Дмитрий Владимирович Миропольский

Тайна двух реликвий

Рано или поздно всё станет понятно, всё станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем всё было нужно, потому что всё будет правильно.

Льюис Кэрролл, 1860-е

Нетрудно понять, почему легенда заслужила большее уважение, чем история. Легенду творит вся деревня – книгу пишет одинокий сумасшедший.

Гилберт Честертон, 1900-е

Четырнадцатый том озаглавлен так: «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?»

Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из одного слова и точки: «Нет».

Курт Воннегут, 1960-е

Легче изобрести будущее, чем предсказать его.

Алан Кэй, 2000-е

© Миропольский Д.В., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1. Про всё сначала

В день приближённого числа «пи» майор Одинцов не собирался никого убивать.

Говоря строго, в звании его восстановили совсем недавно, дата вызывала раздражение, а убийство случилось без участия Одинцова…

…но зато в его квартире. Об этом с нервным смехом сообщила по телефону Ева – и разрыдалась. Через считаные минуты после её звонка Одинцов уже мчал на своём внедорожнике из Старой Ладоги в Петербург.

Про день приближённого числа «пи» он услыхал в утренних теленовостях. Под конец выпуска барышня с экрана обмолвилась, что нынешнюю дату – двадцать второе июля – можно записать в виде дроби 22/7, которая даёт в результате примерно 3,14.

– Вот людям делать нечего, – проворчал Одинцов.

Школярская шуточка напомнила, как четырнадцатого марта он так же случайно вычитал в газете, что это – день числа «пи», а ещё через пару дней потерял единственного друга, и кругом полегло ещё человек двадцать, и сам Одинцов уцелел только чудом. Правда, судьба тогда свела его со вчерашним студентом, несуразным историком Муниным, и темнокожей американской красавицей Евой: втроём они сумели отыскать библейский Ковчег Завета и круто повернули не только жизнь всего человечества, но и свою собственную.

Ковчегом теперь занималась особая комиссия ООН. Древний золотой сундук со скрижалями поместили в Михайловском замке, который выстроил в центре Петербурга император Павел. Замок из музея пришлось превратить в крепость, окружённую запретной зоной. Местную службу безопасности, где начальствовал Одинцов, сменил специально созданный международный корпус охраны. Майор пережил изумительный взлёт карьеры на шестом десятке: его зачислили в штат корпуса на полковничью должность – и тут же предоставили оплачиваемый отпуск на всё лето. О чём ещё можно мечтать?

Мунин с молодым задором набросился на диссертацию про многовековое путешествие Ковчега в Россию. Он был уверен, что кандидатскую зачтут сразу как докторскую, и рассчитывал вскоре прибавить к фамилии звучный титул «доктор исторических наук». Разгаданная тайна трёх государей – Ивана Грозного, Петра Первого и Павла – обрастала новыми подробностями. Мунин постоянно мелькал на телеэкранах и упивался славой, но переживал, что публичная жизнь отвлекает от работы: слишком много времени уходило на всевозможные выступления. Несколько дней назад он улетел в Англию для доклада в Лондонском Королевском обществе.

Еву пригласили в группу исследователей Ковчега. Комиссия ООН собрала туда лучших специалистов по истории, лингвистике, археологии, семиотике, культурологии, этнографии, религиозным культам… Гуманитариев было пруд пруди, физиков и химиков тоже хватало, но все они работали на главную задачу, которую предстояло решить Еве с командой математиков и криптографов. От учёных ждали расшифровки надписей на скрижалях Завета. Больше трёх тысяч лет эти надписи читали как десять заповедей, лежащих в основе иудаизма, христианства и ислама; теперь их надо было прочесть как универсальные формулы законов мироздания. Ева погрузилась в работу, хотя и не так глубоко, как обычно…

…потому что уже второй месяц жила с Одинцовым.

В начале апреля, когда их троица передала Ковчег международному сообществу, Одинцов и Мунин оказались в госпитале. Там до конца весны их врачевали от последствий отравления, полученного в схватке за Ковчег. Еве при химической атаке досталось не меньше, но она предпочла швейцарскую клинику.

– Мне тридцать восемь лет, и я привыкла заботиться о своём здоровье, – объявила Ева, улетая из России.

В Швейцарии она пыталась выбросить Одинцова из головы, а после клиники приняла приглашение комиссии ООН и в первых числах июня опять была в Петербурге. Ева без предупреждения отправилась домой к Одинцову, сказав себе, что должна поблагодарить его за спасение – и вообще за всё; на пороге крепко обняла…

…и осталась. Они провели в постели остаток дня и позже со смехом вспоминали вытаращенные глаза Мунина, который появился к ночи. Дверь ему открыла счастливая Ева. Из одежды на ней была только просторная клетчатая мужская рубашка, надетая на голое тело. Мунин смерил красавицу взглядом – от смоляной копны кудрей, рассыпанных по плечам, до умопомрачительных шоколадных ног и обратно, – поправил очки на носу и, когда Ева весело чмокнула его в лоб, сказал только:

– Ну вы даёте…

Мунин квартировал у Одинцова с тех пор, как начались поиски Ковчега. Из госпиталя они вернулись домой вместе. Теперь подоспела Ева, и троица снова была в сборе. Они чудесно отпраздновали встречу, успели обсудить почти всё на свете, а под утро Мунин сложил в сумку вещи и поплёлся в прихожую. Одинцов по обыкновению изогнул полуседую бровь.

– Ты куда это?

– На волю, – сказал Мунин. – У вас тут медовый месяц, а я… В общем, третий лишний. Не пропаду, не беспокойтесь.

– Ещё чего! – с непередаваемой интонацией и милым акцентом объявила с кухни Ева, уперев руки в бока.

– Вот именно, – поддержал её Одинцов. – Давай-ка не блажú. Сейчас на боковую, а завтра всё решим.

Мунин не стал дожидаться привычных слов «это не просьба, это приказ», отнёс сумку обратно в свою комнату и послушно отправился в ванную чистить зубы перед сном.

На следующий день действительно всё решили. Мунин оказал вялое сопротивление и был оставлен жить в квартире, а влюблённая парочка укатила в Старую Ладогу, за сто тридцать километров от Петербурга. Для работы Еве достаточно было появляться в городе раз-другой в неделю, а Одинцов наслаждался отпуском.

Варакса, старый друг, перед смертью привёл дела в порядок и оставил почти всё своё добро Одинцову. Завещание вступало в силу только через два месяца, но родственников у покойного не нашлось, больше никто на имущество не претендовал, и Одинцов с Евой привольно зажили в усадьбе Вараксы на берегу Волхова.

Лето выдалось – из ряда вон. Природа явно перевыполняла норму в семьдесят солнечных дней, отпущенных Петербургу с окрестностями на весь год. Одинцов хлопотал по хозяйству и загорал под несмолкающий стрекот кузнечиков, Ева привыкала к белым ночам и училась ловить рыбу. Пару раз в Старую Ладогу выбирался Мунин, сетуя, что так и не успел съездить на рыбалку с Вараксой.

Одинцов тоже что ни день поминал погибшего друга и не расставался с чётками, которые Варакса сделал собственноручно. Теперь уже некого было спросить, зачем на толстую нить нанизаны резные нефритовые бусины из Китая, колючие косточки индийской рудракши, серебряные кубики с буквами иврита на гранях… Вечерами Ева задумчиво перебирала в тонких пальцах этот странный набор, уткнувшись в экран компьютера: за летними радостями и любовными утехами она не забывала о работе.

Ева… Одинцов стукнул ребром ладони по рулю. Почему она не предупредила, что прилетит днём, а не ночью?! Когда Еве надо было попасть в город, Одинцов отвозил её и занимался своими делами, чаще всего тоже связанными с Евой. Поселившись у Одинцова, она попеняла ему на то, что ни в квартире, ни в загородном доме нет ни одного приличного зеркала – такого, чтобы женщина могла хорошенько рассмотреть себя во весь рост.

– Так некому здесь было себя рассматривать, – оправдывался Одинцов, – а зеркало в ванной висит. Ты же и так мисс Вселенная, зачем тебе вообще зеркало?

Выглядела Ева в самом деле сногсшибательно, тем более летом и без лишней одежды. Но слово было сказано, и зеркала появились в обоих жилищах Одинцова. Мунин не упустил случая блеснуть эрудицией.

– Дурное это дело, – сказал он, глядя, как Одинцов пристраивает в прихожей высокое трюмо. – На Руси с семнадцатого века священникам запрещали зеркалами пользоваться.

– Это почему же? – поинтересовался Одинцов.

– Потому что дьявольское изобретение. Оттуда и суеверия. Кто зеркало разобьёт, тому семь лет удачи не будет, так что все осколки надо собрать и похоронить. А если в доме кто-то умер, надо зеркало завесить, чтобы через него дьявол душу покойника не утащил. И так далее.

– Знаешь что? Найди себе бабу, – в сердцах бросил через плечо Одинцов, – и я посмотрю, как ты ей всю эту ерунду рассказывать будешь. Подай лучше отвёртку.

Мунин обиделся: девушки у него до сих пор не было. А Одинцов за полтора месяца расставался с Евой только на время, которое она проводила с коллегами – исследователями Ковчега. Привозил, куда надо, забирал, и дальше они или сразу отправлялись за город, или проводили остаток дня среди красот Петербурга, но потом всё равно уезжали. А позавчера Ева улетела в Амстердам на заседание Русской комиссии розенкрейцеров: сотрудничество с орденом продолжалось. Нынче к ночи Одинцову предстояло встретить её с самолёта в аэропорту. Но Ева почему-то оказалась в Петербурге уже днём и позвонила из квартиры, повторяя сквозь рыдания:

– Его убили! Слышишь? Убили! Он мёртвый… здесь лежит… Убили его… Я боюсь, миленький… Что мне делать?

Вот это был сюрприз так сюрприз. Как в анекдоте: «…и снова здравствуйте». От Одинцова только недавно отстали следователи, которые занимались весенними событиями. Госпиталь оказался настоящим спасением – тамошние медики сдерживали энергичных детективов. Очень кстати уголовные дела о гибели двух десятков человек, причастных к тайне Ковчега Завета, объединили в одно дело и передали его международной следственной группе.

За работой группы следили на правительственном уровне, материалы расследования были строго засекречены. Одинцов числился только свидетелем – наравне с Муниным и Евой. Его ни в чём не обвиняли; наоборот, удивительным образом восстановили в майорском звании, которое отняли давным-давно. Вроде можно уже было считать, что всё осталось в прошлом. Но тут вдруг в его квартире появился труп, и не просто труп…

Самураи учили принимать любое решение за семь вздохов. Когда Одинцов ещё носил погоны, японская мудрость в переводе на русский военный язык звучала так: офицер не думает, офицер быстро соображает. Решение Одинцов действительно принял молниеносно. Утешать Еву и выяснять детали было некогда.

– Вещи в руки и бегом из квартиры, – скомандовал он. – Дверь захлопни. Больше никому не звони, на звонки отвечай только мне. Старайся не плакать. Когда накатывает – смотри вверх, глазами хлопай, поглубже дыши и музыку в наушниках включай, некоторым помогает. Спросят, чего ревёшь, – скажи, с козлом своим поругалась. Наши поймут.

Одинцов быстро соображал. Ева только с самолёта, значит, вещи у неё не разобраны, все документы при себе и выглядит она по-дорожному. Это хорошо. Для такой экзотической красотки оставаться незаметной – задача трудновыполнимая. Но сейчас Еве надо было привлекать к себе как можно меньше внимания и как можно скорее оказаться как можно дальше от России. Чем дальше, тем безопаснее: ни с убийцами, ни с полицией лишний раз встречаться ни к чему.

Одинцов отправил Еву на Финляндский вокзал – она как раз успевала к международному поезду «Аллегро». На вокзале пограничный контроль проще, чем в аэропорту, и такой толпы народу нет. Зато в вагон садишься, считай, в центре Петербурга – и через три с половиной часа выходишь в центре Хельсинки: оттуда можно уже спокойно двигать дальше хоть на пароме, хоть на самолёте.

Решение, принятое за семь вздохов, касалось и самого Одинцова. Ева уезжала на скоростном поезде в Финляндию, а он спешил домой, чтобы сориентироваться на месте и за следующие семь вздохов принять следующее решение, и следующее, и следующее…

…потому что уже было понятно: хотя Ковчег Завета найден, охотники за его тайнами не остановились, и труп одного из них лежал сейчас в квартире Одинцова.

2. Про вопросы без ответов

– Зачем вы трогали тело? – спросил следователь, и Одинцов ответил:

– Я сперва думал, человеку плохо стало, хотел помочь. Смотрю, а он мёртвый, уже коченеть начал. И я сразу позвонил в полицию.

Следователь глянул в удостоверение офицера Интерпола, найденное в кармане убитого.

– Вы были знакомы с этим… Салтахановым?

– Да, только не виделись давно. Месяца два, наверное.

– У вас была назначена встреча?

– Нет. Я за городом отдыхал несколько дней, возвращаюсь, а он здесь… лежит.

– Хорошо, допустим. А когда вы приехали, дверь была открыта?

– Закрыта.

– И вас не удивило, что в вашей квартире находится посторонний человек? Или у него были ключи? Как он сюда попал?

Одинцов пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Вы живёте один?

– Вообще-то здесь живёт мой приятель, а я только заезжаю иногда. Он учёный, три дня назад укатил за границу на симпозиум какой-то.

У Мунина было железное алиби. Одинцов звонил ему, пока ехал из загорода. Про убийство не сказал, но убедился, что историк по-прежнему в Лондоне и пробудет там ещё несколько дней. Следователь записал данные Мунина и спросил:

– Как вы думаете, зачем Салтаханов проник в вашу квартиру?

– Понятия не имею, – снова пожал плечами Одинцов.

Автомобильным навигатором он обычно не пользовался, но сегодня включил, выезжая из Старой Ладоги. Когда гаджет голосом школьной учительницы предупреждал о контроле скорости, Одинцов притапливал педаль газа, чтобы полицейские камеры сделали снимок с отметкой времени.

Добравшись до своего дома, он припарковал во дворе машину, задал пустяшный вопрос азиатскому дворнику и повеселил его байкой про милую даму, которая пришла в автосалон. Менеджер её приветствует:

– Здравствуйте. Какой машинкой интересуетесь?

– Мне нужно что-нибудь помоднее и подороже, – отвечает дама. – Правда, у меня денег нет…

– До свидания.

– У меня денег нет, – повторяет дама, – зато у моего мужа…

– И снова здравствуйте!

Старый анекдот крутился в голове Одинцова после разговора с Евой. Смуглый дворник с хохотом повторил финальную фразу несколько раз. Если надо, он сможет подтвердить: Одинцов приехал, когда Салтаханова уже убили, и держался совершенно спокойно, даже байки травил. Это была обычная страховка, поскольку предварительное заключение в планы Одинцова не входило. А если бы следователь надумал его задержать или арестовать, пришлось бы добиваться связи с офицером ФСБ из международной следственной группы.

Конечно, федералы всё равно узнают об убийстве и переключат расследование на себя. Конечно, Одинцова в любом случае спросят, почему он сразу не сказал полицейскому, что погибший Салтаханов тоже проходил по делу о Ковчеге Завета. И конечно, на голубом глазу Одинцов ответит, что дело секретное, а он человек военный – его учили не выбалтывать секреты первому встречному.

В действительности причина была другой. Офицеру известно про Еву и её отношения с Одинцовым; он сразу начнёт копать, куда не надо. Поэтому Одинцов предпочёл дождаться, пока любимая женщина окажется в безопасности, и выиграть хотя бы сутки. Вот он и позвонил на общих основаниях в полицию: мол, приезжаю домой, а там труп.

Из квартиры Одинцову пришлось ехать в полицейское управление. Вышел он оттуда только в сумерках: вечерами во второй половине июля в Петербурге уже заметно темнеет – белые ночи заканчиваются в начале месяца. Звать ФСБ на подмогу не пришлось, про задержание следователь не заикался, но взял с Одинцова подписку о невыезде.

– Я за городом живу, – на всякий случай напомнил Одинцов.

За город он, само собой, не поехал. Квартиру опечатали, да и делать там тоже было нечего: Одинцов успел осмотреть её до приезда полиции. Не мешало бы поесть, но в разгар туристского сезона рестораны забиты битком, а Одинцов собирался поговорить с Евой обстоятельно и без лишних ушей.

Внедорожник ждал его на стоянке возле угрюмого серого здания полицейского управления, на углу Суворовского проспекта с Кавалергардской улицей. В ближайшей лавке Одинцов купил бутылку кваса с пакетом кукурузных мексиканских чипсов нáчос, уселся в машину и позвонил Еве.

С начала поисков Ковчега за ним с Евой и Муниным шла настоящая охота, их телефоны прослушивали, и троица взяла за правило звонить друг другу только через надёжный мессенджер. Слушать их продолжали и после обнаружения Ковчега, поэтому привычка сохранилась. А сейчас, когда Ева была за границей, мессенджер позволял вдобавок здорово экономить на международном роуминге.

– Привет, моя хорошая, – сказал Одинцов, когда Ева ответила на звонок. – Добралась, всё в порядке?

– Я в ресторане у вокзала. От нервов голодная, как животное.

Одинцов не удержался от улыбки и поправил:

– Как зверь.

– А ты? Тебя не арестовали?

– Да вроде не за что пока. – Одинцов продолжал улыбаться. – Всё расскажу. Поешь не спеша, найди какое-нибудь место поспокойнее и перезвони, я буду ждать. Можешь до моря дойти, там недалеко. Имей в виду, в Хельсинки туча народу понимают или по-русски, или по-английски, а многие и так, и эдак. Сядь, чтобы рядом никого не было, и чтобы видеть, кто вокруг шныряет. Приятного аппетита.

Одинцов тоже сменил дислокацию; это заняло совсем немного времени. Он проехал метров триста по Кавалергардской, свернул направо в Тверскую, припарковал машину «ёлочкой» возле тротуара и, прихватив скромный ужин, прогулялся пару минут до парка перед Смольным.

Подсвеченное в сумерках монументальное классическое здание с белыми колоннами желтело в глубине парка. К центральному портику вела прямая широкая аллея, по обеим сторонам которой стелились подстриженные газоны и стояли рядами деревья – лиственницы, липы, дубы, клёны, ясени; по весне здесь даже сакура цвела. В кольцах гигантских гранитных бассейнов шумели фонтаны.

Добрую сотню лет в Смольном гнездились воспитанницы института благородных девиц, потом большевики устроили здесь свой штаб; при советской власти здание заняло правительство, а в постсоветское время Смольный отвели под офис губернатора.

Народу в Петербурге не меньше, чем во всей Финляндии, и статус отдельного субъекта Российской Федерации тоже ко многому обязывает. Администрация города всегда жила в некотором напряжении, но после того, как Одинцов, Ева и Мунин отыскали Ковчег Завета, в Смольном началась уж совсем сумасшедшая жизнь.

Петербург много лет принято было именовать культурной столицей страны, а теперь – с Ковчегом в Михайловском замке – он стал, можно сказать, духовной столицей мира. Это порождало неисчислимые проблемы, разбираться с которыми приходилось день и ночь. Даже в это позднее время окна протяжённого фасада Смольного были освещены, а по аллее взад-вперёд сновали машины с красными дипломатическими номерами и особыми чиновничьими.

– Задали мы вам работу, – хмыкнул Одинцов, сворачивая с аллеи на прогулочную дорожку. Под подошвами туфель заскрипел гравий.

Сумерки сгущались. Парк выглядел особенно тихим и безлюдным по контрасту с муравейником Смольного. Даже днём народу здесь было немного: мамы из окрестных домов бродили с колясками, ошалевшие от лета дети гоняли на велосипедах и время от времени среди деревьев прокатывалась очередная волна китайских туристов. Сейчас редкие бегуны сосредоточенно наматывали круги по парку, да пяток старушек пасли на газонах таких же старых несуразных собак с горящими лампочками на ошейниках.

Одинцов миновал фонтан, который шелестел в полумраке, и горку с клумбой уснувших пионов; расположился на длинной белой скамье под густыми кустами сирени, отхлебнул из бутылки квасу и захрустел мексиканскими чипсами.

Он думал о том, что Салтаханов не сам попал в квартиру, – его впустила Ева. Зачем? Одинцова это интересовало не меньше, чем следователя, но вопросов у него было гораздо больше. Впустила – или привела? Или она специально прилетела из Амстердама на полдня раньше, чтобы встретиться с Салтахановым с глазу на глаз? И ведь не она же убила Салтаханова. Может, с нею был ещё кто-то? Или это Салтаханов явился не один и погиб от руки своего спутника? В любом случае, убийцы Еву не тронули. Почему? Вряд ли её хотели подставить. Но если не её, то кого? Мунина? Он в отъезде. Одинцова? Опять-таки, зачем? Сквозь рыдания Ева успела сказать про флешку, которую принёс Салтаханов, но рядом с телом Одинцов ничего не нашёл. Выходит, она забрала флешку с собой? А куда подевался старый ноутбук? Вопросы множились, и только Ева могла помочь найти на них ответы.

Одинцов доел нáчос, допил квас, прикурил сигарету и глянул в небо. Лёгкий ветерок разогнал ночные облака; из тёмной глубины россыпью посверкивали звёзды. Под этим же небом и этими же звёздами всего в трёх сотнях километров к западу отсюда Ева сейчас искала подходящее место, чтобы поговорить без помех. Ева… Несравненная красавица и невероятная умница, которая перевернула жизнь Одинцова – сперва во время поисков Ковчега, и ещё раз – после…

Смартфон завибрировал и разразился трелью вызова; дисплей в темноте полоснул Одинцова по глазам яркой вспышкой и заставил прищуриться. На дисплее возник игривый снимок тех времён, когда Ева ещё не бросила карьеру манекенщицы и фотомодели, – Одинцов сам выбрал эту аватарку. Он нажал кнопку гарнитуры, вставленной в ухо, и услышал родной голос:

– Это я. Ты поел?

3. Про то, как всё было

Ева специально вернулась из Амстердама днём, а не вечером.

Для этого ей пришлось уладить свои дела с розенкрейцерами в одни сутки. Ночь прошла почти без сна; последнюю встречу Ева провела за необычно ранним завтраком прямо в аэропорту «Схипхол» и девятичасовым рейсом уже летела обратно в Петербург.

Оценить по достоинству причину такой спешки могла только женщина. После того как Одинцов установил зеркала, дом Вараксы в Старой Ладоге устраивал Еву всем, кроме одного: там не было ванны. Старому вояке хватало душевых кабин и шикарной бани. А Ева привыкла не реже раза в неделю принимать ванну с ароматическими бомбочками и эфирными маслами – жертвовать этим ритуалом она не собиралась даже из любви к Одинцову. И кроме того, Еве хотелось устроить романтическое свидание, как в кино: с благоухающей ванной, множеством свечей, лепестками роз на воде и прочими милыми глупостями, которые удивительным образом делают счастливой любую женщину.

В душевой с такими фантазиями не развернуться, но не нанимать же для свидания номер в спа-салоне! Очень кстати Мунин улетел в Англию, квартира Одинцова была свободна, и тамошняя ванная комната вполне годилась. Ева купила в Амстердаме всё необходимое, чтобы к вечеру хорошенько подготовиться и сделать Одинцову сюрприз…

…но едва успела переступить порог квартиры, как ей позвонил Салтаханов. Этот офицер Интерпола во время поисков Ковчега Завета охотился за Евой, Одинцовым и Муниным, держал их в подземном бункере и чуть не угробил, но в последний момент спас жизни всей троице и вообще здорово помог. Когда Ковчег был передан международному сообществу, они с Салтахановым расстались по-доброму, и с тех пор Ева его не видела.

– Надо срочно встретиться, – сказал Салтаханов после приветствия. – Дело есть.

– Давай послезавтра, – в ответ предложила Ева, но он повторил:

– Дело правда срочное. Прости, что я тебя беспокою; это ненадолго. Я пытался дозвониться Мунину, он трубку не берёт.

Салтаханов не упомянул Одинцова. «Видно, всё ещё побаивается», – с некоторым злорадством и гордостью за своего мужчину подумала Ева и смилостивилась.

– О’кей, давай ненадолго. Я сейчас прилетела, только пришла в дом, у меня очень много дел.

Появился Салтаханов быстро и без цветов. Это слегка покоробило Еву, которая привыкла к знакам внимания. Она без лишних церемоний указала гостю кресло в гостиной и потребовала сразу перейти к делу.

Салтаханов начал с упоминания главного преследователя троицы, генерала Псурцева:

– Первый раз он меня вызвал для инструктажа. Это уже потом выяснилось, что мне придётся ловить Одинцова с Муниным… ну, и тебя заодно. А для начала он много рассказал всякой всячины, и я запомнил имя – Борис Зубакин…

Сто лет назад этот Зубакин руководил петербургскими розенкрейцерами, изучал древние науки и литературу, вёл какие-то заумные исследования, после 1917 года остался в России, несколько раз попадал в тюрьму НКВД и в пору репрессий под конец тридцатых годов был расстрелян. Человек во многих отношениях интересный, но такая биография в те поры – не редкость. По-настоящему Зубакин заинтересовал Салтаханова, когда выяснилось, что троица ищет Ковчег Завета: тут уже мистика и древние науки были вполне к месту. Салтаханов использовал момент, когда Псурцев начал отдавать через него приказы подчинённым, и от имени генерала велел собрать на флешку всю информацию по Зубакину. Флешку Салтаханову доставили, но дальше он едва не погиб и уж точно не занимался интеллектуальными упражнениями.

Когда Ковчег был найден и передан международному сообществу, началось расследование. Салтаханов помогал генералу неофициально, поэтому в бюро Интерпола его отстранили от дел, а начинка служебного кабинета была изъята, и вернули всё только несколько дней назад. Понятно, что Салтаханов уже не интересовался Зубакиным, а про флешку и думать забыл. Но когда увидел её сегодня утром – из любопытства подключил к компьютеру.

Содержимое флешки выглядело странно. Во-первых, там оказались не просто файлы с документами: база данных была загружена в специальную программную оболочку. Во-вторых, многие документы имели гриф «Совершенно секретно» и прочие реквизиты, обозначавшие исключительную важность и уникальность. В-третьих, информация о Зубакине разительно отличалась от того, что рассказывал Псурцев.

– Я хотел переслать всё это Мунину, – сказал Салтаханов и положил на журнальный столик матово блеснувшую металлическую флешку, – но он не отвечает на звонки, а главное, программная оболочка блокирует отправку файлов. И копировать тоже не даёт. Может, ты разберёшься?

Ева дёрнула плечом.

– Я не специалист. Давай посмотрим.

Она не стала вытаскивать свой компьютер из дорожного чехла и взяла в комнате Мунина старый ноутбук, который настраивал ещё Варакса. Ева собралась вставить флешку в порт, но Салтаханов сказал:

– Погоди. Главное, когда я залез в базу и стал листать документы, там включился обратный отсчёт.

– В каком смысле? – не поняла Ева.

– Чёрт его знает. Таймер в углу экрана. Столько-то дней, столько-то часов… И с каждой секундой всё меньше. – Салтаханов хмыкнул. – Конечно, не бомба, но всё равно неприятно. И документы по-любому читаются только на самой флешке.

Ева включила ноутбук. Программная оболочка с флешки запустилась без проблем. На экране появились каталоги с документами. Таймер в углу экрана отсчитывал секунды в обратном порядке; Ева прикинула, что показатели обнулятся двенадцатого августа. Если данные и пропадут, это произойдёт ещё через три недели – зря Салтаханов так спешил. Она попыталась скопировать и отправить какой-нибудь файл по электронной почте на собственный адрес. Программа не реагировала.

У Евы не было ни желания возиться с флешкой, ни времени на возню, да ещё с таким деликатным делом. Но Ева решила помочь Салтаханову и махнула рукой со словами:

– О’кей, попрошу знакомого, – имея в виду своего бывшего мужа.

После давнего развода они общались трижды в год: бывший методично поздравлял её с днём рождения, днём Благодарения и Рождеством. За всё это время они виделись только раз, когда их обоих пригласили поработать в одном исследовательском проекте; таких штучных профессионалов на свете немного. Ева была знаменита как математический аналитик с феноменальным чутьём. Бывший муж – она звала его Бóрис, делая ударение на первом слоге, – славился как потрясающий программист и занимался искусственным интеллектом.

Борис был русским, уехал в Штаты накануне краха Советского Союза и поселился в Калифорнии, где процветал по сию пору. Несмотря на глухую ночь, он ответил на звонок в мессенджере и, судя по голосу, обрадовался Еве. С ним она тоже сразу перешла к делу. Борис попросил дать ему удалённый доступ к ноутбуку с флешкой. Несколько минут Салтаханов и Ева смотрели на экран, по которому сновал курсор; там возникали и пропадали меню, открывались чёрные окна, мелькали строчки программных кодов…

– Чёрт его знает, – вслед за Салтахановым сказал, наконец, Борис. Он велел включить видеосвязь, появился в окошке на мониторе и спросил Еву: – Где ты вообще это взяла? Оболочка мощная и сама себя копировать не даёт… Ну, это мы ещё посмотрим. Я её сейчас немного раскурочу, загружу к себе и поковыряю. Придётся вам подождать.

По экрану снова заметался курсор, а Ева вспомнила о гостеприимстве.

– Чай будешь пить? – спросила она Салтаханова. – Мы здесь не живём, Мунин живёт, я не знаю, что у него есть.

Холодильник был арктически пуст, в кухонном шкафу нашлась только пустая картонная упаковка от чая, макароны не в счёт. Ева открыла дверцу под раковиной, чтобы выбросить упаковку, – и в нос ей ударила едкая вонь. Разгильдяй Мунин перед отъездом не вынес мусорное ведро. Ева мысленно обругала историка последними словами, оставила Салтаханова перед компьютером, а сама увязала мусор в пластиковый пакет и отправилась во двор искать помойку.

Выполнив миссию, Ева подумала, что Салтаханова всё же надо напоить чаем и самой не мешало бы что-нибудь съесть. Она заглянула в магазин по соседству, а когда вернулась домой с покупками – обнаружила своего гостя мёртвым.

Салтаханов лежал навзничь посреди гостиной возле журнального столика. Глаза его были вытаращены, руки свела последняя судорога. Ни крови, ни следов борьбы Ева не заметила. Ноутбук с флешкой пропал.

В ужасе Ева хотела бежать из квартиры, но побоялась наткнуться на убийцу. И тут же у неё мелькнула мысль: а вдруг убийца всё ещё в квартире и готовится напасть? Ева бросилась на кухню, схватила самый большой разделочный нож и, забившись в угол, стала звонить Одинцову.

– Когда ты выходила и возвращалась, на лестнице или во дворе никого подозрительного не видела? – задал Одинцов дежурный вопрос после того, как Ева рассказала свою историю.

Особого смысла спрашивать не было, ведь она никого в доме не знала, да и думала совсем про другое. А он теперь думал о том, что Еве здорово повезло. Убийца или убийцы явно шли за флешкой; скорее всего, у них были инструкции насчёт Салтаханова, но, попадись им Ева… Таких свидетелей в живых не оставляют. А Одинцов тем временем продолжал бы спокойно рыбачить на Волхове, жмуриться от летнего солнышка и слушать, как тихонько гудит удилище, о которое стукаются стрекозы.

Он поёжился, сидя на скамейке в парке у Смольного, и представил себе одинокую перепуганную Еву, которая ждала от него помощи на берегу моря в другой стране. Дорого дал бы Одинцов за то, чтобы оказаться рядом, обнять её крепко-крепко и уже больше никуда не отпускать!

– Миленький, – раздался в гарнитуре жалобный голос Евы, – всё ведь уже закончилось. Мы нашли Ковчег, отдали. Но почему тогда?..

Она всхлипнула и, похоже, опять была готова расплакаться.

– А с чего ты взяла, что это как-то связано с Ковчегом? – поспешил спросить Одинцов. – Никак не связано. У Салтаханова наверняка проблем было выше крыши, он же из Интерпола. Наступил кому-то на хвост, какой-нибудь банде международной, а его вычислили и отомстили. Конечно, жалко мужика, но ты тут вообще ни при чём. Просто случайно подвернулась.

Одинцов говорил глупости и догадывался, как ответит Ева, но её надо было отвлечь. Пусть лучше анализирует ситуацию, в этом ей нет равных. Трюк удался: Ева всхлипнула ещё раз и заговорила уже спокойнее по-английски.

– Даже если всё случайно, – сказала она, – теперь меня будут подозревать в убийстве. Меня будут искать. Флешку кто-то забрал. Когда эти люди поймут, что я знаю про базу данных на флешке, они тоже будут меня искать. И полиция тоже. Я слишком близко к России. Мне лучше быть в Штатах. По крайней мере, оттуда не выдадут, и что-то всегда можно будет сделать.

– Умница ты моя, – сказал Одинцов. – Как же я тебя люблю… Чем скорее ты доберёшься до Штатов, тем лучше. Тяжело, конечно, но ты спи в самолёте, не надо гостиниц. Бери ближайший рейс и лети куда угодно, лишь бы в ту сторону.

Ева продолжала, словно не слыша:

– Только всё это не случайно. Ты сам знаешь, с Ковчегом ничего не бывает случайно. И флешка такая странная не случайно. И про Зубакина информация там не случайно… Мы что-то не сделали. Что-то не закончили. От нас хотят ещё чего-то.

Одинцов чуть было не спросил – кто хочет? – но вовремя прикусил язык и поинтересовался:

– Как думаешь, твой бывший успел скачать флешку?

– Не знаю. Ты же сказал никому не звонить.

– Правильно. Зря пугать не надо. – Одинцов тоже заговорил спокойным и деловым тоном. – И вообще суетиться не надо. Но надо поспешать. Флешку забрали вместе с ноутбуком. Наверняка удастся проследить, кто пытался её скачивать. Если на ней действительно что-то важное, этот твой… Бóрис тоже в опасности.

– Ты ревнуешь? – неожиданно обрадовалась Ева. – Миленький, я так тебя ждала… так мечтала провести с тобой эту ночь… Ну почему у нас всё не как у людей?!

Одинцов шутливо повысил голос:

– Но-но, я бы попросил! У нас всё лучше всех. Это у людей всё не так, как у нас. Пусть завидуют. А ты мне поводов не давай, и я не буду ревновать. Езжай в аэропорт – сама говорила, часики тикают. Сообщи, куда и каким рейсом полетишь. Вообще звони. Всё время звони, слышишь? Всё время! Целую тебя, моя хорошая. Всё будет хорошо. Езжай.

На его последних словах смартфон пиликнул: долгий день приближённого числа «пи» закончился.

4. Про непорядок в Калифорнии

Борис остолбенел.

В его домашнем кабинете было три монитора, и от зрелища на крайнем левом Бориса бросило в холодный пот. По спине скользнули противные липкие капли. Он с усилием проглотил ком, вставший в горле, и пересохшими губами шепнул:

– Гос-споди боже мой…

Прошлой ночью Бориса обрадовала неожиданная просьба Евы о помощи с какой-то безделицей. К тому же бывшая жена не поскупилась на лесть.

– Когда нужен компьютерный гений, – мурлыкала она, – о ком ещё я могу подумать?

В ответ Борис позволил себе неуклюже пошутить – мол, проведём ночь вместе, как в старые добрые времена… Ева тут же поставила его на место:

– И не надейся. У нас одиннадцать часов разницы. Это у тебя в Калифорнии ночь, а я в России, тут уже середина дня.

Радости снова поубавилось, когда Борис не смог быстро вытащить базу данных с флешки: задача оказалась не пустяковой. Он получил удалённый доступ к ноутбуку, в который была вставлена флешка, попросил включить видеосвязь, чтобы разговаривать не вслепую, – и совсем сник, увидав рядом с Евой симпатичного крепкого мужчину. Более того, бессердечная Ева оставила их общаться друг с другом, а сама куда-то ушла.

Мужчина маячил в окошке программы видеосвязи на левом мониторе. Он попытался из вежливости завязать беседу; Борис эту попытку пресёк, пробурчав какие-то извинения; приглушил звук, отвернулся к правому монитору и демонстративно сосредоточился на базе данных…

…которая заставила его похрустеть мозгами. Где только Ева такую взяла?! Объём информации был довольно скромным. На кой чёрт понадобилось убирать с него многослойную защиту? Останься Ева у компьютера, Борис непременно пошутил бы насчёт того, что она, похоже, стала работать с разведкой.

Уровень защиты в самом деле производил сильное впечатление. Таймер отсчитывал время до самоликвидации всех документов. Документы были закодированы, а декодер, без которого их не прочтёшь, встроен в саму базу. Кто-то не хотел, чтобы файлы копировали или пересылали, поэтому надёжно заблокировал такую возможность. Вдобавок выяснилось, что программа-шпион идентифицирует компьютеры, которые получали доступ к базе, и отслеживает, куда с них пытались отправить файлы. Это было уже чересчур.

– Могу я узнать… – раздражённым тоном начал Борис, снова поворачиваясь к монитору с коллегой Евы…

…но окошко видеоканала сделалось чёрным. Через мгновение сигнал пропал: удалённый компьютер отключился. Борис попробовал восстановить связь – ничего не вышло. В раздражении он не стал звонить Еве – в конце концов, кому нужна эта база, ему или ей?! На часах под утро… Борис бросил работу и отправился спать.

Встал он по обыкновению рано, всего через несколько часов. Еве не звонил из принципа, она тоже не перезванивала. Над Пало-Альто сияло солнце. Со стаканом свежевыжатого сока Борис уселся перед компьютером. Его ждала кое-какая работа, но сперва на центральном мониторе появилось ёрническое поздравление от коллеги с двадцать вторым июля – днём приближённого значения числа «пи», – а потом взгляд упал на правый монитор с базой данных; руки сами потянулись к клавиатуре…

…и Борис не заметил, как погрузился в борьбу, которую не закончил ночью. Он работал без перерыва на ланч; защитные программы сдавались одна за другой – до тех пор, пока неприступная, как Форт Нокс, база не превратилась в каталог раскодированных файлов. Теперь их можно было просматривать при помощи обычных программ, копировать, пересылать – словом, делать с ними что угодно.

Из любопытства Борис открыл один файл, другой… Там оказались отсканированные документы, в основном тексты, напечатанные на пишущей машинке, с прибавлением рисунков и таблиц. К удивлению Бориса, документы были датированы серединой 1930-х годов, большинство на бланках ОГПУ НКВД с грифом «Совершенно секретно», а некоторые – даже с примечанием «Отпечатано в одном экземпляре».

Борис эмигрировал незадолго до краха Советского Союза и бóльшую часть жизни провёл в Штатах. Но какой эмигрант не знает, что ГПУ – это старое название КГБ? А что КГБ не сулит ничего хорошего, знают во всём мире. И всё же по-настоящему настроение Борису испортили резолюции в углах документов, сделанные то синим, то красным карандашом. Он не поверил своим глазам, когда под одной резолюцией увидел размашистую синюю подпись «И. Сталин» и встретил эту же подпись ещё несколько раз, наугад открывая файл за файлом.

– Ева, ты куда влезла? – вслух сказал Борис. – И во что меня втравила?

Похоже, вчерашняя шутка насчёт разведки переставала быть шуткой. Борис пятернёй взъерошил волосы на макушке. Вот же чёрт… Он попробовал связаться с Евой через мессенджер, но Ева не отвечала. Ну да, конечно, если сейчас в Калифорнии день, – значит, у неё в России ночь…

Тут у Бориса мелькнула мысль: пока он с удовольствием разглядывал Еву на мониторе и млел от её лести, не обмолвилась ли она об источнике этой базы данных? Не упоминала ли, зачем ей нужны старые советские файлы, да ещё с таким автографом?

По работе Борис регулярно использовал видеоконференцию, и программа автоматически записывала его переговоры с коллегами для последующей расшифровки. Вчерашний сеанс связи с Евой тоже был записан целиком – вплоть до момента, когда её ноутбук отключился и перестал реагировать на вызовы. Борис запустил файл записи в режиме обратной перемотки…

…и теперь остолбенело таращился на крайний левый монитор. Потому что вслед за чёрным полем в конце записи он увидел незнакомого человека, который рукой в перчатке поднял крышку ноутбука, а когда человек попятился – перед веб-камерой откуда-то из-под стола появился коллега Евы с перекошенным лицом и сел на место; лицо его приняло спокойное выражение, он начал оборачиваться к человеку в перчатках, который отступал, пропуская вперёд ещё одного – с пистолетом в руке, а коллега Евы снова спокойно посмотрел в монитор, в то время как двое незнакомцев продолжили пятиться один за другим и вышли из кадра.

– Гос-споди боже мой…

Борис чувствовал, как сердце частыми тяжёлыми ударами разрывает грудь и мешает дышать, а по спине струится липкий холодный пот. Он дрожащими пальцами остановил запись – и включил снова уже в обычном режиме, по-прежнему не сводя с монитора глаз, расширенных ужасом.

Коллега Евы, кавказского имени которого Борис не запомнил, бросал редкие взгляды на монитор и временами покусывал ноготь большого пальца: заметно было, как он скучает. Потом в кадре за его спиной появился человек с поднятым пистолетом. Видимо, кавказец услышал шаги, начал оборачиваться – и тут раздался едва слышный хлопок выстрела. Коллега Евы переменился в лице, схватился скрюченными пальцами за грудь и за горло и упал, а из-за спины человека с пистолетом к ноутбуку подошёл второй, в перчатках, и захлопнул крышку. Экран стал чёрным; через мгновение связь оборвалась.

До сих пор Борис видел убийства только в боевиках, а тут… Он застонал:

– Ч-чё-орт! – Его затрясло, по щекам текли слёзы. – Чёрт!

С треском разрывая воротник, Борис потащил через голову влажную от внезапного пота футболку; вытер ею мокрое лицо и подмышки и, шатаясь, побрёл на кухню. Там он достал из холодильника початую бутылку водки, щедро налил в первую попавшуюся кружку и залпом выпил. Его сразу стошнило в раковину.

Способность размышлять вернулась, когда Борис умылся, почистил зубы и немного пришёл в себя. Он только что взломал базу данных, которая имела отношение к КГБ… или как там теперь называется в России эта спецслужба? Человека, связанного с базой, убили у него на глазах. Может, и Ева не отвечает на звонки не из-за позднего времени, а потому, что её уже нет в живых.

– Чёрт!

Теперь надо срочно что-то делать, потому что следующей жертвой станет он: база данных отслеживала каждого пользователя, а Борис не был хакером и манипулировал с информацией, не таясь. Попался, как мальчишка… Но кто сможет его защитить? К кому обратиться, куда звонить? В службу 911? В полицию? В ФБР? В ЦРУ? Или всем сразу? И что он им скажет?

Борис рухнул на диван в гостиной, вцепился всеми пальцами в волосы и застонал. Идиот! Ну какой же он идиот! Зачем было помогать Еве?! Чтобы покрасоваться в роли компьютерного гения, которого она по глупости потеряла много лет назад? Да любой из его ассистентов расправился бы с этой базой в два счёта!.. Чтобы показать своё благородство? Кому – себе или ей? Но себя не обманешь, а Ева после развода ни разу ему не позвонила и безразличным тоном отвечала на звонки по праздникам три раза в год…

Почему, ну почему его не насторожил ночной звонок?! Ведь Еве достаточно моргнуть, чтобы к ней выстроилась вереница компьютерщиков, готовых к услугам. И неважно, происходит это в России, в Штатах или на Южном полюсе: мужики млеют от неё где угодно. Только Ева позвонила именно ему – в расчёте на то, что бывший муж-дурачок не станет задавать лишних вопросов: ни какие у неё дела с русскими, ни откуда, чёрт возьми, всё-таки взялась эта база данных…

Стоп! Борис перестал скулить, отпустил волосы и сел на диване. Ведь Ева ему что-то говорила! Ну да, он по обыкновению звонил с поздравлениями к Рождеству, и она тогда сказала… да-да-да… Прошло семь месяцев – Борис уже не помнил мелких подробностей, но Ева совершенно точно говорила, что весной у неё начинается новый длинный контракт, что работать она едет в Россию и что её снова нанял Хельмут Вейнтрауб. Получается, ниточки от злополучной базы данных тянутся к старому миллиардеру!

Давным-давно Вейнтрауб финансировал тот исследовательский проект, на котором Борис познакомился с Евой. Ни для кого не было тайной, что старик патронирует красавицу, в которую безнадёжно влюблён. Когда Ева закрутила роман с Борисом, карьера молодого русского эмигранта оказалась под угрозой. Миллиардеру стоило шевельнуть пальцем, и от соперника даже мокрого места не осталось бы. Но Вейнтрауб не стал мстить. Более того, он что-то подарил им на свадьбу, а потом спокойно ждал, когда бушующая страсть колоритной парочки сойдёт на нет. Ждать пришлось недолго; Ева вскоре развелась с Борисом и с тех пор опять принадлежала старику – насколько это вообще было возможно.

Борис вернулся к компьютеру и, унимая дрожь в пальцах, перенёс видеофайл с записью убийства и документы из базы на собственную флешку. Дополнительная копия отправилась в удалённое облачное хранилище, куда он складывал самую важную и секретную информацию. Все следы работы Борис тщательно подчистил, а тем временем окрепла его уверенность в том, что Вейнтрауб наверняка ещё не знает про трагические события в России. Но даже если и знает – ему неизвестно, что Борис взломал базу. При этом Ева миллиардеру далеко не безразлична, файлы с флешки без сомнения важны – и не менее важно сохранить в секрете свою причастность к преступлению. Значит, именно Вейнтрауб лучше кого бы то ни было поймёт ситуацию, в которой оказался Борис, и обеспечит его защиту!

Дело было за немногим: связаться со стариком. Не тот случай, когда мобильный номер или адрес электронной почты легко найти в Интернете, но Борис привык бережно обращаться с информацией и хранил номер Вейнтрауба ещё со свадебных времён. Только ни по телефону, ни тем более в почтовой переписке ничего рассказывать он не собирался. Тут нужна личная встреча! Старый миллиардер вспомнит его… или не вспомнит, но имя Евы заставит выслушать Бориса. Остальное сделают секретные файлы и видеозапись гибели коллеги Евы. А дальше уже Борису придётся послушать, что предложит Вейнтрауб.

Жил старик во Флориде. Это Борис легко проверил и не сомневался, что в почти столетнем возрасте Вейнтрауб вряд ли колесит по свету: скорее, старый паук плетёт свою паутину, не выходя из особняка. Значит, ловить его Борису не придётся. Достаточно перелететь страну поперёк, с Западного побережья США на Восточное, и добиться аудиенции.

Пока Борис бронировал авиабилет на ближайший рейс до Майами, из немыслимых глубин памяти выплыла песенка, которую он ещё пионером пел в школьном хоре:

Были сборы недолги.

От Кубани и Волги

мы коней поднимали в поход…

Пам-парам!

Других слов Борис не помнил и мычал себе под нос куцый обрывок на разные лады, складывая вещи в дорожную сумку.

От Вейнтрауба его сейчас отделяли четыре с лишним тысячи километров. «Старт в одиннадцать вечера, – думал Борис, – шесть часов лёту и три часа разницы между западом и востоком. Пока выберусь из аэропорта, пока сниму отель, будет около девяти утра. Скорее всего, старик в такое время ещё спит. Это даже хорошо. Как раз успею привести себя в порядок – и в бой!» Он снова затянул школьную песенку.

На смену недавнему ужасу пришло воодушевление. Разве мог Борис ещё вчера мечтать о встрече с самим Вейнтраубом?! И тем не менее уже завтра эта встреча неизбежно состоится и приведёт к столь же неизбежному альянсу.

Не было бы счастья, да несчастье помогло… Борис прогонял назойливую мысль о том, что за его приближение к миллиардеру Ева заплатила жизнью. Теперь уже ничего не поделаешь! К тому же в гибели бывшей жены он не виноват, а если совсем по-честному, то наоборот – это Ева его подставила, с умыслом или без.

В такси Борис попросил водителя включить музыку погромче. От Пало-Альто до аэропорта в Сан-Хосе было минут двадцать езды, но ещё раньше мощный призыв «Не плачь!» от группы Guns’n’Roses напрочь вышиб из головы бравурный мотивчик про Кубань и Волгу…

…а когда самолёт взмыл в ночное небо и взял курс на восток, Борис уже окончательно успокоился и задремал перед непростым завтрашним днём.

5. Про тягу к путешествиям

Главное решение Одинцов принял в парке у Смольного даже быстрее, чем за семь вздохов. Он ещё продолжал говорить с Евой, но в голове уже сложился план ближайших действий. Первая задача потребовала некоторой возни со смартфоном; следующим пунктом программы был звонок Сергеичу.

– Мои на даче, – ответил тот, имея в виду жену с внуками, – а я всё там же. Щи в котле, каравай на столе, водка в морозилке… Жду.

Одинцов собрался ночевать у Сергеича не только потому, что снять номер в приличной гостинице было проблемой. Старый друг Варакса, похохатывая, часто повторял еврейскую мудрость: если проблему можно решить деньгами, это не проблема – это расходы.

По работе в музее Михайловского замка Одинцов знал, что Петербург принимает за лето миллионов шесть туристов. Но так было раньше, а с нынешней весны, когда мир узнал о найденном Ковчеге Завета, в город повалили совсем уже немыслимые толпы со всего света.

Ковчег никому не показывали; замок охраняли надёжнее, чем Кремль, и новых достопримечательностей на берегах Невы не появилось, но место силы неудержимо влекло людей само по себе. Номера в гостиницах от люксовых пяти звёзд до скромных двух, продавленные койки в хостелах и общежитиях, комнаты даже в спальных районах Петербурга и тесные каюты на десятках теплоходов, ошвартованных вдоль набережных, были забронированы подчистую…

…и всё же Одинцов нашёл бы, где переночевать. Но поехал он именно к Сергеичу.

Седоусый отставной подполковник управлял сетью автомастерских под лаконичным названием «47», которая принадлежала погибшему Вараксе. Бизнес был давний, хорошо налаженный, а первыми сотрудниками Вараксы когда-то стали демобилизованные подчинённые и близкие коллеги. Многие из них, как Варакса с Одинцовым, прошли подготовку в КУОС. Аббревиатура обозначала Курсы усовершенствования офицерского состава, а за невзрачной расшифровкой скрывалась школа, где тренировали диверсантов. Собирали со всей страны лучших – и делали лучшими из лучших.

В сверхжёсткую программу подготовки входили боевые единоборства, владение всеми видами оружия и вождение всех видов транспорта; разведка и партизанская война, альпинизм и дайвинг, выживание в экстремальных ситуациях, психология, криминалистика и многое-многое другое. У каждого выпускника в послужном списке числился не один десяток изощрённых спецопераций по всему миру.

Клиенты мастерских считали название «47» намёком на сорок седьмой регион России: так на автомобильных номерах обозначается Ленинградская область. Но Варакса имел в виду старинную японскую легенду про сорок семь ронинов – самураев без господина, которые сумели объединиться и защитить свою честь.

Такими же брошенными на произвол судьбы оказались и офицеры элитного спецназа, когда рухнул Советский Союз. Кто-то подался в наёмники, кто-то в бандиты… Многие из тех, для кого честь и присяга были не пустым звуком, пришли к Вараксе – в его первую мастерскую «47». Заработка вполне хватало на поддержание штанов и на прокорм семьям. Боевых навыков авторемонтники не растеряли, поэтому лихие люди быстро научились обходить их стороной. Вскоре Варакса открыл вторую мастерскую, за ней появилась третья, и со временем по городу и области выросла целая сеть, которая процветала по сию пору.

На службе Сергеич был заместителем Вараксы. Ту же позицию он сохранял в бизнесе. Теперь, после гибели Вараксы, сеть «47» по его завещанию должна была перейти частью к Одинцову и частью – к Сергеичу с командой из самой первой мастерской. Разногласий не возникло. Гнилой народ рядом с Вараксой не приживался: братство, много раз проверенное огнём и кровью, благополучно прошло проверку деньгами.

Правда, услышав от Евы про смерть Салтаханова, Одинцов поймал себя на грешной мысли, что с беднягой поквитался Сергеич или кто-то из ронинов. Как-никак Салтаханов был косвенным виновником смерти Вараксы. Но мстителям не имело смысла ждать несколько месяцев, а потом убивать его именно в квартире Одинцова. Версия выглядела хлипкой и рассыпалась окончательно, когда Одинцов осмотрел труп.

Учёба в КУОС осталась далеко в прошлом, но и тогдашней подготовки хватило, чтобы понять: Салтаханов убит не случайно, а намеренно. В него стреляли ядовитым дротиком-шприцем, и яд был быстродействующим. Одинцов припомнил сакситоксин, популярный в ЦРУ. Когда-то пилотам американских самолётов-шпионов U-2 выдавали капсулу, спрятанную в серебряном долларе. Летальная доза – доли микрограмма. Действует почти мгновенно, экспертизой не определяется. Впрочем, наука не стоит на месте: это мог быть и фторацетат, и что-нибудь более хитрое. Есть яды, которые парализуют дыхание, и человек при полном сознании умирает от удушья в считаные секунды. Похоже, именно так погиб Салтаханов: выпученные глаза, перекошенный рот, скрюченные пальцы…

…а для Одинцова это значило, что Сергеич и ронины к убийству непричастны. Слишком уж экзотический способ. Они бы казнили виновника смерти своего командира гораздо проще.

Сергеич встретил Одинцова холостяцким столом, из морозилки появилась обещанная бутылка. Первую стопку выпили со свиданьицем; после небольшого перерывчика махнули вторую за здоровье и третью – не чокаясь – за тех, кого уже нет на свете. После ритуала Сергеич сказал:

– Ну, не томи. Чего тебя ночами носит? Я думал, ты с красоткой своей у Вараксы загораешь…

– Есть проблемы кое-какие.

– Проблемы? – Сергеич тут же вспомнил присказку погибшего командира, и Одинцов повторил:

– Проблемы, проблемы. Деньгами не решить. Хотя деньги тоже понадобятся. Расходы будут.

– Не вопрос, – откликнулся Сергеич, наливая по четвёртой. – Какие вводные?

Одинцов закурил и взглядом указал на стопку:

– Тормози, завтра день тяжёлый. Это последняя.

Они с Сергеичем были не из доморощенных грамотеев, которые вместо «последняя» говорят «крайняя». Российские боевые офицеры знают: есть крайняя необходимость и крайняя плоть, есть крайний случай и Крайний Север, но стопка, после которой ты остановишься, – именно последняя. Точка.

– Мне нужна сумка-сосиска, – сказал Одинцов. – У тебя была, я помню. Безымянная карта Visa нужна. Корпоративная сгодится. За счётом надо будет следить и подбрасывать денег, если что. Наличными долларов семьсот в мелких купюрах. Это всё чем раньше, тем лучше. И по готовности меня до Москвы машиной добросить.

– Машина твоя или?..

– Или. Мою отогнать в Ладогу. И мобильник туда отвезти. Пусть на зарядке включённый стоит. Дом проверить и закрыть нормально. Двери, ставни… Продукты забрать, чтоб не протухли, пока меня не будет. Хотя лучше, чтобы там недельку пожил кто-то из твоих бойцов. Найдёшь двоих понадёжнее?

Сергеич разгладил седые усы.

– У меня все надёжные. А Ева как же?

– Она в отъезде.

– Тэ-экс… Кот из дома – мыши в пляс? Или ты за ней в Штаты собрался?

Одинцов с удивлением взглянул на Сергеича. Неуклюжее на слух, но железобетонное правило гласит: подробности любой операции доводятся до личного состава в части, их касающейся. Каждый знает только то, что ему положено, и уж точно не проявляет излишнего любопытства. Сергеич выдержал взгляд.

– Не надо на меня так смотреть, – сказал он. – Серьёзные дела в одиночку не делаются. Варакса доигрался, и ты доиграешься. У тебя же вроде всё в порядке было. Что вдруг стряслось?

– Ничего особенного. Будем здоровы! – Одинцов чокнулся со стопкой Сергеича, стоявшей на столе, и залпом выпил. – Я же в отпуске. Захотелось на Кубу слетать.

– Угу. На золотой пляж Варадеро. В брóнике, срочно, без визы, без следов, и чтобы все думали, что ты в Ладоге…

Сумка-сосиска, которую помянул Одинцов, получила название за форму. С виду ничего особенного, но её кевларовые стенки быстро превращались в лёгкий бронежилет со вставными керамическими пластинами. Достаточно, чтобы защитить от ножа и даже пистолетной пули. Неприметная сумка и пластины, упакованные среди прочих дорожных вещей, у пограничников подозрений не вызывали. А облегающая защита, которая незаметна под одеждой, иногда бывает очень кстати.

Корпоративная кредитка не позволяет проследить конкретного плательщика. Имея некоторый запас наличных, можно не обращаться лишний раз к банкомату и не маячить перед камерой слежения. Наличные доллары, само собой, наводят на мысль о Штатах. И карта Visa в Америке удобнее: рубли с неё сразу переводятся в доллары, хотя и по грабительскому курсу российских банков. А карта Master – для Европы: если с неё платить долларами, это двойные комиссионные и двойной грабёж, потому что сперва банк сам у себя за рубли покупает евро и потом уже за евро покупает доллары.

Продукты в холодильнике, наскоро закрытый дом в Ладоге – это признаки мгновенно принятого решения. Одинцов, отправляясь в город, ещё не предполагал, что сутки спустя улетит за границу и, похоже, надолго. Тому, кто станет следить за ним по перемещениям телефона между сотовыми станциями, включённый телефон будет исправно сигналить, что хозяин по-прежнему отдыхает на Волхове.

Если в староладожском доме поселится кто-то из людей Сергеича, это позволит выиграть ещё минимум сутки-двое: на звонок или даже приезд незваных гостей всегда можно ответить, что Одинцов отправился рыбачить – вот и машина его здесь! – а мобильник дома оставил. С кредитки недолго купить новый телефон и новый номер на чужое имя.

Ещё один признак срочности – вылет регулярным рейсом из Москвы. Есть чартеры из Петербурга, но их почти всегда задерживают, а то и вовсе отменяют. К тому же чартер по пути садится в Мюнхене, Мадриде или Париже: стыковки там часов по шесть, и путешествие до Кубы может занять больше полутора суток. А прямой рейс надёжен, отправляется по расписанию и прибывает на место вдвое быстрее.

Куба – это ближайшая к Штатам страна, куда россиянин может прилететь без визы. Но там вряд ли нужен бронежилет. Значит, Куба – не конечный пункт маршрута. Одинцов собрался туда срочно; из Петербурга он хочет попасть прямо в московский аэропорт к самолёту, и попасть не другим самолётом или поездом, которых полно, а домчаться по скоростной магистрали на машине, чтобы опять-таки следов не оставить…

Словом, серьёзные намерения Одинцова были для Сергеича очевидны.

– Шерлок Холмс хренов, – дружелюбно сказал ему Одинцов. – Если появятся новые вводные, сообщу. А пока что есть, то есть.

Сергеич не ошибся: Одинцов задумал вслед за Евой попасть в Штаты и готов был нарушить подписку о невыезде. В конце концов, его ни в чём не обвиняют, он всего лишь свидетель. Неприятности, связанные с нарушением, вряд ли будут серьёзными – по крайней мере, на первых порах. А вот Еве угрожала опасность вне зависимости от того, успел её бывший муж скачать базу данных с флешки или нет. Российская полиция достать Еву не сможет, но убийцы Салтаханова – не простые бандиты и вряд ли остановятся, пока не уничтожат опасную свидетельницу. Значит, надо быть рядом с Евой; повидаться с её бывшим, выяснить, чем так важны документы на флешке, и понять, как вывести Еву из-под удара.

Борис интересовал Одинцова только в той степени, в которой от него зависела судьба Евы, а вот насчёт Мунина тоже предстояло что-то придумать. Весенние приключения с Ковчегом показали: если дело касается двоих из их троицы – значит, оно касается и третьего. Причём историк сам на днях накаркал неприятности себе, а может, им всем.

Мунин прикатил в Старую Ладогу перед отправкой в Англию, разнежился на солнышке у мангала и за шашлыком под красное вино пустился в рассуждения.

– Чем глубже я копаю тему Ковчега Завета, – говорил он, – тем яснее понимаю, что мы толком ничего не выяснили.

– Как это? – От удивления Одинцов перестал насаживать мясо на шампуры и уставился на Мунина, который продолжал:

– А так. Найти мы его, конечно, нашли, путь от Иерусалима до Петербурга более-менее проследили, но это верхушка айсберга. Самое начало. Теперь надо разбираться в деталях.

– Есть кому разбираться, – проворчал Одинцов, возвращаясь к мясу. – Точно не нашего ума дело. Полгорода экспертов собралось, и ещё полмира на ушах стоит… Разберутся. Я тебе так скажу. У нас троих была задача, и мы её выполнили от и до. Ковчег теперь в Михайловском замке, а мы свободны. Есть правило: закончил дело, отчитался по результатам – и выбрасывай из головы. Если бы я все свои операции продолжал в уме крутить, давно рехнулся бы.

Мунин язвительно усмехнулся:

– Непохоже, чтобы вы про Эфиопию забыли. У Псурцева в бункере оч-чень обстоятельный рассказ получился! И как вы полевого командира ликвидировали, и как БМП угоняли, и как с Вараксой познакомились, и дальше…

– Я не сказал, что надо забыть. Я сказал – выбросить из головы и не мусолить. А в бункере от моего рассказа многое зависело, – напомнил Одинцов. – В том числе твоя жизнь, между прочим. Про ту операцию все всё знали. Даже если бы я что-то забыл, напомнили бы. И то, что в Эфиопии случилось, – из ряда вон, поэтому в памяти крепко сидело. Ты диссертацию пишешь? Вот и пиши. А я с Ковчегом закончил… Мы закончили. Да, моя хорошая?

Одинцов обернулся за поддержкой к Еве, которая живописно изогнулась в шезлонге с бокалом в руке. Но Ева неожиданно заняла сторону Мунина и сказала:

– Он прав. Пока вопросов больше, чем ответов.

– Вот-вот! – обрадовался историк. – С нами в госпитале был дядька один с афáзией Брóка – помните?

Одинцов снова проворчал:

– В госпитале меня как-то больше мои болячки интересовали. Охота была голову забивать… афазия… Ты про того мужика, который пулю в лоб схлопотал? – Он пояснил для Евы: – Лежал там один везунчик подстреленный. То ли из Сирии, то ли из Центральной Африки привезли… Живой остался, но ребусами разговаривал.

– Точно, ребусами, – сказал Мунин. – А почему? Я у врачей спросил. Оказывается, в мозгу, как раз в лобной доле, есть двигательный речевой центр. Называется – центр Брока. Если этот центр повреждён, у человека распадается грамматика. То есть он говорить может, но путает время и падежи, тормозит, забывает слова, начинает искать другие… ну, синонимы какие-нибудь, чтобы смысл сохранить… Опять путается и в результате тормозит ещё больше. Это и есть афазия.

Одинцов уложил шампуры с мясом над жаркими углями – плотно, один к одному, – и вытащил из пачки сигарету.

– Родное сердце, – прикуривая от мангала, сказал он Мунину, – сделай милость, не надо меня путать. У нас у всех… особенно у вас двоих, с лобными долями всё в порядке. И я, хоть убей, не пойму, зачем старое ворошить. Пей вино, ешь мясо, загорай… Соревнуйся вон с Евой!

Ева потянулась лоснящимся бронзовым телом и лениво предупредила:

– У нас в Штатах тебя взяли бы в тюрьму за расизм. Нельзя шутить про цвет кожи.

– У вас в Штатах ещё недавно негров линчевали, – огрызнулся Одинцов. – Ну хорошо, афроамериканцев, какая разница?.. И законы у вас дурацкие. Потому что негр – это чёрный человек, и ничего обидного в слове нет. И кожу твою я люблю больше всех на свете. А разговоры медицинские терпеть не могу.

Мунин подлил себе вина и сказал миролюбиво:

– Про медицину я для примера. Мы, пока искали Ковчег, вели себя, как тот мужик с афазией. Что-то местами переставляли, чему-то замену искали… тыкались, пыкали-мыкали… С грехом пополам нащупали что-то похожее на то, что должно было быть. Повезло. Теперь надо вглубь копать.

– Ты прав! – снова поддержала его Ева, переходя на английский. – Мне биологи на одном проекте рассказывали про интересный эксперимент. Смотри`те. Человек хранит в памяти сотню тысяч слов. Большой словарь, да? Вот такой! – Она растопырила длинные тонкие пальцы, показывая толщину словаря. – А нужное слово мы в нём находим за миллисекунды. Почему так быстро? Неужели успеваем каждый раз перебрать весь словарь? Так вот, учёные выяснили, что за смыслы слов отвечают те же зоны мозга, что и за действия…

Ева грациозно выскользнула из шезлонга; пересела к столу, за которым устроился Мунин, и продолжала, глядя на Одинцова:

– Смыслы заранее рассортированы в голове, чтобы искать было удобнее. Ты уже знаешь, где лежит то, что тебе нужно… О’кей, какого цвета трава?

– Зелёного, – глянув на лужайку и пытаясь уловить подвох, осторожно сказал Одинцов.

– Зелёного, конечно! Ты ответил быстро, потому что смысл слова «зелёный» хранится в той же части мозга, благодаря которой ты видишь цвет. А смысл глагола бежать хранится в зоне, которая управляет работой ног.

– И я о том же, – встрял довольный Мунин. – Что касается Ковчега, некоторые смыслы мы нашли. Теперь осталось понять, с какими действиями они связаны. Чтобы не случайно угадывать, а точно знать.

Хитроумные Мунин и Ева прекрасно понимали друг друга. Одинцов по-прежнему изумлялся полёту мысли своих компаньонов, но тогда, несколько дней назад, он не придал значения случайному разговору. Мало ли о чём болтают приятели за бутылочкой красного вина и сочным шашлыком! А теперь выяснялось, что у событий недавнего прошлого действительно есть скрытые смыслы, которые связаны с действиями…

…и ещё как связаны! Салтаханов убит, Ева перепугана и вынуждена бежать на другой край земли, а сам Одинцов стремительно наживает себе проблемы с российской полицией и ещё много с кем. Потому что манёвры неизвестного противника заставляют его действовать не только в ответ, но и на упреждение.

Наволочка, которую выдал Сергеич, пахла свежевыглаженным бельём. Одинцов глубоко вдохнул запах, напоминающий детство, намотал чётки Вараксы на запястье, как браслет, и вскоре крепко заснул.

6. Про привет из прошлого

Для того, чтобы скучать в Лондоне, надо быть по меньшей мере Оскаром Уайльдом из Ирландии…

…а Мунин был Муниным из России, и Лондон стал первым заграничным городом, куда молодой историк прилетел по приглашению Фонда кросс-культурных связей на целую неделю. Организаторы не оставили ему времени на скуку и втиснули в программу всё, что смогли.

Мунин мечтал побродить по городу и без спешки своими глазами увидеть Тауэр, здание Парламента, Вестминстерское аббатство, Трафальгарскую площадь с колонной Нельсона и прочие достопримечательности, которые известны любому российскому школьнику из курса английского языка. Но красотам британской столицы отводилась только часть последнего, седьмого дня, – на вечер которого были назначены прощальный ужин в компании руководителей Фонда и вылет обратно в Петербург. А до тех пор историку предстояло разрываться между выступлением в Лондонском Королевском обществе, лекциями, пресс-конференциями, большим интервью телеканалу ВВС и участием в популярном шоу. В программу входили закрытые мероприятия для деловой и культурной элиты. Наконец, директор-распорядитель Фонда доверительно сообщил:

– Летом Её Величество с супругом, как всегда, отдыхают в Шотландии. Есть вероятность, что вас пригласят для неофициальной встречи. Тогда мы с вами, конечно, слетаем на денёк в королевское имение Балморал. Это всего шестьсот миль к северу от Лондона.

Правда, приглашения не последовало, и перекраивать программу не пришлось, но когда из Петербурга позвонил Одинцов, у Мунина уже голова шла крýгом.

– Сегодня только двадцать второе, а я не знаю, как ещё три дня протянуть, – пожаловался он. – Всё галопом, до сих пор города толком не видел и язык стёр. С утра до ночи бла-бла-бла…

– А что ты хотел? Ты теперь звезда, привыкай! – посоветовал Одинцов и просил обязательно сообщить, если планы Мунина изменятся. – Я тут… хм… сюрприз кое-какой готовлю, и дело у меня к тебе есть… пока не срочное… Короче говоря, звони, когда назад соберёшься. И будь здоров, самое главное!

Историк в самом деле постепенно привыкал к роли звезды. Когда был найден Ковчег Завета, именно Мунину выпала честь сообщить об этом всему человечеству – Urbi et Orbi. Он превратился в знаменитость и на бесчисленных публичных выступлениях рассказывал, как удалось проникнуть вглубь истории современной цивилизации чуть ли не на три тысячи лет, раскрыть тайну трёх российских государей и найти Ковчег. С коллегами-учёными, конечно, разговор был особый, но у обывателей вскоре сложилось впечатление, что это Мунин лично проник в историю, раскрыл тайну и нашёл святыню.

Компаньонов такое положение дел вполне устраивало. Ева благоразумно держалась в тени, а о заслугах Одинцова и вовсе знали только члены международной комиссии, которая расследовала события, связанные с Ковчегом. Причём знали далеко не всё, и расследование продолжалось.

Мунин не кривил душой, уверяя Одинцова, что тайна Ковчега Завета до конца не раскрыта. Конечно, ему хотелось выглядеть всезнайкой – к удовольствию публики, но чем больше узнавал историк, тем больше становилось того, что ещё только предстояло узнать. Хорошо сказал то ли Сократ, то ли Демокрит: «Чем больше я знаю, тем лучше я понимаю, что ничего не знаю». И вспомнить слова древних мудрецов Мунину пришлось уже на следующий день после звонка Одинцова.

Двадцать третьего июля Мунин выступал с лекцией в Британской библиотеке. Тысячи любопытных желали взглянуть на того, кто сумел найти Ковчег Завета и даже прикасался к нему. Ради такого случая огромный центральный двор знаменитого здания возле вокзала Сент-Панкрас превратили в подобие концертной площадки. Мунин стоял за кафедрой с микрофонами на небольшой сцене и вещал с дружелюбной улыбкой:

– Я знаю, что в Британскую библиотеку может зайти кто угодно, даже иностранец, и даже гость из России вроде меня. Однако, по всей видимости, сегодня здесь собрались большей частью местные жители, и обращаться я буду в первую очередь к англичанам.

Перед Муниным пестрела огромная толпа; он говорил по-русски, а виртуозный синхронист из Министерства иностранных дел тут же переводил сказанное на английский, и мощные акустические системы доносили речь до слушателей в самых дальних уголках площадки.

– За время поисков Ковчега Завета для меня и моих коллег стала особенно очевидной близость между нашими странами, – говорил Мунин. – Близость не столько географическая, сколько духовная и историческая. Судите сами. Название «Англия» впервые письменно упомянуто в девятом веке. Оно происходит от имени народа, который переселился сюда с полуострова Ангельн, с востока Ютландии. Русь – это старое название России. Оно происходит от имени народа русь, который в том же девятом веке начал осваивать северо-запад моей страны. А откуда пришёл этот народ?

Видеокамеры транслировали изображение историка на экраны, укреплённые по красному кирпичу высоких стен вокруг двора. Мунин оглядел толпу и продолжал:

– Предводителем руси был Рюрик Ютландский. А Ютландия, как вы наверняка знаете, лежит между двумя морями: Северным и Балтийским. То есть первыми англичанами стали земляки и кровные родственники Рюрика. Они двигались из Ютландии на запад, через Северное море, и добрались до Британских островов. А Рюрик тем временем совершил переход на восток, через Балтику. Могу добавить, что Ангельн сегодня – это федеральная земля Шлезвиг-Гольштейн в Германии. В тысяча семьсот шестьдесят втором году герцог Гольштейна воцарился в России под именем Петра Третьего. Он был женат на германской принцессе, будущей императрице Екатерине Второй. Их сын стал императором Павлом, дети Павла – императорами Александром Первым и Николаем Первым, и так далее. Поэтому многие специалисты полагают, что российскую императорскую династию Романовых правильнее называть Гольштейн-Готторп-Романовыми.

Дальше Мунин говорил о том, что уже в десятом веке Этельстан Славный принял титул первого короля англичан. А на Руси ещё шестьсот лет не было единого монарха, и только великий князь Иван Четвёртый Васильевич по прозванию Иван Грозный стал первым русским царём.

– В этом качестве, как всем нам хорошо известно, царь Иван сватался к английской королеве Елизавете Тюдор, – говорил Мунин. – И если вспомнить, что Иван Грозный происходил из рода Рюрика Ютландского, его желание породниться с владычицей Англии выглядит вполне логичным.

Историк упомянул, что в то же время Иван был родственником последних императоров Византии. Его помазали на царство по древнему византийскому обычаю, который происходил от намного более древнего иудейского ритуала: в Ветхом Завете помазание означало волю Всевышнего.

– Царь Иван считал себя в полном смысле слова помазанником Божьим, – говорил Мунин. – Этим он принципиально отличался от других европейских монархов. Русский царь имел право написать польскому королю Стефану Баторию… – Мунин по обыкновению прикрыл глаза, вытаскивая из феноменальной памяти дословный текст. – «Мы государствуем от великого Рюрика семьсот семнадцать лет, а ты со вчерашнего дня на таком великом государстве, тебя первого из твоего рода по Божьей милости избрали народы и сословия королевства Польского, и посадили тебя на эти государства управлять ими, а не владеть ими».

Мунин открыл глаза и снова обвёл взглядом многотысячную толпу слушателей.

– Попробуйте почувствовать то, что чувствовал царь Иван, – сказал он. – Попробуйте почувствовать разницу между управляющим и владельцем. Разницу между выборным королём и тем, кому власть дана свыше. Понятно ведь, что между ними непреодолимая дистанция!..

После выступления для Мунина устроили экскурсию по закоулкам библиотечного здания, куда не допускали простых смертных. Компанию гостю из России в путешествии к сокровищам составили глава Фонда кросс-культурных связей, переводчик и несколько сопровождающих.

Они посмотрели на самую древнюю в мире печатную книгу-свиток «Алмазная сутра», где почти тысячу двести лет назад китайские мудрецы описали чувства и мысли Будды. Мунина привела в восторг ровесница «Сутры» – единственная сохранившаяся рукопись древнего англосаксонского эпоса «Беовульф». Великий воин, заглавный герой поэмы, навёл историка на мысль о подарке для Одинцова. Мунин спросил у милой седовласой директрисы библиотеки, есть ли возможность купить факсимильное издание «Беовульфа».

– Мы вам его подарим от Британской библиотеки, – с любезным кивком ответила директриса и призналась: – А я думала, что вас уже ничем не удивишь. Ведь вы держали в руках Ковчег Завета со скрижалями…

Она вздохнула с профессиональной завистью, но насчёт диковинок очевидно слукавила, поскольку вслед за «Беовульфом» в особом хранилище гостям был показан древний пергамент, испещрённый письменами.

– Это Синайский кодекс, – торжественно объявила директриса, – старейший в мире перевод Библии на греческий язык, ему тысяча шестьсот лет. Здесь Новый Завет целиком и Ветхий Завет почти полностью. Текст прекрасно сохранился, он ещё не искажён переводчиками и переписчиками последующих веков. С его помощью учёные восстанавливают библейские стихи в исходном виде… За это сокровище мы не устаём благодарить вашу страну.

Коротко стриженная седая голова директрисы снова склонилась в сторону Мунина. Женщина рассказала, как император Александр Второй после долгих переговоров за девять тысяч рублей золотом выкупил кодекс у монахов мужского монастыря святой Екатерины на Синае.

– А в тысяча девятьсот тридцать третьем году советское правительство продало его Британскому музею. – Улыбка директрисы сделалась несколько саркастической, и в голосе продолжала звенеть гордость: – Русские запросили за Синайский кодекс сто тысяч фунтов, сегодня это больше пяти миллионов. Наши музейщики собрали всю сумму за один день.

Теперь уже пришёл черёд Мунина вздыхать, и директор Фонда примирительно сказал ему:

– Вы сами упомянули многовековые связи между Россией и Англией. Отношения наших стран всегда были сложными, но в какой большой семье родственники живут просто?.. Я не знаю, какие ещё сюрпризы приготовила уважаемая хозяйка, но полагаю, она обязательно покажет вам ещё один раритет. Это библия интереснейшего человека, известного в России под фамилией Ульянов.

– В России он скорее известен под псевдонимом Ленин, и для меня действительно сюрприз, что у него была Библия, – ответил Мунин.

Он представил себе знаменитого большевика, который сейчас лежит в Мавзолее на Красной площади в Москве, а в начале двадцатого века действительно жил в Лондоне и устраивал съезды своих единомышленников. С образом гонителя попов и безбожника Библия никак не сочеталась.

Директор Фонда кашлянул в кулак и переглянулся с библиотечной директрисой, которая сказала:

– Прошу прощения, мистер Мунин. Мой коллега недостаточно корректно выразился. Речь о другом Ульянове. Вы так увлечённо рассказывали об Иване Грозном, и он сыграл такую важную роль в ваших поисках Ковчега Завета, что я действительно хотела показать вам Библию, которую царь Иван подарил Джерому Горсею…

Кровь бросилась в голову Мунина, и он покраснел, как школьник. Вот они, Сократ с Демокритом! Чем больше я знаю, тем меньше я знаю… Вот он, Соломон-Екклесиаст, который предупреждал, что во многой мудрости много печали, и кто умножает познание, умножает скорбь!

Мунин перемудрил – и стоял с пунцовыми щеками: ему пришло время скорбеть. Позор, позор! После разговора про советскую власть и Россию фамилия Ульянов самым естественным образом напомнила историку про Ленина. Хотя в разговоре об Иване Грозном единственной ассоциацией был бы именно Джером Горсей. Молодой историк хлопнул себя по лбу и попытался улыбнуться:

– Чёрт возьми, ну конечно!

Заглаживая промах, он вывалил своим спутникам всё, что знал про англичанина. Джером на русский лад – это Ерёма; имя его отца Уильяма Горсея москвичи тоже упростили – он стал Ульяном, и гость из Англии в результате оказался Еремеем Ульяновым.

Горсей-Ульянов провёл в Москве семнадцать лет. Сперва он занимался торговлей, но позже был отправлен Иваном Грозным с тайной дипломатической миссией в Лондон к Елизавете Тюдор. От королевы посланец вернулся в статусе придворного дипломата, провёл у московитов несколько лет – и опять поехал в Лондон, с поручением уже от следующего русского царя, Фёдора Ивановича. В следующий раз Горсей-Ульянов проник из Англии в Россию нелегально, чудом избежал казни, был выслан, а потом снова прибыл в Москву законным путём – как британский посол – и в конце концов удостоился посвящения в рыцари…

– Ваш соотечественник оказал моей стране неоценимую услугу, – восторженно говорил Мунин. – Его записки о России феноменальны… Да что там, они гениальны! Это же настоящий подвиг – двадцать лет писать книгу! Это уму непостижимо… И какую книгу! Любой, поверьте моему слову, – любой, кому нужны сведения об Иване Грозном, его сыне царе Фёдоре и о Борисе Годунове, обязательно пользуется записками Горсея. И я пользовался. Хоть про государственное устройство, хоть про политическую борьбу, хоть про взаимоотношения с Англией – всё оттуда. Другого такого источника просто нет.

Директор Фонда покивал:

– Да-да… Если хотите, на рукопись «Путешествия сэра Джерома Горсея» тоже можно взглянуть, она хранится у наших друзей в Британском музее.

За разговором компания во главе с директрисой библиотеки перешла в очередной зал: здесь Мунин увидел Библию, которую царь Иван подарил Горсею-Ульянову. Толстенный фолиант внушительных размеров был переплетён в богато тиснёную красную кожу с чеканными застёжками. Прежде чем прикоснуться к книге на специальном столе, сотрудница библиотеки надела белые перчатки и манипулировала потемневшими от времени страницами с великой осторожностью.

– Эта Библия отпечатана в городе Острог, поэтому её называют Острожской Библией. Здесь больше шестисот страниц, которые содержат больше трёх миллионов знаков. Издание закончено двенадцатого августа тысяча пятьсот восемьдесят первого года, – говорила она, едва касаясь бумаги.

Музейщица рассказала, что по меркам шестнадцатого века Иван Фёдоров отпечатал в Остроге огромный тираж Библии – почти полторы тысячи экземпляров. Из них до нашего времени полностью или частично сохранились около трёхсот пятидесяти. Это много, но экземпляр, хранящийся в Британской библиотеке, оказался уникальным.

– Он происходит из легендарной и до сих пор не обнаруженной библиотеки Ивана Грозного, – говорила женщина. – Вот свидетельство, взгляните… Владелец оставил на титульном листе памятную надпись: «Эта Библия на славянском языке из царской библиотеки. Джером Горсей, 1581». Царь подарил ему книгу за выполнение секретной миссии при английском королевском дворе. Библия отпечатана с досок, над которыми трудились выдающиеся художники того времени. Да, это именно ксилография, формы вырезаны на дереве, а не отлиты в металле…

Мунин залюбовался тончайшими линиями картин: библейские сюжеты создавали живописную рамку для текста на каждой странице.

– Острожскую Библию исключительно высоко ценили современники, – продолжала музейщица. – Писатель Андрелла, который жил через сто лет после её издания, заявлял, что даже один листок этой книги он ценит дороже, чем всю Прагу, Англию и немецкую веру… Насчёт Англии он, конечно, погорячился, но в остальном его можно понять.

Женщина добавила, что ещё больше ста пятидесяти лет Острожское издание считалось в России образцом для священных текстов: в соответствии с ним печатали все новые Библии. Но потом тексты отредактировали, Русская православная церковь стала пользоваться новой Библией – её назвали Елизаветинской по имени дочери Петра Первого, а Острожская Библия осталась главной книгой старообрядцев.

– Интересно, что здесь содержится «Послание Иеремии», – сказала музейщица. – Только не так, как это принято в православном каноне, а на католический лад…

Мунина странным образом задело упоминание Иеремии. Этот библейский пророк предупреждал Израиль о скором уничтожении Первого Храма. Он тайком вынес Ковчег Завета и успел спрятать его раньше, чем пророчество сбылось. Храм был разрушен, только ни Ковчег, ни скрижали завоевателям не достались. Благодаря Иеремии величайшая святыня человечества начала многовековой путь в Россию. Путь, который пришлось восстанавливать Мунину с Одинцовым и Евой, чтобы раскрыть тайну трёх российских государей.

Иеремия… Пророк Иеремия… Еремей Ульянов… Джером Горсей… Связной между Англией и Россией… Подсознание Мунина заработало, хотя сам историк этого не замечал: его голова была занята насыщенной программой. Мунин выступал в этот день ещё в двух местах, а вечером дал большое интервью телеканалу ВВС – и неожиданно для себя говорил намного более откровенно, чем собирался.

К ночи, лёжа без сил в гостиничном номере, историк ещё некоторое время балансировал на грани сна и вспоминал, как Джером Горсей под именем Еремея Ульянова сделал карьеру при дворе Ивана Грозного. Англичанин пользовался расположением всесильного министра Бориса Годунова, был обласкан самим царём и после смерти Ивана Грозного оказывал дипломатические услуги его сыну, царю Фёдору Ивановичу.

Что заставило Горсея-Ульянова после очередной поездки на родину пробираться в Россию тайком? Что мешало въехать официально, как прежде? Он тогда сильно рисковал и едва не поплатился жизнью, был выслан – и всё же снова приехал в Москву… Откуда такая настойчивость? Зачем это было нужно?

