя меня.

– Нашу, – не стала спорить я.

– Мне нравятся все варианты. Кем бы она ни была: Джейд, Евой или Люси, – она будет моим сокровищем, – сказал Дэмиен, накрывая мою ладонь.

Еще год назад скажи мне кто-то, что я буду ужинать с Дэмиеном Стаффордом в ресторане «Инферно», будучи беременной от него, и обсуждать с ним имя дочери, а он в свою очередь пошлет Дженнифер ко всем чертям, – и я бы только истерично рассмеялась в ответ.

Но сейчас мое сердце, мои мысли и моя глупая голова принадлежали другому. Одного звонка Харта хватило бы, чтобы бросить все, отречься от всего и бежать к нему так быстро, что не догнал бы даже Усэйн Болт[11].

Только вот звонить мне он не собирался. А моя гордость не позволяла мне позвонить ему первой.

– Так как Дженнифер официально признана мертвой, то наш с ней брак расторгнут, – сказал Дэмиен так спокойно, словно речь шла о какой-то безделице. – Забавно, как в итоге может распорядиться судьба. Еще пару недель назад я боготворил ее и готов был уничтожить за нее полгорода.

– Может быть, судьба еще столкнет вас.

Дэмиен только рассмеялся в ответ.

– Боже упаси столкнуться с ней снова. Ради такого дела я даже согласен больше никогда в жизни не ездить во Францию, лишь бы исключить такую вероятность.

– Это не гарантия. Мир тесен.

Он покачал головой и залпом выпил бокал вина. Потом усмехнулся и сказал:

– Я представил, как внезапно встречаю Дженнифер на каком-нибудь французском курорте и она узнаёт меня. Смотрит перепуганными глазами и не знает, как реагировать. И тогда я подхожу к ней и по-французски спрашиваю: «Вы не в курсе, как мне пройти к отелю «Ритц»? Моя жена и мои дети ждут меня там. Кстати, вы очень похожи на мою бывшую жену, от которой я был без ума. Но которая, к сожалению, оказалась сумасшедшей интриганкой и жестокой актрисой. Ладно, простите, что напряг вас. Всего доброго». И я развернусь и уйду в закат.

– Она не интриганка и не актриса, – возразила я. – Она просто очень боялась за свою жизнь и, скорее всего, сделала все это спонтанно, повинуясь порыву.

– Это версия Харта, – иронично улыбнулся Дэмиен. – После его письма я начал проверку всех счетов, к которым Дженнифер имела доступ. Она не была склонна к «порывам» и к побегу начала готовиться задолго до него самого. Она переводила огромные суммы на счет якобы детского хосписа, который патронировала. После проверки оказалось, что деньги уходили вовсе не туда, а на подложный счет, который, очевидно, принадлежал ей самой. А оттуда исчезли и осели на каком-то офшорном счету.

Дэмиен помолчал и добавил:

– Дженнифер ждет роскошная жизнь во Франции, и я не намерен ей мешать.

– Мне жаль, – сказала я. – Я верю, что ты встретишь ту, которая больше не разобьет твое сердце.

– Я уже ее встретил, – ответил он, глядя на меня в упор. – Встретил много лет назад, но тогда не смог увидеть в ней то, что должен был увидеть. Теперь она рядом и носит моего ребенка.

То ли кислорода в воздухе стало мало, то ли просто воротник моей блузки оказался слишком тесным. Я задыхалась под его взглядом.

– Я не нужна тебе. Ты просто хочешь заполнить пустоту в сердце. Тебе больно, и ты пытаешься схватиться за любого человека, который поможет тебе не сойти с ума.

– Почему этим человеком не можешь быть ты?

– Я… я люблю другого, Дэмиен, – сказала я тихо.

– И где он? – спросил, откидываясь на спинку стула и оглядывая пространство. – Почему он не здесь? Не рядом с тобой? Не сидит напротив, не любуется на тебя, ослепленный твоей красотой?

Я открыла рот, но так и не нашла слов.

– Мне не нужны ответы на эти вопросы, Кристи. Они нужны тебе.

* * *

Моя сестра Агнес позвонила мне ранним утром, когда я еще не выбралась из кровати. Обычно ей не позволяли говорить со мной, а сама она никогда не нарушала родительские запреты, так что я немало удивилась. Ее голос звучал тихо и гулко, словно она прикрывала трубку рукой.

– Кристи, мне страшно, – сказала она со всхлипом.

– Милая, что случилось?

– Мама странно себя ведет.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, приподнимаясь на локтях.

– Она не встает с кровати. Ее лицо страшно бледное, как бумажное. И еще она стонет…

– Можешь дать ей трубку?

– Она не сможет удержать ее в руке и ответить не сможет тоже.

– Что ты имеешь в виду? Она спит?

– Она не спит, ее глаза открыты. Но она не говорит со мной.

– Ты папе об этом сказала?

– Да, он ответил, что мама просто устала, но скоро отдохнет, и все будет в порядке.

– Папа дает ей какие-то лекарства?

– Нет. Но мистер Флинт дает…

Флинт был нашим семейным врачом. Когда-то он был профессиональным хирургом, но потерял лицензию после того, как подсел на опиаты и принялся подделывать рецепты. Отец платил ему бешеные деньги, а тот делал для него работу, которая избавила бы отца и его людей от посещения госпиталей. Врачи обязаны сообщать в полицию об огнестрельных ранениях, а отцу иметь дело с полицией не слишком хотелось. Поэтому Флинт был для него просто находкой.

– Агнес, ты можешь дать Рейчел кое-что? В ее комнате есть коробка с лекарствами. Там же есть таблетки в голубой бутылочке, которые дают при отравлениях. Ты сможешь растолочь таблетку в ложке с водой и дать Рейчел? Если получится, то дай несколько. Сделай это. У тебя получится. И не волнуйся, я скоро приеду и разберусь, что к чему.

После разговора с Агнес я позвонила Сету, который наконец-то взял трубку.

– Мне нужна твоя помощь, – взмолилась я и рассказала о звонке Агнес. – Я боюсь за Рейчел. Не знаю, в чем дело, но Флинт явно дает ей какую-то наркоту. И явно по распоряжению отца, потому что Рейчел ведет себя, как овощ, а отец не паникует.

– Могу приехать, но только через три часа.

– Ты на острове? – дошло до меня.

– Да, – ответил он.

– С Анджи? Вы помирились? Я звонила пару раз, и вы не брали трубки… Слушай, мне жаль тебя отвлекать, но, пожалуйста, приезжай поскорее. Я бы взяла с собой Дэмиена или Тайлера, но охранники их не пустят дальше въездных ворот.

– Как насчет Харта? – спросил Сет.

– У Харта очень важные дела с Эммой, он исчез с горизонта пять дней назад.

– С Эммой? – переспросил он. – Детективом Эммой?

– Не спрашивай… Просто приезжай.

– Эмма сейчас на Тенерифе с каким-то бородатым коротышкой в «Баленсиаге», который точно не выглядит как Харт. Знаю, потому что она у меня в «Инстаграме».

– Что? – выдохнула я. – Ты уверен?

– Сброшу тебе ее «Инсту», убедись сама.

* * *

Уже через полчаса я стояла на пороге квартиры Харта. Дверь была не заперта, и я просто вошла внутрь. Там никого не было. Никаких признаков жизни. Ни влаги на стенках душевой кабинки, ни крошек на столе, ни одной влажной губки в кухонной раковине. Все осталось таким же, каким было пять дней назад.

Однако мое внимание привлекло множество мелких осколков возле каминной полки: разбитые фоторамки валялись на полу. А сами фотографии, на которых был запечатлен Гэбриэл в детстве с сестрой и матерью, исчезли. В день моего последнего визита все рамки были целы, стекло на полу я уж точно заметила бы.

Я написала Эмме с просьбой связаться со мной. Потом вызвала полицию и заявила о пропаже Гэбриэла. Полицейские составили протокол, расспросили меня обо всем и велели ехать домой, с опаской глядя на мой живот. Я рассказала им о звонке Агнес тоже и попросила совета. Они ответили, что могут проверить, что происходит в доме моего отца, но им понадобится ордер, чтобы попасть внутрь. А получение ордера займет несколько дней.

Твою мать.

Шофер Джованы по-прежнему ждал меня снаружи. Я попросила его отвезти меня к дому отца.

– К МакАлистерам? – переспросил он.

– Да, – кивнула я.

– Я не повезу вас туда. Это распоряжение Джованы.

– Да неужели?

– Мне жаль, мисс. Куда угодно, но только не туда.

– Ладно, – сквозь зубы сказала я. – Тогда поехали домой. Домой к Стаффордам. Хотя нет, подождите, я забыла кое-что в квартире Харта…

Я вышла из машины и снова зашла в подъезд. Нашла дверь, ведущую к пожарному выходу, вышла на другую улицу и поймала там такси.

Аллилуйя, новый таксист больше не задавал вопросов и за денежки был готов отвезти меня даже к серийному маньяку.

* * *

На пороге меня встретил сам отец. Видимо, охранник, следивший за камерами на территории нашего дома, успел доложить ему, что сама блудная дочь явилась к нему в гости. На отце была серая футболка с двумя большими темными пятнами под мышками и штаны из джерси с вытянутыми коленями. В его пальцах дымилась сигара, лицо было небритым, и вообще он выглядел так, словно только что закончил жать штангу. Ну или тягать кирпичи во дворе. Неряшливо, мрачно и изможденно. Может, наконец решил заняться спортом…

– Мне нужно поговорить с Рейчел, она дома? – просила я. – Я пыталась дозвониться, но не получилось.

– Рейчел приболела, – ответил он, выпуская мне дым в лицо и сверля меня ледяными глазами.

– Что-то серьезное?

– Мигрень.

– Тогда могу я повидать Агнес?

– Агнес в гостях у подружки.

– У какой?

Отец прищурился, лениво улыбаясь.

– У Марии.

Я не могла вспомнить девочку с таким именем, хотя Агнес рассказала мне обо всех своих подругах, когда приезжала на остров.

Отец снова поднес сигару ко рту, и тут я увидела, что в лунках его ногтей запеклись бордовые корки. Словно он красил что-то краской, а потом не смог хорошенько отмыть руки. Кожа на его костяшках была стесана. И еще я увидела пятна на его матерчатых туфлях, которые он носил дома. Тоже все в темно-бордовых пятнах.

Я запаниковала, меня бросило сначала в жар, потом в холод – и отец заметил это.

– Заходи, Кристи, выпьем чаю.

– Мне пора, в другой день. – И я развернулась, подчиняясь своему внутреннему голосу, который вопил мне: «Беги прочь, тащи сюда полицию, заяви на отца, он страшно избивает дома кого-то, и ты знаешь кого! А Рейчел дает наркотики, чтобы та не помешала ему!»

Но отец внезапно схватил меня, зажал мне рот и втащил в дом. Я попыталась вырываться, но он вынул что-то из кармана и приставил к моему боку:

– Ты же не хочешь раньше времени встретиться с твоей дочуркой?

Я замотала головой, тут же прекратив сопротивляться.

– Ну вот и прекрасно. Успокойся. Давай попьем чаю. Или, может, лучше виски со льдом? Идем…

Он потащил меня на кухню, вынул из шкафа наручники и застегнул их на моих запястьях. Потом открыл шкаф и плеснул в стакан большую порцию виски.

– Где же лед? Ах да, рефрижератор сломался, и теперь лед у нас есть только в подвале. Пошли со мной.

– Я не пойду туда…

– Тогда поползешь? – ответил он, снова вынимая нож.

Вид оголенного лезвия подействовал на меня лучше любого аргумента. Я пошла за ним, едва держась на негнущихся ногах. Пару раз почти грохнулась на темные ступеньки. Руки были сцеплены за моей спиной, и я не могла схватиться за перила.

В подвале было сумрачно и холодно. Отец хранил здесь вино и хамон. Сюда же приносили произведения искусства, которые предназначались для перепродажи. Статуи Святых Дев, масляные полотна, настенные распятия заполняли собой все помещение. В детстве я любила здесь прятаться и есть украденные с кухни сладости. Но сейчас это место внушало мне почти животный ужас.

Отец щелкнул выключателем, и я отшатнулась к стене, едва не теряя сознание.

Посреди подвала стоял стул, на котором сидел то ли человек, то ли привязанный к стулу труп. На его теле не было живого места. Сплошные раны, ссадины, гематомы, запекшаяся кровь. Сквозь толстые корки на груди я рассмотрела очертания чертополоха и опустилась на колени, задыхаясь от шока и слез.

– Хочу, чтобы ты увидела, что я обычно делаю с предателями. И как милосерден и терпелив я с тобой – предавшей меня дочерью.

Харт медленно поднял голову, и я едва узнала его. Его прекрасное лицо отекло и почернело от ударов. Ему раскроили лоб, и теперь на нем зияла глубокая рана. Нос был сломан, и я заплакала, не в силах поверить тому, что вижу.

Пять дней его избивали и мучили, пока моя фантазия не позволяла мне предположить что-то гораздо более ужасное, чем измену. Пил ли он, ел ли он, долго ли еще продержится?

– Что он сделал? – выдохнула я.

– О, ты не знаешь? Я думал, малютка Кристи знает все и успела выпытать в койке все секреты… Нет? Как же так?

– Я ничего не знаю.

– Под ангельским именем и наружностью благородного парня скрывается дьявольское отродье. Харт – производное от Рейнхарт, девичьей фамилии его матери. Хочешь знать, как зовут его отца?

Я покачала головой, не догадываясь, о чем он.

– Щенята Стаффорда и его первой жены, Эмилии Рейнхарт, не сгорели в огне. Пламя не берет дьявольскую плоть. Они выжили и теперь вернулись за мной. Старший – вот он. Подобрался ко мне ближе всех. Но живым отсюда уже не выйдет. За младшей я отправлюсь попозже на остров. Гэбриэл и Анджела, – фыркнул отец. – Иисусе. Надень на дьявола шкуру агнца, и даже Бог не заметит его у себя под боком.

– Я не понимаю вообще ничего! – выдохнула я.

Отец подошел к Харту, схватил его за волосы и задрал вверх его голову, предлагая мне получше на него посмотреть.

– Если бы гены Рейнхартов не взяли верх, то ты бы обязательно увидела в нем схожесть с твоими обожаемыми Стаффордами. Поприветствуй даму, Дин Стаффорд, выродок Сатаны…

– Что? – выдохнула я, ушам своим не веря.

– Приветствуй ее, – повторил отец и выплеснул из стакана алкоголь на его израненное тело. Харт вздрогнул от боли и застонал, пытаясь уклониться от обжигающей его раны жидкости. – Скажи ей «Здравствуй»!

– Здравствуй, Кристи, – прохрипел он не своим голосом, не в состоянии даже толком открыть глаза – так сильно они отекли.

– Отпусти его, – взмолилась я. – Он не сделал тебе ничего плохого, не подставил, не предал! Он просто хотел прекратить войну, как и я!

Отец рассмеялся и бросил стакан на пол. Тот разлетелся на мелкие осколки. Он поднял с пола кусок стекла и посмотрел сквозь него на лампочку. Потом приставил осколок к горлу Гэбриэла.

– В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык, Харт, – усмехнулся отец, повторяя когда-то сказанные Гэбриэлом слова. – Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих. Жаль, что вместо всех этих благих дел твой язык только и делал, что вешал мне лапшу на уши да ублажал шлюх. Пожалуй, я отрежу его и пришлю твоей родне в коробке на бархате. Я так люблю делать подарки со смыслом…

Отец повернулся ко мне и демонически улыбнулся. Теперь у меня не осталось никаких сомнений, что это именно он подарил мне голову овцы на двадцатилетие.

– Отец, я сделаю все, – взмолилась я. – Только отпусти его!

– Прекратишь жить во грехе? Выйдешь замуж за праведника? Или нет, еще лучше: уйдешь в монастырь до конца дней?

– Да!

Отец почесал подбородок.

– Что, если его жизнь стоит большего?

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты сделала аборт, – сказал он, медленно подходя ко мне и заставив меня попятиться назад.

– Я н-не могу. Это младенец, это человек. И ты же христианин, ты не можешь убить невинную душу.

– О, у тебя в животе не ребенок, милая, это дитя Молоха. Он родится с раздвоенным языком и рогами. И не так, как рождаются дети, он распорет твой живот рогами, прежде чем выйти.

Передо мной стоял сумасшедший, по которому плакала психиатрическая больница, но я взяла себя в руки и хладнокровно ответила, надеясь, что он внемлет:

– Я делала УЗИ. Это обычный ребенок. Я клянусь тебе Богом. Я найду фотографии, и ты убедишься, что…

– Да что ты знаешь о Боге, чтобы клясться Им? Что?! – рассвирепел он. – Столько лет ты пыталась узнать Его, но так и не смогла постигнуть своим мышиным мозгом!

Гэбриэл поднял голову и прохрипел:

– Ты убьешь свою дочь, сукин сын. Такие вмешательства не делаются в подвале врачами без лицензии.

– На все воля Бога, а я – его орудие. – Мой отец шагнул к Харту, откинул его голову и снова приставил кусок стекла к горлу. Крохотные капли крови выступили там, где стекло впилось в кожу. Я подбежала к отцу и упала перед ним на колени:

– Я согласна, я согласна на аборт! Оставь его в покое! Оставь его!

– Вот и договорились, – кивнул мне отец, бросая стекло на пол. – Ты увидишь своими глазами, что внутри тебя звереныш, утыканный шипами, и что я спас тебя от страшной участи растить Антихриста.

Из полумрака смежного помещения вышел Флинт в засаленном халате и протянул мне руку. Вот оно, истинное порождение дьявола: седые волосы, серое лицо со светящимися в полумраке белками глаз, сухая кожа, похожая на пергамент.

– Кристи, нет, – застонал Харт, обращая ко мне израненное лицо. – Не соглашайся на это!

Я стиснула зубы и повернулась к отцу.

– Поклянись мне Богом, что отпустишь Гэбриэла. И больше не будешь давать наркотики Рейчел. Поклянись.

– Клянусь, – ответил отец. – Ради такого дела…

– Кристи! – взревел Харт, раскачиваясь на стуле. – Твоя жертва будет напрасной! Зачем ты хочешь спасти меня? Я никогда не любил тебя. Никогда. У меня не получалось испытывать к тебе ничего, кроме жалости и банальной похоти.

Флинт подошел ко мне, и я вздрогнула, когда его пальцы сжали мое плечо. На груди Флинта болтался крестик на нитке, и отчего-то мне захотелось сорвать его.

– Когда ты ушла, я занялся с Эммой любовью! Слышишь? – выпалил Харт. – Прямо на том самом месте, где забавлялся с тобой за минуту до ее прихода. И еще я был с ней в ту ночь, когда тебя похитили Стаффорды. Пока ты ждала меня дома с ужином, я трахал другую в гостиничном номере.

– Гэбриэл, пожалуйста…

– Этого по-прежнему не достаточно, чтобы тупая овечка внутри тебя поверила? – хрипло рассмеялся он. – Я всегда, всегда был со Стаффордами заодно. Дэмиен – мой сводный брат. Почему, думаешь, я не явился за тобой, когда он похитил тебя? Потому что мне было все равно. И еще у меня были дела поважнее. С Эммой.

– Замолчи! – заорала я ему, стряхивая с себя руку Флинта и отскакивая от мерзкого старика. – Не делай все хуже, чем оно есть! Я хочу сохранить в сердце любовь к тебе, а не ненависть, идиот!

– Боже, какая драма, – улыбнулся мой отец. – Флинт, ты слыхал?

– Когда ты узнала, что я по-прежнему работаю на Джо, и предложила мне проваливать, знаешь, что я испытал? Счастье! Счастье наконец свалить и не изображать влюбленного. Вернуться в город и жить так, как жил раньше. Что ты хочешь доказать своей жертвенностью? Зачем ты отдаешь ребенка во имя меня? Ведь я все равно не буду тебя любить, так хотя бы дочь будет. Ты все равно не добьешься меня. Мы не будем вместе. Дурочка, ты предашь единственное существо, которое могло бы любить тебя!

– Значит, единственное? – переспросила я, утирая слезы.

– Да! Хотя чего ждать от аспида, который предает всех вокруг, – усмехнулся Харт, сплевывая кровь. – Свой клан, свою семью, а теперь вот и свое дитя.

– Сукин сын, – выдохнула я. Глаза жгло, слезы покатились по лицу. – Какой же ты сукин сын! Да катись ты к черту!

Я повернулась к отцу, утирая катившиеся по лицу слезы:

– Сними с меня наручники! Я хочу просто врезать ему! Врезать ему за все! Подонок!

Отец расстегнул мои наручники, блаженно улыбаясь и явно предвкушая зрелище. Я подошла к Харту и пнула ножку стула, к которому тот был привязан.

– Ты хотел сделать мне больно? У тебя получилось. А теперь я сделаю больно тебе. Сначала отрежу твой язык, чтобы ты больше никогда не смел называть меня аспидом. А потом член, чтоб ты больше не смог трахать эту паршивую суку! Отец, дай мне нож!

Он недолго думая протянул мне клинок – тот самый, которым угрожал мне. Я взяла нож, разглядывая Харта в упор.

– Лучше просто перережь ему горло, – сказал мне отец, склонился над Хартом, схватил его за волосы и откинул голову. Пытки доставляли моему отцу удовольствие. Кто знает, может, именно по этой причине внашем доме было так много распятий и картин, изображавших ад…

Гэбриэл смотрел на меня расширенными красными глазами. Но в них не было ужаса, только бесконечная усталость. И еще любовь. Словно умереть от моей руки было бы для него счастьем и избавлением.

Я сжала нож крепко-крепко. Он больше не был вещью, предметом – теперь он был продолжением меня. Смертоносным жалом, заточенным когтем, острым клыком. Последним шансом на спасение. Я задержала дыхание, резко развернулась, и моя рука, словно атакующая змея в броске, вонзила нож в живое тело, в живую плоть…

Кровь хлынула на мои руки. Отец потерял равновесие и рухнул на колени, прижав ладонь к шее. По подвалу раскатился его хрип, кровь заклокотала в его горле.

Я осела на пол, не в силах поверить в то, что сделала.

Я убила своего отца.

Я его убила, как в том страшном предсказании, о котором он то и дело вспоминал…

– Кристи, – послышался голос Харта. – Кристи, не смотри на него. Дай мне нож!

Отец глядел на меня расширенными от ужаса глазами, прижимая руку к горлу. Сквозь пальцы жирными густыми потеками струилась кровь. Его футболка на груди стала черной и блестящей. Он пытался что-то сказать мне, но вместо слов изо рта его тоже вытекала кровь.

– Кристи! – взревел Харт за моей спиной. – Бога ради! Не смотри туда! Думай о ребенке!

Я помогла Харту освободиться, взялась за затянутые на его запястьях веревки, но мои руки так тряслись, что я смогла распилить только одну из них. Потом нож упал на пол, и, наклонившись за ним, я больше не смогла подняться. Все вокруг словно потонуло во мраке.

Кажется, я на пару минут потеряла сознание, потому что не могла вспомнить, как оказалась у Харта на груди. Он уже донес меня до ступеней, ведущих наверх из подвала, прижав к себе так крепко, что я едва могла дышать.

Потом он остановился у первой ступени, сел и стал приводить меня в чувство. У него не осталось сил тащить меня наверх. Ему нужно было, чтобы я попыталась встать, но мои ноги внезапно превратились в два капроновых чулка, набитых тряпьем.

– Кристи, – хрипло зашептал он, погладил мое лицо, заглянул в глаза, которые мне стоило огромных усилий держать открытыми. Его губы были так разбиты, что я даже не могла бы поцеловать его: побоялась бы, что причиню лишнюю боль. Его глаза так затекли и распухли, что сейчас я бы с трудом угадала их цвет. Кожа была почти черной от гематом…

– Детка, нам нужно уйти отсюда. Сейчас. Прошу тебя.

– Я убила его, Гэбриэл…

– Ты спасла себя и свою дочь! И меня. И бог знает еще сколько людей! Кристи, моя девочка, тебе нужно помочь мне. – Он взял меня за подбородок и развернул к себе мое лицо, которое снова и снова поворачивалось к тому месту, где в луже крови лежал мой отец.

– Ты спасла нас всех, и я люблю тебя за твою отчаянную смелость, слышишь? – снова сказал Харт. – Люблю тебя. Бесконечно. Когда придет время и мы отправимся на небеса, ты будешь не просто ангелом. Архангелом. Но это будет не сегодня и не завтра, а через много-много лет. Поняла? Идем. Нам нужно уйти отсюда…

Харт обнял меня за плечи, но стоило нам подняться, и мы услышали металлический щелчок затвора. Чья-то длинная тень упала нам под ноги. На лестнице, ведущей в подвал, стояла Рейчел с оружием в вытянутой руке. На ней была длинная рубашка, облепившая ее тело, свет лился из открытой за ее спиной двери, и казалось, что вся она окутана сиянием, как ангел, который явился за нами. Черное дуло – око вечности – смотрело прямо на нас.

– Рейчел, опусти оружие, – сказал Харт, закрывая меня своим телом, заталкивая меня трясущимися руками за свою спину. – Это не то, что ты думаешь. Это была самозащита… Рейчел!

Удушающая паника сжала мое горло. Я почувствовала, как моя дочь шевельнулась внутри. Ей тоже было страшно, мой страх передался ей тоже… В последней попытке успокоить ее я обняла рукой живот, шепча ей, что все будет хорошо. Что мы вместе, а остальное уже не важно. Ничто не важно. Ни направленное на нас дуло пистолета. Ни судьба-психопатка, которая не выпустит нас отсюда. Ни смерть, что ходила все эти годы по моим пятам и вот наконец догнала…

Мы все равно будем вместе. Живые или мертвые.

– Рейчел, – повторил Харт, бросаясь к моей мачехе, но больше ничего не успел сказать.

Грохнул выстрел, потом второй. Сизый дым окутал нас. Мой ребенок испуганно дернулся внутри.

Ты можешь изгнать меня, Господи, в преисподнюю. Можешь не пустить на порог рая. Можешь наказать, как только хочешь, за непокорность, за отречение, за то, что перестала в тебя верить. Но Габриэлла чище Твоего самого чистого ангела. Она прекраснее всего, что есть в Твоем раю, и невиннее всех праведников вместе взятых.

И ее Ты не можешь не принять!

Глава 20

Агнес

Больше всего на свете я ненавижу похороны, потому что похороны – это скучно и грустно. А иногда еще и страшно, если некростилист оказывается не слишком умелым. Помню, что дедушку он разукрасил так, что дедушка стал похож на инопланетянина. Хорошая часть – только та, где все собираются после похорон, пьют вино, едят пирожные и разговаривают обо всем на свете: о покойнике; о том, как несправедлив и страшен мир; о Боге, который в один прекрасный день за всех нас отомстит; и, конечно же, о Стаффордах. Ужасных и опасных Стаффордах, которые не успокоятся, пока все МакАлистеры не лягут в землю.

Иногда я думаю, можно ли жить так, чтобы больше никогда не надевать траурные платья. Чтобы люди умирали так редко, что между похоронами проходили бы годы. Чтобы те, кого мы любим, не оставляли нас и не уходили к Богу. Разве мало Богу тех, кто уже умер?

Когда Кристи пришла в наш дом, я видела, как папа встретил ее. Как он повел ее на кухню, а затем в подвал. В подвале папа мучил демона, которого поймал на охоте. Он так сказал. Я ни разу не видела его, но слышала его крики последние четыре ночи. Иногда он кричал так страшно, что я затыкала уши и бежала к маме в постель. Но мама очень сильно приболела. Так тяжело, что не могла говорить со мной. Я не выдержала и позвонила Кристи, хотя мне запрещали это делать. А когда Кристи приехала, я пожалела, что позвала ее. Папа давно разлюбил Кристи. Называл ее змеей и аспидом. Снял со стен ее фотографии. Закрыл на ключ ее комнату, в которой она когда-то жила, и дверь заколотил досками.

Когда она исчезла в подвале, мне стало так страшно, что я снова взялась за телефон. И позвонила в службу спасения. Мне понравилась милая леди, которая сняла трубку на том конце. Я рассказала ей все: про папу, у которого последние четыре дня вся одежда в крови; про демона, которого он поймал и пытает; про маму, которая спит с закрытыми глазами и которой мистер Флинт дает какие-то лекарства; про Кристи, которая ушла в подвал вместе с наручниками на руках. Леди попросила наш адрес и сказала, что к нам в гости скоро приедут спасатели. Только мне нужно будет открыть им дверь. Я сказала, что даже если смогу открыть дверь, то, скорей всего, спасатели до нее не дойдут, потому что территорию дома охраняют наши охранники, у них оружие и они никогда сюда никого не пустят, даже спасателей.

Тогда милая леди сказала, что спасатели справятся, их будет много. Спросила у меня, сколько машин я хочу. Я сказала, что десять! И она рассмеялась и сказала, что, так и быть, она вызовет десять машин. Пока я говорила с ней, демон снова начала кричать в подвале. Леди просила меня не класть трубку и оставаться с ней на линии, но я вдруг увидела в дверях маму. Она была бледной, ее шатало, но зато она уже стояла на ногах! Кажется, подействовала та таблетка из голубой бутылочки, которую Кристи посоветовала дать ей.

– С кем ты говоришь? – спросила она хрипло.

– С леди из службы спасения, – сказала я.

Мама нажала кнопку вызова охраны на стене и по связи сказала им отпереть ворота. Сейчас же. И впустить скорую, которая скоро приедет.

Я аж запрыгала от радости! Маму послушаются все, даже охрана!

Из подвала снова послышались хрипы и крики. Мне стало так страшно, что я выронила телефон из рук. Мама вынула пистолет, который прятала под ночной рубашкой, и пошла на голос. Я вцепилась в нее руками, умоляя не ходить туда, но она велела мне взять телефон, продолжить разговор с леди из службы спасения и идти в сад. И как только я увижу спасателей, я должна буду рассказать им, где подвал.

Я не хотела оставлять ее, но мама сказала, что все будет хорошо. Что Бог всегда рядом с храбрыми. Она обняла меня, а я обняла ее. Уже когда я сидела в саду и разговаривала с леди из службы спасения, я услышала выстрелы. С таким звуком стрелял мамин пистолет. Она часто тренировалась стрелять в саду, училась сбивать шишки с самых высоких сосновых ветвей, так что я хорошо запомнила его звук.