Весной, во время поисков Ковчега Завета, такое же нелогичное путешествие апостола Андрея Первозванного помогло найти разгадку тайны трёх российских государей – одним из которых был Иван Грозный. Действия апостола тогда сумел объяснить Одинцов. Но звонить ему ночью замученный историк не стал. Да и сказать особенно было нечего, разве что поделиться невнятными сомнениями.

Глаза слипались. Мунин решил, что завтра на свежую голову соберётся с мыслями, улучит момент и расскажет Одинцову про Еремея Ульянова. Товарищ майор всё равно отдыхает, вот и пусть развлекается на досуге, и отрабатывает роскошное издание «Беовульфа», которое Мунин привезёт ему в подарок от Британской библиотеки…

Историк улыбнулся и заснул, не зная о вчерашней гибели Салтаханова – и не догадываясь, какие сюрпризы приготовил ему наступающий день.

7. Про курс на запад

У Одинцова события развивались куда более размеренно и целенаправленно, чем у его молодого товарища. Настоящий воин принимает решение за семь вздохов, а потом шаг за шагом выполняет его – вне зависимости от того, правильное оно или нет.

Утром двадцать третьего июля Одинцов получил от Сергеича сумку-сосиску с комплектом пуленепробиваемых керамических пластин, дорожный несессер и кое-какую одежду, чтобы сумка не была совсем пустой.

– Сергеич, да ты хулиган! – изумился Одинцов, разглядывая гавайскую рубашку дикого жёлтого цвета с рисунком – кислотно-зелёными листьями конопли.

– От сердца отрываю, – сказал Сергеич и язвительно добавил: – Ты же на пляж собираешься? Ну и вот…

Одинцов отдал ключи от внедорожника, который надо было отогнать в Ладогу, и смартфон. Взамен Сергеич расщедрился на несколько новых мобильных сим-карт из тех, что популярны у трудовых мигрантов; пауэр-банк – мощный аккумулятор для подзарядки гаджетов – и чуть подержанный служебный мобильник со словами:

– Этот я проверял. Захочешь – возьмёшь новый, а раньше времени чего зря деньги тратить?

Деньги Одинцов начал тратить сразу, как только получил корпоративную карту Visa и почти восемьсот долларов в купюрах не крупнее двадцатки. Наличные легли в бумажник, а карта пригодилась так же, как и хорошая привычка – всегда держать при себе оба паспорта.

Билет на Кубу был забронирован через интернет-сервис ещё в парке у Смольного, после разговора с Евой. Теперь Одинцов продолжил наслаждаться техническим прогрессом и отправил заявку на визу через сайт посольства Мексики в России. Всё удовольствие стоило долларов пятнадцать: возить куда-то документы и стоять в очередях было не нужно, разрешение на въезд оформлялось в течение суток.

Одинцов рассчитал так: сегодня вечером он стартует из московского аэропорта «Шереметьево» – значит, ранним утром двадцать четвёртого июля уже окажется в аэропорту «Хуан Гуальберто Гомес» на главном кубинском курорте Варадеро. Днём ему пришлют готовую мексиканскую визу по электронной почте, и можно будет продолжать путешествие. Самолёты из России напрямую в Мексику не летают – слишком далеко, а от Кубы до полуострова Юкатан рукой подать. Промежуточный пункт маршрута устраивал Одинцова ещё и потому, что был у него на Кубе старый знакомый, который мог пригодиться.

Провожая Одинцова к машине, Сергеич сказал:

– Доберёшься до аэропорта – сигналь. Тебе там Витька мой поассистирует.

Сын Сергеича с детства увлекался компьютером, окончил университет по этой части и к тридцати годам стал знаменит среди российских разработчиков систем безопасности. Минувшей зимой он побывал в Москве на международной конференции таких же головастиков и возвращался в Петербург не самолётом, как обычно, а скоростным поездом «Сапсан». Там у пассажиров есть доступ в Интернет, но и терминалы проводников через ту же сеть подключены к базе данных железной дороги. Ехать предстояло четыре часа, Виктор заскучал – и, проверяя одну профессиональную идейку, за двадцать минут взломал сеть «Сапсана». В его руках оказалась вся информация о пассажирах за десять лет – с паспортными данными, реквизитами платежей и прочими деликатными подробностями. Злоупотреблять этим Виктор не стал: наоборот, он связался со службой безопасности железнодорожников и показал дыры, через которые проник в базу. Скандал замяли, но шуму было много…

– …а мне шуметь ни к чему, так что без обид, – сказал Одинцов, который знал эту историю, и Сергеич усмехнулся:

– Такой шум тебе только на руку. Ты позвони, Витька свои мысли доложит, а дальше решишь.

Одинцов бросил сумку-сосиску в багажник машины, за рулём которой сидел молчаливый сотрудник сети «47», и сам устроился на заднем сиденье. Аэропорт Шереметьево расположен поблизости от трассы М-11, ведущей из Петербурга, – перед самой Москвой. Не прошло и шести часов, как Одинцов с сумкой на плече уже шагал к международному терминалу: из обычной предосторожности он скомандовал водителю не заезжать на территорию аэропорта и для разминки немного прогулялся пешком.

Очевидно, водитель сам отрапортовал Сергеичу о доставке. Когда Одинцов нырнул в гомонящую вокзальную сутолоку и остановился перед информационной плазменной панелью, высматривая номер стойки регистрации на свой рейс, – в кармане запиликал смартфон. Вызов пришёл со скрытого номера, а новый номер Одинцова мог знать только Сергеич.

– День добрый, – послышался в динамике молодой голос. – Папа сказал ждать вашего звонка, но время уже поджимает…

Одинцов перебил:

– А я папе говорил, что ничего не надо. Спасибо и бывай здоров.

– Семь секунд! – крикнул Виктор, чтобы Одинцов не отключался. – Семь… это… семь вздохов!

Одинцов хмыкнул насчёт сообразительности парня; послушал не семь секунд, а семь минут – и хмыкнул ещё раз, уже с уважением. Затея Виктора могла принести больше пользы, чем вреда.

Он без спешки нашёл свою стойку регистрации, встал неподалёку, переложил вещи в сумке, почитал надписи на табло, полистал в смартфоне новости… Виктор сказал вести себя непринуждённо и ждать сигнала.

– Что за сигнал? – спросил Одинцов.

– Вы сразу поймёте, – ответил Виктор и оказался прав: Одинцов понял.

Недавно в туалетах аэропорта установили компьютерные терминалы-планшеты для справок и связи со службами аэропорта. Сложно сказать, из каких соображений было выбрано место расположения терминалов, но Виктору оно даже пошло на пользу. Он с комфортом устроился в кабинке туалета, раскрыл макбук, через Wi-Fi взломал защиту ближайшего устройства, запустил поисковик, нашёл межрасовое групповое порно – и по каналу терминала-планшета вывел его на сотню информационных панелей, развешанных по всему аэропорту.

Многотысячная толпа невольных зрителей ахнула. Люди впились жадными взглядами в то, что вытворяли на больших плазменных экранах три весёлых разноцветных секретарши со своим изобретательным начальником. Нарастающий гул голосов перемежали взрывы хохота. Со всех сторон летели такие комментарии происходящего, что впору было записывать, – пассажиры через одного оказались экспертами по части оргий. Виктор сказал правду: не заметить этот сигнал было невозможно.

– Ну, Витька, – Одинцов покачал головой и подхватил сумку, – знал бы отец, чем ты тут занимаешься…

Сергеич имел представление о том, чем занимается его сын. Неспроста он отправил Виктора в Москву самолётом, опережая Одинцова. Компьютерная безопасность в «Шереметьево» была поставлена серьёзнее, чем у железнодорожников: пришлось повозиться, чтобы через туалетный терминал проникнуть во внутреннюю сеть аэропорта. Хакерская выходка с порнографией отвлекала внимание. Пока поднятые по тревоге местные специалисты пытались вернуть на экраны обычную информацию, в системе произошёл сбой.

– Ма-аленький сбой, – уточнил Виктор в разговоре с Одинцовым. – Совсем небольшой и почти незаметный.

Он считал, что компьютерщики провозятся минут десять и восстановят систему. Поэтому после сигнала Одинцову надо было тут же зарегистрироваться: через девять минут система по команде Виктора перемешала данные пассажиров, которые от начала сбоя успели пройти регистрацию на любые рейсы. Теперь в базе данных аэропорта часть летевших в Пизу значились отправленными в Наманган; некоторые из тех, кто держали путь на Тенерифе, оказались путешественниками в Актау; Одинцов отправился на Кубу, но в базе было указано, что он полетел на Гоа.

Конечно, после проверки сбой обнаружат и восстановят перемешанные данные. Только на это уйдёт несколько дней. Виктор объяснил самую суть и не вдавался в технические детали, да и зачем? Одинцов знал главное: дня три-четыре официально будет считаться, что он в Индии. А за такой срок можно многое успеть.

После регистрации началась обычная предполётная канитель. Одинцов прошёл таможенный и паспортный контроль. Виктору позвонить он не мог – тот скрыл номер, – поэтому позвонил Сергеичу и наговорил добрых слов про сына. В магазине duty free купил деревянный ящик цвета хаки со здоровенной бутылкой водки в форме автомата Калашникова – презент кубинскому товарищу. Выпил чашку дрянного кофе по цене хорошего коктейля…

…а когда под сводами аэропорта разнёсся женский голос, который приглашал на посадку пассажиров, вылетающих в Варадеро, наконец-то позвонила Ева.

– Успела! – с облегчением выдохнул Одинцов. По пути в Москву он отправил Еве свой новый номер и переживал, что улетит до того, как она окажется в Штатах и сможет выйти на связь.

– Миленький, всё хорошо, я в Нью-Йорке.

Голос Евы звучал устало. Шли уже вторые сутки её вынужденного путешествия. Одинцову надо было садиться в самолёт – времени на разговор не осталось, а свою затею он пока держал в секрете, поэтому говорил коротко:

– Умница моя. Сейчас отдыхай. Выспись хорошенько. Жди моего звонка, сама никому пока не звони.

– А Борису?

– Никому. Езжай в отель и спи хоть сутки напролёт. Целую тебя, моя драгоценность. Прости, я сейчас занят немного, – сказал Одинцов и выключил смартфон.

Желающих лететь на Кубу набрался почти полный «Боинг-777». Странные люди, думал Одинцов. Что их гонит на другую сторону Земли в июле месяце? Летом и в России солнце бесплатно раздают. А если ты можешь позволить себе отдых в экзотических краях – продлевай лето и улетай осенью от слякоти к песку бескрайних пляжей. Улетай зимой, ведь когда в России минус двадцать, на Кубе плюс двадцать пять – что на воздухе, что в море. Улетай весной за хорошим настроением и витаминами: карибское солнце светит круглый год, урожай идёт за урожаем, а к лету можно будет щеголять перед бледными согражданами бронзовым загаром…

Самолёт набрал высоту; стюардессы накормили пассажиров ужином, приглушили в салоне свет, и люди постепенно стали засыпать. Один за другим гасли фонарики над креслами. Одинцов включил смартфон в полётном режиме и принялся листать файлы с информацией по Мексике, которые он собрал и загрузил в память гаджета, пока ехал до Москвы. В основном, конечно, это был туристический мусор, но попадалось и кое-что дельное. Собранные крохи Одинцов методично копировал в отдельный файл.

Миловидная брюнетка средних лет в соседнем кресле, укутав ноги пледом, читала приключенческий роман из серии «Петербургский Дюма» и порой поглядывала на Одинцова. Наконец, она закрыла книгу и сказала вполголоса:

– Простите, можно вопрос?

Одинцов оторвался от смартфона.

– Да, конечно.

– У вас интересные чётки. Позволите взглянуть?

Чётки Вараксы были привычно намотаны у Одинцова на запястье. Он передал их соседке. Женщина с минуту перебирала бусины.

– Странно, – сказала она. – Чётки обычно набирают из одинаковых камней. А здесь у вас и кубики серебряные израильские, и шишечки какие-то, и вот…

Холёные пальцы задержались на слегка приплюснутых камнях с полированной поверхностью, которую покрывал сложный кружевной узор из красных и лиловых прожилок.

– Знаете, что это?

– Понятия не имею, – улыбнулся Одинцов, почти не кривя душой. – Давным-давно приятель подарил. Привёз откуда-то… А что?

Женщина взглянула на него со значением.

– Это мексиканский безумный агат. Серьёзно, камень так называется. Говорят, у древних индейцев он был оберегом от колдунов и злых духов. И ещё приносил здоровье, славу и богатство. Хороший камень. Если у вас чистые намерения и светлые мысли, он придаёт сил, доброты и уверенности.

– Всё правильно, мой случай, – сказал Одинцов, и соседка улыбнулась в ответ.

Они поговорили ещё немного. Потом женщина вернула чётки, выключила свет над своим креслом, свернулась калачиком и заснула. Одинцов продолжил читать про Мексику, но мысли его возвращались к индейским камням.

Чудеса… Варакса мог купить любые чётки, но предпочёл сделать их сам. Обстоятельный хитроумный Варакса, который четверть века в одиночку раскручивал тайну Ковчега Завета. Раскручивал – и чётки в руках крутил. Крутил – и думал о величайшей тайне человечества. Логично предположить, что элементы, из которых Варакса набрал чётки, связаны с Ковчегом. Но кубики с буквами иврита на гранях – это понятно: древняя святыня начала свой путь в Петербург из Иерусалима. Шишечкам и прочему Одинцов тоже мог найти объяснение. А вот мексиканские камни здесь и впрямь ни к селу ни к городу. Безумный агат… Какая связь может быть между Ковчегом Завета и талисманами язычников из Америки, если Америку в библейские времена ещё не открыли?!

Времени на неспешные размышления у Одинцова хватало. Прямой рейс – это около пятнадцати часов в воздухе. Но самолёт от Москвы до Варадеро летит на запад, вслед за солнцем, поэтому разница между временем вылета и прибытия – всего пять часов. Поневоле задумаешься о том, насколько всё относительно…

Связи между мексиканским безумным агатом и святыней древних евреев Одинцову найти не удалось.

– Может, её и вовсе нет, – сказал себе Одинцов, сердито глянул на сопящую под пледом соседку и снова углубился в информацию по Мексике. Хотя уже понятно было, что Ева с Муниным правы: Ковчег открыл не все свои тайны и не спешит отпускать их троицу.

Что ж, значит, придётся повозиться, а начинать в любом случае надо со злополучной флешки.

8. Про пользу массажа и вредный десерт

Ева смертельно устала от нервотрёпки и затянувшегося путешествия.

Выйдя из самолёта в аэропорту «Джон Фицджеральд Кеннеди», она позвонила Одинцову в надежде на хоть какую-то поддержку. Но разговор получился коротким; вместо ласковых слов Ева услышала команды – спать, ждать и никому не звонить, – а в конце Одинцов сказал, что занят, и отключил телефон…

«Чем это, интересно, он там занят?!» – ревниво подумала Ева. В Нью-Йорке день, с Петербургом восемь часов разницы – там дело к вечеру… Чем в это время занят её мужчина? Чем он занят настолько, что не может хотя бы на расстоянии с ней понежничать?!

Ева попыталась утешить себя: Одинцов прислал новый мобильный номер для связи, значит, уже что-то затеял. И всё равно, сказала она себе, нельзя быть таким толстокожим. Нельзя настолько не чувствовать женщину! Ей хотелось плакать.

Положение спасла ванна. Та самая ароматическая ванна, которую Ева собиралась приготовить в Петербурге для них с Одинцовым. Тогда планы нарушила смерть Салтаханова, потом был поезд в Хельсинки, потом самолёт в Нью-Йорк… Теперь ванна была жизненно необходима, и Ева из аэропорта поехала не в отель, а в спа-салон High Magic Thai. Уют отдельного кабинета, вода, эфирные масла и сильные руки тайской массажистки сотворили чудо: Ева словно заново родилась.

После процедур, набросив мягкий банный халат, она умиротворённо полулежала на мягком низком диване в облаке ароматов амбры и тикового дерева и маленькими глотками пила душистый травяной чай. Убийство, произошедшее почти у неё на глазах; ужас от того, что её тоже убьют; чувство собственной беззащитности, страх ареста и русской тюрьмы, побег из России – всё это теперь напоминало дурной сон. Здесь, в Штатах, Ева была в безопасности, а спустя ещё немного времени Одинцов придумает, как окончательно выпутать её из этой дикой истории…

Ева уже почти простила Одинцова. Ничего не поделаешь: ей достался мужчина, жёсткий, как пятка носорога… Нет, почему достался? Она его сама выбрала! Лучшего! Весной, когда их троица разыскивала Ковчег, Одинцов много раз доказал, что в экстремальной ситуации надо его слушаться. Поэтому сейчас Ева победила соблазн позвонить кому-нибудь из нью-йоркских знакомых – ведь никто не знает о её появлении, вот был бы сюрприз! А Одинцову не звонила только потому, что ещё немного сердилась и ждала, что он позвонит сам.

Действительно, вскоре телефон зазвонил. Номер был скрыт, и Еву опять кольнула ревность: с чего бы Одинцову от неё прятаться? Она включила громкую связь, чтобы не касаться телефоном копны мокрых волос, и с наигранной ленцой протянула:

– Ну-у?

– Мисс Хугин? – Смутно знакомый бархатистый мужской голос явно принадлежал не Одинцову и произнёс её фамилию на европейский, а не американский лад. – С вами будет говорить мистер Вейнтрауб.

Сердце Евы бешено заколотилось; она села на диване и плотнее запахнула халат, как будто её могли увидеть, а в голове вихрем пронеслись события минувшей весны. Тогда Хельмут Вейнтрауб ждал, что Ева с Одинцовым и Муниным найдут для него Ковчег Завета. С риском для жизни Ковчег они нашли, но бесценная святыня не досталась миллиардеру. Величайшая тайна человечества перестала быть тайной, и, хотя грандиозные планы Вейнтрауба рухнули, Ева не чувствовала за собой вины. Она и её компаньоны были честны со стариком до тех пор, пока верили, что и он играет по правилам. Именно Вейнтрауб нарушил соглашение первым, а после того, как о найденном Ковчеге узнали все, старик больше не давал о себе знать. И вот…

– Добрый день, дорогая Ева, – проскрипел Вейнтрауб; не узнать его характерный немецкий акцент было невозможно. – Я очень взволнован. Говорят, Салтаханова убили в твоём доме. Ты в порядке?

Трудную фамилию Sal-ta-kha-noff старик выговорил по слогам, но без запинки. Ошеломлённая Ева без особого успеха старалась, чтобы её слова прозвучали так же уверенно:

– Я в абсолютном порядке. Не понимаю, при чём тут Салтаханов. Кто его убил? В каком доме? И кто сказал, что его убили?

– Ева, дорогая Ева… – Невидимый Вейнтрауб наверняка укоризненно покачал головой. – Зачем обманывать старого знакомого, который за столько лет не сделал тебе ничего плохого? К тому же ты много раз могла убедиться, что я обычно знаю, о чём говорю. Салтаханов убит.

Ева терялась в догадках, а старик не давал ей ни секунды передышки и продолжал:

– Одинцов жив?

– Да.

– Прекрасно. Это правда, я очень рад. Но, судя по всему, его нет с тобой рядом. Иначе со мной уже говорил бы он, а не ты. А если его нет – это значит, у тебя очень серьёзные проблемы. Скорее всего, ты уже не в России, но это ничего не меняет. Пожалуйста, назови точный адрес, откуда мои люди смогут тебя забрать.

– Меня не надо забирать, – твёрдо сказала Ева. – Я никуда не поеду.

– Ева, дорогая Ева, – снова произнёс старик, но уже со зловещими нотками в голосе, – ты ведь понимаешь, что мне не составит труда найти тебя, где бы ты ни была. Но я рассчитываю на твой здравый смысл. До сих пор только два мужчины давали тебе ощущение безопасности – я и Одинцов. Не стану тратить время и доказывать, что в отличие от него я гарантирую настоящую защиту, а не её видимость. Пока Одинцова нет, с твоего позволения, заботиться о тебе буду я.

– Зачем? – спросила Ева, и Вейнтрауб с готовностью ответил:

– Это в моих интересах. И в наших общих интересах. При встрече охотно расскажу детали. Я не прощаюсь. Назови Штерну свой адрес.

– Я внимательно слушаю, мисс Хугин, – раздался через мгновение бархатный голос Штерна, секретаря Вейнтрауба, который ей звонил.

Поколебавшись, Ева взяла с журнального столика рекламный буклет High Magic Thai и прочла вслух адрес салона.

– Бог мой, вот это удача! – снова проскрипел из динамика Вейнтрауб. – Так ты уже в Нью-Йорке?! Это всего три часа на самолёте от Майами. Жду тебя к ужину и буду очень рад видеть.

Когда старик закончил разговор, Ева тут же стала набирать номер Одинцова. «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – отвечал ей женский голос после каждой попытки. Ева забыла о ревности: лишь бы с Одинцовым ничего не случилось. В России ночь – может, поэтому он молчит? Надо звонить ещё и ещё, а до тех пор выкручиваться самой…

…и снова собираться в дорогу. Но, скинув халат на пороге душевой кабины, Ева сообразила, что собирать ей толком нечего, и у Вейнтрауба не в чем будет выйти к ужину. Все её пожитки умещались в чемоданчике, который разрешают брать в салон самолёта. С этим чемоданчиком Ева улетела на два дня в Амстердам, позавчера вернулась в Петербург – и тут же, не успев переложить вещи, укатила в Хельсинки, а оттуда полетела в Нью-Йорк. Что ж, пока придётся натянуть на себя то, что есть, но перед вылетом в Майами она заедет в магазин за приличной одеждой, чтобы появиться перед Вейнтраубом во всей красе.

За этими мыслями Ева окончательно взяла себя в руки и под колючими струями душа продолжала обдумывать ситуацию. Она назвала Вейнтраубу адрес салона, потому что воевать со стариком сейчас было совершенно ни к чему. Он скромно напомнил о своих безграничных возможностях, хотя Ева и без того прекрасно понимала: лишившись Ковчега Завета, миллиардер уже не станет ей другом, но какой смысл превращать его в явного врага?

Вдобавок Вейнтрауб упомянул о своём интересе к происходящему. Ева зачем-то ему нужна, и это шанс! Она знала: когда на весах оказываются эмоции и выгода, старик неизменно выбирает выгоду. Подогревая его интерес, Ева сможет выиграть время, чтобы дождаться помощи от Одинцова.

К тому же Вейнтрауб подозрительно много знает. От кого? К флешке он отношения не имел. Если бы Салтаханова убили его люди, он не разыгрывал бы комедию с телефонным звонком и действовал совершенно иначе. Но из тех, кто мог ему что-то рассказать, про убийство знали только Ева и Одинцов…

…и Борис! Ну конечно! Её бывший муж работал с базой данных и оставался на видеосвязи с Салтахановым, когда она вышла из дому. Значит, его жизнь тоже под угрозой, но не из-за документов, как считает Одинцов, а потому, что Борис мог видеть убийц! Очевидно, он тоже понял, какая опасность ему угрожает… Но почему Борис обратился именно к Вейнтраубу? Как он догадался, что известие об убийстве чем-то важно для старика? Как ему удалось достучаться до неприступного миллиардера? И где он сейчас?

Борис прилетел в аэропорт Майами «Форт-Лодердейл» точно по расписанию и поселился в уютном отеле с тремя звёздами на фасаде и видом на бескрайнюю водную гладь Флоридского пролива. Оставив багаж в номере, он сел за столик на открытой террасе гостиничного ресторанчика.

Дуновения бриза навевали благостные мысли. Кофе американо в большой кружке уютно пахнул корицей. Борис пролистал в смартфоне местные новости и узнал, что двадцать третье июля – Всемирный день китов и дельфинов, а ещё день рождения Вуди Харрельсона и гитариста по кличке Слэш. Вот, значит, почему вчера вечером по радио гремели Guns’n’Roses, а в самолёте показывали «Прирождённых убийц»… Борис полюбовался на сияющую лысину актёра и паклю рокерской шевелюры, увенчанной фирменным цилиндром, а в десятом часу сделал первый звонок Вейнтраубу.

По старому мобильному номеру бархатистым голосом ответил секретарь миллиардера. Борис назвал своё имя.

– Прошу вас передать мистеру Вейнтраубу, что я в Майами и хотел бы срочно с ним встретиться. У меня есть информация, которая представляет исключительную важность.

– Не будете ли вы любезны уточнить, о какой информации идёт речь? – осведомился секретарь.

– Это информация сугубо деликатного свойства. Боюсь, я могу сообщить её только лично мистеру Вейнтраубу.

Обладатель бархатистого голоса отреагировал сухо.

– Боюсь, в таком случае мне будет нечего передать мистеру Вейнтраубу, – сказал он, слегка передразнивая Бориса. – Всего доброго.

Борис предполагал такое развитие событий и подготовил небольшую речь для повторного звонка. На террасе было ещё пусто, поэтому можно было говорить, не таясь.

– О’кей, – сказал Борис, опять набрав номер через несколько минут, – передайте вашему боссу, что речь идёт про его знакомую по имени Ева и контракт, по которому она работала в России. Её коллегу с Кавказа убили за несанкционированный доступ к архиву КГБ. Скорее всего, Евы тоже нет в живых. Я готов сообщить мистеру Вейнтраубу дополнительные подробности, предоставить видеозапись убийства и передать упомянутые документы на условиях, которые мы обсудим при личной встрече.

На этот раз собеседник оказался более любезным, просил подождать некоторое время и пообещал:

– Как только мистер Вейнтрауб вызовет меня, чтобы заняться делами, я первым делом доложу ему про ваш звонок. О результате сообщу вам. Пожалуйста, не выключайте телефон и оставайтесь на связи.

Борис был доволен собой: всё произошло так, как было задумано. В обмен на уникальную информацию Вейнтрауб обеспечит его защитой. А поскольку общение с бизнесменом такого уровня не может пройти бесследно, Борис предполагал дальнейшее сотрудничество с миллиардером или его партнёрами: о широчайшем круге интересов старика знали далеко за пределами страны.

Секретарь просил подождать, и Борис решил, что свободен самое меньшее часа два. Он отправился в номер, неторопливо принял душ, переоделся и опять занял место за столиком на террасе ресторана. Голод напомнил, что подошло время ланча…

– «…ну, а ужинать я буду со старым Хельмутом,» – сказал себе Борис.

После развода с Евой он какое-то время ходил к психоаналитику, и тот научил его визуализировать желания. Надо представлять их себе в подробностях, – тогда велика вероятность, что события сложатся именно так, как хочется. Едешь туда, где сложно припарковать машину? Визуализируй свободное место. Готовишься к дискуссии? Визуализируй сокрушительную победу над оппонентом. Сейчас Борису хотелось есть, и он представил себе застолье с Вейнтраубом. Дряхлого миллиардера наверняка кормят жидкими вегетарианскими кашами, но для гостя у него, конечно же, найдётся хороший стейк.

Сеанс визуализации фунта нежнейшего мяса на косточке и бутылки коллекционного бургундского не помешал Борису с аппетитом умять вполне рядовой ланч. От десертного чизкейка его отвлекло пиликанье смартфона. Похоже, психоаналитик не зря получал деньги, – визуализированный звонок случился даже раньше, чем ожидал Борис…

…но вместо секретаря Вейнтрауба он услышал Еву. Голос бывшей жены дрожал от едва сдерживаемой ярости, а в ярость она впадала редко.

– Ты что наплёл Вейнтраубу, придурок? Кого убили? Где убили? И что со мной стряслось? Давай, придурок, выкладывай!

На первых же словах Борис шарахнулся и смахнул со столика тарелку с десертом. То, что Ева жива, его не столько обрадовало, сколько напугало. Воскресшая бывшая жена, да ещё в таком взвинченном состоянии, грозила испортить замечательный план Бориса. Вдобавок чизкейк жирно шмякнулся ему на брюки, а ложка и осколки тарелки со звоном брызнули по каменному полу террасы. Посетителей в ресторане к этому времени собралось уже достаточно; все они разом повернули головы на звук. Борис пожимал плечами, жалко улыбался и кланялся по сторонам – мол, что поделать, я такой неловкий! При этом одной рукой он пытался собрать с брюк десерт в салфетку, а другой прижимал к уху смартфон и мямлил:

– Прости, дорогая… Давай, я тебе перезвоню чуть позже…

Борис умирал со стыда, представляя себя со стороны: точь-в-точь придурок-муж, которого жена застукала на жареном… и ведь люди на террасе решат, что у него любовница в номере…

– Соберись, тряпка! – прикрикнула Ева. – Даю тебе три минуты. Через три минуты сам звонишь и подробно всё рассказываешь. Иначе пеняй на себя. Три минуты! Я засекла время.

Всё же Одинцов, сам того не желая, успел кое-чему научить Еву. Борис про её нового жёсткого мужчину не знал, но угроза до него дошла: он достаточно хорошо был знаком со своей бывшей женой…

…поэтому вскочил из-за стола, бросил официантке коронную фразу Терминатора: «Я вернусь!» – и помчался в свой номер, на ходу продолжая размазывать по брюкам остатки чизкейка. Из номера Борис перезвонил Еве и как на духу выложил ей всё, что знал, – и про убийство, и про базу данных, и про перелёт в Майами к Вейнтраубу в поисках спасения.

– Конечно, я решил, что тебя тоже… прости… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить… А что я должен был подумать? – оправдывался он, чувствуя, как вчерашний страх снова сжимает сердце. – И что мне было делать?

Ева послушала объяснения Бориса, задала несколько вопросов, сменила гнев на милость и сказала:

– Что делать – это ты теперь у Хельмута спрашивай. А я бы очень хотела выяснить, за что меня убили. Увидимся!

Борис не успел переспросить – где увидимся? – и замер перед стеклянной стеной номера. За нею переливался на солнце изумрудный океан и лениво покачивали ветвями прибрежные пальмы. От контраста этого райского вида со всем происходящим несчастный компьютерный гений едва не расплакался…

…и тут в дверь номера постучали. Шмыгая носом, Борис опасливо спросил:

– Кто там?

– От мистера Вейнтрауба, – раздался из коридора бархатистый голос.

Борис отпер дверь. За порогом стоял представительный мужчина лет пятидесяти в безукоризненном тёмном костюме.

– Я Штерн, – представился он.

– Но как вы меня… – начал было Борис, и Штерн перебил:

– Вы хотели встретиться с мистером Вейнтраубом как можно скорее. Он решил пойти вам навстречу и уже ждёт.

– Да-да, конечно, спасибо… я сейчас…

Борис засуетился: он не мог сообразить, куда девать испачканную салфетку, которую всё это время крутил в руках.

– Я буду ждать у машины, – сказал Штерн. – Настоятельно рекомендовал бы вам переменить брюки. Мистер Вейнтрауб не любит неряшливой одежды.

9. Про сестёр и братьев

За пару месяцев публичных выступлений Мунин уже навострился повторять в интервью одно и то же с небольшими вариациями. Если поначалу его угловатые фразы могли поцарапать сознание слушателей, то теперь они походили на обкатанную морем гальку – гладкие, блестящие… К тому же интервьюеры не столько тянули из Мунина что-то неожиданное, сколько старались помаячить в кадре со знаменитостью, поэтому задавали по большей части одни и те же вопросы. А для слишком въедливых собеседников были у историка инструкции, полученные в комиссии ООН по Ковчегу, – и в придачу к ним несколько дельных советов от Одинцова, которые позволяли чувствовать себя уверенно в разговоре.

Вчерашнее интервью телеканалу ВВС поначалу не отличалось от множества других. Мунин сидел в просторной студии на странном дизайнерском стуле, а против него на таком же стуле расположилась ухоженная блондинка в тёмном брючном костюме мужского покроя и туфлях на тонких высоких каблуках. Её скульптурное лицо украшала профессиональная белозубая улыбка – и несколько портили оттопыренные уши, которые гримёры задекорировали распущенными волосами. Мунин замечал, что среди интервьюеров необычно много лопоухих, и как-то повеселил Еву вопросом, не знакома ли она с какими-нибудь исследованиями на этот счёт.

Мало-помалу разговор предсказуемо пришёл к тому, что нынешняя молодёжь интересуется только гаджетами, ни во что глубоко не вникает и слабо ориентируется в какой-либо профессиональной области. Как могло получиться, что мальчик из России ещё в школьные годы настолько увлёкся историей, что в молодом возрасте стал знаменитым учёным?

На этот дежурный вопрос Мунин обычно давал дежурный ответ – о рано понятом призвании, о любви к науке, в которой видит смысл своей жизни; о словах Ломоносова: «Народ, который не знает собственной истории, не имеет будущего»…

– Лесть должна быть грубой, – как-то сказал ему Одинцов. Мунин скоро к этому привык и не возражал, когда про его заслуги упоминали в превосходных степенях, но тут неожиданно пустился в откровения.

– Я знаменит не как учёный, а как тот, кому повезло оказаться в нужное время в нужном месте, да ещё в нужной компании, – начал он. – Это знаменитость эстрадной звезды; спасибо вашим коллегам из масс-медиа. Пожалуй, мне действительно удалось кое-что сделать в науке, но вряд ли получится увлекательно про это рассказать. Сейчас я пишу диссертацию; после её защиты можно будет вернуться к разговору о научной, а не об эстрадной славе. Что же касается того, как я пришёл к занятиям историей…

Мунин сделал паузу, окинул взглядом кукольные прелести собеседницы и продолжал:

– Не дай вам бог такого пути. Сегодня утром в Британской библиотеке я говорил о родстве между первыми англичанами и первой русью. Говорил о древних исторических связях между Англией и Россией. Конечно, это самый поверхностный взгляд, без множества оговорок. И наши страны уже далеко не те, что были в девятом веке, и народы тоже. Но тема родства для меня важнее любой другой. Я вырос в детском доме. У тамошних воспитанников были родственники. Пусть далеко, пусть лишённые родительских прав, или сидящие в тюрьме, или вынужденные сдать детей в приют – из-за нищеты, из-за болезней, из-за житейских проблем… Всё равно у этих несчастных, озлобленных, обездоленных мальчиков и девочек был кто-то родной. А у меня не было никого. Вы не представляете себе, как это страшно, когда ты – слабый маленький человек, и вдобавок совершенно один в целом свете.

Породистое лицо журналистки от растерянности сделалось бабьим, а Мунин словно забыл о микрофонах, которые ловили каждое слово, и камерах, следивших за каждым движением. Он, пожалуй, впервые вслух проговаривал то, что чувствовал многие годы.

– В России сейчас модно спорить, как правильно: в Украине – или на Украине… Это можно не переводить. – Мунин махнул рукой в сторону переводчика. – По счастью, в английском языке нет такой проблемы. Я знал только свою фамилию и то, что, возможно, попал в Россию с Украины – или из Украины, кому как больше нравится. Лет, наверное, в восемь-девять я уже бойко читал и сделался завсегдатаем библиотеки. Она в детском доме была небольшая, в первую очередь школьные учебники… Но и другие книги там попадались, очень разные, и откуда-то даже Большая советская энциклопедия взялась почти целиком. Я читал всё без разбора и надеялся, что это поможет мне отыскать родных.

– Но почему вы сделали упор на историю? Почему не на географию или краеведение? – спохватившись, спросила журналистка, и Мунин пожал плечами.

– В книжках по истории картинки были самые интересные. Воины, короли, принцессы, гербы, замки… Я, пока на них смотрел, забывал про… – Мунин раздумал вдаваться в детали. – В общем, жилось мне совсем несладко, и про это хотелось забыть хотя бы на время. А потом я влюбился.

– Вот как?! Бывает, мальчики влюбляются в учителей… Или она была ваша ровесница? – Телевизионная блондинка подалась вперёд, почуяв добычу, но историк снова сбил её с толку, сказав:

– Не ровесница, чуть старше. Мне было тогда лет двенадцать, а ей около пятнадцати. Красивая девочка. На картинке, где отец выдаёт её замуж за короля Франции… Я влюбился в Анну Ярославну, дочь киевского князя.

Мунин дождался, пока в студии выслушают перевод его слов, и продолжил.

– Книгу я, к стыду своему, не помню. Сейчас уже трудно сказать, что я прочёл тогда, а что позже, но это не имеет значения. Мне хотелось узнать про мою… хм… про мою девушку всё, но чем дальше, тем больше я недоумевал. В книгах её называли королевой Франции и ставили в ряд российских монархов. Но титул Анны на постаменте известного памятника – не королева, а мать короля. Российская монархия начинается со времён Московской Руси, но даже её предшественница – Владимирская Русь – появилась только через сто лет после смерти Анны. Так что моя девушка была именно киевской княжной. А начать надо вообще с того, что Анна никакая не Ярославна: её отца в крещении звали Георгием. Ярослав – это языческое имя. Использовать его – значит впадать в древнее суеверие, которое якобы позволяет защитить носителя имени от порчи. Такой грех неприемлем для христианина и тем более христианского государя…

Белокурая собеседница снова попыталась перехватить управление разговором:

– По правде говоря, я очень далека от всего этого. И моим зрителям тоже вряд ли будет понятен ваш рассказ. Киев – столица Украины, Анна Киевская – довольно известный персонаж, но… Всё же мы тут знаем историю Англии, а история России для нас – дремучий лес.

Мунин хмыкнул и покачал головой.

– Ошибаетесь. Знать даты каких-то событий – ещё не значит знать историю. Вы не знаете историю Англии так же, как не знаете историю России. Был такой замечательный учёный-медиевист, специалист как раз по Средним векам, Умберто Эко. Он говорил, что для обывателей история – это сказки про исторических персонажей. Сказки, сочинённые множеством политтехнологов за многие века. В школе все изучают не историю, а исторические анекдоты, в которых место правды занимает политическая конъюнктура… Погодите, я закончу мысль, – сказал он, видя, что журналистка хочет его перебить. – Вы и ваши зрители смотрите сериалы. Вы знаете, кто кому кем доводится, кто где царствует, кто какие подвиги или подлости совершает… Вымышленные герои из вымышленной страны, которые сражаются с драконами и какими-нибудь орками, троллями или белыми ходоками, для вас гораздо более реальны, чем реальные герои прошлого. Хотя по факту – выдуманы и те, и другие. Никакой разницы.

– Мы далеко ушли от темы, – сказала журналистка, но Мунин возразил:

– Ничего подобного. Мы говорим об истории, которая для историка совсем не то, что для вас. Я по-настоящему заинтересовался историей, когда увидел нестыковки в сказках про мою возлюбленную Анну. Про имя я уже сказал. Точно не известны ни дата её рождения, ни дата смерти… да и могила под вопросом. Называть Анну российской государыней бессмысленно. Можно называть русской, но не славянской: она по отцу была внучкой Рюрика Ютландского в пятом колене, а по материнской линии происходила от шведских королей. Один её сын стал королём Франции, другой возглавил Первый крестовый поход. Её внуки и правнуки были королями и герцогами. Они правили чуть не половиной Европы. Шотландский король Брюс, который сыграл важную роль в судьбе Ковчега Завета, – её прямой потомок…

Журналистка развела руками.

– В таком случае, простите, я не понимаю, к чему вы ведёте.

– К тому, что все люди братья… и сёстры, – сказал Мунин. – Эта мысль в какой-то момент утешила меня в безрезультатных поисках родственников. А исследование рода Анны некоторым образом заменило собой эти поиски.

– Я как раз хотела спросить, – спохватилась блондинка, – ведь начинали вы ещё школьником в небольшой библиотеке, но в более старшем возрасте могли пользоваться Интернетом и всевозможными справочными службами. Неужели с вашей профессией и вашим опытом вы так и не нашли свою семью?

Мунин опять помолчал немного.

– Я прекратил искать, – наконец, вымолвил он. – Обсуждать причины такого решения мне бы сейчас не хотелось. Давайте, в самом деле, поговорим о чём-нибудь более понятном и жизнерадостном…

В том вчерашнем интервью Мунин сказал белокурой телевизионной даме не всю правду.

Родственников он действительно перестал искать уже давно – и не вспоминал о них до тех пор, пока после всех приключений с Ковчегом Завета не попал в госпиталь за компанию с Одинцовым. Такого надёжного старшего товарища, который по-отечески опекал его, у историка прежде не было. И такое количество врачей вокруг него крутилось в первый раз. Одинцов создавал своеобразное чувство семьи, а непривычная атмосфера вызвала у Мунина интерес к медицине: сведения про афазию Брока были не единственной информацией, которая легла в его феноменальную память.

Чуть не два месяца, проведённые в госпитале, историк всюду совал свой нос, терзал вопросами медиков, лазал в Интернет за справками – и постоянно натыкался в Сети на предложения сделать тест ДНК. Из десятка клиник, которые рекламировали свои услуги, предпочтительными выглядели две, израильская и американская.

Мунин рассказал об этом Одинцову. Тот поддержал идею генетического анализа и посоветовал обратиться сразу и в Израиль, и в Штаты, а для ободрения Мунина выразил готовность поучаствовать в тестировании. Стоило это удовольствие достаточно скромных денег, к тому же пересылка не одного, а двух комплектов в каждую клинику была уже бесплатной.

Простая процедура требовала заполнить формы в Интернете и дождаться, пока почтой пришлют необходимое: для одной клиники надо было сделать мазок особой ватной палочкой с внутренней стороны щеки, а для другой собрать слюну в специальный контейнер. Дальше генетические материалы Мунина и Одинцова в герметичных упаковках отправились по двум адресам. Тамошние медики обещали месяца за полтора-два проанализировать ДНК и прислать результаты.

Памятью своей Мунин заслуженно гордился. И несмотря на сумасшедшую жизнь, которая началась после госпиталя, хитрые часики у него в голове отмеряли срок ожидания. Подсознание жило своей жизнью. Оно и вызвало историка на откровенность в студии ВВС, когда срок подходил к концу…

…потому что на следующий день по дороге на обед Мунин действительно получил по электронной почте результаты тестов ДНК. При покупке его предупреждали, что выдадут только сырые данные – так их называли в клиниках. Консультант пояснил, что эти данные надо будет загрузить через онлайн-сервис в специальную программу для интерпретации.

– Скоро ваши мучения окончатся, – весело говорил в ресторане директор Фонда кросс-культурных связей. – На сегодня остались всего два мероприятия, а завтра вы сможете, наконец, спокойно посмотреть Лондон. Весь день до самого вечера в вашем распоряжении. Потом небольшой торжественный ужин в узком кругу – и я провожу вас в аэропорт. Хотя нет сомнений, что вы теперь станете у нас частым гостем…

Мунин рассеянно поддакивал и что-то ел, не глядя: всё его внимание было сосредоточено на дисплее смартфона. Программа интерпретации, получив набор цифр и кодов – сырые данные генетического анализа из первой клиники, – выдала карту мира с разноцветными пятнами, которые обозначали места наиболее вероятного расселения кровных родственников Мунина. К карте прилагались красочные графики, диаграммы – и таблицы с текстовыми пояснениями, от которых историк оторопел.

– Чего-о?! – протянул он по-русски так громко, что сидевшие за соседним столом вздрогнули.

– Какие-то проблемы? – встревоженно спросил директор Фонда, и Мунин поспешил его успокоить:

– Нет-нет, всё в порядке.

Он полез проверять результаты анализа из второй клиники. Интерфейс программы выглядел иначе, но суть была та же: рассеяние носителей похожих ДНК по карте мира, диаграммы родства с представителями разных национальностей, графики предрасположенности к наследственным болезням – и снова таблицы с пояснениями.

Два теста из двух разных клиник. Разные интерпретации со схожими результатами генетического анализа.

– Простите, мне надо срочно позвонить, – буркнул Мунин, поднимаясь из-за стола.

– У вас точно всё хорошо? – спросил директор Фонда, но историк молча ушёл в вестибюль, держа смартфон обеими руками, как белка шишку, и на ходу тыкая большими пальцами в дисплей.

Вернулся он под конец обеда с очень сосредоточенным видом и заявил:

– Программа меняется. Сегодня всё по-прежнему, а завтра с утра у меня самолёт.

– Но как же Лондон и ваша экскурсия?! – удивился директор. – Вы же мечтали посмотреть…

– К сожалению, в другой раз. Появилось неотложное дело, – сказал Мунин и со значением добавил: – Семейное.

В вестибюле он разговаривал с Евой. Теперь надо было попытаться осмыслить услышанное и дозвониться до Одинцова.

10. Про границу на замке

На рассвете двадцать четвёртого июля Родригес встретил Одинцова в аэропорту Варадеро, широко улыбнулся и распахнул объятия.

– Здравствуй, друг! – старательно выговорил он по-русски.

Одинцов похлопал кубинца по широкой спине со словами:

– Hola, amigo!

На этом его познания в испанском заканчивались; десяток фраз из разговорника не в счёт. Впрочем, и Родригес едва понимал по-русски. Много лет назад они шутили по этому поводу: воюем вместе, а говорим на языке противника. Противником были американцы.

В пору обучения в КУОС отборные курсанты, среди которых оказался Одинцов, проходили стажировку в спецлагере на Кубе. В Советском Союзе действовал запрет на карате, и настоящие мастера были редкостью, зато кубинцы годами тренировались в Японии. Мало того, самые успешные из них превратили спортивный стиль школы Дзёсинмон в оперативное карате. Это была техника не для соревнований, а для реальных схваток; в соединении с боевым самбо она давала сокрушительный эффект.

Своего инструктора Одинцов знал под именем Рауль Родригес. Кубинский здоровяк даже среди своих считался мастером. Учил он жёстко, зато это была наука навсегда. Оперативное карате пригодилось Одинцову не раз – и когда он ещё носил погоны, и после.

Через год-другой после лагеря бывший курсант и его инструктор встречались в Анголе и Мозамбике: кубинцы воевали там официально, а советские диверсанты проводили секретные спецоперации против партизан. Многие годы спустя Родригес уже туристом прилетал в Россию. Одинцов тогда познакомил его с Вараксой, они вместе рыбачили на Ладоге и с тех пор продолжали поддерживать связь – посмеиваясь, что всё ещё говорят на английском. А вчера Одинцов даже звонить не стал, просто наудачу отправил Родригесу в мессенджере номер своего рейса и записку: «Прилетаю 24-го». Появится – хорошо, нет – нет.

Кубинец появился.

– Какие планы? – расспрашивал он Одинцова по пути на парковку, нежно прижимая к груди сувенирный ящик с водкой «Калашников». – Можем отметить встречу в Гаване, я наших позову. Или давай сразу на Золотой пляж, раз уж ты в Варадеро, а парни сюда подъедут… Или сперва тебя недельку по острову покатать? Я же пенсионер, времени свободного полно, так что не стесняйся. Мы с моим танком в твоём распоряжении.

Они подошли к машине. Это был шестиметровый кабриолет Lincoln Continental цвета морской волны – ровесник и родной брат красавца, в котором застрелили президента Кеннеди. Окажись танк Родригеса посреди Петербурга, да ещё с откинутой мягкой крышей, как сейчас, – он собрал бы вокруг себя толпу зевак. Но на Кубе строгий «линкольн» терялся среди таких же громадных и куда более ярких «кадиллаков», «плимутов» и «бьюиков». Карибский климат не вредит старым колымагам, которые бегают по здешним дорогам больше полувека – и будут бегать ещё столько же, пока окончательно не рассыплются.

– Золотой пляж – это мечта, – сказал Одинцов, опускаясь на светло-серое кожаное сиденье размером с диван в ночном клубе. – Но давай сперва в Гавану. Дело есть. А Варадеро и остальное на обратном пути.

От Варадеро до Гаваны полтораста километров. Родригес по примеру местных умников заменил могучий и прожорливый семилитровый двигатель своего монстра на более экономичный и менее мощный. «Линкольн» спокойно катил по шоссе, и Одинцов испытывал некоторую патриотическую гордость, когда их с натужным воем и скрежетом коробок передач обгоняли «жигули»: до революции 1959 года на Кубу везли машины из Штатов, а после – из СССР. Тюнинг «жигулей» напоминал о традициях автомобильных дизайнеров Северного Кавказа.

Радио «линкольна» обволакивало старых приятелей барабанно-гитарной паутиной румбы. Солнце поднималось всё выше и начинало припекать. Одинцов откинулся на сиденье и сквозь зеркальные очки молча разглядывал придорожные пейзажи. До чего ж тут хорошо! Живи и радуйся… Надо было начинать разговор, но врать не хотелось, а мудрый Родригес не задавал вопросов – он ждал, когда гость сам объяснит своё внезапное появление. Наконец, Одинцов собрался с духом, и тут зазвонил смартфон.

– Миленький, – сказала Ева по-русски, – я во Флориде.

Связь была плохая, и Одинцов решил, что ослышался.

– Во Флориде?! Зачем? Я же просил тебя оставаться на месте и никуда…

– Я во Флориде со вчерашнего вечера, – повторила Ева. Похоже, она тоже плохо слышала и к тому же торопилась. – Перезвоню позже и всё расскажу. Так надо.

Одинцов задумчиво глядел на умолкший смартфон. По его плану Еве действительно предстояло перебраться из Нью-Йорка к мексиканской границе, но как она догадалась – раньше, чем Одинцов дал команду? И почему спешила? Почему звонила в такую рань и кто мешал ей говорить? Сейчас их с Одинцовым разделяли всего четыреста километров – правда, это была водная ширь Флоридского пролива. В любом случае предварительный план предстояло срочно корректировать.

Из короткого разговора на русском Родригес понял только, что речь про Флориду, и перестал улыбаться. Он ещё некоторое время подождал объяснений, а после сам нарушил молчание:

– Итак?

– Это личное дело, Рауль, – сказал Одинцов. – Можно сказать, семейное. Моя женщина в опасности. Я должен встретиться с ней как можно скорее. На подготовку времени не было. Совсем. Как только возникли проблемы, я сразу полетел сюда. Деньги есть, американской визы нет. Что скажешь?

Родригес помолчал, разгладил усы и сказал:

– Мне нужна неделя. За неделю я соображу, как перебросить тебя на Флориду. Дай мне неделю или полторы.

– Слишком долго. Мексиканцы днём пришлют визу. Я лечу с Кубы на Юкатан, оттуда добираюсь до границы со Штатами, а дальше – как в лучшие времена.

– В лучшие времена мы были намного моложе, – откликнулся Родригес и поскрёб в седом затылке. – Мы не прорывались в Штаты через границу с Мексикой, и на границе не было стены.

Одинцов добавил:

– И дома нас не искала полиция. Я не имел права улетать из России. У тебя ведь компьютер есть? Надо карту посмотреть. И срочно найти окно на границе, ближе к Флориде.

Родригес снова улыбнулся, и улыбка была шире прежнего.

– Vale más paso que dure, y no trote que canse, – на родном языке сказал он в том смысле, что лучше двигаться медленно, зато верно, и тут же прибавил газу.

Одинцов не прогадал, обратившись к Родригесу. Доллары на Кубе были не в ходу: правительство с ними боролось и ввело для туристов особую валюту – кук, а сами кубинцы использовали песо. Одинцову полагалось рассчитываться куками и за любую покупку платить вдвое дороже.

Он привык, что в российских обменных пунктах курс валюты заметно колеблется в зависимости от банка. На Кубе все обменники под вывесками Cadeca принадлежали государству и работали по единому курсу. Одинцов снял с карты доллары и обменял на куки, которые передал Родригесу. Правда, ранний завтрак в закусочной он всё же оплатил куками, заявив, что не желает подрывать кубинскую экономику. За всё остальное Родригес платил местными песо.

Гость из России должен был выглядеть как настоящий турист. Когда открылись магазины, Родригес экипировал Одинцова светлыми шортами со множеством карманов, яркой рубашкой, подозрительно похожей на подарок Сергеича, цвета вырвиглаз, и ещё одной просторной белой рубахой – вроде тех, что носили когда-то рабы на кубинских плантациях. Был куплен и новый смартфон. Старый Одинцов отдал Родригесу с просьбой:

– Пусть кто-нибудь поездит с ним несколько дней.

Это была всё та же мера предосторожности: если за Одинцовым станут следить по передвижению между станциями сотовой связи, мобильный сообщит, что хозяин болтается по кубинским пляжам.

Разрешение на въезд от мексиканцев Одинцов получил по электронной почте, уже сидя среди белых стен чистой, по-спартански обставленной квартиры Родригеса в центре Гаваны. Перед ним на мониторе компьютера была открыта испещрённая названиями карта границы между Мексикой и Штатами.

– От Гаваны до Канкуна полтора часа лёту, – говорил Одинцов и постукивал линейкой по значку аэропорта на полуострове Юкатан. – Там стыковка и ещё часа три до Монтеррея, это самый подходящий аэропорт… самый близкий от границы. Везде пишут, что автобусы в Мексике – транспорт номер один. Значит, на автобусе до Матамороса… та-ак, смотрим… ага, триста километров… до Рейносы около двухсот, а до Сьюдад Мигель Алеман ещё меньше… Вот, смотри, всего сто семьдесят! Это ещё три часа, и пожалуйста тебе граница.

Родригес посасывал сигару, выпуская клубы терпкого дыма, и спокойно слушал рассуждения товарища. Одинцов от сигары отказался и дымил привычной сигаретой, говоря:

– По статистике, через границу в Штаты каждый год перебираются пятьсот тысяч человек. В этом году будет на одного больше…

– Пятьсот тысяч пытаются перебраться, – заметил Родригес, делая упор на пытаются. – Это число нарушителей границы. Там работает целая индустрия. Гангстеры. За переброску люди платят им большие деньги. А потом одни задыхаются в грузовых фургонах, другие погибают в пустыне, третьи в горах, четвёртых убивают рейнджеры, пятых ловят в ближайших американских городах и депортируют… Сколько народу остаётся в Штатах, ты считал?

Кубинец ткнул сигарой в сторону экрана и добавил:

– К тому же нас не интересуют ни пятьсот тысяч, ни пятьдесят, ни даже пять. Нас интересуешь только ты, но с гарантией. Смотри. От Мексиканского залива граница тянется на запад по Рио-Гранде. От самóй реки там осталось немного, во многих местах её переходят вброд. Но сюрпризов хватает. Например, вода может подняться, тогда патрулей станет больше… Ты же всё про это знаешь. Надо залечь у границы на несколько дней, изучить обстановку и в удобный момент сделать бросок. Но ты же не хочешь ждать?

– Я не могу ждать, – уточнил Одинцов.

– К тому же восток – не туристское направление, – продолжал Родригес. – А ты не похож на мексиканца. Ты белый человек, гринго. Там любой ребёнок это понимает. Гринго не понравится ни пограничникам, ни гангстерам. Тебя подстрелят или те, или другие.

Одинцов побарабанил пальцами по столу.

– Хорошо. Есть ещё варианты?

– Есть. Можно не прятаться, а пойти через пограничный пункт. Через любой, их вдоль границы больше полусотни. Мексиканцы тебя пропустят, им всё равно. Документы проверяют только у своих. Переходишь на американскую сторону. Там офицер говорит, что у тебя нет визы, а ты в ответ просишь политического убежища.

Видя удивление гостя, Родригес пояснил:

– Я рассказываю, как делали наши ещё во времена Кастро… и как мы туда своих людей внедряли. Значит, ты просишь политического убежища. Тебя помещают в изоляционный лагерь, но уже на территории Штатов. Если ты ещё помнишь, чему я тебя учил, – из лагеря тебе уйти будет намного проще, чем прорваться через границу. Только уходить надо без жертв, если не хочешь, чтобы тебя ловили одновременно пограничники, шериф, полиция и ФБР. А стрелять они будут на поражение.

– Хорошо, – кивнул Одинцов. – Следующий вариант.

– Ты попросишь политического убежища, а из лагеря свяжешься со своей женщиной. Она оформит поручительство или внесёт залог, и до суда тебя выпустят. Если твои дела в Штатах займут немного времени, этого может быть достаточно. Залог – тысяча баксов, или пять, или десять, бывает по-разному, это решают на месте. Но есть проблемы.

– Какие?

– Тебя могут не выпустить и оставить в лагере до суда. Это первое. Второе – если всё же выпустят, тебе придётся соблюдать строгие правила. Электронный браслет на ноге и всё прочее. Нарушишь правила – станешь уголовным преступником. И третье: суд о предоставлении убежища могут назначить быстрее, чем ты успеешь сделать то, что хотел. Я же не знаю твоих планов… К суду надо готовиться, надо заранее собрать документы и нанять хорошего адвоката. У тебя этого нет. Значит, тебе откажут и тут же депортируют обратно в Россию.

– Если я попрошу убежища, – сказал Одинцов, – американцы и наши сразу будут знать, где я. Не подходит. А если попробовать через Сьюдад Хуарес? Это уже не восток, а середина страны…

Родригес поперхнулся дымом сигары.

– Через Сьюдад Хуарес… кха-кха!.. идёт половина мексиканского наркотрафика, кха! – кашляя, сказал он. – Одно из мест, где упаковки… кха-кха!.. по сорок килограммов просто перебрасывают через стену… кха!.. катапультой. Если тюк с наркотой попадает в рейнджера, он покойник. Паршивый… кха-кха!.. городок, в котором убивают иногда по десять человек в день. Такого гринго, как ты… кха!.. местные гангстеры расстреляют на спор, кто быстрее. Чтобы попасть в Штаты не по морю, а по суше, единственное правильное решение – Тихуана. Сразу через границу там Сан-Диего, а это… кха!.. самый юг Калифорнии. Толпы туристов, таких же гринго, как ты. Среди них можно затеряться. И через границу пройти шансов больше…

Их разговор прервал звонок нового смартфона Одинцова, на который он переадресовал вызовы с предыдущего. На дисплее светился номер Мунина.

– Привет, наука, – сказал Одинцов по-русски нарочито весёлым тоном. – Как Лондон? Как девушки туманного Альбиона? Всех очаровал? Я уж тебе и не звоню, чтобы не отвлекать…

Слушая ответ и вытаскивая из пачки сигарету, он хмурился всё больше и не перебивал собеседника. Родригес ушёл на кухню, неторопливо сварил кофе и принёс в комнату. Всё это время Одинцов продолжал слушать, лишь изредка вставляя короткие реплики. Наконец, Одинцов дал отбой, раздавил в пепельнице очередной окурок и сказал Родригесу:

– Дело хуже, чем я думал. Я лечу в Мексику прямо сейчас.

– У нас говорят, – откликнулся Родригес, – что русский найдёт выход из любой задницы, но сначала он найдёт туда вход. Я не могу лететь с тобой. Кубинцам в Мексику нужна виза. Мне её не дадут никогда. Но я могу подсказать, как найти выход из задницы. Вход ты уже нашёл.

11. Про поворот на сто восемьдесят

Мунин позвонил Одинцову сразу же, не успев уложить в голове разговор с Евой. А с ней он поспешил поделиться ошеломляющим результатом генетического анализа.

– Ты проходила когда-нибудь тест ДНК? – с места в карьер начал историк, и Еве пришлось напомнить:

– Во-первых, здравствуй. Во-вторых, тест я проходила много раз. А что случилось?

Один из первых проектов, куда её рекомендовал Вейнтрауб, был связан с генетикой. Биологи проводили эксперименты, Ева строила математические модели для обработки результатов. Неудивительно, что учёные брали пробы слюны у себя и всех, кто только подворачивался под руку, включая коллег. Ева тоже сдавала генетический материал; результаты её тестов попали в статистику.

Когда Вейнтрауб финансировал создание клиники, где тесты ДНК ставили на поток, Еве снова нашлась уже знакомая работа, и снова ей было не трудно покрутить во рту ватную палочку или плюнуть в пробирку.

С тех пор число желающих сделать генетический анализ постоянно росло, базы данных пополнялись, а математика всё точнее описывала родственные связи. В своих моделях Ева была уверена, и её сырые данные в разных интерпретирующих программах уверенно показывали одно и то же: североафриканские корни и североамериканскую семью с незначительными погрешностями.

– Что случилось?! – переспросил Мунин. – А то, что мы с тобой, оказывается, родственники.

– Мне сейчас не до шуток. Абсолютно, – рассердилась Ева и оборвала разговор.

Мунин не шутил. Генетический анализ обнаружил у него больше пятисот кровных родственников. Правда, родство было дальним, но что такое несколько поколений для историка?! Зато у круглого сироты возникла целая армия родных!

Сердце Мунина колотилось. Неудивительно, что большинство родственников нашлись в странах Западной Европы и Северной Америки. Там счёт проведённым анализам шёл на миллионы, а программа сравнивала только данные из базы тестов, которых в Восточной Европе сделали намного меньше…

…и в конце таблицы с указанием, сколько его родных в какой стране живут, значилось единственное имя. Самой близкой родственницей Мунина была названа Ева.

– Чего-о?! – не сдержался он, увидав это сообщение в ресторане.

Ева?! Среди миллионов протестированных, среди полутысячи родственников алгоритм выбрал для еврея из России эфиопку, живущую в Штатах?! И пояснил выбор запиской со словечками вроде гаплогруппа R и кроссинговер, которые ничего историку не говорили…

Скриншот с именем и пояснением Мунин отправил Еве. Она тут же перезвонила и смачно сказала по-русски:

– Ты там в Лондоне пьяный? Что за чушь собачья?

– Пожалуйста, не бросай трубку, – попросил историк. – Для меня это очень важно. Я получил результаты анализа ДНК. Два результата. В обоих сказано, что ты моя самая близкая родственница.

Ева выслушала его сбивчивый рассказ.

– Это чушь собачья, – повторила она, – и чья-то очень плохая шутка. Даже если мы правда родственники. А это тоже чушь. Назвать имя родственника без его согласия нелегально. Это может делать только суд. Программы так не работают. Кто тебе это прислал?

Мунин назвал клиники, в которые отправил контейнеры со слюной, и добавил:

– Я понимаю, ты там с Одинцовым… Ладога, дача, всё хорошо, и вам не до меня, но…

– Это было два дня назад, и с тех пор многое изменилось, – прервала его Ева, переходя на английский. – Мне пришлось очень срочно улететь в Штаты. Я сейчас в Майами-Бич… у мистера Вейнтрауба. Одна из клиник принадлежит ему. Подожди, я поговорю с ним и перезвоню тебе.

В ожидании звонка Мунин хотел набрать номер Одинцова, но сдержался. Мало ли, что у них там произошло с Евой? И что вообще могло случиться, чтобы Ева, бросив Одинцова, умчалась в Штаты?! К Вейнтраубу, который должен люто ненавидеть всю их троицу…

Ждать пришлось не слишком долго.

– Ты на громкой связи, – предупредила Ева. – Поздоровайся с мистером Вейнтраубом.

– Здравствуйте, мистер Вейнтрауб, – послушно сказал Мунин.

– Давно не виделись, – проскрипел в ответ старик. – Как дела? Ева уже сказала, что ваш друг Салтаханов убит? Или, может, Одинцов сказал?.. Нет?.. Судя по молчанию, это сюрприз. Почему-то печальные новости приходится сообщать именно мне. Хотя я с удовольствием обсуждал бы что-нибудь приятное. Ваше родство с Евой, например… Ну, про это мы ещё поговорим. И про то, что наш контракт насчёт Ковчега не расторгнут. Просто в него внесены определённые изменения. Я по-прежнему жду, когда ваша троица выполнит работу, за которую назначены большие деньги. Простите за скверную цитату, но это предложение, от которого невозможно отказаться.

– Почему? – спросил ошеломлённый Мунин, проклиная Еву: она могла бы хоть немного подготовить его к разговору…

– Мы выясняем это второй день, – послышался голос Евы. – Похоже, мистер Вейнтрауб прав. Я в бегах. Меня подозревают в убийстве. На самом деле Салтаханова убили за то, что он показал мне секретную базу данных КГБ. Вернее, он хотел показать документы тебе, но ты улетел в Лондон, и тогда он пришёл ко мне… Кто его убил и почему – непонятно. С базой без тебя не разобраться. И всё это как-то связано с Ковчегом Завета.

Мунин совсем растерялся. Разговор о родстве с Евой свернул в неожиданную сторону.

– Если я правильно понял, вы в Лондоне, – продолжал между тем Вейнтрауб. – И что вас туда привело? Тоже Ковчег, я полагаю?

– Меня пригласил Фонд кросс-культурных связей, – буркнул историк, и миллионер заскрипел с наигранным подъёмом:

– О! Это же детище Ротшильдов. Я бы сказал, одно из любимых. Вы можете гордиться! Благодаря Ковчегу на вас теперь обращают внимание самые влиятельные люди планеты… Да, и каковы ближайшие планы?

Мунин молчал; Ева его подбодрила:

– Ау! Ты здесь? Можешь ответить. Вряд ли это большой секрет. И меня твои планы тоже интересуют.

– Обычные планы, ничего особенного, – снова пробурчал Мунин. – Сегодня до ночи занят, завтра с утра экскурсия на целый день, потом торжественный ужин – и домой.

– Я готов устроить вам экскурсию на неделю, – сказал Вейнтрауб, – или на месяц, или вообще поселить вас в Лондоне. Только чуть позже. А сейчас хотелось бы, чтобы вы улетели оттуда как можно скорее. Но не на восток, а в противоположную сторону. Вы нужны мне здесь, в Штатах.

– Скорее не получится. У меня российский паспорт. И я даже не знаю, сколько времени надо, чтобы получить американскую визу, – два месяца, три…

– Это предоставьте мне. – Старик заговорил деловым тоном. – Сейчас вам перезвонит мой человек в Лондоне. Скажете, куда ему приехать, и отдадите паспорт. У нас пять часов разницы. Ночью или рано утром получите паспорт с визой и билет на ближайший рейс до Майами первым классом. К самолёту вас проведут через VIP-зону, а завтра днём со всем возможным комфортом доставят ко мне. Устраивает?

– Вы так спрашиваете, как будто от вашего предложения всё-таки можно отказаться, – не удержался от сарказма историк, и Вейнтрауб подтвердил:

– Нельзя. Я спросил из вежливости.

– А Одинцов? Ему вы тоже сделали предложение? – продолжал язвить Мунин.

– Сделаю, когда он позвонит, – спокойно ответил старик. – По моему опыту, с вашей троицей нет смысла торопить события. Их можно только направлять. Даже я вынужден ждать и подстраиваться. Главное, все вы пришли в движение, а поскольку дело связано с Ковчегом, наш договор по-прежнему в силе. Ева действительно ваша родственница, и это вполне закономерно. Детали узнаете позже. Она ждёт вас.

– Это правда, – сказала Ева.

– Одинцов знает? Ты ему звонила? – спросил Мунин.

– Она отказывается звонить, – ответил Вейнтрауб. – Очевидно, не хочет, чтобы мои люди прослушали разговор. Позвоните вы, если считаете нужным. Тем более появились ещё кое-какие новости. Передавайте от меня привет.

Мунин позвонил Одинцову сразу после того, как стремительно явившийся посланец Вейнтрауба забрал у него паспорт…

…и вскоре после звонка Родригес привёз Одинцова в аэропорт «Хосе Марти». Самолёты из Гаваны в Канкун летают несколько раз в день. Старые приятели обсуждали свой план до последнего момента. На прощание они обнялись, а через полтора часа, проведённых в воздухе, Одинцов ступил на землю Мексики.

Обилием пассажиров аэропорт Канкуна вполне мог соперничать с аэропортом «Шереметьево»; бурлящая кругом толпа была такой же пёстрой и разноязыкой. При взгляде на информационные плазменные панели Одинцов снова с ухмылкой вспомнил, как улетал из Москвы. Здешняя система работала без сбоев. В перечне ближайших рейсов значился самолёт до Тихуаны – ещё через пять часов лёту можно было приземлиться на границе с Калифорнией…

…но увещевания Родригеса подействовали. Одинцов заставил себя уехать из аэропорта и снял номер в отеле «Карибская мечта». Центр города, три звезды, приемлемая цена – и полные восторга отзывы на туристских сайтах.

Оштукатуренное белое здание с башенками и красными черепичными навесами на столбах, видимо, соответствовало местным традициям – Одинцов не очень-то разбирался в архитектуре. В номере его встретила огромная кровать. Посреди покрывала возвышались лебеди, старательно сложенные из полотенец, с изогнутыми шеями, которые образовывали сердечко. «Это лишнее», – сказал себе Одинцов и пошёл осматривать отель.

Всё, кроме кровати, здесь оказалось маленьким и аккуратным. Вокруг отеля благоухал экзотическими ароматами маленький ухоженный сад. Над знойным Канкуном сгущались вязкие тропические сумерки, и в наступавшей темноте радовал подсветкой маленький прозрачный бассейн. Его чаша упиралась в стену, которая изображала рубленую отвесную скалу, поросшую дикой зеленью; со стены в бассейн обрушивался маленький водопад. Маленькая терраса на крыше была уставлена по периметру цветами в керамических индейских горшках. Улыбчивый бармен в маленьком баре сообщил Одинцову, что время для приезда выбрано очень удачно: двадцать четвёртое июля – день праздника текилы, и по такому случаю национальный мексиканский напиток наливают с хорошей скидкой…

Канкун – главный курорт Мексики и один из лучших курортов мира. Если бы Одинцов действительно собирался здесь отдохнуть, «Карибская мечта» удовлетворила бы все его скромные запросы. Но задача была другой. Одинцов отведал текилы и, пообещав бармену вернуться, сходил к стойке регистрации. Молодой портье на приличном английском подробно рассказал про местные пляжи, интерактивный городской аквариум и экскурсии для туристов. Экскурсиями Одинцов интересовался больше всего.

Окунувшись в бассейн, он с удовольствием размял в воде мышцы. Для плавания здесь места не было, но для пятнадцатиминутной гимнастики под водопадом – хватило вполне. На следующем заходе в бар текила показалась ещё вкусней, чем в первый раз, особенно с учётом праздничной скидки. Одинцов взял пару бутылок светлого мексиканского пива со вставленными в горлышки узкими дольками лайма и отправился на крышу отеля. Там на террасе, среди закрывшихся на ночь цветов, он прилёг в шезлонг, определил по звёздам направление на Гавану, отсалютовал в ту сторону бутылкой пива и сделал долгий глоток за Рауля Родригеса.

Кубинец изменил его курс так же, как Вейнтрауб круто развернул Мунина. Сначала Одинцову пришлось забыть о прорыве через границу на востоке Мексики, а дальше – о том, чтобы не останавливаться. Он пытался возражать:

– Ты же сам учил: человек ничего не стоит, если не понимает, что сейчас и то самое время – одно и тоже. Сейчас то самое время, Рауль!

– Тебе надо акклиматизироваться хотя бы сутки, – сказал Родригес. – На одном дыхании, после нескольких перелётов ты не пройдёшь через границу, не льсти себе. Лучше уж сразу сдаться пограничникам, тогда хоть жив останешься… Суток мало, но это больше, чем ничего. И легенда ещё никому не мешала. Ты приехал отдыхать, пусть об этом знают. Выспись, настройся – и тогда действительно придёт то самое время. По крайней мере, у тебя будут хоть какие-то шансы.

Одинцов курил, выпуская струю дыма в тёмно-синее звёздное небо; крутил в пальцах чётки Вараксы, потягивал пиво и слушал крики попугаев, которые лениво переругивались в ночном саду. «Всё верно, – думал он, – завтра скучать не придётся – зато придётся хорошенько тряхнуть стариной. Эта ночь не в счёт: надо следующий тяжёлый день простоять и ночь продержаться».

«Всё будет так, как они придумали с Родригесом», – говорил себе Одинцов. Всё пройдёт, как по нотам, и скоро он увидится с Евой. До неё уже рукой подать.

12. Про тайны старого охотника

Вейнтрауб полюбил это ощущение в детстве.

Его отца незадолго до начала Второй мировой стал приглашать на охоту Герман Геринг. Ближайший соратник фюрера ещё не стал рейхсмаршалом, но уже был генерал-фельдмаршалом авиации и лично курировал работу секретной научной лаборатории Вейнтрауба-старшего.

Как-то раз отец взял с собой юного Хельмута. Время года было то же, что и сейчас, – конец июля или начало августа. В эту пору самцы оленей выходили к хлебным полям. Егеря примечали места, где они любят пастись, и у кромки полей сооружали лабазы – скрытые засады, шалаши на деревьях. Охотникам не было нужды бродить по лесу, царапая ветками лица и сбивая ноги, чтобы выследить зверя: им оставалось только занять место в лабазе и ждать захода солнца. Такую охоту называли курортной.

Взрослые мужчины в самом деле чувствовали себя, как на отдыхе. Вырвавшись из рутины повседневных дел и суеты городов, они млели от счастливого безделья, глубоко втягивали носом свежий сельский воздух, пронизанный запахами недальнего леса, и любовались на закат.

В отличие от взрослых юный Вейнтрауб сидел нахохленный и сердитый. Разговаривать в засаде было нельзя: у лесного зверья чуткий слух. Отец и сосед по лабазу погрузились в свои мысли, а Хельмут к ночи уже не на шутку тяготился бессмысленной тратой времени – до тех пор, пока в наступившей темноте на поле не появились олени. Этот момент он проморгал, и лишь осторожное движение отца, который начал медленно поднимать ружьё, заставило сердце юноши забиться.

Когда Вейнтрауб-младший опасливо гладил жёсткую шерсть подстреленного оленя, обрывочные впечатления от охоты соединились в одно целое. Хельмут представил себе всю неразрывную цепь событий: как егеря выслеживают оленьи пастбища; как строят лабазы, стараясь не напугать животных; как без мыла стирают одежду и выдерживают её в сене, чтобы отбить человеческий запах; как охотники перед выходом на лабаз не курят и отказывают себе даже в маленькой стопке шнапса, потому что алкоголь и табак звери чуют за километр; как мужчины, одетые в пахнущие лугом костюмы, занимают места в засадах и караулят добычу – с виду они расслаблены, однако готовы мгновенно собраться и пустить в ход оружие, чтобы не оставить жертве ни единого шанса на спасение…

Охота с её безупречным, осмысленным совершенством вызвала тогда у Хельмута ни с чем не сравнимый восторг. Желание вновь испытать это упоительное чувство снова и снова тянуло его в поля. Подъём охватывал юного Вейнтрауба ещё накануне; вдали от города ощущения становились всё сильнее – и достигали наивысшей точки в финале, когда олень выходил к нужному месту, чтобы сделаться охотничьим трофеем.

Этот восторг не оставлял Хельмута и позже. Сделавшись студентом, он стал работать в отцовской лаборатории. Физики под крылом института «Аненербе» пытались победить гравитацию и добывать энергию из пространства. Продуманная подготовка каждого шага и ювелирная техника экспериментов вели Вейнтрауба-старшего к закономерному успеху. Хельмут наслаждался, хотя и понимал, что ему в этой великолепной картине отведена лишь скромная роль ассистента: в отличие от отца, он не был выдающимся учёным…

…зато неожиданно для себя и окружающих оказался выдающимся бизнесменом. Под самый конец войны в лабораторию под Берлином угодила бомба; отец погиб, а младшего Вейнтрауба американцы эвакуировали в Штаты. Там он пустил в оборот родительские деньги, стал затевать один коммерческий проект за другим, и все они оказывались успешными, поскольку были организованы, как охота – с тщательной подготовкой и последовательным воплощением.

Восторг нарастал по мере того, как Хельмут подчинял себе людей и обстоятельства. Он подолгу складывал сложные, но изящные комбинации, учитывая каждую мелочь, продумывая каждое движение бесчисленных составляющих, чутко реагируя на изменения обстановки… А заканчивалось всё и всегда одинаково: Хельмут Вейнтрауб бил без промаха, и очередной трофей пополнял его коллекцию.

Теперь старик подошёл к вершине своей охотничьей карьеры. Главной добычей за почти столетнюю жизнь должен был стать Ковчег Завета. Несколько месяцев назад головокружительная интрига привела к тому, что на Вейнтрауба работала Ева со своими компаньонами – Одинцовым и Муниным. Казалось, эта троица неизбежно принесёт ему древнюю святыню. Но старик просчитался, и Ковчег не попал к нему в руки.

Такой тяжёлый удар мог сломать кого угодно – кроме Вейнтрауба. Вскоре после того, как ему сообщили о передаче Ковчега мировому сообществу, старик уже пришёл в себя. Он понял: обретение золотого сундука со скрижалями Завета – это не конец, а самый разгар большой охоты. Понял потому, что знал то, чего не знал больше никто в мире. Никто из миллиардов людей на планете. Ни одна живая душа, кроме него.

Недавно Вейнтрауб слетал в Нью-Йорк, чтобы выступить на расширенном заседании ООН. Его пригласили как одного из мастодонтов старого капитализма. С тех пор, как несколько десятилетий назад капитализм стал либеральным, об ископаемых стариках вспоминали всё реже, по торжественным случаям…

…но торжества теперь не утихали. Мировое сообщество радовалось Ковчегу Завета – учёные уверяли, что вот-вот извлекут из него ключ к неисчерпаемым энергетическим ресурсам Вселенной. Однако это значило, что прежний мир необратимо изменится. А в чём состоят изменения? Что сулят людям новые возможности? Выступить на эту тему в ООН позвали Вейнтрауба.

Начал он с того, что бесконечная и доступная энергия – это без преувеличения главная мечта человечества за всю его историю. Сегодня стоимость производства промышленной продукции может наполовину состоять из стоимости энергетических затрат. На доставку этой продукции покупателям тоже необходима энергия – и в таких количествах, что жителям труднодоступных районов она не по карману. К решению многих грандиозных задач – от обустройства Африки и Антарктиды до освоения Луны и межпланетных космических полётов – люди толком даже не приступали, поскольку не обладают необходимыми энергетическими ресурсами. Да и в обыденной жизни расходы на отопление и освещение постоянно растут – это серьёзнейшая проблема. Поэтому, повторил Вейнтрауб, обыватели считают бесконечную и доступную энергию абсолютным благом.

– Позвольте напомнить, – говорил старик, – что на дворе давно двадцать первый век. Но до сих пор больше миллиарда землян вообще не имеют доступа к электроэнергии и каждый год тратят десятки миллиардов долларов на керосин и свечи. Также позвольте напомнить, что Ковчег Завета найден, однако даже с его помощью учёные пока не получили возможность добывать энергию в неограниченных количествах. Кроме того, надо научиться добывать её прямо там, где она нужна, – или эффективно передавать туда, где она нужна. Когда будут решены перечисленные задачи, я сказать не возьмусь. А пока производители керосина и свечей могут спать спокойно и подсчитывать прибыль.

Вейнтрауб согласился выступить в ООН, понимая, что его появление на трибуне для большинства участников заседания будет лишь аттракционом. Они называли себя политиками, но понимали в политике не больше, чем работник бензоколонки в нефтяном бизнесе. Ведь политика – это концентрированное выражение экономики, как заметил один вождь мирового пролетариата, и старик был с ним полностью согласен. К тому же людей с мозгами на свете вообще мало, и во всех сферах усиливается печальная тенденция: лояльность к начальству ценится намного выше ума и умения. Удобный услужливый карьерист достигает куда большего успеха, чем умный профессионал. Наконец, неумолимая аксиома Коула предупреждает, что сумма интеллекта на планете – величина постоянная, а население непрерывно растёт… Словом, странно было бы искать особенных умниц в собрании чиновников.

При этом Вейнтрауб не считал, что – в библейском смысле – мечет бисер перед свиньями. Он хорошо знал свою задачу. На свете не бывает уникальных мыслей: об одном и том же одновременно думают многие. Но даже самая гениальная мысль способна изменить мир лишь тогда, когда кому-то удастся её удачно сформулировать – и поселить в головах достаточно большого числа людей. Выступления Вейнтрауба вызывали общественный резонанс; его выступлению в ООН предстояло прогреметь далеко за пределами зала заседаний, и это было главным.

Старик напомнил слушателям, как Ротшильды во время Наполеоновских войн завладели золотом Европы, а позже взяли под контроль золотые запасы мира. Рассказал, как в сферу их интересов вторглись Рокфеллеры – сперва для развития рынка нефти, потом для превращения доллара в мировую валюту наравне с золотом…

За семьдесят с лишним лет, проведённых в большом бизнесе, Вейнтрауб нажил миллиарды, но вовсе не собирался делиться с чиновниками секретом своих успехов. А вот журналистам не мешало кое-что усвоить. В первую очередь для них Вейнтрауб рассуждал с трибуны о том, что золото многие годы конкурирует с энергоресурсами за место эталона денег.

– Чем хорошо золото? – говорил он. – Тем, что удобно. Небольшой объём дорого стóит, при этом вы можете изготавливать слитки любого размера, делить их и снова объединять без потерь. Золото несложно идентифицировать по многим характеристикам, оно долговечно и не изменяется при хранении…

Однако при всех своих достоинствах золото не играет заметной роли ни в домашнем хозяйстве, ни в промышленных производствах. За год человечество потребляет золота от силы на сто миллиардов долларов, а нефти добывает больше чем на три триллиона – в тридцать раз больше. Нефть людям нужнее, но и её нельзя назвать ключевым потребляемым продуктом.

– Принято считать, что золото – это Ротшильды, а нефть – это Рокфеллеры, – заметил старик. – Кого-то устраивает такая примитивная схема. Кто-то считает, что Ротшильды регулируют мировые финансовые потоки и направляют их в наиболее прибыльные регионы, а Рокфеллеры в столь же глобальных масштабах создают благоприятные условия для роста накоплений. Не вижу смысла это обсуждать. Важно, что в мире существует баланс, который сегодня поддерживается с помощью золота и энергоносителей…

По словам Вейнтрауба, любой баланс не вечен. Он постепенно изменяется в зависимости от множества причин. Однако если такое изменение произойдёт быстро, последствия будут ужасными. И это случится, когда с помощью Ковчега Завета человечество получит доступ к безграничной энергии Вселенной. Мир изменится мгновенно. Нынешние государства в лице своих политиков с трудом договариваются друг с другом даже в сбалансированной ситуации. Если баланс рухнет, систему национальных государств ожидает неминуемый коллапс. А всем известно, что продолжение политики неполитическими средствами – это война.

Вкратце таковы причины, которые заставляют нас признать, что существующая система исчерпала себя, – заключил Вейнтрауб. – Национальные государства и правительства должно заменить единое государство с единым правительством. Многие годы эта потребность витала в воздухе. Теперь она стала насущной необходимостью.

В зале заседаний нарастал неодобрительный гул, и старик добавил, наклонившись к микрофонам:

– Речь не о стирании границ или переселении народов. Речь о принципиальном изменении системы управления в масштабах всего человечества. Только новая система сможет адекватно и, главное, оперативно реагировать на сегодняшние реалии, чтобы поддерживать новый мировой порядок. Вы представляете здесь свои народы. Вы обязаны думать об интересах народов, а не правительств. Так думайте! Думайте сегодня, потому что завтра будет поздно.

После выступления Вейнтрауб отказался от пресс-конференции, сославшись на преклонный возраст. Всё, что он задумал сказать, было сказано с трибуны, однако по пути к выходу старик сделал ещё небольшую остановку в вестибюле. Там стена охраны едва сдерживала напор толпы журналистов. Двоим из них повезло услышать ответы на свои вопросы.

Первым Вейнтрауб осчастливил коренастого толстяка, который целился в него микрофоном через плечи охранников. На пухлом белом мизинце журналиста блестел золотой перстень Йельского университета.

– В нынешнем обществе нефть и золото – это власть, но вы сказали, что нефть и золото утрачивают ценность, – затараторил толстяк, вытягивая губы дудочкой. – Значит ли это, что формула Варбургов перестаёт действовать?