Я зажмурилась и зашептала Богу молитву, прося Его защитить маму, папу, Кристи и даже того демона, которого мучил папа. Я хотела спасти их всех. Мне надоело ходить на похороны…

Спасатели приехали быстрее, чем я закончила молитву. С ними были врачи. Меня подхватил на руки полицейский с большими белыми усами. Он сказал мне по секрету, что он Санта-Клаус и в полицию устроился, потому что устал развозить подарки. И с большим животом он больше не пролезает в трубу. И оленей так эксплуатировать – это негуманно. В общем, он был совершенно не страшный, и я смеялась над его шутками. Он велел мне закрыть глаза, когда из дома выносили мертвых и раненых, но я все равно увидела всех. Кстати, мертвого легко отличить от раненого. Мертвого кладут в большую сумку с молнией, и его лица больше не видно. А раненых выносят на носилках с кислородными масками на лице.

Из дома вынесли две сумки и две носилки. Я не разглядела, кто ранен, а кто мертв. Спросила у Санты, где моя мама, и он сказал, что с ней все хорошо. Потом он достал рацию и спросил у рации, как у нее дела.

– Двое мертвых, и двоих везем в больницу, сэр, – ответила рация. – Как там маленькая героиня? Передайте ей, что ее мама в порядке.

– О боже! – воскликнула я. – Мама! Когда мне можно ее увидеть? Ее, и Кристи, и папу!

– Скоро, – ответил Санта, щелкая меня по носу. – Совсем скоро.

Он еще немного поговорил с рацией и отключился.

– Вы можете сказать мне, кто в тех пакетах? – спросила я у Санты очень тихо. – Кто умер?

Санта не стал мне врать, что там не мертвецы вовсе, а подарки к Рождеству или еда для оленей. Он сказал мне правду и сразу понравился мне за это еще больше.

– Мне не сказали, – ответил он. – Но одно я знаю точно: те, кого мы любим, никогда не умрут. Они всегда будут жить с нами в наших сердцах.

Только несколько дней спустя я узнала, кто погиб. Тетя Шинейд, в гости к которой меня отправили после происшествия, отвезла меня к маме в больницу. Мамины глаза были красными, словно она долго плакала, потом она усадила меня к себе на руки, обняла и рассказала, кого мы скоро будем провожать в последний путь.

Я не хотела верить тому, что услышала, не смогла сдержаться и разревелась, как маленькая. Мама сказала, что мы все обязательно увидимся снова. Однажды на небесах. Что нас всех ждет рай…

Нет, я знала, что не всех он ждет. Но решила ничего не говорить вслух, чтобы не расстраивать ее.

Мистер Флинт не попадет в рай. Я слышала, как страшно он ругается и клянет Бога, стоит ему уронить на пол хоть даже крупинку того порошка, который он постоянно нюхает с зеркальца через трубочку. И видела, как он дает маме яд, от которого она могла умереть.

И отец не попадет в рай. Потому что это он ужасно избил Кристи. Я слышала, как он сам говорил об этом со своим шофером. Это он запирал маму в подвале, если она смела ослушаться его, и не выпускал, даже если она кричала. Это он однажды три дня не давал мне еду, потому что я не захотела есть Тело и Кровь Христовы[12] в церкви. Это он клялся перед иконами, что не успокоится, пока Кристи и ее малютка не узнают вкус земли, хотя Иисус учил нас прощать.

Ангелы не пустят отца за райские ворота, хотя я все равно молилась за него и просила Бога не отправлять его в ад. У него разорвется сердце, когда он поймет, что недостоин рая. Я просила Бога оставить папу на земле и превратить в большое дерево, чтобы он видел небо, жил под ним и тянулся к нему, но корни его уходили в землю и были переплетены с телами тех, кого он погубил.

Зато я точно знаю, что Кристи и Гэбриэл попадут в рай. И что Бог будет рад увидеть их там. Может быть, Он даже сделает их архангелами и подарит им особенные крылья. Огромные, как полнеба, и сильные, как ураган. Кристи будет ангелом милосердия. Гэбриэл будет ангелом света. А малютка Габриэлла будет ангелом утренних звезд, прекрасных и чистых, которые я всегда я вижу на небесах, если просыпаюсь раньше зари…

Но Кристи и Гэбриэл попадут в рай не сейчас. А потом, через много-много лет, когда они состарятся и умрут.

После похорон отца и мистера Флинта у нас с мамой уже не так много дел и забот. Мы часто ездим к Кристи в госпиталь. Кристи очень слабая, и ей нельзя по пустякам вставать с кровати, но ее лицо сияет, и улыбка не сходит с лица, особенно когда она видит меня и Рейчел. Она показывает нам, как подрагивает ее животик, когда внутри толкается и безобразничает маленькая Габриэлла. Мне очень хочется познакомиться с ней! А Габриэлле наверняка хочется поскорее увидеть всех нас, потому что она чуть не родилась раньше срока! Но врачи уговорили ее посидеть в животе еще чуть-чуть. И я тоже каждый раз шепчу ей, что в животе гора-аздо лучше! Нет плохой погоды, домашних заданий, и не нужно ходить в церковь каждый день! Ха-ха.

Гэбриэла мы навещаем тоже! Он забинтован так сильно, что напоминает мумию. Его нос другой формы, и кожа вся в синяках, и ходить он пока не может без костылей, но его глаза горят. Особенно когда я передаю ему письма от Кристи. Ладони Гэбриэла перебинтованы, и он не может пользоваться телефоном, но письма прочесть может. И перечитывает их по многу раз, улыбаясь и глядя на бумагу так пристально, словно там написаны самые-самые прекрасные слова на свете.

Влюбленные – они порой такие странные! Но глядя на них, хочется забыть обо всем грустном, плохом и тяжелом. Хочется просто прыгать до потолка и петь, отдать все свои карманные деньги бездомному человеку на улице, любить всех и всех простить. И еще хочется помолиться Богу, чтобы Он не оставлял их. Чтобы уж скорее Он совсем забыл про меня, но не смел оставлять Кристи, и Гэбриэла, и Габриэллу. Чтобы Он больше не испытывал их и не проверял, а просто обнял невидимыми руками и уже никогда не отпускал.

Эпилог

Отец метил мне в спину. Он сумел вынуть оружие из-за пояса, лежа в луже собственной крови, и прицелился. Рейчел выстрелила в него, чтобы остановить. Первый выстрел убил отца, второй – Флинта, который вылетел из подсобки со скальпелем в руке и бросился на нас с Гэбриэлом.

После происшествия нас обоих отвезли в больницу. Гэбриэла – в интенсив, меня – в отделение гинекологии. У него было сильное обезвоживание и серьезные травмы. У меня – преждевременные схватки, которые врачам чудом удалось остановить. Мы попали в разные госпитали и только через две недели увиделись снова.

Он приехал забрать меня, дожидался в приемной госпиталя. Я плакала, когда шла к нему. Наверно, мы были похожи на людей, которые наконец встречаются после долгой войны или службы в горячих точках. Вцепились друг в друга, долго не могли начать говорить, просто стояли посреди холла, не в состоянии поверить, что все позади, что мы как-то умудрились пройти по долине смерти и уцелеть. Слезы душили меня, текли Гэбриэлу на рубашку. Он прятал лицо в моих волосах и исступленно гладил мою спину. Суета больничной приемной, чужие голоса и шум – все исчезло. Я слышала только биение его сердца и его голос, который шептал мне, что любит меня.

Мы ехали домой по вечернему городу, утопающему в ранних зимних сумерках, обнявшись на заднем сиденье такси. Наслаждаясь ностальгией, поужинали в том самом ресторане, куда Гэбриэл однажды привел меня, когда я осталась без гроша. И наконец приехали домой, в его квартиру, встретившую нас уютной тишиной и полумраком. Стоило двери за нашими спинами захлопнуться, и Гэбриэл привлек меня к себе и принялся покрывать мое лицо поцелуями. Я прижалась к нему, обвила руками его шею, снова плача и не в силах справиться с эмоциями.

– Боюсь, что пророчество исполнится и ты все же выйдешь за Стаффорда, – прошептал мне он.

– Не вопрос. Но только если фамилия у этого Стаффорда будет начинаться на «Х» и заканчиваться на «АРТ», – ответила я.

Он рассмеялся, сжал мою ладонь, лежавшую у него на груди, и сказал:

– Кажется, я знаю этого счастливчика. Осталось дождаться того дня, когда он сможет танцевать с тобой весь вечер, а потом перенести тебя через порог дома…

– И устроить мне первую брачную ночь, которую я никогда не забуду?

– Само собой, – прошептал он. – Первую брачную, вторую брачную, третью – и так до бесконечности. Пока не придет время переехать на облако. Но даже там… я не уверен, что смогу держать от тебя подальше свои руки…

– Надеюсь, нам достанется большое и прочное облако, – кивнула я. – Хотя бы размера кинг-сайз.

– Я использую все свои связи, чтобы добыть нам такое, – усмехнулся он, прижимаясь губами к моим губам.

Его лицо до сих пор хранило следы пыток, синяки еще не сошли с кожи, и бинты до сих пор покрывали его руки и грудь, но это был он – мой ангел и мой змей-искуситель, мой свет и моя тьма, мой грех и мое искупление. Тот, на чьей груди мне не страшен ад и не нужен рай…

* * *

Как когда-то и предположил Гэбриэл, рождение моей дочери стало мостом над пропастью, а сама она – звеном, объединившим два клана.

Габриэллу приняли МакАлистеры. Сначала Рейчел, Сет, Майкл, а потом и все остальные. Мою мачеху, тихую и богобоязненную, любил весь без исключения клан, даже братья отца, которые, как мне казалось, кроме Бога и религии, вообще никого любить неспособны. Молитвы Рейчел когда-то исцелили от тяжелой болезни дядю Шона, после чего он стал считать ее святой. А дядя Шон, на минуточку, был вторым человеком в клане по влиятельности после моего отца.

И мою дочь признали Стаффорды, все без исключения. Даже Десмонд и Линор, которые когда-то придушить меня были готовы.

И МакАлистеры, и Стаффорды по-прежнему были словно с разных планет. Первые, как и прежде, вели закрытую жизнь, строили церкви, спонсировали религиозные школы и не жаловали никого, кто не поклонялся Богу так же фанатично, как поклонялись они. А Стаффорды, словно в противовес, по-прежнему открывали бары и ночные клубы, поддерживали политиков, которые оказывали содействие индустрии развлечений и готовы были легализовать если не все, то многое.

Но с рождением Габриэллы и градус взаимной ненависти заметно ослаб, а затем и вовсе снизился до пригодного для жизни уровня.

На крещении Габриэллы обе семьи впервые оказались под крышей одного храма. Ни я, ни Гэбриэл не считали обряд крещения необходимым, но все же мы решили сделать это, чтобы МакАлистеры убедились, что моя дочь – обычный младенец, а не исчадие ада с раздвоенным языком. И удостоверились, что Стаффорды не вскипают и не взрываются под крышей церкви, как нечисть.

Крещение прошло спокойно, торжественно и красиво. Правда, Габриэлла разрыдалась, как только ей на голову стали лить воду, и Гэбриэл запаниковал и чуть не наорал на священника. Зато моя дочь почти двинула священнику пяткой в нос, так что можно считать, один – один. Моя девочка!

На крестинах Гэбриэл впервые поговорил с Дэмиеном. Вряд ли о братской любви или деталях поисков Дженнифер. Скорее всего, обо мне: предполагаю, Гэбриэл обозначил личные владения, которые пересекать не стоит. Он знал, что мое сердце полностью принадлежит ему, но не смог отказать себе в удовольствии разметить территорию. И еще он обладал удивительной способностью затмевать и превосходить любого, кто оказывался рядом с ним. Рядом с ним померкли бы и ангелы, и демоны, и наследники престолов – что уж говорить о простых смертных.

Шрамы на его теле, оставшиеся после пыток, только завершили образ человека, который прошел сквозь огонь и воду, сквозь тернии и пепел, и пройдет снова, если понадобится.

Рядом с чертополохом и дулом пистолета, заряженным бутоном цветка, на груди Харта появилась еще одна татуировка: ягненок в венке из роз. Первая символизировала его любовь к Шотландии, вторая – милосердие и примирение, третья была посвящена мне.

Я больше не была той наивной, невинной, жертвенной Кристи МакАлистер, которую можно было бы сравнить с ягненком. Но мне нравилось, что Гэбриэл по-прежнему видит меня именно такой.

В тяжелые минуты жизни, когда я пытаюсь переосмыслить свои отношения с отцом, упорядочить свои чувства к нему и простить себя за его кровь на моих руках, – любовь Гэбриэла возвращает мне покой. Снова и снова она уводит меня из темного подвала, залитого кровью, – к свету, под ясные небеса.

Возможно, к тому времени, когда дочь спросит меня о дедушке, я даже смогу найти слова и рассказать ей о нем. О его непостижимой любви к Богу, о его тяге к искусству, о суровой натуре и страхе перед судьбой…

И еще я расскажу ей, что в каждом человеке есть темная сторона и светлая. Иногда темная сторона побеждает. Но свет других людей не даст нам погибнуть в кромешной тьме.

Три года спустя

Когда Габриэлла не рядом со мной, мне всегда тревожно. Даже если я знаю, что она с Гэбриэлом. Кто-то когда-то в шутку сказал, что материнство – это жить в страхе до конца своих дней. По мне, так это вовсе не шутка. Вот уже три года с момента рождения дочери я словно живу в состоянии повышенной боевой готовности. Готова по первому ее зову совершить любые подвиги.

Я потянулась к телефону уже в третий раз за последний час, просто чтобы узнать у Джованы, все ли в порядке. Габриэлла гостила у Стаффордов уже третий день. Но Гэбриэл накрыл мою ладонь рукой.

– Кристи, – сказал он. – С ней все в хорошо. Она с бабушкой, готовит печенье и сажает цветы в саду.

– Но вдруг что-то случится…

– Сгоревшая выпечка? Ужасная жаба под кустом фиалок?

Я невольно рассмеялась, и тут телефон начал трезвонить сам. Я схватила его и ответила. Джована звонила по видеосвязи похвастаться головастиками, которых Габриэлла наловила в пруду. Они были на полпути к зоомагазину, чтобы купить аквариум. В поле видимости тут же попала Габриэлла, сидевшая на заднем сиденье в перепачканных штанишках, грязнющей футболке и с огромной банкой в руках, внутри которой плавали жирные зеленые головастики.

– Мама, папа, у нас будут зыть гастики! – воскликнула она с таким энтузиазмом, что Гэбриэл расхохотался.

– Вы с ума сошли, – заявила я.

– Да, мы знаем, – ответила Джована. – Все специалисты по психическому здоровью в нашем доме уже подтвердили это.

– Мы очень рады, принцесса, – ответил Гэбриэл. – Мы ужасно тоскливо жили без головастиков, так что сейчас нас ждет просто рай.

– Вот именно, – тоном эксперта сказала Джована. – Лягушек можете вернуть потом обратно, я выпущу их в пруд.

– Гастики! Пелесть! – снова воскликнула Габриэлла и вытянула вперед банку. Когда она улыбалась, она была маленькой копией своего отца. Когда хмурилась – мини-воплощением Джованы. От меня ей достались только светлые волосы и любовь к музыке. И на том спасибо.

– Вот видишь, все прекрасно. Гастики, пелесть, грязные штаны, все идет как надо, – сказал Гэбриэл, когда закончил звонок. – Иди ко мне. Расслабься. С ней все будет хорошо. По крайней мере, пока она не начнет есть гастиков, но она же добрая девочка. Пелесть, одним словом.