Старик усмехнулся. В своём выступлении для чиновников он разжевал мысль, которую больше полувека назад на сенатских слушаниях высказал его тогдашний знакомый Джеймс Варбург: человечеству необходимо мировое правительство, и вопрос лишь в том, потребуется для его создания война, или нет. А Пол Варбург, отец Джеймса и основатель американской Федеральной резервной системы, вместе со своими братьями стал автором формулы, которую помянул журналист: власть – это товар, пусть и самый дорогой.

– Формула Варбургов действует безупречно, как закон всемирного тяготения, – ответил толстяку Вейнтрауб. – Если захотите убедиться, просто разожмите пальцы и посмотрите, как ваш микрофон падает на пол.

Второй журналист привлёк внимание миллиардера гарвардским галстуком и баскетбольным ростом. Чернокожий парень, похожий на Коби Брайанта, басил из поднебесья:

– Ваша речь напоминала урок в начальной школе. Это потому, что обсуждаемые вопросы настолько просты, или вы настолько невысокого мнения о своей аудитории?

Вейнтрауб наградил провокатора обезоруживающей фарфоровой улыбкой.

– Обсуждаемые вопросы настолько сложны, что вряд ли кто-то сможет дать на них исчерпывающий ответ. В итоге на них ответит сама жизнь. А я лишь поделился своими скромными знаниями и соображениями. Мне хотелось быть понятым и, возможно, я немного переусердствовал. Прошу простить, если вас это задело.

Разговор был окончен.

Старик не стал пояснять выпускнику Йеля, что нефть и золото могут стоить любых денег, но никогда не станут самостоятельными ценностями, потому что это лишь инструменты власти. Рычаги, при помощи которых работает система управления человечеством. Доступ к бесконечной энергии Вселенной нанесёт этой системе сокрушительный удар. Играть ценами на золото и нефть станет невозможно: они будут стоить ровно столько, сколько стоят, – и современный мир обрушится. Но не потому, что с нефтью и золотом ему хорошо, а с доступными и неисчерпаемыми энергетическими ресурсами плохо. Мир обрушится потому, что его иерархия власти, его система управления безнадёжно устарела и не годится для новых условий. Надо поторопиться с созданием новой системы, которая начнёт работать в тот самый миг, когда рухнет старая, или даже раньше. Причём система – это не только правительство: в первую очередь, это заблаговременно принятые всеобщие законы, на которые будет опираться новый мировой порядок.

И высоченному выпускнику Гарварда миллиардер не стал цитировать одного из давних своих учителей, который говорил:

– Если ты не можешь доходчиво объяснить восьмилетнему ребёнку, чем занимаешься, – ты шарлатан.

Вейнтрауб выполнил за журналистов основную часть работы. Он предельно просто сформулировал то, что хотел увидеть в их публикациях. Ни на кого не надеясь, старик сам выстроил события в исторической последовательности, которая вела от управления ценами на золото и нефть, через управление глобальными финансовыми потоками – к управлению энергией и управлению миром.

«Глупые люди», – думал Вейнтрауб, возвращаясь из Нью-Йорка к себе в Майами.

Глупые люди с видом знатоков повторяют вслед за Конфуцием: «Не приведи бог жить в эпоху перемен». Повторяют по мелким бытовым поводам, не понимая колоссальной глубины этой мысли. Они не знают, что автор слов никакой не Конфуций, – и что это не присказка, но полная ужаса молитва.

Глупые люди торопят учёных, чтобы как можно скорее заполучить энергию Космоса. А им надо молиться, чтобы безграничные ресурсы не сделались доступными раньше появления мирового правительства, которое сможет поддержать новый порядок в новом мире – и не допустить войны.

Глупые люди спешат прочесть на скрижалях Завета формулы мироздания и узнать тайну Ковчега, чтобы в могуществе уподобиться Творцу. Они верят, что вот-вот достигнут Абсолюта, но в действительности человечество стоит в одном шаге от мировой войны и всеобщего Хаоса.

Глупые, жалкие люди…

…которых Вейнтрауб заблаговременно предупредил. Кто предупреждён – тот вооружён. Имеющий уши – услышит. Старик подал сигнал. Кому хватит сообразительности это понять в ближайшее время, с теми можно будет работать дальше. Остальные спохватятся слишком поздно, и Вейнтрауб не примет претензий: он сказал человечеству достаточно.

Старик отделял себя от остальных землян именно потому, что был единственным из миллиардов живущих, кто знал наверняка: учёные пока не смогут открыть энергетическую тайну Ковчега Завета. А главное, ему было известно – как это сделать. Он действительно знал то, чего не знал больше никто в мире. Ни одна живая душа.

Вейнтрауб до сих пор не заявил об этом во всеуслышание только по одной причине: сперва надо было перестроить мировую систему управления. Надо было узаконить мировое правительство, а уже тогда делать последний шаг в сторону Абсолюта, не боясь наступления Хаоса.

Новая система складывалась давно – можно считать, с окончания Второй мировой войны. Основой системы стал Бильдербергский клуб, созданный в пятидесятые годы при самом деятельном участии Вейнтрауба. Теперь коллегам по клубу – и не только Ротшильдам с Рокфеллерами, но и ещё трём сотням достойных, – предстояло занять места в мировом правительстве. Разговоры об этом не первый год подогревали массмедиа и мусолили аналитики разного уровня, а будущие правители тем временем под шумок перестраивались на новые способы существования.

Ротшильды уже вышли из бизнесов, которыми их клан занимался десятки и сотни лет. Один из старейшин объявил, что деятельность семьи теперь будет посвящена искусству и культуре. Энергичное развитие Фонда кросс-культурных связей, созданного Ротшильдами, стало этому подтверждением.

Рокфеллеры не отставали от своих заклятых друзей, и Вейнтрауб, который всю жизнь играл в их команде, тоже был готов к переменам. Как опытный охотник, он выжидал момент, когда это лучше всего сделать, – и внезапным сигналом стал звонок Бориса.

Минувшей весной Ева с Одинцовым и Муниным доказали свою уникальность. Некоторые тогда видели в их союзе нечто священное и даже, быть может, сверхъестественное. Вейнтрауб в такую чепуху не верил, но что правда, то правда: только избранные могли отыскать Ковчег Завета со скрижалями и остаться в живых. Старик ждал, что троица передаст Ковчег ему, – и ошибся. Шальная компания разрушила планы миллиардера и не позволила ему овладеть святыней. Можно ли было после этого иметь с ними дело?!

Вдобавок Вейнтрауб решил, что эти трое уже отработали своё. До них так же выполнили свою часть задачи три российских государя – Иван Грозный, Пётр Первый и Павел – и многие, многие другие. Но кому-то предстояло довести историю с Ковчегом до конца. Кто-то должен был занять место строптивой троицы и сделать то, о чём знал только Вейнтрауб. А для этого снова требовались избранные.

Старик стал искать равноценную замену Еве с Одинцовым и Муниным всеми способами, в ход пошли даже генетические тесты. Когда Штерн сообщил о звонке Бориса, Вейнтрауб не сразу поверил своей удаче. Оказывается, документы, связанные с Ковчегом Завета, опять привели троицу в движение – как и в прошлый раз. Связь несомненная, случайность исключена… Значит, эту компанию рано было списывать со счетов: они ещё не доиграли свою роль.

Ева, причастная к убийству и сбежавшая из России, крепко сидела на крючке. Невероятное известие о том, что она и Мунин – кровные родственники, доставило Вейнтраубу новую радость. Во-первых, историк теперь тоже оказался у него в руках. И во-вторых, такая глубокая связь помогала объяснить феноменальные качества троицы. Именно троицы: манипулируя пока только двоими, старик ни на секунду не забывал об Одинцове – самом неуправляемом участнике команды. Можно было не сомневаться, что старый солдат скоро придёт на помощь своим компаньонам. Вейнтрауб не пытался предугадать действия Одинцова – зачем? Он и Мунину честно сказал в телефонном разговоре, что вынужден ждать и подстраиваться. Но умолчал о том, насколько такое ожидание похоже на засаду в лабазе.

Охотничий восторг Вейнтрауба нарастал. Выступление перед международными чиновниками, по сути, завершило подготовку, и теперь приближался момент финального выстрела. В том, что именно он сделает этот выстрел и добудет ни с чем не сравнимый трофей, старик не сомневался.

13. Про викингов и конкистадоров

– Сегодня древних индейцев считают дикарями, – говорила по-английски женщина-экскурсовод, – поскольку они жили в гармонии с природой. Даже ребёнок майя мог без труда найти безопасный путь в горах, а вы бы там сломали себе шею…

Одинцов удивился:

– Почему? В горах надо идти по следам… как бы это сказать… Коровье дерьмо, знаете? Если корова прошла и с ней всё о’кей, с вами тоже ничего не случится.

Женщина метнула на него сердитый взгляд сквозь большие тёмные очки, за которыми она прятала глаза от ослепительного солнца.

– Индейцы не дикари, – продолжал Одинцов, торопливо заглаживая неловкость. – Разве дикари смогли бы построить такой город?!

Насчёт города он преувеличил. Эль-Рей – это развалины всего нескольких десятков каменных зданий и пирамид, разбросанных на достаточно большом пространстве. Индейцы майя строили свои жилища и храмы многие сотни лет назад, но на стенах ещё можно было разобрать следы красочных росписей – фигуры здешних правителей и жрецов. Одинцов хотел, чтобы сотрудница музея его хорошенько и по-доброму запомнила. Экскурсия была частью плана, на скорую руку придуманного вместе с Родригесом и додуманного ночью. А экскурсовод в ярком платье не могла никуда деться: турист из России оказался её единственным экскурсантом.

Конечно, по-настоящему знакомиться с древней культурой майя надо в Чичен-Ице или Тулуме. Но дотуда от Канкуна полдня езды, поэтому Одинцов с помощью портье выбрал Эль-Рей – скромную достопримечательность прямо в туристической зоне Канкуна. Поутру он надел незабываемую рубашку в листьях конопли, подаренную Сергеичем, закрыл от солнца голову ярко-красной банданой – и отправился на экскурсию.

Очень кстати каждому туристу полагалось не только купить входной билет в Эль-Рей за символическую цену, но и записать в книгу регистрации своё имя и страну, откуда он приехал. Одинцов крупным разборчивым почерком вывел о себе правду – в подтверждение того, что в Мексике он оказался именно как турист. Хорошо сказал Родригес: легенда никому ещё не мешала.

В Канкуне сотни отелей, а поле для гольфа отеля «Хилтон» так и вовсе упирается в Эль-Рей. Одинцов ожидал увидеть толпу экскурсантов, но просчитался. Кроме экскурсовода – коренастой длинноволосой мексиканки – и самого Одинцова по развалинам города путешествовали только толстые игуаны. Солнце палило немилосердно; ящерицы размером с большую кошку замирали на серых камнях и какое-то время позировали, величественно подняв головы, а потом соскальзывали с раскалённых пьедесталов и уходили остывать в траву.

По плану Одинцову полагалось изображать интерес к древней культуре. Прихлёбывая из бутылки минеральную воду и вышагивая рядом с экскурсоводом, он слушал, как Эль-Рей после ухода индейцев долгое время служил пристанищем для карибских пиратов и как в начале шестнадцатого века испанские конкистадоры под предводительством Франсиско Кордовы первыми из европейцев ступили на берег Юкатана.

– Они увезли отсюда кукурузу, картофель и табак, а взамен оставили иберийских свиней, – говорила экскурсовод. – Свиньи у нас расплодились, из них стали делать вяленую колбасу и придумали добавлять в мясо много красного перца. Так появились колбаски чорúзо. Испанцы считают, что это их блюдо, но мы уверены, что в Испанию его привезли отсюда… Вы пробовали чоризо? Нет? Попробуйте обязательно!

Одинцов усмехнулся. Всего три дня назад он сидел в парке возле Смольного и хрустел мексиканскими кукурузными чипсами, ещё не предполагая лететь в Мексику. А теперь на другом конце света ему предстоит отведать острых свиных колбасок…

Мельком глянув на часы, Одинцов решил, что минут через пятнадцать-двадцать надо заканчивать экскурсию, и заметил к слову:

– Вы сказали, что первыми здесь оказались испанцы. А я слышал, что Америку открыли викинги.

Без сомнения, женщина профессионально занималась историей и археологией. Выжженный солнцем Эль-Рей не баловал её собеседниками – туристов интересовали не музеи без клочка тени, а пляжи. Случайные посетители предпочитали кормить игуан и спрашивали про всякие глупости. А тут вдруг здоровенный гринго из России, сам похожий на викинга, упомянул такую богатую тему!

– Викинги в десятом веке открыли Северную Америку, а здесь Южная, – строгим голосом сказала экскурсовод и тут же смягчилась: – Но вы правы. Скорее всего, до здешних мест добрался ярл Ульман. В Чичен-Ице есть храм с фресками. На них изображены битвы индейцев с белыми людьми. По легенде, Ульман прибыл сюда на семи кораблях, основал империю Тиауанако и стал править под именем Кецалькоатль – Пернатый змей. С ним было семьсот человек, мужчин и женщин. К югу отсюда они добывали серебро. Потомки викингов, которые стали тамплиерами, тоже знали про Америку…

Одинцов усомнился:

– Тамплиеры – про Америку?!

– Есть доказательства, – уверенно заявила женщина. – Во Франции, в городе Везлé, на фронтоне храма двенадцатого века изображён индеец в шлеме викинга. И ещё существует печать ордена с индейцем в головном уборе из перьев и надписью Secretum Templi. Это значит – Тайна Храма. То есть тайна огромного богатства ордена. Сначала тамплиеры чеканили здесь серебряные деньги и тоннами скрытно перевозили к себе в Европу. А когда орден был разгромлен, они уплыли из Европы в Америку, потому что хорошо знали дорогу. И у них был флот, который мог ходить через океан. Ни у кого не было таких больших и прочных кораблей, а у них были. Они назывались – нефы. Этот флот с остатками тамплиеров ушёл из порта Ла-Рошель во Франции. Никто не знал, куда. А на самом деле – в Америку.

– Почему же Колумб не обнаружил здесь ни викингов, ни тамплиеров? – спросил Одинцов, разглядывая экскурсовода через зеркальные очки. Женщина с готовностью ответила:

– Империю Тиауанако уничтожили кочевники намного раньше, в тысяча двести девяностом году. А тамплиеры давали обет безбрачия, поэтому у них не было детей.

– Допустим. Но слуги рыцарей, солдаты и матросы никаких обетов не давали, – упорствовал Одинцов.

– Эти мужчины брали в жёны индейских женщин. – Экскурсовод повела меднокожим плечом. – От них рождались метисы. Колумб появился через двести лет – это десять поколений. За двести лет у потомков слуг и матросов почти не осталось европейской крови… Но Колумб никого не искал. Он хорошо знал, куда шёл.

– Он думал, что знает, но ошибся, – поправил Одинцов. – Шёл в Индию, а попал в Америку.

– Нет. У него были морские карты тамплиеров. Часть рыцарей остались в Европе. Они основали в Португалии новый орден Христа. Колумб женился на Фелипе Монис де Перестрелло. Она была дочерью одного из руководителей ордена. Колумбу передали карты Америки, чтобы он мог официально открыть то, что тамплиеры знали веками. Вы же видели картинки с кораблями Колумба? На их парусах нарисован красный восьмиконечный крест тамплиеров, хотя орден уничтожили почти на двести лет раньше.

Одинцов вылил из бутылки остатки воды на бандану и с удовольствием пошевелил лопатками, когда тёплые струйки стекли за воротник рубашки.

– Жарко здесь, – сказал он. – Вы очень интересно рассказываете, но я же из России. Снег, медведи… Не привык ещё. Надо искупаться.

– Там через дорогу пляж «Дельфин». – Экскурсовод махнула рукой в сторону океана. – Вы не верите. Но монахи, которые были с Колумбом, записали, что майя поклоняются белому бородатому богу К’ук’улькаану. А у индейцев тёмная кожа и борода не растёт. Здесь, на Юкатане, майя рассказывали, что их предки получили многие знания от белых людей. Они с радостью встречали конкистадоров и осыпали их дарами, потому что приняли за посланцев К’ук’улькаана. Белый бог покинул их много лет назад, но обещал, что вернётся… Приятного купания!

Одинцов поблагодарил экскурсовода, выдал ей хорошие чаевые и отправился на пляж. Он уже вылез из воды и снова натягивал рубашку, когда позвонил Мунин с сообщением:

– Я в Майами.

– Как добрался?

– Как король. В Лондоне на «роллс-ройсе» прямо к самолёту подвезли. Летел первым классом… это не передать. Сказка! Здесь на «роллс-ройсе» встретили, едем к Вейнтраубу.

– Интересно, что старик опять затеял, – сказал Одинцов. – С чего бы вдруг такая любовь?

– Узнаю – расскажу, – пообещал историк. – А у вас как дела?

Одинцов не соврал:

– Загораю, купаюсь… Я же в отпуске. Говорил тут недавно с милой дамой и тебя вспоминал. Коллега твоя. Такие чудеса мне про историю рассказывала – заслушаешься… Ладно. Как со стариком встретишься – звони. Надо понять, чего ему конкретно надо.

С пляжа Одинцов вернулся в отель и пожаловался портье: мол, во время купания кто-то украл паспорт. Получив отсканированную копию своих документов, которую сделали вчера при регистрации, он пошёл в полицейский участок. Там задумчивый офицер сказал, что ни городская, ни туристическая полиция паспортами не занимаются, и отправил Одинцова в прокуратуру.

Отель «Карибская мечта» был выбран за близость к офисам государственных служб. Переходы из одной конторы в другую занимали считаные минуты. Энергичная сотрудница прокуратуры перезвонила для проверки в отель и в Эль-Рей; убедилась, что Одинцов говорит правду, составила протокол и выдала заверенную копию.

– На всё время, пока вы в Мексике, этот протокол заменит вам паспорт, – сказала она. – Но улететь вы по нему не сможете. Обратитесь в русское посольство в Мехико. Там заблокируют потерянный паспорт и оформят свидетельство на возвращение.

Всё шло по плану, и довольно резво. В прокуратуре Одинцов сказал, что сейчас же отправится в посольство. То же самое он повторил в отеле, когда расплачивался за номер, но полетел не в Мехико, а в Тихуану.

Протокол Одинцов убрал подальше и в аэропорту использовал паспорт. При необходимости можно будет утверждать, что в Тихуану по его документу летал кто-то другой. Но чтобы этот кто-то другой остался на видеозаписях с камер слежения, предстояло немного изменить внешность.

До того как явиться в аэропорт, Одинцов побывал в ресторанчике неподалёку. В тамошнем туалете он переоделся из рубашки цвета вырвиглаз и таких же ярких шортов в неприметные джинсы и серую футболку, с помощью переводной картинки украсил предплечье временной татуировкой дракона, очень похожей на настоящую, а на голову нацепил парик, задорого добытый Родригесом ещё в Гаване. Парик был сделан из чёрных густых натуральных волос. По его передней кромке тянулась мелкая гребёнка, которая плотно вошла в собственную причёску Одинцова: парик сидел, как влитой. Длинные пряди Одинцов собрал на затылке в хвостик и нахлобучил сверху панамку из сувенирного магазина.

Выходя из туалета, он осмотрел себя в зеркале. Сходство с фотографией в паспорте сохранилось в достаточной степени, однако и различий хватало. Непривычный образ дополняла четырёхдневная щетина – Одинцов побрился последний раз в Ладоге. Полуседая бровь была закрашена, и сумку-сосиску от видеокамер в аэропорту скрывал яркий чехол, купленный вместе с панамкой.

Самолёт из Канкуна в Тихуану летел пять часов, к ним прибавились три часа разницы во времени между восточным и западным побережьем, так что день обещал быть длинным. День – и ночь, которую Одинцов отвёл себе для перехода через границу. Конечно, Родригес прав, и суток мало на акклиматизацию. По уму нужна неделя, особенно перед такой нагрузкой, но выбирать не приходилось.

В Тихуане посреди прохода с лётного поля в аэропорт на стуле, выставив ноги вперёд, развалился полусонный дежурный. Его форменную белую рубашку украшали шевроны с надписями и зелёно-бело-красными полосками мексиканского флага. Пассажиры на ходу показывали дежурному паспорта. Его веки оставались полуприкрытыми; на зелёные обложки с золотыми буквами Mexico pasaporte он не реагировал, но при виде бордовой российской книжицы в руках Одинцова заинтересовался.

Раскрыв глаза, дежурный сделал останавливающий жест, взял паспорт и что-то спросил по-испански. Одинцов пожал плечами, улыбнулся и произнёс заготовленную фразу:

– No hablo Español.

Дежурный нехотя поднялся со стула, поманил Одинцова пальцем и отвёл в кабинет к начальнику, офицеру в такой же рубашке с шевронами. Начальник полистал паспорт и, не отрывая взгляда от страниц, заговорил по-английски.

– Зачем вы здесь?

– Я русский турист, – продолжая улыбаться, сказал Одинцов. – Очень много слышал про ваш город. Кино, песни… Первый раз прилетел в Мексику, захотелось посмотреть.

– Вы знаете, что в Тихуане каждый год убивают больше двух тысяч человек? – по-прежнему разглядывая паспорт, спросил офицер.

– Нет, – соврал Одинцов. Он читал об этом, пока летел на Кубу. – Но я уверен, что это касается только преступников. Я турист и чувствую себя в безопасности под защитой полиции.

Офицер, наконец, поднял глаза и взглянул на Одинцова.

– Мы знаем, зачем такие, как вы, появляются в Тихуане. Вас надо отправить отсюда. Подождите там.

Он положил паспорт на стол и указал Одинцову на дверь. Одинцов вышел. Главное в таких ситуациях – сохранять спокойствие. Как, впрочем, и всегда.

Через полчаса Одинцов постучал в дверь кабинета.

– Прошу прощения, – сказал он, – но я не понял, сколько надо ждать. И чего ждать.

Офицер опять не посмотрел в его сторону и ответил:

– Я сейчас занят. Тихуана – не место для туристов. Тем более для туристов из России. Вам надо улетать. Ждите.

Одинцов подождал ещё пятнадцать минут, снова постучал в дверь кабинета и спросил с порога:

– Я могу забрать свой паспорт? Хотелось бы взглянуть на город ещё при дневном свете.

– Пятьсот баксов, – коротко сказал офицер.

Одинцов сделал вид, что не понял:

– Пятьсот баксов – что?

– Пятьсот баксов, получаете обратно паспорт, и добро пожаловать в Тихуану.

Одинцов поднял смартфон, который держал в руке, навёл объектив на офицера и с прежней улыбкой сказал:

– Наш разговор записывается с первых слов. Пожалуйста, повторите своё предложение. Я хотел бы ознакомить с ним ваше начальство, журналистов, руководство аэропорта, министерство туризма и всех, кому небезразлично, что думают в мире про Мексику и мексиканцев. Итак, вы, будучи на службе, предлагаете заплатить лично вам пятьсот долларов США. За пятьсот долларов вы позволите российскому туристу, который прилетел из одного города Мексики, побывать в другом городе Мексики. Я правильно понял?

Наших так просто не возьмёшь, думал Одинцов, выходя из аэропорта с паспортом в кармане. Наши будут из принципа стоять до последнего и за взятку горло перегрызут. А здесь народ ленивый. И потом, даже если кто-то не заплатил, – заплатят другие. Поторгуются и заплатят, пусть не пятьсот баксов, но сто или хотя бы пятьдесят… Курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает.

В аэропорту работали кондиционеры; снаружи Одинцова обволокла вязкая жара. Впрочем, солнце уже начинало клониться к закату, и на смену дневному пеклу должна была постепенно прийти вечерняя прохлада. Прогноз обещал ночью градусов двадцать – приемлемо для того, кто собрался совершить затяжную опасную прогулку.

Чтобы попасть из Тихуаны в Сан-Диего, надо всего-то перейти границу со Штатами. Рукой подать, но, как говорил герой старого фильма, такой длинной руки у Одинцова не было. Проходить через официальный коридор, сдаваться штатовским пограничникам и просить политического убежища он не собирался. Приграничная пустыня в окрестностях Тихуаны – тоже не вариант: судя по снимкам со спутников, её среди холмов перегораживала высоченная стена, вдоль которой постоянно курсировали приметные бело-зелёные патрульные пикапы…

…зато в пятидесяти километрах к востоку на карте значился город Текате, тоже расположенный вплотную к границе. Одинцов проложил себе маршрут в двух часах ходьбы от города, через горный хребет. Высота не бог весть какая, шестьсот или семьсот метров. Горы хуже, чем холмы, но на самом высоком гребне стены не было, а тамошние пограничные патрули – опять-таки судя по снимкам из космоса – в отличие от своих соседей намного реже покидали базы. Видимо, считали, что горы отпугивают нелегалов, и надеялись на видеокамеры с инфракрасными датчиками.

Автобусный вокзал в соседнем здании с аэропортом – очень удобно. На большом рекламном щите распластался в беге мускулистый гончий пёс: компания Greyhound предлагала доставить Одинцова куда угодно. До отправления автобуса в сторону Текате оставалось около часа. Это время Одинцов потратил на то, чтобы купить в ближайшем супермаркете компактный рюкзак, воду в пластиковых бутылках, пакетики с орехами, кое-что из медикаментов и синтетическое походное одеяло.

Автобус добрался до Текате после захода солнца. Он свернул влево с федеральной трассы; прокатился вдоль широкого бульвара, облепленного светящимися вывесками, и высадил Одинцова в самом центре города. Автовокзал стоял особняком, но метрах в ста пятидесяти у большого перекрёстка сияли ночными огнями сразу несколько ресторанов и баров.

Индейская девушка на глянцевом плакате у входа в ближайшее заведение предлагала местное кукурузное пиво тесгуúно и большой выбор тáко – кукурузных лепёшек, начинённых мясом и бобами.

– Чоризо? – с вопросительной интонацией произнёс Одинцов, обращаясь к парню за барной стойкой.

Сегодня утром экскурсовод на другом конце страны, на берегу другого океана очень советовала ему попробовать эту мексиканскую колбасу. Почему нет? Перекусить на дорожку не мешает; завтра утром он уже будет в Штатах и вряд ли станет вспоминать об испанских колонизаторах пятисотлетней давности…

…а если что-то пойдёт не так, в тюрьме его точно будут кормить кукурузными лепёшками, но без мяса. Впрочем, всё должно пройти, как надо, сказал себе Одинцов. Он повторил для парня за стойкой:

– Чоризо! – и, когда тот кивнул, направился к туалету. Пришло время использовать сумку-сосиску по назначению.

Одинцов быстро превратил сумку в бронежилет, надел на футболку, клапанами- липучками подогнал по фигуре и поверх натянул цветастую рубашку, полученную от Родригеса. Выйдя из туалета, Одинцов поймал на себе изучающие взгляды посетителей. С десяток мелких темнолицых мужчин, не стесняясь, в упор смотрели на высокого плечистого гринго. Вид у него в самом деле был теперь диковатый, но вряд ли здешних парней интересовала мода, и проявлять гостеприимство они тоже не спешили.

Одинцов сел за стол – спиной к стене, чтобы на всякий случай видеть зал ресторанчика целиком. Официант поставил перед ним полулитровый стакан тесгуино, разрисованный фигурками ацтеков, и глиняную тарелку с закуской тáпас – ломтиками красной сыровяленой колбасы чоризо в сопровождении вороха треугольных кукурузных чипсов.

– Gracias, – кивнул парню Одинцов. Пиво с непривычным вкусом вполне годилось, чтобы заливать им перчёное мясо. Настоящие начос определённо выигрывали у тех, которыми он хрустел несколько дней назад возле Смольного.

Пить перед походом Одинцов не боялся. Стакан светлого пива полезен для сердечной мышцы, алкоголя там всего ничего, а жидкость сейчас была нужна – в ближайшие полсуток Одинцову предстояло хорошенько попотеть. Причём и в переносном, и в прямом смысле: футболка под бронежилетом быстро промокла насквозь, хотя путешествие ещё не началось.

Вытаскивать пачку баксов и раньше времени провоцировать суровых мужчин из Текате не стоило, поэтому десятку Одинцов приготовил заранее. Покончив с пивом и закуской, он оставил деньги на столе, забросил за спину рюкзак и вышел из ресторанчика. Смартфон лежал в кармане: профессионал помнит маршрут наизусть и не нуждается в навигаторе.

Одинцов держал путь от центра города к окраине, смахивая с лица пот, который струился из-под парика; крутил головой по сторонам и время от времени невзначай бросал взгляд на мальчишек, увязавшихся следом. Они шли метров на тридцать позади – не догоняли, но и не отставали. Если им велели проверить, не пойдёт ли он к пограничному пункту, то вскоре уже было ясно, что путь Одинцова лежит не в сторону границы, а вдоль неё.

С отступлением дневной жары Текате ожил. На террасах кафе сидели люди. Из салонов проезжавших машин через опущенные стёкла громыхала музыка. То и дело мимо тарахтели мопеды, придавленные к земле двумя-тремя пассажирами. И все, включая встречных прохожих, разглядывали Одинцова. Город был немаленький, с туристами знакомый, и всё же белый чужак ростом заметно выше большинства местных, который поздним вечером шагал куда-то в сторону от границы, не мог не привлекать внимание.

Светящиеся вывески скоро закончились, но фонари продолжали освещать Одинцову дорогу. Невысокие жилые домики по обеим её сторонам сперва лепились друг к другу. Чем дальше, тем они стояли свободнее, а потом сменились редкими тёмными строениями. Ночной ветерок играючи гонял туда-сюда по асфальту прозрачные мячики перекати-поля.

Через полчаса неторопливого размеренного хода, когда мальчишки уже давно отстали, позади остался и город. Одинцов продолжал держаться у дороги: участки на окраине, видимо, прилегавшие к ранчо, были огорожены – не хватало ещё ночью тратить время на поиски прохода в колючей проволоке. К тому же без оружия лучше столкнуться с людьми, а не со сторожевыми собаками.

Серебряная луна заливала светом округу. На бархате высокого чёрного неба стали видны россыпи звёзд, по которым Одинцову предстояло ориентироваться в горах: на мобильную связь там надежды никакой. Он снял маскарадный парик с панамкой, засунул в карман рюкзака и прошёл с километр от последних городских фонарей, когда в спину издалека ударили фары попутной машины.

– Хорошо бы всё-таки не полиция, – сказал себе Одинцов. Лишний раз в открытую нарушать закон и обижать полицейских или пограничников ему не хотелось.

Это была не полиция.

Одинцов продолжал шагать слева от дороги – по краю встречной полосы. Когда машина почти догнала его, он приготовился отпрыгнуть ещё дальше в сторону, но громадный тёмный пикап с открытым кузовом проехал мимо, круто развернулся метрах в тридцати впереди и встал наискосок посреди дороги.

Теперь фары лупили в лицо Одинцову. Он прикрыл ладонью глаза, но не остановился, а лишь замедлил шаг, как бы невзначай смещаясь вправо на асфальт. Затея была в том, чтобы по возможности уйти от слепящего прямого света и приблизиться к машине со стороны водителя.

Сквозь пальцы Одинцов видел, как четверо мужчин вышли из пикапа и направились ему навстречу. Шофёр был пятым; он тоже вышел, но остался курить возле машины. Фары светили в спины идущим мексиканцам; Одинцов встал в тень одного из них, чтобы яркий свет не так слепил, и сумел кое-что разглядеть.

У него не было ни возможности, ни желания проверять соображения Родригеса насчёт здешнего наркотрафика и переправки нелегалов через границу, но насчёт нелюбви к чужакам кубинец оказался прав. Полиция в таких случаях предпочитает не вмешиваться в разборки. А разбирались тут, похоже, очень быстро.

Парни шли шеренгой – трое впереди, один чуть сзади, – и все четверо были вооружены. Отстающий прижимал к животу помповый дробовик, правый нёс на плече полуметровый мачете, центральный и левый поигрывали пистолетами. Шофёр наверняка тоже приехал не с пустыми руками, но тупо ждал конца расправы.

«Многовато вас на одного заблудшего туриста», – подумал Одинцов. Оно и понятно: любая шпана – хоть в Мексике, хоть в России, хоть где, – наглеет, когда сбивается в стаю. Оружие добавляет стае подонков ощущения власти над миром.

Самый здоровенный мексиканец, который шёл посередине, дважды выстрелил из пистолета Одинцову под ноги. Пули чиркнули по асфальту чуть в стороне. Второй бандит тоже поднял пистолет и пальнул разок. Требование остановиться выглядело доходчиво.

– Эй-эй-эй, вы чего?! – Одинцов изобразил испуг, замер на месте и продолжал быстро говорить по-русски: – Привет, ребята! Как дела, как настроение? Нормально? У меня тоже порядок. Вы же на колёсах? Может, подбросите? А то пешком топать жуть как неохота…

Бандиты переглянулись – незнакомая речь их озадачила и сбила с боевого настроя. Видимо, шедший в середине здоровяк был старшим. Он махнул стволом пистолета в сторону Одинцова, крикнул что-то по-испански и добавил на английском:

– Сумка!

Парень с мачете припустил вперёд. Одинцов медленно снял рюкзак. Бандит рванул его из рук Одинцова, просунул широкое лезвие под крышку, разрезал стягивающие ремни, перевернул рюкзак и вытряхнул содержимое. По асфальту покатились бутылки с водой.

– Не надо было этого делать, – сказал Одинцов. Второй спутник здоровяка подошёл к нему и наотмашь ударил рукоятью пистолета по лицу…

…вернее, хотел ударить. Рауль Родригес мог не сомневаться: Одинцов хорошо помнил его школу. Он блокировал и резко выкрутил руку с пистолетом, одновременно ударив бандита коленом в печень, и в следующий миг перехватил оружие. Второй рукой он продолжал крепко держать бывшего владельца пистолета за сломанную кисть и рывком поставил его перед собой…

…как раз под выстрел из дробовика. Заряд дроби на близком расстоянии не успевает разлететься в стороны: дробины ещё держатся вместе, как тяжеленный свинцовый кулак. Этот кулак прошил мексиканца навылет и чувствительно толкнул Одинцова в живот. Если бы не бронежилет, ему бы тоже досталось…

…но сейчас он быстро и точно, как в тире, расстрелял из пистолета и главаря-здоровяка, и шофёра – тот напрасно мешкал у машины, особенно если был при оружии. Парень с дробовиком успел осознать, что убил своего же. Он завыл и передёрнул помпу для следующего выстрела…

…которого уже не сделал, потому что грохнулся на асфальт с пулей во лбу, как и остальные. Бандит с мачете прожил на полсекунды дольше. Стоило бы, конечно, заставить его собирать обратно в рюкзак разбросанные бутылки с водой и остальную поклажу, но сейчас Одинцову было не до педагогических упражнений. Вскоре за гангстерами наверняка приедут полицейские, а встречаться с ними хотелось ещё меньше, чем несколько минут назад…

…поэтому бутылки и вещи Одинцов собрал сам. Испорченную дробью и перепачканную в чужой крови рубашку Родригеса он тоже убрал в рюкзак. Ничего не должно было остаться на месте перестрелки: если даже по следу попробуют пустить собак, они не будут знать запаха Одинцова.

Трупы нападавших он погрузил в открытый кузов; вырулил так, чтобы машина встала вдоль оси дороги, включил первую передачу и отпустил сцепление. Пикап медленно покатился в сторону города, а Одинцов выпрыгнул из салона; надел рюкзак, стянутый обрезками ремней, и трусцой двинулся к горам и границе, оставляя дорогу за спиной.

«Здесь нет ни тротуаров, ни отбойников, – думал он, – и кругом заскорузлая пустынная земля». Даже когда машина съедет с асфальта, она остановится не сразу, а только уткнувшись в куст или ограду ранчо. Там её и найдут полицейские; оттуда и начнут искать того, кто расстрелял бандитов. А пока они будут возиться, надо уйти как можно дальше в горы. Дальше и выше, где не станут искать – или станут искать совсем не так энергично, как на равнине.

В кармане зажужжал смартфон. Одинцов перешёл с трусцы на шаг, сделал несколько глубоких вдохов и ответил на звонок Мунина. Историк по привычке забыл поздороваться, зато выпалил с места в карьер:

– Тут у нас вообще такое… Знаете, кто ещё прилетел? Ни за что не догадаетесь. Жюстина!

14. Про махараджу и голландца

Для Вейнтрауба всё складывалось как нельзя лучше.

Он хотел позвонить Жюстине де Габриак сразу после того, как Штерн сообщил о звонке Бориса, и утвердился в своём решении после первого телефонного разговора с Евой. Троица зашевелилась! Ева, Одинцов и Мунин снова были в деле. А для работы с этой странной компанией невозможно найти посредника лучше, чем Жюстина.

Весной она ещё в статусе президента Интерпола вызвала Вейнтрауба на тайную встречу в Париж и предложила объединить усилия для поиска Ковчега Завета. Предложила – не скрывая, что с удовольствием упрятала бы старика за решётку: много лет он был неуловимым дельцом на чёрном рынке предметов искусства. И не рядовым дельцом, а легендой!

Конечно, Вейнтрауб ни минуты не сомневался, что Жюстина ведёт двойную игру и вовсе не заинтересована в том, чтобы Ковчег действительно попал к нему в руки. Но тогда они были нужны друг другу и успешно сотрудничали.

Вейнтрауб знал, как Еве и Одинцову с Муниным удалось найти Ковчег, но терялся в догадках: как им удалось договориться с Жюстиной? Как троица сумела подобраться к президенту Интерпола? Как склонила её на свою сторону?

Жюстина – глава международной полиции с безупречным послужным списком, железная леди в генеральских погонах. Жюстина – неутомимая охотница на преступников, которую пытались убить, потому что не могли купить… Почему настолько быстро и легко она переметнулась к тем, кого должна была арестовать?

Такое чудо могло произойти только рядом с Ковчегом Завета – и произошло. Жюстина де Габриак помогла троице передать Ковчег международному сообществу и вдобавок сумела отвести от своих новых друзей подозрение в тяжких преступлениях. Это стало следующим чудом: Одинцов, Мунин и Ева проходили всего лишь свидетелями по уголовным делам о гибели многих охотников за Ковчегом. Правда, спасительница за это поплатилась: её отстранили от должности и отправили в бессрочный отпуск. Официально – только на время расследования, но можно было не сомневаться, что карьера Жюстины закончена. И прошло как раз достаточно времени, чтобы отставной президент это хорошенько прочувствовала.

В своём кабинете старик пользовался архаичным телефонным аппаратом с тяжёлой трубкой на витом проводе. Штерн через коммутатор набрал номер Жюстины в Лионе.

– Пришла моя очередь предлагать вам встречу, мадам де Габриак, – после сухих взаимных приветствий сказал Вейнтрауб. – Надеюсь, вы найдёте в своём расписании немного свободного времени и не откажетесь навестить меня в Майами.

Жюстина ответила прямо:

– Свободного времени у меня теперь хоть отбавляй, и вам это прекрасно известно. Таких, как я, у вас в Штатах называют хромой уткой. Или сбитым лётчиком, если угодно. Я без пяти минут пенсионерка и вряд ли смогу быть вам полезной. Ковчег Завета найден, вы его уже никогда не получите, а больше нас ничто не связывает.

– Позволю себе возразить. – Округлости телефонной трубки цвета слоновой кости, удобно лежавшей в руке, напомнили старику соблазнительные коленки собеседницы, которые он разглядывал несколько месяцев назад в Париже. – Во-первых, вы очень красивая женщина, и я ваш поклонник. Надеюсь, мои слова будут расценены как комплимент, а не как харассмент…

– Признать слова сексуальными домогательствами может только суд. К тому же многое зависит от того, что во-вторых, – заметила Жюстина, и Вейнтрауб неторопливо продолжил:

– Во-вторых, вы мне по-человечески интересны, потому что непохожи на своих коллег-полицейских. Подавляющее большинство или довольно быстро соглашаются брать деньги у таких, как я, или играют в честность до тех пор, пока им не предложат более высокую цену. Меньшинство глупо упираются лбом, денег не берут ни под каким видом и предпочитают жить в бедности. Некоторые даже рискуют своей жизнью, потому что мешают естественному развитию событий.

Старик сделал короткую паузу, позволяя Жюстине вспомнить, как её за несговорчивость расстреляли в машине вместе с мужем; как она в цветущем возрасте осталась бездетной вдовой и, надолго прикованная к больничной койке, всерьёз раздумывала, стоит ли жить дальше. Жюстина знала, что Вейнтрауб не имел отношения к той давней истории, но всё же место его было в другом лагере.

– Я считал, что вы как раз из таких примитивных упрямиц, – снова заговорил Вейнтрауб. – Тем приятнее мне было узнать о своей ошибке. Оказывается, у вас гибкий ум, в котором есть место не только должностным инструкциям. Недавно вы по собственной инициативе пошли на сделку со мной, а потом так же расчётливо сумели договориться с нашими общими знакомыми и оставили меня в дураках. Очевидно, у вас есть своеобразное представление об этике и о высших нравственных ценностях. Вы относите к этим ценностям интересы человечества и ставите их выше собственных, не говоря уже о моих интересах. Вы своеобразная идеалистка, ведь лично вам идеализм не приносит ничего, кроме неприятностей. Проще говоря, в моём понимании вы честны, мадам де Габриак.

Жюстина усмехнулась.

– Вы позвонили только затем, чтобы это сказать? – спросила она. – Это было во-вторых. Похоже, суд примет вашу сторону: наш разговор состоит сплошь из комплиментов, а не из домогательств… Или есть ещё в-третьих?

– Совершенно верно. Вы сказали, что нас ничто не может связывать, а я вам возразил, потому что мы оба любим искусство, мадам де Габриак. Любим страстно и беззаветно. Да, мы любим его по-разному, и тем более по-разному реализуем эту любовь. Из-за принципиальной разницы позиций мы многие годы враждовали. Вы тратили время и ресурсы на то, чтобы меня преследовать; я тратил время и ресурсы на то, чтобы уйти от преследования…

– С тех пор ничего не изменилось, – жёстко перебила Жюстина.

– И в этом вы ошибаетесь, – с ответной усмешкой проскрипел Вейнтрауб. – Потому что изменения не коснулись только меня. Я по-прежнему волен любить искусство так, как считаю нужным. А ваша любовь опиралась на возможности, которые предоставила вам государственная система. Мы же говорим не о той любви к искусству, которая гонит человека в музей, верно?.. Система позволяла вам в какой-то степени чувствовать себя владелицей тех предметов искусства, за которыми вы охотились. Владелицей картин, скульптур и всевозможных артефактов, о существовании которых даже на чёрном рынке знали немногие. Вы чувствовали власть над вещами и людьми… – Старик на мгновение запнулся, вспомнив недавний разговор с журналистом в Нью-Йорке. – Власть и охотничий азарт. Поверьте, два этих чувства роднили нас куда больше, чем вы готовы себе представить. Но теперь система вас исторгла – и отобрала все возможности. У вас осталась разве что возможность пойти в музей, как у остальных смертных. Мои ресурсы всё ещё при мне, а ваших больше нет.

Жюстина молчала. Судя по звукам, которые доносила до Вейнтрауба чуткая телефонная трубка, она прикуривала сигарету. Старик удовлетворённо заметил, что собеседница больше не пытается оборвать разговор и ждёт, что же будет дальше.

– Простите за резкость, но без такого предисловия мне было не добраться до четвёртого пункта, – сказал он. – А это и есть самое главное. Вы мне симпатичны, вы честны, вы самозабвенно любите искусство и, не будем забывать, вы исключительно профессиональны. Поэтому я хочу предложить вам работу и приглашаю к себе, чтобы обсудить подробности, которые не хотелось бы сообщать по телефону.

– Это более чем странное и неожиданное предложение, – помолчав ещё немного, призналась Жюстина. – Вам придётся хоть что-то сказать, чтобы я поняла, о какой работе речь.

Вейнтрауб охотно пояснил:

– Я учреждаю фонд и предлагаю вам его возглавить. Фонд Вейнтрауба. Вы же по первому образованию искусствовед? Учились в Сорбонне?.. Вот и прекрасно. Будете распоряжаться культурными ценностями, которые в действительности не имеют цены. Большинство из них считаются давно и безвозвратно утраченными, но это не так. Я говорю о своей личной коллекции. Вы долго на меня охотились и наслышаны про какие-то приобретения. Но у вас может быть лишь самое поверхностное представление о том, что входит в эту коллекцию.

– И что же, например? – спросила Жюстина; её голос непроизвольно дрогнул. Заметив это, старик начал с малого:

– Например… Ну, скажем, регалии британского короля Иоанна.

– Увы, – сказала Жюстина, – эти регалии утонули восемьсот лет назад.

И правда, в записках бенедиктинского монаха-хрониста Мэтью Пэриса говорилось, что король Иоанн – брат короля Ричарда Львиное Сердце – в октябре 1216 года путешествовал по Линкольнширу и потерял свой обоз.

Покинув город Линн, где его принимали с почестями и поднесли богатые дары, он попытался пересечь поток под названием «Велл» и там внезапно безвозвратно лишился всех своих повозок, сокровищ, ценного имущества и регалий. Водоворот посреди реки затянул в свои глубины всё, вместе с людьми и лошадьми, так что удалось спастись только одному человеку, который и доложил королю о постигшем их несчастье.

– Я не только расскажу вам, что случилось на самом деле, но и охотно покажу королевские регалии, которые благополучно существуют по сей день, – возразил Вейнтрауб. – Видели бы вы, какая там чаша для помазания! А какой меч… Хотя наверняка гораздо большее впечатление произведёт на вас ожерелье Патиалы.

Голос Жюстины окреп.

– Мистер Вейнтрауб, – сказала она, – у меня в самом деле много времени, а ваше время дорого, и вы его тратите зря. Или вам хочется проверить, не отупела ли я за годы сидения в кабинетах?.. Что ж, я не помню мелких деталей, – да и не должна помнить, – но ожерелье Патиалы собрали заново и представили публике ещё в самом начале двухтысячных. При чём тут вы и ваша коллекция?

Вейнтрауб закряхтел, устраиваясь в кресле поудобнее. В отличие от Жюстины, он прекрасно помнил мелкие детали. Знаменитое ожерелье в 1925 году заказал парижским ювелирам властелин восточного индийского штата Патиала. Двадцатипятилетний красавец Бхупиндер Сингх появился в столице Франции с двумя десятками наложниц и ротой слуг. По Парижу поползли фантастические слухи о сокровищах махараджи. Сингх действительно привёз несколько ларцов с драгоценностями. Часть он вскоре продал, а лучшие самоцветы велел превратить в парадное ожерелье.

Ювелиры трудились три года. В центр платиновой оправы на платиновых цепях они поместили алмаз «Де Бирс» размером с мяч для гольфа, ещё один алмаз поменьше – табачного оттенка – и два гигантских рубина из Бирмы. Всего же грудь и шею махараджи украсили бриллианты без малого в тысячу карат, почти три тысячи рубинов, изумрудов, сапфиров и непременных жемчужин.

Четверть века Бхупиндер Сингх не расставался с ожерельем Патиалы, но его наследники с начала 1950-х годов стали понемногу распродавать камни через аукционы. Первыми к анонимным покупателям ушли главные драгоценности, за ними последовали самоцветы помельче, – и ожерелье Патиалы перестало существовать.

Жюстина была права в том, что в начале нового века ювелиры опять представили миру знаменитое украшение, но…

– Это подделка, мадам де Габриак, – заявил Вейнтрауб. – Она стоит меньше тридцати миллионов долларов. Ожерелье сделано по старым чертежам и в точности копирует оригинал, только вместо бриллиантов там кубический цирконий, а вместо древних бирманских рубинов – современные синтетические. И неужели вы думаете, что можно было найти достойную замену главным камням?! Тот же «Де Бирс» – это седьмой по величине среди всех алмазов мира!

– Вы хотите сказать… – начала Жюстина, и старик продолжил:

– Да, я заново собрал не поддельное, а настоящее ожерелье Патиалы. Все камни до единого. Вы сможете хорошенько его рассмотреть и даже примерить. У директрисы фонда Вейнтрауба должны быть свои маленькие радости.

Прикуривая новую сигарету, Жюстина спросила:

– Какие ещё сокровища вам удалось прибрать к рукам? Я слышала, что вы нашли клад Флегенхаймера. Это правда?

– Истинная правда, – самодовольно проскрипел Вейнтрауб.

Артур Флегенхаймер по кличке Голландец Шульц был одним из главарей нью-йоркских гангстеров во времена «сухого закона». Помимо вспыльчивости и жестокости он славился необычайной скупостью. Голландец ел в забегаловках, носил самую дешёвую одежду, экономил на всём, а деньги тратил на картины знаменитых мастеров и старинные ювелирные украшения. В возрасте чуть за тридцать свирепый бандит владел сокровищами по меньшей мере на двадцать миллионов долларов – сегодня это почти четыреста миллионов. Он прятал свою коллекцию по соседству с Нью-Йорком, в горах Кэтскилл, – и унёс тайну клада в могилу, когда его убили подручные Лаки Лучано из «Коза ностра».

Охота за коллекцией Флегенхаймера заняла у Вейнтрауба не один десяток лет и обошлась в целое состояние. Впрочем, любые затраты сторицей окупала нынешняя стоимость клада.

– Дальше и вправду нет смысла тратить время на болтовню, мадам де Габриак, – сказал Вейнтрауб. – Зачем предвосхищать приятные сюрпризы? Я буду рад встрече с вами ничуть не меньше, чем вы обрадуетесь картинам Климта. Тем, которые сгорели во время Второй мировой. Уверяю вас, они целы и тоже хранятся у меня. Кстати, увидите пропавшую работу Леонардо… Сколько вам нужно на сборы? День, два?.. Мои люди организуют вашу поездку, о расходах не беспокойтесь.

– Мистер Вейнтрауб! – Жюстина отчётливо произнесла его имя и дальше чеканила фразу за фразой: – Вы считаете, что сделали предложение, от которого я не смогу отказаться. Соблазн действительно велик, и комплиментов сказано достаточно. Только я ни на секунду не поверю, что вами движет человеколюбие. Такие, как вы, отдают лишь в одном случае: когда намерены получить гораздо больше. Вы отдаёте фонду бесценную коллекцию, которую собирали всю жизнь, и хотите, чтобы я управляла этим фондом. Что вы потребуете взамен?

– Вашу бессмертную душу, – без улыбки сказал старик. – Вы ведь ждали этого ответа?.. Шучу. Мне надо, чтобы документы на все экспонаты были оформлены безукоризненно. Они готовы, но каждый предстоит проверить под микроскопом. Для меня важно, чтобы на мой фонд работали ваши связи, ваша красота и ваша репутация. Фонду необходимо в ближайшее время громко заявить о себе. Впереди колоссальная работа, детали которой я всё же предпочёл бы обсудить при встрече. Нет необходимости соглашаться немедленно. Я приглашаю вас к себе в гости, а решение вы сможете принять позже.

В документах Вейнтрауб не сомневался. Он использовал коллекцию как приманку, чтобы заинтриговать Жюстину. Даже такому потрясающему собранию предстояло померкнуть в её глазах при виде реликвии, о которой старик умолчал. Мадам де Габриак была из немногих, кто способны понять в полной мере, каким фантастическим чудом владеет миллиардер. В статусе президента Интерпола чёртова идеалистка увела у него из-под носа Ковчег Завета. Но теперь в статусе главы Фонда Вейнтрауба она добудет ему ключ к тайне Ковчега.

Старик рассчитывал, что Жюстина не сможет отказаться от предложения, когда увидит в Майами своих знакомых, которым открылся Ковчег. Если они в деле, то и она тоже. А с помощью этой компании Вейнтрауб достойно завершит величайшую охоту в своей жизни: получит доступ к энергии Космоса – и к мировой власти.

Жюстина раздумывала недолго. Старик разбудил в ней азарт полицейского, трепет искусствоведа и любопытство женщины. Эта триада запросто пересилила чувство опасности, вызванное звонком Вейнтрауба. Вынужденное безделье, в котором прозябала экс-президент Интерпола, и туманные перспективы совсем не радовали. Приглашение сменить обстановку и слетать на заокеанский курорт было как нельзя кстати…

…поэтому уже на следующий день Жюстина отправилась из Лиона в Париж. Утром двадцать пятого июля, ненамного позже, чем самолёт Мунина поднялся в воздух в лондонском аэропорту «Хитроу», её самолёт вылетел из парижского аэропорта «Орли».

Подобно историку, Жюстина путешествовала в Штаты со всем возможным комфортом, и десятичасовой перелёт оказался не слишком утомительным. Поездка из аэропорта Майами по автостраде и мосту на соседний с городом остров отняла считаные минуты. На острове зеленел фешенебельный городок Майами-Бич; в его южной части, за высокой оградой и частоколом пушистых сосен по периметру, в окружении идеальных лужаек возвышалась вилла Вейнтрауба – опоясанный террасами большой трёхэтажный белый дом под рыжей черепичной крышей.

– Штерн, – бархатистым голосом коротко назвал себя секретарь хозяина. Он проводил Жюстину за дом, к бассейну размером с небольшое озеро.

Площадка вдоль кромки голубой воды была выложена флорентийской мозаикой. Вейнтрауб возлежал в шезлонге под тентом. На голове старика алела бейсбольная кепка с логотипом собственной команды. Пол-лица закрывали очки с тёмно-зелёными стёклами и розовыми звёздами, рассыпанными по толстой прозрачной оправе, – мечта Элтона Джона или волшебника страны Оз. Необычный пляжный вид дополнялся цветастой гавайской рубахой; просторными шортами, из которых выглядывали бледные старческие ноги в переплетении голубых вен, и высоким бокалом чая со льдом на столике возле шезлонга…

…но Жюстину изумило не это. В бассейне под присмотром старика плескались Ева и Мунин. Завидев Жюстину, они приветствовали её с такой искренней радостью, что Вейнтрауб мог не сомневаться: его план благополучно начал действовать.

– На сегодня никаких дел, – тоном доброго дедушки объявил Вейнтрауб всей компании. – С дороги надо прийти в себя, отдохнуть, привыкнуть к смене часового пояса… Как вы это называете, джет-лаг?.. К ужину вас пригласят. Ева здесь не в первый раз и знает, где бар. Загорайте, купайтесь, общайтесь… Дом в вашем распоряжении. А завтра приступим к работе.

15. Про колючки там и тут

Вдох – и вы-ыдох. Вдох – и вы-ыдох…

Одинцов бежал неторопливой лёгкой трусцой. Когда делаешь мелкие шаги, ударная нагрузка на колени меньше. Для того, кто хочет не только пробежаться, но и добежать, это важно. И ещё надо, чтобы тело было расслаблено: пока ноги трудятся – шея, спина и руки должны по возможности отдыхать.

Вдох – и вы-ыдох. Вдох – и вы-ыдох…

Одинцов тянул носом горьковато пахнущий ночной воздух и выдыхал ртом, стараясь, чтобы выдох длился подольше. Следить за сердцем помогал фитнес-браслет: долгий бег хорош только на низком пульсе. Верно говорил Родригес, на акклиматизацию нужна хотя бы неделя. Времени у Одинцова не хватило, а надорваться без подготовки – проще простого.

Кроссовки, предназначенные для пересечённой местности, глухо постукивали рифлёными подошвами о каменистую землю. В дальней дороге обувь – первое дело. Эти кроссовки Одинцову как-то присоветовал один из ронинов Сергеича, фанатик марафонского бега и триатлона. С виду ничего особенного, на улице никто и внимания не обратит. Только профессионал мог оценить, что тапки облегают ногу, как вторая кожа, и почти ничего не весят, а подошва достаточно жёсткая, чтобы не чувствовать, будто бежишь босиком, но при этом достаточно хорошо гнётся.

Одинцов лавировал среди кустов и каменных россыпей, держа выбранное направление. Дорога, на которой его атаковали гангстеры, оставалась всё дальше за спиной, – и всё сильнее чувствовался уклон: равнина перешла в холмы.

Как ни хитрил Одинцов, обмануть природу ему не удалось. Километров через пять стало покалывать в боку. Против такой напасти есть верное средство – несколько длинных-длинных выдохов. Надо поднатуживаться и выгонять из лёгких весь углекислый газ. Тогда боль уходит, и ещё какое-то время можно бежать в прежнем темпе. Одинцов так и делал, но ещё километра через два-три перешёл на шаг. Эксперименты со здоровьем сейчас были совсем ни к чему.

Задуманный маршрут лежал не напрямую к границе, а под углом. Одинцов собирался пересечь холмы; добраться до гор, где не было пограничной стены, и перевалить несколько хребтов…

…а уже в Соединённых Штатах, держась вдоль горных дорог и обходя стороной крохотные посёлки, он рассчитывал самое позднее к следующему полудню оказаться в Сан-Диего. Весь путь – немногим больше шестидесяти километров. Задача вполне посильная, Одинцову доводилось ходить намного дальше – в полной выкладке, с оружием и двойным боекомплектом. Он был в неплохой форме и не боялся, что о себе напомнит возраст, хотя Родригес делился сомнениями на этот счёт. Одинцова больше беспокоили пограничники. На случай встречи с ними он вынужден был не снимать бронежилет, а бегать или даже ходить в такой одёжке, да ещё с рюкзаком, – не самое большое удовольствие. Проблемы могли создать наркокурьеры и проводники нелегалов; им ничто не мешало идти через границу теми же горами. Из-за опасности новой схватки ноша Одинцова потяжелела: у главаря предыдущих бандитов он позаимствовал пистолет в наплечной кобуре и обоймы с патронами.

За два часа Одинцов перебрался через несколько холмов и устроил привал, но не лёг, а сделал десяток упражнений гимнастики Маряшина. В прошлом это спецназовское средство не раз выручало его во время изнурительных переходов. Вроде бы едва живой, но после разминки с простыми движениями – снова почти как огурчик и готов двигаться дальше…

…а дальше, за следующим холмом, уже начинались горы. Одинцов держал курс по звёздам. Когда ноги работают и тело расслаблено, надо чем-то занять мозг. Приятель-марафонец на бегу слушал аудиокниги. Каждый день он часами наматывал километры вдоль Финского залива в наушниках – и пробегал намного больше, чем собирался, если книга оказывалась особенно интересной. Одинцов не любил наушники; опасный переход через границу мало напоминал занятия физкультурой, а на пути время от времени возникали колючие заросли, которые приходилось огибать…

…и эти заросли наводили на досужие размышления. Членистые зелёные стволы в виде больших плоских лепёшек, растущих одна из другой, поднимались выше человеческого роста; каждую лепёшку усеивали длинные острые колючки, похожие на гвозди. Одинцову не довелось воевать в Америке – только в Африке и в Азии, но с опунцией он был хорошо знаком. Колючки на лепёшках безвредны, если не лезть в заросли сдуру. Подлость этого кактуса таилась в плодах, покрытых мелкими тонкими шипами. С виду шипы не представляли серьёзной угрозы, а ночью и вовсе были почти незаметны, но при малейшем касании легко входили в кожу и застревали, как гарпун. Сам плод размером с небольшую грушу или шишку легко отделялся от материнского кактуса, чтобы намертво вцепиться в человека. Шипы приходилось выдирать с мучительной болью, а оставленные колючками раны воспалялись и здорово портили жизнь.

Впрочем, кактус мог быть и полезным. На занятиях в КУОС про него рассказывал инструктор по технике выживания. Боевая группа, выходя на операцию, тащит с собой оружие, воду и самый минимум еды. Шишки опунций угрожают бойцу шипами, зато в очищенном виде их можно печь, варить или жарить, да и сырыми они неплохо идут, особенно на голодный желудок. Так что сейчас Одинцов запасся в дорогу только водой и орехами – именно потому, что в случае надобности мог перекусить кактусовыми шишками.

В самолёте по пути на Кубу он между делом прочёл, что герб Мексики – как раз опунция, на которой сидит орёл, пожирающий змею. Экскурсовод в городе Эль-Рей рассказала, почему так. Оказалось, кочующие ацтеки увидали на кактусе орла с добычей в клюве и посчитали эту картину пророческой. На месте удивительного зрелища они заложили столицу своего государства – Теночтитлан, ставший за полтораста лет самым большим городом мира и позже превратившийся в нынешний Мехико.

Как можно использовать опунцию, древние индейцы знали не хуже инструктора КУОС. Они ели кактусы, пили их сок, а на самих растениях селили кошенúль – мелких насекомых, из которых готовили краску для ковров и одежды. Южные европейцы привезли в Южную Америку свиней для колбасы чоризо и много чего ещё, а вместе с табаком и картофелем увезли колючие плоды опунций. Дома они стали высаживать кактусы как живую изгородь, и уже из Европы американская опунция доехала с колонизаторами в Азию и Африку. Словом, после экскурсии по заброшенному городу Одинцов понял, что за гноящиеся раны своих солдат он должен сказать спасибо испанским конкистадорам и прочим туристам прошлого.

Сам сделавшись туристом, Одинцов немало путешествовал с Вараксой по тёплым странам и видел, как замечательно прижилась опунция на тех же Канарах и на Кипре. В Андалусии друзей угощали салатом, джемом, освежающим шейком и даже мороженым из кактусовых шишек. А в Израиле, как оказалось, опунцию прозвали сáброй и возвели в ранг национального растения. Из кошенили, которая охотно жила на кактусе, европейцы стали готовить красители для губной помады и горького ликёра кампáри. Плодами опунций научились лечить цингу и диабет, потерю аппетита и воспаление печени, язву и ожирение…

Интересно, думал Одинцов на ходу, что вся эта информация, собранная со времён учёбы в КУОС, лежала где-то на задворках памяти, пока не случилась внезапная поездка в Мексику, на родину опунций; пока он не побывал на развалинах Эль-Рей и не послушал экскурсовода… Правда, по-прежнему оставалось непонятным, с какой стати в чётках Вараксы взялись бусины мексиканского безумного агата.

От нечего делать Одинцов перебирал в голове ворох старых и новых сведений, увязывал их между собой, трусцой огибал кактусы, встающие на пути, и мало-помалу поднимался в горы. У их подножий дорогу преграждали нагромождения гигантских валунов, а некоторые склоны оказывались такими отвесными, что надо было спускаться обратно и выбирать новый путь.

Ни спутникового телефона, ни приборов, которые помогли бы сориентироваться и определить, где у границы установлены инфракрасные датчики и видеокамеры, у Одинцова не было. Он не обзавёлся даже простым биноклем, рассудив, что у полицейских в здешнем краю любая подобная вещь вызовет законные подозрения. Впрочем, Одинцов помнил, как расположена стена между Мексикой и Соединёнными Штатами, – и забирал всё дальше в сторону самого высокого хребта, на склоне которого она обрывалась.

Внешняя сторона туристского одеяла, купленного в Тихуане, выглядела пёстрым пледом; внутренняя была покрыта тонкой алюминиевой плёнкой. Отражатель, полезный и в жару, и в холод, пригодился Одинцову тёплой мексиканской ночью – толку, может, и немного, но всё же лучше, чем ничего. Одинцов набросил одеяло на себя: так появлялась надежда, что инфракрасным датчикам он покажется объектом с температурой не выше, чем у окружающих камней, а для камеры издалека его бесформенная фигура сойдёт за ягуара, оленя или волка. Карабкаясь по скалам к разрыву в стене и выходя из тени на освещённые луной пространства, он пригибался, чтобы силуэт в одеяле больше напоминал животное, а не человека.

Сутки, ставшие заметно длиннее из-за перелёта с восточного побережья на западное, закончились, когда Одинцов пересёк границу. Часа через четыре ходу он перевалил самый высокий горный хребет, и тут смартфон в кармане пиликнул, а наручные часы показали, что настало двадцать шестое июля.

– Хорошо идёшь, очень хорошо! Только медленно, – напомнил себе Одинцов шутку из старого фильма. Полдела было сделано, а лучше сказать – от силы треть…

…потому дальше путь лежал уже по территории Соединённых Штатов. А там у границы змеились и петляли дороги, обочины которых наверняка усеяны датчиками погуще, чем в Мексике. И видеокамер там явно больше. И пограничники на патрульных пикапах ездят взад-вперёд. И дороги для них проложены то в распадке, где пешему нарушителю пробираться удобно, то вдоль гребня горы – так, чтобы от рейнджера не мог укрыться никто в округе. И часов через шесть уже взойдёт солнце. По равнине Одинцов к рассвету дошагал бы до Сан-Диего, но скорость в горах другая, особенно если учесть, что приходится то и дело прикидываться зверушкой…

Машину он увидел через час, взобравшись на очередной холм. Белый «форд»-пикап с зелёной полосой вдоль борта и надписью Border Patrol стоял на дороге, проходившей под склоном. Ближний свет фар заливал человека в тёмно-зелёной униформе, который ничком лежал в дорожной пыли.

Одинцов замер, прижался к земле и оглядел окрестности. Горы под луной выглядели безжизненными. Ни единого движения. Вряд ли пограничнику стало плохо во время ночного патрулирования – значит, в него стреляли. Одинцов подождал на случай, если за местом преступления, как и он, скрытно наблюдает ещё кто-нибудь. Хотя кому и зачем это могло быть нужно? Если бы у офицера был напарник, он вёз бы сейчас товарища к врачу, а не сидел в засаде. Стрелок сделал своё дело и наверняка поспешил скрыться. А использовать патрульную машину и тело офицера как приманку в этой пустынной и труднодоступной местности – никакого смысла.

Время было дорого, и Одинцов уже собрался скользнуть назад, под прикрытие гребня холма, чтобы отойти в сторону от греха подальше и продолжить путь. Но тут он заметил, как лежащий человек шевельнулся – и пополз к машине.

– Твою мать, – вполголоса выругался Одинцов. Он мог уйти, будь это любая другая машина и любой другой человек. Потому что ночью здесь могли оказаться только перевозчики наркотиков. Случись с ними что – туда и дорога. Если бы Одинцов столкнулся с американскими коллегами вчерашних мексиканских бандитов, он бы собственными руками уравнял количество преступников по обе стороны границы. Но сейчас в сотне метров от него умирал офицер…

Выругавшись ещё раз, Одинцов двинулся вперёд и начал спускаться по каменистому склону. Коварная осыпь требовала внимания; он больше смотрел под ноги, чем на дорогу, но успевал следить, как пограничник прополз несколько метров до пикапа и, цепляясь за открытую дверцу, попробовал забраться в салон. С нескольких попыток офицер подтянулся на руках и втащил тело внутрь машины, хотя ноги оставались снаружи.

К этому времени Одинцов закончил спуск по склону и перебрался через крупные валуны у подножия. Он был метрах в тридцати от пикапа, когда офицер сполз обратно на землю, развернулся – и в то же мгновение грохнул выстрел: пограничник держал в руках помповое ружьё.

Одинцову обожгло скулу; боль пронзила левое предплечье, но бóльшая часть дроби, по счастью, попала в бронежилет. Одинцов сиганул в сторону и, падая в пыль, выдернул из кобуры пистолет. Впрочем, стрелять в ответ не пришлось: офицер сидел, привалившись к машине спиной и запрокинув голову набок. Дробовик валялся рядом.

Одинцов подошёл, держа пограничника на прицеле. Молодой парень не подавал признаков жизни. Судя по чёрным пятнам крови на пыльной униформе, его ранили в живот. Одинцов пощупал пульс на шее – сердце билось – и пробурчал:

– Ну, что будем делать, родное сердце?

Он прекрасно знал, что делать, и для начала снял истерзанный дробью бронежилет, оставшись в мокрой насквозь футболке. Из аптечки, предусмотрительно собранной в Тихуане, Одинцов добыл полулитровую пластиковую бутылку антисептика и хорошенько промыл себе раненую руку, а потом так же щедро обработал перекисью водорода. Несколько дробин застряли в мышцах, но с этим в темноте и спешке было ничего не поделать, а крупные сосуды, по счастью, остались целы. Царапина на скуле – ерунда, ушибы на животе и рёбрах тоже. Одинцов туго перебинтовал рану. Оставшиеся бинты он потратил на офицера; втащил его на пассажирское сиденье, сам сел за руль и повёл машину по петляющей дороге прочь от границы.

Ехать было куда веселее, чем идти, да и прятаться на патрульном «форде» ни к чему. Одинцов не стал тратить время и разбираться с навигатором: в таких местах дорога сама ведёт, куда надо. Он помнил, что километрах в пятнадцати к северу на спутниковой карте обозначено жильё. Одинцов решил отвезти раненого в ближайший посёлок, там выгрузить и пошуметь среди ночи, чтобы парня заметили и сообразили доставить к врачам. Сам же он собирался проехать ещё дальше на север, навёрстывая потерянное время и сбивая с толку преследователей, потом бросить машину и по холмам двинуться пешком на запад, в Сан-Диего.

План рухнул, когда из-за холма навстречу вынырнула машина. Одинцов взялся за пистолет, но тут же убрал его в рюкзак вместо с кобурой. Он решил, что это ещё один патруль: с чего бы гангстерам ездить ночью с дальним светом?

Догадка оказалась верной, это был такой же патрульный «форд», как и у Одинцова. Его водитель сперва, как полагается, сменил дальний свет на ближний, но, подъехав ближе, снова включил дальний – и вдобавок целую люстру на крыше. Что-то им не понравилось: видимо, Одинцов заехал не туда или как-то не так повёл себя при встрече с коллегами. От яркого света он ослеп и остановил машину…

…а пограничники повели себя грамотно. Водитель с револьвером встал за распахнутой дверцей своего «форда» и взял Одинцова на прицел, а напарник пошёл вперёд. Над левым нагрудным карманом у пограничника сверкал золотом номерной жетон, справа на широкой планке читалась фамилия – Хантер. Оружие Хантера тоже смотрело в сторону Одинцова.

Одинцов сидел, не двигаясь и держа руки на руле, как положено в Штатах. Стекло водительской дверцы было опущено.

– Выйти из машины! – приблизившись, велел Хантер.

– Здесь раненый офицер, – сказал Одинцов. – Его надо в госпиталь…

– Выйти из машины! – гаркнул пограничник. – Медленно! Держать руки так, чтобы я видел!

– Офицер Хантер, ваш друг может умереть. Я тоже ранен.

Одинцов тяжело шагнул из машины на землю, сгорбившись и держа забинтованную руку неуклюже, чтобы не возникло сомнений в серьёзности раны. Рука действительно болела.

Хантер окинул его взглядом. Кроме довольно чистого бинта, каждый квадратный дюйм Одинцова был покрыт пылью после многочасового перехода в горах и кувыркания по земле. Грязная корка засохла там, где пыль смешивалась с пóтом и водой, которой Одинцов поливал голову. На скуле грязь облепила кровавую ссадину, а на щетине висела комками, превращая лицо в уродливую маску.

Пограничник толкнул Одинцова.

– Руки на капот, быстро! – опять прикрикнул он и вгляделся в распахнутую дверь салона. Там на пассажирском сиденье, завалившись вбок, скрючился раненый.

Одинцов послушно положил руки на капот и расставил ноги, а Хантер позвал второго:

– Рэй, у нас проблема!

Второй пограничник, названный Рэем, подбежал к машине, а первый уже вытащил наручники, чтобы сковать Одинцова, но на мгновение замешкался. Этого мгновения Одинцову хватило, чтобы локтем здоровой руки ударить Хантера под дых, лягнуть в голень и нанести ещё пару коротких ударов – болезненных и шокирующих, но без повреждений. В следующую секунду он уже поддерживал обмякшего беднягу, стоя у него за спиной, и упирался стволом отнятого револьвера офицеру в висок.

– У вас проблема, Рэй! – подтвердил Одинцов и велел: – Бросай пушку, или я вышибу ему мозги!

Рэй поколебался и нехотя бросил револьвер в сторону.

– Проблема в том, что ваш друг умирает, – продолжал Одинцов. – Его надо быстро везти в госпиталь. Наручники!

Рэй затянул браслеты на своих запястьях, по команде Одинцова выбросил ключ и забрался в отсек для задержанных, отделённый от салона решёткой. Хантер ещё не совсем очухался. Одинцов сам сковал ему руки и заставил занять пассажирское сиденье, чтобы поддерживать раненого, который теперь сидел между ними.

– Едем в Сан-Диего, – объявил Одинцов. – Через горы, мимо посёлков. Показывайте дорогу.

Он тронул машину с места, бампером отодвинул с пути встречный «форд» и прибавил газу. Рэй послушно выступал в роли навигатора. Спустя некоторое время, поняв, что грязный бродяга ему не угрожает, он спросил:

– Кто ты? – и после долгой паузы услышал в ответ:

– Человек.

Одинцов старался говорить невнятно, чтобы пограничники не запомнили толком голос и манеру речи; чумазое лицо в случае чего они тем более не опознают.

– А что ты здесь делаешь? – не отставал Рэй.

– Заблудился.

В былые времена спецназовцы называли это строчкой старой песни: он шёл под Одессу, а вышел к Херсону. Конечно, встреча с пограничниками была возможна, только случилась не так, как предполагал Одинцов, заставила изменить маршрут и нарушила его планы. Хотя – почему нарушила? Он двигался в нужную сторону, к тому же благодаря машине опережал график…

– Классно водишь, – заметил разговорчивый пограничник.

Одинцов и вправду показывал класс: немногие способны так лихо петлять по неизвестной дороге ночью в горах, да ещё с простреленной рукой. Камни веером разлетались из-под колёс машины и сыпались в чёрную пропасть, которая была всюду, кроме освещённого фарами пятна впереди. Хантер вжимался в кресло на особенно рискованных поворотах, а Рэя, который не сообразил пристегнуться, бросало в зарешёченном отсеке из стороны в сторону.

Большей частью дорога змеилась по гребням гор и огибала вдоль кромки заказник Отей Оупен Спейс. За ним Одинцов свернул на неприметную грунтовку, мимо которой наверняка проскочил бы без подсказки, и выкатился на Оупен-Лейкс роуд. Весь путь занял минут сорок.

В нескольких милях по трассе налево, к западу, лежал Сан-Диего; здесь уже можно было наткнуться на полицию. Одинцов повернул в сторону города, остановил пикап у обочины и велел Хантеру:

– Садись за руль.

Он взял у пограничника ключ, отпер наручники, пересел на пассажирское сиденье и подпёр плечом раненого. Отнятый револьвер в руке Одинцова напоминал Хантеру, что глупостей делать не надо.

Когда «форд» миновал озеро Лоуэр Отей, по сторонам потянулась уснувшая городская окраина. За придорожной парковкой с несколькими машинами Одинцов скомандовал Хантеру остановиться. Он рванул из автомобильной рации провод с микрофоном, вытряхнул патроны из револьвера, протёр его своей банданой и бросил оружие за спинку сиденья. Протерев руль и рычаги, Одинцов с рюкзаком под мышкой вышел из машины.

– Рэя освободишь позже, – сказал он Хантеру и отправил ключ от наручников вслед за револьвером. – Вот что, парни… Я не знаю, что произошло с вашим другом. Наткнулся на него случайно. Точно так же вы могли сами найти его и отвезти к врачам. А меня просто не было. О’кей? Это лучше для всех… Гони в госпиталь. И пусть ваш друг останется жив. Гони!

Одинцов захлопнул дверцу. Хантер тут же рванул с места и через несколько секунд привычно включил проблесковые маячки на крыше машины, хотя дорога была пуста. Мигающий огнями «форд» умчался к центру города, а Одинцов повернул в обратную сторону. Он не слишком надеялся на то, что пограничники скроют его участие в спасении раненого. Но сейчас они заняты, – значит, есть время до тех пор, когда полиция пойдёт по его следу. А офицер, даст бог, и вправду выживет…

Дойдя до припаркованных машин, Одинцов без труда угнал какую-то женскую малолитражку и проехал вдоль окраины Сан-Диего ещё километров пять к северу. Машину он бросил неподалёку от водохранилища Свитуотер, пешком вышел на пустынный берег, снял всю одежду и хорошенько выкупался, смыв с себя дорожную грязь. Рука болела, но терпимо.

После купания Одинцов наощупь сбрил щетину и переоделся в чистое. Пригодились шорты, купленные Родригесом, и кубинская белая рубаха: её свободные рукава скрыли серый влажный бинт с пятнами крови. Сделать перевязку было нечем – запас бинтов ушёл на раненого офицера. Соваться в ночную аптеку Одинцов не рискнул. Пограничники видели его со стрижкой, поэтому пришлось надеть парик: длинные волосы по плечам и выбритое лицо основательно изменили внешность.

Рюкзак с грязной одеждой Одинцов выбросил в ближайший мусорный контейнер из тех, что ранним утром увозят на свалку. В мусор отправились и керамические вкладыши – бронежилет навсегда превратился в обычную сумку-сосиску. Правда, выстрелы из дробовика местами изодрали кевлар в клочья, поэтому снова пригодился чехол, который маскировал сумку в аэропорту Канкуна. Лёгкий багаж выглядел пристойно, а сам Одинцов ничем не отличался от обычного туриста.

Из всего, что было при нём на выезде из Тихуаны, теперь оставалось только самое необходимое: смартфон с пауэр-банком, свежая футболка, несессер, деньги, документы, отнятый в Мексике пистолет – и туристское одеяло. Одинцов расстелил его под прибрежным кустом, улёгся, сунул сумку под голову и вполглаза подремал до рассвета.

Будильник смартфона блямкнул, когда в Сан-Диего было шесть утра. В это время на Восточном побережье уже девять, и Ева наверняка проснулась.

Можно звонить.

16. Про трёх уникумов

За минувшие несколько дней Ева извелась в ожидании Одинцова, но и времени даром не теряла.

Перед вылетом из Нью-Йорка она успела заехать на Седьмую авеню и в тамошних бутиках нанесла заметный урон своему банковскому счёту, зато теперь не чувствовала себя замухрышкой. С нею в Майами доставили чемодан с гардеробом, достойным ослепительной путешественницы.

Первые шаги на подиуме Ева сделала больше двадцати лет назад, и последние тоже остались далеко в прошлом, но за время научной работы бывшая модель не растеряла умения впечатлять мужчин. Вейнтрауб ждал её к ужину, и Ева вышла из гостевых апартаментов настоящей королевой.

Облегающее платье оставляло плечи открытыми, а разрез позволял любоваться умопомрачительными ногами. Стройности и длины им добавляли едва заметные туфли на тончайшем каблуке. Вечерний макияж и роскошные вьющиеся волосы, собранные в замысловатую причёску, довершали неотразимый образ.

Окинув Еву взглядом, Вейнтрауб шелестом сухих ладошек изобразил аплодисменты и заметил:

– Тебя стоило пригласить хотя бы ради этого зрелища.

– Большое спасибо, – благосклонно кивнула Ева. – После того как меня объявили мёртвой, особенно хотелось напомнить себе и окружающим, что я ещё жива.

Шпилька была предназначена Борису, которому Вейнтрауб разрешил остаться на ужин и переночевать в своём особняке. Бывший муж наговорил Еве комплиментов, но при первой же попытке расспросить её о вчерашних событиях Вейнтрауб заявил:

– Вам нет нужды знать больше, чем вы знаете. Я обещал обеспечить вашу безопасность, а чрезмерное любопытство ещё никому не удлинило жизнь.

Борису и вправду не нужно было знать ни о том, кто такой Салтаханов, ни о связи флешки с Ковчегом Завета, ни о том, какое отношение к этому имеет Ева. Разговор за ужином шёл о какой-то безделице, зато сбылась мечта Бориса о большом стейке: визуализация сработала. Вейнтрауб рекомендовал к мясу коллекционное вино из своего подвала; объяснил, почему знатоки не пьют бордо 1964 и 1986 годов, а после ужина изъявил желание пообщаться с Евой наедине.

Ей пришлось повторить историю появления Салтаханова с флешкой и своего побега из России. Вейнтрауб не интересовался Одинцовым и Муниным – лишь пару раз между делом спросил, не знает ли Ева о планах своих компаньонов. «Одинцову известно про убийство? Вот и прекрасно, – сказал старик. – А Мунину? Пока нет? Но Салтаханов сперва хотел обратиться именно к нему… Что ж, видимо, придётся немного подождать».

Ева старалась говорить как можно меньше, чтобы не сболтнуть лишнего. Вскоре она сослалась на усталость и ушла спать.

На следующий день Борис был отправлен домой в Пало-Альто в сопровождении охранников, которых приставил к нему Вейнтрауб. Ева с утра получила доступ к файлам, из-за которых всё закрутилось. Она с интересом разбирала выцветшие буквы на отсканированных старых машинописных листах.

Выписка из приказа

Председателя Объединенного государственного

Политического управления при С.Н.К. С.С.С.Р.

№ 28 / «С»

Москва, 2 февраля 1933 г.

1. Утвердить штатное расписание рабочей группы, откомандированных в центральный аппарат О.Г.П.У. из Главнауки Наркомпросвещения в кол-ве 6 чел.

В дальнейшем группу именовать «АНДРОГЕН».

2. Руководителем группы назначить ЗУБАКИНА Бориса Михайловича. Предоставить ему право самостоятельно подбирать и представлять к назначению в штат в рамках установленных лимитов любых специалистов, необходимых для работы.

Собственный персонал группы тов. ЗУБАКИН может назначать самостоятельно внутренними приказами.

3. В распоряжение группы выделить один автомобиль из гаража О.Г.П.У. и спец/дачу в Красково (Дача № 18).

4. Закрепить к группе уполномоченного тов. ВЛАСОВА Евгения Сергеевича.

5. Прикомандированных ученых содержать под Присягой в штатах специального аппарата О.Г.П.У. с ежемесячным содержанием.

6. Финотделу центрального аппарата произвести все необходимые расчёты для закупки инвентаря, спец. оборудования, литературы, в т. ч. по командировкам по прямому представлению тов. ЗУБАКИНА.

Председатель О.Г.П.У. при С.Н.К. тов. МЕНЖИНСКИЙ.

Остальные тексты были выдержаны в том же духе и так или иначе касались проекта «Андроген». Ева понимала едва ли треть прочитанного: она не знала историю России, не знала советских сокращений и аббревиатур, и тем более не могла разобраться в перечнях оборудования или химикалий. Но до неё вполне доходил общий смысл, а гриф «Совершенно секретно» и росчерки самого Сталина свидетельствовали о крайней важности документов.

Еве сейчас очень пригодилась бы помощь Мунина, только без разрешения Одинцова звонить ему было нельзя. Ева смогла дозвониться Одинцову ранним утром, но её наверняка слушали люди Вейнтрауба, поэтому она ограничилась лаконичным сообщением о перелёте из Нью-Йорка во Флориду. Ева не догадывалась, что Одинцов уже поблизости – на Кубе. В ожидании удобного момента для следующего звонка она тянула время и сама пыталась кое-что понять.

За поздним ланчем Ева спросила Вейнтрауба:

– Почему вы так уверены, что эти документы имеют отношение к Ковчегу Завета? Мало ли чем в тридцатые годы занимались русские… Салтаханов просил дать информацию про Зубакина; ему подобрали всё, что было, и сведения о проекте «Андроген» вполне могли оказаться на флешке случайно.

Старик приоткрыл в улыбке идеальные фарфоровые зубы.

– Дорогая Ева, – сказал он, – когда речь идёт о Ковчеге Завета, случайность исключена. Ты же не станешь отрицать, что интерес Салтаханова к Зубакину связан с Ковчегом? И флешка попала к нему из-за того, что сам он был связан с Ковчегом. И к Мунину он хотел обратиться, и к тебе пришёл, поскольку вы оба связаны с Ковчегом… Не слишком ли много случайностей? А ведь это лишь то, что видно с первого взгляда. И я пока вижу больше, чем ты. Из проекта «Андроген» вскоре выросло, по сути, то же самое, что у нас в Германии называлось «Аненербе». Только русские принялись за дело на два года раньше, и занимался этим именно Зубакин…

Ева помнила, что во время поисков Ковчега не раз возникал разговор про Немецкое общество по изучению древних сил и мистики – «Аненербе». И Вейнтрауб напомнил, что лаборатория его отца тоже работала под крылом этого секретного института.