Я расхохоталась. Гэбриэл обнял меня, взял за руку и увлек на террасу нашего дома, где нас уже поджидали ужин, свечи и потрясающий вид на закатное море. Мы снова вернулись на наш остров, в наш дом. Сюда, где когда-то начались наши отношения, где Гэбриэл вернул мне желание жить и подарил любовь, о которой я и мечтать не могла.

Он распорядился снести бетонную изгородь, которую возвели несколько лет назад, и теперь из гостиной первого этажа снова было видно море. Вокруг снова росли плетистые розы и жимолость, вернув прилегающей территории райский облик. Больше никаких стен, никакого страха и опасности, поджидающей за углом.

Гэбриэл посадил для меня сакуру – точно такую же, какая росла когда-то в саду моего родного дома и которую срубил отец. День ото дня деревце становилось все выше и выше, и я уже не могла дождаться весны, чтобы посмотреть на его цветы. Оно было живым воплощением надежды. Напоминанием о том, что мироздание может не только калечить и ранить, но и посылать нам тех, кто нас исцелит.

Гэбриэл помог мне устроиться за столом и протянул мне бокал. Нам было что отпраздновать.

Я открыла свою музыкальную школу, в которой обучение начиналось не c классики, а с каверов популярных песен и мелодий из видеоигр и мультфильмов. Помню, как расплакался от радости маленький мальчик, когда учитель на первом уроке сыграл ему мелодию из «Звездных войн» и сказал, что он тоже сможет выучить ее.

Он-то думал, что играть на пианино – это страшно нудно, а музыка будет подобна той, что слушает его древняя бабушка. Доступные цены и особый подход сделали мою школу такой успешной, что список ожидания был забит на год вперед.

Гэбриэл закончил расследовать очередное дело, наделавшее шума: повторяющиеся случаи насилия над послушницами монастыря, что в итоге привело к серии громких арестов. Многие девушки из монастыря потом писали ему полные благодарности письма, в которых называли его ангелом. Некоторые даже признались, что он для них второй человек после Иисуса. Я невольно рассмеялась, когда он рассказал мне это. И подумала, что вряд ли, конечно, Харта можно назвать святым, и в Бога он не верит, и после удара по щеке вряд ли подставит вторую, и трахается слишком хорошо для святого, но лично для меня он на первом месте. А Иисус уже потом.

Стоило нам взяться за еду, как снова начал звонить мой телефон. Джована наконец приехала с Габриэллой в зоомагазин за аквариумом, и теперь у них возникла другая проблема.

– М-мея! – вскинув руки, сказала Габриэлла с таким серьезным видом, что я снова расхохоталась. – Мея во-о-от такая! Пелесть!

– Мы увидели змею в зоомагазине, – пояснила Джована. – И наши головастики отменяются и возвращаются обратно в пруд, потому что теперь у нас будет жить змея.

– Боже, – закрыла глаза я, нервно потирая лоб.

– Бог тебе не поможет, моя милая. Он не большой фанат змей.

– Джована, пришли нам фото, – сказал Гэбриэл. – Кристи подумает, сможет ли она по-прежнему быть самой красивой в доме.

– Иди к черту, – расхохоталась я.

Джована тут же прислала фото. На фотографии свернулась в клубочек в скорлупке от кокоса маленькая змея, окрашенная в красные, черные и белые полосы.

– Нет, – сказала я. – Она ядовитая. Это аспид.

– Она не ядовитая, – возразила Джована. – Только выглядит как ядовитая. Подожди, я дам тебе продавца.

– Здравствуйте, меня зовут Том, – представился какой-то паренек на том конце линии. – Это молочная змея. Разновидность ужа. Этот вид неядовит и подходит для домашнего содержания. А раскрашена она так ярко из-за мимикрии: эволюционно эти змеи научились имитировать яркую окраску коралловых аспидов, чтобы отпугивать хищников. В общем, она только выглядит опасно, но в душе ангел, – закончил он.

– Вы уверены, что она неядовита? Если с моей дочерью что-то случится…

– Заверните нам ее, пожалуйста, вместе со скорлупкой, – ответил Харт продавцу, отобрав трубку. Потом нажал отбой, притянул меня к себе и чмокнул в висок.

– Выглядит опасно, но в душе ангел, – повторил он, почесывая подбородок. – Кого же мне это напоминает? Уж не моя ли это обворожительная жена Кристи Харт?

– Все как раз наоборот. Я выгляжу как ангел, но в душе опасна, – проворчала я и приложила две клубнички к голове уголками верх, изображая демонические рожки.

– Твой образ на сто процентов, – сказал он. – Не хватает копытец и красной кожи.

– Подожди, скоро я снова смогу носить обувь на шпильке. Что касается кожи, есть множество приятных способов сделать ее красной, – прошептала я ему в ответ. – Порка, шлепки, горячий воск…

– Кристи, замолчи, – простонал он.

– Я бы замолчала, если бы мой рот был занят, – снова шепнула я.

Харт сжал мое бедро под столом, умоляя меня прекратить. Я взяла его ладонь, передвинула ее чуть выше и рассмеялась, глядя на выражение его лица, когда он понял, что у меня под платьем нет нижнего белья.

– Ты ходишь по тонкому льду, дорогая, – предупредил меня он. – Сейчас у меня связаны руки, но у меня хорошая память, которая никогда меня не подводила. Наступит день, и ты очень дорого заплатишь за свое безрассудное поведение. Очень.

Я хохотала и никак не могла остановиться. Учитывая мое теперешнее положение, мой врач решил перестраховаться и прописал нам воздержание. Поэтому мы с Хартом сейчас понемногу сходим с ума. Постоянно таращимся друг на друга и заводимся с пол-оборота от одних только слов. Но чего только не сделаешь ради благополучия ребенка. До рождения нашего сына осталось еще несколько месяцев, и нам нужно как-нибудь продержаться.

Bonusstory 1

Анджи

Мне было четыре, а Гэбриэлу два, когда наемник МакАлистеров пришел в наш дом убить мою мать, Эмилию Рейнхарт, первую жену Хью Стаффорда, и нас, ее детей. Война между двумя кланами была в самом разгаре. Кровь лилась рекой. Убийцу звали Кейн МакКенна, и в то время он был правой рукой Джо МакАлистера. С мамой киллер расправился только так, она даже пощады попросить не успела, а когда нашел меня с Гэбриэлом, спрятавшихся в шкафу, то что-то в голове его щелкнуло, и рука не поднялась пристрелить нас.

Он забрал нас из дому, довез до Белфаста, а оттуда переправил к своим родителям в Шотландию. Дом Стаффордов он сжег, одна зола осталась. Обгоревшие останки нашей матери нашли, а детские – нет, полиция позже решила, что тонкие детские кости просто сгорели без остатка…

Нас вырастил сам МакКенна, а когда уезжал, то оставлял нас на попечение своих родителей, которым сказал, что мы – его внебрачные дети. Старики любили нас, наше детство было, можно сказать счастливым, у нас с Гэбриэлом не было никаких забот, хоть и жили мы не в самом благополучном районе и материться научились раньше, чем говорить.

Мы закончили начальную школу, потом среднюю, и, только когда мне исполнилось двадцать, а Гэбриэлу – восемнадцать, Кейн на смертном одре рассказал нам, что мы – дети Хью Стаффорда и Эмилии Стаффорд, в девичестве Рейнхарт. Что наши настоящие имена – Дин и Диаманта Стаффорд. Он показал нам газетные вырезки с репортажами о пожаре, фотографии нас и нашей матери, которые он забрал из дома, и еще нашу одежду, которая была на нас в день похищения.

Мы узнали, что человек, которого мы считали своим отцом, – на самом деле убийца нашей матери. Нас взрастил мужчина, который пустил пулю нашей матери в лоб, а потом сжег ее тело вместе с нашим домом. Мы ели из рук убийцы, смеялись вместе с убийцей, целовали его перед сном и молились за него.

Наша жизнь оказалась фарсом, никчемным спектаклем, каким-то дурным представлением, причем нас не спросили, хотим ли мы в этом представлении участвовать. Мир словно перевернулся с ног на голову, сделал сальто в воздухе и грохнулся наземь, расколовшись.

Мы больше не знали, кто мы. Не знали, как нам жить. Бежать к своему настоящему отцу и рассказать, кто мы? Как будто нас там кто-то ждал, – Хью Стаффорд уже давно успел обзавестись новой семьей. Или, может, разыскать МакАлистеров и отомстить им за все? Легче сказать, чем сделать.

Помню, как мы отыскали могилу матери и провели там день, сидя рядом с надгробием, передавая друг другу бутылку виски, не в силах оторвать глаза от высеченного на мраморе портрета. Оказалось, что и я, и Гэбриэл помнили лицо нашей матери.

Гэбриэл в то время пустился во все тяжкие: пил, лихачил, попал в несколько аварий, ввязывался в драки на улицах, просто чтобы не сойти с ума, забыться.

Я, помню, состригла волосы, которые всегда так нравились моему приемному отцу, принялась от злости тратить состояние, что он завещал нам: грязные деньги ужасного человека, заработанные черными делами. Сорила ими направо и налево, могла купить машину и разбить ее в тот же день.

Дальше хуже: мы с братом начинали утро со стакана виски и заканчивали легкими наркотиками, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями.

Пока однажды все не дошло до последней критической точки: мы с Гэбриэлом, будучи под наркотиками, чуть не сгорели в машине, когда я потеряла управление и наш седан врезался в столб. Нас вытащили из машины за секунду до того, как ее полностью объяло пламя.

И в тот момент наши глаза словно открылись: если мы не остановимся, не попытаемся друг друга спасти, то нас настигнет та судьба, от которой мы однажды только чудом ушли. Мы избежали смерти в родном доме, зато чуть не сгорели в машине. Бог дал нам второй шанс, а мы его глупо и бессмысленно сливаем.

Гэб завязал с алкоголем, взял себя в руки и начал изучать криминалистику в университете Лондона. Я взялась за живопись и дизайн: сначала в качестве терапии, а потом нашла в них смысл жизни. Мы сменили свою фамилию на Харт – в честь девичьей фамилии матери Рейнхарт. Только имена оставили те, что дал нам МакКенна, потому что Дин и Диаманта звучали как имена призраков, как погребальный звон, как голоса из прошлого, а оно не приносило ничего, кроме боли.

Мне удалось покончить со всем, что мучало меня, похоронить прошлое и освободиться. А вот Гэбриэл не смог. Однажды поставил меня перед фактом, что переезжает из Лондона в Дублин, потому что нашел там дело, которое ему по душе.

– Что за дело? – спросила я.

– Добывать информацию о Стаффордах, – усмехнулся он. – Для МакАлистеров.

Мне стало нехорошо, когда он объяснил, что к чему. Он собирался войти в доверие к МакАлистерам, а потом уничтожить их. Отплатить им за все, что они сделали с нашей матерью и нашей жизнью. Собирался проникнуть в осиное гнездо и разрушить его. Саботировать их планы, подставлять их, разыгрывая при этом верного партнера.

Я отговаривала его, панически боялась, что могу потерять его, но он отказывался слушать, не мог думать ни о чем, кроме мести. И воплотил бы свои замыслы в жизнь, если бы Бог не посмеялся над его планами и не свел его с Кристи.

И об нее, как о каменную скалу, планы моего брата и разбились. Ангел, помешанный на том, чтобы примерить два семейства. Агнец, в котором родной отец видел коварную змею. Девушка, которая вот-вот могла стать разменной монетой в войне и которую некому было защитить, – она возникла на пути Гэбриэла и смешала все планы.

Сначала Гэбриэл был не прочь сделать ее сиротой. Такой же сиротой, каким стал сам по вине Джо МакАлистера. Но стоило ему узнать ее лучше, и он захотел иного: уберечь ее. Если не подарить ей безопасную, спокойную, счастливую жизнь, то хотя бы сделать ее гипотетически возможной.

Только вот ни стены, ни оружие, ни телохранители не смогли бы тут помочь. Настоящую свободу и безопасность обеспечило бы только окончание войны между МакАлистерами и Стаффордами. Сумасшедшая идея, идиотически наивный план, нонсенс, глупость – но он принялся обдумывать его так тщательно, словно на кону стояли его собственная жизнь и собственное счастье. А может, они и стояли на кону.

Я была рада, что все повернулось именно так. Его любовь к Кристи могла спасти многих, стать маяком в темную-темную ночь, первой константой в этом кромешном хаосе. А уже цепляясь за эту константу, вокруг нас начал бы выстраиваться новый, лучший мир, в котором, в отличие от предыдущего, было бы место надежде.

Сет стал второй константой, которая обещала гармонию и порядок. Он появился в моей жизни так же неожиданно, как и Кристи в жизни Гэбриэла, и спутал все мои карты.

Мужчины давно не вызывали у меня ничего, кроме настороженности и злости. После разрыва мой бывший парень захотел отомстить мне и выложил в сеть наши интимные фото, которые сделали бы честь любому порносайту.

Непроходящее разочарование, обида, боязнь отношений – все это стало только частью проблем, с которыми я столкнулась после. Хуже всего было то, что многие вещи, которые мне нравились до тех отношений, стали отныне вызывать панику и страх. Я всю жизнь мечтала побывать в Диснейленде, но теперь каждый раз, стоило мне подумать о нем – и в памяти всплывали те фото, на которых я, надев обруч Минни Маус, занималась оральным сексом. Я стала испытывать ужасный дискомфорт, когда кто-то фотографировал меня. И еще мне пришлось завязать с соцсетями: лента новостей вызывала необъяснимый и неконтролируемый страх, что я могу снова увидеть там свои обнаженные фото.

Я потеряла, лишилась, была вынуждена поставить крест на стольких классных вещах в жизни только потому, что моему бывшему вздумалось отомстить мне.

Психотерапевты в один голос говорили, что это посттравматический синдром и мне нужно время, чтобы преодолеть его. Но прошло столько времени, а фотография, соцсети и диснеевские мультики по-прежнему оставались триггерами, которые ввергали меня в глубокую печаль и состояние паранойи.

С тех пор я старалась не замечать парней, обходить стороной, забыть, что они существуют. Кто знает, чем закончится очередной разрыв? Вдруг меня наградят новыми фобиями и триггерами? Вдруг надо мной снова надругаются? Что, если мне придется возненавидеть музыку, или бежать от запаха кофе, или приходить в ужас от звука дождя за окном? Чем еще я заплачу за отношения?

Однако у меня были желания, которые сводили меня с ума. Мне хотелось внимания, объятий, нежности, хотелось, чтобы кто-то восхищался моим телом, моей живописью, моим талантом создать шедевр из ничего: будь то картина или еда. Мне нужен был секс. Два-три раза в неделю – идеально. Вместе съесть ужин, переспать, позавтракать, и до свиданья. Он не будет частью моей жизни. Он не сделает мне больно. Я просто захлопну дверь перед его носом, если захочу. Мне не придется ничем платить.

И красавчик по имени Сет МакАлистер, который однажды объявился на острове, показался идеальным кандидатом. Горячий, легкомысленный, не зацикленный на отношениях. Гэбриэл предупредил меня, что Сет меняет девчонок, как перчатки, и дольше нескольких месяцев ни с кем не встречался. Я только рассмеялась в ответ: то, что надо. Прибавить сюда идеальное тело, первоклассное чувство юмора и его опытность – и, кажется, хорошая девочка Анджи заслужила подарок на это Рождество.