– Про «Аненербе» я знал немногое, поскольку был очень молод и всего лишь ассистировал в некоторых опытах, – говорил старик. – Название общества может ввести в заблуждение. Древние силы, мистика… Конечно, там хватало и сумасшедших, и религиозных фанатиков, и мошенников, которые занимались откровенной чертовщиной. Но мой отец искал строгие научные решения для самых фантастических задач. Искал – и находил, прошу заметить! В том, что ему удалось сделать, не было никакого колдовства. Пока наш дом под Берлином не разбомбили, он больше года получал электричество от генератора с КПД выше ста процентов. Ты скажешь, что это невозможно, потому что противоречит законам физики. Но никакого нарушения не было: генератор использовал энергию, которую черпал где-то в глубинах Вселенной, – и отдавал нам больше, чем ему требовалось для работы, вот и весь фокус. По такому же принципу действует Ковчег.

– Вы ведь наверняка прочли документы перед тем, как показать их мне, – сказала Ева. – Я пока не добралась до конца. Очевидно, там сказано, каких успехов сумел добиться Зубакин. Только это не важно, потому что Ковчег Завета нашли мы, а не он. Дело закрыто.

Вейнтрауб погрозил Еве тонким восковым пальцем.

– Дело не закрыто! Я почти разучился читать по-русски и только заглянул в бумаги, но даже мне понятно, что речь там не о поисках Ковчега. Проект «Андроген» – это исследовательская работа, для которой понадобился Зубакин со своей группой. Его специалисты знали Священное Писание, Каббалу, эзотерику – и при этом обладали трезвым умом и широким научным кругозором.

– Если речь не о Ковчеге, значит, я права, и документы попали к Салтаханову случайно, – резюмировала Ева, но старик твердил своё:

– Группа Зубакина не искала Ковчег. У неё была совсем другая задача, но родственная… Хорошо. Ты ведь сейчас участвуешь в работе с Ковчегом? Не говори, что это не так, у меня хорошие информаторы. Сейчас Ковчег в руках лучших учёных мира. Скажи, они уже получили доступ к энергии Космоса?

– Нет. Вы же знаете, что сперва надо расшифровать надписи на скрижалях и прочитать универсальные формулы мироустройства.

– Но вам удалось хоть немного продвинуться?

– Разве что немного. Это не такое быстрое дело. Есть одна проблема…

Проблема действительно была. Расшифровка состояла из множества крохотных шагов, но после каждого шага можно было двигаться в нескольких направлениях. Путь исследователей сразу разветвлялся. На следующем шаге каждая ветвь снова давала несколько побегов; каждое ответвление вело к новым вариантам, и так далее. Число этих вариантов нарастало лавиной, и вскоре даже суперкомпьютеры перестали справляться с расчётами, хотя работа была ещё далека от завершения.

Ева благодаря сотрудничеству с биологами знала, что такая же проблема породила теорию направленной эволюции, которая исправляет ошибки теории Дарвина.

В основе земной жизни лежат нуклеотиды. Сложные органические соединения последовательно стыкуются друг с другом и формируют информационную молекулу ДНК. В процессе эволюции они могут изменять свою последовательность…

…и проблема в том, что чем длиннее молекула ДНК, тем больше существует возможных вариантов последовательности нуклеотидов. Теория Дарвина предполагает, что все варианты равновероятны, а природа занята их перебором. Если первая комбинация оказалась неудачной – начинается проверка второй; не подошла вторая – настаёт очередь третьей, пятой, десятой, сотой… Но математика неумолима: когда число нуклеотидов переваливает за сотню с хвостиком, на простой перебор их комбинаций требуется больше времени, чем существует Вселенная.

В молекуле ДНК не сто, а больше трёх миллиардов пар нуклеотидов. На перебор их комбинаций жизни Вселенной тем более не хватит. То есть, вопреки теории Дарвина, эволюция происходит не стихийно во все стороны, а направленно. В основе мироздания лежит алгоритм, который помогает сразу выстраивать нуклеотиды наилучшими способами. Этот алгоритм на каждом шаге подсказывает природе, в какую сторону ей развиваться.

– Такой же алгоритм предстоит найти для Ковчега, – сказала Ева, и неожиданно старик согласился:

– Правильно! Именно поэтому Зубакин со своей группой пытался изготовить устройство, задающее алгоритм. Нечто такое, что позволяло бы на каждом шаге взаимодействия с Ковчегом выбирать из всех вариантов наиболее удачный.

Дальнейшим объяснениям помешал телефонный звонок Мунина. Вейнтрауб потребовал, чтобы Ева ответила. Историк нервничал, спрашивал об анализах ДНК, нёс какую-то чушь о своём родстве с Евой…

– Мне сейчас не до шуток. Абсолютно, – сердито сказала Ева, оборвала разговор и снова повернулась к старику:

– По-вашему, русские знали про скорое обретение Ковчега и готовились к расшифровке скрижалей?

– Я понятия не имею, о чём они знали, – пожал плечами Вейнтрауб. – Но я вижу, чем они были заняты. Группа Зубакина решала сугубо техническую задачу. Им поручили создать устройство для коммуникации с Ковчегом. Нечто вроде пульта управления с обратной связью… И не смотри на меня так, будто я выжил из ума. Это чистая логика. Даже у самого простого устройства есть кнопка включения-выключения. У лампочки, например. Твой смартфон сложнее лампочки, поэтому и управляется сложнее. Ковчег несоизмеримо более сложен, чем смартфон, и всё же это устройство, с которым люди когда-то взаимодействовали… Кстати, зря ты так сурова с нашим юным другом. По-моему, это снова он.

Вейнтрауб кивнул на смартфон Евы, который звякнул несколько раз, извещая хозяйку о полученных сообщениях. Старик был прав, сообщения с картинками пришли от Мунина. Ева взглянула на присланные данные генетического анализа, на прямое указание своего родства с историком и, повинуясь команде Вейнтрауба, перезвонила.

– Ты там в Лондоне пьяный? Что за чушь собачья?

– Я трезвый, – ответил Мунин. – И это никакая не чушь. Мы с тобой родственники.

Ева выслушала сбивчивый рассказ историка, который подтверждали результаты теста ДНК. Генетический анализ не определял в точности степень родства, он показывал его вероятность, но Ева знала, насколько это серьёзно. И главное, она знала одну из двух клиник, названных Муниным. Клиника принадлежала Вейнтраубу и выросла из биологической лаборатории, для которой Ева когда-то разрабатывала математику. Ошибки быть не могло: если сравнение результатов анализа говорит в пользу родства, значит, так оно и есть. Мунин – родственник Евы…

Она пообещала историку перезвонить и обрушилась на старика:

– Вы ничего не хотите мне объяснить? В базе данных содержится анонимная информация. Алгоритм сравнивает параметры, а не конкретных людей. Результаты моих анализов можно было сравнить с результатами Мунина только по нашей просьбе или по решению суда. Ни того, ни другого у вас нет. На каком основании вы вторглись в нашу частную жизнь? И как вам удалось подтасовать сведения о нашем родстве из второй клиники?

– Никакой подтасовки! – Вейнтрауб снова улыбался. – Это чистая правда. С твоей помощью я создал одну из лучших лабораторий в мире. Она обрабатывает биологический материал не только для моей клиники, но и для многих других. В том числе для израильтян, к которым обратился Мунин. Анализов было два, но оба попали ко мне и оба показали, что вы с Муниным родственники. Оставалось лишь сделать маленькое дополнение к расшифровке, несколько слов…

Старик велел кельнеру налить им с Евой вина и продолжил:

– Дорогая Ева! После того как ваша троица обманула меня в России, я пытался найти вам адекватную замену. Разными способами, в том числе при помощи генетики. Твои данные хранятся в лаборатории давным-давно, ты предоставила их сама. Мунин тоже сам прислал свою слюну на анализ. Он указал в заказе фамилию и, конечно же, это от меня не ускользнуло. Мне нужны были такие же три уникума, как ты и твои друзья. Я думал, что среди многих миллионов землян найдётся другая троица, которая поможет мне… в одном деле. Я ошибся – и очень рад своей ошибке. Вы действительно уникальны. А значит, мне не нужны другие, мне нужны именно вы. Я очень рад и предлагаю тебе разделить со мной эту радость.

Вейнтрауб поднял свой бокал, сказав Еве:

– Prosit! Звони Мунину, он должен быть здесь как можно скорее.

Ева позвонила, но разговаривал с историком сам Вейнтрауб. Ошарашенный Мунин узнал о смерти Салтаханова; о секретных документах КГБ, как-то связанных с Ковчегом Завета, и о том, что ему с Евой и Одинцовым предстоит снова работать вместе.

– Вы сказали, что мы должны помочь вам в одном деле, – напомнила Ева старику, когда тот закончил разговор и отдал распоряжения Штерну насчёт скорейшей доставки Мунина в Майами. – Очевидно, это дело связано с той задачей, которую решал Зубакин. Только вряд ли мы сможем создать пульт управления Ковчегом…

– Давай будем называть его коммуникатором, – сказал Вейнтрауб. – И создавать вам ничего не придётся, потому что коммуникатор уже у меня.

17. Про свет и совершенство

Еве очень хотелось позвонить Одинцову, но пока нечего было ему рассказать.

Она по-прежнему не знала, что затеял Вейнтрауб, и не понимала, о каком коммуникаторе говорил старик. Сон сморил Еву за компьютером: она до глубокой ночи пыталась продраться через казённые строки документов и хоть немного вникнуть в работу группы «Андроген».

Завтрак Ева благополучно проспала, никто её не тревожил, а после ланча прилетел Мунин, и вслед за ним появилась Жюстина. Это был приятный сюрприз: Ева и Мунин от души порадовались своей знакомой. Нормальную человеческую радость дополняли соображения рационального свойства. Раз Жюстина здесь, значит, Вейнтрауб стягивает силы и намерен форсировать события без долгой раскачки. К тому же присутствие экс-президента Интерпола могло служить некоторой гарантией того, что старик не планирует ничего противозаконного.

После встречи Жюстина переоделась и снова вышла к бассейну. В свои пятьдесят с хвостиком она прекрасно выглядела, и если даже сетовала порой, что стала похожа на мешок с картошкой, то это было чистой воды кокетство. Как настоящая француженка, Жюстина использовала для борьбы с лишним жиром и прочими женскими неприятностями лучшее в мире средство – собственный мозг…

…а после отставки ей хватало времени и на сон, и на занятия спортом, и на загар. Прозрачное парео, наброшенное поверх довольно смелого, пусть и закрытого купальника, позволяло не переживать за собственное тело в присутствии Евы – которая, конечно, была недосягаема, но при этом и лет на пятнадцать моложе.

Времени до захода солнца оставалось предостаточно. Мунин поставил у бассейна рядышком три лежака; Вейнтрауб продолжал потягивать чай со льдом по соседству. Обсуждать дела он отказался и велел Штерну забрать у Евы компьютер, но не запретил гостям говорить, о чём вздумается. Жюстина коротко рассказала про свою жизнь в последние месяцы и поделилась причиной своего появления:

– Мистер Вейнтрауб любезно предложил мне работу. Правда, я ещё ничего не решила…

– Уже завтра от ваших сомнений даже следа не останется, – тут же заявил старик.

– А могу я узнать, почему здесь оказались вы? – спросила Жюстина у Евы и Мунина. – И где ваш товарищ? Я привыкла видеть вас втроём.

Вейнтрауб снова заговорил первым, давая парочке понять, что пока не стоит рассказывать Жюстине про гибель Салтаханова.

– Ваши друзья – тоже мои гости, мадам де Габриак. Мы решили забыть старые обиды и кое в чём посотрудничать. Проявите немного терпения: завтрашний день даст ответы на все вопросы. Что же касается мистера Одинцова, он мне напоминает кошку Шрёдингера, которая жива и мертва одновременно…

– Кот Шрёдингера, – поправил старика Мунин. – Кот, а не кошка.

Вейнтрауб хмыкнул.

– Видите ли, молодой человек, Эрвин Шрёдингер дружил с моим отцом, и я имел удовольствие видеть его ещё в детстве. Правда, из-за нацистов он уехал из Берлина и преподавал в Оксфорде, но после войны вернулся в Австрию. Я встречал его там несколько раз. Поверьте, Шрёдингер говорил именно про кошку. В английском языке никакой разницы, но в немецком… Вы знаете немецкий?

– Нет. – Мунин смутился. – Просто кот Шрёдингера – это популярный мем в социальных сетях…

– Гуманитарии любят шутить про то, в чём не разбираются. Лишь бы звучало по-умному, – язвительно вставила Ева.

Жюстина приподнялась на локте и посмотрела на мужчин.

– Кот или кошка – это принципиально?.. Простите, но я не пользуюсь социальными сетями и не слышала про Шрёдингера. Можете объяснить, какое отношение всё это имеет к Одинцову?

– С удовольствием, – сказал Вейнтрауб. – Шрёдингер занимался квантовой физикой и предложил такой мысленный эксперимент. Представьте себе железный ящик, в который на час посадили кошку. Ящик заминирован ампулой с ядом. Взрывателем служит радиоактивный атом. В течение часа он может распасться, а может не распасться. Пятьдесят на пятьдесят. Если атом не распадётся, мина останется неактивной и кошка будет жить. Если атом распадётся, мина сработает и выбросит в ящик яд из ампулы. Тогда кошка сдохнет.

– Ужас какой. – Жюстина передёрнула плечами, а старик продолжал:

– Смысл в том, что пока ящик закрыт, вы не знаете, распался атом или нет. Вы не видите кошку и не знаете, жива она или сдохла. Это выяснится через час. А до того, как вы заглянули в ящик, бедная кошка для вас одновременно жива и мертва. Как говорил Шрёдингер, размазана в равных долях между жизнью и смертью. Пятьдесят на пятьдесят.

– То есть всё-таки нет разницы, кот или кошка, – деловито заметил Мунин. – Вопрос только в том, сдохнет или не сдохнет. Поэтому любая шутка про кота Шрёдингера смешная и несмешная одновременно.

– Ужас какой, – повторила Жюстина. В отличие от Мунина, она выросла в загородном доме бабушки среди всевозможной живности; отравленная кошка не казалась ей смешной ни в коем случае.

– Смотрите на это проще, мадам, – посоветовал Вейнтрауб. – Думайте про атом, а не про кошку. Мы обсуждаем всего лишь фантазию. Так в квантовой физике иллюстрируют состояние неопределённости. Атом то ли распался, то ли нет, но пока никто его не видит, он как бы находится в обоих состояниях сразу. Это называется суперпозиция.

– Одинцов жив, и ваши аналогии неуместны, – твёрдо заявила Ева, недовольная сравнением её мужчины с кошкой в заминированном ящике.

Мунин хохотнул:

– Ещё как жив! Я ему недавно звонил. Он в отпуске. Загорает, купается… Почти как мы тут.

– Охотно разделил бы ваш оптимизм, но тяга мистера Одинцова к опасным приключениям постоянно создаёт суперпозицию. – Продолжая говорить и покряхтывая, старик начал неторопливо подниматься из шезлонга. – Мы все успели достаточно хорошо его узнать. В отсутствие наблюдателя Одинцов жив и мёртв одновременно, пятьдесят на пятьдесят… Прости, не думал, что тебя это так заденет, – добавил он, заметив сердито сдвинутые брови Евы. – Я только хотел сказать, что все мы были бы рады поскорее увидеть нашего друга живым и здоровым. Мадам де Габриак, я прав?.. И вы, – он кивнул Мунину, – когда в следующий раз будете говорить с мистером Одинцовым, напомните ему, пожалуйста, про моё приглашение.

Вейнтрауб ушёл переодеваться к ужину, женщины скользнули в бассейн, а Мунин дозвонился до Одинцова.

– Знаете, кто ещё прилетел? Ни за что не догадаетесь. Жюстина! – сказал он. – И вас тоже старик очень хочет видеть. Но не говорит, зачем. Говорит, завтра мы всё поймём.

– И то правда, утро вечера мудренее, – ответил Одинцов. – Старших надо слушать. Выспись хорошенько.

Мунин и Жюстина ещё не привыкли к американскому времени. После ужина с вином их одолела зевота; Ева без компьютера не могла ни сама покопаться в документах, ни показать их Мунину, поэтому довольно рано все разошлись по спальням…

…а на следующее утро Одинцов позвонил Еве и сказал:

– Раз вы уже у Вейнтрауба и он так меня ждёт, пусть поможет быстрее до вас добраться. Я в Сан-Диего.

– Как в Сан-Диего?! – ахнула Ева. – Почему?

– Соскучился.

– Миленький мой… Тут же самолётов полно, подожди минутку, я посмотрю, когда ближайший рейс…

– Самолётом никак, у меня с документами не всё в порядке. Угонять машину без особой нужды тоже не хотелось бы, а на товарняках и автобусах я ещё двое суток до Майами пилить буду.

– Кошка Шрёдингера, – горестно вздохнула Ева, и Одинцов не понял:

– Что?

– Ничего-ничего, я побежала к старику!

В Сан-Диего у Вейнтрауба нашёлся доверенный порученец. Меньше чем через час на лимузине с тонированными стёклами он подобрал Одинцова у водохранилища Свитуотер и доставил в гигантский ангар на частном аэродроме. Там наготове уже стоял небольшой самолёт, похожий на красивую хищную рыбу: Вейнтрауб нанял для единственного пассажира десятиместный суперлюксовый бизнес-джет Gulfstream G550.

В перелёте с Западного побережья Штатов на Восточное Одинцов не терял времени. Первым делом он принял душ и окончательно привёл себя в порядок. Ссадину на скуле удалось заклеить силиконовым пластырем так, что её почти не было видно. Затем пришло время хирургической операции.

По пути в аэропорт Одинцов немного покомандовал порученцем Вейнтрауба и распорядился снабдить себя всем необходимым. Он рассудил, что не стоит рисковать и лишних несколько часов мириться с металлом в левом предплечье: только заражения крови сейчас не хватало.

Салон самолёта, отделанный кожей и деревом, был выдержан в бежевых тонах и сиял идеальной чистотой. Не запачкать бы, подумал Одинцов. Он велел стюарду не появляться до тех пор, пока сам не позовёт; застелил стол стерильными салфетками, разложил на них инструменты и принялся за дело. Дезинфекция, противовоспалительный укол, местная анестезия… Одинцов давно не практиковался, а действовать приходилось одной рукой, но операция не представляла особой сложности, так что после получасовой возни из мышц были выковыряны четыре омеднённых картечины. Похоже, они срикошетили от бронежилета: окровавленные шарики сплющились, хотя кость не задели. Одинцов старался бережно обходиться со своими ранами, поэтому крови потерял немного. Удовлетворившись работой, он сделал аккуратную тугую повязку, прибрал на столе и вызвал стюарда.

Завтрак пришёлся кстати – последний раз Одинцов ел больше полусуток назад и ограничился колбасками чоризо с кукурузным пивом в Текате. На марше по горам он только пил воду и разок перекусил орешками, зато в бизнес-джете его угостили по высшему разряду.

Не спеша насладившись трапезой, Одинцов позволил себе двойную порцию коньяку и с удовольствием выкурил сигарету – когда ещё выпадет возможность подымить в салоне самолёта?! После такого букета удовольствий Одинцов совсем осоловел, завалился на длинный кожаный диван и кемарил остаток пути до Майами.

У Вейнтрауба его ждал самый сердечный приём. Обитатели виллы высыпали на лужайку перед домом. Последним вышел сам старик, позади которого маячил неотлучный Штерн.

Старинная традиция троекратного лобзания давно забыта. Сейчас в России при встрече целуются один раз; во Франции, как и в остальной Европе, – дважды, но Жюстина после второго поцелуя потребовала:

– Quatre! – и снова чмокнула Одинцова в обе щеки. Несмотря на много лет работы в Лионе, она целовалась четыре раза, как истинная парижанка.

Ева ревниво наблюдала за экс-президентом Интерпола, но повела себя более сдержанно. Не хотелось показывать Вейнтраубу и Жюстине, что с Одинцовым её связывают не только дружба и взаимная симпатия. Впрочем, прижимаясь к щеке своего мужчины, Ева всё-таки успела шепнуть:

– Ты скучал по мне или по ней?

– Я очень по всем по вам соскучился! – тут же во всеуслышание с улыбкой объявил Одинцов и до хруста обнял Мунина.

Обниматься с Вейнтраубом ему бы в голову не пришло; миллиардер на это и не претендовал. Стоя чуть в стороне, он коснулся пальцами козырька бейсболки, словно это был котелок или цилиндр, со словами:

– Добро пожаловать, мистер Одинцов. Полагаю, в самолёте вас накормили, и вы не голодны. Надеюсь, ваша рана не представляет опасности. Но тем не менее просил бы вас уделить немного времени моему врачу. Он вас осмотрит.

Порученец в Сан-Диего, конечно же, доложил Вейнтраубу о покупке хирургических инструментов, бинтов и лекарств. У Жюстины в глазах появился профессиональный полицейский блеск; она впилась взглядом в Одинцова, а Ева взволнованно спросила:

– Какая рана? Ты ранен?!

– Да ну… Руку слегка поцарапал, – отмахнулся Одинцов, но старик повторил:

– Очень прошу вас. Врач уже ждёт.

Пришлось Одинцову потратить ещё полчаса на общение с врачом. Тот осмотрел раны; проверил, вся ли картечь удалена, похвалил Одинцова и, поколдовав ещё немного, отпустил с миром и рукой на перевязи.

Компания ждала в шезлонгах у бассейна. Жюстина пыталась выяснить, где и почему ранен Одинцов: до этого была речь про то, что он скоро приедет; были шутки про его тягу к опасностям, а про реальную угрозу для жизни никто не говорил. В ответ все поклялись Жюстине, что ничего не знают и ждут объяснений от самого Одинцова. Но когда он пришёл, слово взял Вейнтрауб.

– Что ж, леди и джентльмены, мы наконец-то в сборе, – начал старик, поднимаясь из шезлонга, и гости тоже встали. – Поверьте, я очень рад вас видеть. Вы даже не догадываетесь, насколько рад. И ещё я рад, что вы сумели собраться так быстро, а мне для этого почти не пришлось прилагать усилий. Это говорит о многом… Да, не удивляйтесь моим словам. Сейчас они могут показаться странными, но скоро вы поймёте, чтó я имею в виду. Пусть эта милая домашняя обстановка, – он небрежно указал в сторону бассейна, – не вводит вас в заблуждение. Настал исключительно торжественный и важный момент. Причём важный не только для меня и для каждого из вас, но и для всего человечества. Патетично звучит, не правда ли? Мне хотелось сказать вам что-то подобное ещё весной, однако вы лишили меня такой возможности…

Жюстина подняла указательный палец, прося слова, но Вейнтрауб покачал головой:

– Не возражайте, мадам де Габриак. Если тогда я, признаться, был очень зол на всех вас, то сейчас я благодарен, что с Ковчегом Завета всё случилось именно так, а не иначе. Вы трое, – взгляд старика скользнул по Еве, Одинцову и Мунину, – лучше, чем кто-либо на свете, знаете, что надо делать. Вы не отдаёте себе в этом отчёта, но каждый раз поступаете правильно. Вами руководит алгоритм, который позволяет из множества вероятных шагов безошибочно выбрать лучший… Ева, мы с тобой обсуждали это на днях.

Ева кивнула; Одинцов покосился на неё с интересом.

– Мне остаётся только следить за вашими действиями, не пытаясь на них повлиять, – продолжал Вейнтрауб. – Я вынужден под вас подстраиваться – помните наш разговор, мистер Мунин?.. По этой причине я не торопил встречу с мистером Одинцовым: она должна была произойти естественным образом. Так и случилось. Мы видим, что наш друг сменил привычную для себя суперпозицию на более спокойное состояние. Можно сказать, ящик открыт, кошка жива и практически здорова… Чуть позже вам объяснят, о чём я говорю, – сказал он Одинцову. – А пока будем считать вводную часть оконченной. Перейдём к делу.

Старик прокашлялся и отхлебнул чаю со льдом, который в эти жаркие дни держал под рукой.

– Леди и джентльмены! – проскрипел он. – Позвольте теперь уже официально заявить, что я основал культурный фонд. Его главой мне хотелось бы видеть мадам де Габриак. Она пока не дала своего согласия, но полагаю, это дело ближайшего времени. Дело в том, что я передаю в распоряжение фонда личную коллекцию произведений искусства. Уникальных и бесценных. Большинство из них считаются утраченными, человечество с ними давно попрощалось. Но сегодня начнётся их возвращение. Это ли не важный и торжественный момент?! Обращаю ваше внимание: никто в мире не видел мою коллекцию целиком. Ни одна живая душа! Вам выпала честь быть первыми. Прошу оставить здесь смартфоны и следовать за мной.

Вейнтрауб провёл гостей через просторную гостиную вглубь дома – к лифту. Компания вошла в просторную кабину. Старик вставил ключ в отверстие под нумерованными кнопками на панели управления и нажал несколько кнопок. Двери закрылись, лифт едва ощутимо качнулся, но было не понять, в какую сторону он поехал и насколько быстро. В специальном окошке вместо номеров этажей бежали по кругу лучики, похожие на индикатор загрузки файла на мониторе компьютера.

Когда двери лифта снова разъехались, Вейнтрауб просил своих спутников обождать, а сам вышел в небольшой освещённый тамбур и поманипулировал у стальной двери, которая закрывала вход в хранилище. Отключив сигнализацию, он отпер замки, сделал приглашающий жест и повёл гостей внутрь. За дверью располагалась анфилада зальчиков; в мёртвой тишине с потолка светили тусклые лампы, по стенам были опущены противопожарные жалюзи. Зальчики выглядели пустыми.

Жюстина посмотрела на часы и, заметив недоумение Евы, пояснила:

– Засекаю момент исторического события.

– Двадцать шестое июля; шесть вечера для ровного счёта, – с готовностью сказал Мунин.

– Это по восточному времени; на Западном побережье ещё трёх нет, – возразил Одинцов. – А дома уже двадцать седьмое, два часа ночи… С путаницы начинаем.

Вейнтрауб не обратил внимания на ироничный тон разговора у себя за спиной. Из крепления, прикрученного к стене, старик вынул планшетный компьютер и потыкал пальцем в дисплей. Зальчики наполнились шуршанием: все жалюзи разом поползли вверх, открывая в стенах освещённые ниши с сокровищами коллекции.

Жюстина ахнула, увидав первую же картину. На вертикальной доске под лаком была изображена во весь рост молодая обнажённая женщина. Тщательно выписанные формы и феноменальная проработка деталей создавали впечатление эротической фотографии. Рыжеволосая красавица кокетливо смотрела в сторону, но при этом обнимала огромного белого лебедя. Птица, привстав на лапах, льнула к женщине: изящная длинная шея повторяла изгибы человеческого тела, а мощные крылья были распахнуты в ответном объятии. Лебедь заглядывал в лицо женщине совсем не птичьими глазами с поволокой, а необычно изогнутый клюв напоминал усмешку соблазнителя. У ног любовников копошились четверо младенцев, которые только что вылупились из непомерно больших яиц. Позади темнел грот в скалах, поросших деревцами; фоном служила долина с аккуратными средневековыми домиками и полями, на горизонте возвышались горы.

– Леонардо… – прошептала Жюстина срывающимся голосом. – И вы… вы хотите сказать, что это подлинник?

– «Леда и лебедь», тысяча пятьсот восьмой год, – подтвердил довольный Вейнтрауб. – Разве я мог вас обмануть? А вот Микеланджело на тот же сюжет.

Стену против картины Леонардо украшало горизонтальное полотно. Микеланджело выбрал намного более рискованную композицию: обнажённая Леда возлежала на пурпурном ложе, и лебедь сплёлся с ней в недвусмысленной любовной позе. Ни одна посторонняя деталь не отвлекала зрителя от происходящего: только Зевс в образе прекрасной белой птицы – и несравненная жена спартанского царя, которой он овладевает.

– Давайте сейчас осмотрим всё, – предложил Вейнтрауб. – Нам ещё предстоит серьёзный разговор, а позже у вас будет возможность наслаждаться этим сколько душе угодно.

Вся компания двинулась вдоль экспозиции. В следующих зальчиках взглядам открывались новые и новые полотна, скульптуры и витрины с древностями. Одинцов с Муниным кое-что смыслили в музейном деле благодаря работе в Михайловском замке – каждый по-своему. Они отдали должное и суперсовременным устройствам, которые поддерживали микроклимат, комфортный для экспонатов, и самим экспонатам. Но только Жюстина понимала истинную ценность коллекции старого миллиардера. Только она могла по-настоящему восхититься регалиями британского короля Иоанна, сгинувшими восемьсот лет назад в болотах Линкольншира, или картинами Густава Климта, которые вроде бы давным-давно сгорели при пожаре в замке Иммерхоф, или…

– Обращаю ваше внимание, – говорил Вейнтрауб специально для Жюстины, – что здесь нет ни одной вещи, которая имела бы криминальное происхождение. Де-юре всего этого просто не существует… Вернее, не существовало до сего дня. Но теперь, я надеюсь, благодаря вашей помощи эти сокровища вернутся к людям.

Экс-президент Интерпола шла за стариком, словно крыса за флейтистом из Хамельна в старинной легенде. Одинцов переглянулся с Муниным и сказал вполголоса:

– Интересно, как она теперь сможет отказаться руководить фондом.

– А я вам редкое издание «Беовульфа» привёз, – шепнул в ответ историк, увидав на витрине древний меч с гравировкой вдоль клинка и затейливой рукоятью. – Репринт один в один из Британской библиотеки. Но как-то даже неловко – после всего этого…

Ева задержалась у витрины с ожерельем Патиалы. Тысячи драгоценных камней и жемчужин, оттенённых чёрным бархатом, играли огнями в удачно выставленном свете, и центральный алмаз чистейшей воды действительно напоминал мяч для гольфа. Ева была по-женски впечатлена, но чувствовала себя спокойно. Музей как музей, их она видела много, а единственным настоящим потрясением для Евы оставался Ковчег Завета.

– Возможно, это тебя заинтересует, – обратился к ней Вейнтрауб. – Помнится, ты увлекалась Китаем и гимнастикой тай-чи… Что скажешь?

Старик остановился перед статуей, которая изображала буддистского монаха, сидящего в позе лотоса. Статуя была размером с десятилетнего ребёнка и отсвечивала жухлой охрой. Вейнтрауб обернулся к Жюстине.

– А вы что скажете, мадам?

Женщины принялись разглядывать статую, а Одинцов прямо спросил:

– В чём фокус? Это что, мумия?

– Вы поразительно догадливы, – оценил Вейнтрауб. – Это действительно мумия, а не статуя. Скажете ещё что-нибудь?.. Нет?.. Это не простая мумия, а прижизненная. Древний способ, который то ли японцы переняли у китайцев, то ли наоборот. Сложная и очень редкая процедура. Некоторые считают, что летописцы её выдумали, но вот перед вами подтверждение… Человек тысячу дней питался только зерном и орехами, чтобы полностью избавиться от жира, а потом ещё год ел только древесную кору.

– Как заяц, не запивая? – уточнил Одинцов, и старик усмехнулся:

– Вы не только догадливы, но и дотошны… Он пил специальный отвар из лакового дерева. Чтобы насекомые потом не сожрали останки.

– Фу-у, – брезгливо скривилась Ева. Вейнтрауб молча развёл руками и повёл компанию дальше.

Анфилада зальчиков закручивалась по спирали к центру. В последнем, самом маленьком и тёмном зале была только одна витрина. Узкий луч бил вертикально вниз из единственного светильника. В пятне света на подстилке из полуистлевшей синей ткани лежали два круглых, почти плоских камня – белый и чёрный. Каждый мог легко поместиться в ладони. Поверхности камней были испещрены знаками.

– Кто-нибудь из охотников за Ковчегом читает на иврите? – осведомился Вейнтрауб.

Мунин помотал головой. Жюстина сделала шаг вперёд и, вглядевшись, сказала:

– Не может быть… Это что, Урúм и Туммúм?!

– Не может быть, – согласилась Ева.

Одинцов приобнял её здоровой рукой, подойдя ближе к витрине. Мунин застыл рядом.

– Леди и джентльмены! – с прежним торжеством в голосе заговорил Вейнтрауб. – Позвольте представить вам самый ценный… или, лучше сказать, самый бесценный экспонат моей коллекции. Мадам де Габриак абсолютно права. Это Урим и Туммим. Единственные и неповторимые реликвии древнего Израиля – Свет и Совершенство.

18. Про чехословацкий трюк

Перед тем как отправиться в хранилище, Вейнтрауб отдал Штерну необходимые распоряжения и по возвращении объявил гостям на выходе из лифта:

– Через полчаса прошу вас быть в столовой. Нас ожидает скромный праздничный ужин. Мистер Одинцов прибыл налегке и может пока оставаться в том, что есть, а остальных я хотел бы видеть одетыми сообразно случаю.

Очевидно, старику было нужно, чтобы каждый побыл некоторое время наедине с собой и осмыслил увиденное, не обсуждая с другими. Так или нет, но этой цели он добился.

Вся компания не просто многое знала про Ковчег Завета – эти четверо даже держали его в руках. Вейнтрауб рассудил, что им не нужны подробные разъяснения про Урим и Туммим, но память освежить не мешает. Поэтому каждый, придя в свою комнату, нашёл там буклет с красочными картинками и небольшим текстом.

Урим и Туммим – предметы, многократно упомянутые в Библии, однако ни разу в точности не описанные. Общепринятый перевод названий – Свет и Совершенство. Происхождение и смысл названий неясны.

Предположительно, Урим и Туммим дополняли обязательную экипировку первосвященника, состоявшую из льняного облачения и нагрудника с двенадцатью драгоценными камнями по числу колен Израилевых:

Книга Исход (28:30). На наперсник судный возложи Урим и Туммим.

В Древнем Израиле за колдовство казнили. Тем не менее Урим и Туммим использовались для предсказания будущего, наряду со сновидениями и пророчествами. С их помощью первосвященник или правитель обращались к Ковчегу Завета с наиболее важными и сложными вопросами:

Первая Книга Царств (28:6). И вопросил Саул Господа; но Господь не отвечал ему ни во сне, ни чрез Урим, ни чрез пророков.

По способу использования Урим и Туммим представляли собой жребий, который давал либо положительный ответ, либо отрицательный, либо оставлял вопрос без ответа. Механизм взаимодействия с Ковчегом не описан:

Первая книга пророка Самуила (14:41). И сказал Саул: Господи, Боже Израилев! Почему не дашь Ты сегодня ответа своим слугам? Если вина на мне, дай Урим, а если вина на Твоем народе Израиля, дай Туммим.

Последний зафиксированный в Библии случай, когда были использованы Урим и Туммим, произошёл при царе Давиде около 3000 лет назад. В дальнейшем волю Господа сообщали только пророки. Со времени возвращения Израиля из Вавилонского плена принятие особенно важных решений откладывалось:

Книга Эзры (2:63). Правитель запретил им вкушать жертвы, что относились к великим святыням, доколе не появится первосвященник с Урим и Туммим, чтобы вопросить Господа.

Раввины не обладают достаточной квалификацией для использования Урим и Туммим и не являются священниками. Они – толкователи Библии, которые выполняют ритуальные функции. По библейским канонам священник может происходить только из мужской линии потомков Аарона, старшего брата Моисея.

– Не сомневаюсь, что у вас есть ко мне вопросы, – сказал Вейнтрауб, когда гости переоделись, и вся компания собралась за накрытым столом. – Готов по мере сил на них ответить.

Первой в атаку бросилась Жюстина.

– Правду сказать, я потрясена. Вы утверждаете, что у экспонатов коллекции не криминальное происхождение. Я проверю каждый, но откуда у вас Урим и Туммим?

– Вы ничего не проверите, пока не примете моё предложение, – сухо заметил старик. – Главе фонда Вейнтрауба я предоставлю для проверки самые подробные документы. Частному лицу могу лишь подтвердить то, что вы видели собственными глазами: Урим и Туммим находятся у меня.

– Это их вы называли коммуникатором? Вы считаете, что Урим и Туммим – это ключ к Ковчегу? – спросила Ева.

– Это единственное устройство, которое обеспечивало двустороннюю связь с Ковчегом, – сказал Вейнтрауб, останавливаясь на каждом слове. – Перечитай Библию, а пока поверь на слово. Обычно Ковчег либо управлял людьми, либо действовал сам. Урим и Туммим позволяли вести с Ковчегом диалог. Любой самый сложный вопрос можно разложить на множество простых и, получая ответ на каждый простой вопрос, постепенно собрать из них ответ на сложный. Древние евреи справлялись с этой задачей. Вы с коллегами пока что ломаете об неё зубы.

Одинцов хотел было заговорить, но его опередил Мунин:

– У историков и археологов есть правило. Мы очень сдержанно относимся к артефакту, если неизвестно его происхождение. Одно дело, если древнюю монету нашли во время раскопок. Известно, кто нашёл, когда нашёл, в каком слое, какие вещи были рядом… Монета может потом кочевать из рук в руки, из музея в музей, но учёные знают, откуда она взялась. И другое дело, если точно такую же монету вы просто вынули из кармана. В первом случае она представляет большую научную ценность, а во втором – в основном коммерческую…

– Провенáнс, – вставила Жюстина; Вейнтрауб её понял, и она пояснила для остальных: – С произведениями искусства то же самое. У каждого должен быть провенанс. У картины, у скульптуры, неважно. Должна быть информация обо всех владельцах с самого начала, с момента создания.

– Вы показали нам камни, – продолжал Мунин, исподлобья глядя на Вейнтрауба, – и уверяете, что это Урим и Туммим. Я присоединяюсь к мадам де Габриак. Вы должны рассказать, откуда они у вас.

Одинцов поднял здоровую руку с буклетиком, который захватил из своей комнаты, и помахал им в воздухе, привлекая внимание.

– Можно, я скажу пару слов?.. Давайте начнём не с самого начала, а с самого главного. Мистер Вейнтрауб, почему вы так уверены, что эти Урим и Туммим – настоящие?

За столом повисла тишина. Вейнтрауб сосредоточенно поковырял на тарелке запеканку из спаржи и, отложив вилку, произнёс:

– У меня достаточно оснований, чтобы не сомневаться в подлинности камней. Вы убедитесь в этом сами, пока будете выяснять, как с их помощью происходит коммуникация с Ковчегом.

– Это и есть наша задача? – спросил Одинцов.

– Присутствие мадам де Габриак лишает меня удовольствия обсуждать наше сотрудничество в деталях… Простите, – старик упёрся взглядом в Жюстину, – но у меня всё ещё нет оснований, чтобы делиться с вами конфиденциальной информацией.

Жюстина ответила нервно:

– Я не могу принять решение по фонду до тех пор, пока не увидела контракт с условиями, перечнем служебных обязанностей, компетенциями…

– Так в чём же дело? – удивился Вейнтрауб. – Мои юристы в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты. Вы можете связаться со своими юристами, если надо. Контракт уже готов и приятно удивит вас – во многих отношениях. Он прозрачен, в нём нет подводных камней. Вычеркнете лишнее, впишете недостающее… Но урегулирование всех формальностей всё равно займёт сколько-то дней, а мне бы не хотелось ждать и заставлять наших друзей впустую тратить время. Сейчас важно ваше принципиальное решение: да или нет? Скажите всего одно слово.

Жюстина кусала губы. Старик лишил её возможности манёвра. Он показал свою коллекцию, потому что знал, какое впечатление она произведёт, и знал, что нет в мире профессионала, который отказался бы работать с такими сокровищами. А главное, он знал, что Жюстина никому ничего не расскажет. Разве что добавит ещё немного к слухам о коллекции Вейнтрауба, но не сможет ничем подтвердить свои слова. Науськать на хранилище полицию не получится: старика не в чем обвинить. В коллекции нет ни одного экспоната, который находился бы в розыске, – это Жюстина знала точно. Нет оснований приходить на виллу с обыском, нет оснований изымать картины для экспертизы. Юридически подлинников той же «Леды» Леонардо и Микеланджело не существует. До тех пор, пока не доказано обратное, полагается считать, что в хранилище висят копии, а это не противозаконно…

– Да или нет? – повторил Вейнтрауб, и Жюстина почти выкрикнула:

– Да! Чёрт возьми, да!

Одинцов кивнул:

– Вот это правильно. Вместе веселее. – Он звонко щёлкнул ногтем по пустому винному бокалу, который стоял возле тарелки. – Будем праздновать?

Вейнтрауб сделал жест, по которому в столовую вошли два официанта. Они налили всем вина и тут же вышли, снова прикрыв двери: разговор шёл без свидетелей, а за нуждами гостей следили из соседней комнаты с помощью видеокамер.

– Я рад, что мы договорились, – сказал Вейнтрауб, поднимая бокал. – Мои поздравления, леди и джентльмены… Мадам де Габриак, вас я поздравляю в особенности. Нашим друзьям ещё только предстоят великие дела, а вы уже можете наслаждаться коллекцией. И раз вы уже с нами, я позволю себе рассказать кое-что про Урим и Туммим. Провенанс у них – почти как у Ковчега Завета, сами понимаете. Несколько томов, которые вам передадут после вступления в должность. А история про то, как они попали ко мне, намного короче.

Старик поднял бокал на уровень глаз, слегка поклонился Жюстине и пригубил вино. Гости последовали его примеру.

– Вы же помните, что ещё недавно Чехия и Словакия были одной страной? – продолжал Вейнтрауб. – Так вот, в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году к правительству Чехословакии через посольство в Вене обратился американец по имени… скажем, Дэнни. Он предложил полмиллиона долларов за разрешение на законных основаниях вывезти из страны клад, который никто не ищет, поскольку о нём никому не известно…

Чешские чиновники переполошились, поскольку действительно не знали предмета сделки. Они попали в сложное положение: если позже выяснится, что реальная цена клада больше полумиллиона, за его продажу по головке не погладят, но если отказаться от денег, будет ещё хуже. Дипломаты попытались переложить ответственность на специальную структуру, которая у чехов по примеру Советского Союза торговала антиквариатом и предметами искусства, чтобы пополнять бюджет валютой…

– Я в Лондоне видел Синайский кодекс, – подал голос Мунин. – Его наши англичанам продали, только раньше и дороже.

Старик поморщился; сравнение показалось ему некорректным.

– Там обе стороны знали, о чём идёт речь. А здесь была предложена сделка вслепую. Кот в мешке. Беспрецедентный случай! И Дэнни не ограничился разговорами: он положил в швейцарский банк треть суммы как задаток. Тогда в Праге велели министерству иностранных дел без спешки готовить контракт с Дэнни, а Федеральной уголовной службе и госбезопасности тем временем разобраться, что это всё-таки за клад…

Дэнни был довольно известным кладоискателем и торговцем ценностями, рассказывал старик. За ним стали следить, но он сидел в Вене и не пробовал попасть в Чехословакию. Федералы решили, что хитрый американец точно знает, где находится клад, и просто ждёт окончания бюрократических процедур, чтобы его забрать.

– Много лет спустя мне рассказали, что чехи сперва хотели пойти самым простым путём: похитить Дэнни и выбить из него тайну, – прибавил Вейнтрауб. – К счастью, им хватило ума этого не делать. А может, просто побоялись покушаться на американца, да ещё на территории Австрии… Зато контрразведка выяснила, что Дэнни любит светскую болтовню и дармовую выпивку. Его стали чуть не каждый день приглашать на вечеринки, внедрили агентов в его окружение и постепенно узнали, что искать надо нечто размером с большой сундук, а спрятан клад где-то между Карловыми Варами и Мариенбадом… Похоже на вашу историю с Ковчегом Завета, вы не находите?

– Есть немного, – согласился Одинцов.

– Да, и ещё следователям стало известно, что клад принадлежит какому-то старинному аристократическому семейству, которое связано родством со многими знаменитыми фамилиями Европы, – сказал Вейнтрауб. – Так что в течение года круг поисков постепенно сужался. В конце концов чехи сообразили, что искать надо в замке Бéчов. До Второй мировой он принадлежал семейству де Бофор, члены которого после войны уехали за границу. Проверили – оказалось, в восемьдесят втором году несколько Бофоров побывали в своих бывших владениях на экскурсии. Значит, хотели убедиться, что клад на месте…

Старик снова сделал жест рукой; что-то коротко сказал по-немецки Штерну, который появился в дверях столовой, и продолжил:

– Буквально накануне подписания контракта с Дэнни, осенью восемьдесят пятого, в Бечов приехала команда следователей и археологов. Им снова повезло. Замок большой, но учёные определили наиболее вероятные места, где мог лежать клад, и действительно вскоре отыскали его под полом часовни. Это был… вот, взгляните!

Штерн взял телевизионный пульт и включил огромную плазменную панель на стене столовой. Экран расцвёл изображением узкого золотого ларца полутораметровой длины. Под звуки старинной музыки картинка стала плавно поворачиваться, чтобы сокровище можно было рассмотреть со всех сторон.

По гребню ларца искрился горный хрусталь. Боковины сияли драгоценными камнями, вмурованными в богатую чеканку среди эмалевых пластин и филиграни. Круглые барельефы со сценами из Священного Писания украшали крутые скаты крышки, а по периметру ларца расположились фигуры апостолов, небесная стража.

– Реликварий? – предположила Жюстина.

– Реликварий святого Мавра, – уточнил Вейнтрауб. – Хотя были там и мощи Иоанна Крестителя. Редчайшая вещь! Работа бенедиктинских ювелиров тринадцатого века. Это чудо пятьсот лет хранили в Бельгии, а потом герцог де Бофор выкупил его и перевёз в Бечов. В сорок пятом году через те места проходила демаркационная линия между русскими и союзниками. Вывозить такую ценность было опасно, хозяева замка спрятали её в тайнике, а сами уехали в Вену. После войны их обвинили в сотрудничестве с нацистами, хотя ничего такого за Бофорами не водилось. Просто коммунисты очень хотели прибрать к рукам замок. И прибрали, поэтому следующие сорок лет ларец пролежал в земле.

Любуясь игрой сапфиров и аметистов на экране, где продолжал медленно вращаться реликварий, Ева спросила:

– А где он сейчас?

– Там же, – вздохнул Вейнтрауб. – Это визитная карточка замка Бечов, можешь посмотреть в любом путеводителе. Вторая по значимости святыня Чехии, после королевских регалий. Страховая оценка – тридцать миллионов долларов, но ты же понимаешь, это всего лишь деньги… Как вам вино, леди и джентльмены?

– Изумительное. Я в этом кое-что понимаю, но никогда не встречала ничего подобного, – призналась Жюстина.

Вейнтрауб поднял глаза от бокала и снова глянул на неё.

– Не встречали, поскольку вряд ли у вас была такая возможность. Вместе с реликварием де Бофоры спрятали коллекцию старинных вин и коньяков. Чехи оставили в тайнике один ящик вина – уж не знаю, как издёвку или как благодарность. Дэнни заплатил всю сумму по контракту, явился в Бечов за кладом, а нашёл только это вино. И привёз его мне.

Одинцов крякнул.

– Хорошее вино! Двадцать пять тысяч баксов за бутылку…

– Да, хорошее, хотя и не стоит таких денег. Конечно, это был страшный удар для Дэнни, ведь в контракте он не указал содержимое клада и мог забрать только то, что нашёл в известном ему месте… Ваши чешские товарищи наверняка очень долго смеялись над глупым американцем. – Слово to-va-rist-chi Вейнтрауб со смаком проскрежетал по-русски. – А сегодняшний ужин показался мне достойным поводом для того, чтобы откупорить пару бутылок… Видите, мадам де Габриак, сделка была абсолютно законной. И это касается каждого экспоната моей коллекции.

– При чём тут вино и реликварий? Вы же собирались рассказать про Урим и Туммим, – напомнил Мунин, в недоумении глядя на старика.

Вейнтрауб хищно улыбнулся.

– Я и рассказал. Дэнни вывез из Чехословакии камни вместе с вином. У него было разрешение. Контракт с правительством.

– То есть год возни с дипломатами, с контрразведкой и прочими – это отвлекающая операция?! – восхитился Одинцов. – Дэнни работал на вас и охотился не на ларец, а на камни?! И чехам платили вы, а не он?

Старик презрительно скривился:

– Откуда у него такие деньги… Ведь надо было ещё выкупить информацию про клад у самих Бофоров и заплатить им отступные. Сделка готовилась почти десять лет. Я использовал Дэнни втёмную. Нанял за комиссионные. Если бы он меньше болтал, реликварий вы бы тоже увидели в моей коллекции. Но я рискнул полумиллионом долларов и выбрал Дэнни именно за болтливость. Даже если бы его пытали, он мог выдать только ларец, а про камни узнал в последний момент, когда получил деньги на оплату контракта. И конечно, я не сказал ему, что это Урим и Туммим. Да он бы и не поверил… Вы ведь не поверили, хотя знаете намного больше.

– А как Урим и Туммим попали в замок? – не успокаивалась Жюстина.

– Узнаете, когда получите доступ к документам фонда, – пообещал Вейнтрауб. – Если коротко, их привезли с Ближнего Востока тысячу лет назад… Мадам, герцоги де Бофор ведут родословную от королей из династии Плантагенетов, как Ричард Львиное Сердце. Урим и Туммим передавали из поколения в поколение вместе с другими фамильными безделушками. Передавали как исторические артефакты, а не как священные реликвии. Нынешние де Бофоры не представляли себе, чем владеют, но я дал им за камни более чем достойную цену. Особенно если учесть, что за Бечов коммунисты не заплатили ни цента, а без моей помощи весь клад навеки остался бы в земле.

С этими словами старик в последний раз пригубил бокал и поднялся, сделав гостям знак продолжать ужин.

– Прошу вас, не спешите, – сказал он. – А я на сегодня достаточно поволновался и достаточно всего рассказал. Буду теперь ждать ответных откровений.

19. Про работу в удовольствие

Ночь на двадцать седьмое июля обитатели виллы Вейнтрауба провели разнообразно.

Мунин, воздавший должное старинному вину и ещё не вполне привыкший к смене часовых поясов, спал как убитый.

Хозяину дома перед сном пришлось не только вытерпеть более продолжительные, чем обычно, медицинские процедуры, но и получить нагоняй от врача – за невнимание к собственному здоровью: старик действительно переволновался.

Одинцов позволил медикам Вейнтрауба снова осмотреть и обработать раненую руку. Вернувшись к себе в номер, он принял душ и побрился, а ближе к полуночи постучал в дверь апартаментов Евы.

После долгого поцелуя Ева сказала:

– Ты сумасшедший. Хельмут ревнует меня всю жизнь и не знает, что я теперь с тобой…

– Уже знает. Раз ты меня впустила, всё ясно, – заявил Одинцов. – Завтра старику доложат. Не вижу смысла прятаться. Днём раньше, днём позже – какая разница?.. Слушай, он давно не мальчик, мы тоже не дети. Если бы ты была двухсоткилограммовым негром, другое дело…

– Дурак! – сказала Ева нежно.

– Дурак, – согласился Одинцов, крепче прижимая её к себе. – И сейчас ты увидишь, как я по тебе соскучился.

Ева соскучилась не меньше, и демонстрация затянулась до рассвета.

Жюстина тоже смогла уснуть только под утро. После того как Вейнтрауб оставил гостей в столовой, они уже без оглядки поговорили обо всём, что случилось за последнее время. И тут Жюстину ждали далеко не самые приятные сюрпризы. В какой-то момент она почти пожалела, что так неосмотрительно дала согласие работать на Вейнтрауба.

Рассказ Одинцова про то, как он за четыре дня умудрился попасть из российского города святого Петра в американский город святого Диего без визы, отнял немного времени. «Говори то, что думаешь, и не говори того, что знаешь» – замечательный рецепт для таких рассказов. Одинцов обошёлся без имён и профессиональных подробностей, а всю историю свёл в основном к туристическому походу через горы на границе между Мексикой и Штатами.

– Там Штаты по обе стороны границы, – проворчала Жюстина. – Официальное название Мексики – Мексиканские Соединённые Штаты. Знал бы ты, сколько у полицейских головной боли с такими туристами… А кто в тебя стрелял, если не секрет? В каких Штатах – в тех или этих?

Одинцов погладил повязку на руке и признался:

– По правде говоря, и там, и там. Наркобароны явно увидели во мне конкурента. Не знаю, как у них с бизнесом, но стреляют они хреново.

– Твоё счастье, – сказала Жюстина. – И не переживай за их бизнес. Дела у этих подонков идут слишком хорошо… Жертвы были?

– Ты же видишь, руку дробью задело, – невинным тоном ответил Одинцов, снова коснувшись повязки. – Хорошо, что я быстро бегаю.

Понимая, что дальнейшие расспросы бесполезны, Жюстина сменила тему.

– А почему вы все так спешили на встречу с Вейнтраубом? – спросила она. – Я же помню, что было весной. А теперь он говорит, что вы примчались по первому зову, и ему это ничего не стоило…

Вот здесь и начались действительно неприятные сюрпризы. Появление секретных документов КГБ, убийство Салтаханова, угроза жизни Евы, неприятности с российской полицией, нарушение Одинцовым подписки о невыезде – всё это сильно испортило Жюстине настроение. Однако прямой связи фонда Вейнтрауба с мрачными событиями не было, а косвенная связь просматривалась еле-еле – через Урим и Туммим. Вдобавок существование легендарных камней предстояло предать огласке лишь спустя неопределённое время, а их отношение к документам и убийству оставалось под большим вопросом: про это говорил только сам старик, да и то расплывчато…

Промучившись в сомнениях всю ночь, утром Жюстина принялась выполнять наставления Вейнтрауба.

– Берите моих юристов и выверните их наизнанку, – с ухмылкой сказал он. – Пусть докажут, что я не зря плачу им огромные деньги. Живыми не отпускайте!

Жюстина с головой ушла в работу над контрактом. Пожалуй, она и вправду была идеалисткой; про это упоминал старик, уговаривая экс-президента Интерпола возглавить свой Фонд. Но идеализм не отменял её здравого отношения к деньгам – и способствовал самому дотошному вниманию к каждой букве документов, которые предстояло согласовать и подписать. Следующие два дня Жюстины почти не было видно. Троица могла спокойно заниматься тем, чего ждал Вейнтрауб.

Еве, Одинцову и Мунину выдали макбуки с кодом доступа к облачному хранилищу файлов Салтаханова. Троица получила в своё распоряжение просторный кабинет на втором этаже дома. Впрочем, никто не возражал против того, чтобы они работали у бассейна…

– …или где угодно в пределах периметра, – сказал Штерн. – Мы отвечаем за вашу безопасность и рассчитываем на понимание.

– Похоже на домашний арест, – буркнул Одинцов, который в России ускользнул от куда более мягкого контроля.

Впрочем, здесь идти было некуда и незачем. Всё располагало к работе; охранники с мускулистыми лоснящимися доберманами на поводках лишь изредка попадались на глаза, а Штерн мог служить образцом любезности и предупредительности.

Обстановка здорово напоминала ту, в которой троица уже побывала благодаря Вейнтраубу. Только работать сейчас приходилось не на петербургском Каменном острове, а на американском острове Майами-Бич; студёный апрель сменился жарким июлем, и задача казалась если не более простой, то менее глобальной.

– С Ковчегом справились, и с этим справимся! – объявил Мунин, ныряя в исторические документы: это была его стихия. Глядя на него, Ева и Одинцов тоже погрузились в чтение.

Первые сутки Вейнтрауб не появлялся, чтобы самому отдохнуть и дать троице возможность освоиться с материалом. Наутро двадцать восьмого июля он приветствовал гостей за завтраком и никого ни о чём не спрашивал, но откликнулся на просьбу Одинцова о разговоре с глазу на глаз.

В сопровождении Штерна они отправились в кабинет старика и вышли на террасу. Отсюда открывался живописный вид – через кроны пальм на океанский залив. Вдалеке по бескрайней изумрудной глади скользили белоснежные яхты. С воды веял мягкий солёный бриз. Вейнтрауб отпустил Штерна, расположился в плетёном ротанговом кресле и указал Одинцову такое же кресло напротив.

– Я вас слушаю. Недолго, если можно. У нас обоих есть дела.

– Вы говорили Жюстине, что я очень спешил сюда из России, – сказал Одинцов. – Это правда, но мне надо было встретиться не с вами, а с Борисом. Он сделал запись убийства Салтаханова. Я хотел бы её увидеть.

Вейнтрауб отвечал, глядя в сторону океана:

– Борис отправлен домой. Здесь ему делать нечего, а там его охраняют мои люди. Зачем вам нужна запись?

– Из-за того, что произошло, в опасности оказалась моя любимая женщина. Я хочу понять…

– Ах, да, – холодно перебил Вейнтрауб, – вы и Ева… Мои поздравления, мистер Одинцов. Вы счастливчик! Не уверен, что Еве с вами повезло так же, как вам с ней, но… Мои поздравления. Что касается записи, с ней работают весьма опытные специалисты. Они предпримут все необходимые шаги. Если от вас для этого что-то потребуется, вам сообщат. До тех пор ваша безопасность в надёжных руках. Я имею в виду безопасность всех троих, и Евы в том числе. Сосредоточьтесь на работе. Сейчас главное и единственное, чем вы должны заниматься, – это анализ документов КГБ. Дальше мы с вами будем уточнять задачу до тех пор, пока не увидим решение, состоящее из последовательности простых шагов. Полагаю, к этому времени опасность, о которой вы говорите, уже перестанет существовать.

– То есть запись вы не покажете?

– Нет.

– Хорошо, – помрачнев, сказал Одинцов. – Тогда второй вопрос. Что это за история с родством Евы и Мунина?

– Вы снова не о том думаете. – Вейнтрауб перевёл взгляд на чётки в здоровой руке собеседника. – Красивая вещь… Всё те же, что и раньше? Память о вашем друге?.. Мистер Одинцов, ни вы, ни я ничего не смыслим в генетике. Чтó я могу вам сказать? Чтó вы хотите от меня услышать? Ева и Мунин родственники по результатам анализов, а не по моей прихоти. Узнав об этом, я лишь получил подтверждение некоторым своим соображениям, не более того. Хотите разобраться? Разбирайтесь, но не в ущерб делу. Я не могу вам ничего запретить, но прошу и требую не отвлекаться до тех пор, пока не будет решена основная задача. Работайте, мистер Одинцов! Идите и работайте. Ваши друзья вас ждут.

Мунин времени даром не терял; к старым сведениям он стремительно прибавлял новые, и при появлении Одинцова обрушил на них с Евой лавину информации.

– Что мы знаем про Бориса Михайловича Зубакина? – тоном лектора рассуждал историк. – Он был поэтом-импровизатором и скульптором. Поэзия на уровне графомании, скульптура тоже… м-м… художественная самодеятельность. Это нам не интересно. А интересно то, что со времён учёбы в петербургской гимназии он увлекался мистикой и в восемнадцать лет уже создал масонскую ложу «Звёздный свет». Вскоре Зубакин познакомился с главой ложи розенкрейцеров Александром Кордигом, который подобрал ему преподавателей из числа видных математиков, эзотериков и знатоков Каббалы. При этом Кордиг был чехом – давайте не забывать, откуда Вейнтраубу привезли Урим и Туммим…

Мунин прохаживался взад-вперёд по кабинету и говорил о том, как Зубакин после Петербурга учился в Гельсиндорфе, Киеве и Кёнигсберге. Он защитил диссертацию по философии религии, экстерном окончил Московский археологический институт и стал его профессором… То есть Зубакин был прекрасно образован, знал передовых учёных России и Европы, и вообще людей мыслящих, которые относились к нему с уважением. Неудивительно, что на волне революционных перемен в России двадцатишестилетний профессор сумел объединить масонов и розенкрейцеров, создал Философский институт и стал его руководителем.

– Сотрудники института работали во многих направлениях, – говорил Мунин. – Но для нас интересно повышенное внимание Зубакина к алхимии. Также давайте не забывать, что Зубакин происходил от шотландцев. А ближайшим соратником Петра Первого был потомок шотландских королей Яков Брюс, первый русский масон и придворный алхимик…

– Да, он опыты ставил в Сухаревой башне. Про это жуткие слухи по Москве ходили, мы помним, – сказал Одинцов, и Мунин подхватил:

– Тогда, наверное, вы помните, что Сухареву башню охраняли больше двухсот лет, при всех императорах и даже при советской власти. А разобрали её в тридцать четвёртом году по личному указанию Сталина. Не снесли, а именно разобрали – по кирпичику, как будто искали что-то… Держим это в голове и движемся дальше. Пост придворного алхимика сохранялся до Февральской революции семнадцатого года…

– Зачем? – удивилась Ева. – Для ритуалов?

– Просто забыли отменить, – предположил Одинцов.

– Ничего подобного! – Довольный Мунин потирал руки. – Последним придворным алхимиком Российской империи был граф Александр Толстой. Начинал он с попыток получить золото из свинца. Построил неподалёку от Бухары солнечную печь с параболическим зеркалом, испарял металлы… Там были какие-то мизерные успехи; я в детали не вникал, это несущественно. А вот когда Толстой переключился на превращение углерода в алмазы, дело сразу пошло на лад. В тысяча девятьсот пятнадцатом году он изготовил алмаз в двадцать два карата…

Ева изумлённо распахнула глаза.

– Сколько?! Это же… как орех! Три миллиона долларов или четыре, я не знаю…

– Как же так? Знать надо такие вещи, – с притворной укоризной сказал Одинцов и тут же об этом пожалел, потому что Ева метнула на него уничтожающий взгляд и заявила:

– Когда подаришь, буду знать.

– Милые бранятся – только тешатся, – заметил Мунин. – Я могу продолжать?.. Так вот, этот алмаз Толстой поднёс императрице Александре Фёдоровне, а она продала камень с аукциона и пожертвовала деньги на устройство госпиталей, потому что уже вовсю шла Первая мировая война. За следующие два года, до того, как империя рухнула и всё пошло прахом, граф изготовил алмазов на пятьдесят миллионов рублей золотом. Эти деньги тоже пошли на военные нужды. Осенью семнадцатого года, когда Толстой вёз в Петроград очередную партию камней, большевики ограбили его и собирались расстрелять, но в итоге несколько лет мурыжили по тюрьмам, и в конце концов он оказался – где?

– У Зубакина, – пробурчала Ева, которая ещё сердилась на Одинцова.

Мунин снова потёр руки.

– Это было бы слишком просто. Тем более, Зубакина в то время тоже сперва посадили в тюрьму, а потом сослали в Архангельск… Пойдёмте к бассейну, а? Чего взаперти сидеть? Окунёмся разок и продолжим.

Ева с Одинцовым не возражали. Майами – почти рай, особенно летом, и работать под ласковым солнышком у бассейна куда веселее, чем в кабинете, – даже таком комфортабельном, как у Вейнтрауба.

Мунин и Ева с удовольствием нырнули в прохладную воду. Одинцов плавать не мог – мешала повязка на руке, – но тоже с удовольствием освежился. Он был уверен, что люди Вейнтрауба прослушивают кабинет. Слушать разговоры в бассейне сложнее. Одинцов использовал удобный случай и, когда Ева проплывала мимо, спросил:

– Ты знаешь, как можно связаться с Борисом?

Ева встала на дно бассейна и взглянула на него с недоумением.

– Знаю, конечно. Зачем тебе нужен Борис?

– Дело есть, – уклончиво сказал Одинцов. – Хочу с ним поговорить, но так, чтобы старик не узнал. Подумай, как это устроить, ладно?

– Пока не скажешь, зачем, не шевельну пальцем. – Ева для наглядности показала палец.

– Да ничего такого. Ты говорила, он сделал запись убийства Салтаханова. Старик наверняка забрал у него все файлы в обмен на безопасность. Но вряд ли Борис такой дурак, что не сделал копию… Хотя, судя по тому, что он тебя упустил, – дурак полный!

С этими словами Одинцов ловко подхватил Еву здоровой рукой и закружил в воде. Раненую руку в повязке он держал на отлёте, вытянутой вверх.

– Эй, – крикнул Мунин, убирая с глаз мокрые волосы, – кончайте этот балет! Я тоже живой человек. У вас вся ночь впереди, а мне что прикажете делать?

Когда все трое выбрались из бассейна и заняли места в тени на шезлонгах, Одинцов сказал:

– Кажется, я начинаю любить нашу работу.

– Прекрасно, – откликнулся Мунин. – Идём дальше… Так вот, к тому времени, как Толстой уже достаточно насиделся, при НКВД создали ОГПУ, это двадцать третий год… Ева, ты знаешь, что такое НКВД и ОГПУ?

– Когда не знаю, спрошу. Не останавливайся, – велела Ева.

– Ага, хорошо. Значит, появилось ОГПУ, а в нём – секретный отдел, который занимался паранормальными явлениями. И вот как раз туда определили графа Толстого. Ему дали возможность спокойно жить на свободе, а он за это делился своими знаниями. Всё-таки придворный алхимик наследовал своим предшественникам и знал уйму всякой всячины. Умниц вроде Толстого в отделе было несколько человек. Они работали головой. А были ещё сотрудники… как бы сказать…

– Вроде меня, – помог историку Одинцов. – У нас ведь та же схема. Вы с Евой думаете, а я кулаками машу.

Мунин смутился.

– Ну, не то чтобы прямо вот так… Давайте называть их оперативными сотрудниками. А главным среди них был Яков Блюмкин.

– Блюмкин, Блюмкин… Это который посла германского в Москве взорвал? Террорист? – припомнил Одинцов.

– Террорист, и ещё какой! – согласился Мунин. – Он вообще много дел натворил, только я сейчас про другое. Помните мумию в хранилище? Думаю, она у Вейнтрауба неспроста. Гепеушники что-то узнали у Толстого и его коллег. Что-то такое, из-за чего в двадцать пятом году снарядили экспедицию на Тибет – внимание! – за сто тысяч рублей золотом. Представляете?! Это в нищей, полуразрушенной стране, которая ещё до конца в себя не пришла после мировой и Гражданской войны… Экспедицию возглавлял как раз Блюмкин под видом монгольского ламы.

– Он был монгол? – с сомнением сказала Ева. – Странная фамилия.

– Он был еврей. Просто щурился, наверное, – успокоил её Одинцов, а Мунин огрызнулся:

– Вечно вы со своими дурацкими шуточками… Он не щурился! Просто документы были такие. Блюмкин привёз мандат и секретное письмо к далай-ламе. Пообещал от имени советского правительства гарантии независимости, помощь с золотым кредитом и поставки оружия. Тибет очень тогда боялся нападения китайцев…

– Ты Зубакина не потерял? – поинтересовался Одинцов. – Что-то я про него давно не слышал.

– И не услышите, если будете перебивать, – пробурчал насупленный историк, а Ева предложила ему:

– Не обращай внимания. Рассказывай мне. Сто тысяч рублей золотом. Гарантии правительства. Ещё золото в кредит. Оружие. За что?

Мунин тут же расцвёл.

– Вот именно: за что? А неизвестно, за что!

– Приехали, – сказал Одинцов. – Пойду я, наверное, искупаюсь.

20. Про жизнь дачную

В бассейне Одинцов лёг на спину и неторопливо поплыл, держа перевязанную руку над водой. Его мысли занимал сейчас не Мунин со своим рассказом, а Борис. Как связаться с программистом втайне от Вейнтрауба? В доме к троице присматриваются и прислушиваются, не укроешься. Электронная почта под контролем, и от неё мало толку – надо звонить. А поскольку Борис не знаком с Одинцовым, начать разговор должна Ева. Значит, Одинцову с Евой надо выбраться с виллы на волю хотя бы ненадолго. Но так, чтобы не возникло проблем с Вейнтраубом: старик держит на крючке обоих. Ева напугана убийством Салтаханова и возможными проблемами с российской полицией. Одинцов попал в Штаты нелегально и тоже, можно сказать, в бегах. В такой ситуации сердить Вейнтрауба ни к чему – себе дороже выйдет.

Единственное, что приходило в голову Одинцову, – поездка в магазин. Обзавестись кое-каким гардеробом действительно не мешает: несолидно взрослому человеку путешествовать по другому континенту с единственными штанами в багаже. Старик об этом обмолвился в день встречи. Надо ему напомнить о прозе жизни и отпроситься на часок-другой. Ева поедет за компанию с Одинцовым – одежду мужчине должна выбирать женщина. Для страховки от их побега Вейнтрауб наверняка оставит историка при себе, и это даже лучше: Мунин для переговоров с Борисом не нужен. Нет сомнений, что в магазин с Одинцовым и Евой старик отправит своих людей. Тоже не проблема: задача конвоиров – следить, чтобы парочка не сбежала, поэтому звонок из кабинки для переодевания или туалета они наверняка проморгают.

Мысль была неплоха, но поездку в магазин можно использовать единственный раз. Её стоило приберечь на случай, если и вправду понадобится сбежать. А другой способ легально покинуть виллу не приходил в голову Одинцову, и это его раздражало.

– Ну и пожалуйста! – крикнул Мунин в широкую спину Одинцова, когда тот уходил купаться. – Справимся без вас… Терпеть не могу, когда вот так, не дослушав, делают выводы, – пожаловался он Еве и продолжил свой рассказ для неё. – Советское правительство потратило на Тибет кучу денег и обещало потратить ещё больше. Ты спрашиваешь, откуда такая щедрость. А я говорю: неизвестно! Потому что документов про это нет. Но давай рассуждать…

Советская Россия, продолжал Мунин, во все времена для быстрого заработка торговала сырьём и ценностями, награбленными после октября 1917 года. На Тибете сырья нет. В горах со скудной растительностью люди живут впроголодь: там вообще почти ничего нет.

– Или, я бы сказал, нет ничего материального, что представляло бы ценность, – оговорился Мунин. – Зато есть нематериальное! Уж чего-чего, а духовных ценностей там хватает. Ценностей, мудростей и всевозможных сакральных знаний.

Ева с сомнением посмотрела на историка:

– Блюмкин купил сакральные знания?

– Ну да. Знания, информацию, что-то такое. Может быть, документы и небольшие предметы, но убили его всё же за информацию… Ага, убили, – повторил Мунин в ответ на удивлённый взгляд Евы. – Обычно пишут, что расстреляли, но до расстрела по суду, насколько я помню, Блюмкину дожить не удалось. Это было в конце двадцать девятого года. Он возвращался из Тибета кружным путём, через Кипр, чтобы замести следы. И там встретился с Троцким, у которого когда-то служил начальником охраны. Ты же знаешь, кто такой Троцкий?.. Ну вот. Троцкий тогда уже враждовал со Сталиным; его выслали из России, но ещё не убили. А главное, – Мунин многозначительно воткнул указательный палец в ярко-голубое небо над Майами-Бич, – Блюмкин то ли по дороге, то ли уже в Москве продал тибетские секреты немцам. За два с половиной миллиона баксов тогдашними деньгами.

– Вау! – сказала Ева. – Это правда?

Вместо ответа Мунин раскрыл свой макбук и показал копию акта, которого не было в документах Салтаханова: старший уполномоченный ОГПУ товарищ Черток изъял при обыске на квартире Блюмкина и передал Наркомату финансов СССР два миллиона четыреста сорок тысяч долларов…

– Вау! – снова сказала Ева. – Но как ты знаешь, что это деньги немцев? Как ты знаешь, за что они заплатили? И где был Зубакин?

Историк вздохнул.

– Тоже торопишься… Отвечаю. Блюмкин сам не скрывал, что это немецкие деньги. К тому же такую колоссальную сумму гепеушники наверняка проверили, она же не из воздуха появилась в Москве, как-то её ввезли… Да, сумма колоссальная, но продавать Блюмкину было нечего – кроме тибетской информации. Вероятно, это было какое-то знание, которое он там получил. Сакральное знание. Информация, добытая в поездке на Тибет. А Зубакин… Зубакина в том же двадцать девятом году сослали в Архангельск, это на севере России. Сослали, но не забыли.

Вспомнить о Зубакине гепеушникам пришлось в течение ближайших пары лет. Дело в том, что после смерти Блюмкина весь парапсихологический отдел ОГПУ основательно почистили.

– А проще говоря, многих расстреляли, – пояснил Мунин. – Пиф-паф… Такое было время. Не вегетарианское. Расстреляли тех, кто слишком много знал. Не только оперативных сотрудников, но и научных. Алхимика графа Толстого в том числе. Потом спохватились: кто же продолжит исследования? Специалистов и раньше было – по пальцам пересчитать. Большинство из них погибли ещё в Гражданскую или оказались за границей. А теперь оставшихся, вместо того чтобы беречь, как зеницу ока, поставили к стенке…

– Когда из инструментов у тебя только молоток, любая проблема выглядит гвоздём, – по-английски сказала Ева, и Мунин согласился, продолжая по-русски:

– Вот именно. На допросах Блюмкин говорил, что тибетские монахи передали ему какие-то предсказания и военные технологии древних цивилизаций. У немцев потом действительно всплывало что-то такое, но я думаю, Блюмкин всё-таки большей частью врал. Он привёз именно алхимическую информацию, которой не хватало Толстому. Но при этом знал, что советское руководство очень интересуется оружием. Поэтому Блюмкин рассчитывал, что ему сохранят жизнь. А настоящую тайну, как говорится, унёс с собой в могилу…

Ева улыбнулась и напомнила:

– Зубакин!

– Да помню я! – ответил Мунин. – Зубакина вызвали из-под Архангельска в Москву в тридцать втором году. Видно, у гепеушных алхимиков уже совсем плохо шли дела…

Его речь прервал своим появлением Одинцов, который вылез из бассейна, пришлёпал босыми ногами к товарищам и сказал Мунину:

– Прости, я тут глупостей наговорил… Ну, бывает. Голову напекло, наверное. Освежиться надо было.

– А теперь? – строго спросил историк, глядя на него снизу вверх.

– Теперь всё в порядке. Буду молчать, – пообещал Одинцов, и Ева благосклонным жестом указала ему на шезлонг, позволяя присоединиться к компании.

– Мы наконец пришли к Зубакину, – сказала она.

– На мой взгляд, надо знать предысторию, – заявил Мунин. – У любого события есть причины и есть последствия. Что мы имеем? В секретном отделе ОГПУ работали алхимики. У них накопились проблемы, с которыми надо было срочно разбираться. Огромные деньги потрачены, специалисты уничтожены, результатов нет, несколько лет работы коту под хвост – за это уже руководители самого высокого ранга могли ответить головой и повторить путь Блюмкина с Толстым…

Историк предложил свои соображения. Во-первых, Зубакина взяли для решения каких-то конкретных задач, а не для свободного творчества. Взяли не от хорошей жизни и не из любви к науке. Просто он был подготовлен лучше, чем кто-либо, знал учёных нужного профиля и мог собрать дееспособную команду. Во-вторых, Зубакин, как и Толстой, близко познакомился с советскими тюрьмами и лагерями. Поэтому в ОГПУ не сомневались, что он станет работать по-настоящему, а не шаляй-валяй. Кому охота снова гнить в лагере? И в-третьих, Блюмкин всё-таки продал немцам что-то исключительно важное, судя по цене. С тех пор немцы не сидели сложа руки, но никто не знал, чем они занимаются и насколько далеко смогли продвинуться.

– Давайте не забывать, – говорил историк, – что Германия между мировыми войнами оставалась частью Европы. Значит, немцам было гораздо проще работать, чем их советским коллегам в изолированной России…

Не только Мунин с его кругозором, но и Одинцов с Евой из документов Салтаханова примерно представляли себе дальнейший ход событий.

В 1932 году Зубакина приняли на службу в ОГПУ и ввели в курс дела. В начале 1933 года была создана алхимическая группа «Андроген» под его руководством. Штат научных сотрудников Зубакин подобрал самостоятельно. Все учёные, как и он, дали присягу и подписку о неразглашении государственной тайны.

Для работы Зубакин выбрал подмосковный посёлок Красково недалеко от Люберец. Место тихое, но столица рядом, и к тому же в распоряжении научной группы был автомобиль. Машина по тем временам – редкость и роскошь, мало кому доступная. Особенно машина из спецгаража ОГПУ с шофёрами-гепеушниками, дежурившими наготове круглые сутки. Жилища учёных и лаборатории разместились в просторном двухэтажном особняке. Территорию дачи патрулировала вооружённая охрана.

Через год ОГПУ превратилось в Главное управление государственной безопасности, и формальным руководителем группы «Андроген» в 1934-м стал капитан госбезопасности Савельев. Он именовал себя в документах академиком, чтобы по статусу превосходить профессора Зубакина и его сотрудников. Савельев делал доклады о результатах исследований, но работу вели не погоны, а настоящие учёные на красковской спецдаче № 18.

– Дачники… Прямо как мы тут, – заметил Одинцов. – Только у нас океан под боком и Вейнтрауб вместо Отца Народов.

– Отец Народов – это Сталин? – догадалась Ева. На неё, как и на коллег, сильное впечатление произвёл документ на бланке с заголовком «Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков). Центральный Комитет».

30 декабря 1934 г.

О группе тов. Савельева

ЦК ВКП (б), заслушав доклад тов. Савельева о работе его направления, считает перспективным развитие таких научных исследований.

Учитывая пожелания тов. Савельева, ЦК постановляет:

1. Передать в хоз. пользование НКВД СССР дачный комплекс на ст. Мамонтовка для размещения группы тов. Савельева.

2. НКВД принять на баланс имущество дачного комплекса и осуществить перемещение группы научных работников до конца 1935 года.

3. Закрепить за группой представителя ЦК тов. Миненкова.

4. НКВД и Наркомфину разрешить организовать передачу в научных целях необходимого объема, для постановки опытов золота и серебра высшей пробы и других редких минералов в распоряжение тов. Савельева.

Секретарь ЦК – СТАЛИН

С ростом успехов росла и группа; лабораторий становилось больше, «Андрогену» пришлось переезжать…

– …а прикомандированный сотрудник ЦК партии – это как сейчас человек из администрации президента, – пояснил для коллег Одинцов. – Тем более прикомандированный лично Сталиным. Очень круто.

Ещё круче выглядели документы о том, что золото и серебро высшей пробы Зубакину отправлял главный комиссар госбезопасности Генрих Ягóда, и счёт драгоценным металлам шёл на десятки килограммов. Общий список того, что требовалось учёным, занимал многие листы; на потеху коллегам Ева читала его вслух, запинаясь и забавно коверкая слова:

– Серный колчедан, трёхсернистый мышьяк, мёд… Мёд?!.. Пирит сурьмяного железа, ртуть, тартрат калия, свежеспиленный дуб, стекло, кислота серная, кислота соляная, кислота плавиковая… Боже, конский навоз! Это же… я правильно понимаю? Но зачем?

– Алхимия, – глубокомысленно сказал Одинцов.

Смущало то, что в документах Салтаханова не были строго сформулированы цели, которые преследовала группа «Андроген». Исследователи работали во многих направлениях. Возможно, учёные пытались повторить успешные опыты Толстого по созданию алмазов из углерода. Только и об этом файлы умалчивали, поэтому Мунин как историк решительно возражал против таких предположений.

– Но ведь и про Урим и Туммим здесь ничего не сказано, и про Ковчег Завета, – пожимал плечами Одинцов. – А Вейнтрауб говорит, что есть какая-то связь…

– До тех пор, пока я не увижу эту связь в документах, мы не станем принимать никаких сомнительных версий, – безапелляционно заявил Мунин, и с ним пришлось согласиться.

Часть листов покрывали алхимические символы – расшифровать их троица даже не пыталась. Выкладки делал Зубакин: формулы были написаны его почерком и подписаны его именем внизу каждой страницы. Эти выкладки предваряли семистраничный документ с описанием сложного физико-химического процесса длительностью в несколько месяцев – с выпариванием, высушиванием, нагреванием в отсутствие воздуха, травлением кислотами… Документ имел внушительное название: «Примерный план последовательности проведения опытов по алхимии для получения лабораторным способом так называемого Философского камня».

Ева много лет сотрудничала с орденом розенкрейцеров и знала, о чём речь. Мунину и Одинцову тоже не составило труда узнать, что в древней алхимической традиции Философским камнем назывался особый катализатор. Он позволял в лабораторных условиях синтезировать средство для исцеления от всех болезней и обеспечения долголетия.

– Это вроде как эликсир вечной молодости, – сказал Одинцов.

– Вечной жизни, – поправила Ева, а Мунин обратил внимание товарищей на формулировку:

– Здесь сказано про план последовательности опытов. Причём примерной последовательности, а не точной. И всё. Мы не знаем, удалось ли Зубакину получить Философский камень. И тем более не знаем, удалось ли с его помощью изготовить эликсир.

– А может такое быть, что Философский камень – это Урим и Туммим? – вдруг спросил Одинцов. – Если Вейнтрауб не ошибся, и Зубакин как-то связан с тайной Ковчега…

Мунин глянул на него снисходительно.

– Урим и Туммим – это два камня, – сказал он. – А здесь говорится об одном.

– Урим и Туммим – это один камень, – заявила Ева.

– Тебе тоже голову напекло? – участливо поинтересовался Одинцов. – Сходи в бассейн, остынь… Вейнтрауб нам два камня показывал. Белый и чёрный.

Ева была непреклонна:

– Это один камень. То есть два одинаковых камня. – Она пояснила свою мысль: – Это математика. Очень просто. Ковчег мог сказать на вопрос да, мог сказать нет и мог вообще не сказать. Помните?

Мунин с готовностью процитировал Первую книгу пророка Самуила, стих из которой был в буклетике про камни:

– И сказал Саул: Господи, Боже Израилев! Почему не дашь Ты сегодня ответа своим слугам? Если вина на мне, дай Урим, а если вина на Твоем народе Израиля, дай Туммим…

– Абсолютно, – кивнула Ева. – Ты спрашиваешь Всевышнего через Ковчег. У тебя на груди карман. Там два камня. Ты сунул руку. Вынул Урим – ответ да. Вынул Туммим – ответ нет. А как будет, если нет ответа?

– Как? – двойным эхом откликнулись Одинцов и Мунин.

– Это ещё не всё, – говорила Ева.

На камнях есть гравировка. Значит, тот, кто вынимает камни, может нащупать надпись и вытащить камень по своему усмотрению. Чтобы исключить влияние на жребий, камни надо бросать на глазах у всех, а не вытаскивать.

– Урим и Туммим одинаковые, – говорила Ева. – Одна сторона белая, другая чёрная. Ты бросил камни. Лежат два белых – это Урим. Значит, да. Лежат два чёрных – Туммим. Значит, нет…

– …а если выпали чёрный и белый, значит, нет ответа! – закончил восхищённый Мунин. – Точно! Почему я сразу не догадался?

Одинцов подвигал полуседой бровью и задумчиво произнёс:

– Вообще говоря, ничто не мешает Философскому камню быть и катализатором, и таким вот… камнем для жребия.

– Опять фантазии, – заявил историк. – Другое дело, что для идеальной чистоты жребия Урим и Туммим должны быть одинаковыми с идеальной точностью. Не крашеными или склеенными из двух разноцветных половинок, а одинаковыми буквально до атомов… И ещё ведь у них должны быть какие-то специальные свойства, чтобы взаимодействовать с Ковчегом. Значит, их надо синтезировать абсолютно идентичным образом… Ева, кто-нибудь говорил тебе, что ты гений?

– Я говорил, – сказал Одинцов. – Она мне по утрам гениально яичницу жарила. И между прочим, про то, что Философский камень Зубакина – это Урим и Туммим, первым тоже сказал я… Давайте ещё разок искупаемся, а то за стол скоро.

Троица отправилась в воду, и Одинцов снова улучил возможность, чтобы коротко рассказать Еве свой план связи с Борисом.

21. Про жизнь вечную

Первые умозаключения троицы нуждались в проверке. За ужином Ева обратилась к Вейнтраубу:

– Вы показали нам Урим и Туммим только на витрине. Мы предполагаем, что камни строго идентичны. У них одинаковые размеры, одинаковый вес и плотность. Они не крашеные и не составные, а монолитные. Чёрные с одной стороны, белые с другой, и надписи на обеих сторонах тоже совпадают. Это так?

– Браво, – кивнул старик. – Вы догадались или прочли в своих файлах?

– Там ничего не сказано про Урим и Туммим, – сказал Мунин, выразительно посмотрев на Одинцова. – А почему вы считаете, что камни помогут раскрыть тайну Ковчега? Как они могут быть связаны с формулами законов мироздания?

Присутствие Жюстины уже не мешало говорить откровенно, и старик пустился в рассуждения. Начал он издалека – с Торы, напомнив, что само это слово в переводе с древнееврейского означает – Закон. Поговорил про знаки на скрижалях Завета, которые читали как текст ещё три с лишним тысячи лет назад: мысль о том, что это именно формулы, была слишком сложной даже для ближайших сподвижников Моисея.

– Вы все знаете закон Ома, – сказал Вейнтрауб. – Напряжение – это произведение силы тока на сопротивление. U равно I, умноженному на R. Простая фраза из трёх букв и двух знаков между ними, которая позволяет производить расчёты, создавать приборы и, в конце концов, сохранять жизнь, чтобы вас не убило током. Но эта фраза ничего не говорит о природе электричества. Что оно такое? Как работает? Ни одна книга не даёт окончательного и полного ответа на эти вопросы. У нас тут не строгая научная дискуссия, поэтому я могу продолжить аналогию. Тора – это объяснение базовых законов со скрижалей Завета. В широком смысле – исчерпывающее объяснение сути небесного электричества. Самый подробный учебник жизни, если хотите…

– Но всё не так просто, – говорил Вейнтрауб.

Современная Тора и та её часть, которую христиане называют Ветхим Заветом, отличаются от Торы времён Моисея. На протяжении тысячелетий переписчики копировали внешний вид текста, а не его глубинный смысл, который был им недоступен. При многократном копировании неизбежно возникали ошибки. Сперва почти незаметные, но со временем они накапливались – чем дальше, тем больше. Последующие поколения уже имели дело с изменённым текстом. Причём изменения коснулись не только шрифта: количество букв стало другим, возникли разногласия по чтению, – и Тора ушла от полного соответствия Закону, который она описывала.

– Конечно, основной массив текста остался прежним, – сказал Вейнтрауб. – И всё же ошибки есть – неизвестно, какие именно. Они разбросаны по всей книге – неизвестно, где… Но мы знаем, что каждая ошибка может очень дорого обойтись. А поскольку в Торе всё взаимосвязано, относиться к её нынешнему тексту надо с определённой осторожностью.

Мунин поднял руку, привлекая к себе внимание, и похвастал:

– Я в Британской библиотеке видел Синайский кодекс. Его англичане купили у России. Никому не показывают, а мне показали. Это самый древний текст Ветхого Завета, практически без ошибок. Сейчас учёные проверяют и корректируют переводы.

Вейнтрауб подтвердил: так и есть, чтобы правильно прочесть Тору, необходимо как минимум вернуть её к исходному виду. Тогда у людей в руках снова окажется полноценная инструкция к законам мироустройства.

– Почему – как минимум? – нахмурилась Жюстина. – Если первозданный текст восстановят, что ещё нужно?

– Применять закон и понимать его сущность – совсем не одно и то же, – сказал Вейнтрауб. – Вам ли не знать, мадам?! Вы же из полиции… Так вот, электрик успешно пользуется законом Ома, но ему бесконечно далеко до физика – лауреата Нобелевской премии…

От продолжительной речи у старика запершило в горле. Пока он медленно пил воду, Мунин снова воспользовался паузой и сказал Жюстине:

– Насчёт понимания – это у нас в России криво скопировали американскую систему тестов. Называется единый государственный экзамен, ЕГЭ. Дурацкая система. Есть вопрос и варианты ответов. Надо выбрать правильный.

– А что тебя не устраивает? – спросил Одинцов, который с ЕГЭ не сталкивался, но слышал неутихающие споры, хорошо это или плохо.

– С помощью примитивного теста можно проверить только знания по узкой теме, – пояснил Мунин. – Выучили за неделю закон Ома – и ответили на несколько вопросов. Но когда на том же принципе устроен экзамен по всему курсу физики, он не может показать даже приблизительный уровень знаний.

Вейнтрауб допил воду и поддержал историка:

– Согласен с вами. Решить задачу на применение закона Ома сможет и ребёнок. Но жизнь обычно требует сперва догадаться, какой закон вам нужен, и только потом его применять… Представьте, что я предложил вам физическую задачу. – Старик посмотрел на Одинцова. – У вас есть самый подробный справочник по физике. Но если я не сказал заранее, какие формулы понадобятся для расчёта, найти ответ вы не сможете.

– Вообще-то у нас так и происходит, – усмехнулся Одинцов. – Вы поставили задачу, только под рукой даже справочника нет…

Жюстина спросила Вейнтрауба:

– Вы считаете, что Урим и Туммим помогали найти правильные ответы на вопросы без понимания смысла?

– Вы очень удачно формулируете, мадам, – кивнул старик. – У вас в буклетах была цитата из книги Эзры про евреев, которые вернулись из Вавилонского плена в Израиль. Они помнили, что надо принести жертвы Всевышнему и что для этого существует определённый ритуал. Но тут возник вопрос: можно есть мясо жертвенных животных или нет?

– При этом никто не понимал, зачем нужны жертвы и почему ритуал именно такой. Просто помнили, что так надо, – и всё, – задумчиво сказала Ева.

– Раньше в подобных случаях люди задавали вопрос Ковчегу Завета и получали в ответ Урим или Туммим, – продолжал Вейнтрауб. – Поэтому они поступали правильно, даже не имея представления о смысле своих действий. Но во времена Эзры ни Ковчега, ни камней у них уже не было, и правитель запретил есть мясо до тех пор, пока не появится возможность спросить Ковчег.

Одинцов упростил мысль, возвращая старику аналогию с электричеством:

– Если вы не знаете, можно совать пальцы в розетку или нет, а спросить некого, лучше розетку не трогать.

Ева боялась, что Вейнтрауб рассердится, но тот спокойно смотрел на Одинцова.

– Представьте, что вопрос о розетке задали вам, – сказал он. – Что бы вы ответили?

– Что пальцы совать нельзя… – Одинцов на мгновение запнулся. – Или можно, если розетка не подключена к проводам.

Вейнтрауб качнул головой.

– Провода сами по себе ничего не значат. Чтобы розетка представляла реальную опасность, провода должны быть подключены к трансформатору, трансформатор – к линии электропередачи, линия – к подстанции, а подстанция должна вырабатывать ток… Видите, окончательный ответ зависит от понимания сути. В одном случае розетку трогать можно, а в другом – нельзя. Урим и Туммим отвечали не по шаблону, а с учётом всех деталей конкретной ситуации. Они коммуницировали с Ковчегом, а Ковчег – с сутью вещей. По этому каналу, – старик медленно повёл над столом восковыми пальцами, словно тянул невидимую нить, – вопрос уходил к началу начал – и возвращался в виде единственно правильного ответа.

Вейнтрауб одарил гостей сияющей улыбкой и закончил:

– У меня по вашей милости нет Ковчега Завета, но есть вы, Урим и Туммим. Поэтому я жду от вас разъяснений: как строилась коммуникация, которая позволяла камням отсеивать ошибочные варианты и сразу давать верный ответ. С её помощью Ковчег расшифрует себя сам… А сейчас позвольте пожелать вам хорошего вечера и покойной ночи.

Следующим утром Одинцов заявил о желании съездить в магазин. Как он и предполагал, Вейнтрауб не стал возражать и после недолгих переговоров отпустил с ним Еву, а Мунина оставил на вилле.

Старик хотел, чтобы парочка съездила неподалёку – на Линкольн-роуд, где располагались лучшие магазины Майами-Бич. Но Ева заявила, что там всё слишком дорого, и потребовала отвезти их с Одинцовым в Бэйсайд Маркетплейс.

Дотуда, как оказалось, тоже было рукой подать. «Роллс-ройс» переехал трёхкилометровый мост, соединявший остров Майами-Бич с городом Майами, и вскоре оказался в районе Даунтаун. Торговый комплекс, который выбрала Ева, выглядел крытой улицей со множеством магазинов и ресторанов.

– Добро пожаловать в Америку! – со смешком сказала Ева. Они с Одинцовым, не сговариваясь, вспомнили свою первую встречу в Петербурге. Место было во многом похожее, но тогда для начала знакомства они вместе бежали от преследователей, а сейчас обоим предстояло вернуться на виллу Вейнтрауба.

Старик отправил с ними двух охранников. Одинцову эта молчаливая пара не мешала. С Евой при них он разговаривал по-русски, допуская, что и охранники его понимают. Если так – это было на руку: по возвращении Вейнтрауб узнает, что разговоры касались только покупок. Тем более, платила за них Ева со своей карты, чтобы не выдавать, где находится Одинцов. Инструкции Ева получила заранее…

…и никакой сложности они не представляли. Компания довольно резво двигалась от магазина к магазину; тут и там Ева заставляла Одинцова что-то примерять и ждала у выхода из примерочной кабинки. Охранники держались поблизости, постепенно обрастая пакетами с покупками. Вдруг Ева замерла перед витриной магазина женской одежды. Она заинтересовалась каким-то немыслимым сарафаном, и теперь уже Одинцову в компании охранников пришлось ждать её выхода из примерочной.

– Берём! – объявил он, когда Ева в новом платье подиумным шагом прошлась по магазину, каждым движением вызывая восторг у всех, кто её видел.

– Нет! – столь же решительно сказала Ева. – Это ужас. Ты не понимаешь, что такое шопинг. Тебе надо просто купить вещи. Ты грубый мужчина. Для меня мы поедем в другой раз.

Для виду немного поспорив с Одинцовым, Ева скрылась в кабинке от глаз охранников и позвонила Борису. По плану она должна была подготовить разговор бывшего мужа с Одинцовым, который собирался звонить из следующего магазина.

Выйдя из примерочной в прежнем виде, Ева кивнула Одинцову – мол, всё в порядке. Но когда в очередном бутике они выбирали костюм, втайне от охранников сказала:

– Борис отказался говорить по телефону. За ним следят. Я предложила встречу. Уговаривала лететь к нам. Но он летит на конференцию в Израиль.

– Когда? – спросил Одинцов.

– Скоро. Через два дня или три.

«Хреново», – думал Одинцов на обратном пути, медленно перебирая чётки Вараксы. Борис недосягаем, видеозаписи нет, а после убийства Салтаханова пошла вторая неделя. Значит, все, кому надо, уже знают, что Одинцов сбежал из России в Мексику. По нынешним временам, когда любой оставляет следы в базах данных банков и авиакомпаний, несложно выяснить, что Ева и Мунин тоже рядом с Мексикой – на юге Штатов. Желание троицы воссоединиться очевидно. Дальше простая логика подсказывает, как их ловить: либо эти двое махнут в Мексику, либо Одинцов попытается проникнуть в Штаты. Время, которое он выиграл с таким трудом, пропало зря. В том, что троицу станут искать, сомневаться не приходилось. Станут искать – и найдут. Разве что сперва потратят ещё пару-тройку лишних дней на поиски Одинцова в Мексике, чтобы уже через него выйти на Еву. И Мунин заодно под раздачу попадёт… Хреново, что тут ещё скажешь?

Они застали Мунина с макбуком в облюбованном шезлонге у бассейна. Историк встретил компаньонов по-мужски: не проявил интереса к покупкам и с ходу принялся рассказывать о своих занятиях во время вынужденного одиночества.

– Я подумал, почему группа Зубакина называлась «Андроген», – сказал он. – Ведь можно было выбрать любое название, правда?

Ева ответила:

– Андроген – это гормон мужского секса. Их много. Тестостерон – тоже андроген.

– Да, я посмотрел в Интернете. Андрогены обеспечивают половые признаки, мужское поведение и всё такое. Но мы же знаем, что Зубакин не занимался биологией, и опыты у него были вообще с неорганикой. Камни, металлы… Почему тогда именно «Андроген»? – продолжал Мунин.

– Чтобы звучало солидно, – предположил Одинцов. – Военные операции тоже можно как угодно назвать, хоть простым номером. А называют – «Юпитер» или «Барбаросса». У американцев была «Буря в пустыне», у евреев «Литой свинец»… Если придумал что-то, не томи.

Мунин ответил:

– Есть мысль. Гормоны вообще ни при чём. Зубакин всё-таки мистик, знаток Ветхого Завета, Каббалы и священных текстов, доктор наук по религиозной части и тому подобное. Что, если он имел в виду андрогúн, а не андроген, и просто немного замаскировал слово?

– Зачем? – спросила Ева.

Историк пожал плечами:

– Чтобы запутать малограмотных гепеушников.

– Там всякие были, – сказал Одинцов, – не надо всех под одну гребёнку. Кодовое название, скорее, должно путать вражеских шпионов… А что такое андрогин, кстати?

– Вот с этого и надо было начинать! – съязвил Мунин.

Ева заинтересовалась: по розенкрейцерскому опыту она знала тему даже лучше, чем историк. Вдвоём они рассказали Одинцову, что андроги`н – это человек, соединяющий в себе одновременно мужчину и женщину. С древних пор многие толкователи Священного Писания утверждают, что Адам был сотворён андрогином, и лишь позже его женская составляющая отделена от мужской. То есть первый человек соответствовал совершенному образу и подобию Всевышнего, у которого нет пола.

– Ангелы ведь тоже вроде без этого самого… бесполые, – припомнил Одинцов что-то из кино или популярной литературы и выслушал небольшую лекцию Евы о богословах последних столетий, которые рассуждали про андрогинность Иисуса. В их представлении он был не мужчиной и не женщиной, а образцом совершенства, совмещая в себе человеческое с божественным. Ева говорила, что это помогало толкователям Священного Писания найти ответ на вопрос: что будет с людьми после воскресения из мёртвых? Что будет с мужьями и жёнами?

– Ничего не будет, – сказала Ева, – потому что все не будут жениться, а будут жить, как ангелы. Как андрогины.

– Тоска… – вздохнул честный жизнелюб Одинцов, который предпочитал жить с Евой совсем не как ангел.

– Может, вы и правы, – великодушно порадовал его Мунин. – В начале тридцатых годов про гормоны много писали, я проверил. Зубакин хотел назвать проект «Андрогин» и взял похожее слово, которое было на слуху, чтобы сбить с толку шпионов.

Ева вздёрнула брови:

– Каких шпионов?

– «Аненербе». Немцы ведь купили у Блюмкина какую-то информацию. Они умеют считать деньги и никогда не выбросили бы на ветер два с половиной миллиона баксов.

Действительно, группа Зубакина работала уже два года и выросла до размеров исследовательского института, когда в Германии только начали создавать институт «Аненербе». А судя по рассказам Вейнтрауба, немецкие учёные занимались примерно тем же самым. Их интересовали древние культы, эзотерика, мистика, Ковчег Завета, доступ к энергии Вселенной…

Увы, всё это снова возвращало троицу к первым документам с флешки Салтаханова – и удаляло от задачи, которую поставил Вейнтрауб. Андрогин – идеальное человеческое существо. В силу совершенства оно не подвержено болезням и живёт вечно. Если Зубакин с коллегами пытались изготовить Философский камень, чтобы с его помощью создать эликсир вечной жизни, – вряд ли камень был одновременно коммуникатором для Ковчега. Мунин так и сказал Одинцову:

– Ваша идея не лишена изящества, однако вряд ли стоит рассматривать её всерьёз.

Одинцов насупился и до вечера сосредоточенно утюжил файлы Салтаханова, пытаясь проникнуть в цели группы «Андроген». Ева с Муниным занимались тем же.

К ужину Вейнтрауб надел смокинг; Жюстина в строгом красном костюме тоже выглядела торжественно, а кельнеры вынесли к столу ещё две бутылки старинного вина из чешского замка герцогов де Бофор. Старик обратился к гостям с речью.

– Леди и джентльмены, – сказал он, – я рад сообщить вам, что юридические формальности позади. Мы с мадам де Габриак пришли к окончательному согласию и подписали все необходимые документы. Отныне она – полноправный глава Фонда Вейнтрауба. Мои люди готовят пресс-релиз и до полуночи разошлют его в информационные агентства. В ближайшие дни мы проведём пресс-конференцию и прочие мероприятия, которые приличествуют такому событию, но уже с завтрашнего дня всех нас ожидает новая увлекательная жизнь. Мои поздравления!

Компания встретила радостную новость перезвоном бокалов. Жюстина с благодарностью выслушала добрые слова от Одинцова, Мунина и Евы, а в ответ сказала:

– Дорогие друзья! В новом для себя качестве я предложила мистеру Вейнтраубу идею, которую он охотно поддержал. Нам хотелось бы видеть вас троих сотрудниками Фонда. Простите за официальный стиль: это вопрос не только личной симпатии, но и организационной целесообразности. Вам предстоит работать с экспонатами коллекции, которая передана фонду. Для посторонних это намного сложнее – я имею в виду доступ к экспонатам и прочее. Со своей стороны могу обещать, что наше сотрудничество не обременит вас лишними обязанностями, поскольку мне известны задачи, которые поставил перед вами основатель фонда.

Троица переглянулась.

– Я не против, – сказал Мунин.

Ева многие годы участвовала в проектах Вейнтрауба, и её ответ разумелся сам собой. Все ждали, что скажет Одинцов, который неожиданно спросил, глядя в упор на хозяина дома:

– Как вы думаете, почему группа Зубакина получила название «Андроген»?

– Я полагал, что вы сами найдёте ответ, если он почему-либо важен, и сообщите его мне, – невозмутимо сказал Вейнтрауб.

– Зубакина не интересовали Урим и Туммим, – продолжал Одинцов с мрачным видом. – Он искал самый настоящий Философский камень, чтобы изготовить эликсир вечной жизни. Сталин хотел жить вечно, и для этого ему было ничего не жалко. Секретная дача, деньги, золото, всё что угодно – пожалуйста! Вас тоже интересует именно этот эликсир. Урим и Туммим – это для отвода глаз. Вы нас обманываете, и я хочу знать, в какую игру мы на самом деле играем.

Ева и Мунин смотрели на Одинцова с изумлением, но его интересовала только реакция Вейнтрауба. Одинцов намеренно выводил старика из равновесия, чтобы изменить положение, в котором находилась троица. Проблемы копились уже вторую неделю. Одинцов пока ничего не сделал, чтобы с ними справиться, – и толком не мог ничего сделать. Вейнтрауба такая ситуация вполне устраивала. Он гарантировал своим гостям безопасность и красивую жизнь на территории виллы; остальное его не касалось. А Одинцова совсем не грела перспектива сидеть взаперти на птичьих правах и бояться даже нос высунуть за ограду. Да и сколько ещё можно так просидеть? Неделю? Месяц? Год? А что дальше?

– Вы нас используете, – сказал Одинцов. – И я говорю: стоп. Давайте по-честному. Или вы подтверждаете, что интересуетесь эликсиром, потому что хотите жить вечно, или…

– Я хочу жить вечно, – перебил его Вейнтрауб. – Вы хотели это услышать? Вы это услышали. Мне почти сто лет, и планов у меня хватит ещё на столько же, а потом будет видно. Вы говорите, что я вас использую? Безусловно. У меня к вам прагматический интерес, и я никогда этого не скрывал. В отличие от меня, мадам де Габриак испытывает к вашей компании дружеские чувства, но и она тоже будет вас использовать, когда ей понадобится. На мой взгляд, это вполне нормальные отношения между деловыми людьми. Вы нужны мне, я нужен вам, и все мы используем друг друга. По крайней мере, до тех пор, пока наши цели в чём-то совпадают. Зубакин искал Философский камень? Прекрасно. Дайте мне тайну этого камня, дайте мне тайну эликсира! И заодно расскажите, почему группа «Андроген» не могла параллельно решать несколько задач. Или вы забыли, что предки Зубакина – шотландцы во главе с чернокнижником Брюсом? Забыли, что они имели самое непосредственное отношение к тайнам Ковчега Завета?

Всё это старик проскрипел с натянутой усмешкой, и усилившийся немецкий акцент выдавал его напряжение. Казалось, Одинцов обезоружен прямотой Вейнтрауба, которой сам же потребовал. Но если старик так решил – он ошибался.

– Я не знаю, как устроен бизнес в Америке, – сказал Одинцов, – и вообще не разбираюсь в бизнесе, особенно если сравнивать с вами. У меня совсем другая профессия. Но я считаю, что прочные деловые отношения могут быть построены только на честности. Вы сейчас были откровенны. Хочу ответить вам тем же. Урим и Туммим, которые лежат в хранилище, – это просто древние камни, не более того. Тайну Философского камня мы открыть не сможем, и я скажу вам, почему…

Вейнтрауб замер; Одинцов пустился в объяснения, и продолжительная речь переросла в дискуссию между ним, Евой и Муниным. За всё время знакомства они едва ли не впервые слышали от Одинцова столько слов сразу. Не иначе, он тоже кое-чему научился у своих товарищей. Жюстина постепенно втянулась в разговор, а Вейнтрауб слушал молча. Наконец, когда все уже порядком выдохлись, Одинцов подвёл итог, снова обратившись к старику:

– Никто из нас не скажет вам, сколько ещё понадобится времени, чтобы понять, на каком свете мы находимся и в какую сторону надо идти. Одно могу сказать точно: результата не будет, по крайней мере, до тех пор, пока мы заперты здесь. Предлагаю завтра обсудить новые условия сотрудничества, потому что иначе нет смысла его продолжать.

В наступившей тишине Вейнтрауб встал из-за стола, сухо попрощался и вышел, так ничего и не ответив.

Штерн ждал его за дверью. Он собирался сопроводить Вейнтрауба до спальни, но в лифте старик выбрал путь к хранилищу. Штерн остался у стальной двери; Вейнтрауб вошёл внутрь.

Старик пытался справиться с потрясением. Многие годы никто не противоречил ему в открытую, как Одинцов. Никто не бросал в лицо упрёки в обмане. Никто не позволял себе сказать: «Стоп!» и ставить жёсткие условия. При этом Вейнтрауб слишком хорошо знал, кто такой Одинцов и в каком положении он находится, чтобы понять: сказанное – не блеф. Если Одинцов решил выйти из игры, он это сделает. И сманит за собой Мунина с Евой. Хотя даже если он уйдёт без них, троица прекратит своё существование, а от оставшихся не будет нужного толку. Одинцов и вправду не бизнесмен; он не станет считаться с потерями, что-то выторговывать и пытаться перехитрить Вейнтрауба, – он по-военному обрубит концы, и всё.

А главное, Одинцов говорил правду, и дискуссия за столом это подтвердила. Группа «Андроген» не добилась успеха. В тридцать восьмом году Зубакина, большинство его сотрудников и кураторов расстреляли, включая самогó главного комиссара госбезопасности Ягоду. Немцы тоже не могли ничем похвастать. По следам Блюмкина на Тибете побывала экспедиция штурмбаннфюрера СС, начальника секретного мистического отдела «Аненербе» Эрнста Шеффера. Благодаря отцу Вейнтрауб встречался с ним в Берлине, но про заметные достижения Шеффера не слыхал.

Русские пытались завершить исследования группы «Андроген» до самого распада Советского Союза. Работу несчастного Зубакина в недрах КГБ продолжали новые научные группы. На флешке Салтаханова нашлись данные о проектах «Аргус», «Ромб», «Орион»… Конечно, Вейнтрауб слукавил в разговоре с Евой. Самостоятельно прочесть документы он и вправду не мог, но велел всё перевести: старик хотел знать, с какой информацией работает троица. Там было много интересного, но не было главного – ключа к тому, над чем в действительности работал Зубакин.

Вейнтрауб прошёл всю спираль хранилища, тяжело опираясь на трость и не поднимая жалюзи над экспонатами. Его целью была последняя комната-сейф с единственной витриной, на которой лежали Урим и Туммим.

Узкий луч света, прорезав полумрак, упёрся в синюю подкладку с камнями. Вейнтрауб смотрел на свои сокровища, и в ушах его звучали слова, сказанные Одинцовым за столом:

– Ваши Урим и Туммим – это просто древние камни. Очень ценные или не очень, пусть Мунин скажет или Жюстина, я понятия не имею. Но это просто камни, без всякой мистики. Кто-то когда-то их сделал. Как – неизвестно. Все знают, как были сделаны Ковчег и скрижали: есть подробные описания в Торе, есть инструкции… А про Урим и Туммим ни слова. Не сказано даже, чтó это такое. Значит, во-первых, люди сами хорошо знали, как их делать, и во-вторых, могли сделать без особых проблем. То есть это было что-то совсем простое и понятное, вроде тех же камней. Я не знаю, как Урим и Туммим коммуницировали с Ковчегом. Допустим, как пульт управления с телевизором. А три тысячи лет назад – всё. В пульте сели батарейки. Ещё до того, как Ковчег отправился в Россию. И новый пульт люди почему-то сделать не смогли. Наверное, пытались – или искали, чем заменить, но не смогли. А старые Урим и Туммим стали не нужны. Потому что их не реанимировать. Если это были ваши камни, то уже три тысячи лет они – просто камни.

На слова кого-то другого Вейнтрауб не обратил бы внимания. Ему тоже приходили в голову похожие мысли. Но тут про Урим и Туммим говорил Одинцов. Участник троицы, которая доказала свои особенные отношения с Ковчегом Завета. Он говорил, а двое других пусть не поддерживали его, но и не опровергали. Значит, в целом Одинцов прав.

Только вчера Вейнтрауб обмолвился, что у него нет Ковчега Завета, зато есть троица, Урим и Туммим. Сегодня выяснилось, что нет ничего: камни – всего лишь камни, а троицы вот-вот не станет. Многолетние усилия оказались напрасными, надежды на близкий успех пошли прахом. Надо начинать всё сначала и, возможно, искать что-то совсем другое.

Урим и Туммим на витрине расплывались. Вейнтрауб стёр со скулы набежавшую слезу.

– Wer hat Wahl, hat auch Qval, – прошептал он. – Кто выбирает, тот мучается…

Выбор для Вейнтрауба был делом привычным, а вот сил, чтобы мучиться, больше не осталось. Свет в его глазах померк, сердце потянуло куда-то вниз непомерной холодной тяжестью; старик покачнулся, выронил трость и кулём рухнул на пол перед витриной, где лежали бесполезные камни с древними гравировками – Урим и Туммим.

22. Про немецкий порядок и островную федерацию

– Этот продолжительный процесс требует семикратной мультипликации…

Ева смотрела на экран макбука и бойко переводила вслух русский текст на английский.

– Ты имеешь в виду, что его надо повторять? – спросила Жюстина, и Ева ответила:

– Да, семь раз в точности. Так… На восьмой раз процесс повторяется, но без добавления кислоты. Затем сосуд надо раскупорить, прибавить к полученному составу ещё двести граммов «молока Богородицы»…

– Настоящего? – мрачным тоном осведомился Одинцов.

– Очень смешно, – сказала Ева. – «Молоко Богородицы» – это минерал галактит. Я не знаю, как по-русски, сам посмотри в словаре… Ты меня сбил. Где я остановилась?.. А-а, вот. Смесь непрерывно вываривают в течение трёх месяцев до появления ярко-красного камня твёрдой консистенции…

– А бывают камни жидкой консистенции? – снова встрял Одинцов.

– Ну дайте вы ей уже закончить! – не удержавшись, по-русски потребовал Мунин.

После испорченного ужина троица в компании Жюстины отправилась к бассейну. Все были разгорячены старинным вином и нервным разговором, который спровоцировал Одинцов. Сам виновник курил и попивал виски со льдом, прохаживаясь взад-вперёд перед шезлонгами, где расположились дамы и Мунин.

При каждой затяжке рыжий огонёк сигареты выхватывал из полумрака лицо Одинцова: свет у бассейна был выключен, и только лампы со дна подсвечивали ярко-голубую воду. Мунин разложил шезлонг, слушал Еву и, запрокинув голову, смотрел в звёздное небо над Майами. Ева с Жюстиной сидели рядом – их плечи соприкасались, и на лица падал призрачный свет от экрана макбука. В столовой Жюстина внимательно слушала разговор троицы, а теперь Ева по её просьбе переводила с листа «Примерный план изготовления Философского камня», описанный Зубакиным.

– По окончании процедуры её следует немедленно провести второй раз точно так же. – Ева оторвалась от текста и добавила: – А дальше Зубакин без объяснений коротко пишет, что в результате получается Философский камень. Который образует эликсир вечной молодости, если соединить его с «майской росой» определённым образом…

Все взглянули на Одинцова, который вопреки ожиданиям ничего не сказал, а только пожал плечами и затянулся сигаретой.

– Что такое «майская роса»? – спросила Жюстина.

Ответ оказался не таким простым, как она ожидала. Розенкрейцеры использовали в алхимических опытах настоящую росу, которую собирали в мае и в сентябре. Некоторые учителя розенкрейцеров утверждали, что инициалы ордена F.R.C. означают не «Братство Розового Креста» – Fraternitas Rosae Crucis на латыни или Fraternity of the Rosy Cross по-английски, – а Freres de la Rosee Cuite: по-французски «Братья Bыпаренной Росы». Считалось, что вода, полученная из майской и сентябрьской росы, имеет особенные свойства и содержит в себе концентрированный жизненный дух. А дух – это информация о том, как должна быть организована материя. То есть росу можно рассматривать как природный информационный носитель.

– Кроме того, – говорила Ева, – по мере обретения новых знаний в существе каждого адепта ордена совершается алхимическая трансмутация. Поэтому «росой» могут быть названы тончайшие субстанции, которые выделяет наша эндокринная система…

Одинцов откликнулся на это детским английским стишком.

– Может, дождик. Может, снег. Может, да, а может, нет, – сказал он, имея в виду невозможность понять, о чём писал Зубакин. Снова упрекнуть его за ёрничество никто не успел, потому что от дома к бассейну необычно быстрым шагом приблизился Штерн.

– Леди и джентльмены, – обратился он ко всей компании, – прошу вас перейти в ваши апартаменты и до моего сигнала их не покидать.

– А что случилось? – спросила Жюстина.

– С мистером Вейнтраубом нехорошо. Сюда едут парамедики и полиция. Поспешите, пожалуйста, сейчас им ни к чему вас видеть.

Издалека уже слышалось завывание сирен. Гости в сопровождении Штерна ушли в дом.

– Доигрался? – прошипела Ева, свирепо зыркнув на Одинцова.

– Старику сто лет в обед, – пробурчал Одинцов. – И он сам говорил, что уже несколько дней на нервах. Я-то здесь при чём?

Жюстина рассудительно заметила:

– Если вызвали парамедиков, а не кóронера, всё не так плохо.

– Коронер – это кто? – спросил Мунин.

– Эксперт, который выясняет причину скоропостижной смерти, – объяснила экс-президент Интерпола.

Коронер появился через полчаса.

За ужином старик пообещал своим гостям, что следующее утро станет началом новой увлекательной жизни. Новая жизнь ещё до полуночи началась у всех обитателей виллы.

К этому времени по информационным агентствам разлетелся пресс-релиз о том, что главой только что созданного Фонда Вейнтрауба стала экс-президент Интерпола мадам де Габриак. Её мобильный номер чудесным образом тут же стал известен пронырам-журналистам – как и частный адрес электронной почты. Телефон не замолкал, сообщая о всё новых звонках и письмах, поэтому вскоре Жюстина его выключила.

Мунин, придя к себе, плюхнулся в кресло, поставил на колени макбук и пытался работать. Но мысли возвращались к Вейнтраубу, работа не клеилась, а вскоре историка сморил здоровый молодой сон.

Сердитая и расстроенная Ева не пустила к себе Одинцова: эту ночь они провели порознь, каждый в своих апартаментах.

Одинцов завалился на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Он видел в окно чёрный фургон коронера, и теперь было о чём подумать в полумраке спальни под едва слышное щёлканье чёток. Особняк Вейнтрауба после смерти владельца стал опасным местом. Коронер и полиция обязательно поинтересуются всеми здешними обитателями. У Евы с Муниным и тем более у Жюстины вряд ли возникнут проблемы, зато нелегала Одинцова наверняка ждут неприятности.

Он прикинул, не пуститься ли в бега прямо сейчас, не дожидаясь утра, но решил не рисковать. Выйти обычным порядком нельзя – значит, придётся уходить либо через ограду, либо по воде. Служба безопасности Вейнтрауба выглядит профессионально, и в экстренных ситуациях число охранников принято увеличивать. Вдобавок у охранников есть собаки, с которыми в ночи лучше не схватываться, – как, впрочем, и днём. Пистолет, отнятый у мексиканских бандитов, Одинцов применить не может: стрельба исключена. У дома и на территории пасутся полицейские; вполне вероятно, что снаружи – на проезде, ведущем к вилле, и в акватории залива – караулят их коллеги. В Штатах, да и где угодно, внезапная смерть человека уровня Вейнтрауба – событие из ряда вон, и у Одинцова не было желания выяснять, как действуют американцы в подобных случаях.

Одинцов знал: если появится задача – любой ценой покинуть виллу, – он эту задачу выполнит. Его не смущал шум при прорыве или возможные жертвы. Одинцов притаился только для того, чтобы не привлекать излишнего внимания к своим товарищам. Российской полицией можно было пренебречь, но Еве всё ещё угрожали неизвестные убийцы Салтаханова. Как выбраться из Штатов и снова жить легальной жизнью, Одинцов собирался решить позже. А сейчас троице предстояло расторгнуть контракт с Вейнтраубом. Им открыты многие тайны, но заказчик мёртв, договор устный – о нём известно только Штерну и Жюстине; по счастью, документы о работе в Фонде не подписаны… С виду всё просто, думал Одинцов, только решение заодно с ним должны принять Ева и Мунин, и сделать это надо с самого утра.

Ни свет ни заря все уже были на ногах и, когда в начале восьмого их по внутренним телефонам обзвонил Штерн, быстро собрались в столовой. По пути каждый заметил, что зеркала занавешены тонкой траурной кисеёй. В гостиной у напольных часов замер маятник: неподвижные стрелки показывали время смерти Вейнтрауба.

Четверо гостей сели за длинный стол в привычном порядке: по одну сторону Ева с Одинцовым, по другую – Жюстина с Муниным. Они старались не смотреть на хозяйское средневековое кресло с высокой спинкой, которое стояло во главе стола. Спинку обтягивала тёмно-зелёная кожа, закреплённая блестящими бронзовыми шляпками гвоздей. Раньше кресло выглядело музейным экспонатом – теперь оно действительно превратилось в музейный экспонат.

Отчего-то стол не был сервирован для завтрака: на крахмальной скатерти стояли только хрустальные бокалы и кувшины с водой под ювелирными серебряными крышками. Кельнеры тоже не появились. Одинцов и Мунин в тягостной тишине налили всем воды. Молчание нарушила Жюстина.

– Он говорил, что многому научился у Рокфеллеров, – сказала она, и все поняли, о ком речь. – Рассказывал, как самый первый Рокфеллер мечтал прожить сто лет и заработать сто тысяч долларов, а заработал больше миллиарда, но прожил только девяносто семь лет…

– Не все мечты сбываются, – сказал Одинцов.

– Прекрати! – крикнула Ева, и в глазах её блеснули слёзы. – Хельмут умер из-за тебя!

Больше никто ничего сказать не успел: Штерн снова появился вовремя.

– Прошу прощения, что заставил ждать. – С этими словами он сел в конце стола, напротив кресла Вейнтрауба, и положил слева от себя толстую папку тиснёной кожи. – У нас мало времени. После завтрака приедет коронер. Вчера печальные формальности затянулись, и он по моей просьбе не стал тревожить вас посреди ночи. Однако сегодня вам предстоит с ним пообщаться. Я уже ответил на основные вопросы. Ради памяти мистера Вейнтрауба и наших общих интересов хотелось бы, чтобы ваши ответы не расходились с моими.

Голос Штерна, обычно игравший бархатными тонами, сейчас звучал глухо. Костюм на секретаре, как всегда, сидел безукоризненно; идеальная белая рубашка хрустела, запонки сияли платиной и галстук соответствовал платку в нагрудном кармане, но видно было, как осунулось лицо Штерна. Он обвёл гостей пристальным взглядом красных глаз, которые выдавали бессонную ночь; раскрыл папку, вынул оттуда пачку сброшюрованных листов и продолжал:

– Мистер Вейнтрауб в последние годы редко принимал гостей, тем более на столь продолжительный срок. Я представил вас коронеру и полиции сотрудниками Фонда Вейнтрауба. Это оправдывает ваше долгое пребывание в доме. Мадам де Габриак со вчерашнего дня директор Фонда, она подписала контракт. А вы, – Штерн посмотрел на троицу из-под набрякших век, – лишь обсудили такую возможность. Прошу вас тоже поставить свои подписи.

– Меня это не спасёт, – усмехнулся Одинцов. – Вопрос только в том, кто первый вызовет полицию.

– Мистер Вейнтрауб предусмотрел проблемы, которые могут возникнуть из-за экзотического способа, который вы избрали, чтобы попасть в Соединённые Штаты, – замысловато возразил Штерн, опустил листы на скатерть аккуратной стопкой справа от себя и машинальным движением поправил папку, уложив её строго перпендикулярно краю стола.

– Мадам де Габриак, – сказал он, взглянув на Жюстину, – все мы понимаем, насколько для вас как недавней главы Интерпола дискомфортна эта ситуация. Но все мы также понимаем, в каком положении находится мистер Одинцов. Он проник в Соединённые Штаты нелегально, однако им двигали исключительно добрые побуждения. Также мистер Одинцов не намерен задерживаться в Штатах, злостно нарушать миграционное законодательство и совершать какие-либо другие противоправные действия. Я прав?

Не дожидаясь ответа Одинцова, Штерн продолжил:

– Согласитесь, мадам: вряд ли незначительный проступок заслуживает строгого наказания. И кроме того, наше маленькое сообщество так устроено, что любые проблемы любого из его участников становятся проблемами для всех нас.

Он вынул из папки полупрозрачный пластиковый конверт с клипсой, а из него двумя пальцами извлёк тускло-синюю книжицу с золотым гербом – большекрылыми птицами, держащими геральдический щит, – и золотой надписью St.Christopher (St.Kitts) and Nevis. Passport.

– Турист из России по фамилии Одинцов продолжает отдыхать в Мексике, и нам с вами о нём ничего не известно. А в этом доме и в вашей компании проводит время Карл Майкельсон, гражданин островной Федерации Сент-Киттс и Невис, – сказал Штерн, показывая паспорт гостям, и обратился к Одинцову: – Прошу вас подписать контракт своим новым именем и предъявить этот паспорт коронеру.

– Паспорт настоящий? – с сомнением спросила Жюстина. Штерн кивнул:

– Абсолютно. Получен по программе «Гражданство в обмен на инвестиции». Мы лишь немного ускорили процедуру, но она проведена легально, и получение такого паспорта не нарушает никаких законов. А имя человек вправе выбрать себе сам… Виза с отметкой о прибытии в Штаты через аэропорт Майами тоже настоящая. Как мы помним, господин Майкельсон появился здесь позже всех, двадцать шестого июля. Да, он не проходил паспортный контроль, но прошу не судить его строго. Всё это на пользу нашему общему делу.

Вернув паспорт в конверт, Штерн положил его рядом со стопкой договоров. Пальцами обеих рук он мягко помассировал усталые глаза и снова попросил прощения, пояснив:

– Ночь выдалась непростая, и впереди ещё тяжёлый день… Мадам де Габриак, до приезда коронера нам надо приватно поговорить о делах Фонда. Будьте добры перейти на лужайку, завтрак сервировали там, и я вас вскоре догоню.

Мужчины поднялись, провожая Жюстину. Когда она покинула столовую, все вернулись на места и Штерн снова заговорил.

– Думаю, нет нужды лишний раз травмировать психику мадам. – С этими словами он достал из папки ещё два пластиковых конверта и с прежней аккуратностью, в один ряд с конвертом Одинцова, выложил их на стол перед собой. – Мисс Хугин, мистер Мунин, здесь ваши новые документы.

– Зачем? – удивилась Ева. – Я в своей стране, и с документами у меня всё в порядке.

– А у меня виза есть, и паспорт новый, – добавил Мунин.

– Пока вы в Штатах, никаких проблем, – согласился Штерн. – Мисс Хугин здесь хорошо известна. Мистер Мунин теперь медийная персона поистине международного масштаба, специалист по Ковчегу Завета, историк, археолог… Думаю, подходящую специальность Карлу Майкельсону вы придумаете без моей помощи. Неудивительно, что мистер Вейнтрауб решил привлечь вашу троицу к работе Фонда. Это официальная сторона дела. Однако есть и неофициальная. Вам поручено решить определённые задачи. По мнению мистера Вейнтрауба, для этого пригодится возможность путешествовать инкогнито и не оставлять следов там, где не надо.

Одинцов неторопливо перебирал чётки на протяжении всего разговора и подал голос, лишь когда Штерн замолчал.

– Я не могу говорить от имени всех, но мне кажется, если мистер Вейнтрауб умер, то и любые договорённости с ним утратили силу.

– Вы ошибаетесь, – бесстрастно сказал Штерн.

– То есть мы не можем отказаться от этой работы? – уточнил Одинцов.

Штерн закрыл папку.

– Мистер Майкельсон, – сказал он, – мы с вами познакомились этой весной в Петербурге, а на мистера Вейнтрауба я работаю с весны восемьдесят пятого года. Ещё студентом он отправил меня в замок Бечов, чтобы вынуть Урим и Туммим из тайника – за полгода до того, как его найдут чехи. Это было моим первым серьёзным заданием. С тех пор я не раз убеждался и вам тоже советую запомнить: если мистер Вейнтрауб поставил задачу, она должна быть решена. То, что его больше нет с нами, может заметно усложнить решение, но не отменяет самой задачи. В вашу команду инвестированы значительные средства, и мне поручено помогать вам всеми силами. Я буду неукоснительно выполнять свои обязанности – и требовать, чтобы вы выполняли свои.

– А если мы всё-таки откажемся? – скорее по привычке, чем по убеждению спросил Мунин.

– Это не в ваших интересах, – сказал Штерн, поднимаясь из-за стола. – Простите, меня ждёт мадам де Габриак, и уже вот-вот появится коронер. Прошу пока сделать то, о чём я попросил. Надеюсь, всё пройдёт без эксцессов. А наш разговор не закончен. Позже мы его продолжим, и поверьте, я смогу вас убедить. Удачи!

Штерн кивнул троице и вышел. Одинцов кивнул в ответ, продолжая задумчиво перебирать чётки. Ева стиснула тонкую ножку бокала. Закрывшаяся дверь через мгновение снова распахнулась, и вместо Штерна появились кельнеры, которые стали быстро сервировать завтрак.

Мунин поднялся с места и дошёл до конца стола, где остались лежать конверты с паспортами и договоры. Он покосился на снующих кельнеров, не стал ничего трогать и по-русски спросил товарищей:

– Ну, и что скажете?

– Я знаю Хельмута очень давно, – ответила Ева. – У него зубы акулы. Он не выпустит никого даже мёртвый.

23. Про божественный план и оргазм

Одинцов правильно сделал, что не стал уходить ночью.

Он не ошибся: полиция действительно перекрыла подъезды к вилле Вейнтрауба, оцепила всю территорию, контролировала её с воды и даже с воздуха – над виллой периодически барражировали вертолёты. Причём сделано это было по просьбе Штерна и по личному распоряжению главы департамента полиции Майами.

Толпе стрингеров и папарацци не терпелось поглазеть на место, где умер почти столетний миллиардер. Зашевелились всевозможные любители мертвечины, возбуждённые запахом смерти и желающие выудить хоть какую-то информацию. Самые нахальные изощрялись в попытках прорваться через кордон и запускали квадрокоптеры с видеокамерами. На такой случай полиция объявила периметр виллы бесполётной зоной и глушила сигналы спутниковой навигации, сбивая дроны с курса.

За столиком на лужайке неподалёку от бассейна завтракала Жюстина. Повар запёк для неё в духовке ломтики цельнозернового белого хлеба, пропитанные смесью молока с бананом и кардамоном. Получилось просто, вкусно, некалорийно – и красиво: румяный хлеб изящно декорировала пригоршня ягод голубики.

Подошедший Штерн неожиданно заговорил с Жюстиной по-французски, галантно пожелал приятного аппетита, спросил разрешения присесть за столик и, получив согласие, велел кельнеру принести себе большую кружку кофе со сливками и круассан. Жюстина оценила его старания.

– Атмосфера прямо-таки парижская, – сказала она. – Говорите честно, меня ждёт новое неприятное известие и вы решили подсластить пилюлю?

Штерн пожевал губами.

– Да или нет, судить вам. Речь о том, как умер мистер Вейнтрауб.

– И как же? – спросила Жюстина и поморщилась: над лужайкой со свистом пророкотал винтами полицейский вертолёт.

– Коронер и остальные поставлены в известность, что ему стало плохо в лифте, – дождавшись, пока стихнет рокот, ответил Штерн. – Сердце. Вероятнее всего, обширный инфаркт, но это пусть эксперты скажут… Мы с врачом и медсёстрами перенесли его из лифта в медицинский кабинет, и там, несмотря на все усилия, он скончался до приезда реанимационной бригады. В доме есть несколько видеокамер. Записи это подтвердят.

Жюстина отодвинула тарелку с остатками завтрака, принялась за кофе и, сделав два глотка, закурила сигарету. Годы работы в полиции притупили её чувства и приучили есть даже в морге, а рассказ о мирной смерти столетнего старика выглядел безобидно.

– То есть пока мы беседовали у бассейна, вы пытались спасти мистера Вейнтрауба. Вернее, коронер считает, что было именно так. А на самом деле? – спросила Жюстина.

– На самом деле он умер в хранилище. Мы отправились туда вдвоём сразу после ужина. Я, как обычно, ждал у входа. Мне разрешалось войти, только если мистер Вейнтрауб сам позовёт. В этот раз его не было слишком долго. Я вошёл без разрешения, а он лежит перед витриной…

Жюстина догадалась:

– Где Урим и Туммим?

Штерн кивнул.

– Возможно, мистер Вейнтрауб ещё был жив, – сказал он. – У такого старого человека трудно нащупать пульс. Сразу не получилось, и я не стал тратить время. Отнёс его обратно в лифт, тут же просигналил врачу, а дальше всё было так, как я сказал. Хотя повторю, что умер он, скорее всего, ещё в хранилище.

– Не вижу существенной разницы… – начала Жюстина и осеклась. – Подождите! Вейнтрауба вы унесли, а хранилище оставили открытым?!

– Да. Но проблема не в этом. Датчики следят за входом и за тем, есть ли кто-то внутри. Если все ушли, а дверь закрыть забыли, автоматика её закрывает и блокирует. Но код разблокировки знал только мистер Вейнтрауб. Кроме него, никто не может снова открыть хранилище.

Из всех обитателей виллы коронеру, конечно же, больше всего хотелось встретиться с мадам де Габриак. Появившись, он первым делом сделал селфи в компании экс-президента Интерпола, чтобы увековечить лестное знакомство. Жюстина позировала без возражений, отвечала на вопросы, делилась информацией о Фонде, который – увы! – в самом начале пути остался без основателя, но мысли её были далеко.

Хранилище заперто. Разблокировать замок некому. Хитроумный Вейнтрауб заказывал автоматику нескольким компаниям с таким расчётом, чтобы ни в одной из них не было полной информации обо всех секретах. Бесценные произведения искусства, а главное, Урим и Туммим замурованы. Возможно, код разблокировки хранилища найдётся среди бумаг Вейнтрауба – в домашнем архиве, банковских ячейках или сейфах юридических компаний, услугами которых пользовался миллиардер. На то, чтобы это выяснить, в любом случае потребуется время. А пока…

– Хотелось бы, чтобы наши друзья продолжали работу, не дожидаясь момента, когда будет вскрыто хранилище, – говорил Штерн. – Мадам де Габриак, вы пользуетесь у них авторитетом, и вас они послушают.

Общение с коронером оправдало надежды Штерна и прошло без эксцессов.

Мунин действительно был известен: интернет-поиск по его имени мгновенно выдавал множество статей и фотографий – в том числе сделанных только что в Лондоне. При виде красавицы Евы лысоватый стареющий коронер превратился в павиана и больше глазел на её ноги, чем расспрашивал о событиях последних дней. А вот Одинцову пришлось немного попотеть.

– Сент-Киттс и Невис, – прочитал коронер на обложке паспорта. – Это где?

– Здесь неподалёку. Карибы. По соседству Барбадос, Антигуа… Знаете, наверное, – сказал Одинцов, который успел поинтересоваться своей новой родиной.

– Да-да, – рассеянно кивнул коронер. – Мистер Майкельсон, покойный пригласил вас работать в его Фонде. А в каком качестве?

К этому вопросу Одинцов тоже был готов.

– Я занимаюсь экспертизой оружия. Консультирую. В коллекции мистера Вейнтрауба есть уникальные экземпляры древних мечей.

– Он мог найти местного эксперта. У вас есть разрешение на работу в Штатах?

– Пока нет, – сказал Одинцов. – Но я здесь и не работаю, я в гостях. Загораю, купаюсь, по магазинам езжу…

Коронер посмотрел на него водянистым взглядом.

– Почему покойный пригласил именно вас?

– Я не могу комментировать решения такого великого человека. – Одинцов поджал губы. – Спросите у мадам де Габриак. Мы познакомились на Генеральной ассамблее Интерпола. У международной полиции мой профессиональный уровень вопросов не вызывал.

В маске оскорбленного достоинства Одинцов следовал старому верному принципу: говорить правду везде, где только возможно. Это снижает риск быть уличённым во лжи.

Упоминание Интерпола и Жюстины произвело нужное впечатление на коронера, и он задал последний вопрос, взглядом указывая на повязку:

– Что с вашей рукой, мистер Майкельсон?

– Нырял в заливе и наткнулся на арматуру, – сказал Одинцов. – С экологией происходит что-то ужасное. Нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

Время за разговорами пролетело незаметно. До обеда Одинцову позвонил Сергеич с традиционным вопросом:

– Как дела?

– Отдыхаю, – тоже по традиции ответил Одинцов. – Крепкий здоровый сон, солнечные ванны, водные процедуры…

Сергеич хмыкнул.

– Я смотрю, ты денег не тратишь. По карте ни одного платежа который день.

– Не на что тратить. В отеле всё включено, кормят-поят, море и бассейн под боком, за периметр не хожу… – Одинцов снова не стал обманывать без нужды и пообещал: – Будут тебе расходы. Как обратно соберусь, накуплю подарков. Не переживай.

– Я не переживаю, – сказал Сергеич. – Другие переживают. Спрашивают, куда запропастился. В Ладогу приезжали, ко мне приезжали…

– Ничего. За расставаньем будет встреча.

С этими словами Одинцов попрощался с Сергеичем и отправился обедать. Понятно, что российская полиция его ищет, и давно уже известно, что полетел он в Мексику, а не на Гоа. Надо бы там что-нибудь купить, подумал Одинцов. Заказать через Интернет с доставкой по мексиканскому адресу. И Сергеичу радость – расходы появятся, и любопытным какой-никакой звоночек, что кредитная карта работает в Мексике…

– У меня в комнатах зеркала закрыли, – сказала за обедом Ева.

Оказалось, апартаменты Мунина и Жюстины горничные тоже не обошли вниманием.

– Суеверие, – заявил Одинцов. – Зеркало – это канал в потусторонний мир, и душа умершего может сквозь него попасть раньше времени куда не надо.

Мунин возразил:

– Необязательно. Вообще у любого суеверия есть прагматический смысл, просто в разных культурах он разный. Некоторые считают, что зеркало просто отвлекает людей от скорби. Некоторые опасаются нарушить заповедь…

– Какую? – не поняла Ева.

– В доме покойника принято молиться, – объяснил Мунин. – Если ты случайно прочтёшь молитву перед зеркалом, получится, что ты молишься своему отражению. Грех большой.

Одинцов повернулся к Еве.

– Вот! А ты меня заставляла дома везде зеркала вешать. Слышала, что тебе целый эксперт Фонда Вейнтрауба говорит?! Язычница!

Ева презрительно фыркнула. Жюстина почувствовала оживление за столом и решила использовать момент, чтобы подобраться к продолжению исследований.

– Знаете, когда началась эра язычества? – спросила она. – Когда Зевс овладел Ледой. Идея о том, что человек может вступить в физическую связь с богом, замечательно характеризует представления древних. Обратите внимание: Леда не поднимается до уровня божества, она ведёт себя, как обычная женщина. Позволяет себя соблазнить, отдаётся и рожает. Зато бог перестаёт быть сверхъестественным и неосязаемым. Он переживает вполне земную, человеческую страсть, и…

Одинцов перебил:

– Почему человеческую, если он птица? Ты же про картину говоришь, которую мы в хранилище видели. Леонардо да Винчи, правильно? Древний харассмент. Леду домогается лебедь. Там ещё рядом с ними дети какие-то ползают.

– Какие-то! – Мунин закатил глаза. – Не какие-то, а очень важные. Леда родила от Зевса двух мальчиков и двух девочек. Одна девочка – будущая Елена Прекрасная. Из-за неё началась Троянская война.

– Спасибо. – Жюстина кивнула историку и сказала Одинцову: – «Леда и лебедь» – это не просто картина. Это аллегория воплощения божественного плана истории.

– А если не так сложно? – Одинцов подпёр подбородок здоровой рукой. – Я же в школу ходил, только чтобы от дождя прятаться.

– Старая шутка. Не будь клоуном, – посоветовала Ева.

– Ты про Уильяма Йейтса тоже не слышал? – спросила Жюстина.

– Про Йейтса слышал. Он розенкрейцером был.

– В первую очередь он был поэтом и лауреатом Нобелевской премии, – сказала Ева, и Жюстина продолжила:

– Это Йейтс говорил о возникновении язычества в тот момент, когда Леда отдалась лебедю… Вернее, в тот момент, когда люди стали поклоняться богу, который может вступать в плотские отношения, как обычное земное существо. Такой бог – уже не бог в полноценном смысле. Зато Леда кроме оргазма испытала божественное откровение и смогла предвидеть рождение Елены и судьбу Трои.

Одинцов изогнул бровь.

– Повезло девушке… Оргазм и божественный план… То есть всё было решено заранее? И от людей в Троянской войне ничего не зависело… Кто там был? Одиссей, Ахилл…

– Парис, Менелай, Агамемнон, Гектор, – с готовностью подхватил Мунин. – Нестор, два Аякса, Филоктет…

Одинцов махнул рукой.

– Хватит! Надо в хранилище сходить, рассмотреть картину хорошенько.

– Хранилище закрыто, – сообщила Жюстина и передала троице то, что узнала от Штерна. Сам Штерн появился в столовой под конец её рассказа.

– Мадам де Габриак, – сказал он, – возникла неожиданная проблема. Прошу вас идти со мной.

– Как будто раньше проблем не было, – заметил Одинцов, когда Жюстина и Штерн вышли. – Интересно, что на этот раз…

Войдя в гостиную, Жюстина увидела мужчину лет сорока с надменным лицом. Судя по ровному золотистому загару и выгоревшим волосам, он много времени проводил на солнце. Гость был одет просто – в свободную светлую рубашку и джинсы, – но винтажные, явно ручной работы туфли позволяли предположить, что это напускная простота. Жюстина утвердилась в своей догадке, заметив на запястье мужчины часы из последней коллекции знаменитого бренда. Циферблат, усыпанный бриллиантами, плохо сочетался с ковбойским видом, зато соответствовал золотому перстню с крупным сверкающим камнем, который украшал мизинец.

Мужчина вальяжно расположился в большом кресле. Сбоку от него на диване в напряжённой позе застыл человек неопределённого возраста. При взгляде на его кислую физиономию, старомодный кожаный атташе-кейс у ног и наглухо застёгнутый костюм Жюстина решила, что это юрист, – и не ошиблась.

Странную пару сопровождали два телохранителя-бодибилдера. Один переминался с ноги на ногу у входа в гостиную; другой, убрав руки за спину, набычился рядом с диваном. Переразвитые мышцы телохранителей, обтянутые футболками, походили на толстые немецкие колбасы, а экзотическая внешность выдавала уроженцев Полинезии. Их лица и руки были почти сплошь покрыты затейливыми татуировками, которые делали смуглую кожу почти чёрной.

При виде Жюстины загорелый гость неторопливо встал. Он оказался плечистым и довольно высоким.

Штерн тоже расправил плечи, приосанился и сухо сказал Жюстине:

– Вынужден представить вам Генриха Лайтингера. К сожалению, это внук мистера Вейнтрауба.

– Единственный внук, – ухмыльнулся Лайтингер. Ухмылка тоже выглядела надменной. – Единственный любимый внук. И единственный законный наследник.

– Мистер Вейнтрауб терпеть его не мог, запретил носить свою фамилию и велел даже на порог не пускать. Мои люди об этом знают, но он прошёл с полицейскими, – сказал Штерн.

Лайтингер передразнил его:

– Мои люди, мои люди… Ты и твои люди были людьми моего деда! До тех пор, пока он вам платил. А теперь деда нет, денег нет и тебя с твоими людьми тоже нет. Я расторгаю все ваши контракты… Займёшься этим сегодня же! – бросил он юристу и снова взглянул на Штерна: – Скажи всем, чтобы собирали вещи. Ты вылетишь отсюда первым.

– Мистер Штерн, может быть, вы меня всё же представите? – спросила Жюстина, и Штерн уже хотел исправить свою оплошность, но Лайтингер опередил его:

– Я знаю, кто вы, миссис де Габриак. Полицейские рассказали. Правда, я не понял, что здесь делает президент Интерпола. Или дед умер не сам? Ему помогли, а вы расследуете убийство?

– Президент Интерпола не расследует убийства, – сказала Жюстина. – Вы, по всей видимости, приехали издалека?

– Из чёртова далека! Прилетел из Новой Зеландии. Лучшее место в мире. Сёрфинг, дайвинг…

– Значит, вы ещё не знаете, что мистер Вейнтрауб учредил собственный Фонд и доверил мне его возглавить.

Лайтингер с прищуром посмотрел на Жюстину.

– А-а… То есть вы уже не работаете в Интерполе?

– Нет.

– Прекрасно! – Лайтингер хлопнул в ладоши. – Тогда вы тоже можете собирать вещи. Не люблю, когда в моём доме чужие люди. Я дико устал и хочу отдохнуть. А с фондами и всем остальным буду разбираться после похорон.

Жюстина холодно улыбнулась.

– Отдыхать вам придётся в другом месте, мистер Лайтингер. К вашим услугам лучшие отели Майами. Потрудитесь покинуть этот дом… Мистер Штерн, проводите мистера Лайтингера.

Штерн приглашающим жестом указал на выход, но Лайтингер не двинулся с места.

– Даже от вас я не ждал такой наглости, – сказал он. – Прогонять меня из моего дома?!

– Дом принадлежит Фонду Вейнтрауба, – возразила Жюстина. – Ваш юрист может ознакомиться с документами на этот счёт.

Дверь за её спиной щёлкнула, и в гостиную вошёл Одинцов. За ним последовали Ева и Мунин. Троица слышала почти весь разговор; настала пора вмешаться.

– Мадам де Габриак, мы к вашим услугам, – церемонно сказал Одинцов.

Лайтингер смерил вошедших презрительным взглядом.

– Это ещё кто?

– Сотрудники Фонда, – ответила Жюстина. – Они находятся здесь на законных основаниях, в отличие от вас. Это частная территория, и я настоятельно прошу вас её покинуть.

Телохранитель у дверей поймал взгляд Лайтингера, который кивнул ему на троицу:

– Вышвырни их отсюда.

– Эй-эй, полегче! – вскрикнул Одинцов, когда татуированный богатырь крепко взял его за плечо перевязанной руки. – Мне же больно!

Одинцов слегка пригнулся, будто бы в самом деле от боли, но тут же сделал короткое молниеносное движение – и телохранитель с недоумённым видом, раскрыв рот, начал оседать на пол. Теперь уже Одинцову пришлось его поддержать, а второй телохранитель со свирепо перекошенным татуированным лицом рванулся вперёд, по-боксёрски подняв кулаки. Лайтингер окриком остановил его и обратился к Жюстине:

– Вы отдаёте себе отчёт, миссис де Габриак?..

– Я предпочитаю, когда меня называют мадам, – оборвала его Жюстина. – И не люблю, когда испытывают моё терпение. Или вы ждёте, когда мы вызовем полицию, чтобы заявить о незаконном проникновении и нападении?.. Повторяю: эта вилла принадлежит Фонду. Ваше пребывание здесь нежелательно. Мистер Штерн, проводите мистера Лайтингера вместе с этими… воинами мáори. И распорядитесь, чтобы сюда больше не пускали посторонних.

Ноздри Лайтингера раздувались от ярости. Играя желваками, он процедил сквозь зубы:

– Удивительно вовремя умер дед… Подозрительно вовремя! Передал вам свой дом… или не только дом? А что с его коллекцией?

– Следите за новостями, – стальным голосом ответила Жюстина. – Всё, что положено знать, вы узнаете в строгом соответствии с юридической процедурой. С вашей стороны будет очень любезно, если вы как родственник мистера Вейнтрауба пожелаете вместе с Фондом принять участие в организации похорон и примете на себя хотя бы часть расходов. А теперь прощайте.

Жюстина отступила в сторону, давая Лайтингеру дорогу; Штерн снова жестом пригласил незваного гостя следовать за собой, а Одинцов легонько подтолкнул к выходу первого телохранителя.

24. Про культуру, науку и технику

– Спасибо, – сказала Жюстина троице, когда гостиная опустела. – Но драться было не обязательно.

Ева погладила Одинцова по плечу.

– Рука болит? – по-русски спросила она.

– Конечно, болит. Видела, как он меня схватил? – пожаловался Одинцов, а Мунин восхищённо сказал:

– Здорово вы ему врезали! Не понимаю: как вы это делаете?

– Достигается упражнением, – ответил Одинцов. – Могу научить, но тебе это ни к чему. Давайте лучше думать, как жить дальше.

Сообразительная Жюстина, заметив, что компания перешла на русский, предпочла отправиться по своим делам, а троица заняла облюбованное место у бассейна.

– Первым делом, – продолжал Одинцов, – надо поскорей отсюда убираться.

Ева помотала головой.

– Нет. Мы должны быть на похоронах.

– И надо подождать, пока снова откроют хранилище, – добавил Мунин.

– Дорогие мои, – закуривая, сказал Одинцов, – старика благополучно похоронят без нас. Найдётся, кому поплакать и толкнуть надгробную речь. Ева может венок отправить. Деньги есть, можем скинуться на три венка. Хотя старику от нас было нужно совсем другое…

Маячить перед камерами точно незачем, говорил Одинцов. А телевизионщиков на кладбище и вокруг соберётся уйма. И одному богу ведомо, кто там ещё будет снимать. Кстати, на вилле тоже стало неуютно. Слишком много любопытных вокруг.

– Тебя, – Одинцов повернулся к Еве, – и без того несложно вычислить, а если ты появишься на похоронах, будешь совсем как на ладони. С этого момента счёт пойдёт на дни или даже на часы. Ты свидетельница убийства, не забывай, и связана с флешкой Салтаханова. Таких обычно зачищают. Как говорится, ничего личного, просто порядок есть порядок…

Одинцов смерил Мунина сочувственным взглядом и продолжил:

– Ты с нами заодно, никуда не денешься. Видно, судьба… Ждать, пока откроют хранилище, можно до следующей пятницы, а можно до зимы или вообще до Судного дня. Сколько – даже Жюстина не знает… А у меня совсем просто. Паспорт чужой, коронеру я не понравился, внуку тем более, на границе наследил и до сих пор не получил от Бориса запись убийства, хотя из России сбежал ради этого. Вывод: нам всем надо убираться, и поскорее.

– В Израиль? – спросила Ева.

Мунин поднял голову.

– Почему в Израиль?

– Потому что туда летит Борис, – пояснил Одинцов. – В Калифорнии прихватить уже не успеем. Значит, Израиль. Тебе-то что? На историческую родину посмотришь.

– Можно и в Израиль, – согласился Мунин. – Только с одним условием.

Ему не давали покоя Урим и Туммим: историк хотел довести до конца исследование и связать камни с Ковчегом Завета. Даже если Одинцов был прав, и в коллекции Вейнтрауба хранились не две реликвии, а две пустышки, – Мунин твёрдо решил раскрыть тайну Ковчега целиком.

Ева, как и две недели назад в Старой Ладоге, стояла на стороне Мунина – и с ещё большей убеждённостью. Дело даже не в том, что надо закончить начатое, говорила Ева, старательно подбирая русские слова. Кроме любопытства и амбиций существуют моральные обязательства. Троица дала Вейнтраубу слово – решить древнюю загадку, а взамен получила пусть не ключ к загадке, но возможность найти этот ключ. Старик открыл им Урим и Туммим. И вдобавок выправил Одинцову документы, без которых пришлось бы возвращаться в Мексику прежним путём, рискуя погибнуть на горной границе.

– Хельмут верил в нас, – говорила Ева, – иначе не стал бы тратить такую кучу денег.

Одинцову пришлось согласиться: крыть было нечем. Федерация Сент-Киттс и Невис выдаёт паспорта за инвестиции. Судя по документам из конвертов Штерна, каждый из троих стал инвестором, купив на островах недвижимость ценой в полмиллиона долларов. Значит, только за это Вейнтрауб отдал полтора миллиона. Можно предположить, в какую круглую сумму обошлось упомянутое Штерном небольшое ускорение процедуры выдачи паспортов, если вместо двух месяцев она заняла считанные дни. Виза в каждом паспорте с отметкой о прибытии в США – тоже расходы не копеечные. Карты социального страхования, солидные счета в Национальном банке Сент-Киттс и Невис, платиновые кредитки с новыми именами… Всё это даже без учёта прочих затрат на троицу обошлось Вейнтраубу в целое состояние.

Одинцов смотрел на тлеющий в сумерках огонёк сигареты и дым, который сносило дуновением океанского бриза. Он думал о том, как последовательно старик выполнял наказ Джона Рокфеллера – не бояться больших расходов, а бояться маленьких доходов. Расходы выражались семизначным числом, и Вейнтрауб собирался с лихвой окупить инвестиции. Окончательно раскрытая тайна Ковчега позволяла это сделать.

Снабдить троицу новыми документами – жест щедрый и дальновидный. В путешествиях под новыми именами Одинцов, Ева и Мунин становились невидимками для поиска по базам данных, для пограничников и полиции, но для сотрудников Вейнтрауба не составляло труда за ними следить. В любой момент Штерн с другими посвящёнными могли раскрыть инкогнито троицы. Вот почему секретарь Вейнтрауба был уверен, что сумеет убедить их продолжать исследования. Чем не шантаж, когда и шантажировать не надо? Достаточно намекнуть, что паспорт может быть обнулён так же молниеносно, как выдан, а нелегала без паспорта немедленно арестуют в любой уважающей себя стране…

Одинцов усмехнулся при мысли о предусмотрительности старика. Для оформления документов нужны фотографии, анкеты, образцы подписей и тому подобное. Похоже, игра с новыми биографиями началась ещё весной. Удобнее всего было подготовить всё необходимое, когда Одинцов, Ева и Мунин попали к Вейнтраубу в руки. А теперь он узнал, что троица опять зашевелилась, и привёл в действие механизм, который держал наготове, чтобы через несколько дней получить паспорта с остальным антуражем. Очень дальновидно!

Перед ужином Штерн подтвердил мысли Одинцова и признался:

– Только водительских лицензий нет. Сперва забыли, а потом не успели.

В паспортах у Одинцова и Мунина значилась одна и та же фамилия – Майкельсон.

– Это ещё зачем? – спросил Одинцов.

– Номера паспортов идут подряд, – сказал Штерн. – Значит, вы получали их одновременно. Путешествовать вы будете вместе. Логично, если вы отец и сын: это вызовет меньше подозрений. Или вы хотите, чтобы вас принимали за любовников?

Одинцов и Мунин переглянулись.

– Чёрт знает что такое, – пробурчал Одинцов. – Папа Карло и его еврейский сынишка Конрад… Конрад Карлович Михельсон… Вы издеваетесь?!

Дело было не в именах, которые напоминали про персонажей известных русских книг. Для вечного холостяка Одинцова и круглого сироты Мунина роли отца и сына обещали стать серьёзным испытанием. Но Вейнтрауба со Штерном, похоже, такие психологические тонкости не интересовали. Ева тоже обратила внимание только на безупречную логику. Она говорила о другом:

– Старый Хельмут верил в нас. И я верю, что мы сможем выяснить, как Урим и Туммим коммуницировали с Ковчегом… Чёрт возьми, мы можем хотя бы попробовать это сделать! Мы должны попробовать! Весь мир зависит от того, получится у нас или нет, понимаете?.. Мы обязаны! Если мы не используем любую, даже самую маленькую возможность, я… – Ева оглядела Одинцова и Мунина. – Я перестану вас уважать. Слышите, вы, мужчины?!

Штерну и Жюстине уговаривать никого уже не пришлось.

Мунин был намерен в любом случае заниматься тайной Ковчега дальше – в одиночку или в компании Одинцова с Евой. Урим и Туммим его только подстегнули.

Одинцов не прекословил Еве, однако уважение тут было ни при чём. Хотят его компаньоны решать древние загадки? На здоровье. Вряд ли он сможет помочь мозгами – этого добра у Евы с Муниным и без него хватает. Но парочка не только умные мысли генерирует: она и проблемы создаёт одну за другой. Задача Одинцова – защищать обоих, чтобы по возможности не отвлекались и жили спокойно. А там, быть может, Урим и Туммим действительно раскроют свой секрет, или учёные без них сумеют найти подход к Ковчегу, и тогда задача Вейнтрауба перестанет существовать сама собой…

В любом случае надо было как можно скорее выцарапать у Бориса запись убийства Салтаханова, чтобы понять, наконец, кто может угрожать Еве, и нейтрализовать угрозу.

Жюстина как директор Фонда не возражала против отъезда сотрудников.

– Работайте, где вам удобнее, – сказала она. – Наш учредитель считал, что вами бесполезно управлять, и я с ним согласна. Надо помогать и подстраиваться… О’кей! К тому же в ближайшее время здесь вам будет совсем не до работы, а мне не до вас. Сперва похороны, потом всё-таки надо начать пиар-кампанию Фонда. И ещё этот внук…

– Мистер Вейнтрауб считал Генриха подонком, – сказал Штерн. – Я знаю его с детства и могу подтвердить: мистер Вейнтрауб не ошибался в людях.

– Такие умеют портить кровь. – Жюстина вздохнула. – Впереди у нас как минимум череда судебных исков, а это надолго.

– Попробует отсудить дом? – предположил Мунин.

– Если бы только дом… Мистер Вейнтрауб оставил Фонду всё своё состояние, – сказала Жюстина, и Одинцов присвистнул. – Вот именно. Когда-то старик Хилтон сделал то же самое. Он всю жизнь создавал сеть отелей, а незадолго до смерти продал, и все деньги от продажи передал на благотворительность. Денег там было на порядок меньше, зато наследников на порядок больше. Они судились лет десять, чтобы оспорить завещание.

– И как, успешно? – спросил Одинцов.

– Кое-что смогли отсудить. На хлеб с маслом хватило.

Мунина деньги не интересовали.

– А что будет с коллекцией? – спросил он. – И когда всё-таки вы откроете хранилище?

Жюстина развела руками.

– Если не найдутся коды разблокировки, очевидно, хранилище можно будет вскрыть по решению суда. С полицией, понятыми и так далее. Слухов про коллекцию много; можно сказать, все про неё знают, и внук не исключение. Но никому, кроме нас, точно не известно – какие экспонаты на самом деле собрал Вейнтрауб. Даже если их страховая оценка не превысит состояние нашего учредителя, – она окажется с ним сопоставима. Лайтингер потребует арестовать коллекцию и будет за неё судиться. Если так, тем лучше: нам это только на руку. Сделаем вскрытие хранилища и суды стержнем пиар-кампании, оповестим о сокровищах Вейнтрауба весь мир, начнём переговоры о выставках с Лувром, Эрмитажем, Уффици… Такой встряски у музейщиков не было за всю историю, уж поверьте. Изолировать коллекцию они не позволят. Лайтингеру придётся воевать со всем культурным сообществом, да и с политиками тоже. Понятно, что он проиграет, – никакие адвокаты не помогут. А в надёжной охране можете не сомневаться. И камни всегда будут для вас доступны.

За ужином Ева с Муниным сцепились в споре.

Ева предлагала соединить усилия историка и математика, чтобы представить себе людей, которые три тысячи лет назад использовали Урим и Туммим. Это позволит создать математическую модель их поведения, говорила она, и путём расчётов предсказать человеческие действия – как вперёд по хронологии, так и назад. После отладки модель сможет уверенно предсказывать любое известное событие, то есть предсказания неизвестных событий тоже будут справедливы. Останется только распространить расчёты на Зубакина с его предшественниками и последователями. Хотя вполне возможно, что коммуникацию между камнями и Ковчегом удастся разгадать даже раньше.

Мунин, которого поддерживала Жюстина, энергично возражал.

– Ты хочешь математизировать историю и культуру! – горячился он. – Но их можно только оцифровать, и то лишь в материальной части. А описать строгими формулами не получится ни живопись, ни литературу, ни – в конце концов! – человеческие поступки, которые формируют историю… В том и суть, что они слишком непредсказуемы. Они иррациональны, как твоё любимое число «пи»! Поверить алгеброй гармонию не-воз-мож-но!

Взволнованный историк затруднился с точным переводом цитаты из Пушкина, но смысл донёс. Он говорил о широком поле непредсказуемости, в котором существует любой человек, – особенно тот, кто занимается творчеством. Даже у древнего крестьянина или скотовода всегда был выбор, говорил Мунин, не говоря уже про писателей, художников и царей. Юлий Цезарь мог остановиться у пограничной реки Рубикон и распустить армию, как полагалось, а он перешёл со своими легионами на другой берег – и сделался единовластным правителем Рима. Леонардо мог написать Леду с лебедем на пурпурном брачном ложе, как Микеланджело, а написал на пасторальном фоне в окружении детей… В поле непредсказуемости лежат бессчётные пути, которые в конечном итоге определяют разницу между наукой и техникой, говорил историк.

– Наука и техника – это практически одно и то же, – говорила Ева, но Мунин возражал:

– Нет, нет и нет! Это не одно и то же. Это даже не синонимы. Потому что техника логическим путём развивает то, что уже создано наукой. Техника предсказуема. Вспомни писателей… ну, например, Жюля Верна, Артура Кларка или Айзека Азимова. Ивана Беляева ты не знаешь… Их называют гениальными предсказателями, потому что в своих романах они описывали то, что учёные изобрели только через многие десятки лет. Но на самом деле это были не предсказания, а логическое развитие исходных данных, которые писателям предоставляла современная наука. Это такое…

Мунин, как совсем недавно Вейнтрауб, попытался пальцами показать, будто тянет длинную нить, и Ева подсказала:

– Линейный процесс?

– Да, развитие техники – это линейный процесс. Берут старое, достраивают в предсказуемом направлении – получается новое. А развитие науки – это неразрывное переплетение и постоянное взаимное влияние предсказуемых процессов – и непредсказуемых процессов. Случайный взрыв и внезапный вихрь!

Одинцову нечего было прибавить к заумному разговору. Поэтому он захватил в баре стакан любимого напитка и в наступившей темноте, которую разгоняли светом декоративные фонарики, ушёл по лужайке к берегу залива. Там Одинцов собирался выкурить под виски пару вечерних сигарет и всё же купить что-нибудь через виртуальный магазин по корпоративной карте Сергеича – с таким расчётом, чтобы покупка выглядела сделанной в Мексике и была доставлена по мексиканскому адресу.

Раздумывая, кого и чем осчастливить, Одинцов взялся за настройку электронной почты в смартфоне. За последнее время он сменил несколько гаджетов, и почта ему была не нужна, но тут предстояло при заказе указать электронный адрес.

Одинцов не ждал писем, а фильтры спама использовал самые суровые. Тем удивительнее было увидеть среди нескольких банковских уведомлений сообщение с неизвестного адреса.

Содержание письма Одинцова ошарашило.

25. Про «Титаник», дядю и тётю

Мунин всё не унимался и продолжал с жаром красноречиво растолковывать Еве свою мысль.

– Вот смотри. Есть библейская фраза: «Не хлебом единым жив человек», – говорил он. – У нас её используют даже те, кто не знает, откуда она взялась… У вас тоже? Вот видишь… Самый простой смысл: человеку нужна не только еда для тела, но и духовная пища. А на самом деле смысл в том, что кроме обязательного хлеба у каждого есть выбор из множества возможностей. Почему одного презирают, а другого объявляют святым? Потому что заслужили! Первый выбрал грех, а второй выбрал добродетель. Если бы выбора не было, каждый прошёл бы по единственному пути. Никакой заслуги в этом нет, презирать или прославлять не за что. Но в поле возможностей выбор есть всегда. И заслуга человека – как раз в том, что он выбрал. Люди с момента своего появления на земле постоянно выбирают одну из многих возможностей. А в результате складывается история человечества…

Историк нервно расхаживал по гостиной перед Евой, которая живописно полулежала на диване с бокалом вина, вытянув бесконечные ноги.

– Ты знаешь принцип неопределённости Гейзенберга? – спросила она. – Нет?.. Если совсем просто, это значит, что чем больше внимания ты даёшь одной вещи…

– Не даёшь, а уделяешь, – поправил Мунин. – По-русски внимание уделяют.

– Хорошо, чем больше внимания ты уделяешь одной вещи, тем меньше внимания ты уделяешь всему остальному. Про феномен Баадера – Майнхоф ты не слышал тоже?

– Это, по-моему, что-то вроде закона Бойля – Мариотта, – пробормотал Мунин, который плавал в точных науках.

– Ха! – Ева развеселилась и со всегдашним удовольствием просветила своего коллегу.

Жил в Германии такой террорист по фамилии Баадер. За свои преступления он сел в тюрьму, но его со стрельбой освободили другие террористы во главе с женщиной по фамилии Майнхоф. Они стали любовниками и несколько лет грабили банки, убивали людей… В общем, ужас. Наконец, их поймали, судили, и оба умерли в тюрьме. Это было в семидесятых. А через двадцать лет про банду Баадера – Майнхоф рассказали на какой-то американской радиостанции. То ли сочетание фамилий звучало непривычно и привлекало внимание, то ли рассказ был слишком хорош, но парочку стали обсуждать тут и там. А в результате многие слушатели пожаловались, что в последнее время слишком часто слышат об этих террористах. Психологи назвали такое искажение сознания иллюзией частотности, а потом присвоили феномену имена бандитов.

– Баадер и Майнхоф не учёные, – говорила Ева, – это кровавые гангстеры. Их помнят только из-за иллюзии частотности. Например, ты узнал слово. Тебе начинает казаться, что его все часто говорят. Хотя просто раньше ты его не знал. Слышал, но не давал… не уделял внимания. Это феномен Баадера – Майнхоф. Ты раньше не знал про Федерацию Сент-Киттс и Невис. Теперь узнал. Когда слышишь название один раз и два, мозг принимает это как начало системы. Тебе начинает казаться, что теперь все говорят про Сент-Киттс… О’кей, русские случайно слышат, как американец говорит: «Россия», и думают, что американцы говорят про Россию всё время. Иди в Майами, спроси кого хочешь. Никто не знает, где Россия. Никто не говорит про Россию, кроме богатых русских, которые живут в Майами. Но ты думаешь, что все говорят. Это феномен Баадера – Майнхоф.

Мунин смотрел на Еву исподлобья.

– И что?

Тут в гостиной появился Одинцов. Он скользнул взглядом по компаньонам и опустился в кресло. Ева бросила ему:

– Я уже думала, тебя русалки украли в океан, – и продолжила вразумлять Мунина.

Она говорила, что подсознание умеет обманывать. Оно использует два когнитивных искажения, связанных с особенностями человеческой психики. Первое – это селективное внимание. Из огромного потока информации подсознание выхватывает маленький кусочек. Он такой же, как другие, но для тебя становится особенным. И тут подсознание использует второе когнитивное искажение. Большинство людей консервативны. Человек очень не любит, когда его точка зрения оказывается ошибочной. Поэтому подсознание тебе подыгрывает. Убеждает в том, что выбранный информационный объект – особенный, и к нему приковано всеобщее внимание.

– Вот твой выбор, – сказала она. – Два когнитивных искажения. Два трюка разума. Феномен Баадера – Майнхоф.

– Ты меня запутала, – признался Мунин, а Ева наконец обратила внимание на странное выражение лица Одинцова и спросила:

– Что-то случилось?

– Как сказать, – ответил Одинцов. – Принимайте в семью… братья и сéстры.

Мунин зыркнул на него с подозрением.

– Репетируете папу Карло?

– Привыкаю. Получил результаты анализа ДНК. Можете поздравить: я тоже ваш родственник.

– Да ладно! – чужим голосом сказала Ева с невесть откуда взявшейся интонацией базарной бабы и рывком села на диване. – А я-то думаю, чего меня к тебе тянет… братик!

– Хреновая шутка, – откликнулся Одинцов. – Полный бред. А Вейнтрауба нет и спросить не у кого. Надо клинику брать за кадык.

Ева поднялась и пошла к нему, приговаривая:

– Насчёт инцеста можешь не переживать. В третьем поколении это уже не грех и безопасно для генетики. У нас точно разные бабушки… Покажи, что тебе прислали.

– Нá, смотри. – Одинцов передал ей смартфон. – У меня от родственников секретов нет.

– Враньё это всё, – заявил Мунин. – Просто Вейнтрауб нас потроллил. Отомстил за то, что без Ковчега остался. Мы же анализы сдавали два месяца назад, больше даже. Откуда он мог знать, как всё будет?

– Посмотри свою программу, – велела ему Ева.

Мунин послушно вытащил из кармана смартфон, потыкал в экран и удивлённо хмыкнул.

– У меня данные обновились. Теперь здесь два ближайших родственника. Вы оба.

– Значит, программа срабатывает, когда мы к ней обращаемся, – задумчиво сказала Ева. – Вводим сырые данные, она каждый раз их заново сравнивает с базой и даёт результат… Слишком сложно для шутки. А результаты похожи на правду.

Одинцов и думать забыл, что в госпитале за компанию с Муниным отправил слюну на анализ в две клиники. Результаты ему прислали в тот же день, что и Мунину, только Одинцов уже был в дороге и почту не проверял. Собственно, к интерпретации анализа претензий у него не было: вся родня – северные славяне со скандинавами, остальное на уровне статистической погрешности…

Мунин вынес вердикт:

– Викинг! Хотя в вашем случае, учитывая многие нюансы, лучше сказать – русь.

– Понятное дело, вопросов нет, – сказал Одинцов. – Но каким тогда боком вас ко мне пристегнули?