Мы переспали спустя несколько дней после знакомства. Забавное слово «переспали». То, чем мы занимались, не имело никакого отношения ко сну. Он задержался ради меня на острове. Мы провели несколько дней, путешествуя по округе, гуляя по пристаням и наслаждаясь трапезами в местных ресторанах. Пили лагер, бродили по диким пляжам, даже как-то остались на ночевку на берегу, смотрели на звезды и курили травку.

Никаких ссор, злобы, мести.

Только романтика, шутки и легкая одурманенность чувствами, как после бокала вина.

Все шло прекрасно, пока Сет не сказал, что должен уехать на несколько недель. Плохо было не то, что он уезжает, а то, что я расстроилась, когда услышала это. Я начала привязываться к нему, а это не входило в мои планы. Нам действительно стоило расстаться на какое-то время, чтобы успокоиться.

Я с утроенным усердием взялась за живопись, проводила все дни с Кристи, изнуряла себя пробежками и заплывами в океане. Кристи с братом были очень похожи, поэтому я часто засматривалась на ее лицо, отыскивая в нем похожие черты. И еще мне нравились ее рассказы о Сете. О том, как он спас Дэмиена Стаффорда из-под пуль. Как он всегда неизменно становился на ее сторону. Как он раздобыл ей костюм для Хеллоуина, который она больше нигде не смогла бы взять.

Сет был классным – вот что я поняла. Он был прекрасным братом, надежным другом, сумасшедшим любовником и, наверно, в один день станет кому-то отличным мужем.

Но не мне. Замужество, как и любые постоянные отношения, – это жить в вечном страхе, что однажды все рухнет и ты будешь лежать под обломками, вся в кровищи, слезах и грязи.

Сет вернулся через неделю, выглядел странно и вел себя нервно. Словно приключилось что-то из ряда вон. Я почти уверена была, что он вот-вот скажет мне, что нашел другую и пора расстаться. Мы поужинали и провели вместе ночь, а утром, стоило мне открыть глаза, попросил меня стать его девушкой.

Я отказала, умолчав о том, что у меня психологические проблемы после того, что сделал мой бывший. Не была готова делиться прошлым и не хотела жалости.

Мой отказ Сет пережил, хотя долго не мог прийти в себя, не мог понять, почему я отказываю. Наверно, думал, что я не слишком уверена в нем или просто хочу оставить за собой официальное право крутить романы с кем-то еще.

Пролетело несколько месяцев, и ближе к зиме, после вечеринки, на которой мы узнали, что Кристи ждет дочку, Сет вообще слетел с катушек и… предложил мне стать его женой.

Я стояла посреди кухни, и у меня было такое чувство, что случился апокалипсис. Что сейчас на нас рухнет крыша, на крышу – небо, а сверху Бог грохнет молнией. Я-то думала, что Сет отказался от попыток придать нашим отношениям официальный статус. А оказалось, что нет.

– Сет, – выдохнула я, не в состоянии собрать свои мысли воедино. Он стоял передо мной на одном колене, и это было невыносимо. – Я не могу…

Он поднялся, глядя на меня так, словно я только что столкнула его под поезд. Его руки дрожали, он держал в руках кольцо и не знал, что с ним делать.

– Почему? – Разочарование сменилось злостью, и он принялся кружить по комнате, натыкаясь на стулья и мои мольберты. – Анджи, почему, черт возьми?

– Я и так твоя, к чему еще и это?

– Послушай, – оборвал он меня. – Мы не можем просто жить, как… как студенты в общаге: развлекаться, трахаться и тусоваться без всяких обязательств. Я хочу познакомить тебя с семьей, хочу, чтобы ты стала частью моей жизни, чтобы мы жили вместе, чтобы весь мир вокруг знал, что ты моя. А не… а не просто ублажать друг друга время от времени, а дальше – каждый сам по себе.

– Я не понимаю, почему для тебя важны формальности. Давай, познакомь меня с семьей, можем съехаться и жить вместе, можем принимать вместе решения…

– А дальше? – усмехнулся он. – Чем в итоге все закончится?

– Я не знаю. Я обязана ответить сейчас?

– Хочется знать заранее, есть ли у меня шанс стать кем-то больше, чем просто мальчиком для горячего перепиха.

– Не говори так, – сказала я, изо всех сил стараясь не разреветься.

– Но это то, что ты даешь мне понять снова и снова, отказываясь превращать наши отношения в нечто большее, чем просто секс без обязательств.

– Они и так – нечто большее! И ты знаешь это!

– Я уже ни в чем не уверен, – ответил он, разводя руками.

Потом взял куртку с крючка, ключи от своей машины и направился к двери.

– Сет! – Я была в секунде от того, чтобы рассказать ему о том, как панически боюсь отношений. Бросилась за ним, взяла за руку, но начать говорить так и не смогла. Просто стояла, вцепившись в него и боясь отпустить.

– Давай расстанемся на время и посмотрим, к чему это приведет, – сказал он, касаясь моей щеки. – Может, эти отношения не нужны тебе вовсе, и ты просто боишься обидеть меня, прекратив их.

– Нет, я не хочу прекращать их.

– Но, не развиваясь, они рано или поздно закончатся.

– Если им суждено закончиться, то это случится в любом случае: со свадьбой или без!

– Вот именно, – хрипло ответил он. – Вот именно, детка.

Он уехал в тот день, и я больше не пыталась остановить его. В конце концов, я не могла дать ему того, чего он хотел.

А вместе с ним из меня словно ушла вся жизнь. Сначала я плакала, потом злилась, потом посмотрела на все со стороны и поняла, что именно по этой причине я когда-то и решила не иметь с мужчинами серьезных дел: чтобы не подыхать в депрессии, не чувствовать себя дерьмом и не рыдать по ночам в подушку, мучаясь от переживаний.

Именно по этой самой причине я когда-то зареклась не ввязываться в кошмар новых отношений. И зря сделала исключение для Сета. Мне следовало наступить на горло своим желаниям, почаще доставать вибраторы из тумбочки и не позволять ему поцеловать меня в ту ночь в саду. Первый поцелуй – он хуже капкана: если уж влезла, то вырвешься нескоро и, вероятно, с критическими травмами.

Вскоре остров покинула и Кристи. Одиночество никогда не пугало меня. Пока у меня были холст и краски, я могла пережить любую беду. А вот новости о том, что Сет снова закрутил с другими девушками, свалили меня с ног. Я собрала чемоданы, упаковала вещи и купила билет до Эдинбурга, где прошло наше с Гэбриэлом детство. Мы любили Шотландию. У Гэбриэла на груди была татуировка с чертополохом, символом Шотландии. У меня на запястье, там, где щупают пульс, – единорог и вереск, которые набил мне мой приятель на шестнадцатилетние. И еще у нас братом вечно вылезал сильный шотландский акцент, когда мы напивались или злились.

Помню, как стояла на кухне в один из последних вечеров на острове, глядя в окно на начинающийся шторм, и выронила чашку, когда внезапно услышала стук в дверь. Ко мне редко захаживали гости. Разве что почтальон и курьер, который привозил мне продукты. Но ни тот, ни другой – поздним вечером.

Я открыла дверь и онемела. На пороге стоял Сет. Закатное солнце освещало его лицо, ветер взъерошил волосы. Я пару раз медленно моргнула, чтобы убедиться, что не сплю и что тоска по нему не сделала меня шизофреником.

– Мы можем поговорить? – спросил он с порога, глядя на меня в упор.

Я отступила и открыла перед ним дверь. Не слишком решительно, так как не знала, чего от него ожидать. Он заметил это и тут же пояснил:

– Я здесь не для того, чтобы что-то требовать от тебя или выяснять отношения. Я вел себя эгоистично, думал только о том, что нужно мне самому, но больше ни слова обо мне. Есть более важные вещи в этой ситуации. Например, то, что чувствуешь ты. Я хочу поговорить о тебе, если ты не против.

– Не горю желанием, если честно, – созналась я. – Но учитывая, что ты ехал сюда четыре часа…

– Два часа, – усмехнулся он.

За два часа до острова можно было бы долететь, только если плевать на все скоростные ограничения. Мне это почему-то польстило. Обычно люди не спешат так куда-то из-за ерунды.

Сет вошел и, пока я варила ему кофе, успел приметить мои чемоданы, уже набитые вещами. Остановился возле них и пару минут мрачно разглядывал.

– Я знаю, что ты боишься отношений, – начал он, когда я подошла и вручила ему чашку. – Что многие вещи, которые ты раньше любила, теперь вызывают у тебя неприятные ассоциации и панику и виной тому твои прошлые отношения. И еще я в курсе, что посттравматический синдром – это не то, что можно легко исправить. Нельзя совершить некий магический трюк и заставить тебя снова полюбить фотографироваться или избавить от страха перед соцсетями…

Сет сел на диван, а я отошла к окну, словно так у меня было больше шансов устоять перед мощной магией его присутствия, которая уже начала действовать на меня: все тело словно налилось жаром, руки тряслись.

– Так странно думать, что я – такой всесильный, умеющий обращаться практически с любым с оружием и на раз-два решать любые проблемы – тем не менее никак не могу тебе помочь. Это был словно удар ниже пояса – осознать, что от меня не больше проку, чем от этого стула или от той сковородки. Но потом я подумал… я подумал, раз я не могу избавить тебя от чего-то плохого, то… может быть, я могу взамен дать тебе что-то… что-то хорошее.

Он поднялся с дивана и сделал ко мне несколько шагов, медленно и осторожно, словно боялся спугнуть трепетное лесное создание.

– Например? – моргнула я, не понимая, к чему он клонит.

– Тебе нравится ночь? – ни с того ни с сего спросил Сет.

– Не знаю. Не то чтобы нравится. Я отношусь к ней так же, как к любому другому времени суток.

– Если ты дашь мне несколько дней, я могу сделать так, что ты ее полюбишь. И будешь испытывать счастье каждый раз, когда будут наступать сумерки…

Я нервно рассмеялась. Ну конечно. Вот она, цель его приезда. Ночи, от которых у меня снова начнет плавиться крыша.

– Я не о сексе, Анджи, – спокойно сказал Сет, глядя на мое пылающее лицо. – Я пальцем тебя не трону, клянусь. Не хочу сделать все хуже, чем оно есть. Как насчет небольшого путешествия в кемпере[13] по Ирландии? Три ночи, пять, двенадцать – сколько захочешь. Мы будем ездить только ночью с места на место, путешествовать по ночным дорогам, смотреть на звездное небо, я покажу тебе ночное море, ночные горы, ночной лес. Расскажу тебе тысячу угарных историй из своей жизни. Ты будешь смеяться ночи напролет. И потом, когда наше путешествие закончится, у тебя появится новый источник положительных эмоций. Темнота будет приносить умиротворение и покой. Я не психолог, конечно, но точно знаю, что люди запоминают хорошие вещи. Надолго.

– Даже не знаю…

– Подожди, не спорь, дослушай до конца. Я знаю, что тебе нравится гитара, ты всегда с огромным удовольствием слушаешь гитарные партии в песнях…

– Пожалуй, да, – улыбнулась я.

– Когда я был подростком, я мечтал научиться играть на гитаре. Отец был категорически против. Гитара в его представлении была инструментом бунтарей и безбожников. А электрогитара – вообще орудием дьявола, завлекающим неокрепшие умы на бесовские рок-концерты. Но я был так заворожен, что смог тайком купить ее и принести в дом! Я прятал ее так старательно, как даже контрабандисты не прячут кокаин. А по ночам учился играть. Самым сложным было заставить звучать ее на пределе слышимости. Фактически я научился играть на гитаре, почти не прикасаясь к струнам и скорее помня звук, чем извлекая его.

– Серьезно? Это вообще возможно?

– Все возможно, если рискуешь жизнью, – усмехнулся Сет. – Хочешь, я научу тебя играть на ней? Ты потеряла Диснейленд, зато найдешь нечто иное, столь же волшебное. Я смог научить даже Агнес! А Агнес – это просто головная боль, помноженная на мигрень, – со смехом закончил он.

– Сет, я…

– Подожди, это еще не все. Что ты думаешь о мороженом?

– До сегодняшней минуты я о нем особо не думала. Просто ела время от времени, – ответила я.

– Ты знаешь, что в мире существует больше тысячи разных сортов мороженого? Какой твой любимый?

– Ванильное.

– Нет, так не пойдет, – покачал головой Сет, потирая переносицу. – Жизнь слишком коротка, чтобы есть одно ванильное мороженое! А как же мороженое со вкусом попкорна? Или зеленого чая? Или со вкусом жвачки?

– Я даже не слышала о таких.

– Давай так. Если ты согласишься на ночное путешествие, то с нами поедет переносной холодильник с дюжиной разных сортов. Каждую ночь мы будем пробовать какое-то новое. Мороженое со вкусом лаванды – на лесной опушке. Ромовое – на берегу моря. «Роки роуд»[14] – где-нибудь в непролазных дебрях между Голуэем и Донеголом…

– «Каменистая дорога» на каменистой дороге? – рассмеялась я.

– Сечешь! – подмигнул он.

– Я не съем столько мороженого!

– О, еще как съешь! И станешь преданным фанатом. В заграничных путешествиях первым делом будешь пробовать местные сорта. Начнешь коллекционировать вазочки для мороженого. Купишь домашнюю мороженицу, чтобы изобретать новые виды… Смотри, ты смеешься без остановки с тех пор, как я стал говорить про мороженое. Еще немного – и у тебя появится новый источник радости взамен тех, что ты потеряла. Итак, ночное путешествие с дегустацией мороженого и уроками игры на гитаре. Все включено. В комплект входит сотня угарных историй из жизни пресвятого мученика Сета МакАлистера. Стопроцентная скидка для женщин с именем Анджи. Что скажешь?

Я расхохоталась, борясь с ужасным желанием подойти к Сету и обнять его. Мне нравился его план, но я знала, чем он, скорей всего, закончится. Я не устою перед магией вновь обретенной близости. Я снова окажусь в его постели, или он в моей, а постель – это первая остановка на маршруте в ад.

– Послушай, я не жду никакой награды, – сказал Сет, видя мою борьбу с самой собой. – Это путешествие – не ловушка. Только мой подарок тебе, потому что ты дорога мне. После того, как оно закончится, я просто вернусь к своей жизни, а ты – к своей. Мы останемся друзьями, и тебе даже не придется видеть мою физиономию. Я просто хочу подарить тебе что-то особенное вместо того, что украл тот подонок. Вот и все. Показать, что жизнь – это не только череда потерь, но и множество приобретений. Подумай над моим предложением, окей? И позвони, если решишь принять его. Надеюсь скоро увидеть тебя снова…

И он снова набросил куртку, отсалютовал мне и пошел к двери.

– Ты собираешься обратно прямо сейчас? – поинтересовалась я.

– Да, так будет лучше, – улыбнулся он, глядя на мои губы. Потом отвел взгляд, словно смущаясь от своих собственных мыслей.

– Тому, кто не в ладах со скоростными лимитами, лучше не ездить по ночам, – сказала я. – Останься до утра.

– Не переживай, назад я буду ехать очень осторожно. Хочу дожить до нашего ночного путешествия, – подмигнул мне Сет, обнял на прощанье и был таков.

Когда он уехал, я прошла по дому, пребывая словно в трансе. В том, что он сказал, сделал и предложил, было что-то настолько особенное, что хотелось плакать. Он думал обо мне. Его волновали мои чувства. А своим он просто наступил на горло.