– Может, всё-таки тебя к нам? – Ева вернула ему смартфон, и Одинцов пробурчал:

– Друзей твоих надо тряхнуть… которые люди в белых халатах…

– Не успеем, – сказал Мунин, и Ева подтвердила:

– Далеко. Наша лаборатория и клиника в Хьюстоне, штат Техас. А мы завтра летим в Израиль. У тебя же есть ответ оттуда? Там всё рядом. Сходишь в клинику и попросишь объяснений.

– Завтра, завтра… – пробурчал Одинцов. – Штерн, конечно, спит?

– Спит, – сказала Ева. – Нам тоже пора, день тяжёлый будет. Мне тебя ждать, родственник?

Одинцов взглянул в её смеющиеся глаза, и семь вздохов для принятия решения ему не понадобились.

Штерн был призван к ответу перед ранним завтраком, но не рассказал ничего внятного про генетический анализ.

– Мистер Вейнтрауб посвящал меня далеко не во все свои дела, – твердил он, и Одинцову пришлось отступить…

…а Штерн объявил троице, что в Израиле их будут встречать; посетовал на то, что не сможет проводить гостей лично, и куда-то умчался.

За завтраком Жюстина, поднаторевшая в официальных церемониях, произнесла патетичную напутственную речь. Правда, она быстро сменила тон и уже по-человечески призналась, как трудно начинать работу Фонда с похорон и противостояния с Лайтингером. Сказала, что ей будет очень не хватать поддержки трёх друзей, но…

– Вам предстоит решить намного более важную и сложную задачу. Учредитель Фонда был уверен в вашем успехе. Я тоже уверена. Для успеха у вас есть всё. Только – простите за такое сравнение! – у пассажиров «Титаника» тоже было всё. Головокружительные планы, деньги, слава… здоровье, в конце концов. Им не хватило одного: удачи. Я очень желаю вам удачи, друзья мои. Если от меня понадобится любая помощь, обращайтесь без колебаний.

«Роллс-ройс» миновал полицейские кордоны на выезде с виллы и в считаные минуты домчал путешественников к аэропорту Майами. Приехать надо было загодя: единственный прямой рейс в Израиль выполняла израильская авиакомпания «Эль-Аль», и агенты собственной службы безопасности компании перед регистрацией беседовали с каждым пассажиром. На это уходило много времени.

– У них всегда так, – сказал Одинцов. – Называется интервью. На любом рейсе. Зато с шестьдесят восьмого года израильский самолёт ни разу не угоняли. Работают супер, приятно посмотреть. Самая безопасная компания в мире… Сервис у них, правда, паршивый, – добавил он, – как и вообще сервис в Израиле, но безопасность на высоте.

– Ты с ними уже летал? – спросила Ева и, когда Одинцов угукнул, помянув свои путешествия с Вараксой, сказала: – Смотри, не проболтайся. У них в базе не может быть Майкельсона. Ты никогда не был в Израиле!

Одинцов снова восхитился сообразительностью Евы, хотя для профессионала её предупреждение было лишним. Зато Мунину не мешало напомнить, что он – не знаменитый историк, а Конрад Майкельсон, простой парнишка с Карибских островов, и путешествует в компании отца с его подругой. Ева тоже летела с новым паспортом.

Лентами на столбиках израильтяне отгородили в зоне регистрации площадку, где за миниатюрными высокими трибунами агенты «Эль-Аль» в строгих костюмах разговаривали с пассажирами – один на один.

– Держимся свободно, идём все вместе, – тихо скомандовал Одинцов, первым пересёк линию ограждения и уже в голос обратился к молодому агенту: – Здравствуйте! Мы вместе летим. Мы семья.

– Но это ещё не точно, – подхватывая игру, с томной улыбкой сказала Ева. – Не торопи события, Карл!

Агент устоял под её взглядом с поволокой. Выражение его лица оставалось бесстрастным, пока он просматривал паспорта Федерации Сент-Киттс и сличал фотографии с владельцами.

– Что с вашей рукой, мистер Майкельсон? – спросил агент.

Раны на Одинцове заживали, как на собаке. Врач перед выездом разрешил оставить только тугую повязку, но Одинцов рассудил, что рука на перевязи образу не помешает, а на вопрос ответил, как и коронеру:

– Неудачно искупался.

– Потому что мы в Штатах, а не дома, – вступил Мунин. – Там была табличка, что купаться нельзя.

Одинцов мысленно похвалил историка за находчивость и по-отечески ласково сказал:

– Конни, сынок, постарайся хотя бы две недели не расстраивать папу.

Щёки Мунина мгновенно залились краской. Сынком его ещё никто никогда не называл. Впрочем, румянец выглядел органично: агент «Эль-Аль», по всей видимости, списал его на внутрисемейные сложности и продолжил расспрашивать.

– Вы уже бывали в Израиле?.. У вас там есть родственники, друзья?.. Вы летите к кому-то в гости?.. Где вы собираетесь остановиться?

– Мы туристы. – Одинцов назвал отель, забронированный Штерном. – Хотим посмотреть Иерусалим, крепость Акко… ну, и другие святые места. На Мёртвое море съездим.

– Мы хотим сделать тест ДНК, – сказала Ева, ласково погладила Одинцова по плечу и прибавила: – Проверим генетику, пройдём обследование и уже тогда решим, семья мы или нет.

Одинцов покосился на неё.

– Спасибо, милая, – сказал он. – Не думаю, что это интересно кому-то, кроме нас.

– Вы сами собирали свои чемоданы?.. В багаже нет чужих вещей, посылок?.. Вас никто не просил что-нибудь передать в Израиле?

Всё тем же ровным тоном агент задал ещё несколько простых вопросов, получил простые ответы и пропустил троицу к стойке регистрации. Оттуда они отправились на паспортный контроль. По пути Одинцов уже вслух похвалил своих спутников.

– Милая, ты была неотразима… Конрад Карлович – молодец. Держался как надо. Оценка «отлично».

– А зачем он про чемоданы спрашивал? – поинтересовался Мунин.

– Чтобы ты бомбу на борт случайно не пронёс, – ответила Ева, и Одинцов добавил:

– Вообще их учат спрашивать о чём угодно. Хоть о погоде, хоть о счёте футбольного матча. Они ведь не только ответы слушают, но и на реакцию смотрят. Им важно – как ты отвечаешь. Волнуешься или нет. Смотрят, знаешь ли ты ещё кого-то из пассажиров, не пытаешься ли это скрыть… Психология! Там нюансов много.

Общение пассажиров с агентом «Эль-Аль» заметно удлинило предполётную процедуру: из-за этого и пришлось выехать раньше. Оставшееся время троица провела, как в любом другом аэропорту. Перекус в ресторанчике, переход к зоне вылета… По пути в магазине duty free были куплены вино и виски – чтобы у евреев по магазинам не бегать, объяснил Одинцов.

Бизнес-класс «Боинга» порадовал непривычным для Одинцова комфортом, зато Мунин с видом знатока протянул:

– Да-а… Не первый класс.

Ева с Одинцовым сдержали смех и не стали напоминать историку, что на самолётах он летал пока всего два раза в жизни: самым простецким эконом-классом из Петербурга в Лондон – и оттуда в Майами, когда Вейнтрауб расщедрился на первый класс. Троице предстояло провести в воздухе двенадцать часов, поэтому повышенный комфорт был не лишним.

Когда они заняли места, Одинцов с интересом повертел в руках набор для пассажиров бизнес-класса – в запаянной упаковке лежали беруши, маска на глаза, щётка с зубной пастой и безразмерные носки. В комплект входила миниатюрная бутылочка сока. Одинцов расправился с нею одним глотком и спросил Мунина:

– Что это ты зарделся, как маков цвет, когда я тебя сынком назвал?

– Не привык, – пробурчал тот.

– Привыкай. Нам этот спектакль ещё долго играть… А ты вообще своих родителей помнишь хоть немного?

Мунин отвернулся к иллюминатору. Когда он откровенничал о своём детстве в Лондоне, лопоухая гламурная телевизионщица задавала похожие вопросы. Но ей отвечать желания не было, а тут спросил Одинцов, который раньше этим не интересовался. Видно, и на него повлияла игра в отца и сына…

– Не помню совсем, – сказал Мунин, снова повернувшись к Одинцову.

Его вдруг словно прорвало. Уж если британскому телевидению он выложил свою детдомовскую историю, здесь-то к чему запираться?!

Мунин рассказал, что его нашли в поезде, который шёл с территории Украины в Россию. Советский Союз несколько лет как распался, на границе у пассажиров проверяли паспорта; вагон был плацкартный, народу полно, кто-то входил, кто-то выходил… В суматохе кулёк со спящим младенцем на третьей полке просмотрели. А когда младенец проснулся и заверещал, уже никто не смог сказать – откуда он взялся.

– Это я по рассказам знаю. Слышал обрывками, когда подрос, – говорил Мунин. – Меня сдали в полицию… то есть, тогда ещё милиция была… Одеяльце на мне развернули, нашли то ли билет до Петербурга, то ли какую-то бумажку. А я же маленький, описался с ног до головы, бумажка промокла, и на ней смогли только фамилию разобрать. Хотя опять же неизвестно – фамилия это была, или ещё что; моя фамилия или нет… Решили, что моя. Стали выяснять: то ли меня забыли, то ли подбросили. Но так и не выяснили.

Мунин рассказал, как мотался по детским домам. Как немного подрос и решил сам найти своих родных. Как выяснял историю фамилии.

– Во времена Российской империи Мунины селились в окрестностях Харькова, – говорил он. – У евреев часто использовали патронимы… Это фамилии, которые образуют от имени отца или деда. А как вы думаете, от какого имени пошла фамилия Мунин?

Историк, сам того не замечая, оседлал любимого конька.

– Моня? – осторожно предположил Одинцов, боясь обидеть парня.

– Муня или Муне, – поправил тот. – Имя вообще-то из Германии. В смысле, в тринадцатом веке Германии ещё не было, но евреи там уже были. Они называли эту местность – Ашкеназ, а себя ашкеназами, потому что считались потомками Аскеназа, который был внуком Яфета.

– Погоди-погоди, – нахмурился Одинцов, – вы же семиты! Это мы потомки Яфета, а евреи пошли от Сима…

– Не мешай! – одёрнула его Ева и попросила Мунина: – Рассказывай. Это ты всё в детстве узнал?

Мунин усмехнулся.

– Нет, конечно. Это уже потом, просто между делом. Есть версия, что Аскеназ был предком скифов и сарматов, но тут отдельный разговор… Значит, ашкеназы, которые жили в будущей Германии, говорили на идиш. Это германский язык, он здорово на немецкий похож, только азбука еврейская… Ну, не важно. Так вот, имя царя Соломона на идиш тогда произносили как Муня или Муне.

– А Мунин – значит сын Соломона или внук Соломона? – снова встрял Одинцов. Ева ткнула его в бок, но не смогла удержать от следующего вопроса: – Если ты так хорошо всё знаешь, и фамилию от тринадцатого века до Харькова проследил, и с документами работать умеешь, и в архивах можешь сидеть, сколько влезет, – почему ты свою семью не нашёл за столько лет?

– Не захотел. – Историк притих на мгновение. – Нет, не так. Сначала я очень хотел. Из-за этого читать научился раньше других детдомовских и всю библиотеку прошерстил. Искал, читал всё подряд, выписки делал; у меня их воровали, я снова делал и память тренировал, чтобы всё в голове держать… Письма пробовал писать в разные конторы. Искал, искал, искал…

Сразу после взлёта, когда стюардессы раздавали обеденное меню, Ева попросила принести воды, но Мунин захотел вина. Время от времени он прикладывался к бокалу. Допил первый, взял второй и продолжил:

– В общем, я долго искал, а потом подрос и подумал: что за хрень?! Я ребёнок. Я заперт в детском доме и мало что понимаю. Но при этом рою землю. А эти… взрослые, которые меня ещё младенцем потеряли, палец о палец не ударят, чтобы ребёнка найти! Меня же не в чистом поле выронили неизвестно где! Я ехал в поезде. Откуда – примерно известно, куда – известно точно. Что, трудно было за столько лет опросить людей на станциях? Трудно было в полицию обратиться? Наверное, не каждый день в плацкартах младенцев находят…

Мунин залпом осушил бокал и потребовал налить ещё.

– Варианта два, – сказал он. – Либо меня нарочно бросили, чтобы никогда не искать, и чтобы даже следов никаких не было. Подберут добрые люди – хорошо, а сдохну – туда мне и дорога. Это первый вариант. И на хрена мне таких родителей искать? А второй вариант – они умерли, погибли, не знаю… Раньше, позже – какая разница? Главное, их больше нет на свете. Искать некого.

От нервного напряжения историк быстро захмелел и, похоже, потерял интерес к рассказу.

– Вот и всё, собственно. Решил я больше поисками не заниматься. Что так, что эдак – у меня никого нет.

– Мы есть, – помолчав, сказал Одинцов.

Мунин бросил на него осоловелый взгляд.

– Да враньё вся эта экспертиза, вы же сами говорили… А я про настоящую родню. Про отца, про мать… В крайнем случае про дядю с тётей или бабушку с дедушкой…

– На бабушку с дедушкой мы с Евой не тянем, это точно, – согласился Одинцов. – На отца и мать тоже. А на дядю с тётей – вполне.

Ева снова ткнула его в бок.

– Дядя! Дай мальчику отдохнуть.

26. Про стрельбу из-за горы и нежданную встречу

Насчёт еврейского сервиса Одинцов оказался прав: даже в бизнес-классе пассажиров кормили так себе. После обеда, когда стюардессы разносили кофе, Мунин попросил сливок, но и тут его ждало разочарование.

– У них всё кошерное, – сказал Одинцов. – Мясное с молочным смешивать нельзя. Дадут они сливок, а вдруг ты за обедом колбаски навернул?.. Братья о тебе заботятся, чтобы не оскоромился случайно. Цени!

Преимущества бизнес-класса сказались, когда сытую компанию сморил сон. Расстояние между рядами кресел было достаточным для того, чтобы даже Ева смогла свободно вытянуть свои длиннющие ноги. Голова её покоилась на плече Одинцова, который тоже вздремнул вполглаза. После пробуждения всем пригодились зубные щётки с пастой, и протрезвевший Мунин сменил гнев на милость: конечно, не первый класс, но – неплохо, неплохо.

– Как дальше жить будем? – спросил Одинцов.

– Счастливо, – тут же ответила Ева. – Особенно если ты на каждом шагу не будешь спорить.

– И особенно когда разговор идёт на специфические темы, – добавил Мунин.

– Э-э, братцы, – обиженно протянул Одинцов, – да вы, похоже, так ничего и не поняли… Я же вас не просто так шпыняю! Вы злитесь, активизируетесь, и головы у вас лучше работают.

Историк возразил:

– Головы у нас и так в порядке. Нам бы лучше не отвлекаться.

– Добро, – сказал Одинцов. – Представь, что у тебя есть пушка. Перед тобой гора. Тебе надо попасть в цель, которая расположена за горой. Ты её не видишь. Как быть?

– Можно рассчитать траекторию снаряда, – сказала Ева; Мунин предусмотрительно промолчал.

– Как ты её рассчитаешь, если неизвестно, куда стрелять? Я же сказал, что цель за горой, но не сказал, где… Есть мысли?.. Нет?.. А всё просто. Я остаюсь возле пушки, а вы отправляетесь на новые позиции далеко в стороны. Ты направо, ты налево. Теперь у нас есть две новые точки зрения взамен одной слепой. Вы видите, что происходит за горой, видите цель. Каждый передаёт мне направление на неё, и остаётся только выстрелить в точку, где эти направления пересекаются. Бабах! – цель поражена, боевая задача выполнена.

– Я имел в виду, что вы спорите, даже когда речь заходит на узкоспециальные темы, – промямлил Мунин.

– И правильно делаю, – сказал Одинцов. – Потому что результат обеспечивает именно разница позиций. Если бы наши точки зрения совпадали, в них не было бы никакого смысла. Мы трое были бы не нужны. В том и прелесть, что мы смотрим с разных точек зрения. И поэтому есть шанс попасть в цель за горой… В общем, простите, конечно, только я вас шпынял и шпынять буду. А теперь повторяю вопрос: как жить дальше?

За оставшееся время полёта троица успела снова вкусить скудных плодов израильской кулинарии, ещё разок вздремнуть – и наметить примерный план действий в Израиле. Правда, этот план с самого начала пришлось корректировать.

В аэропорту «Бен-Гурион» компания долго топталась в духоте переполненной зоны прилёта перед паспортным контролем. Пограничники работали медленно.

– Тоже на психику давят? – предположил Мунин. – Ждут, что у террористов нервы не выдержат и они себя выдадут?

– Чёрт их знает. По-моему, обычный бардак, – проворчал Одинцов. – Или не выспались просто.

Из Штатов троица вылетела в полдень; теперь там была полночь, а в Израиле – уже семь утра.

– Это хорошо, – говорила Ева, – целый день впереди.

Когда контроль был пройден, троица направилась к выходу из аэропорта. «Бен-Гурион» расположен между Иерусалимом и Тель-Авивом. Одинцов планировал отправиться не в тот отель, который Штерн забронировал в Тель-Авиве, а в Иерусалим; снять гостиницу неподалёку от Старого города и там уже решить, как подобраться к Борису. Бывший муж Евы должен был выступать на конференции в Иерусалиме, и его, по всей видимости, продолжали стеречь охранники, приставленные Вейнтраубом. По ходу дела Одинцов собирался навестить иерусалимскую генетическую клинику, чтобы разобраться в результатах анализа ДНК. Тем временем Еве и Мунину предстояло поломать головы над секретом Зубакина и древних камней.

– Genius loci, – многозначительно говорил историк. – Гений места, здешний дух. Всё начиналось в Иерусалиме. Ковчег отсюда, Урим и Туммим отсюда… Точно вам говорю, нам поможет гений места!

– А вот и он по нашу душу. – Одинцов указал компаньонам на невысокого толстячка с плакатом «2 Michaelson 2». – Милая, по-моему, тебе здесь рады меньше, чем нам…

Отчего-то Еву на плакате не упомянули, но толстячок обрадовался всей троице и, когда гости подошли, проводил их на парковку к белому микроавтобусу с занавесками на окнах.

– Прошу садиться, – сказал толстячок, – я погружу чемоданы.

Он откатил зарокотавшую пассажирскую дверь, и знакомый бархатный голос произнёс из салона традиционное местное:

– Шалом!

В салоне путешественники с удивлением увидели Штерна. Он по обыкновению был одет в костюм, но не плотный тёмный, а лёгкий светлый. Привычка – вторая натура, хотя и малопригодная для Израиля: несмотря на утреннее время, здесь уже становилось жарко.

– Как долетели? – осведомился Штерн.

– Прекрасно, – ответила Ева. – Зря вы не составили нам компанию.

– Почему надо было лететь порознь? – спросил Одинцов.

Со Штерном они расстались вчера утром в Майами. Выходит, он стартовал немногим раньше троицы на частном самолёте, поскольку добрался до «Бен-Гуриона» быстрее, чем прямой рейс. Дорогое удовольствие! И к чему такие сложности?

– Скоро вы всё узнаете, – без изысков ответил Штерн.

По пути через кордоны, опоясывающие аэропорт, он обмолвился, что везёт троицу всё же в Тель-Авив, а не в Иерусалим, и пояснил:

– Там вам будет удобнее.

Микроавтобус резво промчал по автостраде два десятка километров и сквозь городские кварталы Тель-Авива выкатился на знаменитую набережную, проложенную вдоль кромки Средиземного моря. Очевидно, Штерн хотел развлечь гостей открыточными видами: по левой стороне дороги стояли дома причудливой современной архитектуры, а по правую тянулась непрерывная полоса пляжа. На часах было только восемь утра, но купальщиков уже хватало; по изумрудной глади скользили виндсёрферы под разноцветными парусами, а в голубом небе над водой носились яркие кайты.

Машина проехала набережную из конца в конец, держа путь в южную часть Тель-Авива – древний город Яффо, который больше полувека назад слился с мегаполисом. Водитель свернул в тесные улочки, миновал странное для этих мест здание под крутой черепичной крышей, над которой возвышалась узкая башенка с готическим шпилем, и остановил микроавтобус.

– Добро пожаловать в Американскую колонию, – сказал Штерн и первым вышел из машины.

Гости последовали на ним. Они оказались перед безликим старым домом, который был похож на посылочный ящик. Оштукатуренная белая коробка; гладкий фасад без декора, на каждом из трёх этажей – окна с наглухо закрытыми рифлёными ставнями… Дом выглядел нежилым.

– Это что? – спросила Ева.

– «Бейт-Иеремия», – ответил Штерн. – Отель и культурный центр. В темноте с подсветкой смотрится довольно мило. Давайте зайдём внутрь. Здесь коварное солнце: оглянуться не успеете, как напечёт голову.

За выцветшей деревянной дверью скрывались простые, но вполне современные интерьеры приличного отеля. В небольшом холле портье выложил на стойку регистрации три электронных ключа со словами:

– Номера готовы. Пожалуйста, по лестнице, третий этаж.

– Не трудитесь, вас тут знают, – сказал Штерн, останавливая Мунина, который вынул паспорт, и хозяйским жестом пригласил троицу в сторону, противоположную лестнице. – Идёмте со мной. Надо поговорить.

– Я хотела бы подняться в номер и привести себя в порядок, – сказала Ева.

– Вы прекрасно выглядите, – уверил её Штерн. – Прошу простить, но времени у меня в обрез. Надо срочно возвращаться в Майами… Идёмте, я вас долго не задержу.

Штерн привёл гостей в комнату с двумя окнами. Это был одновременно кабинет и музей. При входе стоял старинный письменный стол; остальное пространство комнаты почти целиком занимали стеклянные шкафы и витрины с глиняными черепками, предметами древнего быта, статуэтками и прочими антиками – даже Мунин с ходу не разобрал, что там было.

– Это мистер Штольберг, здешний управляющий, – представил Штерн старика лет семидесяти пяти, который поднялся из-за стола навстречу гостям. Орлиный нос, пронзительный взгляд и остатки шевелюры, редким белым пухом покрывавшие веснушчатый череп, делали его похожим на птицу. Бледная кожа выглядела необычно для солнечной страны. Поверх рубашки с галстуком на старике была надета вязаная жилетка: от кондиционера под потолком веяло бодрящей свежестью.

Штольберг предложил вошедшим взять стулья, втиснутые на свободные места между витринами. Похоже, предметы мебели тоже были музейными экспонатами. Мунину подвернулся изящный венский стул. Такой же, но другого цвета, Одинцов поставил к столу для Евы, а сам занял приземистый табурет с тиснёной кожаной подушкой на сиденье. Штерн выбрал тяжёлый готический стул с высокой спинкой.

– Мне выпала большая честь принимать вас в этом доме, – начал Штольберг, пока гости рассаживались. Он говорил по-английски с немецким акцентом, как и Вейнтрауб, но мелодика речи была другой: сказывалась долгая жизнь на Ближнем Востоке. – Я очень рад видеть вас, и чуть позже вы поймёте, почему. К великому сожалению, мою радость омрачила смерть мистера Вейнтрауба. Многие годы он был попечителем и в полном смысле слова благодетелем нашей общины. Коллега Штерн передал мне его последнее поручение…

Штерн приложил руку к сердцу.

– Ещё два слова, – сказал он Штольбергу и обратился к троице: – Я должен принести свои извинения за то, что не отвечал вам на важные вопросы. Теперь время пришло. Безусловно, это надо было бы сделать в намного более торжественной обстановке, но – увы… Вас удивили результаты генетических анализов. Вы трое – довольно близкие родственники. Глядя на вас, любой скажет, что это невозможно: более разных людей трудно себе представить. Однако чудеса на Святой земле в порядке вещей. А мы с вами не просто в Израиле. Мы находимся в месте, которое имеет к вашему происхождению и вашему родству самое непосредственное отношение… Прошу, коллега.

– Это место называется Американской колонией, – снова начал Штольберг. – Запомните на случай, если вам придётся искать его на карте или в справочниках. Американская колония, именно так. Но в действительности больше полутора столетий назад здесь появилась колония германских тéмплеров. Пусть вас не смущает созвучие с тамплиерами: слова действительно восходят к одному корню. Тамплиеры называли себя рыцарями Храма, а мы – Храмовым обществом, Tempelgesellschaft. В нашем обществе состоят коллега Штерн и многие другие сотрудники мистера Вейнтрауба…

После вступления Штольберг перешёл к основному рассказу, который – к полному изумлению троих гостей – действительно объяснил их родство. Ева и Одинцов находились под сильным впечатлением, но больше всех был потрясён Мунин, который оценивал происходящее взглядом профессионального историка. К сожалению, обо многом Штольберг упомянул поверхностно из-за спешки Штерна или вовсе умолчал…

…однако Мунина было уже не остановить. Позже он обстоятельно расспросил Штольберга; изучил документы, которые нашлись в «Бейт-Иеремия», и сам навёл кое-какие справки. По результатам исследования Мунин порадовал Одинцова и Еву сообщением:

– Всё началось не в Израиле, а в России больше трёхсот лет назад!

– Спасибо, что не от Адама начал, – привычно съехидничал Одинцов, но историк был окрылён и в кои-то веки не обратил внимания на шпильку.

27. Про историю как она есть

Рассказ Штольберга выглядел неровным пунктиром. Одни события смотрелись слишком жирной и длинной чертой; другие могли оказаться важными, но вместо них зиял пробел.

Мунин перепроверил слова Штольберга, многое уточнил – и превратил пунктир в непрерывную линию. В результате вышла довольно складная история. Но попытка поделиться ею с компаньонами оказалась неудачной: Одинцов и Ева увязли в потоке информации. Неугомонный Мунин каждую свободную минутку стал проводить за компьютером; он с усилием избавился от многих вкусных подробностей – и оставил только строгую последовательность событий, которые, по его мнению, представляли первоочередную важность.

Такое изложение вместе с рассказом Штольберга устроило компаньонов Мунина куда больше.

При Петре Первом с 1703 года в лейб-гвардии Преображенском полку служил Василий Одинцов. Он доблестью выслужил дворянство и по службе оказался на Урале с заводчиками Демидовыми. Выйдя в отставку, Одинцов осел в тамошних краях, затеял добывать соль и сделал на этом первое состояние.

С 1740-х годов при дочери Петра – императрице Елизавете – русская чёрная икра славилась по всей Европе: её везли туда тысячами пудов. Государыня велела солить икру только голубой гранаткой; использовать другую соль было запрещено высочайшим указом. К тому времени наследники Василия Одинцова владели соляными копями неподалёку от Перми, где только и добывали голубую гранатку. С 1755 года семья начала стремительно богатеть.

В 1812 году Одинцовы храбро воевали с Наполеоном, а Матвей Одинцов, продолжавший непрестижное для дворянина семейное дело, в самые трудные дни за свой счёт поставлял оружие и боеприпасы для армии. Государь Александр Первый этого не забыл: после войны он осыпал милостями Матвея и всё семейство. Благосостояние Одинцовых продолжало стремительно расти.

– Предка по мужской линии можно проследить даже не через сотни, а через тысячи лет, – объясняла Ева, когда троица пыталась разобраться в своей генеалогии. – Причём безошибочно: Y-хромосома передаётся от мужчины к мужчине и в следующих поколениях никуда не девается.

Нехорошая полоса в истории семьи началась после восшествия на престол следующего императора – Николая Первого. Одинцовы не участвовали в декабрьском восстании 1825 года, но в бумагах декабристов их имена были упомянуты. Молодым, полным сил гвардейцам пришлось оставить службу и разъехаться по имениям. Бывшие офицеры, не стеснённые в средствах, вовсю прожигали жизнь, тоскуя в провинции по блеску имперской столицы, и скоро канули в небытие – все, кроме одного.

Александр Одинцов кутил с размахом и с выдумкой. Поместье он унаследовал на юге Рязанщины. В центре уездного Раненбурга отвёл особняк жене с детьми, а для себя на окраине выстроил дворец увеселений. Рассказывали, что семью Александр видел только вечерами: дети отходили ко сну, когда он просыпался и выпивал первый бокал шампанского с шоколадом, собираясь на очередной кутёж.

Жена рожала Одинцову дочерей, но в 1841 году, когда он уже перестал ждать сына, всё же осчастливила наследником. Мальчик получил имя Гавриил – божий воин. Был он болезненным и не любил отца за разгульную жизнь и беспробудное пьянство.

– Запомните дату, – сверкая глазами, говорил Мунин своим товарищам. – С этого момента начинается наше родство! Только потом уже всё докатилось до Израиля.

В 1857 году Александр Одинцов скончался от непомерных излишеств, и ещё год спустя молодой Гавриил Александрович отправился поправлять слабое здоровье в Европу. На итальянском курорте он свёл знакомство с четой Метцер, прибывшей из Германского союза. Эти миссионеры-лютеране разговорами смутили богатого русского юношу. По возвращении в Россию он схоронил матушку, а после пожелал искупить грехи родителя, который спьяну творил бесчинства над крепостными, – и дал вольную всем своим крестьянам.

До 1861 года, когда государь Александр Второй отменил крепостное право, оставалось всего ничего. Но самовольная инициатива молодого дворянина выглядела вызывающе. Когда же его по болезни не взяли на военную службу, Гавриил продолжил дразнить императора. Он объявил, что разочарован в православии, которое позволяло папеньке жить во грехе, а потому принимает лютеранство.

От ссылки в Сибирь молодого смутьяна спасло только чудо – и ещё, быть может, болезнь вместе с заступничеством бывших отцовских сослуживцев из Петербурга. Кончилось тем, что император велел Одинцову покинуть Россию и в течение сорока лет не возвращаться.

Лишённый родины Гавриил Одинцов уехал к лютеранам в Германский союз, оставшись при своих капиталах, светлой голове и золотом сердце. Он инвестировал в прибыльные производства, много занимался благотворительностью, строил больницы и приюты для бедных. Королева Ольга Вюртембергская, рождённая в России, оценила это подвижничество по достоинству: Гавриил Александрович получил германское подданство и был удостоен титула барона под именем Габриэль фон Одинцов.

Ни в России, ни в Германии он не терял связи со старыми знакомыми – семьёй Метцер. Ещё в 1862 году миссионеры уехали на Святую землю, получив от Одинцова деньги на покупку паровой мельницы и обустройство гостиницы для паломников.

– Тогда в Яффо пытались прижиться переселенцы из штата Мэн, – рассказывал Штольберг. – Они основали здесь Американскую колонию. Но дела не пошли, жизнь оказалась несладкой, земля родила плохо, а последним ударом стала повальная холера. Американцы решили вернуться к себе домой. Барон фон Одинцов снова ссудил Метцера деньгами, тот выкупил землю под Американской колонией вместе с дюжиной домов – и вскоре продал темплерам из Германии. Так что, кроме названия, американского здесь немного. Страной в то время владела Турция, а землю у турок покупали немцы на русские деньги, чтобы немцам же и перепродать…

На протяжении 15 лет Габриэль фон Одинцов был главным инвестором и совладельцем коммерческих предприятий Метцеров. На его деньги миссионеры в придачу к мельнице и хостелу построили школу и больницу.

В 1875 году барон продал последнее имущество в России, чтобы переехать на постоянное жительство в Яффо. Тогда сбылась ещё одна мечта семейства Метцер: фон Одинцов женился на их 16-летней дочери Марте, которая росла у него на глазах.

Тем временем германская колония процветала. Теперь уже молодая семья приобрела у темплеров двухэтажное здание, где раньше были миссионерская школа и общинный дом. Фон Одинцов надстроил третий этаж, а на выкупленной по соседству земле разбил парк.

– То есть мы с вами сейчас в доме Одинцова? – на всякий случай переспросил Одинцов, и Штольберг утвердительно кивнул, прибавив:

– Яффо входит в число древнейших городов мира, ему около четырёх тысяч лет. Но впервые за эти годы стараниями вашего предка в Яффо появился парк, где мог отдохнуть любой желающий. Фон Одинцов посадил деревья, разбил цветник и завёл обезьян с экзотическими птицами. Можете себе представить, какое впечатление это произвело на местных!

С 1876 года фон Одинцов с супругой занимали два верхних этажа особняка. В первом этаже он сделал музей древностей и постоянно пополнял коллекцию, покупая археологические находки. А кроме того, барон открыл в городе бесплатную больницу. Там с 1884 года кроме местных жителей врачевали первых еврейских репатриантов из Европы, которые через четверть века основали на северной окраине Яффо новый квартал: это из него постепенно вырос город Тель-Авив.

В 1888 году в бесплатную больницу попала красивая женщина. Она оказалась дочерью Теодроса Второго, императора Эфиопии. Двадцатью годами раньше его свергли британцы. По иронии судьбы император застрелился из пистолета, который ему подарила британская королева Виктория. Дочь императора осиротела и с юных лет вынуждена была переезжать из города в город, скрываясь от преследователей. Она искала спасения среди евреев, поскольку по материнский линии происходила из фалашá – древнего еврейского рода Эфиопии.

В скитаниях по Ближнему Востоку и Северной Африке принцесса побывала замужем за швейцарским инженером-евреем. Брак не принёс ей счастья, но подарил дочь, которая расцвела в очаровательную девушку. Обе красавицы поселились в одной из гостиниц барона.

– Мне кажется, я знаю, что было дальше, – сказала Ева, когда Штольберг упомянул Эфиопию и красивых женщин. – Водевиль какой-то…

– Не водевиль, а сериал. Не мешай! – попросил Одинцов, мысленно примеряя на себя фамильный баронский титул.

Фон Одинцов увидел внучку императора и потерял голову. Вскоре он объявил Марте, что хочет развестись. Детей у пары не было, но бракоразводный процесс длился почти год. Благодаря мёртвой деловой хватке Метцеры отсудили почти всё имущество давнего партнёра и благодетеля: он сохранил только дом.

В 1889 году наследная принцесса Магдалена стала баронессой фон Одинцов, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте с супругом. Ради замужества эфиопская еврейка перешла в лютеранство.

Обедневший Габриэль фон Одинцов не унывал и довольно быстро поправил свои дела. Очень кстати оказались природная смекалка, трудолюбие – и коллекция древностей, часть которой он выгодно продал в Британский музей и Норвежский этнографический музей. К тому же барон перебрался с молодой женой в жильё попроще, а трёхэтажный дом превратил в отель «Бейт-Иеремия». Место сделалось популярным: здесь останавливался даже германский кайзер Вильгельм Второй, совершая паломничество в 1898 году.

– Всё хорошо, а я-то где? – волновался Мунин по мере того, как рассказ Штольберга ближе и ближе подходил по хронологии к двадцатому веку.

Штерн тоже нервничал. Он знал эту историю только в общих чертах и слушал с интересом, но при этом поглядывал на скромный «брегет», который украшал его запястье.

В 1890-х годах Магдалена фон Одинцов родила мужу двух сыновей и дочь. В 1914 году барон и его старший сын Иеремия отправились по делам в Англию. Там они встретили начало Первой мировой войны.

Это была трагедия. Младший сын барона Пауль, как и всё семейство, был подданным Германии. Его призвали в кайзеровскую армию, которая воевала против России и Англии.

Старик Одинцов отказался от германского гражданства и титула барона. Иеремия последовал его примеру, а затем вступил в британскую армию – так братья оказались по разные стороны линии фронта.

Гавриил Александрович сотрудничал с британской разведкой и водил знакомство с Черчиллем, но сидеть в Лондоне спокойно не мог. Срок изгнания Одинцова из России давно закончился, и в 1917 году голос крови позвал 76-летнего старика на родину, где только что произошла Февральская революция.

Магдалена фон Одинцов с дочерью продолжали жить среди темплеров. Однако в октябре 1917 года британцы вышибли турок из здешних краёв и заняли Яффо. Всех германских подданных интернировали как неблагонадёжных: они были высланы в Египет.

– Больше восьмисот человек сорвали с мест, где жили несколько поколений темплеров, и с детьми, почти без денег отправили в другую страну, – сокрушался Штольберг. – Припомнили, что кайзер жил у нас в «Бейт-Иеремии»… А ведь здешняя земля во многом обязана своим процветанием именно темплерам. Судите сами. Расширение дорог и строительство порта в Хайфе проектировали темплеры. Железную дорогу в Дамаск – тоже темплеры. И план строительства Петах-Тиквы составили темплеры… В конце концов, мы завезли сюда коров и научили евреек в кибýцах их доить!

В 1919 году интернированные немцы стали постепенно возвращаться в Яффо. Темплеры получили от британских властей компенсацию за потерянное имущество и возродили общину. Магдалена фон Одинцов решила не возвращаться. Она уступила темплерам отель «Бейт-Иеремия», а сама с дочерью отправилась в Германию.

К тому времени уже давно не было вестей от Гавриила Александровича: он сгинул в кровавой неразберихе Октябрьского переворота и Гражданской войны. Оба сына, по счастью, остались в живых. С материнского благословения они – каждый своим путём – поехали на поиски отца в Россию.

Старший Иеремия пытался найти следы Гавриила Одинцова в Петрограде, по мобилизации попал в Красную армию, после войны женился на девушке из дворянской семьи и сделал блестящую военную карьеру. В 1938 году его расстреляли в числе приближённых маршала Блюхера как бывшего офицера и британского шпиона.

Жена с малолетним сыном были репрессированы и оказались в концлагере для жён изменников. Мальчик после реабилитации пошёл по стопам отца и стал военным. Его сын, правнук Гавриила Александровича Одинцова, продолжил офицерскую династию: после Суворовского училища в Ленинграде окончил военное училище, прошёл КУОС и стал элитным спецназовцем.

– Приятно познакомиться, – сказал Одинцов. – Хотя баронский титул по-человечески жалко. Я уже начал привыкать. А погоны – дело понятное. У меня ещё в детстве было ощущение, что я с ними родился.

Пауль, младший сын Гавриила Александровича, предположил, что старик мог отправиться в сторону бывшего поместья. Он тоже взял направление на юг – и попал под мобилизацию в Белую армию генерала Врангеля. В ноябре 1920 года Пауль собирался вместе с остатками армии перебраться из Крыма на пароходе в Константинополь: оттуда было уже рукой подать до родного Яффо. Но его возлюбленная-еврейка заболела тифом, и оба остались в Крыму.

При советской власти, скрывая прошлое, Пауль сменил фамилию – они с женой стали Муниными. Немецкий был родным языком Пауля, как и русский; он без труда освоил идиш и переделал на ашкеназский лад имя Соломон – в честь Храма Соломона и в память о темплерах, рядом с которыми вырос.

Во второй половине 1920-х Мунины переехали под Евпаторию, в еврейскую сельскохозяйственную коммуну «Фрайдорф». А в конце 1941 года, когда началась гитлеровская оккупация Крыма, их вместе с детьми и другими евреями уничтожили нацисты.

Единственный внук Муниных чудом выжил – и был убит в 1962 году, когда солдаты внутренних войск расстреляли участников антисоветских выступлений на центральной площади Новочеркасска. Незадолго до этого Мунин женился. Вдова родила уже после его гибели и сразу отказалась от ребёнка. В детском доме мальчик заболел туберкулёзом.

Этот Мунин видел мало хорошего в жизни, которая после распада Советского Союза стала совсем беспросветной. Он женился только на четвёртом десятке, но жена вскоре сбежала от нищеты и неустроенности. Мунин остался с младенцем на руках. Взяв ребёнка, он поехал в Петербург, надеясь найти работу и поправить здоровье. В пути у него началось кровохаркание; Мунин был снят с поезда в беспамятстве и через сутки умер. Продолжатель этой несчастливой линии Одинцовых, праправнук Гавриила Александровича, тоже вырос с детском доме и стал историком.

– Плохая у меня наследственность, – мрачно вздохнул Мунин.

– Нормальная у тебя наследственность, – сказал Одинцов. – А за здоровьем будем следить. Я из тебя богатыря сделаю.

Магдалена фон Одинцов с дочерью покинула Германию в начале 1930-х. Нацисты захватывали власть в стране, и темнокожая еврейка, пускай даже перешедшая в лютеранство и титулованная, чувствовала себя неуютно.

Настроения матери разделяла дочь-полукровка. Её муж – талантливый физик, ученик Эйнштейна и последователь Шрёдингера, – тоже был евреем-выкрестом. Он считал, что ему как лютеранину нацисты не страшны. В результате жена уехала со старой Магдаленой и дочерью-подростком в Эфиопию, оставив мужа в Германии с двумя сыновьями, которые готовились к поступлению в Берлинский университет. Это была трагическая ошибка: всех троих несколько раз арестовывали, а осенью 1941 года отправили поездом с вокзала Берлин-Грюневальд на восток. Мужчины погибли в лагере смерти Аушвиц-Биркенау.

Женщины поселились там, где уже тридцать веков жили евреи-фалашá, – на севере Эфиопии, в провинции Тиграи. Они надеялись, что предка-императора успели забыть. Всё-таки за минувшие шесть с лишним десятилетий выросли новые поколения, по планете прокатилась мировая война, и эфиопский престол занимала другая династия. Однако им не повезло.

Клеймо изгоев, полученное за Теодроса Второго и брак Магдалены с русским, передавалось из поколения в поколение. После Второй мировой войны дела шли всё хуже. Некоторое отношение к попытке военного переворота 1960 года заставило семью переехать ещё севернее, в провинцию Эритрея.

В 1974 году был свергнут последний эфиопский император. В стране началась гражданская война. В Тиграи орудовали партизаны, Эритрея требовала независимости, а единственный живший там правнук Гавриила Александровича Одинцова и Магдалены утратил последние иллюзии. Он с приключениями выправил себе документы на дикую для эфиопского уха фамилию Хугин и в 1975 году эмигрировал в США.

Спустя ещё несколько лет Хугин сумел встать на ноги и женился на милой девушке из Эфиопии. Автокатастрофа оборвала жизнь этой пары в начале 1990-х. Единственная праправнучка Одинцова, осиротевшая дочь супругов Хугин, которую родственники по материнской линии едва замечали, выросла фантастической красавицей и невероятной умницей. Она была готова сделаться звездой подиума, но при поддержке Хельмута Вейнтрауба добралась до вершин математической аналитики.

– За что? – всхлипнула Ева. – За что им было всё это? Господи, сколько боли…

Одинцов молча приобнял её за плечо и поцеловал в темя.

– Все люди братья… и сéстры, – севшим голосом повторил Мунин, который совсем недавно произнёс эти же слова в совсем другой обстановке по совсем другому поводу.

Штерн опять взглянул на часы и сказал Штольбергу:

– Коллега, большое спасибо за увлекательный рассказ. Позвольте мне ещё немного злоупотребить вашей добротой. Будьте любезны, оставьте нас на две минуты.

Штольберг вышел, не задавая лишних вопросов, а Штерн молча достал из-за пазухи и положил на письменный стол небольшой замшевый чехол с двумя отделениями. Гости в недоумении смотрели, как он одним движением распустил широкую плотную ленту, которая перехватывала чехол; сделал следующее движение – и на зелёное сукно стола из отделений выскользнули два камня.

Урим и Туммим.

28. Про неожиданное приобретение

– Нравится? – спросила Ева, заметив, как Одинцов разглядывает свою левую руку с перстнем на безымянном пальце. Массивное золотое кольцо украшали печатка в форме геральдического щита с изображением льва и чёрный камень, играющий гранями.

– Непривычно, – ответил Одинцов, сжимая и разжимая кулак.

Гостиничная машина везла троицу в Иерусалим. Штольберг полагал, что после многочасового перелёта и затянувшегося разговора им понадобится отдых, но гости не захотели тратить время впустую. Мунина распирал восторг от происходящего; ему хотелось увидеть всё и сразу – он чуть не подпрыгивал от нетерпения. Ева заявила, что выспалась в самолёте, полна сил и через полчаса будет во всеоружии. Задумчивый Одинцов тоже поддержал компаньонов. Борис прилетал только завтра, и сегодня можно было съездить на экскурсию. Тем более Мунин продолжал утверждать, что гений места, где использовали Урим и Туммим, подскажет разгадку тайны двух реликвий.

– Хорошо, молодые люди, – сказал Штольберг. – Ваши вещи уже в номерах. Можете пока привести себя в порядок. Завтрак закончился, но я распоряжусь на кухне – и смогу отпустить вас с лёгким сердцем.

Во дворе к зданию отеля примыкала открытая веранда со столиками, а для особых гостей стол накрыли в дальнем конце двора, под сенью огромного фикуса. Странное дерево начиналось пучком тонких узловатых то ли корней, то ли стволов. На трёхметровой высоте они переходили в переплетённые сучья – намного более толстые и похожие на слоновьи хоботы. Из серой шершавой коры во все стороны торчали прутья веток с плотными овальными листьями цвета хаки. Фикус напоминал многоногое фантастическое существо, шагнувшее с картины Сальвадора Дали. По словам Штольберга, его посадили ещё в ту пору, когда темплеры обживали Яффо, а Габриэль фон Одинцов создавал первый общественный парк.

Мужчины вышли к прадедовскому фикусу раньше Евы. Они ожидали увидеть обычный континентальный завтрак – с поджаристыми пшеничными тостами, маслом, сыром и джемом. Вместо этого посередине стола их встречала огромная сковорода. Из алой шкворчащей мешанины тут и там выглядывала яичница-глазунья, присыпанная зелёным крошевом нарубленного лука и сладкого перца. Волны дразнящего аромата заставили Одинцова с Муниным дружно сглотнуть слюну.

– Шакшýка! – объявил Штольберг название блюда. – Предлагаю не мучиться и не ждать мисс Хугин. Здесь всем хватит, а есть шакшуку всё же лучше, пока она горячая.

Мужчины вооружились белыми кругляшами свежеиспечённой питы и принялись за дело. Вкус кушанья оказался под стать аппетитному виду. Рукодельные хýмус и тхúна – нежные смеси перетёртых семян кунжута в керамических плошках – превращали блюдо в совершенство. Если бы Ева пробыла в своём номере чуть дольше, она вполне могла остаться голодной.

Штольберг с удовольствием глядел на гостей, уплетающих шакшуку, и рассказывал, что рецепт в древности придумали магрибинцы, а потом израильтяне привезли его из Северной Африки к себе.

– Для шакшуки годится всё, что есть под рукой. Чем сочнее, тем лучше. Яйца, это понятно. Брынза, мясо или хотя бы колбаса – вы же кашрут не соблюдаете? Лук, паприка… Помидоры, очевидно, стали добавлять позже, но тоже очень кстати. Получается просто и сытно. Шакшукой надо завтракать на рассвете, и силы не оставят вас целый день.

В довершение трапезы Штольберг угостил потяжелевшую троицу крепким кофе, велел подать машину и скрылся в кабинете. Одинцов по пути в Иерусалим сосредоточенно перебирал чётки рядом с Евой на заднем сиденье. Мунин вполоборота сидел рядом с водителем и говорил без умолку.

– Я, конечно, знал, что первый приезд в Израиль нахлобучивает кого угодно, только не думал, что до такой степени. Я же всё-таки историк, у меня вроде бы прививка есть. Вы не чувствуете, нет?.. А я чувствую. Прямо физически – здесь энергетика какая-то… плотная. Мы с вами в городе, которому четыре тысячи лет… Четыре тысячи! Уму непостижимо.

– Съезди в Дербент, – сказал Одинцов, без охоты отрываясь от своих мыслей, и пояснил для Евы: – Это у нас в Дагестане, на берегу Каспия… Дербенту пять тысяч. А здесь неподалёку Иерихон, ему шесть…

Мунин возразил:

– Иерихон, бывало, по тысяче лет пустым стоял, а в Яффо люди жили всё время. Наполеон его захватывал – это ладно, Наполеоном нас не удивишь. А как вам Ричард Львиное Сердце? А как вам Александр Македонский? А египетские фараоны? Они по тем же самым камням ходили, что и мы, – камни же вечные… Пророк Иона – помните, которого кит проглотил? Он ведь как раз из Яффо пытался бежать. И сюда его кит потом вернул… Да, греки считали, что здесь к скале была прикована принцесса Андромеда. Её собрался сожрать дракон, но храбрый Персей с помощью головы Медузы горгоны превратил чудовище в камень… Можете смеяться, но я это всё чувствую. Честное слово! А вообще Яффо вроде бы заложил Яфет, который был сыном Ноя… Тоже родственник наш, между прочим.

– Чего-чего, а родственников на сегодня уже больше чем достаточно, – сказал Одинцов, снял с пальца тяжёлый перстень и убрал в карман джинсов.

Рассказ о трёхсотлетней истории рода, конечно, здорово его впечатлил. Одинцов знал про деда совсем немного, поскольку осиротел ещё подростком: тогда интересоваться репрессированными родственниками было не принято. В конце тридцатых по тюрьмам НКВД каждый день расстреливали тысячу человек, и таких биографий, как у деда, в России не сосчитать. Само собой, фотографий красного командира в семье не осталось. О предках деда Одинцов даже не слышал. Его воспитывали на том, что история страны берёт начало после октября 1917 года, а до того – как в Писании сказано: земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною. Вернее, до того Россию населяли персонажи школьных учебников и художественной литературы, а живых людей – миллионов одинцовых – просто не существовало…

Сидя в кабинете, Одинцов пытался переварить и усвоить рассказ Штольберга, когда Штерн уже по-настоящему ошеломил троицу, выложив на стол Урим и Туммим.

– Вы их… украли?! – прошептал потрясённый Мунин.

– Если бы я их украл, то вряд ли стал бы перед вами хвастать, – сухо заметил Штерн. – И уж точно не полетел бы сюда, чтобы вам их передать.

Это была последняя воля покойного, сказал Штерн. Умирая на полу хранилища, Вейнтрауб успел распорядиться, чтобы камни как можно скорее попали к троице.

– Думаю, вы не сомневаетесь в предусмотрительности мистера Вейнтрауба. Он считал, что человек в его возрасте обязан думать о смерти и учитывать её возможную скоропостижность. Мистер Вейнтрауб проговаривал со мной разные сценарии. Готовил, можно сказать…

По словам Штерна, старик знал: если он не доживёт до момента, когда Жюстина предъявит реликвии международному сообществу, доступ к ним будет крайне затруднён. Скорее всего, троице просто не дадут возможности работать с камнями, либо создадут условия, в которых эффективная работа невозможна.

– Кроме того, мистер Вейнтрауб не питал иллюзий в отношении своего внука, – говорил Штерн. – Увы, Генрих – законченный подонок и способен на любую подлость… Словом, я получил указание передать вам Урим и Туммим, чтобы они находились не в распоряжении мадам де Габриак или кого-то ещё, а у вас под рукой. Мистер Вейнтрауб не сомневался, что вы сумеете разгадать их тайну. Если бы вы знали, как он этого ждал!.. За всю свою жизнь я не видел, чтобы он верил в кого-то больше, чем в вас.

Штерн признался, что не стал отдавать камни в Штатах, опасаясь необдуманных поступков троицы. Кроме того, бдительные израильтяне из компании «Эль-Аль» могли заинтересоваться багажом путешественников. Вряд ли они оставили бы без внимания такую странность: три жителя Карибов, прежде никогда не бывавшие в Израиле, везут туда из Штатов два идеальных камня с гравировками на иврите… Штерн предпочёл обойти процедуру досмотра, наняв частный самолёт. Он сам доставил реликвии к темплерам, чтобы уже в «Бейт-Иеремии», среди своих коллег, передать их троице.

Теперь Урим и Туммим покоились в потайном поясе у Одинцова, а сам он в компании Евы и Мунина вышел из машины у Яффских ворот Старого города и бродил по Иерусалиму. Водитель отправился на подземную автостоянку, а компанию сопровождал присланный Штольбергом гид.

Лысеющий полный мужчина лет сорока выглядел кабинетным учёным, которого темплеры оторвали от работы ради дорогих гостей. Впрочем, это не помешало ему провести с троицей время с полудня до вечера. Поскольку экскурсанты имели отношение к немцам, гид предварил свой рассказ известием о благодарности жителей Иерусалима кайзеру Вильгельму Второму.

– Из-за него Яффские ворота больше ста лет служат самым оживлённым входом в Старый город, – пояснил он. – Вам ведь сказали, что Вильгельм останавливался в «Бейт-Иеремии»?.. Когда в тысяча восемьсот девяносто восьмом году кайзер посетил Иерусалим, османские власти велели разрушить часть стены и засыпать ров около башни Давида… вот она справа… Стену проломили, чтобы беспрепятственно и торжественно впустить экипаж кайзера…

По словам гида, нынешние Яффские ворота построены на месте старых в 1538 году по приказу турецкого султана Сулеймана Великолепного. В то время въезд в город делали уже не сквозным, как в древности, а с резким поворотом в форме латинской буквы L. Излом сбивал темп вражеской атаки: здесь толпилась пехота и застревали всадники, не говоря уже про длинную императорскую упряжку.

– Брешь в стене проломили, да так потом и не заделали, – говорил гид. – Сегодня мы с вами повторяем путь германского кайзера Вильгельма, но похожи при этом на британского генерала Алленби. В тысяча девятьсот семнадцатом году англичане отвоевали Иерусалим у турок. Их командующий не желал, чтобы его сравнивали с кайзером, и вошёл в Иерусалим пешком…

Небольшая площадь за Яффскими воротами и улочка, названная в честь царя Давида, которая вела от площади вглубь Старого города, разделяли Христианский и обособленный Армянский кварталы, а вдоль стен тянулся нескончаемый восточный базар.

Компания брела по каменным плитам среди множества туристов. Гид не мешал спутникам глазеть по сторонам и впитывать атмосферу самого известного города в мире: он лишь останавливался порой и сообщал что-нибудь интересное. Мунин поддерживал разговор; Ева молча шла за руку с Одинцовым, который продолжал о чём-то хмуро думать и подал голос лишь раз, в начале пути, когда гид спросил:

– Что вам хотелось бы увидеть?

– Храм царя Соломона, – искренне ответил Одинцов.

– К сожалению, вы опоздали, – вполне серьёзно сказал гид. – Но Западная стена ждёт вас.

Древняя каменная кладка в центре Иерусалима называется Стеной Плача только в России: для остального мира это Западная стена. Путь к ней от Яффских ворот лежал почти по прямой.

– Обратите внимание на здешнюю планировку, – говорил гид. – Не похоже на европейские города, верно? А дело в том, что в Европе большинство жилых домов были построены из дерева. Европейцы страшились пожаров и делали улицы кривыми, чтобы ветер не разносил пламя от одного дома к другому. Но здесь почти сплошь камень, гореть нечему, зато сквозняки спасают от жары.

У жителя имперского Петербурга язык не повернулся бы назвать улицей эту щель между домами. Много веков назад её оставили как проход или проезд, где гружёный верблюд едва не задевал поклажей фасады противоположных домов, а катящаяся за быком арба заставляла встречных нырять в первую попавшуюся лавку, чтобы уберечься от колёс и копыт.

От дома к дому были натянуты длинные выгоревшие тенты, которые защищали прохожих от солнца. Рытвины покрывали поверхность каменных плит под ногами. Вязкий воздух пропитался ароматами всех мыслимых пряностей – и то справа, то слева налетал вдруг дразнящий запах жареного мяса. Стены домов на высоту больше человеческого роста было не разглядеть за рулонами разноцветных тканей, стопками одежды и выставками местной керамики. От примитивных росписей по традиционной посуде рябило в глазах. Лотки с горами восточных сладостей выглядели памятниками кулинарной изобретательности. Рядом громоздились живописные натюрморты из фруктов. Кальяны всевозможных видов стояли шеренгами, напоминая о местном увлечении, которое в последние годы охватило весь мир. Глаза разбегались от неописуемого многообразия сувениров: десятки лавок и лавочек продавали значки, магниты на холодильник, брелоки для ключей, иконы, открытки, кресты, терновые венцы, кипы, подсвечники, ладанки, карманные издания псалмов, чётки, амулеты, колокольчики, статуэтки, обереги…

…а над этим пёстрым многообразием висел гул множества голосов, которые продолжали диалоги покупателей с продавцами, звучавшие здесь и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад.

Чёток, похожих на свои, Одинцов нигде не увидел, но зацепился взглядом за ювелирный магазин. В сумрак большинства соседних лавок можно было шагнуть прямо с улицы через широкий проём в стене, а магазин отделяло от людского потока освещённое стекло витрины. За стеклом на кроваво-красном бархате сияли перстни, похожие на тот, которым теперь владел Одинцов.

Когда Штерн умчался в аэропорт, а троица заявила о желании поехать в Иерусалим, Штольберг пообещал гостям экскурсию по музею общины темплеров.

– Это мы можем сделать позже, но кое-что я обязан показать прямо сейчас, – добавил он и увлёк своих гостей мимо выставки в дальний угол комнаты, приговаривая: – Основную часть своей коллекции барон фон Одинцов продал в музеи, но с некоторыми экспонатами не пожелал расстаться и берёг их как зеницу ока. После его отъезда наша община хранила их так же бережно. Прошу!

За шёлковой ширмой в углу стоял приземистый старинный шкафчик. Штольберг позвенел связкой ключей и отпер чуть скрипнувшие дверцы, за которыми скрывались четыре полки. На двух нижних были разложены полдюжины щербатых изразцов наподобие кафельной плитки. На третьей полке поблёскивал полированный до зеркального блеска чёрный круг размером с десертную тарелку, в ювелирном окладе из золота и серебра со стилизованным изображением Иерусалима. И посреди верхней полки лежал кроваво-красный бархатный кисет с шёлковыми шнурками, а на нём – золотой перстень, украшенный гранёным сапфиром.

Мунин заинтересовался изразцами и пощёлкал камерой смартфона. Грубые эмалевые рисунки на пожелтевшем белом поле были сделаны кистью – синие цветы, синие человечки, синие геометрические фигуры… Но внимание историка привлекли надписи, сделанные по-русски.

– Возможно, это изразцы от печки в родовом имении Одинцовых, – предположил Мунин. – Только по идее это петровское время или даже позже. Восемнадцатый век. А текст написан явно раньше – до того, как Пётр провёл реформу языка и шрифта… Странно.

– Ничего странного, – сказал Одинцов. – Был особняк в семнадцатом веке, была в нём печь с изразцами. В восемнадцатом Василий Одинцов получил в награду дворянство, дом и печь. А наш барон, когда его из России на сорок лет выперли, отломал кое-что себе на память. Ностальгия! Всего и делов-то.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Мунин, а Ева спросила Штольберга:

– Можно взглянуть на кольцо?

– У ваших предков это кольцо принадлежало главе рода, который передавал его по наследству, – сказал Штольберг, бережно снимая перстень с полки. – Габриэль фон Одинцов должен был передать его старшему сыну. Но мы с вами знаем, как сложилась их судьба. Они оба уехали отсюда и не смогли вернуться. Зато теперь, насколько я могу судить, у кольца снова есть законный владелец. Мои поздравления.

С этими словами Штольберг вручил перстень Одинцову.

– Тебе идёт, – сказала Ева, когда Одинцов, поколебавшись, надел кольцо на палец. – Очень мужественно и стильно.

– Ух ты! – сказал Мунин. – Мистер Штольберг, а можно узнать про всё это какие-то подробности? У вас ведь наверняка есть документы…

– Вечером получите бумаги в полное распоряжение, – заверил старик. – Видите ли, темплеры – не учёные, а коммерсанты. Мы держим отели, магазины и тому подобное, паломников обслуживаем… Этот музей для нас – добрая память о благодетеле, а не объект исследований. Документы, само собой, в идеальном порядке, но не требуйте от нас большего.

29. Про древних строителей и старых бухгалтеров

В машине по пути к Иерусалиму Одинцов снял перстень, а на улочке царя Давида надел снова. Он сказал Еве правду насчёт непривычных ощущений, поскольку сроду не носил ничего подобного.

Дорога от Яффских ворот довольно скоро привела компанию прямиком к пропускному пункту: бронированное стекло, мощные стальные турникеты, многочисленная вооружённая охрана, строгий досмотр любых сумок и рюкзаков, как в аэропорту… За турникетами открывался выход на обширную площадь, мощённую гладкими светлыми плитами. По дальней границе площади возвышались ряды каменной кладки из гигантских прямоугольных блоков – Западная стена.

– Вся стена в длину почти полкилометра, – говорил гид, – но для доступа открыты лишь около шестидесяти метров. Говоря строго, это не часть Храма – это исполинская конструкция, которая не позволяла горе оползать под тяжестью храмового комплекса. Попробуйте представить себе, каким величественным был Храм и как он потрясал человеческое воображение три тысячи лет назад, если даже сегодня нас впечатляют руины вспомогательного сооружения…

Пока троица дожидалась в очереди у пропускного пункта, гид рассказывал, как пророк Иеремия задолго до разрушения Первого Храма предупредил Израиль о грядущей трагедии. Предупредил, что от величайшего духовного центра останется лишь западная стена. Пророков не принято слушать, зато потом самые энергичные гонители громче всех восторгаются тем, насколько точно сбылось пророчество.

Иеремию экскурсанты знали особенно хорошо: этот пророк спас Ковчег Завета от захватчиков и отправил его в долгое-долгое путешествие, тайну которого троица сумела разгадать.

– Первый Храм простоял четыреста лет и был разрушен воинами Вавилона, – говорил гид. – Позже на том же месте построили Второй Храм, который ещё через четыре столетия уничтожили римляне. Иеремия оказался прав: от великого иудейского Храма действительно сохранилась только западная стена, и даже не стена, а опора. Сохранились только камни. Сорок пять рядов кладки – двадцать восемь над землёй, мы их видим, и ещё семнадцать в земле. Было время, когда каждому иудею полагалось трижды в году посещать Храм. В память об этом через четыреста лет после разрушения Второго Храма возник обычай молиться у Западной стены…

Пройдя через площадь, троица разделилась. Ева покрыла кудри яркой косынкой и ушла вправо, на отгороженную женскую часть. На мужской Мунин взял из большой сетчатой корзины бумажную кипу и пристроил на макушке. Одинцов обошёлся без головного убора – дело личное, на это здесь никто не обращал внимания…

…хотя люди на площади собрались очень разные. Ортодоксальные иудеи чернели длиннополыми сюртуками; колоритный образ дополняли кудлатая борода и пейсы. Некоторые не ограничивались чёрной кипой или шляпой «борсалино», как в итальянских фильмах, и носили здоровенные бобровые шапки, похожие на колёса гоночного болида. Некоторые укрывались от мира, накинув на голову и плечи тáлес – белое ритуальное покрывало в широкую чёрную полоску с бахромой. Некоторые держали перед собой двумя руками раскрытые молитвенники, вполголоса быстро читали нараспев и так же быстро кланялись вперёд-назад, словно в экзотическом танце…

…но туристов и любопытных было гораздо больше, чем религиозных. Кто-то подходил вплотную к Стене, кто-то стоял или прохаживался поодаль; многие сидели на лёгких пластиковых стульях, расставленных тут и там без всякого порядка – просто для удобства посетителей. Люди всех языков и цветов кожи делали селфи, щёлкали по сторонам смартфонами и фотокамерами, весело переговаривались и даже вставали в очередь: у специальной стойки дежурный раввин прикреплял желающим тфилúн – узкие чёрные ремни на лоб и левую руку со специальными чёрными коробочками, которые, по древнему поверью, усиливают молитву.

Мунин застыл у Стены надолго, положив руку на пожелтевший, изъеденный временем камень. Одинцову было интересно, сунет его компаньон записку между блоками или нет: ещё одно поверье гласило, что записка с просьбой, вложенная в основание Храма, попадает прямо к Всевышнему. Историк стоял, не шевелясь.

Одинцов уже бывал у Стены, когда приезжал в Израиль простым туристом. Сейчас он для порядка прикоснулся к камням; задрав голову, взглянул на зелёные кустики, которые местами угнездились в щелях между повреждёнными блоками; оставил Мунина и вернулся в начало площади, где на стуле ждал гид.

– А вы почему не хотите поговорить со Стеной? – спросил Одинцов. Он прикурил сигарету, и гид с любопытством взглянул на сверкнувший перстень. – Просьбы закончились? Или стараетесь от мистики подальше держаться?

Мунин и Ева, которые подошли некоторое время спустя, застали беседу в разгаре.

– Без Торы нет морали – без морали нет Торы, – говорил гид. – Без знания нет понимания – без понимания нет знания. Это не я придумал, это сказал великий Эльазар бен Азарья. Ему было всего восемнадцать, когда разрушили Храм, и он поседел в один день…

– Меня учили, что материя первична. Я материалист, – спокойно возражал Одинцов, а гид горячился:

– Как материалист, вы должны знать, что мир состоит из атомов. Атомы – большей частью из электронов. А электрон одновременно и волна, и частица. Дух неотделим от материи! В некотором смысле это одно и то же…

– Хорошо, пусть так, – великодушно разрешил Одинцов. – И что это нам даёт?

– Всеобщую взаимосвязь, – ответил гид. – Вы можете знать, как устроен материальный мир, но что толку, если вы не знаете, что хорошо, а что плохо? Самые отвратительные поступки в истории человечества совершали как раз вполне образованные люди… Если вы не учите Тору, у вас нет морали. Но и обратное справедливо: если у вас нет морали, вы не сможете полностью овладеть Торой, сколько бы ни учились.

Мунин послушал, послушал – и вступил в разговор:

– Знатоки говорили нам, что слово Тора в переводе означает Закон. У вас Тора оказывается то выше морали, то ниже… Речь всё-таки про Тору как предмет изучения – или про универсальный Закон, который можно применять на практике? По-вашему, это разные вещи?

– Хороший вопрос! – Гид воодушевился. – На этот счёт есть мáйса.

– Что такое майса? – полюбопытствовала Ева.

– Поучительная история. Можно сказать, анекдот. И даже исторический анекдот, поскольку настоящая майса не обязательно смешная, но почти всегда имеет реальную основу…

Один талантливый человек настолько усердно изучал Тору, что ему открылся уникальный метод лечения от смертельных болезней. Теперь он мог спасать людей, но ему хотелось помочь как можно большему их числу. Поэтому он стал собирать деньги на строительство больницы революционного типа. Он основал университет, чтобы обучить сотни врачей своему методу. Он стал собирать деньги на строительство завода, где предстояло в индустриальных масштабах производить необходимое медицинское оборудование… В этих заботах прошла вся его жизнь. Знаток Торы умер, не успев ничего доделать, и не вылечил ни одного человека.

– Ну так это хорошо или плохо? – дослушав, спросил Одинцов. – Мораль-то в чём?

– Майса на то и нужна, чтобы каждый нашёл в ней свою мораль, – хитро усмехнувшись, ответил гид.

От Стены компания двинулась дальше и, не жалея ног, обошла почти весь Старый город. Экскурсия была обзорной: нужно провести здесь хотя бы несколько дней, чтобы увидеть и по-настоящему почувствовать Иерусалим. А сейчас троица шагала вслед за гидом по узким древним улочкам, где даже Одинцов едва успевал ориентироваться.

– В той стороне, – гид махнул рукой куда-то влево, – Новые ворота. Самая высокая точка города и въезд в Христианский квартал. Эти ворота, кстати, построили к прибытию кайзера Вильгельма, но он предпочёл воспользоваться Яффскими, поэтому там пришлось проламывать стену…

Компания оставила по левую руку Мусульманский квартал, в который с севера вели Дамасские ворота и ворота царя Ирода.

– На бегу там особенно нечего смотреть, – сказал гид и в обход Храмовой горы привёл троицу на запад Старого города, к Львиным воротам. Это была высокая стрельчатая арка, увенчанная возле конька фигурами четырёх леопардов. Массивную городскую стену составляли блоки потемневшего известняка, похожие на камни Западной стены, только те были намного крупнее.

Пока гости озирались, гид говорил, что учёные до сих пор спорят, через какие ворота Иисус вошёл в Иерусалим. Некоторые считают, что через Золотые – они дальше и правее, за Храмовой горой, – а некоторые уверены, что через Львиные.

– Это так важно? – спросил Одинцов, и гид пояснил:

– Дело в том, что через Золотые ворота, по преданию, в Иерусалим войдёт Мессия. Поэтому Сулейман Великолепный велел их наглухо заложить.

– Мудро, – кивнул Одинцов. – Это всё равно что снова закрыть открытую Америку.

Гид впервые взглянул на него с симпатией и сказал:

– Тем не менее Золотые ворота заложены уже почти пятьсот лет. А иудеи считают, что при появлении Мессии камни разрушатся. Тогда похороненные на западном склоне Масличной горы восстанут из мёртвых и первыми встретят Спасителя человечества.

Ева так выразительно посмотрела на Одинцова, что комментировать эту картину он не стал.

– Зато со Львиными воротами всё намного понятнее, – продолжал гид. – Отсюда начался последний путь Иисуса, так называемый Путь Скорби, на латыни Via Dolorosa. От Львиных ворот – и до нынешнего Храма Гроба Господня. Желаете пройти?

Одинцов и Ева не возражали, хотя им уже доводилось бывать в Иерусалиме, а Мунин неожиданно отказался, заявив, что при первой возможности посвятит этому отдельный день.

На Via Dolorosa бурлил рынок с тем же набором товаров, что и вдоль пути к Стене Плача. Но если там Одинцов не интересовался лавками, то здесь, к удивлению своих товарищей, он купил византийскую иконку в серебряном окладе, размером с ладонь; горсть брелоков с символикой Иерусалима, пару магнитов на холодильник – и три очень разных комплекта камней Урим и Туммим. Ни один комплект не был похож на тот, которым обладала троица, хотя для декоративных безделушек камни были сделаны достаточно аккуратно.

– А это, простите, зачем? – спросил Мунин.

– Сувениры, – лаконично ответил Одинцов. – Пригодятся.

Гид продолжал вести компанию, обходя Старый город по часовой стрелке. Он рассказал ещё про Мусорные ворота – самые маленькие, зато ведущие сквозь Еврейский квартал прямиком к Западной стене.

– Тысячи лет через них вывозили из города отходы в долину Енном, – говорил гид. – В долине постоянно сжигали мусор и мёртвых животных, так что со временем Енном с коптящими день и ночь зловонными кострами превратилась у христиан в Геенну огненную…

Последними на пути троицы были Сионские ворота Старого города – вход в Армянский квартал и начало пути к месту захоронения царя Давида, основателя Иерусалима. Одинцов заговорил с Муниным о фортификации, в которой неплохо разбирался, – и о том, как толково древние строители уложили блоки в Западной стене.

– Там каждый следующий ряд уходит глубже предыдущего, и остаётся едва заметная ступенька. Вот такусенькая, для дополнительной устойчивости, чтобы кладку землёй не распёрло… А ещё там раствора нет. Глыбы просто подогнаны друг к другу и держатся за счёт собственного веса. Они же тонн по десять, наверное…

Мунин ответил, что у Стены его занимали совсем другие мысли. Тут Одинцов не удержался от замечания – мол, три тысячи лет назад работяги потрудились на совесть, уложили блоки впритирку, а щели потом расковыряли желающие втиснуть записочку для Всевышнего в надежде на особенное отношение.

– Вам как материалисту будет интересно узнать, что со строительством Храма до сих пор не всё ясно, – сказал Одинцову гид, когда компания, сделав круг по Старому городу, завернула в чайную возле Яффских ворот. – Кроме заповедей на скрижалях и подробной инструкции об изготовлении Ковчега Завета пророк Моисей получил ещё одну инструкцию.

Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тёсаных, ибо, как скоро наложишь на них тесло твоё, то осквернишь их…

И устрой там жертвенник Господу Богу твоему, жертвенник из камней, не поднимая на них железа.

– Первым эту инструкцию выполнил Иисус Навин, ближайший ученик и продолжатель дела Моисея, – говорил гид. – Когда он со своим народом перешёл Иордан, жертвенник в самом деле был построен. И в Писании сказано, что сложили его из цельных камней, которых не касался железный инструмент.

– Почему? – спросил Одинцов.

– Потому что железо укорачивает человеческую жизнь, а жертвенник призван её продлевать. Так считали не только еврейские мудрецы. Римский историк Плиний тоже писал, что железом люди пользуются для войны, а жертвенник – это символ мира. Но ещё за тысячу лет до Плиния мудрый царь Соломон распространил идею на строительство всего Храма. Каменщики не обтёсывали блоки, но каким-то образом сумели идеально подогнать их друг к другу.

– Случилось чудо, – с привычной иронией заявил Одинцов.

Ева наградила его укоризненным взглядом и сказала:

– Очевидно, блоки сразу старались отколоть от скалы так, чтобы они соответствовали определённым параметрам. А потом подбирали наиболее подходящие пары. Это вполне решаемая математическая задача.

– Наверняка древние знали какой-то фокус, – прибавил Мунин, искушённый в тайнах прошлого, – просто его секрет пока не разгадан.

Гид строго взглянул на троицу.

– О строительстве Храма подробно рассказано в Первой и Второй книге Паралипоменон. Про чудеса или фокусы там нет ни слова. Про математику тоже. Трудно представить себе, сколько времени занял бы подбор камней для такого циклопического сооружения. Не забывайте, что каждая стена тянулась на многие сотни метров, и ведь были же ещё внутренние постройки… А Храм возвели всего за семь лет.

– Какой вывод? – спросил Одинцов.

– Некоторые исследователи считают, что кладка состоит не из камней, а из блоков наподобие бетона, – сказал гид. – Строители отливали их прямо на месте. Ставили опалубку, такой прямоугольный деревянный ящик без дна и крышки, и заполняли специальной смесью. Когда смесь твердела, доски снимали и переставляли выше, снова заливали, и так далее. Получались блоки по размеру ящиков. Вы удачно подметили небольшой сдвиг в глубину каждого верхнего блока относительно нижнего. Он может быть следствием того, что на нижний блок опиралась опалубка верхнего…

Заметив, что слушателям идея понравилась, гид поспешил добавить:

– …но меня эта версия не прельщает. Почему – долгий разговор.

– Тогда в чём фокус? – спросила Ева. – Тем более, вы говорите, что никаких фокусов и чудес не было.

– Не было. Был шамúр.

– А-а! Шамир… Что же вы сразу не сказали?! – В голосе Одинцова снова зазвучала ирония. Мунин повёл себя более дипломатично, и по его просьбе гид продолжил рассказ.

У подножия горы Синай перед тем, как пуститься в сорокалетнее странствие по пустыне, иудеи построили Ковчег Завета – кованный золотом сундук для скрижалей с заповедями. Служить при Ковчеге выпало Аарону – старшему брату Моисея, который стал первосвященником. Для Аарона изготовили ритуальное облачение, названное эфóдом. Получилась красочная, богатая и яркая вещь: каждая нить в ткани состояла из двадцати восьми прядей – шести снежно-белых из кручёного виссона, шести голубых, шести алых, шести фиолетовых и четырёх золотых. У эфода не было рукавов; он держался на лямках и стягивался поясом, а поверх него первосвященник надевал пекторáль – подвешенный на золотых цепях и голубом шнуре четырёхугольный нагрудник с двенадцатью драгоценными камнями.

– Число камней, как вы понимаете, соответствовало числу колен Израилевых, – говорил гид. – Камни были вставлены в золотые гнёзда тончайшей работы и располагались в четыре ряда, по три в каждом. Их порядок соответствовал очереди появления на свет родоначальников колен.

В первом ряду рубин обозначал колено Рувима, топаз – колено Симеона, изумруд – колено Левия.

Во втором ряду колену Иуды соответствовал гранат, колену Иссахара – сапфир и колену Завулона – алмаз.

В третьем ряду колено Дана обозначал корунд, колено Нафтали – агат и колено Гада – аметист.

В четвёртом – берилл был символом колена Ашера, оникс обозначал колено Иосифа и яшма – колено Вениамина.

– Все цвета укладываются в схему RGB, – заметила Ева, имея в виду стандартное современное сочетание red-green-blue – красный-зелёный-синий, которое используется в технике для кодирования любого цвета, от чёрного до белого. – Очень красиво. Но при чём тут строительство Храма?

– Короче говоря, что такое шамир? – нетерпеливо рубанул Одинцов.

– Да погодите вы! – снова вступился Мунин, и гид с благодарностью кивнул ему:

– Я пытаюсь дать развёрнутый ответ. Не надо меня торопить… На каждом драгоценном камне была гравировка: имя главы рода. В наше время для определения твёрдости применяется десятибалльная шкала Мооса. Три верхних строчки в ней занимают топаз, корунд и самый твёрдый минерал на свете – алмаз. К этой группе относятся почти все камни, которые были закреплены на пекторали. Вопрос: чем и как три с половиной тысячи лет назад в пустыне удалось нанести гравировки?

Одинцов пожал плечами.

– Их могли сделать позже…

– Чем и как? – повторил гид и, не получив ответа, сказал: – У Моисея был шамир! Нечто способное резать рубин, сапфир и алмаз. Намного более мягкие камни при строительстве Храма обрабатывали с помощью шамира. Это не металл, значит, строители соблюдали запрет. Не было ни фокуса, ни чуда. Был шамир.

– А Урим и Туммим тоже гравировали шамиром? – спросил Мунин и под страшными взглядами компаньонов поспешил загладить оплошность: – Я хотел сказать… я подумал, что если Урим и Туммим хранились внутри пекторали, на них тоже могли быть надписи… и если на тех камнях делали гравировку, то и на этих могли…

Гид развёл руками.

– Увы, не могу вам ответить. Урим и Туммим действительно хранились внутри пекторали, но никому в точности не известно, что они собой представляли и как выглядели. Описаний нет. Если это были камни – возможно, на них тоже нанесли гравировку. Но в домыслах я не силён, уж простите.

– А я другого не понимаю, – сказал Одинцов, продолжая уводить разговор от опасной темы. – Зачем вообще делать надписи на камнях, если всем и так известно, какой камень какому колену принадлежит и в каком порядке они расположены?

– Вот это вопрос по существу, – похвалил его гид. – Ответить на него с полной уверенностью я тоже не могу, но за тысячи лет накопилось некоторое количество предположений мудрецов Торы и учёных. Еврейский алфавит вы знаете?.. Впрочем, это не важно.

– Надписи на камнях содержали все буквы алфавита, – говорил гид. – Первосвященник, используя Урим и Туммим, задавал вопросы Ковчегу Завета. Некоторые исследователи считают, что Ковчег заставлял буквы на камнях вспыхивать или реагировать ещё каким-то образом, чтобы первосвященник мог сложить из них слова и прочесть ответ.

После расставания с гидом троица поехала на машине обратно в Яффо.

– Он так толком ничего и не сказал про шамир, – ворчал Одинцов. – А остальное вообще полная ерунда. Первосвященник, у которого на груди мигают буквы… Что, светодиоды или лампочки три тысячи лет назад?! Ерунда, спиритизм и ненаучная фантастика. Слушать стыдно.

Мунин, чувствуя вину, обернулся к компаньонам и попробовал их развеселить.

– Один знаменитый учёный рассказывал, что во время Первой мировой всякая мистика стала очень популярной, и его сёстры сильно увлеклись спиритизмом. Отец терпел, терпел их домашние сеансы, а потом сказал: «Я ещё допускаю, что вы можете вызвать дух Льва Толстого или Антона Чехова. Но никогда не поверю, чтобы они с вами, дурами, по два часа разговаривали!»

Историк хохотнул, но под суровым взглядом Одинцова осёкся.

– Ты, Конрад Карлович, старайся больше молчать при чужих людях, – посоветовал Одинцов. – Болтун – находка для врага. Знаешь, как сапёры время до взрыва считают?

– Знаю, – пробурчал обиженный Мунин. – Десять, девять, восемь, семь…

– Так точно. Вот и ты, прежде чем ляпнуть что-нибудь, сосчитай сперва в обратном порядке, а потом уже взрывай.

Ева вступилась за младшего товарища и сказала Одинцову:

– Ты тоже следи за собой. Иначе с нами скоро люди разговаривать перестанут. Гида зачем было дразнить? Безобидного гида, Карл!

Одинцов крякнул, получив шпильку за Конрада Карловича, и уставился в окно. Автострада, которая вела из расположенного в горах Иерусалима в приморский Тель-Авив, затяжными дугами плавно спускалась всё ниже. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться густые заросли опунции, по-местному – сáбры.

Коротая время пути, Одинцов рассказал компаньонам про кактусы Центральной Америки, про их опасность и гастрономические свойства; про то, как они попали в Израиль, и про мексиканский безумный агат, который по неведомой причине оказался в чётках Вараксы. Мунин и Ева притихли под впечатлением от неожиданной эрудиции Одинцова. Перепалка была забыта, и час в дороге пролетел незаметно.

В Яффо приехали, когда уже стемнело. Путешественники убедились, что утром Штерн их не обманул: с подсветкой здание отеля «Бейт-Иеремия» выглядело гораздо интереснее, чем в ослепительных солнечных лучах.

Портье попросил гостей заглянуть в кабинет к Штольбергу. Старик с готовностью вручил Мунину флешку, сказав:

– Наверняка вы привыкли работать с электронными файлами. Это нам, старикам, надо чувствовать пальцами бумагу. Нам нужен запах бумаги, чернил и типографской краски; нужен шелест страниц… Ничего не поделаешь, возрастная органолептическая зависимость. – Штольберг пошевелил подагрическими пальцами. – Впрочем, бумажный архив тоже в вашем распоряжении, я только прошу ничего не выносить из кабинета и работать здесь… А теперь, с вашего позволения, мне пора идти. Фрау Штольберг не любит, когда я опаздываю к ужину.

– Одну минуту, – остановил его Одинцов. – Разрешите вопрос?

– Будьте любезны.

Старик заложил большие пальцы за проймы вязаного жилета и приготовился слушать, а компаньоны с первых слов поняли причину дневной задумчивости Одинцова.

– Вы нам троим так подробно рассказывали про наших предков… Я не представляю, какую работу для этого пришлось проделать, – сказал он, – но не сомневаюсь, что труд был адский. Тем более вы сами говорили, что темплеры – не учёные, а коммерсанты. Значит, привлекали кого-то со стороны, деньги тратили… А зачем? То есть я хочу сказать, что с самого начала было известно, кто такой Габриэль фон Одинцов. Сперва темплеры купили у него дома и землю, потом он им помогал, потом выкупил у них этот дом и жил в общине… Всё хорошо, всё понятно. Только зачем вы вдруг стали так подробно копать его биографию и потомков искать? Меня при этом было найти несложно, фамилия та же. Но мне раньше никто ничего не сообщал. А теперь вывалили всё это нам троим… Почему и зачем?

Орлиный профиль Штольберга заострился, взгляд стал строгим. Старик выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда толстую пластиковую папку. Гости дружно вспомнили Штерна, когда Штольберг поправил папку, чтобы она лежала строго перпендикулярно краю стола, и начал:

– Эти документы я подготовил по распоряжению мистера Вейнтрауба. Он собирался сам поговорить с вами. Теперь, когда его больше нет, провести разговор уполномочили меня. Я отложил это на завтра, но раз уж вы спросили, молчать как-то неловко…

Вейнтрауб сотрудничал с общиной темплеров многие десятилетия. Он велел выяснить, кого из потомков оставил Габриэль фон Одинцов, когда четыре месяца назад познакомился в Петербурге с нынешним Одинцовым. Старый миллиардер хотел знать: это родственники или однофамильцы.

– Мистер Вейнтрауб был очень щепетилен в делах, – сказал Штольберг. – Все его сделки отличала юридическая безупречность. В начале нашего сотрудничества он как инвестор проектов общины проводил аудит и проверил, каким образом Магдалена фон Одинцов передала темплерам отель «Бейт-Иеремия». При этом выяснилось, что в тогдашней неразберихе возникла своеобразная коллизия – вы же помните, какое было время?..

Только-только закончилась Первая мировая война. Баронесса с дочерью жила в Египте. Интернированные немцы понемногу возвращались на пепелище. Вместо старой турецкой администрации в Яффо действовала новая британская. Часть архивов была повреждена или утрачена. Сделка с баронессой совершалась в не вполне определённом юридическом поле, дистанционно и срочно, поэтому вышло так, что темплеры не то чтобы купили «Бейт-Иеремию»: скорее, они получили его в бессрочное пользование. Если не вдаваться в детали, можно говорить об аренде.

Поскольку за долгое время, прошедшее с 1919 года, никто не предъявлял прав на отель, темплеры не беспокоились. Вейнтрауб тоже не беспокоился – до тех пор, пока не узнал, что нынешний Одинцов имеет к владельцу самое непосредственное отношение. Но и тогда миллиардер придержал эту информацию. Ситуация изменилась, когда месяца полтора назад лаборатория в клинике Вейнтрауба подтвердила генетическое родство между Одинцовым и двумя его компаньонами.

– Я не посвящён в детали, – сказал Штольберг. – Мне лишь было поручено провести дополнительные исследования, чтобы выяснить, как вы вообще могли оказаться родственниками, и установить степень вашего родства. Имея основную часть данных, проследить ещё две ветви потомков за сто лет не составило большого труда. Наконец, неделю назад мистер Вейнтрауб велел рассчитать стоимость аренды отеля за всё время, с учётом изменения средних арендных ставок, и вычислить сложный банковский процент, который начислялся бы, если бы платежи регулярно поступали в банк. С бухгалтерией мы знакомы гораздо лучше, поэтому…

Старик положил молочно-белую руку в едва заметных пигментных пятнах на папку.

– Здесь полный отчёт, начиная с тысяча девятьсот девятнадцатого года, – сказал он. – Уверен, что накопленная сумма произведёт на вас приятное впечатление. По распоряжению мистера Вейнтрауба долг за аренду полностью внесён в банк на специальный счёт. Это ваши деньги. Я расскажу, как их получить. Кроме того, меня уполномочили обсудить с вами продажу отеля – или новый договор аренды на современных условиях… Однако я всё же просил бы перенести это на завтра. Иначе фрау Штольберг в самом деле меня убьёт.

30. Про искусственный интеллект и натуральные мысли

– Охренеть! – выдохнул Мунин, когда Штольберг откланялся.

Троица вышла во внутренний двор. Он тоже был уютно подсвечен, как и фасад отеля. Среди стволов фикуса таились многочисленные лампочки, незаметные днём. Сейчас причудливые тени придавали дереву ещё большее сходство с фантастической многоножкой.

Ева объявила:

– Я теперь завидная невеста! Дом на Карибах, счёт в банке, и теперь ещё здесь… Интересно, сколько. Ну-ка, дай!

Она взяла папку из рук Мунина и направилась к освещённому столику под фикусом. Мужчины последовали за ней. Одинцов остался стоять, а историк сел рядом с Евой, которая быстро пролистала документы до итоговой суммы на последних страницах.

– Вау! – басом сказала Ева, и Мунин восторженно поддержал:

– Это даже если на троих разделить… ого-го! И гостиница в придачу… Всё-таки мы её продадим или в аренду сдавать будем?

– Здесь безумно дорогая земля, – деловито заметила Ева. – Если получить разрешение, на этом месте можно построить современный отель. Большой. Надо считать.

Одинцов задумчиво курил, глядя на выделенные жирным шрифтом цифры, по которым скользил палец историка, и на сосредоточенных компаньонов. Наконец, он раздавил окурок в пепельнице и сказал:

– Есть анекдот про мужика, у которого началась полоса везения. Что ни сделает, всё в кассу. Чтобы долго не рассказывать, кончилось тем, что мужик заказал экзотическую проститутку. Ему привезли такую… из Индии, с точкой во лбу. Он эту точку соскоблил – и выиграл машину.

– Фу, – поморщилась Ева, не отрываясь от бумаг; Мунин хмыкнул, а Одинцов сел за стол напротив и попросил его:

– Не в службу, а в дружбу. Ноги молодые… Сгоняй наверх, принеси какую-нибудь бутылочку. Отпразднуем это дело и благодетеля нашего помянем.

Историк поплёлся в номер. Ева перелистнула ещё пару страниц, отложила документы и подняла глаза на Одинцова.

– Что с тобой происходит?

– Не нравится мне всё это, – признался Одинцов. – Никогда на меня деньги дождём не сыпались. А тут и от Вараксы наследство, и от Вейнтрауба подарок за подарком… Что-то не так.

Ева возразила:

– Всё так. Варакса чувствовал вину. Ты ему спасал жизнь, а он тебе ломал. Использовал тебя много лет. Поэтому откупился. Но если бы он не погиб, ты бы ничего не узнал и ничего не получил. Вспомни! А с Хельмутом совсем просто. Он обещал заплатить за работу. Сказал, что заплатит много. Это много для нас, а для него – пф-ф-ф! Только он всегда старается… старался не платить свои деньги. Богатые люди так умеют. Он заставил кого-то сделать нам карибские паспорта и недвижимость. Я не знаю, как, но я знаю его двадцать лет, поверь. Здесь он заставил немцев нам заплатить. Дал им денег, но теперь община должна ему… то есть наследникам. Если бы он не умер, тоже неизвестно, как всё было бы. Не переживай.

– Если наследник – Лайтингер, переживать надо темплерам, а не нам, это верно, – согласился Одинцов. – Значит, говоришь, я в шоколаде потому, что Варакса погиб и Вейнтраубу тоже… капут? Ещё веселее. Кстати, работу мы не сделали, но деньги за неё получили. Некрасиво.

– Деньги мы только завтра получим. Пусть это будет аванс, – улыбнувшись, предложила Ева. – Или просто повезло, как твоему мужику.

Тут подоспел Мунин с бутылкой виски. Кельнеры, которые обслуживали других постояльцев отеля на открытой веранде в противоположном углу двора, принесли троице стаканы и вазу с фруктами. Ева отщипнула кисть винограда, Мунин впился зубами в сочную грушу, а Одинцов щедро налил себе и товарищам.

– Ну что, господа миллионеры… Давайте помянем Хельмута нашего Вейнтрауба. Мощный был старик…

Он хотел добавить ещё что-то, но передумал и залпом выпил.

– Земля пухом, – сказал Мунин и тоже основательно приложился к стакану, а Ева перед тем, как пригубить свой напиток, прошептала по-английски:

– Покойся в мире…

Все трое помолчали, слушая, как цвиркают ночные цикады в кроне фикуса и где-то неподалёку играет музыка. Одинцов долил виски себе и Мунину, который взял стакан со словами:

– Вообще-то поминать надо после похорон… Штерн сказал, хоронят завтра в одиннадцать утра.

– Здесь будет шесть вечера, – уточнила Ева.

– Можно и завтра, кто бы возражал. – Одинцов хлебнул ещё. – А сегодня, считай, мы ему спасибо сказали… раз уж глаза-в-глаза не получилось. Вот, сидим тут… во дворе собственной гостиницы… выпиваем… Чёрт его знает, но кроме Вейнтрауба вроде и благодарить некого.

Мунин возмутился:

– Почему некого?! Предков! И мы сами тоже молодцы.

– Мы будем молодцы, когда все дела доделаем. Давайте-ка спать. День был длинный, и завтра тоже скучать не придётся.

Историк выпучил глаза.

– Какое спать?! Время детское! Предлагаю прогулку по ночному Яффо. Знаете, сколько здесь всего интересного?! Я читал, что…

– Вот и читай пока дальше, – строго сказал Одинцов. – Интересного много, согласен. А самое интересное – где сейчас ребята, которые ищут Еву, и что у них на уме. Я бы предпочёл узнать об этом днём, а не ночью в каком-нибудь закоулке.

Ева тоже хотела гулять и задала Одинцову вопрос, который давно крутился на языке:

– Почему ты так уверен, что меня ищут? Искать могут Бориса. Про меня они не знают.

– Знают прекрасно. И про тебя, и про меня, и про всех нас. Насчёт Бориса ты, конечно, права, он больше всех наследил. Ну, так его и охраняют… А убили Салтаханова где? В моей квартире. А кто ещё там жил?.. То-то же. Телефон Салтаханова забрали. А кому он звонил, чтобы договориться о встрече? Кому пытался файлы отправить?.. У них было достаточно времени, чтобы всё выяснить. Да, и для начала разговора, мы не знаем точно, кто такие – они.

– Про нас тоже никто не знает, что мы – это мы, – напомнил Мунин. – По документам вы сейчас в Мексике, а мы с Евой в Штатах.

– Молодец! – похвалил Одинцов, отсалютовал историку стаканом и допил виски. – Мысль правильная, но… Ева, скажи, есть хотя бы один шанс из тысячи, что нас всё-таки вычислили или вот-вот вычислят? Без эмоций скажи, просто как математик.

– Вероятность есть, конечно, – подтвердила Ева.

– А теперь ты скажи, Конрад Карлович. Боевики смотрел? Помнишь, как там думают, какой провод резать, чтобы мина не взорвалась: красный, жёлтый или зелёный?.. Представь, что мы сидим на мине. Здоровенной такой мине! И проводов у неё не три, а тысяча. Резать можно все, кроме одного. Всего один маленький проводок из тысячи. Но если случайно задеть именно его, нас разнесёт в клочья. В пыль. В мелкие брызги. Представил?.. Это цена вопроса. И ещё: можно вообще ничего не резать, а просто пойти спать, потому что мина пока лежит себе и лежит, каши не просит… Ну, так что ты выберешь? – Одинцов глянул на историка сквозь стакан. – Выспаться хорошенько и с утра получить у Штольберга кучу денег? Или в темноте со смертью играть?

Вопросы были риторическими, но Мунин всё же побурчал немного – мол, на экскурсию в Иерусалим съездили, и ничего. Одинцов парировал: съездили сразу после прилёта. Если троицу вели от самых Штатов, поездка уже ни на что не влияла. Но даже если запутать следы удалось, преследователи наверняка обратили внимание на внезапное путешествие Штерна. Он улетел в Израиль именно в то время, когда ему полагалось быть в Майами. Не самое хитрое дело – выяснить, что секретарь Вейнтрауба привёз кого-то в «Бейт-Иеремию» и тут же вернулся в Штаты. Значит, у охотников на троицу было полсуток, чтобы установить внешнее наблюдение за отелем и определиться с дальнейшими действиями. Преследователи – наверняка не самоубийцы. Сделав дело, им ещё самим уйти надо, а к безопасности в Израиле особенное отношение…

– У нас нет проблем, пока мы в отеле, – сказал Одинцов. – С ходу к этим немцам сунется только сумасшедший. Не обратили внимания, как здесь охрана организована, нет?.. Докладываю: хорошо организована. Водитель у нас толковый и со стволом. Тоже не заметили? Хм… В Старом городе камер натыкано – вы себе не представляете, сколько. Патрули на всех углах и в штатском агентов полно. Так что за Иерусалим я особо не переживал. Думаю, по-любому ещё пара дней у нас есть. Если бы я был на месте тех, кто нас пасёт, я бы начал с Бориса. Поэтому надо увидеться с ним не откладывая. Завтра же. А сегодня – всё. Спать пора, уснул бычок…

Выспаться троице удалось, но с деньгами возникла заминка. Они действительно лежали на специальном банковском счёте, только счёт был открыт на имена родственников хозяина отеля «Бейт-Иеремия» во главе с Одинцовым. Граждане Федерации Сент-Киттс и Невис – отец и сын Майкельсоны с подругой – в списке получателей не значились.

Ни с помощью нотариусов, ни как-либо ещё обойти эту проблему возможности не было. Чтобы получить деньги со счёта, троице требовалось предъявить настоящие паспорта – и тут же нажить себе две новые проблемы. Сперва объяснять, почему в паспортах нет отметок о въезде в Израиль, а потом официально раскрыть связь между старыми и новыми именами. То есть уничтожить маскировку, которая обеспечивала безопасность и позволяла путешествовать незамеченными.

Одинцов помянул вчерашние слова Евы насчёт Вейнтрауба.

– Ты была права. Старик совсем не торопился напихать нам полные карманы баксов…

– Риск – благородное дело! – распалился Мунин и добавил дурацкую сентенцию: – Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!

Он уже готов был козырять российским паспортом направо и налево, но Ева присоединилась к Одинцову, и вдвоём они умерили разыгравшуюся алчность своего компаньона.

Штольберг помог с дружественным нотариусом, который не задавал лишних вопросов. Во второй половине дня ворох бумаг был оформлен. Теперь оставалось покинуть Израиль и ждать благоприятного момента, чтобы вернуться уже под настоящими именами, навестить банк и вступить во владение капиталом.

– Ничего-ничего, пусть денежки ещё полежат, – увещевал Одинцов загрустившего историка. – Целее будут, новыми процентами обрастут… А мы пока подумаем, что с гостиницей делать. Кстати, ты про Урим и Туммим не забыл? Нам вообще-то в первую очередь про них думать надо…

Сам Одинцов собрался позвонить в Штаты и задать пару вопросов Штерну и Жюстине. Но Ева была категорически против того, чтобы беспокоить друзей ни свет ни заря, да ещё в день похорон.

– Им без нас хватает забот, – сказала она. – Потерпи.

Скрепя сердце Одинцов согласился. Вопрос, предназначенный Штерну, он в результате задал Штольбергу и вполне удовлетворился ответом. Вопрос к Жюстине мог немного подождать. Время поджимало: закончив с банковскими документами, надо было ехать в Иерусалим.

Борис прилетел туда ранним утром, а в семь вечера начиналось его выступление. Одинцов предпочёл бы съездить без Евы и Мунина. Но если оставить их в Яффо на несколько часов, беззащитные компаньоны наверняка отправятся на прогулку, сколько ни уговаривай поберечься. Поэтому Одинцов прихватил обоих с собой. К тому же Ева могла существенно упростить разговор со своим бывшим мужем.

Совместная поездка тоже таила в себе опасность. Вероятнее всего, за Борисом уже следят. Значит, можно столкнуться с преследователями в зрительном зале, а уж во время личной встречи с компьютерщиком – выдать себя почти наверняка. Но тут Одинцов рассудил, что главной или по крайней мере первой целью будет Борис, поэтому надо как можно скорее получить от него видеозапись убийства Салтаханова, и дальше пусть голова болит у охранников.

«Преследователей не может быть много», – думал Одинцов. Одновременно и на Бориса, и на троицу сил у них не хватит. Моментально переключиться с одной задачи на другую они не смогут – хотя бы потому, что на согласование с руководством нужно время. Одинцов рассчитывал сыграть на опережение, снова запутать следы и вывести из-под удара Еву с Муниным.

Штольберг предоставил для поездки в Иерусалим ту же машину. Теперь и спутники Одинцова обратили внимание, что под рубашкой навыпуск у водителя пристроен пистолет. Это произвело впечатление, хотя в Израиле даже девушки-солдаты в увольнении появляются на пляже в купальниках – и со штурмовыми винтовками. Страна возродилась в 1948 году; с тех пор ей объявил войну на уничтожение весь окружающий мусульманский мир, поэтому оружие стало для израильтян привычным аксессуаром.

Из Яффо выехали в шестом часу вечера, когда в Майами заканчивались последние приготовления к похоронам Вейнтрауба. Штерн объяснил, что старик распорядился жёстко: не превращать церемонию в шоу, организовать её скромно и провести не позже, чем на третий день после смерти. Поэтому хоронили его утром первого августа.

– Паршивый месяц, – сказал Одинцов и с ходу перечислил некоторые августовские события, произошедшие на его веку. Начало войны во Вьетнаме, ввод советских войск в Чехословакию, гибель узбекской футбольной команды в авиакатастрофе и трагическое крушение парохода «Адмирал Нахимов». Путч, который привёл к развалу Советского Союза, – тогда сам Одинцов чуть не сгнил в тюрьме после возвращения из Эфиопии. Локальную войну в Чечне – и масштабную войну сербов против хорватов и боснийцев. Убийственный российский дефолт, гибель подводной лодки «Курск» и войну России с Грузией. Подбитый в Чечне армейский вертолёт, который вёз вдвое больше солдат, чем положено, и вдобавок сел на минное поле… Всё это случилось в августе.

Ева прибавила к печальному списку гибель британской принцессы Дианы, дефолт в Мексике, войну Ирака с Кувейтом, взрывы посольств США в Африке, тотальные отключения электричества в Нью-Йорке и Лондоне – Еве повезло попасть в оба блэкáута; ураган «Катрина» в Луизиане и грандиозный кредитный кризис, подкосивший сперва Соединённые Штаты, а вслед за ними ещё полмира.

Мунин тоже не остался в стороне. Как и положено историку, начал он с древнеримского императора Октавиана Августа: это в его честь получил имя месяц, который следовал за июлем, названным в честь его приёмного отца, Юлия Цезаря.

– Вообще-то раньше августами назывались места для совершения особенных обрядов, потому что их освящали жрецы-авгуры, – сообщил Мунин. – Октавиан был всего лишь консулом, но ему сделали поистине царский подарок… Кто мог знать, что месяц начала его правления спустя годы станет и месяцем смерти?!

Мунин копнул глубже в прошлое, чем его старшие товарищи. Август – это знаменитое извержение Везувия и гибель четырёх процветающих древнеримских городов во главе с Помпеями. Тогда же погиб историк Плиний Старший, которого упоминал вчерашний гид. Санкт-Петербург наполовину сгорал в августовских пожарах минимум три раза на протяжении первых пятидесяти лет своей истории. В августе малазийский вулкан Кракатау стёр с лица Земли около двухсот городов. В августе разразилась пандемия испанского гриппа, унесшая больше жизней, чем Первая мировая война. По истечении последнего дня августа началась Вторая мировая. В августе был убит Лев Троцкий и повесилась Марина Цветаева. В августе Соединённые Штаты сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки. Советский Союз провёл испытания своего атомного оружия и первой в мире водородной бомбы тоже в августе…

– Я же говорю, паршивый месяц, – подвёл итог Одинцов.

– Да, в августе события сгущаются, – согласился Мунин, а Ева подумала, что как раз в эти минуты гроб Вейнтрауба опускают в могилу, но даже оттуда старик продолжает манипулировать настроением троицы.

Для конференции, посвящённой проблемам искусственного интеллекта, израильтяне предоставили Международный центр конгрессов. Водитель по дороге с гордостью рассказал, что центр называют ещё «Биньяней ха-Ума» – Дворец Наций, и что здесь дважды принимали конкурс «Евровидение».

Машина подъехала к зданию, которое напоминало скорее заводской цех, чем главную концертную площадку Израиля. Огромная коробка была облицована местным белым камнем, как принято в Иерусалиме. Панели голубого стекла во всю ширину фасада слегка оживляли брутальное здание и скрадывали его размеры. Внутри просторный Дворец оказался архаичным – вроде аэропорта в каком-нибудь областном центре России.

– Значит, так, – сказал Одинцов, когда троица миновала кордоны и металлоискатели местной службы безопасности, – ещё раз: места у нас порознь. Расходимся, не кучкуемся, не привлекаем внимание и остаёмся на связи. Сбор по моему сигналу. И давайте без глупостей.

Вопрос, который Одинцов хотел задать Штерну, касался охраны Бориса. Понятно ведь, что незнакомого человека профессионалы даже близко не подпустят к своему подопечному, а тем более не дадут возможности с ним поговорить – ни Еве, ни тем более Одинцову. Значит, надо было, чтобы старший охранник получил указания насчёт этой встречи.

Одинцов предполагал, что Бориса из Штатов сопровождают несколько человек от Вейнтрауба. Он задал вопрос Штольбергу – и оказалось, что сопровождающий один, а в аэропорту к нему прибавились темплеры из охранного агентства общины. В этом была логика: израильские бойцы не только знали язык и ориентировались на месте, но и носили оружие. Штольберг их проинструктировал, поэтому Одинцов, оказавшись во Дворце, первым делом связался со старшим. Они успели встретиться у служебного входа и договорились не беспокоить Бориса перед выступлением, а сразу после – действовать по плану, который предложил Одинцов.

Зал на три тысячи мест амфитеатром поднимался от сцены. Умная и любознательная публика заполнила его до отказа. В отличие от прочих зрителей, Одинцов не интересовался искусственным интеллектом. Но для того, чтобы повидать сперва начальника охраны, а сразу после выступления – самого Бориса, надо было появиться до начала и высидеть в зале до конца. Одинцов вздохнул и приготовился терпеть.

Красный квадрат половика, положенного углом вперёд, закрывал центр бескрайней чёрной сцены. Три остальных угла квадрата занимали три больших мягких кресла, которые подчёркивали сходство площадки с боксёрским рингом. По бокам на фоне чёрного задника мерцали огромные экраны: изображения с нескольких камер позволяли зрителям разглядывать происходящее крупным планом.

Первым из-за кулис появился модератор. Судя по улыбкам и аплодисментам, которыми его встретили, в Израиле это был человек популярный. Он произнёс вступительное слово на иврите, тут же переводя сказанное на английский – в знак уважения к англоязычным спикерам и разномастной аудитории.

– Друзья, – сказал модератор, – нравится это нам или нет, но все мы уже давно взаимодействуем с искусственным интеллектом. Любому владельцу смартфона хорошо знакомы виртуальные помощники, которые откликаются на простую голосовую команду и добывают во Всемирной паутине полезную информацию….

Благодаря нейронным сетям виртуальные персонажи компьютерных игр становятся всё более умелыми и непредсказуемыми, а это прибавляет реальным игрокам адреналина. С посетителями популярных сайтов переписываются не люди, а чат-боты. Банковские нейросети отслеживают активность клиентов и вычисляют мошенников. Искусственный интеллект не только занимается международной логистикой в крупнейших интернет-магазинах мира, но и постоянно анализирует индивидуальные предпочтения покупателей, чтобы каждому предложить наиболее подходящий товар. Новостные порталы вовсю используют интеллектуальные программы для составления спортивных репортажей и финансовых сводок.

– Повседневной реальностью стали персональные рекомендации фильмов и музыки, системы распознавания лиц, потрясающая компьютерная графика в кино, умные дома и самоуправляемые автомобили, – сказал модератор. – Можно долго рассуждать на эту тему, но это не моё шоу: вы пришли сюда послушать наших уважаемых спикеров. Давайте же поприветствуем…

Одинцов узнал Бориса по фотографии, а когда модератор перечислил его титулы – почувствовал досаду, смешанную с ревностью. Ева могла бы предупредить, но побоялась, что научные заслуги бывшего мужа вызовут комплексы у простого вояки. Одинцов насупился – и со злорадной ухмылкой отметил, что Борис подражает Стиву Джобсу: он был одет в лёгкий чёрный свитер, голубые джинсы и серые кроссовки.

Борис уселся в кресло по левую сторону, а модератор вызвал на сцену второго гостя, играя голосом и растягивая гласные с интонацией ринг-анонсера, который представляет публике чемпиона мира по боксу.

– Мистер Дилан Мэй!

Одинцову это имя ничего не говорило, но зал взорвался аплодисментами. Модератор объявил спикера выдающимся теоретиком в области вычислительных систем. К удовольствию Одинцова, регалий у Мэя оказалось ощутимо больше, чем у Бориса.

Телевизионные экраны крупным планом показали учёного, который занял кресло в правом углу ринга и закинул ногу на ногу. Это был улыбчивый старик лет восьмидесяти, с мужественным загорелым лицом, густым не по возрасту пепельным чубом и седыми усами. Свободная тёмно-лиловая рубаха, из распахнутого ворота которой выглядывала белая футболка; бесформенные мягкие брюки и растоптанные мокасины делали его похожим на пенсионера из деревни, а не легенду компьютерного мира.

– Готов поспорить, что знаю, почему сегодня здесь аншлаг, – сказал модератор. – Вы не просто пришли посмотреть на знаменитостей. Вас, как и меня, беспокоит… я специально выучил термин… технологическая сингулярность! Неумолимо приближается момент, когда уровень сложности техники выйдет за пределы человеческого понимания и люди уже не смогут управлять прогрессом: он пойдёт сам по себе, как ему вздумается. В конце прошлого века было предсказано, что такая сингулярность наступит к две тысячи тридцатому году. Позже аналитики сжалились и отодвинули срок ещё почти на двадцать лет, но не отменили самой угрозы…

…а угроза эта исходит от искусственного интеллекта. Число параметров нейронных сетей каждый год увеличивается на порядок и уже намного превысило десять миллиардов. Объём вычислений, используемых ими для тренировки, каждые три месяца возрастает вдвое.

Что это? Сверхстремительное развитие искусственного интеллекта и закат человеческой цивилизации – или движение процесса по инерции? Ведь количественные показатели нейросетей растут намного быстрее качества, и до появления универсального искусственного разума пока ещё далеко.

– А чем так страшен или хорош этот нечеловеческий разум? – спросил модератор и сам же ответил: – Тем, что он или уничтожит нас, или сделает бессмертными. И на этой мажорной ноте я передаю слово учёным.

31. Про человеческие взгляды на нечеловеческое

Сходство сцены с боксёрским рингом провоцировало спикеров, но встреча Бориса и Дилана Мэя не превратилась в интеллектуальный мордобой. Это был взаимно уважительный обмен мнениями на заявленную тему, разве что мнения противоречили друг другу, а Борис выступал намного более эмоционально, чем его именитый собеседник.

Поначалу разногласий было немного. Спикеры рассуждали о том, что искусственный интеллект способен решать задачи колоссального масштаба. У человечества благодаря новым технологиям и возможностям есть два пути: либо эволюция, либо глобальная катастрофа по тому или иному сценарию. Путь, который будет избран, зависит от того, кому удастся оседлать технологическую сингулярность.

– Давайте вспомним, что в доиндустриальных обществах рост населения и его потребностей опережали рост производства продуктов, – говорил Мэй. – Этот феномен получил название мальтузианской ловушки. Но современный прогресс оставляет нам некоторые надежды…

– Давайте представим, что прогресс остановился, – рассуждал Борис. – Новые технологии больше не появляются и не позволяют разрабатывать новые ресурсы. А имеющиеся ресурсы конечны, и существующие технологии исчерпают их за сто лет. На безнадёжно загрязнённой планете наступит коллапс…

– Остановить прогресс невозможно, – говорил Мэй, – его можно разве что сориентировать. Поскольку человек желает управлять информацией, веществом и природой, прогресс движется в направлениях развития искусственного интеллекта, нанотехнологий и биотехнологий. Неуклюжие действия в любой из этих трёх областей способны заметно ускорить печальный конец человечества. Про создание новых материалов с новыми свойствами или попытки продления человеческой жизни я знаю не так много. Зато насчёт искусственного интеллекта за последние лет шестьдесят у меня накопились кое-какие соображения. Надеюсь, они покажутся вам интересными…

– Я достаточно долго участвую в разработках искусственного интеллекта и без ложной скромности говорю о блестящих успехах в этой области, – заявил Борис. – Простой пример: в течение короткого времени компьютерные программы научились обыгрывать чемпионов мира не только в шахматы, но и в китайские шашки го, которые намного сложнее шахмат. Почему это так важно? Потому что принятие эффективных стратегических решений невозможно запрограммировать – его можно только натренировать. Искусственный интеллект играл сам с собой, анализировал ошибки и совершенствовал алгоритмы. Бессчётное число сыгранных партий сделало уровень мастерства программы недосягаемым для человека. То же касается и множества других областей, где искусственный интеллект вчистую выигрывает у человеческого…

– По моему скромному мнению, есть разница между мастерством и перебором вариантов, – парировал Мэй. – Здесь узкоспециальная компьютерная программа превосходит способности человека. Но это ничего не говорит о превосходстве искусственного интеллекта над человеческим. Это соревнование в примитивных комбинаторных решениях. Программу для игры в крестики-нолики я написал на первом курсе, когда большинства из присутствующих в зале ещё на свете не было. А сейчас, если уж на то пошло, надо сперва определиться с терминами. О чём вообще у нас идёт речь?

Борис не почувствовал подвоха.

– Охотно напомню, что термин искусственный интеллект в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году предложил Джон Маккарти, – сказал он. – А интеллектуальную функцию он определял как вычислительную составляющую способности достигать целей. То есть речь у нас идёт про создание интеллектуальных компьютерных программ.

Не переставая улыбаться, Мэй поблагодарил Бориса за справку и заметил:

– Я имел в виду несколько другое. С компьютерными программами как раз всё довольно просто. Алан Тьюринг придумал свой тест в пятидесятом году – ещё до появления термина искусственный интеллект. Как все здесь, без сомнения, помнят, тест Тьюринга проверяет, разумен ли компьютер. Вернее, он позволяет определить, насколько успешно компьютер при помощи заложенной в него программы имитирует человеческое мышление…

Память – коварная штука. Сегодня всем известны программы распознавания лиц, но мало кто помнит, что ещё в семьдесят пятом году тем же самым благополучно занималась нейронная сеть «Когнитрон», способная к самоорганизации. Сегодня владельцы смартфонов пользуются голосовыми помощниками и считают их последним достижением техники, но программа «Элоиза» успешно поддерживала диалог с собеседником в шестьдесят шестом году. А ещё на десять лет раньше – в пятьдесят шестом – на заводах General Motors доставку деталей на конвейер начали выполнять компьютеризированные роботы, которые мало чем отличались от современных роботов на складах компании Amazon.

– Я вспоминаю это не для того, чтобы показать, какой я старый, – всё с той же отстранённой улыбкой сказал Мэй. – Я лишь хочу, чтобы вы поняли: то, что сегодня выдаётся за уникальное и новое, в действительности не уникально и не ново. То, что сегодня называют искусственным интеллектом, – это использование старых инструментов и идей в новых продуктах, только и всего.

Одинцов незаметно увлёкся разговором. Искусственный интеллект никак не входил в круг его интересов, но современные новшества были на слуху – роботы-логисты, киноэффекты, самоуправляемые автомобили, голосовой помощник в смартфоне… С некоторыми технологиями, вроде того же распознавания лиц, Одинцов сталкивался по работе – их использовали в системах безопасности. А радикальное продление человеческой жизни он совсем недавно обсуждал с Вейнтраубом, пусть и в очень специфическом ключе.

Беседа спикеров производила двоякое впечатление. Вроде бы Одинцов знал основы того, про что они говорили, но никогда не задумывался, какими путями и куда движется человечество. Что-то происходит – ну и пусть происходит. Значит, так надо. Не задумывался Одинцов и о том, насколько выросла зависимость людей от компьютерных технологий. Он прошёл хорошую школу и смог бы выжить, оказавшись голым в лесу зимой, поэтому к достижениям прогресса относился просто: есть они – хорошо, надо использовать; нет – ничего не поделаешь, обойдёмся. Такое отношение можно назвать философским, а можно безразличным. Но сейчас ему предложили два взгляда на происходящее, и спикеры расходились в этих взглядах чем дальше, тем больше. Очевидно, сам формат встречи подталкивал зрителей к решению, чья позиция им ближе. И Одинцов – вовсе не из личного отношения к Борису, хотя и оно наверняка играло роль, – склонялся на сторону Дилана Мэя.

– Современные компьютеры, оснащённые современными программами, способны решать сверхсложные задачи, которые из-за своей сложности кажутся многим абстрактными. Что это, если не искусственное мышление? Что это, если не интеллект? – спрашивал Борис, и собеседник отвечал:

– Человек мыслит на основе познания и приобретённого опыта. У машины нет ни того, ни другого: она использует колоссальные вычислительные ресурсы и возможности памяти. У человека и машины несопоставимый инструментарий.

– Именно поэтому я говорю о превосходстве и самых вдохновляющих перспективах развития искусственного интеллекта, – подхватывал Борис. – Машиной достигнуто естественное превосходство над человеком в области интеллектуальных игр, и этого превосходства она уже не уступит. Искусственный интеллект отныне и всегда – я повторю: всегда! – будет побеждать человека в играх.

– Да, будет, – соглашался Мэй. – Но компьютер не играет в шахматы, он рассчитывает все возможные варианты. Его программа умеет считать бесконечно быстрее человека, поэтому компьютер побеждает. А вот играть – именно играть! – в шахматы может только человек, у которого есть личность. Потому что для личности важна не только победа: для личности важны размышления, важно интуитивное понимание, важен интерес. Когда эти качества есть, можно говорить о разуме. Когда их нет, мы получаем скучнейшее соревнование автомобиля с бегуном. Само собой, автомобиль обгонит даже чемпиона мира. Точно так же неинтересно соревнование между штангистом и автопогрузчиком. Для человека спорт – это преодоление себя и расширение возможностей, а для машины – просто работа.

Борис упирался:

– Мы обсуждаем не бег или поднятие тяжестей. У нас речь про соревнование в интеллектуальной области. Соперники демонстрируют мыслительные способности, а мышление представляет собой строгий математический процесс.

– Это верно лишь отчасти, – говорил Мэй. – Если поставить между ними знак равенства, мы тут же потеряем, по сути, фундаментальную составляющую человеческого познания. Либо надо снова вернуться к уточнению терминов и признать, что речь у нас не про интеллектуальную деятельность, а про автоматизацию процессов.

– Ничего подобного! – Борис возмущённо ёрзал в кресле. – Автоматизация усовершенствует инструментарий, который используется для достижения целей, выбранных человеком. А искусственный интеллект сам определяет цели. Интеллектуальные системы постоянно изменяются и самосовершенствуются благодаря анализу получаемых данных. В результате они приобретают способность, которая ещё недавно была только у человека. Это способность к формированию стратегических суждений о будущем. Например, компьютер играет в шахматы. На старте его программа обладает лишь установочными данными в виде правил игры. Искусственный интеллект добывает новые данные по собственному усмотрению, сыграв сам с собой миллионы раз. Он усваивает информацию и приобретает навыки с феноменальной скоростью. Поэтому, поставив себе цель – победить человека в интеллектуальной игре, он достигает этой цели.

Мэй снова и снова повторял:

– Всё это лишь автоматизация процессов, которая происходит давным-давно. Разве что в наши дни процесс многократно ускорился по сравнению с прошлым. И всё же называть существующие компьютерные программы искусственным интеллектом в принципе неправильно. Потому что интеллект – это способность изобрести колесо, которого не существует. Или создать теорию электричества, как Франклин. Или разработать периодическую систему элементов, как Менделеев. А всё остальное – победы в шахматах или распознавание лиц – это популизм и спекуляции. У компьютера есть бездонная память, но нет понимания; есть невероятные вычислительные способности, но нет интуиции. Компьютерная программа может усовершенствовать колесо, но изобрести его она неспособна…

Наконец, уязвлённый Борис прямо обрушился на Мэя с обвинениями:

– Вы отказываете человечеству в одном из величайших достижений за всю его историю. Вы утверждаете, что искусственного интеллекта не существует. На каком основании, можно спросить?

– На том основании, что для изобретения чего-то действительно нового необходима теория, – с готовностью ответил Мэй. – Вы ведь, насколько мне известно, переехали в Штаты из России?.. У вас в стране пытались построить социализм, прочитав «Капитал» Маркса. Это умная книга, но в ней есть теория капитализма и нет теории социализма. Эксперимент, проведённый без теории, унёс миллионы человеческих жизней – и с треском провалился, а его последствия страна и весь мир продолжают расхлёбывать до сих пор… Я ни в коем случае не хочу обидеть русских: есть аналогичные примеры с другими странами. Я лишь хочу сказать, что нет оснований говорить об искусственном интеллекте до тех пор, пока нет теории о том, как мыслит человек. Потому что нет и альтернативы. Для того, чтобы создать мыслящий компьютер, надо идти по пути природы, создавшей человеческий разум на основе личности, которой движет интерес. Любой другой путь приводит к имитации интеллекта, поскольку эта имитация не обладает ни пониманием своих действий, ни интересом к тому, что делает. Даже у самой совершенной компьютерной программы нет нужды выживать. Ей неведома конкуренция. Она не знает радости достижения успеха. Но без этого нет мотива для развития интеллекта: есть лишь математика и растущая скорость перебора вариантов…

Разговор вышел долгим. Одинцову сложно было с ходу разобраться в тонкостях формулировок. Называть или не называть умные компьютерные программы искусственным интеллектом – какая разница? Но потенциальная угроза, которую упоминали спикеры, заинтересовала его как военного. Ведь если искусственный разум поставит себе цели, которые не совпадут с человеческими, он будет опасен в первую очередь для того, кто ему слишком доверял.

Армейское нутро Одинцова затронула мысль Дилана Мэя насчёт выживания. Мол, технологически передовые страны, которые сделали ставку на так называемый искусственный интеллект, рискуют оказаться беспомощными, если неожиданный катаклизм ударит по их технологиям. А это значило, что Россия, где привыкли бороться и выживать, в этой ситуации получит преимущество…

Под конец мероприятия, когда учёных аплодисментами провожали со сцены, старший охранник Бориса сообщил Одинцову, что встречу придётся перенести из Дворца Наций в отель «Краун Плаза», где поселили приезжих участников конференции.

– Это в двух шагах от Дворца, – сказал охранник. – Вы сразу увидите.

32. Про ужа на сковородке

Одинцов уже не жалел о времени, потраченном на искусственный интеллект. Он собирался навести порядок в мыслях и обсудить их с умниками – Муниным и Евой. Но раньше надо было сделать то, ради чего троица приехала в Иерусалим, и увидеться с Борисом.

Одинцов не слишком спешил. Пускай Борис немного придёт в себя после взбучки от Мэя… Но и откладывать разговор не стоило. Мунин и Ева по сигналу Одинцова порознь вынырнули из толпы расходившихся зрителей. Компания собралась возле высоченной башни отеля «Краун Плаза», которая белела в сумерках почти вплотную к зданию Дворца. На инструктаж Одинцову хватило одной сигареты. Когда он докурил, троица вошла в отель и поднялась на лифте к панорамному бару: там Борис отводил душу после неудачного выступления. Он выбрал бар, а не ресторан, поскольку счёт можно было записать на номер, который оплачивали организаторы конференции, а за ресторан пришлось бы платить самому.

Первая порция виски, выпитая залпом, немного приглушила раздражение. Конечно, для любого компьютерщика Дилан Мэй – полубог: он и ещё несколько таких же титанов, по сути, придумали тот компьютерный мир, в котором сегодня живут люди. Сам старик частенько повторял: «Изобрести будущее проще, чем его предсказать». Этим он и занимался многие десятилетия: изобретал будущее. За революционные мысли и парадоксальные решения его не раз объявляли сумасшедшим. «Сумасшествие – это отсутствие в сознании хороших моделей для объяснения того, что происходит», – соглашался Мэй и спокойно строил хорошие модели. Борису были известны особенности взглядов старика, но тут вдруг оказалось, что Мэй вообще не признаёт искусственный интеллект в его нынешнем понимании, а Борису волей-неволей пришлось отдуваться перед гением за всех своих коллег-единомышленников.

Вторая порция виски помогла смириться с поражением в дискуссии: насчёт своей правоты Борис по-прежнему не испытывал сомнений. Надо было учесть, что авторитет Мэя давит на подсознание; забыть, что старик – великий, и громить его, как любого другого собеседника, только и всего. Успокоив себя этой мыслью, повеселевший Борис принялся за третью порцию – и тут вдруг увидел Еву.

– Привет, милый, – сказала она, присаживаясь за его столик. – Ты не возражаешь?

Возражать Борису и в голову не пришло, тем более, краем глаза он видел, какими взглядами все мужчины в баре проводили Еву. Она очень эффектно прошла к столику вдоль панорамного окна, которое занимало всю стену от пола до потолка; сквозь толстое стекло с высоты отеля открывался вид на Иерусалим, залитый вечерними огнями. Почему оба охранника не поднялись из-за своего столика и не преградили путь прекрасной незнакомке, Борис тоже подумать не успел.

Ева заказала бармену коктейль и спросила Бориса:

– Тебе нравится, что я бегаю за тобой, как девочка? Старенькое решил вспомнить?

Виски делал своё дело. Борис вальяжно откинулся в кресле, покручивая в пальцах стакан, и зажмурился, как сытый кот.

– Почему бы не вспомнить? Тебе, между прочим, тогда тоже нравилось. Ты бегала за мной, я за тобой… Прекрасное было время! Или не всё ещё потеряно? Может, вспомним вместе?

– Давай, – неожиданно согласилась Ева. – Вспомним для начала, о чём был наш последний разговор.

Борис помрачнел.

– Ты примчалась из Штатов, чтобы снова мне мозги клевать?

– Дай мне запись, и я оставлю твои мозги в покое.

– Я не знаю, что ты собираешься с ней делать, – сказал Борис, допивая виски. – Но как только хоть кто-то увидит запись, возникнут проблемы, которые мне совершенно не нужны. Так что прости, дорогая, но это моя страховка от неприятностей, и при всей моей любви к тебе запись ты не получишь. Тема закрыта.

Ева взглянула на него исподлобья и предупредила:

– Последний шанс. Оригинал останется у тебя, мне достаточно копии. Выложи запись на файлообменник или дай ссылку на облачное хранилище, как угодно. Я скачаю файл, и тема действительно будет закрыта. По-моему, проще не бывает.

– Нет, – сказал Борис.

– Сам напросился, – дёрнула плечиком Ева. – Ты ведь в армии не служил?

Борис посмотрел на неё с удивлением.

– Бог миловал… А к чему это ты?

– В русской армии говорят: «Не хотите по-хорошему, будет по уставу».

Ева обернулась к охранникам. Повинуясь её жесту, оба мужчины встали, одёрнули пиджаки и пошли к выходу. Один из них при этом поднёс руку к губам и что-то сказал в микрофон, спрятанный под обшлагом рукава.

– Я не понял, – заволновался Борис и выпрямил спину. – Что происходит?

– Сейчас увидишь, – пообещала Ева.

У дверей с охранниками разминулись входящие Одинцов и Мунин. Их сопровождал старший охранник. Увидев его, Борис успокоился. Старший занял место своих коллег, Мунин взобрался на стул у барной стойки, а Одинцов подошёл к Еве с Борисом и без приглашения сел за столик.

– Это кто? – спросил Борис по-русски.

– Карл, мой бойфренд, – ответила Ева.

– Староват он для бойфренда, – проворчал Борис, не задумываясь о том, что слово интернациональное.

– Справляюсь пока, – сказал Одинцов тоже по-русски. Борис изменился в лице и протянул:

– О-о! Даже так?!

– Плохи твои дела, – сообщил Одинцов.

– Почему вы говорите мне «ты»?

– Он всем говорит «ты», – сказала Ева и поднялась. – Не скучай!

Она перешла за стойку к Мунину. Неторопливый израильский бармен как раз приготовил для Евы коктейль. В тонконогом винном бокале, который был заполнен льдом и увенчан долькой апельсина, исходил мелкими пузырьками оранжево-красный напиток. Мунин прищурился:

– Это что?

– Аперóль спритц. – Ева придвинула ему бокал и, жестом велев бармену повторить, добавила: – Горький «Апероль», сухое «Просекко» и содовая газировка. Ничего лишнего. Попробуй, тебе понравится.

– Шампанское с ликёром – это по-нашему! – авторитетно заявил Мунин и надолго припал губами к трубочке, которая зазывно торчала из бокала.

Проводив Еву взглядом, Борис посмотрел на Одинцова.

– Зачем вы пришли? Я уже всё сказал.

– У тебя есть видео с убийством, – ответил Одинцов. – А у меня есть две новости: плохая и очень плохая. С какой начать?

– С какой хотите. Только слушать я не буду. Счастливо оставаться!

Борис опёрся на подлокотники кресла, привстал – и, охнув, сел обратно. Одинцов незаметно и коротко ударил его под столом носком туфли в голень. Ударил ровно с такой силой, чтобы обозначить степень серьёзности разговора, но ничего не повредить.

– Сиди! – велел Одинцов.

– Я позову охрану, – заявил Борис и действительно поманил старшего охранника.

– Странный ты какой-то… Сиди, я сказал! – Одинцов сделал старшему знак, что всё в порядке. – Мы же с ним пришли вместе. По-твоему, это случайно?.. Вижу, что понял: не случайно. Только это начало очень плохой новости. А сперва пусть будет просто плохая. «Краун Плаза» – слишком большой отель. Слишком много персонала, слишком большая территория… То есть для пяти звёзд нормально. А вот охране твоей всё это добро контролировать – одна сплошь головная боль. Спокойнее было бы поселиться без понтов где-нибудь в маленькой гостиничке с незаметным чёрным ходом. Потому что оттуда в случае чего можно уйти, а здесь тебя достать – не проблема… Ты слушаешь?

– Слушаю, – сквозь зубы процедил Борис, потирая ушибленную ногу.

– Молодец. Ты же не на полдня приехал, а до конца конференции? Мой тебе совет: перебирайся в другое место, пока не поздно… А теперь очень плохая новость. Ты не даёшь Еве копию записи. Почему? Потому что она твоя и ты вправе ею распоряжаться?

– А что, не так?

– Не так. – Одинцов позволил себе небольшую импровизацию. – Ты записывал видео с Евой и с её знакомым без их согласия. Мало ли, что там в кадр попало? Домашнее порно, то-сё… Да это и не важно. Важно, что американские законы – штука суровая, сам знаешь. За вторжение в частную жизнь можно так огрести, что мама не горюй. Хочешь иск от Евы?.. Не хочешь – и правильно, если не хочешь остаться без штанов. Только это полбеды…

Одинцов, наконец, добрался до главного тезиса.

– У тебя было соглашение с Вейнтраубом. Ты ему информацию, он тебе защиту. Но старик умер. По-твоему, кто дальше будет охранникам платить?.. Не знаешь? А я тебе скажу: никто не будет, потому что это никому не нужно. Думаешь, копия записи тебя от чего-то страхует? Ну, так давай я прямо сейчас охрану сниму. И сиди себе со своей страховкой дальше… Хочешь?

Одинцов блефовал и вертелся, как уж на сковородке. Он терпеть не мог долгой болтовни, но надо было уговорить Бориса отдать запись по доброй воле. Потому что забрать её силой Одинцов не мог и снять охрану – тоже. Штольберг по его просьбе лишь устроил встречу с Борисом: требования к безопасности при этом сохранялись.

Одинцов понимал, зачем Вейнтрауб велел охранять Бориса. Старик предоставил компьютерщику защиту в обмен на файлы с флешки. Но после того, как Борис их отдал, он стал неинтересен. Получив то, чего хотел, циничный старик вполне мог забыть о своём обещании, чтобы не тратить деньги понапрасну.

Другое дело – троица, от которой Вейнтрауб ждал разгадку тайны реликвий Урим и Туммим. Хозяева флешки действительно должны были начать охоту за Евой, Муниным и Одинцовым хотя бы потому, что Салтаханов обратился со сверхсекретными документами именно к этим троим. Мунину он звонил и пытался отправить файлы по почте, к Еве приехал на квартиру Одинцова…

…и всё же первым в списке преследователей, конечно же, стоял Борис. Про видеозапись убийства они знать не могут, но захваченный ноутбук выдаст, что компьютерщик получил удалённый доступ к флешке и скачал оттуда файлы. У охотников не самая сложная задача: найти Бориса, допросить о том, кому он эти файлы отдал, – и переключить своё внимание на троицу.

Одинцов рассудил, что безопасность Бориса интересовала Вейнтрауба постольку, поскольку компьютерщик отвлекал на себя ресурсы преследователей. Пока они ищут к нему подходы – троица может спокойно работать. Борис выполнял роль индикатора: если бы он попал в руки охотников до того, как разгадана тайна двух реликвий, – это послужило бы Вейнтраубу сигналом усилить охрану троицы.

«Не исключено, что старик использовал Бориса как рыбак живца», – думал Одинцов. Поручил детективам следить за компьютерщиком и вычислить того, кто ведёт за ним охоту. Конечно, Вейнтрауба интересуют не исполнители: его уровень – это настоящий владелец флешки, на которого они работают. С владельцем и знакомство свести не грех, чтобы выманить дополнительные сведения, которые не попали на флешку, но могут помочь в разгадке тайны…

Да мало ли, какие планы строил хитроумный старик?! Одинцов не собирался тягаться с Вейнтраубом в изобретательности. Он думал о том, что и охрана, и детективы – если они есть – не могут быть наняты надолго. Опыт и логика подсказывали: когда заказчик не знает реальных сроков и объёма работ, он заключает контракт на минимальный срок – и продлевает его по мере необходимости. Теперь Вейнтрауба нет, значит, и необходимость пропала. Вряд ли старик инструктировал Штерна о том, что делать с Борисом в случае своей смерти. Вейнтрауб три дня как умер, сегодня его похоронили. То есть охранники вот-вот перестанут работать.

Одинцов соврал только насчёт того, что охрану снимет он сам. Но сделает это Штерн или кто-то другой – какая разница? Главное, совсем скоро Борис лишится защиты и ему придёт конец, а Одинцов уже точно не получит видеозапись убийства Салтаханова.

– На тебя мне плевать, – честно сказал Одинцов, глядя на Бориса в упор. – Меня во всей этой истории волнует Ева. Её проблемы – это мои проблемы. Я их ликвидирую намного быстрее, если у меня будет запись. Это в твоих интересах, потому что проблемы у вас одни и те же. Обещаю до конца операции охрану не снимать. Договорились?

– А с иском что? – помолчав, угрюмо спросил Борис, и Одинцов даже не сразу его понял:

– С каким?.. А-а, частная жизнь… Отдаёшь копию видео – и забываешь про иск.

– Легко сказать – забываешь… Какие гарантии?

– Можем договор кровью написать, – приподняв полуседую бровь, деловито предложил Одинцов. – Или сам что-нибудь придумай. Вейнтрауб тебе какие-нибудь гарантии давал?.. А теперь он умер, и стало ещё проще. Ты в полной заднице. Без охраны и без нашей помощи выбраться шансов нет. С охраной и с нашей помощью – шансы есть. Но мне нужна запись.

Борис ещё помолчал и спросил:

– Если вы сотрудничали с Вейнтраубом, почему не взяли запись у него?

– Не успел. Поздно подключился. Старик уже умер, компьютер и документы опечатаны… Штерна знаешь? – Борис кивнул. – Даже он помочь не смог. А счёт у нас идёт на дни, если не на часы. Поэтому или ты отдаёшь запись, или я выбрасываю тебя из головы, снимаю охрану и занимаюсь только Евой. Тебе решать.

Когда Борис окончательно сломался, взял смартфон и настроил доступ к видеозаписи, Одинцов позволил себе на прощание отвести душу.

– Зря ты сегодня с мужиком этим спорил… как его… Дилан Мэй? По-моему, он грамотно выступал. Искусственный интеллект на твоём месте стал бы тупо перебирать все варианты. Миллион, миллиард или сколько их там… Считал бы, считал – и просчитался. Потому что у него нет интереса. Железяка не понимает, что делает. Ей выживать не надо. А тебе надо. Интуицию включил – и всё правильно сделал. Молодец! Бывай здоров.

33. Про индейцев, деревья и вендетту

Одинцов начал закачивать видео в смартфон уже по пути от бара к лифту.

– Этот перчик может в любой момент передумать, – объяснил он компаньонам, имея в виду Бориса. – Захлопнет снова калитку, сменит пароль – и пиши пропало. Второй раз номер уже не пройдёт.

– Перчик… Зачем ты так? – вступилась Ева за бывшего мужа.

– Всё правильно! – громко сказал Мунин. – Расслабляться нельзя. Кругом враги.

Одинцов удивлённо глянул на историка.

– Ого! Конрад Карлович-то у нас времени даром не терял… Ева, ты чем его поила?

– Я сам! – оскорбился Мунин, а Ева вздохнула:

– Апероль спритц, ром-кола и виски.

– Кучеряво живёте, – заметил Одинцов. – Даже на минуту не оставить… Хотя насчёт врагов мысль правильная. Сколько народу было в баре?

– Человек двадцать, наверное, – предположил Мунин.

– Двадцать пять? – спросила Ева.

– Молодцы. Одновременно самое большее двадцать два, не считая бармена, официантку, Бориса, охранников и нас троих. Ещё семь человек входили-выходили… Короче говоря, целый взвод не-пойми-кого. И думается мне, что некоторые пришли по делу.

Одинцов поделился соображениями насчёт слежки за Борисом, а закончил моралью:

– Если там был детектив от Вейнтрауба, он сольёт информацию Штерну, проблемы никакой. Но если там был хоть один из ребят, которым нужен Борис, можете не сомневаться: наши портреты уже ушли, куда надо. Поэтому расслабляться точно нельзя.

Водитель подогнал машину к выходу из «Краун Плазы», встретил троицу и повёз в Яффо. Раз-другой Одинцов поглядел на дисплей смартфона – загрузилось ли видео – и убрал гаджет в карман со словами:

– Это как чайник. Если поставить его на плиту и смотреть, он вообще никогда не закипит.

Аналогия не произвела впечатления на Еву и Мунина, которые привыкли к электрическим чайникам.

– Понятно, – проворчал Одинцов. – Разрыв поколений и культур… Ну, а про искусственный интеллект какие мысли? Его же вроде используют, чтобы расшифровать скрижали…

Ева коротко пересказала то, что недавно говорила Вейнтраубу. В распоряжении исследователей Ковчега действительно есть колоссальные вычислительные возможности, но учёные пока заняты отладкой программы. Сперва надо уточнить, в каком направлении вести расчёты, иначе с их объёмом не справится никакой компьютер.

– Ага! – торжествовал Одинцов. – Значит, всё-таки прав старый Мэй, а не твой Борис. Компьютеру до человеческих мозгов – как до Пекина пешком.

Ева снова почувствовала себя уязвлённой.

– Хватит уже ревновать, – сказала она. – Борис имел в виду совсем другое. Искусственный интеллект ещё молодой. Он многое не умеет. Как ребёнок. Ребёнка тоже надо учить. А когда он вырастет – станет умнее своих учителей… Мы говорим компьютеру: расшифруй надписи на скрижалях. А что мы имеем в виду? Сами пока точно не поняли. Борис говорил про шахматы. Там есть правила. Здесь правил нет. Вернее, есть, но мы их ещё не знаем. Когда узнаем, расскажем компьютеру, и дальше будет как с шахматами.

Мунин с переднего сиденья обернулся к Еве:

– Ты не сердись, но я тоже за Мэя, а не за Бориса. Он очень правильно сказал про разницу между сущностью машины и человека. Машина думает… о’кей, не думает, а просчитывает любой процесс во всех возможных направлениях. Они для неё все одинаковые, ей всё равно. А человек интуитивно определяет, в какую сторону надо думать и считать. Объём работы получается несоизмеримо меньше, а эффект – намного больше… Вы про Юрия Кнорозова слышали когда-нибудь? Он язык майя расшифровал.

Странноватая фамилия собеседникам ничего не говорила, но при упоминании майя Одинцов оживился – он всего неделю назад побывал в городе древних индейцев, – а историк для начала разговора польстил своим товарищам:

– Франсуа Шампольона вы точно знаете. Он расшифровал египетские иероглифы. Но там задача была проще: сопоставить одну и ту же надпись на трёх языках, один из которых – всем известный древнегреческий. А здесь – три рукописи на одном языке. Непонятные знаки, то ли иероглифы, то ли нет, которые даже сравнить не с чем…

Кнорозов принялся за дело студентом, в сорок пятом году, когда ещё шла Вторая мировая война. К этому времени учёные бились над загадочными индейскими текстами двести лет – без какого-либо заметного результата. Один из самых известных исследователей, который потратил на это всю жизнь, под конец отчаялся и вынес вердикт: «Расшифровка письменности майя – нерешаемая задача».

– Кнорозов считал иначе, – говорил Мунин. – По его мнению, то, что создал один человеческий ум, обязательно может быть разгадано другим. А значит, все подобные задачи – решаемы!

Очень по-израильски размахивая руками и едва не задевая водителя, Мунин рассказывал, как после института Кнорозов переехал из Москвы в Ленинград и стал жить в чулане при Этнографическом музее. Официально он изучал шаманизм, неофициально – выбивал пыль из туркменских ковров, а в реальности занимался расшифровкой письменности майя.

Десять лет молодой историк, брошенный на произвол судьбы, в одиночку делал работу, с которой за двести лет не справились многочисленные научные группы. Он переводил со староиспанского на русский книгу первого епископа Юкатана. Высчитывал, какое у индейцев было письмо – слоговое или алфавитное. Разбирался, где какой текст был найден. Сопоставлял почерк разных писцов и унифицировал шрифты. Комбинировал отдельные знаки в понятия и составлял из них осмысленные фразы…

Отечественные и зарубежные коллеги не вылезали из экспедиций в Южную Америку, а Кнорозов оставался за «железным занавесом» и даже из комнаты своей выходил редко. Но именно он сумел решить задачу, которая считалась нерешаемой.

– Открытие лежало на стыке истории с археологией и филологией, – сказал Мунин. – Добрые люди помогли Кнорозову оформить диссертацию на историческую тему. Когда защита была, знаете, сколько длился доклад?.. Три с половиной минуты! Потому что академики уже всё прочли, обалдели совершенно и засчитали кандидатскую диссертацию как докторскую…

– И ты, получается, решил двинуть по его стопам вместо того, чтобы в Михайловском замке бумажки перебирать, – подвёл итог Одинцов.

Лицо Мунина расплылось в улыбке:

– Ага! Подумал: чем я хуже Кнорозова? И тоже стал искать какую-нибудь нерешаемую задачу, чтобы решить. Смотрел, кто чем занят; прибился к розенкрейцерам, они мне для разминки подкинули Ивана Грозного с Петром Первым, – а дальше вы знаете, мы же Ковчег вместе искали… Я что хочу сказать? Кнорозову компьютер здорово пригодился бы. Только сперва он сам сообразил, в какую сторону надо думать. Использовал человеческие мозги. Искусственный интеллект мог выполнить за него рутинную работу. И заняла бы она не десять лет, а пять. Или вообще год… Но идею для компьютера всё равно придумывает человек.

– А ты чему радуешься? – с подозрением спросил Одинцов у Евы, которая тоже улыбнулась.

– Странно, – сказала она, – я защищаю Бориса, но думаю, как вы… Есть очень известный пример. Смотрите: вот стоит дерево. Его пилят горизонтально. Можно здесь, – она стала показывать плавными движениями красивых шоколадных рук, – в самом низу, где толстый э-э… Trunk – это что?

– Ствол, – подсказал Мунин.

– О’кей, толстый ствол. Можно пилить здесь: ствол не такой толстый, зато нижние ветки толстые. Можно здесь. Уже ствол совсем не толстый и ветки тоже, зато их много. Где пилили, там есть белый круг. Леонардо да Винчи заметил: если взять все круги на любой высоте, площадь одинаковая. Внизу это только площадь круга, где пилили толстый ствол. Высоко – круг тонкого ствола плюс круг каждой ветки… Понятно, да?

– Суммарная площадь распилов постоянна на любой высоте дерева, – сформулировал Одинцов так лихо, что даже сам себе удивился. – Это правда?

Ева тоже удивилась и подтвердила:

– Правда. Называется – правило Леонардо. В мире больше трёх триллионов деревьев. Пятнадцать миллиардов каждый год пилят. Когда не пальма, а дерево с ветками, правило Леонардо подтверждается каждый раз. Но пятьсот лет никто не знал, почему так. А недавно в Калифорнии один мой коллега понял. Дерево – это фрактáл… Знаете? Когда фигура примерно похожа на свой элемент, и наоборот, каждый элемент похож на целую фигуру… Ну вот: дерево – это ствол и толстые ветки. Из толстых веток растут ветки тоньше. Из веток тоньше – ветки ещё тоньше… Получается, каждая ветка – это дерево, только меньше, и меньше, и меньше. И наоборот… Похоже, да? Это фрактал. У дерева каждый элемент внизу закреплённый, наверху свободный. Каждый элемент с одинаковой вероятностью может сломать ветер. Коллега считал на компьютере. Правило Леонардо даёт минимальную вероятность, что ветер сломает дерево.

– Это ты к чему? – не понял Мунин.

– Для математика, для физика объяснение очевидное. Но почему-то пятьсот лет никто его не придумал. Потом появился человек. Его интеллект предложил идею. А компьютер сделал расчёты и всё подтвердил.

– Деревья, индейцы… Далеко нас унесло, – заметил Одинцов, и Мунин снова замахал руками:

– Ничего подобного! Наша задача – Урим и Туммим, так? Кнорозов доказал: то, что создал один человек, может воссоздать другой. Значит, наша задача решаемая, потому что Урим и Туммим созданы человеком. Причём они были настолько понятными, что никто и записывать не стал – как созданы? как работали? Просто Урим и Туммим, этим всё сказано. Осталось понять, в каком направлении…

– Урим и Туммим? – вдруг повторил водитель.

Любой израильтянин, независимо от национальности, любит поговорить. Пассажиры что-то бурно обсуждали. Но разговор шёл на русском, а водитель знал только иврит и английский. Он ничего не понимал, поэтому обрадовался, несколько раз подряд услыхав знакомые слова.

– Вас тоже интересуют Урим и Туммим? – переспросил он.

– Конрад Карлович, – Одинцов по-русски обратился к Мунину, – не доводи до греха, закрой рот!

Подчёркнуто ласковые нотки в его голосе не сулили ничего хорошего. Историк умолк и вжался в кресло, а Одинцов по-английски заговорил с водителем.

– Мы были на лекции про искусственный интеллект. Сейчас спорим, что компьютер не придумывает загадки. Ему не надо знать алфавит индейцев майя, или как устроено дерево, или что такое Урим и Туммим. Ему всё безразлично. Другое дело – человек: ему интересно всё, и в голову приходят самые неожиданные мысли. Он может обдумывать их сам, а может использовать компьютер…

– Мы узнали про Урим и Туммим вчера на экскурсии, поэтому наш коллега про них вспомнил, – добавила Ева, сообразив, куда клонит Одинцов. – А вы что скажете?

Расчёт оправдался: заскучавший водитель охотно поддержал беседу. Наслаждаясь вниманием пассажиров, он похвастал, что некоторое время назад возил знаменитого учёного из Германии, который тоже был гостем мистера Вейнтрауба и жил в отеле «Бейт-Иеремия».

– Рихтер, – назвал водитель имя учёного. – Маркус Рихтер. Много интересного рассказывал. Не человек, а целая библиотека. Университет! Израиль знает лучше, чем многие евреи. Тору знает… Я его по всей стране возил. В Иерусалим, конечно. В Хайфу, Цфат, Ашдод, Нетивот, Беэр-Шеву… Долго ездили.

– Это такой туризм или по науке надо было? – невзначай спросил Одинцов, и водитель солидно ответил:

– По науке! Он с большими раввинами встречался. Спрашивал, что делать, если найдут какие-то вещи из Первого Храма. Например, Урим и Туммим…

– В музей отдать, – пожала плечами Ева.

– Он тоже так говорил. А раввины сказали, что их нельзя никому показывать и надо закопать на том же месте.

– Почему? – не удержался Мунин, с опаской глянув через плечо на Одинцова.

– Потому что люди не… как это сказать?.. Люди недостойны!

– Трудно поверить, что все раввины говорили одно и то же, – провокаторским тоном заявил Одинцов. – Где два еврея, там всегда три мнения. Посмотрите, что у вас в политике делается…

Это был безошибочный ход. Услыхав про политику, водитель тут же выбросил из головы Урим и Туммим. Весь оставшийся путь до Яффо пассажиры слушали его эмоциональный монолог о предстоящих выборах в Кнессет и тонкостях отношений между партиями «Ликуд» и «Кахоль Лаван».

– Я больше не буду, – глядя в землю, сказал Мунин компаньонам, когда словоохотливый водитель высадил их возле отеля «Бейт-Иеремия» и уехал.

– Молчи лучше, – посоветовал Одинцов. – И макбук мой тащи сюда. Молча!

Троица заняла привычное место: столик под фикусом ждал их, поблёскивая табличкой с надписью Reserved, хотя других постояльцев к этому позднему часу во дворе отеля почти не осталось.

Видеофайл из хранилища Бориса по дороге благополучно загрузился в смартфон и теперь перекочевал в компьютер. Одинцов считал, что Еве и Мунину ни к чему смотреть запись убийства, но компаньоны проявили настойчивость: мрачный фильм смотрели все вместе.

С экрана звучали оброненные между делом фразы, которые подчёркивали нелепость внезапной смерти. Никто не говорит о вечном, отправляясь выбрасывать чужой мусор. Никто не говорит о вечном, скучая перед компьютером.

Историк шмыгал носом, Ева плакала. Одинцов обнял её и пробурчал:

– Скажи спасибо Конраду Карловичу. Если бы он в квартире не насвинячил…

Всё было понятно без слов. Ева дважды разминулась с убийцами на считаные минуты. Забытое Муниным помойное ведро выгнало её из квартиры немногим раньше, чем они появились, а покупка угощения для Салтаханова задержала в магазине достаточно для того, чтобы они успели уйти.

Однако хронометраж событий представлял интерес во вторую очередь, а в первую был важен финал записи. Одинцов прокрутил последние пару минут несколько раз. Увиденное его вполне устроило.

Ева с Муниным ждали объяснений, пока Одинцов задумчиво курил. Молчание затянулось.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросила Ева, утерев слёзы.

Одинцов по-прежнему не торопился с ответом, и Мунин предложил переслать видео в международную следственную группу, которая занималась делом Ковчега Завета.

– Салтаханов проходит по этому делу, так? – рассуждал он. – И понятно ведь, что его убийство связано с теми… весенними. Вот и пусть расследуют. А у вас обоих железное алиби. Можно спокойно вернуться в Россию.

Одинцов хмуро глянул на историка.

– Алиби? С чего ты взял?

– Что значит – с чего?! – опешил тот. – Ни вас, ни Евы в квартире не было. Кто убил Салтаханова – на записи видно…

– Наивный ты парень, – сказал Одинцов и ткнул в пепельницу окурок. – Мы могли прислать этих ребят. Ева могла их впустить или подать какой-то знак… Поставь себя на место следователя. Ева сбежала, я сбежал. Через полторы недели ни с того ни с сего вдруг появляется запись убийства, как будто специально для того, чтобы обеспечить алиби. Одно дело, если бы в гостиной постоянно работала камера. Тогда понятно. А эту включили именно тогда, когда надо. Ева тоже очень вовремя ушла и не возвращалась, хотя метнуться до помойки и обратно – пара минут… Исполнителей действительно видно, потому что мы могли их подставить, не предупредив про камеру. И так далее.

– Что за бред… Зачем нам их подставлять?! – недоумевал Мунин.

– Ты же сам сказал: для алиби, – усмехнулся Одинцов.

Ева растерянно спросила:

– А зачем нам было убивать Салтаханова?

– У народа в следственной группе фантазия покруче нашей, – заверил Одинцов. – Придумают, зачем. Только начнут они с экспертизы. Будут запись проверять и так, и сяк, и наперекосяк. Монтаж – не монтаж, постановка – не постановка; где это снято, каким образом… Времени у них вагон. А пока они копаются, эти вот, – он кивнул на монитор макбука, – за нами придут.

– Если мы сдадимся, нас будут защищать, – сказал Мунин, и Одинцов спросил его совершенно серьёзно:

– Ты уверен?.. Уверен, что будут, и уверен, что защитят?

Историк промолчал, Ева поёжилась. Обоих удивила неожиданная улыбка Одинцова и его бодрый тон:

– Да ладно, чего вы скисли-то? Хорошая мысль – отправить это кино следователям. Хорошая и правильная. Только куцая. И в Россию нам пока рановато. А на время, пока товарищи офицеры делают экспертизу и головы ломают, мы с вами подстрахуемся…

Одинцов совсем не хотел рассказывать о своих планах. Но Ева и Мунин всё же имели право хотя бы в общих чертах знать о происходящем. Опыт показывал, что троица сильна именно в команде. И вдобавок они – родственники, хотя в голове это по-прежнему не укладывалось.

– Нам повезло, – сказал Одинцов, – потому что у нас есть Жюстина!

Он придумал хитрый способ, как использовать запись убийства, когда записи у него ещё не было. Жюстина оказалась в гостях у Вейнтрауба очень кстати. Одинцов сумел тайком поговорить с ней и попросил навести справки про Салтаханова как офицера Интерпола – экс-президенту международной полиции это не составляло труда. Главным образом Одинцова интересовала возможность связаться с чеченскими родственниками убитого…

– …потому что культура культурой, но есть ещё суровые законы гор, – объяснил он с кавказским акцентом.

– Кровная месть?! – не поверив, ахнул Мунин.

– Вот именно.

– Это дикая идея, – сказала Ева.

– Дикая идея – сидеть и ждать, пока до нас доберутся ребята, которые завалили Салтаханова, – возразил Одинцов. – Потому что я не могу добраться до них первым. Руки коротки. Даже вычислить не могу: времени в обрез и обратиться не к кому. А так есть хоть какая-то надежда. Пока они охотятся на нас, кровники будут охотиться на них.

– Вы хотите сделать нас приманкой? – спросил Мунин.

– Мы и так приманка. – Одинцов не стал напоминать, что раньше троицы в очереди на зачистку всё-таки стоит Борис. – Вернее, пока мы просто корм. Но можем стать приманкой с о-очень острым крючком, о котором эти ребята не подозревают…

Он вытащил из пачки очередную сигарету и сказал:

– Ладно, давайте закругляться. Идите спать.

– А ты? – спросила Ева.

– А я с Жюстиной потолкую и тоже приду.

– С Жюстиной? О чём это?

Ева смотрела с подозрением; в голосе её звучала капризная ревность. Одинцов дрогнул, и Мунин довольно ухмыльнулся. Правда, он тут же пожалел о своём веселье. Одинцов смерил историка тяжёлым взглядом и объяснил, что не может связываться с чеченцами напрямую, потому что они его не знают. Если запись придёт от него – велика вероятность, что результат будет обратным. Зато экс-президент Интерпола как источник информации об убийстве не вызовет лишних вопросов, и родственники Салтаханова мгновенно начнут действовать.

Выслушав объяснения, Мунин с Евой подчинились и ушли в свои номера. Одинцов поколдовал в программе видеомонтажа, сделал отдельный файл с финальной частью записи, где были хорошо видны лица убийц, и отправил Жюстине. Вскоре она перезвонила.

– Как всё прошло? – спросил Одинцов. – Прах к праху и покойся с миром?

– Если бы… Всё только начинается, – вздохнула Жюстина. – Поминки, журналисты, адвокаты… Внук этот, Лайтингер – урод настоящий…

Времени на долгий разговор не было. Обсудив срочную передачу записи убийства родственникам Салтаханова, Одинцов поинтересовался, не знает ли Жюстина немецкого учёного по имени Маркус Рихтер.

– Знаю. А почему ты спрашиваешь? – удивилась она.

– Этот Рихтер был здесь недавно. Он чем вообще занимается?

– Руководит музеем в Кёльне. Но в первую очередь он археолог. Эксперт по древностям Ближнего Востока. Я обращалась к нему, ещё когда следователем была…

– Рихтера присылал Вейнтрауб. Он ездил по всему Израилю и расспрашивал про Урим и Туммим. У меня тоже есть к нему пара вопросов, – сказал Одинцов и попросил Жюстину познакомить его с учёным. – Понимаю, что у тебя голова другим занята. Просто предупреди, что я с ним свяжусь.

На этом разговор был закончен: Жюстину ждали телевизионщики, а Одинцов снова поколдовал в макбуке и отправил кадры убийства офицеру ФСБ из международной следственной группы. Никаких комментариев он писать не стал – следователи сами сообразят, что к чему, не маленькие, – а грамотно настроенный интернет-анонимайзер помог сохранить в секрете, кем и откуда послано сообщение.

Одинцов закрыл макбук и с хрустом потянулся. Теперь по следам настоящих убийц независимо друг от друга пойдут сразу две энергичные команды, каждая со своими возможностями. Одна станет действовать по официальным каналам, вторая – по неофициальным. Одна сможет пользоваться только легальными средствами, другая – любыми. Вероятные нарушения закона и вопросы этики Одинцова не волновали. Он отвечал за безопасность Евы и Мунина, остальное – побоку. На троицу идёт охота; вот и охотники пускай побудут дичью, сами того не подозревая. А кто доберётся до них первым, чеченцы или следователи, – какая разница? Лишь бы поскорее.

Первая задача, ради которой троица прилетела в Израиль, была решена. Компаньоны могли теперь сосредоточиться на документах группы «Андроген», секретах Зубакина и камнях Штерна. Всё хорошо, только Ева с Муниным захандрили. Роль приманки в опасной игре им совсем не нравилась. А боевой дух – великое дело…

…и раз уж Мунин всем уши прожужжал насчёт экскурсии по старому Яффо, так тому и быть, решил Одинцов. Он устроит поздний подъём – в семь часов. После завтрака троица прогуляется к знаменитому дереву, висящему в глиняном яйце посреди старинного дворика. Они сходят к фонтану со скульптурой кита, который с улыбкой проглотил пророка Иону. Они взглянут на скалы, где принцесса Андромеда чуть не поплатилась жизнью за красоту своей матери, царицы Кассиопеи. Конечно, надо будет дойти до парка с обзорной площадкой, где на камнях из Стены Плача установлены резные Ворота Веры. Надо будет прикоснуться к своему знаку Зодиака на Мосту Желаний…

Яффо – городок небольшой, из конца в конец рукой подать. Много времени прогулка не займёт; обед в ресторане станет ещё одним приятным бонусом для Евы и Мунина, так что по возвращении компаньоны в хорошем настроении примутся за работу. Довольный своим решением, Одинцов пошёл спать…

…и был разбужен телефонным звонком за несколько минут до семи утра, когда в Майами близилась полночь. Жюстина сказала коротко:

– Штерн пропал.

34. Про рефлексы и философию

Бить, бежать или замереть.

Эти три базовые реакции на внезапную опасность Одинцов крепко запомнил со времён учёбы в КУОС. Запомнил – и за последующие годы сто раз убедился: так и есть.

Лекции по психологии курсантам читал невысокий жидковолосый толстячок в штатском. Глаза у него были оловянные; широкое плоское лицо покрывали мелкие конопушки. Привычка делать в разговоре неожиданные паузы и жевать тонкими бескровными губами, подбирая слово, раздражала слушателей не меньше, чем обычай постоянно крутить в пальцах обгрызенную шариковую ручку. Позже Одинцов догадался, что психолог специально изводил курсантов и тренировал их терпение. А тогда, много лет назад, бойцы сидели за партами, стискивали стальные кулаки и слушали бесцветный голос своего наставника.

– Люди гордятся своей высшей нервной деятельностью и называют её разумом, – говорил лектор. – За разум отвечает неокóртекс, наиболее молодая структура головного мозга, которую принято называть корой. Работа неокортекса делает человека человеком. Она обеспечивает сознание, моторику, речь и сенсорное восприятие. Она позволяет мечтать, фантазировать, оценивать реальность, рассуждать и так дальше…

С моторикой, похоже, у психолога было не очень. Ручка с обгрызенным кончиком иногда падала на пол, издавая пластмассовое звяканье. Толстячок замолкал, с кряхтеньем дотягивался до неё и снова начинал быстро крутить в бледных веснушчатых пальцах.

– У некоторых под корой головного мозга надёжно скрывается древесина головного мозга, – продолжал он, вызывая вполне ожидаемый дружный смешок слушателей. – Я сейчас говорю о лимбической системе, или срединной части мозга, которую ещё называют мозгом млекопитающего. Этот мозг занимается обработкой информации о том, что происходит у вас внутри и снаружи. Его задача – сохранение устойчивого состояния вашей психики. Те из вас, кто меня внимательно слушают, наверняка успели напрячь неокортекс и сообразили, что лимбическая система отвечает за диалог между сознанием и телом. Проще говоря, за эмоции. Но это…

Лектор жевал губами, заставляя курсантов прислушиваться и ждать, когда он закончит мысль.

– …это какая-никакая интеллектуальная деятельность, – наконец, говорил толстячок, обводя аудиторию невыразительным взглядом. – Кто-то способен к ней больше, кто-то меньше… Зато у каждого из вас абсолютно точно есть самый древний мозг, который называют рептúльным. Он отвечает за сохранение человека как биологического вида и включается в экстремальных ситуациях. При внезапной опасности – ещё до того, как неокортекс успеет осмыслить происходящее; ещё до того, как лимбическая система успеет проявить эмоцию, – происходит молниеносная реакция рептильного мозга. Вы получаете одну из трёх команд: бить, бежать или замереть.

Задача рептильного мозга – любой ценой обеспечить выживание человеческой особи. Поэтому рефлекс успевает сработать раньше, чем появляются мысли и эмоции. Причём срабатывает он у каждого индивидуально: кто-то бьёт, кто-то бежит, а кто-то замирает.

– В одной и той же ситуации вы будете бить, а ваш сосед – убегать. Не потому, что он подлец или трус. Если дать ему время подумать над своим поведением, он встанет плечом к плечу с вами, чтобы сражаться до последнего. Но если требуется мгновенная реакция – командует не рассудок, а рептильный мозг. Упрекать за это бессмысленно: человек не виноват. Просто надо знать, какой у него тип реакции, чтобы тот, на кого вы надеетесь, вдруг не замер и тем более не убежал в критический момент.

Одинцов хорошо знал рептильные мозги своих компаньонов. Три базовые модели поведения распределились в троице равномерно: сам Одинцов рефлекторно бил, Мунин убегал, а Ева замирала.

Сообщение Жюстины о пропаже Штерна было сигналом опасности. И ещё какой опасности! Одинцов порадовался, что этот сигнал он получил первым – и что у него всё же было время на размышление.

Звонок Жюстины не разбудил Еву; она продолжала сладко спать, едва прикрыв соблазнительное тёмное тело белоснежной простынёй. Одинцов быстро одевался и соображал. Куда мог исчезнуть Штерн, они с Жюстиной выяснят позже. Главная опасность сейчас в том, что секретарь знает о троице всё: имена в новых паспортах, израильский отель, ближайшие планы… Как он использует эти сведения? Кому сообщит? Или, быть может, Штерн затеял собственную игру? Ведь он знал про Урим и Туммим даже то, чего не знала Жюстина…

Одинцов не стал говорить ей про камни. Разговор долгий и сложный, а время – на вес золота. В Штатах полночь, значит, есть надежда на фору в несколько часов – до тамошнего утра, но действовать надо не откладывая. Когда начнут работать американские офисы, Израиль может превратиться в ловушку. Если Штерн или кто-то с его подачи заблокирует карибские паспорта троицы, Одинцову с компаньонами придётся рассекретить свои настоящие имена и воспользоваться старыми документами. Дело даже не в проблемах, которые с этим связаны: вопрос в том, успеет ли троица хоть что-то предпринять. Ведь помимо всего прочего – неизвестно, как поведут себя темплеры, и вполне может быть, что Штерн их использует.

Надо выбираться из ловушки, пока она не захлопнулась. Одинцов бесшумно выскользнул из номера Евы, перешёл к себе и раскрыл макбук.

У любого иностранца, который летит в Израиль, должен быть обратный билет. В аэропорту Майами троица предъявила израильтянам билеты в Италию на середину августа. Когда они выбирали европейскую страну поблизости от Израиля, Ева предлагала Турцию, но Мунин отказался:

– До тех пор, пока турки не признáют геноцид армянского народа, ноги моей там не будет!

Одинцов и Ева несколько удивились, но спорить не стали. Соседнюю Грецию историк тоже забраковал.

– По логике надо лететь в Италию, – сказал он. – Израиль всё-таки был провинцией Рима, и Второй Храм разрушили римляне, и музеев по нашему профилю там больше…

Одинцов и Ева снова не стали возражать. Мунин путешествовал по миру первый раз в жизни. Хочет он в Италию? Можно начать оттуда, и дальше – по необходимости.

Сейчас Одинцов занялся покупкой новых билетов, не отменяя старых: пусть они пока хоть немного сбивают преследователей с толку. Лететь в любом случае надо было в Европу, а наибольший интерес представляла Германия – в Кёльне жил Маркус Рихтер, который что-то знал про Урим и Туммим и по рекомендации Жюстины мог проконсультировать троицу.

Ближайший рейс до Франкфурта отправлялся в одиннадцатом часу утра. Одинцов купил билеты и разбудил Еву и Мунина, сразу дав понять, что не шутит.

– Пятнадцать минут на сборы, – объявил он. – Подробности позже. Время пошлó!

Пока его компаньоны приходили в себя и спешно сгребали вещи в чемоданы, Одинцов спустился к стойке регистрации, заплатил за номера и через мобильное приложение в смартфоне вызвал такси.

– Жаль, что вы так неожиданно уезжаете, – сказал портье. – Вам что-то не понравилось?

Одинцов лучезарно улыбнулся в ответ:

– Всё прекрасно. Мы здесь у вас, как дома. Но друзья из Италии позвонили. Вы же знаете этих итальянцев! У нас был договор: через полторы недели круиз на яхте по Средиземному морю. А они все свои дела закончили, ждать не хотят и отправляются сегодня. Значит, или мы прилетим прямо сейчас, или потом придётся ловить их неизвестно где… Не беспокойте мистера Штольберга, я сам ему позвоню.

Компаньоны собрались по-военному быстро. В такси Одинцов скомандовал молчать, а когда в аэропорту он рассказал о причине внезапного отъезда, Ева заявила:

– Мы делаем глупость.

Её рептильная реакция требовала дождаться, пока Жюстина хоть что-то выяснит, и только потом действовать. Мало ли, куда и почему скрылся Штерн? В конце концов, Жюстина могла просто ошибиться… Ева считала, что троица в нынешней ситуации больше навредит себе резкими движениями, чем полной неподвижностью.

– Мы всё делаем правильно, – возразил Мунин. – Если ждать – неизвестно, чего дождёмся. А так отбежим подальше, осмотримся и тогда уже спокойно решим, что дальше.

Одинцов сделал вид, что согласен с историком: бегство так бегство. Хотя экстренная эвакуация бегством не была – это был удар, игра на опережение. В десять с минутами вылет, в два часа дня троица окажется во Франкфурте-на-Майне. Крупнейший аэропорт Германии – подходящее место, чтобы запутать следы. Преследователи попытаются вычислить, куда и как оттуда рванут Одинцов с компаньонами. А они тем временем спокойно, не оставляя следов, отправятся в Кёльн, до которого всего полтораста километров. И даже если Штерн или кто-то ещё заблокирует карибские паспорта, в Европе это будет не такой серьёзной проблемой, как в Израиле.

Предполётные процедуры в аэропорту «Бен-Гурион» – дело на редкость нудное. Сотни пассажиров, невзирая на чины и ранги, общей длинной вереницей тянутся на интервью к сотрудникам службы безопасности. А этих сотрудников и особенно сотрудниц в Израиле специально выбирают из наиболее флегматичной молодёжи. Любой, кого раздражает их бестолковая возня, становится объектом повышенного внимания. Одинцов предупредил:

– С этого момента мы никуда не торопимся. Никаких претензий ни к кому. Опаздываем на самолёт – хрен с ним. Про макбуки говорим, что в пути будем работать, иначе заставят сдать в багаж. На вопросы по возможности отвечаю я. Если спросят вас – отвечайте коротко и точно, как в Майами. Про Израиль – только правду. Где были, где жили, куда ездили… Во Франкфурте хотим так же быстро посмотреть музейный кластер, у них половина музеев собрана вдоль набережной Майна… Конрад Карлович, без ненужной лирики, ты понял?