И только ближе к полуночи до меня внезапно дошло, что он вряд ли успел перебраться на материк. Если море штормило, переправу всегда закрывали раньше, а прогноз на сегодняшнюю ночь как раз обещал бурю.

Я набросила пальто, села в свою машину и медленно поехала к переправе по дороге, вдоль которой уже зажглись фонари. Я не ошиблась. Внедорожник Сета стоял на берегу, неподалеку от пирса.

Я запарковалась рядом, выбралась наружу и, заглянув в окно его машины, постучала по стеклу.

– Войдите, – послышалось изнутри.

Умирая со смеху, я открыла дверцу и забралась внутрь. В салоне было тепло и тихо звучала музыка, Сет сидел за рулем и блаженно улыбался, глядя на меня.

– Извини, я совсем забыла, что переправу могли закрыть раньше обычного… Ты так и собираешься сидеть тут до утра?

– Почему нет? Тут тепло, сухо, у меня есть термос и радио. До рассвета всего пять часов. И еще надвигается шторм, чей звук будет лучше любой колыбельной.

Я рассмеялась, коснулась его руки.

– Ты можешь переночевать у меня. Серьезно. Если прекратишь ломаться, я сразу же соглашусь на твой незабываемый ночной круиз.

– Серьезно? Без шуток? – спросил он.

– Да, – кивнула я. – Начинай затариваться мороженым, готовь карты ночного неба, подкручивай струны у своей гитары…

– Есть, мэм, – улыбнулся Сет, глядя на меня с немым обожанием.

Мы вернулись домой. Погода к тому моменту окончательно испортилась, ветер где-то оборвал провода, и ужинать нам пришлось при свечах. Будь моя воля, и этот вечер никогда бы не закачивался. Мы бы сидели остаток вечности друг напротив друга, слушая шум дождя и рокот штормящего моря…

Потом мы задули свечи и разошлись по разным спальням.

В ту ночь я так и не смогла уснуть. Все думала о Сете и о том, что он хотел сделать для меня. Ближе к утру я не выдержала, пришла к нему в спальню и легла рядом, всхлипывая и утирая слезы. Он тоже не спал. Обнял меня, обвил руками, тяжело дыша. Оказаться внезапно так близко было испытанием. Не столько физическим, сколько душевным.

– Не плачь, – прошептал мне он. – Постарайся уснуть, окей? До утра еще долго…

– Прости, что разбила твое сердце.

– Мое сердце переживало и не такие потрясения, – проговорил он, перебирая в пальцах прядь моих волос. – Помню, как мне подарили карманную Библию на Рождество вместо набора «Лего», о котором я молился целый год.

– Звучит просто душераздирающе.

– Не то слово. Но это еще не конец истории: я продал эту Библию и таки купил себе «Лего». Уже в двенадцать я не собирался молча мириться с несправедливостью Вселенной.

Я смеялась сквозь слезы, пока слушала это.

– Еще больше безумных историй тебя ждет в нашем ночном путешествии, – сказал мне Сет. – А теперь… Теперь тебе нужно пойти к себе, Анджи… я ехал сюда, чтобы помочь тебе, а не снова посеять в тебе хаос, поэтому поклялся себе, что не трону тебя пальцем. Но, детка, когда ты так близко, у меня просто плавятся мозги… Уходи. Спокойной ночи…

– Спасибо, Сет, – все, что смогла сказать я. – До завтра.

– До сегодня, – улыбнулся он, сверкнув улыбкой в полумраке и кивнув на настенные часы.

– Что ты хочешь на завтрак?

– Я сам его приготовлю. Нас ждут блинчики с мороженым.

– Не хочу тебя огорчать, но у меня нет мороженого.

– Значит, мы позавтракаем там, где оно будет. Я не собираюсь молча мириться с несправедливостью Вселенной, – со смехом добавил он.

Я вернулась в спальню и впервые за долгое время спала крепко, как младенец. Мне снились ночная дорога, кружево деревьев по бокам от нее, пятна фонарного света и пестрая лента дорожной разметки. Я знала, что дорога будет долгой и непростой, но то место – то удивительное место, в которое эта дорога вела, – тысячу раз стоило того, чтобы добраться до него.

Bonusstory 2

Эмма

Я и Харт одно время встречались, но отношениям словно не хватало искры. Мы просто разгружали мозги после изнурительной работы, пили вино, ели, спали и тихо-мирно расходились утром. Есть отношения, которым не суждено закончиться фейерверком и свадьбой, только стать приятными воспоминаниями. Это были именно такие отношения.

Так что я немало удивилась, когда Харт предложил встретиться снова, потому что знала, что он помешан на Кристи МакАлистер. Пару раз я видела, как мужчины голову вместе с мозгами теряют, и это был как раз такой случай. Безнадежный. Но на свидание все равно решила сходить. У меня уже полгода никого не было, и мало ли, вдруг он снова свободен?

Когда я пришла, у Харта в гостях была Кристи, и между ними явно что-то произошло. Что-то безумное. Он выглядел так, словно только что закинулся экстази, и она примерно так же. Они то ли наркотики приняли, то ли переспали, то ли просто помирились после долгой ссоры, черт разберет – этих влюбленных. В общем, стоило мне все это увидеть, и я поняла, что ловить мне нечего.

Когда Кристи ушла, он сбивчиво объяснил, что безумно приревновал ее к Дэмиену Стаффорду на похоронах, и именно поэтому снова пригласил меня на свидание. Ему нужно было отвлечься, чтобы не двинуться умом.

Харту было страшно неловко, но я даже разозлиться толком не могла. Разве можно злиться на душевнобольных, а Харт в своей любви точно был болен. Стоило Кристи переступить порог его дома, и он тут же словно мозги растерял. Даже забыл, что я вот-вот пожалую к нему в гости! А ведь Харт был детективом, у него была такая память, которой позавидовали бы многие, и если уж он о чем-то забывал, то это говорило о многом.

В общем, я ушла ни с чем. Задетое самолюбие поболело конечно, но горячая путевка на Тенерифе и неделя в компании Хосе, моего старого приятеля, который держал несколько клубов на острове, стали просто спасением. Я две недели пила, танцевала и ни о чем не думала.

Харт и Кристи обвенчались сразу же, как только вышли из больницы. Я тоже была на их свадьбе. Пропустить пару бокалов в самом крутом ресторане города – кто бы отказался?

Ближе к вечеру, когда меня едва держали ноги, я вдруг поняла, что сижу рядом с Дэмиеном Стаффордом за одной барной стойкой. Столько лет я следила за ним издалека, изучала, аккуратно собирала о нем крохи информации, а тут вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки.

Он, как и я, был немного пьян. И еще мрачен и погружен в свои мысли. Рискну предположить, все еще пытался осмыслить свои отношения с бывшей женой.

Меня словно электричеством тряхнуло, когда он обратился ко мне:

– Простите, у вас не найдется зажигалки?

– Считайте, что она у вас есть, – сказала я, соскакивая с барного стула и одергивая мини-юбку.

Дэмиен дал мне руку, и уже через пять минут мы стояли на террасе, выпуская дым в ночное небо и болтая о всякой ерунде. Я знала, что он харизматичен, но не подозревала, что сама так быстро поддамся его чарам. С ним было легко. Комфортно. Кайфово. Мы хохотали и уже через десять минут подначивали друг друга, как старые друзья. Он сказал мне, что я волшебно пахну, и спросил, что это за духи. Я сказала, что это запах успеха. Он рассмеялся. Я заметила, что готова сказать ему название своих духов, если он скажет мне название своего одеколона. Он сказал, что пахнет «Маргаритой», которую пролил на себя. Слово за слово – и с вечеринки мы ушли вместе.

Только в машине такси я поняла, что кое-что упустила. Не сказала ему кое-что важное, о чем, вероятно, должна была сказать с самого начала…

– Я – та самая Эмма Донован, которая три года работала на Джо МакАлистера и следила за тобой.

Он улыбнулся в полумраке, сверкнул безупречной улыбкой:

– Спасибо за откровенность, Эмма. Но неужели ты думала, что я не понял это сразу?

– И тебя это не смущает?

– Смущает. Я еще никогда не знакомился с женщиной, которая знала бы цвет моих трусов и все мои предпочтения еще до того, как я подойду к ней.

Я рассмеялась, нервозность и неловкость тут же стали куда-то исчезать. Юмор размолол их на кусочки.

– Поверить не могу, что ты так спокойно на это реагируешь.

– А как мне еще реагировать? Убежать с криками «Помогите! Это та самая женщина!»

– Да хотя бы, – рассмеялась я. – Или ты мог бы окатить меня презрением и сказать мне, что отныне я персона нон грата во всех клубах Стаффордов.

– Да прекрати, – сказал он. – Наоборот, меня интригуют опасные люди. И особенно опасные женщины.

– Ладно, если так. Хуже, если ты хочешь отвезти меня к себе и жестоко мне за все отомстить.

– Только что представил, как держу тебя заложницей в своем доме. И почему-то эта мысль мне нравится.

Дэмиен коснулся моей руки, нежно провел пальцами по ладони. Словно спрашивая разрешение на контакт. Я откинула волосы с лица и посмотрела на него с приглашающей улыбкой. И тогда он наклонился и поцеловал меня. Я ответила, тут же теряя самообладание. У меня давно никого не было, у него явно тоже. Я хотела немного отвлечься, он был не прочь излечиться от болезненных воспоминаний о Дженнифер. Он нравился мне, а я точно нравилась ему. Звезды сошлись.

Мы целовались все время, пока ехали в такси. Когда вышли, я едва держалась на ногах от возбуждения и разлившейся в теле слабости. Мы провели вместе ночь, и, господи, она была хороша. По-настоящему, незабываемо, хороша. На рассвете я отключилась в его объятиях от усталости и проснулась, только когда за окном щебетали птицы.

Дэмиена нигде не было. Я поблуждала по огромному роскошному дому, наткнулась на домработницу и пару мужчин из охраны, которые посмотрели на меня, совершенно не удивившись. Словно я была мебелью или предметом интерьера. Где Дэмиен, никто не знал. Или знали, но говорить мне не стали. Номер его телефона у меня был, но не он мне его дал. То есть я когда-то сама его раздобыла, но вчера мы не обменялись номерами, и я решила, что не стоит по нему звонить.

Домработница предложила мне завтрак, потом деликатно намекнула, что ей нужно убрать комнату и будет здорово, если я куда-нибудь исчезну. В общем, меня, конечно, не выставили вон, но мое присутствие с каждой минутой становилось все более и более тягостным.

Так что я в итоге взяла сумочку, вышла за порог, вызвала такси и поехала домой.

И только в машине я обнаружила конверт в кармане своего плаща с запиской и толстой пачкой денег. «Ты была права, – от руки было написано в записке, – женщина, которая за деньги все эти годы сливала информацию о моей семье моему злейшему врагу, не вызывает у меня ничего, кроме презрения. Подумал, что, может, тебе нужно еще немного налички. Купи себе совесть».

Я всегда считала себя крепким орешком. Мало что могло заставить меня рыдать, но в тот день мне было по-настоящему паршиво. Я гордилась своей сложной, интеллектуальной работой и гордилась тем, что честно зарабатываю себе на жизнь, но тогда я впервые испытала настоящее унижение.

Вчерашняя ночь не была спонтанной красивой погоней за счастьем и освобождением. Она была местью. Дэмиен захотел отомстить мне за все, что я сделала, и у него это получилось. Он занимался со мной любовью, а в голове выстраивал планы возмездия. Целовал меня и презирал одновременно. Делал вид, что без ума от меня, а на самом деле ненавидел. Теперь я даже не была уверена, по-настоящему ли он хотел меня или просто воображал себе кого-то другого.

Несколько дней я пыталась прийти в себя, потом написала Дэмиену письмо. Оно было не слишком длинным, но в нем я высказала все, что думаю:

«Кто ты такой, чтобы судить меня? Ты что-то знаешь о моей жизни? О моих мотивах? О моей семье?

Мою старшую сестру, которая подрабатывала официанткой в одном из ночных клубов Стаффордов, опоили и изнасиловали. Подозреваю, что мужской персонал заведения. Она обнаружила себя утром в подсобке без нижнего белья, совершенно не помнила, как там оказалась, и была так напугана, что не стала никуда заявлять. Я узнала об этом только годы спустя, когда поздно было что-то предпринимать. Уже будучи студенткой факультета криминалистики, я писала письма в твой офис о беспределе, что творится в твоих клубах, но меня не услышали.

Мой отец пристрастился к азартным играм и проиграл в твоих казино все, включая наш дом и все сбережения.

Мой брат, экоактивист, пытался помешать строительству клуба на берегу морского залива, потому что громкая музыка и шум разрушили бы экосистему: распугали бы морских тюленей, которые выводили там потомство. Думаешь, Стаффорды его услышали? Нет. А моего брата однажды избили так, что он до сих пор ходит с тростью. Думаю, как раз твои люди.

Работа на МакАлистеров, которые по сравнению с твоей семьей казались святыми, стала моим личным способом не сойти с ума и вернуть кармическим весам равновесие: я купила родителям новый дом, поправила здоровье брату и оплатила очень дорогую психотерапию сестре.

Все это время я думала, что ты алчный, жестокий эгоист, который отдает себе полный отчет в том, что делает. Но то, как ты говорил со мной вчера, когда мы пили и курили на террасе, впервые заставило меня усомниться в том, что ты воплощение зла. Я так быстро прониклась к тебе симпатией, что забыла о том, что ненавидела тебя все эти годы. Начала думать, что, возможно, ты просто не в курсе, что происходит в твоих барах, ресторанах, клубах и казино, какой ценой они строятся и на чьих костях стоят. Начала думать, вдруг ты вовсе не так плох… а потом это унизительное утро в полном одиночестве и еще более унизительная записка.

Так и быть, я не идеал и не ангел. Я осознаю, что вместо того, чтобы работать на твоего врага, я могла бы, например, устроиться на работу к Стаффордам, помогать твоему бизнесу разрушать экосистемы, покрывать насильников или успешно эксплуатировать людские слабости. Но ничто не дает тебе право судить тех, о ком ты ничего не знаешь. Судить меня или кого-то еще. Ты слишком неидеален, чтобы швырять другим в лицо их недостатки!

Твои деньги, спасибо большое, я переведу в фонд помощи морским тюленям или пожертвую жертвам насилия. Мне не нужно покупать себе совесть, потому что, в отличие от некоторых, она у меня есть».

Я бросила все дела и уехала на несколько недель в деревню к матери. Спала, рыбачила и загорала в гамаке, пытаясь выкинуть из головы всю эту историю со Стаффордом. А когда вернулась, то получила письмо, которое мне совершенно не хотелось ни открывать, ни читать. Там было всего шесть слов: «Как нам встретиться и поговорить? Дэмиен».

Как мне ни хотелось послать его к чертям собачьим, я все же взяла себя в руки и написала ему адрес, где мы и встретились несколько дней спустя.

В приюте для тюленей – вот где я назначила ему встречу. Здесь выхаживали слабых, травмированных животных и брошенных детенышей. Тюленям, которые были изгнаны из безопасной и тихой бухты, приходилось выводить потомство на более скалистых и опасных берегах – многим это стоило жизни. А те матери-тюлени, что выводили потомство в старой бухте, часто бросали детенышей, опасаясь за свою жизнь.

Дэмиен Стаффорд приехал в приют, и его тут же взяли в оборот девчонки из центра: он два часа кормил двух осиротевших тюленят по кличке Пушок и Снежок и чистил их вольеры. Потом посетил обязательную экскурсию, где ему рассказали о том, как страдают животные от алчности и равнодушия человека. А затем ездил со спасателями на поиски раненого животного, о котором сообщили рыбаки.

Я пришла только к семи вечера, когда центр уже закрывался. Правильней было бы отплатить ему его монетой и не прийти вообще, но мне не хотелось уподобляться ему.

Я нервничала, расплакалась в машине, пока ехала туда. Просто катастрофа. Я никогда столько не ревела до знакомства с этим подонком. Потом взяла себя в руки и решила, что больше не пророню ни слезинки. Держалась с ним холодно, на расстоянии, говорила сухо и только по делу.

Он извинился. Вот уж не думала. Сказал, что был неправ и теперь хочет исправить произведенное впечатление.

– Прекрати относиться к природе и людям как к ресурсам. Ты – самый состоятельный человек в городе. Что тебе еще нужно? Больше клубов? Больше казино? Да хватит, правда, остановись. Ты творишь омерзительные вещи, и надо, чтобы кто-то был достаточно смел, чтобы сказать тебе об этом.

И я вышла из центра и пошла к своей машине, содрогаясь от праведного гнева.

– Эмма! – Он догнал меня и встал напротив, усмехаясь. – Омерзительные вещи, которые я творю, не помешали тебе прыгнуть ко мне в постель три недели назад. Не так ли?

– Я была очарована тобой, и теперь мне стыдно, что я так легко повелась! И еще мне было жаль тебя после того, что сделала Дженнифер.

– Трахнулась со мной из жалости? – улыбнулся он.

– Не начинай. Потому что я скажу, что ты трахнулся со мной из мести! Делал вид, что я нравлюсь тебе, а сам строил в голове планы моего уничтожения. Что ж, у тебя получилось.

Я открыла дверь машины, он схватил меня за руку.

– Эмма…

– Не смей прикасаться ко мне.

– Ладно, – убрал руку он. – Только не уходи от разговора.

– Это не разговор, это пытка. Мне противно стоять тут с тобой.

– Я знаю. Теперь ты можешь выслушать меня? – Он заглянул мне в глаза и на одном дыхании сказал: – Ты – одна из самых умных, смелых и роскошных женщин, что мне когда-либо встречались. Это правда. Но, к сожалению, получилось так, что я поступил с тобой наихудшим образом. Унизил тебя и заставил думать, что все, что между нами произошло, было просто отвратительным театром. Хотя на самом деле, в глубине души…

– Я не куплюсь на это снова. Приятного вечера, – ответила я, развернулась и села в свою машину.

– Я переведу сто тысяч евро на счет тюленьего приюта, если ты поужинаешь со мной, – сказал он мне.

«Сукин сын», – сама себе пробормотала я, закрывая глаза. Он таки добился своего, снова. От этого предложения откажется только идиот. Это слишком большие деньги, которые я смогу передать тем, кто в них действительно нуждается. Мне нужно просто принести себя в жертву его безразмерному самомнению и поужинать с ним…

Но внутренний голос в ту же секунду сказал мне, что я не обязана. Что мое чувство достоинства – это не то, что обязательно имеет цену. И что мы с тюленями справимся как-нибудь сами. Без проклятого Дэмиена Стаффорда. Пусть катится подальше со своими деньгами, со своей самоуверенностью и своей властью…

Я молча завела мотор, ясно дав ему понять, что разговор окончен.

– Полмилиона тюленям и столько же любой другой организации, чьим идеалам ты веришь, – снова сказал он.

– Ты с ума сошел? – бросила я ему, опуская стекло.

– Да. Я еще никогда не платил так дорого за ужин.

Я заглушила мотор и уставилась на него, сдвинув брови.

– Не могу понять, то ли денег у тебя слишком много, то ли мозгов маловато.

– То ли я просто очень облажался и теперь очень хочу все исправить, – закончил Дэмиен.

У меня всегда вызывали настороженность люди, готовые сразу же расстаться с очень большими деньгами. Я считала их психически нестабильными. Но проблема заключалась в том, что я следила за Дэмиеном Стаффордом уже три года и знала, что с психикой у него все в порядке. Он всегда был хладнокровным и сдержанным, истинным Стаффордом до мозга костей. Никогда не был замечен в каких-то опрометчивых поступках или пустой горячности, и тут вдруг это.

Над нашими головами пролетел буревестник, вспарывая криком воздух. Февральские ранние сумерки уже подступали со всех сторон. Впервые мне было так сложно принять решение, хотя на кону были очень большие деньги для тех, кто в них действительно нуждался. Дэмиен ждал моего ответа, сунув руки в карманы куртки, и не сводил с меня глаз. Ветер играл его волосами и снова доносил до меня аромат его одеколона, того самого, что одурманил меня в ночь нашего знакомства. Запах власти, секса и ошибок, которые и пугают, и манят одновременно.

Снова прокричал буревестник, словно предупреждая нас о надвигающейся непогоде.

– По рукам, – кивнула я, смело глядя в его глаза, отражавшие темное предштормовое море.

Дэмиен улыбнулся в ответ и искренне, как мне показалось, сказал:

– Ты не пожалеешь.

Bonusstory 3

Майкл

Я вошел в церковь и огляделся. Крестины Габриэллы вот-вот должны были начаться, и вокруг было полно народу. МакАлистеры в воздушных светлых нарядах, уже занявшие все места в первых рядах. Стаффорды – наоборот, все в черном и темно-красном, словно презирающие легкомысленные оттенки. Их было видно издалека. Больше никто не выглядел так же надменно и стильно, как они. Одного плаща Джованы Стаффорд хватило бы, чтобы затмить всю роскошь средневекового собора.

Стаффорды по-прежнему вызывали у меня нервный тик, прилив желчи и дичайшую злость. Я знаю, что Бог завещал прощать и любить, но как любить тех, кто приумножает в этом мире грех, похоть, алчность?

Я пытался переломить в себе ненависть к ним, пробовал молиться за них, старался простить, но ненависть всегда была сильнее меня. Сильнее разума и порывов милосердия.

Я уселся на одну из дальних пустующих скамеек, подальше от шума и суеты. Я бы с удовольствием подержал на руках малютку Габриэллу, но боялся, что вместо нее мне придется тискать тетушку Шинейд. И ладно бы просто тискать – еще и выслушивать ее бесконечные вопросы о том, собираюсь ли я дать обет безбрачия. А если нет, то когда же я наконец женюсь. В последний раз, когда мы виделись (кажется, это были похороны деда) я не выдержал и рявкнул ей, что никогда. На что тетушка рассмеялась, шлепнула меня по плечу и сказала: «Шутник».

Боже правый, если она еще раз спросит меня о женитьбе, боюсь, что одной теткой у меня станет меньше…

– Какие люди, – услышал над ухом я. – Преподобный Майкл МакАлистер собственной персоной.

Я невольно вздрогнул, когда поднял глаза и увидел Тайлера Стаффорда, стоящего прямо передо мной.

Мы никогда не говорили раньше, но, что забавно, знали друг друга с детства. Мне показывали целое досье на него, заставляли выучить, кто он, как выглядит, где бывает, с кем водится. А его наверняка принуждали вызубрить все обо мне, чтобы быть настороже. Но мы никогда не общались и, упаси Боже, не находились так близко.

Я не ответил. Нам не о чем было говорить. Тайлер был подонком, безбожником, хищником. Только ради Кристи и Габриэллы я был готов держать язык за зубами и кулаки свои тоже при себе, хотя признаюсь, встреться мы с ним где-то еще, и я бы не отказал себе в удовольствии проредить ему зубы.

Я надеялся, что Тайлер просто испарится, как ночной кошмар, но тот внезапно сел рядом со мной как ни в чем не бывало.

– Раздумываешь о том, как навалял бы мне в темном переулке? – шепнул мне Тайлер, и я не смог сдержать нервную улыбку.

Да, черт побери!

Ну вот, всего одна минута рядом со Стаффордом – и я уже чертыхаюсь. Прости, Господи.

– И как я там? В твоих мечтах? Лежу на полу, заливаюсь слезами и умоляю тебя остановиться?

– Именно.

– Интересно, – кивнул Тайлер, ослепительно улыбаясь. Его улыбка с идеально ровными и белыми зубами уже была страшной провокацией для моего кулака. – Только вот должен тебя разочаровать. Встреться мы в темном переулке – и плакал и умолял бы не я. А преподобный Майкл МакАлистер.

Я повернул к нему голову, едва не рассмеявшись. Господи, что он несет. Да, я был студентом религиозной семинарии, собирался посвятить жизнь Богу, и философия с теологией на данный момент интересовали меня больше, чем все остальное. Но в драке я свернул бы в знак бесконечности любого. Семья позаботилась о том, чтобы в противостоянии со Стаффордами у меня было большое преимущество. Единственной возможностью закосить от похода в храм в детстве были тренировки в боксерском клубе. А в храм мне, дураку, не хотелось ходить часто. Так что…

– Знаешь, из чего я сделал вывод, что боец из тебя так себе? – спросил Тайлер абсолютно спокойно. – Твой нос. Идеально прямой нос, как у Давида Микеланджело. Который тебе ни разу не сломали.

Давид Микеланджело. Я готов был услышать от Тайлера любые два слова в свой адрес, но не думал, что нечто подобное.

– Бог бережет мой нос, – хмыкнул я. – Если о чем-то его сильно попросить, то…

– То даже нос не проблема, – закончил Тайлер и снова заставил меня смеяться. – Интересно, если попросить у него член побольше, сработает?

– Ты можешь попробовать.

– Я? При чем тут я? Это был риторический вопрос, – улыбнулся он. – У меня с этим все в порядке. Даже слишком.

Вторая минута рядом со Стаффордом, и внезапно я говорю о непристойных вещах прямо под крышей священного места. Черт!

И поминаю черта!

Я потер пальцами переносицу, приказывая своим нервам успокоиться. Мне надо успокоиться. Это всего лишь Тайлер Стаффорд, а не Антихрист в образе привлекательного парня с голубыми, как лед, глазами и дерзким языком, который он совершенно не умеет держать за зубами.

– Сделай одолжение, – сказал я. – Не говори о подобных вещах здесь, в церкви. Это святое место.

– Окей, – кивнул Тайлер, помолчал, глядя на то, как Габриэлла пытается дать пяткой священнику в нос, и тихо добавил: – Если хочешь, можем поговорить о них там, снаружи.

Я знал, что Тайлер равнодушен к девушкам. Знал о нем многое – и это тоже. Но почему-то никогда до конца не верил. Он был слишком мужественным, нахальным, дерзким, с лицом, густо поросшим щетиной, и аурой бунтарства. Настоящий альфа. Я легко мог представить его рядом с девушкой, хотя… чаще представлял с…

– Ладно, не красней, детка, – подначил меня Тайлер. – Святое так святое. Можно поговорить о чем-то более соответствующем месту. Например о… религии? Обете безбрачия? Духовности и греховности? Или, – он почесал подбородок и закинул ногу на ногу, – греховности и духовности? Второй вариант как-то логичнее. Сначала идет греховность, а потом духовность. Не наоборот. Как считаешь?

– В идеале – да, – ответил я. – Но в жизни…

В жизни, черт побери, все может идти в любом порядке. Сначала ты можешь быть грешен, но потом, постигая Бога, познаешь духовность. Бывает и наоборот, когда духовность не спасает от ошибок и грехов… а иногда все сплавляется в непрерывную череду борьбы с самим собой: духовность, грех, раскаяние, очищение, снова грех, снова попытка вернуться в духовность, познать ее лишь для того, чтобы в очередном раунде снова проиграть…

– Но в жизни? – повторил Тайлер, ожидая от меня ответа.

– Может твориться полный хаос.

– А в твоей жизни как? – спросил он.

Я медленно моргнул. Сам факт того, что Стаффорд вполне искренне интересовался моей жизнью, был абсолютно сюрреалистичным.

– Прекрасно, – ответил я после долгой паузы.

– Так прекрасно, что ты чуть не покончил с собой год назад? – тихо спросил Тайлер.

– Как ты узнал? – пробормотал я, от шока даже не пытаясь ничего отрицать и чувствуя, как кровь отливает от лица.

Об этом инциденте не знала ни моя семья, ни мои наставники в семинарии. Это случилось в гостиничном номере, который я снял в ту ночь, и я думал, что мне удалось скрыть это от всех.

– Да просто случайно узнал, – ответил Тайлер, отводя взгляд.

– Откуда? – спросил я громче, ощущая внутри волну паники. Попытка самоубийства – тяжкий грех, и, узнай об этом кто-то в семинарии, я мог потерять все.

– Успокойся, окей? – сказал Тайлер. – Могу рассказать, если возьмешь себя в руки…

Взять себя в руки, конечно! Господи, если ты хотел отправить меня в нокаут, то у тебя это получилось! Как? Откуда? Где он мог это узнать?! Я поднялся со скамьи и направился к выходу из церкви за глотком свежего воздуха. Крещение почти закончилось. Габриэлла отныне могла рассчитывать на любовь и поддержку Бога. Чего не скажешь обо мне…

Снаружи было ветрено и холодно. Солнце, скупое и слабое, как блаженное, каталось среди туч. Я вынул пачку сигарет и закурил, нервно затягиваясь и оглядывая машины Стаффордов и МакАлистеров, которые заполонили все пространство перед церковью. Мой внедорожник стоял в самом последнем ряду, сразу за черным как смоль «Maserati», на котором не иначе как кто-то из Стаффордов прикатил. О, они любили и демонические тачки, и трезубцы[15].

Я услышал шаги позади, и в следующую секунду рядом со мной возник Тайлер с сигаретой в зубах.

– Я следил за тобой, – сказал он, тоже закуривая и выпуская в небо дым.

– Я уже понял.

– Нет, не сейчас. Я имею в виду тогда, год назад, когда ты попытался покончить с собой.

Я нервно оглянулся, вымученно улыбнулся какой-то запоздавшей парочке, которая прошмыгнула мимо нас в церковь, потом схватил Тайлера за локоть и потащил за собой, в глубь парковки.

– Говори, – сказал я ему, когда мы отошли на безопасное от всяких ушей расстояние.

– Я следил, потому что… да просто так. На врага всегда не помешает компромат, знаешь ли.

Мои руки в карманах машинально сжались в кулаки.

– И?

– Когда ты въехал в ту гостиницу, мой человек поселился в соседнем номере. Он узнал, что ты два часа висел на телефоне службы доверия и еще купил веревку в хозяйственном магазине, и еще он слышал рыдания.

– Не продолжай.

– Я приехал в тот отель и решил зайти к тебе.

Так вот кто помешал мне, черт возьми. Вот кто втянул меня обратно за ноги в этот мир, не позволив уйти.

– Еще пару минут, и ты бы коньки откинул. Я сделал тебе искусственное дыхание, а там и скорая подоспела. Отмазал тебя. Сказал им, что на тебя напали и пытались задушить. Вот откуда следы на шее. «Самоубийство? Нет-нет, что вы! Я сам видел нападавшего!» Я подумал, что вряд ли твое религиозное окружение будет радо узнать о том, что случилось. Не благодари.

Тайлер помолчал, глотая дым и разглядывая мое явно офонаревшее лицо, потом добавил:

– А тебе, чтоб впредь неповадно было, оставил послание в Библии, которую ты читал перед тем, как связать себе петлю. Думаю, ты его получил.

Я вытаращился на него, сжав зубы. Иисусе. Все это время я думал, что получил послание от самого Бога. Фразы «Еще не время, но однажды мы встретимся», «У меня для тебя особый план» и «Ты не один» появились словно по волшебству в моей Библии. Никто не мог их там написать. Ну не врачи же скорой, в самом деле.

– Сукин сын! – Я бросил сигарету и вцепился Тайлеру в воротник. – Ты думаешь, это смешно?!

Он перехватил мое запястье и спокойно, глядя мне в глаза, сказал:

– Нет, это несмешно. А знаешь, что еще несмешнее? Прикасаться губами к человеку, который, возможно, уже мертвец.

– Что, мать твою?!

– Я про искусственное дыхание. А ты что подумал? – усмехнулся он. – Или, например, спасти идиоту жизнь, а в ответ не получить ни слова благодарности. А ведь если бы не я, ты бы улетел прямиком к дьяволу в гарем. И он бы там в этот самый момент занимался твоей прелестной накаченной…

– Господи, просто заткнись. – Я выпустил его воротник и нервно начал искать ключи от машины по карманам. Мне пора было сваливать. Ключи были в левом кармане куртки, но что-то заставляло меня медлить, быть здесь, остаться здесь еще одну минуту…

Тайлер хлопнул меня по плечу и сказал:

– Мне просто не хотелось, чтобы ты взялся за старое. Не мог же я караулить тебя днем и ночью. Поэтому пара… мотивирующих цитат показалась не такой уж плохой затеей. В конце концов, ведь это сам Бог мог послать меня спасти тебя, не так ли? Откуда тебе знать, что не он? А раз так, пишу что хочу. Может, это сам Бог вкладывает мне в голову эти слова.

Тайлеру удалось просто и на пальцах сделать сложные вещи очень простыми. А ведь в самом деле, его мог послать мне сам Бог. Если уж Бог настолько всемогущ, то мог сделать своим орудием даже Стаффорда.

– Я никому не скажу, спи спокойно, – сказал Тайлер. – Одного не пойму: зачем? Ведь самоубийство – это до конца вечности сидеть с дьяволом в джакузи с кипятком. А я-то думал, что дьявол немного не в твоем вкусе.

– Это сложно.

– Ты хотел сделать это, потому что решил, что недостоин Бога. И он все равно будет тебе не рад. Так?

– Возможно.

– И что же в тебе есть такое, что Богу сильно не по нраву? – прищурился Тайлер.

Солнце, что все это время пряталось в тучах, вышло полностью и осветило его лицо. Мы стояли у моего внедорожника, до которого незаметно добрели, и Тайлер сел на капот припаркованного рядом «Maserati». Он неторопливо курил и ждал от меня ответа. А мне почему-то внезапно захотелось сказать ему правду. Такую, какая есть.

Впервые в жизни я был близок к тому, чтобы вообще заговорить об этом с кем-то. Облечь мысли в слова и сказать их вслух. Поделиться тем, за что я постоянно извинялся перед Богом. Избавиться хотя бы на мгновение от стыда и самобичевания, с которыми я жил с шестнадцати лет. Поговорить об этом с тем, кто точно понял бы меня. Никто из моего религиозного окружения – ни семья, ни наставники в семинарии – не смогли бы. Рассказать, как я истязал себя отказом от еды и воды, чтобы наказать самого себя. Как я искал «лекарство» в спорте, в изнурительных тренировках, в молитвах. Что самоубийство было всего лишь способом избавить Бога от моей грешной отвратительной души, которая не поддавалась ни лечению, ни очищению. Я бы отправился в ад и этим сделал бы Ему одолжение.

Я достал из кармана пачку сигарет, открыл и увидел, что она абсолютно пуста. Смял ее в кулаке и сунул обратно в карман. Тайлер прикурил одну из своей пачки, зажав ее между губами, потом вынул изо рта и протянул мне.

Он протягивал мне сигарету и смотрел на меня в упор. Я перевел взгляд на его губы, слегка изогнутые в улыбке, и почувствовал, как почва начинает раскачиваться под ногами. Очень медленно и плавно, но все же качаться… я знал, что должен бежать, вернуться в семинарию, закрыться в своей комнате, отказаться от еды, воды, молиться, читать Писание, исповедаться, снова совершить паломничество к священным местам, покаяться, сделать огромное пожертвование церкви, снова молиться, снова читать Библию, подчинить себе свое тело, свои мысли, свою психику, свою долбаную генетику, свой грех…

Но этот путь не вел к спасению, и я знал, что все это не поможет. Никогда не помогало. Я пробовал уже много раз, и ничем оно не заканчивалось. Ломал себя столько раз, но всегда возвращался к исходной точке…

– Ты можешь поговорить со мной о чем угодно, – сказал Тайлер, читая мои мысли. – Необязательно сейчас. Когда захочешь. Мой номер есть у Кристи…

Он соскочил с капота машины и уже достал из кармана ключи от своей машины, но я окликнул его, подошел и взял сигарету из его пальцев. Положил ее в рот и затянулся. Меня шатало, трясло, и хотелось за что-то схватиться, чтобы не потерять равновесие. Довериться Стаффорду было безумием. Но у нас было нечто общее: одна и та же печать, метка, одна и та же боль.

– Я хотел покончить с собой, потому что не мог выкинуть из головы своего друга, с которым мы делили комнату в общежитии семинарии, – ответил я. – Он даже не подозревал об этом. До сих пор не знает. Я в итоге съехал, не мог находиться с ним рядом. И решил, что лучше в преисподнюю сразу, чем Богу глаза мозолить. Сложно жить, зная, что сам Создатель Всего ненавидит тебя, считает тебя ничтожеством…

Тайлер смотрел на меня долго и пристально, потом сказал, откинув голову и глядя в небо:

– Вера должна помогать людям выживать. Разве не в этом ее сущность и предназначение? Если же она толкает тебя к самоубийству, то что-то тут не так. Не находишь?

– Мне проще думать, что что-то не так со мной, а не с верой или Богом. Бог, в конце концов, вечен, всемогущ и идеален.

Тайлер рассмеялся, вскинув бровь:

– Если он идеален и не терпит вариаций… той же сексуальности, почему он не создал идеальный мир с идеальными людьми, которые бы ходили ровным строем из церкви домой, из дома в церковь, распевая хором псалмы и синхронно перекрещиваясь? Он же всемогущ, так? Сделал бы себе и всем нам одолжение.

– Он не хотел играть в деревянных солдатиков. Он хотел дать людям свободу выбора, – ответил я.

– Вот именно, к этому я тебя и подводил, – улыбнулся Тайлер. – Если уже он дал тебе выбор поступать на свое усмотрение, то должен уважать этот самый выбор. А если не хочет уважать его и собирается наказать за неправильное решение, то ему не стоило давать этот выбор вообще. Логично? Подумай над этим.

Здесь действительно было над чем подумать.

Тайлер распахнул дверцу того самого Maserati, сел за руль и завел мотор. Я знал, что мы встретимся снова. У нас ведь теперь есть общая племянница, у которой будут дни рождения, выпускной в школе, Первое Причастие, свадьба, в конце концов. Мы будем видеться как минимум каждый год. А чаще, наверное, не стоит. Не стоит искушать Бога…

Внезапная мысль, что Бог тоже способен искушаться, как человек, была просто ошеломительной.

Если так, если Создатель Всего способен на такие же чувства, что и люди, то, может быть, Он в состоянии понять таких, как я?

– Ты любишь музыку? – спросил Тайлер, опустив стекло и высовываясь из окна.

– Смотря какую, – ответил я.

– Настоящую, – усмехнулся он. – The Weeknd[16] приезжает в Лондон на следующих выходных. У меня есть два билета в VIP-зону. Так близко к сцене, что увидишь капли пота на коже. Подумай и дай мне знать. До скорого, Майкл.

Он шутливо отсалютовал мне, надел солнечные очки и был таков. Его машина скрылась из виду, а я остался стоять на парковке, пытаясь успокоить дыхание и привести в порядок мысли и сердечный ритм. Забрался в машину, включил песню «Faith» от The Weeknd на своем телефоне и несколько минут, пока звучала музыка, сидел с закрытыми глазами, словно под наркотиками, словно парализованный. Потом достал из бардачка свою карманную Библию и открыл на той странице, где безумно красивым почерком были выведены три фразы:

Еще не время, но однажды мы встретимся.

У меня для тебя особый план.

Ты не один.

Сейчас в этих словах было еще больше смысла, чем я видел прежде.

Благодарности

Работу над этой книгой я начала в сентябре 2018, вдохновленная песней «Suppressor» («Глушитель») исполнителя BONES, в которой шла речь о разборках между двумя вооруженными бандами. Песня описывала долгую ночную погоню, которая закончилась перестрелкой. В тексте было что-то очень цепляющее, и вообще в самой идее непримиримой вражды.

Первый черновик шел очень трудно, я постоянно что-то переписывала и переделывала, но, как я ни старалась, истории чего-то не хватало. Книгу очень ждали и читатели, и моё издательство, но сейчас я рада, что не сдалась и не отправила в печать сырую версию, лишь бы выпустить хоть что-то.

В первой версии книги героиня потеряла память после трагедии в лесу. Но вместе с памятью из нее, к сожалению, ушел весь характер. Она не помнила, кто она, кого она любила, кого ненавидела, сомневалась во всем и во всех – и это словно обезличило персонажа. Да еще и акцент сам собой сместился с внешних событий на внутренний мир героини. В общем, я хотела написать динамичный мрачный роман о любви и ненависти, а в итоге пришлось сидеть и разбираться с тонкостями амнезии, уф. Было готово уже четыреста страниц – и рассказывали они совсем не ту историю, какую я хотела рассказать!

А потом мой ноутбук сгорел вместе с книгой, бэкап не сохранился – и я поняла, что это знак. И переписала все заново, не возвращаясь к тому, что было. Героиня больше не теряла память. О, теперь она помнила, кто она, что у нее за проблемы и кто в ее проблемах виноват. И еще она злилась. И не могла простить. И наконец-то – в отличие от своей первой версии – стала живой! Это разогрело и полностью трансформировало историю! И она пошла так гладко, словно писала сама себя.

Эта книга преподнесла мне несколько хороших уроков. Во-первых, не нужно торопиться, даже если все очень-очень ждут. Во-вторых, не стоит бояться начать всё заново, даже если уже написано четыреста страниц. В-третьих, если персонажи не становятся родными и ты не переживаешь о них, как о близких людях – значит, ты движешься не в том направлении.

Осенью 2020 я закончила работу над книгой и отдала ее своему первому читателю, критику и редактору – мужу. Мы правили её несколько недель, разбирая сюжетные ляпы и стилистику. Когда дошли до конца, он обнял меня и сказал, что это «крутая книжка». Я обычно принимаю его комплименты с долей скептицизма – говорит же он, что я выгляжу прекрасно, даже когда я выгляжу ужасно, ха-ха! Но на следующее утро он проснулся и первым делом сказал: «Нет, я серьезно, это очень хорошая книга!» И в тот момент я воспарила над землей. Ну если уж парень-интеллектуал, который восхищается Солженицыным, разрабатывает очень сложные технологические решения в сфере IT и на досуге, чтобы развлечься, слушает подкасты про эволюцию, – если уж он проснулся утром с послевкусием от прочитанной накануне книги – то, чёрт, у меня получилось!

Оглядываясь назад, скажу честно: было сложно! Сложно было нащупать идею и построить сюжет. Сложно отпустить первую версию книги и написать вторую. Трудно смириться с тем, что пристойную книгу нельзя создать за несколько месяцев – возможно она потребует нескольких лет. Невыносимо порой сидеть над пустой страницей и не находить слов…

Но я рада, что рядом были те, кто говорили: «мы ждем и дождемся!», «конечно всё получится!» и «ты только пиши!»

Спасибо моим читателям, в распоряжении которых есть миллионы книг со всех уголков мира, а они почему-то всё равно ждут мои!

Спасибо моему редактору Ирине Рожновой за прекрасное чувство стиля и внимание к деталям! За смешные ремарки на полях и готовность ответить на миллион моих запросов! Счастье работать с тобой!

Благодарность издательству АСТ и всем сотрудникам, которые трудились над книгой!

Лучи обожания моим подругам за поддержку, любовь, кофе, прогулки, бесценные отзывы по книге, ваш восторг и просто за то, что вы есть! Кристина, Оксана, Дана.

И бесконечное спасибо моей семье. Когда у меня не получается чего-то достичь, я смотрю на вас и понимаю, что самое главное у меня уже есть.

Кристина Старк

Плейлист

Suppressor – BONES

Faith – The Weeknd

Hurts Like Hell – Fleurie

Bruises – Lewis Capaldi

Faking It – Sasha Sloan

Soldier – Fleurie

River – Bishop Briggs

Deathbeds – Bring Me The Horizon

In The End – Mellen Gi Remix – Tomme Profitt, Fleurie

All Goes Wrong – Chase & Status, Tom Grennan

Keep the Streets Empty for Me – Fever Ray

Undiscovered Colors – The Flashbulb

Ease My Pain – Declan Flynn

GFY – Dennis Lloyd

Gabriel – Lamb

Ashes – Celine Dion

Too Insistent – The Dø

Ocean – Martin Garrix, Khalid

Swim Good – Dermot Kennedy

God is a woman – Ariana Grande

Devil Eyes – Hippie Sabotage

Sleep Baby Sleep – Broods

Dark Side – Bishop Briggs

Swim – Chase Atlantic

California – Lana Del Rey

Louder than Bombs – BTS

Skinny Love – Birdy

Примечания

1

В хёрлинг играют деревянными клюшками и мячом. Распространен преимущественно в Ирландии. – Примеч. ред.

2

Бодигард – (от англ. bodyguard) – телохранитель.

3

Куботан – брелок с ключами для самозащиты.

4

Йеннифер из Венгерберга – могущественная чародейка, одна из центральных персонажей саги о Ведьмаке Анджея Сапковского.

5

Croke Park – стадион в Дублине для проведения соревнований по ирландским национальным видам спорта. Крупнейший стадион в Ирландии и третий по вместимости в Европе.

6

Стрит флеш – выигрышная комбинация карт в покере.

7

Виктимблейминг (англ. victim blaming) – концепция, в соответствии с которой жертва любого преступления или насилия сама виновата в том, что с ней случилось.

8

Бренд шотландского виски.

9

В оригинале «Walking in the air» – песня из английского мультфильма «The Snowman» (1982) в исполнении Питера Оти.

10

Игра слов, основанная на схожем звучании английских «Mouse» («мышь») и «Mouth» («рот»).

11

Ямайский легкоатлет, 11-кратный чемпион мира в беге на короткие дистанции.

12

В некоторых церковных ритуалах верующие едят освещенный хлеб и вино, которые символизируют Тело и Кровь Христа.

13

Кемпер – дом на колесах; машина, предназначенная для путешествий.

14

Роки роуд (англ. Rocky Road) – тип шоколадного десерта, буквально переводится «каменистая дорожка».

15

Эмблемой компании Maserati является трезубец Посейдона.

16

Канадский исполнитель и продюсер.

Content

Кристина Старк
Аспид

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Bonusstory 1 Анджи

Bonusstory 2 Эмма

Bonusstory 3 Майкл

Благодарности

Плейлист

Примечания