Тревоги Одинцова оказались напрасными, а компаньоны снова были удивлены его предусмотрительностью. Урим и Туммим, которые троица получила от Штерна, выглядели такими же сувенирами, как и прочие покупки, сделанные в Иерусалиме у Львиных ворот. К тому же содержимое чехла Одинцов подменил вычурными поделками ремесленников, а настоящие камни положил в общий пакет к сувенирам. Туда же он сунул чётки, а перстень надел на палец, но перевернул печаткой внутрь, к ладони, чтобы он выглядел простым кольцом.

Троица не дрогнула под рыбьими взглядами девушек из службы безопасности, мужественно прошла интервью, паспортный контроль, досмотр багажа и регистрацию. Ещё одним поводом для удивления компаньонов стали наличные, которые в нужный момент предъявил Одинцов.

– Это на всех, – сказал он, и у израильтян внушительная сумма не вызвала подозрений, а Мунин с Евой недоумевали. Когда их спутник успел раздобыть пачку денег? По пути к самолёту Одинцов признался:

– Я же выходил разок, пока мы в чайной сидели после экскурсии. Направо туалет, налево банкомат, по улице рядом ещё один… Взял долларов, сколько можно, и там же у барыги поменял на евро. Как чувствовал, что с картами могут быть проблемы…

Одинцов на ходу переговорил со Штольбергом. Поблагодарил за гостеприимство; снова рассказал про коварных итальянцев, которые нарушили планы троицы, и пообещал, что их компания вернётся сразу же после круиза. Вряд ли у старика были сомнения на этот счёт: потомков барона Одинцова в израильском банке ждали большие деньги, а в отеле «Бейт-Иеремия» – увлекательные переговоры о судьбе коммерческой недвижимости.

Троице предстояло лететь «Люфтганзой». Одинцов спешно брал билеты на ближайший рейс; места оказались в экономклассе.

– Ну вот, – поморщился Мунин, – сперва был первый класс, потом бизнес, теперь эконом… Скоро вообще неизвестно до чего докатимся.

Одинцов хотел напомнить, что биография историка началась на багажной полке плацкартного вагона, куда его втиснули между скрученных вонючих матрацев. Хотел, но сдержался. Капризничал Мунин явно для виду – держал фасон. А к хорошему действительно привыкаешь быстро, и в желании летать с комфортом ничего постыдного нет.

– Потерпи, – сказал Одинцов. – Понтов будет меньше, зато немцы кормят лучше, чем евреи. И места у нас рядом. Как раз поговорим нормально.

Разговор сперва пошёл не в ту сторону. Еве хотелось обсудить исчезновение Штерна: если он сбежал, то почему; если его похитили, то кто… Одинцов не стал дожидаться, пока Мунин включит фантазию, и взял управление беседой в свои руки.

– Давайте не тратить время зря, – сказа он. – Мы понятия не имеем, что у Штерна было на уме и что творилось в Майами эти три дня. Прилетим, свяжемся с Жюстиной, узнаем новости и тогда подумаем. А сейчас нам есть чем заниматься. Зубакин, «Андроген», камни… Мой искусственный мозг уже готов. – Одинцов похлопал по макбуку, лежавшему на откидном столике. – Подключайте свой человеческий интеллект – и вперёд!

Троице действительно стоило поторопиться со штурмом тайны двух реликвий. Чем скорее она будет разгадана, тем скорее все нынешние проблемы отпадут или улягутся сами собой: того, кто помог расшифровать формулы Завета, станут носить на руках и защитят от любых напастей…

Компаньоны подчинились без охоты, но вскоре Мунин уже рассуждал о том, что Зубакина взяли на службу в секретный отдел НКВД, когда была получена информация с Тибета, и её пытались объединить с разработками графа Толстого, последнего придворного алхимика Российской империи.

– А там явно было что-то такое… умом не постижимое, – говорил Мунин. – Потому что не Толстой это всё придумал, и не он один владел древними тайнами. Например, был у него знакомый, принц Пётр Ольденбургский. Этот принц в имении Рамонь под Воронежем развлекал друзей. Запирался в кабинете часа на два – и выходил с семидневной щетиной на щеках и со свежесрезанным цветком лотоса, с которого стекала вода Нила.

– Как друзья узнали, что вода из Нила? Провели анализ или на слово поверили? – тут же спросил Одинцов, и Мунин спокойно ответил:

– Понятия не имею, я просто цитирую источник. Мемуары современника. Вода могла быть откуда угодно, только экзотический цветок и щетину со счетов не сбросишь. А до принца Ольденбургского и графа Толстого были другие оккультисты. Был наш любимый Яков Брюс и все те, кто передавал секреты из поколения в поколение…

Ева вспоминала скромные успехи нынешних учёных, которые пытаются расшифровать надписи на скрижалях Завета: девятьсот лет назад их коллеги из ордена Храма достигли гораздо большего.

– Правда, мы работаем всего пару месяцев, а тамплиеры на это потратили многие годы, – говорила Ева. – Но у нас и уровень математики несоизмеримо выше, и техника самая современная, и скрижалей две, а у тамплиеров была одна… Им удалось извлечь из шифра какие-то обрывки, какие-то части знания и благодаря этому сделать прорывные открытия во многих областях. Скорее всего, у нас получится то же самое – не меньше, но и не больше…

Ева сотрудничала с розенкрейцерами. Они, как и тамплиеры, и множество других учёных, с давних пор пытались выстроить мост через бездонную пропасть, разделяющую человеческий Хаос – и Абсолют мироздания. Людям предстояло пройти по этому мосту, чтобы обрести единство с высшими законами Вселенной. Обрести Свет, которому они молятся и к которому стремятся на протяжении всей своей истории. Но точечные открытия учёных – это не мост, а лишь его разрозненные детали: одна оттуда, другая отсюда… Пропасть невозможно преодолеть в несколько приёмов – нужен один дальний прыжок.

– Вейнтрауб не скрывал, что хочет с помощью Ковчега получить доступ к энергии Вселенной, – сказала Ева. – Это же фантастический прорыв! Новая эра в истории человечества… Только я думаю, в последние дни он понял, что это тоже частность. Очередная деталь моста, пусть и очень ценная. Поэтому нас он просил совсем о другом…

– Да, Вейнтрауб хотел знать, как Урим… – тут Мунин осёкся под взглядом Одинцова, – как его камни взаимодействуют с Ковчегом.

Одинцов тяжело смотрел на историка и укоризненно качал головой: пассажирам на соседних рядах ни к чему было слышать про Урим и Туммим.

– Хельмута интересовала именно коммуникация, – согласилась Ева. – Камни с Ковчегом – это и есть мост между Хаосом и Абсолютом.

– В каком смысле? – спросил Одинцов, и Ева пустилась в объяснения:

– Хаос – это неопределённость. Даже на самый простой вопрос есть варианты ответа. Ты же сам с Хельмутом спорил: можно ли совать пальцы в розетку? Нельзя, потому что она может быть под напряжением. Можно, если провод где-то перерезан или подстанция не даёт ток. Нельзя, если провод могут в любое время соединить или подстанция начнёт работать. Можно, если… бла-бла-бла. Вариантов много, но в каждом конкретном случае правильный ответ – только один. Это Абсолют, который устраняет неопределённость и приводит Хаос в порядок. С помощью камней через Ковчег люди отправляли вопрос… м-м… – Ева плавно махнула рукой вверх, – куда надо и получали правильный ответ. Абсолютно правильный именно для этого случая, понимаешь? Вопрос и ответ проходили мост между Хаосом и Абсолютом не частями, а целиком, от начала до конца – туда и обратно. Надо понять, как это делалось, тогда мост у нас в руках.

– Ничего себе задачка! – сказал Одинцов.

Насчёт еды он был прав: кормили немцы вполне прилично. Когда стюардессы начали разносить ланч в серебристых касалéтках и по салону потянуло вкусными запахами, Мунин воодушевился.

– Я что думаю? – сказал он. – Мы предполагали, что Зубакин играл с терминами. Назвал группу «Андроген», как будто исследует гормоны. А на самом деле проводил синтез эликсира вечной жизни, и его конечной целью был совершенный человек – андрогин… Что если Зубакин и с Философским камнем намудрил? Взял всем известный термин и вложил в него новое содержание…

Историк с неизменным аппетитом набросился на свою порцию, но рассуждать за едой не перестал.

– Философия, – говорил он, – занимается вопросами отношения между сознанием и материей. Две с половиной тысячи лет людям не даёт покоя вопрос: что первично – дух или природа? Со времён Фалеса и Пифагора философы ломают головы: как устроено мироздание? Почему человек несовершенен и что сделает его совершенным? В чём заключён смысл бытия?

– Ребята, – сказал Одинцов, намазывая булочку маслом, – я начинаю вас бояться. Вы как-то уж очень глубоко копаете…

– Это нам свойственно, – подтвердил Мунин. – Так вот, я думаю, что Философским камнем Зубакин называл как раз… э-э… наши камни. Ева, ты же сама говорила, что камень один. Только изготовлен в двух экземплярах, чтобы мгновенно получать ответ на любой вопрос, на любую тему. Ведь философия чем отличается от других наук?.. – Он прицелился вилкой в жующих компаньонов и продолжал: – Тем, что каждая наука изучает мир с какой-то одной стороны. Физика, химия, история – не важно, у каждой науки своя область. А философия изучает мир целиком и человека в этом мире…

Мунин снова обратился к Еве, которая знала о работе розенкрейцеров гораздо лучше и могла подтвердить его слова. Учёные ордена Розы и Креста считали, что в мире существуют два порядка: переменчивая земная диалектика с круговоротом природы – и статика незыблемого устройства Вселенной. С одной стороны – человеческая жизнь и смерть, а с другой – космическая вечность. Розенкрейцеры поставили себе задачу: силой знания связать диалектику и статику. Построить мост между Хаосом и Абсолютом, о котором говорила Ева. Интеллектуальный мост между миром людей – и мирозданием в целом.

Несмотря на болтовню, историк первым расправился с ланчем и теперь говорил, то и дело вытягивая шею, чтобы взглянуть в проход между креслами: он ждал, когда стюардессы начнут разносить чай и кофе.

– У розенкрейцеров как сказано? У них сказано, что человечество – это единый организм, который вырабатывает разнообразные ценности – нравственные, культурные и научные. Вот и для Зубакина была особенно важна философия, потому что она охватывает и нравственность, и культуру, и все науки сразу.

Ева возразила:

– Философия – это не наука.

– Что значит – не наука?! – нахмурился Мунин.

– Это не наука, это… как сказать?.. взгляд на мир.

– Ребята, мы вообще-то Философский камень обсуждаем, а не философию, – снова начал Одинцов, но историк только отмахнулся, наседая на Еву:

– Любая наука – это система взаимосвязанных положений. Научное знание должно быть проверено и доказано. Ты с помощью проверенных положений пытаешься обосновать новое положение. Если противоречий нет, новое положение считается доказанным, и так далее. Математики в древности учились выстраивать систему доказательств как раз у философов… Потом научное знание должно иметь практический смысл. Скажешь, философию никто не использует? Используют везде, от политики до… я даже не знаю, докуда угодно! А ты говоришь – не наука. Ещё какая наука! Только не точная, а гуманитарная. И занимается она в конечном итоге смыслом жизни. Потому что есть в гуманитарных науках принцип холúзма: целое всегда важнее и больше, чем сумма его частей…

Разговоры о смысле жизни наскучили Одинцову лет в шестнадцать. Но тут он обрадовался, услыхав что-то знакомое. Было дело, Ева рассказывала им с Муниным про математический феномен, когда действие нескольких факторов оказывается больше их простой суммы.

– Эмерджéнтность! – поднатужившись, припомнил Одинцов мудрёное словечко, и Ева благосклонно кивнула:

– Молодец. Мог бы сказать просто – синергия. Это правда: любой мост больше, чем сумма деталей, из которых его сделали. Особенно наш мост. Но я не знаю гуманитарные науки, я знаю холонóмную теорию…

– Вот! – Мунин торжествовал. – Холизм, холономный… Греческий корень один и тот же.

– Корень, может быть, тот же, – пожала плечами Ева, – но смысл другой. Если нам придётся с этим работать, боюсь, мы сойдём с ума. Сначала вы, потом я.

Она усмехнулась, и от этого её слова прозвучали шуткой, но какой-то невесёлой. Одинцов сказал:

– Нам лететь ещё часа два. Расскажи хоть, о чём речь. Авось, не сразу свихнёмся.

Ева изящно отправила в рот оливку и промокнула салфеткой припухлые африканские губы. Она была всё же математиком, а не физиком; к тому же для лекции про холономную теорию Бома ей досталась не слишком подходящая аудитория – бывший спецназовец и гуманитарий.

– Ладно, я попробую, – вздохнула Ева. – Представьте себе, что в аквариуме плавает рыба. Её снимают две телекамеры – одна спереди, другая сбоку. Вы в другой комнате и не знаете про аквариум. Перед вами два экрана. Там две разных рыбы: одна видна в профиль, другая анфас. Вы внимательно смотрите и решаете, что рыбы связаны друг с другом. Например, они поворачивают – по-разному, но в одно и то же время, – и теперь вы видите первую рыбу анфас, а вторую в профиль. Они синхронно ныряют, синхронно шевелят хвостом и открывают рот. В вашей реальности вы делаете вывод, что две рыбы мгновенно координируют свои действия. А в реальности аквариума – это не две рыбы, а одна, которую вам показывают на разных экранах с двух сторон. Теперь представьте себе Вселенную…

35. Про космическое единство и трёх королей

Во Франкфурте троица не задержалась ни на одну лишнюю минуту.

Немцы подтвердили, что не зря славятся аккуратностью. Самолёт «Люфтганзы» прибыл вовремя, багаж в аэропорту выдали быстро и не тянули с пограничными формальностями. В Германии догадались учесть паранойю израильской службы безопасности, которая уже пропустила пассажиров сквозь сито: вряд ли эти двести человек сильно изменились за четыре часа полёта на многокилометровой высоте. Наверняка сыграла роль и привычка европейцев жить общим домом, когда гостей страны встречают именно как гостей.

– Следующая остановка – Кёльн, – объявил компаньонам Одинцов.

Междугородный экспресс отправлялся прямо из аэропорта. Во Франкфурте считали, что транзитным пассажирам нет нужды кочевать с багажом через город к вокзалу и создавать сутолоку. Кассовые автоматы избавили троицу от очереди за билетами… Шаг за шагом германский порядок позволял свести к минимуму время между прибытием самолёта и отправлением поезда.

– Почему немцы смогли сделать, чтобы всем было удобно, а у нас не могут? – наивно спросил Мунин, ещё не привыкший ко многим заграничным обычаям. Ева только пожала плечами; Одинцов тоже промолчал. В его советской молодости на такие вопросы полагалось отвечать: «Зато мы выиграли великую войну!». Сейчас ответ не годился, но другого по-прежнему не было.

Длинная серебристо-серая сигара экспресса ICE напоминала своего родственника – скоростной поезд «Сапсан», который курсирует между Петербургом, Москвой и Нижним Новгородом. Одинцов расщедрился и отдал без малого четыре сотни евро наличными за три билета в первый класс.

– Всё для тебя, – сказал он Мунину, и Ева надулась.

Нутро вагона было похоже на самолёт. Большие кожаные кресла с высокими подголовниками стояли по три в ряд – два бок о бок и одно через широкий проход, застеленный ковровой дорожкой. Мунин предложил двойное место Еве с Одинцовым, но Ева сказала:

– Нет уж! – и устроилась в гордом королевском одиночестве.

Это был не только её каприз: за час езды от Франкфурта до Кёльна мужчинам предстояло уложить в головах то, что рассказала Ева. Они раскрыли макбуки, подключились к местной сети Wi-Fi – и забыли обо всём.

Ева тем временем дошла до обзорной площадки, расположенной сразу за кабиной машиниста; полюбовалась оттуда пейзажами Центральной Германии, которые пролетали за толстенным стеклом, и вернулась в своё кресло. Мунин и Одинцов едва заметили её отлучку: они были погружены в работу – проверяли, уточняли и конспектировали то, что каждый считал нужным.

Порядок сложился ещё во время поисков Ковчега Завета. Никто не знал, какая именно информация может принести пользу делу. Поэтому компаньоны объединяли свои знания и делились друг с другом любыми соображениями, которые возникали по ходу работы. Прошлые успехи подсказывали, что стоит обратить внимание и на философию, и на холономную теорию, раз уж мысли о них пришли в голову.

Ева говорила, что на Земле и в космосе человек взаимодействует с веществом в трёх состояниях: твёрдом, жидком и газообразном. Но во Вселенной намного больше плазмы, из которой состоят звёзды, – в них заключена основная масса вещества. Плазма – это ионизированный газ со свободными электронами. Каждый электрон сам по себе движется хаотично. Поэтому физика Дэвида Бома удивило, что колоссальное множество частиц в плазме как будто согласуют поведение между собой и действуют как одно гигантское целое. Из них складывается что-то вроде амёбы – пусть примитивного, но всё-таки живого существа.

Ева напомнила разговор у Вейнтрауба про кошку Шрёдингера и квантовую неопределённость:

– Пока ты не смотришь на кошку в ящике, она живая и мёртвая одновременно. Пока ты не смотришь на электрон, он одновременно и частица, и волна. Был ещё Нильс Бор, который в том же духе утверждал, что частицы вообще не существуют в отсутствие наблюдателя…

Однако, по мнению Бома, элементарные частицы существовали независимо от того, наблюдают за ними или нет. А то, что индивидуальный хаос электронов создаёт в совокупности абсолютно организованное движение, Бом объяснил при помощи квантового потенциала.

– Это такое же поле, как гравитационное или магнитное, – сказала Ева. – Только оно не слабеет с расстоянием, а равномерно пронизывает всё пространство и содержит информацию. Каждый электрон движется сам по себе, но знает про все остальные частицы. Корабли в море тоже движутся сами, но по радио всем одновременно сообщают, как изменить курс, чтобы не столкнуться с другим кораблём или обойти шторм…

– В классической науке, – продолжала Ева, – поведение системы в целом – это сумма действий каждой части. А Дэвид Бом заявил, что всё происходит наоборот, и поведение отдельных частей – это производная от целого. Не события в плазме зависят от хаотичного движения электронов, а движение каждого электрона зависит от событий. Любой частице отведена своя роль. Исполнением этой роли управляет квантовый потенциал, который сообщает электрону необходимую информацию.

Бом противоречил Бору, но тут парадоксальным образом подтвердил его мысль: электроны не являются независимыми частицами материи. Первичная реальность – это не частицы, а именно целое, которое они составляют.

– Если бы вы понимали язык математики, я бы объяснила за пять минут, – снова вздохнула Ева. – На уровне квантового потенциала всё пространство едино, понимаете? Нет смысла его делить на здесь и там, потому что каждый электрон получает информацию обо всех остальных электронах независимо от того, где находится. Это происходит одновременно в каждой точке пространства. Нет разницы между здесь и там. Пространство едино. А связь между электронами – как между изображениями одной и той же рыбы на разных экранах…

Наблюдателю кажется, что частицы существуют отдельно друг от друга и координируют свои действия. А в реальности это не самостоятельные объекты – это разные проявления глубокого единства Вселенной.

К тому времени, когда экспресс из Франкфурта прибыл в Кёльн, у обоих слушателей головы гудели от натуги. Рассказ Евы причудливо сочетался с рассуждениями Мунина. С точки зрения философии целое было важнее и больше, чем сумма его частей. Физика утверждала, что Вселенная едина, и человек пытается по кусочкам уместить её в сознании…

…и как раз это пока в сознании не укладывалось. Шутка Евы об угрозе для психики всё меньше напоминала шутку.

Поезд сбросил скорость, прошуршал по мосту через Рейн, плавно втянулся в гигантское здание Центрального вокзала и замер. Выйдя из вагона, трое компаньонов, не сговариваясь, поглядели вверх. Там на головокружительной высоте ажурные арки поддерживали остеклённую крышу, словно небесный свод, и дневной свет заливал перроны.

Вокзальные часы показывали половину пятого, значит, в Майами было девять тридцать утра. Одинцов мысленно поблагодарил немцев за повсеместную сеть Wi-Fi, велел компаньонам обождать и связался в мессенджере с Жюстиной. Новостей про Штерна не было: секретарь Вейнтрауба как сквозь землю провалился.

– Мы переехали в Кёльн, – сказал Одинцов. – Ты Рихтера предупредила?

– Мог бы не сомневаться. Когда я что-то обещаю, я делаю, – с некоторой обидой ответила Жюстина и дала мобильный номер учёного.

– Найди время свободное, чтобы без спешки и лишних ушей, – извинившись, попросил Одинцов. – Есть разговор.

Жюстина имела право знать про Урим и Туммим. К тому же она могла подкинуть какую-то дельную мысль и помочь с разгадкой тайны камней. А пока Одинцов передал телефон Еве для следующего звонка: со слов Жюстины, Маркус Рихтер вовсе не был академическим сухарём и предпочитал общаться с дамами.

Действительно, в разговоре с Евой учёный проявил чудеса любезности. Он порадовался, что друзья мадам де Габриак приехали так быстро, и посетовал на то, что сейчас занят.

– Я позвоню сразу, как только освобожусь, – пообещал Рихтер. – А вы в Кёльне уже бывали? Нет?.. Чтобы не терять времени, загляните в собор. Он совсем рядом, вы увидите.

Путешественники сдали чемоданы в камеру хранения, вышли на привокзальную площадь – и увидели.

На другой стороне площади темнела махина древнего готического здания, изукрашенного скульптурами, лепниной и кружевом арок. Две почти чёрные башни высотой с пятидесятиэтажный небоскрёб вонзали остроконечные шпили в безоблачную высь. Казалось, внутри собора может легко уместиться современный стадион. Грандиозное сооружение подавляло всё вокруг, и даже вокзал уже не казался таким огромным.

– Шестьсот лет строили, – говорил Мунин по пути к собору. – И всё время что-нибудь доделывают. Есть поверье, что последний день строительства станет днём конца света.

Из бездонной памяти Мунин выудил и поведал компаньонам старинный анекдот про архитектора Герхарда фон Риле, который взялся сделать расчёты уникальной конструкции собора и составить чертежи. Задача оказалась нерешаемой: ошибка следовала за ошибкой, а дело не двигалось. И тогда фон Риле заключил сделку с Люцифером. В назначенный день на рассвете, с первым криком петуха, дьявол должен был принести, нынешним языком говоря, готовую проектную документацию – и забрать бессмертную душу архитектора. Но хитрая жена фон Риле прокукарекала чуть раньше. Герхард получил расчёты с чертежами, а когда раздался крик настоящего петуха, обманутый дьявол понял, что души ему не видать, и в ярости произнёс проклятье: как только собор будет достроен, человечество погибнет.

Мунина переполнял восторг. Мечты его жизни продолжали сбываться. Молодой историк оказался в одном из важнейших центров средневековой Европы и шёл на встречу с легендарным прошлым. Настоящее мигом вылетело у него из головы – вместе с причиной, по которой троица непростым путём перенеслась из Иерусалима в Кёльн. Опасность, от которой пришлось так поспешно бежать, больше не занимала Мунина. За спасение от неизвестных преследователей отвечал хитроумный и могучий Одинцов. Следующий шаг в разгадке тайны древних реликвий предстояло сделать после встречи с местным учёным, а до тех пор можно было наслаждаться очередным подарком судьбы – экскурсией по главному готическому собору Европы.

Одинцов, как ни странно, думал о том же. Троица оторвалась от возможных преследователей и неплохо замела следы. Убийцами Салтаханова начинали заниматься серьёзные люди. В успехе поисков не было сомнений – тем более, убийцы даже не догадывались, что на них идёт охота. Вскоре Маркус Рихтер добавит ясности в историю с камнями Урим и Туммим… События развивались не так быстро, как хотелось бы, но в понятном и приемлемом направлении. Одинцов делал то, что должен, поэтому вполне имел право уделить внимание готике.

Он усвоил во время поисков Ковчега Завета, что готика возникла словно из ниоткуда. Веками люди строили здания, в которых крыша опиралась на стены или частые колонны, и расстояние между опорами не превышало нескольких метров. Но вдруг, словно по щелчку пальцев, европейские архитекторы принялись возводить грандиозные конструкции, разнося опоры на десятки метров, и сами стены стали выше во много раз, и дизайн изменился радикально… Каким путём шла мысль средневековых инженеров и математиков? Где следы этого движения? Неизвестно. Была одна архитектура, потом – хоп! – и появилась другая. Готическая.

Дремучие религиозные фанатики твердили о проделках дьявола. В действительности открытие могли сделать тамплиеры, которые расшифровали часть формул на скрижалях Завета. Объяснение спорное, но другие совсем никуда не годились. Так или иначе, Кёльнский собор напомнил троице не только прежние подвиги, но и нынешнюю задачу. Полная расшифровка скрижалей зависела от разгадки тайны двух реликвий – камней Урим и Туммим.

Внутри собор производил ещё более грандиозное впечатление, чем снаружи. Экскурсовод – сухонькая пожилая женщина в больших очках – сказала, что по замыслу инициатора строительства, епископа Конрада фон Гохштадена, собор должен был превзойти величием все храмы со времён Храма в Иерусалиме.

Одинцов толкнул Мунина плечом:

– Что скажешь, Конрад Карлович? Тёзка твой масштабно мыслил!

Троица вместе с другими экскурсантами ступала по серым плитам пола, вытесанным из того же камня, что и облицовка фасадов. Необъятный главный зал со сводами умопомрачительной высоты был опоясан галереями. Укромные входы вели из зала в часовни и капеллы. Вдоль стен, покрытых искусной лепниной, выстроились бесчисленные скульптуры. Позолота и яркие мозаики радовали глаз. Резные узоры добавляли изящества стройным колоннам. Сквозь богатые витражи на великолепное убранство сочился мистический свет заходящего солнца.

Экскурсовод рассказывала о сокровищах собора – жезлах местных правителей, начиная с ещё дохристианских времён; древних мечах, украшенных драгоценными камнями; свитках с жизнеописаниями святых, усыпальницах епископов, статуе Миланской Мадонны…

– Скульптуру в тысяча сто шестьдесят четвёртом году привёз архиепископ Райнальд фон Дассель, – говорила старушка. – Это была награда от императора Фридриха Барбароссы за боевые успехи при взятии Милана. Фон Дассель славился не только как служитель церкви: он совмещал посты императорского канцлера и полководца. Архиепископ выправил для богатого Кёльна разрешение на строительство кафедрального собора, и статуя Миланской Мадонны должна была сделаться его украшением. Но не Мадонну считали главным трофеем итальянского похода. Вместе со статуей фон Дассель привёз из Милана в Кёльн мощи святых волхвов.

Экскурсовод уточнила: это были те самые волхвы, которые, по преданию, пришли поклониться младенцу Иисусу. Их останки вместе с другими реликвиями в четвёртом веке обнаружила Елена, престарелая мать римского императора Константина. Сто лет мощи хранились в Константинополе, а оттуда переехали в миланский монастырь, где через ещё семь столетий были захвачены Фридрихом Барбароссой.

Легенда о волхвах тоже возникла не сразу, говорила старушка; она складывалась долгими веками, прежде чем приняла нынешний вид. Ни в одном каноническом Евангелии не упоминается статус и количество пришедших. Их называли то учёными, то жрецами, то магами. Через четыре столетия византиец Иоанн Златоуст и африканец Блаженный Августин предположили, что гостей было двенадцать, как и первых апостолов. Ещё через триста лет англичанин Бэда Достопочтенный свёл их число к трём – по количеству даров. А принесли волхвы золото, ладан и бальзамическую смирну, поскольку чествовали Иисуса одновременно как царя, священника и будущего покойника.

– Иоанн Златоуст считал, что поклонение языческих мудрецов символизировало духовную общность всего человечества, – говорила экскурсовод. – Бэда Достопочтенный объявил их не простыми язычниками и даже не учёными, а королями варварских народов и символами круговорота земной жизни. Он дал каждому имя и назначил возраст. С тех пор уже тринадцать веков христиане верят, что первый король – это темнокожий безбородый юноша Бальтазар, второй – средних лет европеец Мельхиор и третий – пожилой азиат по прозванию Каспар. Впрочем, есть и другая популярная комбинация: Бальтазар – это средний по возрасту чёрный царь Эфиопии, юноша Каспар – это правитель государства Тарс на территории нынешней Турции, а старец – это Мельхиор, король Аравии…

Слушая рассказ, троица держалась плечом к плечу – и особняком от остальных экскурсантов, против желания привлекая к себе любопытные взгляды. Компаньоны – потомки Сима, Хама и Яфета – вызывали прозрачную ассоциацию с тремя королями, хотя и отличались от описаний экскурсовода. Старушка между тем продолжала:

– Слово Бэды Достопочтенного было исключительно веским, однако его версия событий окончательно закрепилась только через пять столетий в сочинении «Золотая легенда». Рукопись вышла из-под пера генуэзца Якопо да Варацце в тысяча двести шестидесятом году. К этому времени в Кёльне уже начали строить собор для реликвария с мощами трёх королей – так же, как в Иерусалиме для Ковчега Завета был построен Первый Храм…

Посверкивая очками в сторону троицы, женщина говорила, что начало строительства задержалось почти на целый век. Сперва пятнадцать лет искали мастера, который смог бы изготовить достойный реликварий. Им оказался Николя де Вердýн, самый известный ювелир в тогдашней Европе. Золотая базилика из трёх объединённых саркофагов была готова ещё через долгих двадцать лет, и только через сорок лет после этого первый камень лёг в основание нового собора.

Без малого два столетия на строительстве кипела жизнь, однако потом дело встало – и простояло следующие четыреста лет. Средневековый подъёмный кран, венчавший одну из начатых башен, и грандиозные тёмно-серые стены служили памятниками уникальному долгострою. Возобновить работу чудом удалось лишь в середине девятнадцатого века, и ещё через почти сорок лет состоялся грандиозный праздник в честь окончания строительства Кёльнского собора. Невероятные башни получили титул самых высоких сооружений в мире, но уже четыре года спустя собор уступил первенство монументу Вашингтона в столице Соединённых Штатов.

Старушка-гид не спеша вела группу по главному залу, а Ева пыталась поставить себя на место тех, о ком шла речь. В двенадцатом веке люди задумали соорудить конструкцию, которая потрясает размахом и сложностью девять столетий спустя. Наверное, в мечтах они представляли результаты своего труда, но – само собой! – не надеялись дожить до конца строительства. Ведь даже подготовка такого проекта занимает десятки лет, а основные работы тянутся веками.

Думала Ева не о мастерах с подмастерьями, которые клали камни, а об авторах грандиозного замысла. О королях, архиепископах, инженерах… Каково это – принимать исторические решения, которые определяют жизнь огромного множества людей на протяжении многих поколений? Каково это – начинать дело, которое надо продумать в деталях ещё на старте, не имея представления о будущем?

Величайший собор Европы заложили в эпоху Крестовых походов. Кто мог догадаться, что через триста лет люди откроют Америку, которая ещё через четыре столетия отнимет у новеньких башен титул самого высокого здания в мире?

Принимая дары у императора Фридриха Барбароссы, невозможно было предположить, что со временем не станет Священной Римской империи, а её части постигнут очень разные судьбы. Северная и центральная Италия прирастут новыми землями, Бургундия войдёт в состав Франции, Чехия и Нидерланды сделаются отдельными странами, а на торжества в Кёльн прибудет первый император объединённой Германии. Невозможно было предположить, какие ещё государства появятся и падут, какие войны прокатятся по земле, какие возникнут новые технологии… Человек не умеет видеть будущее настолько далеко. Выходит, авторы многовековых проектов считали, что в будущем существенных изменений не случится?

От физико-математических и философских размышлений Еву отвлекла экскурсовод.

– Про наш собор есть притча, – сказала старушка. – Строительство возобновил прусский король Фридрих Вильгельм Четвёртый. Он приказал строить по древним чертежам и принял участие в начале работы. Народу на стройке было множество. Говорят, король обращался к людям с одним и тем же вопросом: «Что ты здесь делаешь?». Первый человек ответил ему: «Я таскаю камни». Второй признался: «Я зарабатываю деньги». А третий сказал: «Я строю храм»…

– Кочующий сюжет, – вполголоса заметил Мунин, и Одинцов поддакнул.

Ева улыбнулась, решив, что реплики компаньонов удачно иллюстрируют единство информационного пространства. Похоже, Мунин с Одинцовым знали байку про президента Кеннеди, который во время посещения нового космического центра спросил уборщика: «Что ты здесь делаешь?» – и получил ответ: «Я помогаю отправить человека на Луну, сэр!»

В действительности Мунину слова старушки напомнили такой же выдуманный диалог Ивана Грозного с каменщиками на строительстве Покровского собора. Во множестве музеев гиды потчуют слушателей схожими рассказами по общему шаблону, и эта история не была исключением.

Одинцову притча попадалась в методичках по мотивации сотрудников и прочей дребедени, которую вливали в уши на разнообразных тренингах для руководителей. Вроде бы все делают одно и то же, но один тупо выполняет задания начальства, вторым движет приземлённая цель, а третий видит в своей работе высший смысл. Одинцову это было знакомо, но сейчас у него мелькнула шальная мысль: история-то, небось, бродит по свету ещё с ветхозаветных времён, когда мудрый Соломон задавал вопросы строителям Первого Храма…

Следуя за своей старенькой предводительницей, экскурсанты оказались у массивного каменного алтаря – чёрного, с белыми мраморными барельефами, которые изображали сцены поклонения волхвов. Свет сюда попадал через очень узкие и очень высокие стрельчатые окна с витражами. За алтарём на специальном пьедестале под бронированным стеклом возвышался золотой саркофаг.

– Мы чествуем трёх королей шестого января, – сказала экскурсовод. – В этот день боковую панель снимают, и можно видеть черепа волхвов, увенчанные золотыми коронами. Для оформления базилики Николя де Вердун использовал античные камеи, жемчуг и больше тысячи драгоценных камней. Семьдесят четыре золотые фигуры, которые расставлены по стенкам, это пророки – вот они внизу – и апостолы над ними. Также, обратите внимание, ювелир изобразил здесь сцены из жизни Иисуса и увековечил для потомков портрет архиепископа Райнальда фон Дасселя…

Одинцов, Ева и Мунин переглянулись. Кёльнский саркофаг здорово напоминал реликварий, который Вейнтрауб щедрым жестом отдал чехам, чтобы отвлечь внимание и завладеть камнями Урим и Туммим. Правда, главное чешское сокровище троица видела только на телеэкране. Зато теперь, глядя вблизи на сияние двухметровой горы золота в потрясающем соборе, выстроенном ради древней святыни, компаньоны смогли по-настоящему прочувствовать, какую жертву много лет назад принёс миллиардер. А теперь Вейнтрауба нет на свете, его драгоценности оказались у троицы – и Штерн, который сперва добыл камни в Чехии, а потом доставил в Иерусалим, таинственным образом исчез… Словом, поводов для размышлений хватало.

На одну из башен вели полтысячи ступеней, но подняться и осмотреть исторический центр города с высоты птичьего полёта путешественники не успели: их остановил звонок Рихтера.

– Я расправился со всеми делами и теперь целиком к вашим услугам, – сообщил учёный. – Друзья мадам де Габриак – мои друзья. Позвольте в качестве извинений за долгое ожидание пригласить вас в ресторан. Тут неподалёку есть очень атмосферное место, настоящий уголок старого Кёльна…

36. Про пользу коктейлей

Археолог Маркус Рихтер для знакомства и вечерних посиделок выбрал средневековую пивную «Три святых короля» неподалёку от собора.

К пивной вели узкие улочки. Своей кривизной они напомнили троице рассказ израильского гида о прежних временах, когда в Европе боялись пожаров. В отличие от плоских крыш Иерусалима, подставленных солнцу, здешние черепичные крыши были крутыми: город словно грыз вечернее небо частоколом острых зубьев. В Кёльне, как и на Ближнем Востоке, дома лепились один к другому, но выглядели более узкими и высокими. Если иерусалимские фасады отличались разве что оттенками белого камня, то здешние были выкрашены в разные яркие цвета.

Пивная смотрелась образцом классического фáхверка: её стены покрывала светлая штукатурка, перечёркнутая косыми крестами толстенных тёмных брусьев. Дубовую дверь, словно крепостные ворота, стягивали чугунные полосы. Средневековая вывеска из досок с готической надписью Drei Heilige Könige была украшена кованным рыцарским щитом. На щите красовался герб города Кёльна: вверху по красному полю три золотых короны, а ниже в белом поле – одиннадцать перевёрнутых чёрных запятых-слезинок, знак покровительницы города святой Урсулы и её товарок, пострадавших за веру.

Стену при входе внутри на высоту человеческого роста занимал барельеф с изображением волхвов, которые спешили за путеводной звездой. Процессию возглавлял юный черноликий Бальтазар, за ним сверкал короной широкоплечий ариец Мельхиор – обладатель окладистой бороды, и следом горбился старец Каспар китайского вида…

…а четвёртым в эту вереницу встал Маркус Рихтер, поджидавший у стены друзей Жюстины де Габриак. Знаменитый археолог был мужчиной лет шестидесяти, среднего роста, полноватым и седым. Вытертые джинсы и льняная клетчатая рубашка навыпуск делали его неотличимым от множества других посетителей пивного ресторана. Правда, холёные усы с бородкой клинышком и едва заметные очки без оправы выдавали претензию на индивидуальность, а соседству с волхвами полагалось произвести впечатление на гостей. Однако стоило им появиться – и бедный Рихтер остолбенел, забыв о своей невинной хитрости.

Первой в пивную вошла Ева. Археолог залюбовался экзотической красавицей, но тут же переключил внимание на Мунина: не узнать коллегу-историка, который нашёл Ковчег Завета, было невозможно. А когда троицу дополнил Одинцов, у Рихтера возникла та же ассоциация с легендарными королями, что и у посетителей собора. Учёный оторвался от барельефа и шагнул навстречу гостям.

– Рад видеть, – говорил он, пожимая руки. – Мадам де Габриак сделала мне прекрасный сюрприз. Она сказала, что я сразу вас узнаю, но не предупредила о том, кто вы… Очень, очень рад. Прошу за мной!

Милая барышня в средневековом наряде провела компанию в глубину многолюдного зала, к столу из толстых дубовых досок, отполированных локтями посетителей и донышками пивных кружек.

– Я позволил себе заранее сделать заказ, чтобы не ждать, – сказал Рихтер, усаживаясь на скамье у стола. – Давайте начнём по-местному, а потом как пожелаете.

Кельнер принёс пиво в высоких керамических кружках, стенки которых украшала готическая надпись.

Der größte Feind des Menschen wohl,

Das ist und bleibt der Alkohol.

Doch in der Bibel steht geschrieben:

Du sollst auch deine Feinde lieben.

– Что это значит? – спросила Ева с неотразимой улыбкой. Рихтер выразительно прочёл стихи по-немецки и перевёл:

– Алкоголь есть и будет величайшим врагом человека. Но Библия учит, что своих врагов тоже надо любить.

– Отлично сказано! – восхитился Мунин.

К пиву были поданы четыре стопки с тёмной густой жидкостью. Ева продолжала любопытствовать:

– А это что?

– «Ягермáйстер», – ответил Рихтер. – Охотничья горькая настойка на травах. Спасение от всех болезней. Оттеняет вкус пива и даёт изумительный эффект.

Одинцов выразительно глянул на Мунина и по-русски негромко предупредил:

– Не налегай. Этот перчик нам нужен разговорчивым, а ты – живым. Понял?

Насчёт вкуса и эффекта Рихтер оказался прав. Большой глоток пива и вдогонку глоточек «Ягермайстера» за знакомство, потом ещё и ещё…

– Что привело вас в Кёльн? – первым делом спросил археолог. Бесхитростный Одинцов ответил, что их компания просто путешествует, а Ева снова очаровательно улыбнулась Рихтеру и прибавила:

– Кто не видел Кёльна, тот не видел Германии. А без встречи с вами впечатление от города наверняка было бы неполным. Мадам де Габриак считает вас уникальным знатоком истории и культуры. Согласитесь, такая рекомендация дорогого стоит…

Учёный расцвёл от комплимента. Пивной коктейль делал беседу свободнее; компания похрустывала закусками, поданными в керамических плошках, а Рихтер наслаждался вниманием Евы и говорил:

– Очень, очень жаль, что вы не приехали буквально на неделю раньше. В конце июля здесь проходит фестиваль «Кёльнские огни». Феерическое зрелище!

Он рассказывал, как весь день по городу играют музыканты, а к вечеру Кёльн освещается бесчисленными фонарями. Горожане включают особую подсветку памятников, специальные светильники зажигаются в окнах домов, и больше полусотни кораблей в праздничной иллюминации начинают движение вереницей вниз по Рейну.

Толпы зрителей собираются на набережных, чтобы поучаствовать в ночном пиротехническом шоу: они жгут бенгальские огни и любуются фейерверками вдоль всего пути речной армады. А главный фейерверк происходит ближе к полуночи – его дают со стометровой палубы корабля, бросившего якорь посередине Рейна. Над водой разносится оркестровая музыка, и целых полчаса небо полыхает разноцветными огнями, на которые заворожённо глядят сотни тысяч жителей и гостей Кёльна…

Мунин, воздав должное пиву с «Ягермайстером», прервал патетичную речь коллеги:

– У нас в Петербурге есть такой праздник давным-давно. Называется «Алые паруса». Только проходит он в конце июня, и зрителей больше двух миллионов.

– Хм… Первый раз слышу, – признался Рихтер.

– Странно, если первый раз, – вдруг сказал Одинцов. – Дело давнее. Я ещё школьником в семидесятых бегал на Неву смотреть. Конечно, тогда поскромнее было, чем сейчас. Но корабль проходил с алыми парусами, как полагается. Причём не простой корабль, а «Морской чёрт»… э-э… «Зéетойфель» по-немецки, правильно? Такая роскошная морская яхта, бывшая резиденция Геббельса и Гиммлера. Наши после войны переименовали её в «Ленинград».

В разговоре возникла неловкая пауза. За соседними столами раздавался перезвон бокалов, под сводами переполненного зала гомонили десятки голосов, а Рихтер и его гости погрузились в молчание, прихлёбывая пиво.

Одинцов подозвал кельнера. Пока они вполголоса что-то обсуждали, Ева пыталась понять: зачем, сидя с немцем в самом сердце Германии, ни с того ни с сего вспоминать Вторую мировую? Вряд ли после такой оплеухи Рихтер станет откровенничать. И в чём тогда смысл встречи?

К удивлению Евы, помрачневший археолог заговорил первым.

– Мы дорого тогда заплатили, – сказал он. – И за Геббельса, и за Гиммлера… и за всех нацистов. Очень дорого! Англичане во время войны бомбили Кёльн больше двухсот раз. А в марте сорок пятого был ещё американский штурм. Старый город, который вы видели, восстановлен полностью: от него остались одни руины. Только собор не пострадал…

– Его берегли как мировую культурную ценность, – вставил слово Мунин. Одинцов отмахнулся:

– Ерунда. Его берегли как идеальный ориентир для лётчиков и артиллерии. – Он посмотрел на Рихтера. – Простите, я не хотел вас обидеть. Я не дипломат, я военный. Мне надо было понять: знаете вы, что такое война, или нет. Вижу, что знаете.

– Я тоже не хочу вас обидеть, но мне отвратительно всё, что связано с нынешними военными и войной, – откликнулся археолог.

– Слава богу, войны больше не будет, – торопливо сказала Ева, чтобы закончить опасный обмен любезностями, и Одинцов приподнял бровь:

– Уверена?

Вместо Евы ответил Рихтер.

– Наверняка. После того, как ваш коллега с мадам де Габриак вернули человечеству Ковчег Завета, мир изменился.

– Это ещё что! – Мунин от удовольствия заёрзал. – Ещё чуть-чуть, и вообще вся жизнь изменится… А Ковчег – да. Если Ковчег общий, значит, у всех теперь общие ресурсы, общие знания, общее будущее… Кому воевать? С кем, а главное – за что?

– Главное – чтобы все были здоровы, и чтобы войны действительно не было, – возразил Одинцов. – Вот за это мы сейчас и выпьем. Я тут проявил инициативу…

Он подвинулся на скамье, позволяя кельнеру поставить поднос на край стола, и сказал:

– Спасибо, можете идти, дальше я сам.

В центре подноса возвышались два широких пивных бокала; рядом стояли конический коктейльный бокал и узкая рюмка на тонкой ножке в окружении десятка стопок с разноцветными жидкостями.

– Стихи про алкоголь хорошие, – приговаривал Одинцов, начиная самостоятельные манипуляции с напитками. – Враг он, может быть, и враг, но что бы мы без этого врага делали? А тема сейчас будет военная. Внимание! Леди получает коктейль «Камикадзе». – Он поставил перед Евой коктейльный бокал с белёсой смесью и украшением из дольки лайма. – Ликёр «Трипл сек», водка и лимонный сок, ничего лишнего, как ты любишь… Джентльмен получает коктейль «Русско-японская война». – Перед Муниным оказалась рюмка, нижнюю половину которой заполняла жёлто-зелёная жидкость, а верхнюю – прозрачная; на границе слоёв краснела вишенка. – Дынный ликёр и водка, вроде бы ничего особенного, но есть важная деталь: между ликёром и водкой тонкий слой лимонного сока, буквально несколько капель. Тебе понравится… Он у нас почти не пьёт, – пояснил Одинцов, повернувшись от Мунина к Рихтеру. – Разве что чуть-чуть, за компанию. Ну, а «Оскар» отправляется… То есть, я хотел сказать, нам с вами предстоит встреча с «Глубинной бомбой».

Археолог вскинул брови в притворном ужасе.

– Вау! Звучит устрашающе. Мы погибнем?

– Ни в коем случае, – заверил Одинцов.

Он взял с подноса барные щипцы, зацепил ими стопку с прозрачным напитком и аккуратно опустил в бокал, заполненный светлым пивом на три четверти. Стопка осталась на плаву: её кромка едва выглядывала из пива.

– Это текила, – сообщил Одинцов и под любопытными взглядами компании проделал то же со вторым бокалом и такой же стопкой.

Следом он с прежней аккуратностью по краю бокала налил Рихтеру и себе в пиво по полстопки разноцветных ликёров: ярко-голубого Blue Curacao, рубиново-красного Strawberry и тягучего прозрачного Cointreau.

Одинцов так ловко справлялся с работой бармена, что Ева поцокала языком и заметила:

– Не перестаёшь удивлять…

– Тебе же сказали: мир меняется, – ответил Одинцов, заканчивая священнодействие. – А я что могу добавить? Пусть нас объединяет всё, что только может объединить. Тогда, может, войны и правда не будет… Леди пьёт с удовольствием, джентльмены до дна. Будем здоровы!

Он поднял бокал и сделал первый глоток подкрашенного пива с текилой. Стопка тут же черпнула через край и утонула; напитки окончательно перемешались. Одинцов продолжал пить, и Рихтер, искоса поглядывая на него, старался не отставать.

Ева смаковала «Камикадзе». Апельсиново-лимонный вкус удачно ложился поверх пива с «Ягермайстером».

Мунину тоже пришлась по душе «Русско-японская война», но порция была микроскопической. Историк вздохнул при виде того, как аппетитно пьют старшие товарищи; медленно выцедил коктейль из рюмки и повертел её в пальцах, раздумывая насчёт вишенки – съесть или оставить? Закуска это или дизайн?

Одинцов и Рихтер почти одновременно стукнули донышками пустых бокалов о столешницу.

– Фейерверк вкуса, – почмокав губами, признался археолог.

– Можем в честь нашей встречи переименовать это дело в «Кёльнские огни», – добродушно предложил Одинцов и бросил в рот горсть орешков. – Как видите, ничего страшного не случилось, мы всё ещё живы…

Видимо, Рихтер посчитал, что коктейль получил название из-за стопки, тонущей в пиве, и не имел представления о действии настоящей глубинной бомбы. К ужасу моряков-подводников, её взрыватель срабатывает не сразу при ударе об воду, а с задержкой, когда бомба доныривает до цели. Зная об этом, Одинцов не стал откладывать важный разговор и сказал, обводя рукой пивную:

– Замечательное место. Мы только что летали в Израиль. Там нет ничего подобного.

– Наверняка есть, просто у нас времени было немного, – тут же возразила Ева и принялась нахваливать Иерусалим с Тель-Авивом. Она вроде бы защищала Израиль, но в действительности подыгрывала Одинцову. Мунин тоже понял затею старшего компаньона: сперва выбить Рихтера из привычной колеи, а потом навести на нужную тему.

Манипуляция удалась без помех благодаря раздражению и алкоголю. Услыхав об Израиле, заинтригованный археолог блеснул глазами, а историк наконец-то съел вишенку и включился в игру.

– Думаю, от нас не ждут мнения об израильских ресторанах, – сказал он как бы между делом. – От нас ждут совсем другого.

Рихтер насмешливо посмотрел на Одинцова.

– А вы говорили, что путешествуете. Выходит, поездка всё же деловая?

– В Германии мы туристы, – пришла на помощь Ева. – Мадам де Габриак очень рекомендовала ваш музей, поскольку знает, что в Израиль мы летали по личной просьбе мистера Вейнтрауба.

– Вот как?! – Рихтер был заинтригован ещё больше. – Я имел честь общаться с мистером Вейнтраубом. Это был великий человек. Его смерть – огромная потеря… Но, если не секрет, как ваше поручение связано с моим музеем? Я могу понять интерес уважаемого коллеги. – Археолог указал на Мунина и полувопросительно добавил: – А вы ведь не имеете отношения к науке…

– Я математик, доктор наук, – сказала Ева, подарив Рихтеру очередную лучезарную улыбку. – Занимаюсь аналитикой и работаю с Ковчегом Завета. Это, конечно, не история и не археология, но тоже кое-что.

Рихтер смущённо закряхтел, и Одинцов подвёл итог:

– Мистер Вейнтрауб достаточно высоко ценил каждого из нас. Мы с ним давно и близко сотрудничали. Поэтому нам была поручена задача, которую пока никто не решил.

Археолог обвёл троицу взглядом.

– Теряюсь в догадках, какую задачу вы могли бы решать. Историк, математик и военный…

– Я не совсем обычный военный, – сказал Одинцов; Ева с Муниным насторожились, а он продолжил: – Я военный, который не хочет войны.

Рихтер переспросил со смешком:

– Хотите сказать, что ваш тост был искренним? Простите, но я думаю, вы просто заглаживали свою неловкость. Какой же военный не хочет войны?!

– Хороший военный, – ответил Одинцов. – Плохим военным нужна война, чтобы оправдывать своё существование и деньги получать. Это как плохому врачу выгодно, чтобы люди болели. Хороший врач старается всех вылечить. Хороший военный защищает близких и старается сохранить мир.

Компаньоны с уважением смотрели на Одинцова. Рихтер тоже взглянул на него без прежней неприязни, но помотал головой.

– Тогда я тем более не понимаю, что вы могли делать для мистера Вейнтрауба и при чём тут мой музей.

Судя по тому, как наливались краской щёки археолога, «Глубинная бомба» начинала действовать. Мунин осторожно сказал:

– Видите ли, мистер Вейнтрауб считал, что некоторые артефакты Первого Храма уже найдены… или будут найдены в ближайшее время. Также он предполагал, что они помогут полностью расшифровать надписи на скрижалях Завета и обрести совершенное знание.

– Нет, нет и нет, – отрезал Рихтер. – Ничего не могло быть найдено; ничто не может быть найдено, и никаких откровений не будет.

Он повторил мысль, уже известную троице: раскопки в Израиле куда больше зависят от политики, чем от науки. А раввины имеют очень большой политический вес, поэтому священные храмовые ценности – даже если их удастся обнаружить – будут заново скрыты, и никто про находку не узнает.

– Такие артефакты слишком опасны, – воодушевляясь всё больше, говорил Рихтер. – Обретение древних святынь может ударить по основам современного мироустройства. За многие века сложились определённые религиозные догмы и ритуалы. Их пересмотр грозит последствиями, которые страшно себе представить. Мудрые евреи не хотят пилить сук, на котором сидят. В этом с ними полностью солидарны христиане и мусульмане. Всех устраивает status quo – пускай шаткое, зато привычное положение дел.

– Но ведь Ковчег Завета найден, и мир не рухнул, – попытался возразить Мунин.

Рихтер ответил со снисходительной улыбкой:

– У профессионалов к обнаруженному Ковчегу есть как минимум одна претензия. Вы о ней, конечно, знаете. А для ваших друзей поясню, что специалисты воспринимают любое археологическое открытие всерьёз только в том случае, когда известно, где и при каких обстоятельствах оно сделано….

По словам Рихтера, если бы Ковчег нашли в пещере у Мёртвого моря или на Храмовой горе, сомнения в его подлинности, скорее всего, были бы преодолимы. Но внезапное появление Ковчега в России, да ещё в разобранном виде, вызывает закономерный скепсис. Внешнее сходство с предполагаемым оригиналом и даже аномальные свойства – это далеко не всё. По крайней мере, для археолога.

– Конечно, мне известна ваша теория о том, как составные части Ковчега проделали такой долгий и в высшей степени странный путь, – сказал Рихтер. – Теория достаточно стройная, но всё же – простите, я не могу в неё поверить. Мы с коллегами обсуждали ситуацию с разных сторон…

Одинцов перебил:

– Думаю, вашим коллегам было бы интереснее обсудить это непосредственно с тем, кто нашёл Ковчег. – Он похлопал Мунина по плечу. – Раз уж мы здесь, организуйте ему лекцию в узком кругу и проверьте свои сомнения на прочность.

– О! – Рихтер не сразу нашёлся с ответом: предложение застало его врасплох. – Честно говоря, я не рассчитывал на такую щедрость при первой встрече. Надеялся разве что получить интервью для нашего сайта. Лекция – это предел мечтаний. Теперь даже не знаю, как вас благодарить…

Мунин тоже был удивлён словами Одинцова, но для виду скромно потупился.

– Не стоит благодарности. Впрочем… Нас интересует ваше собрание артефактов с Ближнего Востока и ответы на некоторые узкоспециальные вопросы, – сказал он, а Ева добавила:

– Я действительно ничего не понимаю в археологии, но кое-что смыслю в логике. Вы говорите, что раввины требуют заново прятать особо ценные находки там, где они обнаружены. Однако в музее хранятся экспонаты, которые мадам де Габриак называла уникальными. Чем объяснить это несоответствие?

– Нет никакого несоответствия, – пожал плечами Рихтер. – У меня действительно есть уникальные экспонаты, но любой из них не идёт ни в какое сравнение, например, с Урим и Туммим. С ними вообще практически ничто не может сравниться.

При упоминании камней бокал с коктейлем дрогнул у Евы в руке. Мунин растерянно посмотрел на Одинцова, который сохранил покерное лицо и кивнул Рихтеру:

– Судя по тому, что с мистером Вейнтраубом вы встречались недавно, разговор у вас был на ту же тему, что и у нас. Мы не имеем права ни с кем обсуждать свою задачу. Однако Урим и Туммим действительно имеют к ней отношение. Глупо скрывать друг от друга очевидные вещи до тех пор, пока обмен информацией не нарушает режим секретности.

Похоже, Рихтер был доволен скоростью реакции Одинцова и чёткостью формулировки.

– Нет смысла надеяться на то, чтобы найти Урим и Туммим, – повторил он. – Увы, при всём уважении к покойному мистеру Вейнтраубу эта затея не имеет шансов на успех. Но даже если камни каким-то невероятным образом будут найдены, – а я утверждаю, что это невозможно! – даже в этом случае никто, ни один большой раввин и ни один авторитетный учёный не подтвердит их подлинность.

Одинцов опередил Мунина, который хотел что-то сказать, и предложил:

– Давайте обсудим это завтра, иначе наша милая вечеринка превратится в научную дискуссию. А я в науках не силён, зато приучен уважать мнение специалистов и религиозные чувства. Бог с ними, с раввинами… да и со всеми остальными тоже. Я прагматик. Для меня главное – не история предмета, а функция. Мне важно, чтобы устройство работало, и остальное уже по вашей части, про науку я судить не берусь. Вот, например, в Иерусалиме мы видели менóру…

Это был золотой ритуальный семисвечник высотой в рост человека, выставленный в специальной витрине на раскопках центральной улицы Старого города. Светильник изображал дерево; по три ветви выходили из ствола справа и слева и тянулись вверх. Сияющий ствол и ветви оканчивались на одном уровне чашечками в форме миндального цветка. Семи фитилям в этих чашечках полагалось освещать Святая Святых в Храме. Тонкая чеканка с изображениями яблок и цветов покрывала всю менору.

Гид рассказывал, что такой семисвечник служил христианским символом наравне с крестом чуть ли не тысячу лет. А золотая менора в Иерусалиме, по его словам, в точности повторяла ту, которая описана Моисеем в Книге «Исход».

– То есть никто не спорит, что это новая вещь, – рассуждал Одинцов. – Но её сделали под присмотром раввинов и в полном соответствии с Библией. На случай, когда появится Третий Храм, менора у евреев уже готова. А я что хочу сказать? Если можно заново сделать полноценный рабочий светильник, значит, можно заново сделать полноценные рабочие Урим и Туммим. Почему нет?

Рихтер надул раскрасневшиеся щёки и с шумом выдохнул, сделав брови домиком.

– Почему нет, слишком долго объяснять, – сказал он.

– О’кей, – неожиданно легко согласился Одинцов. – Завтра мы поделимся с вами кое-какими подробностями. Тогда, может быть, вы измените свою точку зрения…

– …или, может быть, мы изменим свою, когда посмотрим экспонаты музея, – сказала Ева из дипломатических соображений.

– А пока, может быть, ещё выпьем? – в тон собеседникам с надеждой спросил Мунин, и Рихтер просиял:

– Выпить – это прекрасная мысль! Но помните…

С этими словами он прицелился в историка пальцем, как персонаж знаменитых плакатов столетней давности. Еве этот жест напомнил нахрапистого дядю Сэма с подписью: «Ты нужен мне для армии Соединённых Штатов!», а Одинцов увидел в подгулявшем археологе красноармейца, который строго спрашивал: «Ты записался добровольцем?».

– Помните, – продолжал Рихтер, не опуская палец, – что я поймал вас на слове! Мы договорились, что вы расскажете про Ковчег.

– Чем скрепим договор? – осведомился Одинцов, и археолог развёл руками:

– На ваше усмотрение. Я под впечатлением от «Глубинной бомбы»… которая теперь «Кёльнские огни». В вашем военном арсенале есть ещё что-то подобное?

Одинцов удержался от соблазна предложить суровую армейскую смесь «Удар копытом». Наверняка можно было договориться с баром, чтобы там вскипятили пол-литра светлого пива, растворили в нём стакан сахара и, остудив, позволили гостям по вкусу добавлять в этот сироп водку. Но, во-первых, не хотелось долго ждать. Во-вторых, оригинальный рецепт всё же предполагал не водку, а чистый спирт, которого не держат в барах. И в-третьих, Одинцов собирался получить от размякшего Рихтера ещё кое-что, а «Удар копытом» уложил бы археолога наповал слишком быстро.

– Есть два военных коктейля, – сказал Одинцов. – «Шилка» и «Московский мул». Выбирайте.

С «Шилкой» всё было просто: на пол-литра светлого пива – сто граммов ликёра Cointreau.

– Почему «Шилка»? Что это? – спросил любознательный Рихтер.

– Город в Сибири, далеко за Байкалом, – откликнулся Мунин. – Знаете такое озеро?.. Боевые отряды казаков двигались оттуда на Дальний Восток и по пути основали Шилку на одноимённой реке. Восемнадцатый век.

Одинцов не стал поправлять историка. В действительности название предупреждало, что смесь пива с ликёром вырубает людей так же лихо, как зенитная самоходная установка «Шилка» крошит вертолёты и лёгкую бронетехнику. Четыре ствола, больше трёх тысяч выстрелов за минуту… Рискованный коктейль: ещё неизвестно, сколько продержится Рихтер после такого залпа.

– Шилка, Шилка… Нет. Между Москвой и Сибирью я всё-таки выбираю Москву! – шутливо заявил археолог, и Одинцов поманил к столу кельнера.

Мунину была снова заказана рюмка «Русско-японской войны». Ева ограничилась чашкой кофе, а Одинцов проявил своеобразные познания в истории: он рассказал, как в Соединённых Штатах изобрели рецепт «Московского мула» – облегчённую версию «Удара копытом».

– В тридцать третьем году американцы отменили «сухой закон», – говорил Одинцов. – Штаты снова начали пить, но тамошнее имбирное пиво и водка «Смирнофф» продавались плохо. Их производителей от банкротства спасла Вторая мировая война – простите, что было, то было. Россия и Штаты стали союзниками. В барах по всей Америке начали смешивать русскую водку с американским пивом. Ну, ещё лёд и сок лайма – это как обычно. Получился мощный интернациональный коктейль «Московский мул». Кстати, важный нюанс: пить полагается из медных кружек, как в армии дяди Сэма. Не знаю, найдут здесь правильную посуду или нет…

Пивная снова заслужила похвалы Одинцова. Медные кружки нашлись. «Московский мул» произвёл на Рихтера не меньшее впечатление, чем «Глубинная бомба». Действовал коктейль помягче «Удара копытом» или «Шилки», но археолога основательно развезло. К выходу он шёл нетвёрдой походкой.

На улице Рихтер захотел сделать селфи, и троице пришлось позировать с ним в обнимку на фоне пивной. Переполненный алкоголем и чувствами археолог требовал отныне называть его только Маркусом – на «ты». Компания едва не вернулась к столу, чтобы выпить на брудершафт. Наконец, прощаясь до завтра, Одинцов будто невзначай обронил:

– Мы с Евой поищем какую-нибудь гостиницу неподалёку… Маркус, дружище, не обижай нашего коллегу! Ты ведь его забираешь, верно?

Ева и Мунин с изумлением посмотрели на Одинцова. Он не говорил компаньонам, что Жюстина в рассказе про Рихтера упомянула мини-отель при музее, где гостеприимный директор селит приглашённых учёных. Одинцов решил это использовать и предложил историка в лекторы, чтобы устроиться на ночлег без регистрации, сохраняя инкогнито для преследователей.

Эта хитрость тоже удалась. Вопрос прозвучал вполне естественно для Рихтера. Подгулявший археолог раскинул руки, словно собирался обнять Мунина, и ответил:

– Забираю с радостью… Стоп, а зачем вам искать гостиницу? У меня всем хватит места! Идёмте, идёмте, это рядом.

37. Про затишье перед бурей

– Второй закон Чизхолма, – сказала Ева на следующий день. – Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили.

– Если вам что-то показалось, то скорее всего вам не показалось, – сквозь зубы процедил Одинцов…

…который после вечеринки с Рихтером надеялся на передышку. О том, что троица в Кёльне, никто не знал, а из центра Германии пути ведут куда угодно. Преследователи наверняка оказались в замешательстве. Значит, можно было колесить по Европе и оставаться невидимками достаточно долго, если не использовать паспорта и кредитные карты.

Запас наличных Одинцов пополнил ещё в аэропорту Франкфурта. Там по его команде Мунин перевёл деньги с карты Конрада Майкельсона на свою российскую кредитку – и снял с неё максимальную сумму.

– Кто бы за нами ни шёл, если даже они это отследят, пусть думают, что мы разделились, потому что засвечена единственная карта, – пояснил Одинцов. – Версия тáк себе, но проверять им всё равно придётся. Выиграем ещё немного времени.

Он рассчитывал манипулировать любопытством Рихтера и без регистрации провести три-четыре ночи в мини-отеле при музее, а дальше тем же способом найти новую крышу над головой. Одинцов был уверен, что кто-нибудь из учёных, приглашённых Рихтером на лекцию Мунина, непременно захочет продолжения разговора. Для троицы это – повод напроситься в очередные гости ещё на денёк-другой. Или можно разведать хороший кемпинг поблизости от Кёльна, думал Одинцов, и поселиться в палатках с видом на живописный Рейн… Красота!

Впереди почти месяц календарного лета. Мягкий здешний климат позволяет наслаждаться хорошей погодой до средины осени, а дальше вслед за уходящим теплом неспешно кочевать к югу Европы хоть до самой Сицилии, или на запад – в Португалию. Впрочем, Одинцов не загадывал слишком надолго, поскольку был уверен, что райская жизнь не помешает – и даже поможет вскоре найти разгадку тайны двух реликвий.

Мини-отель занимал второй этаж старого здания по соседству с музеем и в полной мере оправдывал приставку мини. Подгулявший Рихтер оставил троицу в музейного вида квартире из четырёх комнат с туалетом и душевой в обоих концах коридора. Путь к женским удобствам обозначался знаменитым профилем царицы Нефертити. С двери противоположного туалета смотрел скульптурный мужчина с грубым лицом.

– Император Веспасиан, – опознал его Мунин. – Который брал налог с уборных и говорил, что деньги не пахнут.

Антикварный холодильник тихо свиристел компрессором в закутке крохотной кухни. Каждому гостю полагался жилой пенальчик с узкой кроватью и столешницей размером немного больше ноутбука. Стул или хотя бы табуретка были бы здесь излишней роскошью. Роль шкафа выполняла гнутая настенная вешалка.

Одинцов оценил спартанские условия:

– В тесноте, да не в обиде!

Пока компаньоны осваивали новое место, он совершил марш-бросок до вокзала и на такси привёз оттуда багаж. Ева оценила подвиг, но пускать Одинцова в свой номер отказалась.

– Мы вдвоём на этой кровати не поместимся, – заявила она. – И от тебя ужасно пахнет. Пить надо меньше. А я хочу выспаться.

Претензию к тяжёлому духу коктейлей Одинцов счёл справедливой и отправился в свою комнату. Он уснул до того, как мобильный телефон пиликнул, отмечая наступление третьего августа…

…и был разбужен в шестом часу звонком Жюстины: в Майами ещё не кончился предыдущий день.

– Спасибо, что нашла время, – сказал Одинцов, – хоть поговорим спокойно.

Он хотел, наконец, рассказать про Урим и Туммим, но Жюстина оборвала его на полуслове:

– Спокойно не получится. У меня тут интересные дела происходят.

– Штерн объявился?

– Нет. От Штерна никаких вестей. А Лайтингер сменил тактику.

До сих пор Генрих Лайтингер требовал немедленно вскрыть хранилище деда и составить подробную опись коллекции. Энергичный внук Вейнтрауба науськал на Жюстину своих юристов, которые не давали ей проходу и первым делом опротестовали в суде распоряжения миллиардера о передаче имущества Фонду.

– Малыш Генрих за три дня успел нагадить больше, чем другие сумели бы за месяц, – говорила Жюстина. – А сегодня внезапно успокоился. Теперь он согласен со стандартной процедурой и готов ждать, сколько надо.

– Это не хорошие новости? – уточнил Одинцов, и Жюстина ответила:

– Это плохие новости. Он нанял «Чёрный круг». Понимаешь, что это значит?

– Нет, я и название слышу первый раз, – честно признался Одинцов и, пощёлкивая чётками, выслушал объяснения Жюстины.

Речь шла о международном детективном агентстве, которое лет десять назад создали ветераны военной разведки в содружестве с юристами и экономистами. Уровень можно себе представить: среди учредителей и попечителей компании числились бывшие руководители силовых структур нескольких государств. Официально «Чёрный круг» помогал урегулировать сложные ситуации в большом бизнесе, транснациональных деловых конфликтах и судебных спорах, а на деле – занимался коммерческим и политическим шпионажем, вёл слежку и собирал компромат.

– «Чёрный круг» – это профессионалы высочайшей квалификации, – говорила Жюстина. – Законченные циники с блестящими техническими возможностями. Не особенно скрывают, что работают на грани закона. Притом регулярно эту грань перешагивают, но редко попадаются. На моей памяти всего раза два-три. Контракты по миллиону евро для них – далеко не предел…

– Погоди, – сказал Одинцов. – Если «Чёрный круг» – это настолько серьёзно, как могла произойти утечка? Откуда тебе известно про контракт с Лайтингером?

Жюстина усмехнулась.

– Привет из прошлого. Много лет назад мой… о-ла-ла!.. Ну, не важно… Один мой коллега попал в некрасивую историю и мог сесть в тюрьму, а я помогла ему сохранить лицо и просто уйти со службы. Теперь он работает в «Чёрном круге». Нашёл возможность связаться и предупредить. Малыш Генрих нанял агентство, чтобы копали всё про Фонд Вейнтрауба и про меня… И про вашу троицу, кстати.

– Ты уверена, что это благодарность? – спросил Одинцов, задумчиво перебирая чётки. – Или твой о-ла-ла слил информацию, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь и не начнёшь ли метаться?

– Может быть, – с неохотой согласилась Жюстина, – только это ничего не меняет.

– Меняет. Ты же сама сказала, что Лайтингер вдруг перестал требовать, чтобы вскрыли хранилище.

– Я думаю, юристы «Чёрного круга» просто хотят в спокойной обстановке ознакомиться с документами. Поищут лазейку или переформулируют требования, – сказала Жюстина, и Одинцов возразил:

– А я думаю, эти ребята уже знают, что спешить с хранилищем нет нужды, потому что главной ценности там нет.

– Что значит – нет?

– Это значит, что Урим и Туммим у меня.

Жюстина помолчала мгновение, пытаясь осмыслить слова Одинцова.

– Ты сошёл с ума… Как они могут быть у тебя?!

Одинцов рассказал про последнюю волю Вейнтрауба и доставку реликвий в Израиль.

– Если бы Штерн затевал интригу, он не отдал бы нам камни, – говорил Одинцов. – Никто не знал, что их нет в хранилище. Видимо, твои знакомые захватили Штерна. Теперь Лайтингеру известно, что Урим и Туммим у нас. А значит, кроме всех остальных за нами будет охотиться ещё и «Чёрный круг»…

– Второй закон Чизхолма. Если вам кажется, что ситуация стала лучше, значит, вы чего-то не заметили, – сказала Ева через пару часов, когда Одинцов передал им с Муниным слова Жюстины.

– И что мы будем делать? – спросил Мунин.

– То же самое, – ответил Одинцов. – Вести себя тихо и решать поставленную задачу. Только намного энергичнее. Потому что если до нас доберутся раньше, чем мы её решим, мало не покажется.

Он старался быть искренним, но снова кое-что утаил от компаньонов.

В долгом разговоре Жюстина пообещала использовать знакомство с главой полицейского департамента Майами, чтобы секретаря Вейнтрауба скорее объявили пропавшим и начали поиски. Больше в Штатах пока ничего нельзя было сделать…

…зато в Израиле как минимум двое могли пролить свет на исчезновение Штерна. Ведь он до последнего момента связывался со Штольбергом и с начальником охраны Бориса.

Штольберга беспокоить Одинцов не стал. Только вчера он расписывал старику отдых в Италии, ради которого троица на время позабыла про свои деньги и недвижимость. После этого внезапный интерес к Штерну выглядел бы странно.

В седьмом часу Одинцов набрал номер начальника охраны Бориса; поинтересовался из вежливости – как служба, всё ли в порядке? – и вдруг услышал в ответ:

– Я отозвал своих людей в полночь.

Вот уж сюрприз так сюрприз… Контракт Штерна с агентством темплеров оказался ещё короче, чем предполагал Одинцов. Бориса продолжали охранять первого августа, хотя календарный месяц закончился. Израильтяне учли, что в этот день хоронят Вейнтрауба, и Штерну просто не до них. Но второго августа он тоже не сообщил о продлении контракта. Темплеры держали охранников на местах сначала из-за разницы во времени, ещё надеясь на связь со Штерном, а потом просто до конца смены.

– Простите, но в Израиле не принято работать бесплатно. – Начальник охраны зевнул: время было раннее, а смысла продолжать разговор он не видел.

– Вы можете вернуть людей на места прямо сейчас? – спросил Одинцов. – Я заплачу, сколько надо, за те два дня и вперёд за неделю. Дайте номер счёта, и…

– Это не в моей компетенции, – продолжая позёвывать, сказал собеседник. – Офис открывается в восемь. Я сообщу про ваше предложение начальству, они вам позвонят, вы заключите новый контракт, мне дадут команду и мои люди вернутся.

– Только так?

– Только так.

Одинцов не стал тратить время на уговоры. Если Борис теперь беззащитен перед охотниками – значит, они с ним уже покончили или вот-вот покончат. А после этого вплотную займутся троицей, которая стоит следующей в очереди на зачистку.

Впрочем, сохранялась надежда, что ночной уход охраны остался незамеченным и Борис пока на свободе. К тому же Одинцов не привык бросать в беде даже того, кто ему не симпатичен. Компьютерщик ещё мог немедленно исчезнуть из «Краун Плазы» и скрыться; Одинцов придумал – куда и как…

…но, увы, Борис ответил на его звонок слишком быстро для такого раннего времени – и по громкой связи. Охотники наверняка уже были рядом и слушали разговор. Одинцов без труда это проверил.

– Привет! – сказал он. – И сразу, чтобы ты не удивлялся: я обещал охрану не снимать, но тебе она больше не нужна.

– Вам виднее, – ровным тоном ответил Борис, хотя должен был устроить истерику или по меньшей мере возмутиться.

– Может, видеосвязь включим? – предложил Одинцов. Последние сомнения развеял такой же бесстрастный ответ Бориса:

– Ни к чему. Я не одет. И предпочитаю личную встречу. Есть не телефонный разговор. Когда и где мы могли бы увидеться?

Пленнику явно подсказывали, чтобы выманить Одинцова с компаньонами в удобное место и там взять без помех. Что ж, это давало возможность прикинуться простачком и перехватить у охотников инициативу. А заодно, глядишь, удастся спасти самого Бориса…

– Значит, смотри, – сказал Одинцов. – Во-первых, чтобы ты всё-таки не переживал насчёт охраны. Её держали на случай, если тобой кто-то будет интересоваться. Мне сейчас из Штатов звонили насчёт файлов с флешки. Говорят, проверили-перепроверили, ничего там особо интересного не нашлось, такого добра в Интернете навалом. Поэтому и к тебе вопросов быть не может. А охранники денег стоят. Чего им зря платить? В общем, живи спокойно… Ты слушаешь?

– Слушаю, – издалека откликнулся Борис.

– И, во-вторых, насчёт встречи, – продолжал Одинцов. – Ты работу сделал, файлы распаковал, вопросов нет. Мне отмашку из Штатов дали, готов платить. Твои десять тысяч могу перевести на счёт хоть сейчас. Или хочешь всю десятку наличными, как договаривались?

Борис повторил за ним:

– Наличными, как договаривались. И как можно скорее.

Никакого договора про деньги, конечно, не было. Но вряд ли Борис понял хитрость Одинцова и пытался подыграть – скорее, охотники поддались на провокацию и велели настаивать на встрече.

Одинцов изобразил озабоченность.

– С наличными не так просто, – вздохнул он. – Ты же знаешь Еву. Новые капризы каждый день. Мы умотали в Европу. Италия, Германия… Сегодня-завтра будет понятно, где застрянем и на сколько. Как узнаю, сразу перезвоню, и договоримся про место и время. Потерпишь?

Притворно лёгкой болтовнёй Одинцов решал несколько важных задач. Обещание скорой встречи должно было убедить охотников, что с помощью Бориса им удастся заманить в ловушку всю троицу. Зачем же его убивать? А если не убьют сразу – через день-другой шансы компьютерщика остаться в живых заметно вырастут.

Упоминание стран, где могла произойти встреча, придавало разговору достоверности: в Израиле троица появилась по делу – и уж точно не ради встречи с Борисом, а забронированные билеты в Италию и вчерашний перелёт во Франкфурт несложно проверить.

Одинцов сказал, что распоряжения насчёт файлов с флешки приходят из Штатов, желая отвлечь внимание охотников. Если троица и Борис только исполняют команды, кто ими командует? Охотникам придётся это выяснять. А выяснение потребует времени, потребует ресурсов и заставит не спешить с ликвидацией исполнителей, которые могут привести к американским заказчикам. Конечно, Бориса допросят. Он скажет правду и назовёт Вейнтрауба со Штерном. Но миллиардер умер, его секретарь исчез – и поди сообрази, куда теперь тянутся ниточки…

…а главное – время, которое выгадывал Одинцов, нужно было не только для того, чтобы продлить жизнь Бориса или отсрочить столкновение троицы с преследователями. За пару дней предстояло хорошенько подготовиться – и первым нанести удар.

Одинцов решил, что назначит передачу денег в Германии. Само собой, с Борисом полетят охотники, уверенные, что троица в ловушке. На самом деле в ловушку попадут они сами. Информацией о дате вылета и месте встречи Одинцов поделится со следователями, а Жюстина – с чеченцами. Кто-то из них обязан перехватить охотников. Это проще простого, ведь для опознания не нужна даже видеозапись убийства Салтаханова: достаточно того, что они будут с Борисом.

Израиль – неподходящее место для такой операции, а Германия – самое то. Впрочем, богатый опыт подсказывал Одинцову, что перехват охотников может сорваться. Второй закон Чизхолма, о котором упоминала Ева, лишь развивал знаменитую идею первого и главного закона Мёрфи: всё, что может произойти неправильно, произойдёт неправильно. Поэтому Одинцов хотел подстраховаться на случай, если перехвата не будет…

…но пока не стал рассказывать своим спутникам об очередной буре, которая надвигается на них после короткого затишья. Он поднял Мунина и Еву в семь утра. В начале девятого, когда Ева закончила приводить себя в порядок, троица вышла на улицу: гостеприимство мини-отеля не распространялось на завтрак.

Уютные кафе зазывали к себе разнообразными вывесками на каждом шагу, но компаньоны едва успели отойти от двери. На самокате их обогнала стриженная ёжиком рыжеволосая девушка в бесформенном балахоне и громадных армейских ботинках.

– Момент! – попросила она, перегораживая путь самокатом. – Куда же вы? Здравствуйте. Я Клара. Меня прислал Рихтер. Он велел не торопиться и вас не будить, а то я приехала бы раньше. Сейчас, одну минуту, пожалуйста…

Татуированными руками в браслетах девушка перебирала складки балахона и разглядывала троицу. Ева у неё интереса не вызвала, зато Мунин удостоился внимания как звезда теленовостей, а Одинцов – как обладатель мужественного вида и атлетического сложения.

Молодой историк тоже не мог отвести глаз от Клары: в ушах, носу и нижней губе у неё сиял сталью пирсинг, а мочки ушей были растянуты чёрными титановыми кольцами. Удивительным образом эти украшения нисколько не портили миловидного лица девушки.

– Держите! – Клара, наконец, выудила из потайного кармана несколько флаеров и протянула Мунину. – Это ваучеры на завтрак. У нашего музея договор с кафе, скидка пятьдесят процентов. Во-он там, видите вывеску?.. Рихтер думал, вы ещё спите. Он болеет и появится позже. А вас после завтрака ждут в музее.

Ещё бы Рихтеру не болеть после вчерашнего! Одинцову на ум пришла старая присказка – что русскому потеха, то немцу смерть, – но шутить над перебравшим археологом он не стал. Одинцов и сам недолюбливал коктейли, предпочитая патриотичный ржаной полугар или односолодовый виски. Даже сейчас, после холодного утреннего душа, остатки тяжести в затылке напоминали ему про пивную «Три святых короля». Неудивительно, что бедняга Рихтер до сих пор страдал от экспериментов с боевыми смесями.

– Простите, Клара… Вы не составите нам компанию? Я приглашаю! – вдруг выпалил Мунин, и Ева с Одинцовым в изумлении переглянулись: для историка такое выступление было смелостью необычайной.

– Мне на работу надо, – шмыгнув проколотым носом, ответила девушка. – Музей открывается в девять… – Она взяла самокат, развернула его в обратную сторону и с улыбкой добавила: —…а закрывается тоже в девять, и потом у меня два дня выходных.

– Да ты ходóк! – уважительно сказал историку Одинцов, вместе с ним провожая Клару взглядом.

– Хорошая девочка, – с особенным женским дружелюбием процедила Ева.

Дойдя до кафе, компания расположилась на уличной террасе. Завтрак со свежайшими домашними булочками заставил вспомнить Рихтера добрым словом. Но разговор не клеился: каждый думал о своём.

Мысли Мунина метались между прелестной посланницей из музея – и диссертацией, на которую в нынешней суете не оставалось времени. А додумался историк до того, чтобы работать в таком вот кафе – да хоть в этом самом! – как многие знаменитости. Материал большей частью уже готов, и кто сказал, что учёный обязан запираться в душном кабинете или архиве?! Здесь можно сидеть с макбуком с утра до вечера, прихлёбывать кофе, щедро заправленный сливками; щипать булочку с марципаном, строчить страницу за страницей в своё удовольствие – и ждать, когда у Клары закончится рабочий день, чтобы провести вместе ночь, и следующую, и следующую…

Ева прикидывала, когда ей удастся съездить в Дюссельдорф. Может, в то время, пока Мунин будет выступать перед учёными? От Кёльна дотуда рукой подать, всего километров пятьдесят, а Дюссельдорф – это не только столица соседней федеральной земли, это столица моды всей Германии. Дела делами, но разве может женщина не использовать такую возможность и не побывать в бутиках на Королевской аллее?!

Одинцов – единственный, кто знал правду о незавидном положении троицы, – размышлял о том, что главные ворота Израиля, через которые лежит быстрый путь в Германию, – аэропорт «Бен-Гурион». А там начеку хоть и заторможенные с виду, но достаточно бдительные сотрудники службы безопасности. Что придумают охотники, чтобы без помех провести в самолёт похищенного Бориса?

Одинцов знал, как в такой ситуации поступил бы он сам. Пожалуй, перед выездом заставил бы компьютерщика принять несколько таблеток. Или порошок. Что-нибудь безвредное, вроде витаминов. Но сказал бы, что это сложный яд медленного действия. И предупредил: если Борис начнёт кочевряжиться по дороге, в аэропорту или в самолёте; если станет привлекать внимание и мешать – он умрёт. Потому что яд делает своё дело, а укол с противоядием ждёт только по прибытии, например, в тот же Франкфурт. Напуганный неопытный человек предпочтёт поверить. Да и не напуганный поверит, и опытный тоже. Кому охота ценой собственной жизни проверять, обманули его или нет?!

Впрочем, Одинцов скоро прогнал мысли про Бориса. Так или иначе в ближайшие дни всё выяснится, а пока надо было думать о безопасности своей команды. Ева последнее время всё чаще капризничает. Мунин, того гляди, сболтнёт что-нибудь лишнее учёным во время лекции – или этой расписной девчонке из музея… За обоими нужен глаз да глаз!

После завтрака компаньоны вернулись к музею и с первыми посетителями вошли внутрь. Администратор встретил их в прохладном фойе. Он тоже обращался в основном к Мунину, признавая в нём коллегу.

– Директор хотел бы сам провести для вас экскурсию. Но мы ждём его несколько позже. А пока, вероятно, вам будет интересно познакомиться с особенной экспозицией, которая составляет гордость музея. Наша сотрудница вас проводит.

По вызову администратора, цокая невысокими каблуками лёгких туфель, к троице вышла девушка в строгом брючном костюме. Лишь по стрижке и пирсингу можно было узнать в экскурсоводе Клару. Ева профессиональным взглядом оценила её точёную фигуру, а Одинцов подмигнул зардевшемуся Мунину:

– Смотри-ка ты… Везёт же людям!

38. Про игру света и мысли

Экспозиция занимала просторный подвал музея, разделённый на залы. Серые каменные плиты пола напоминали о Кёльнском соборе, но никаких украшений здесь не было. Стены розовели кирпичом старинной кладки, а побелка зрительно увеличивала небольшую высоту сводчатого потолка.

В освещении тоже царил минимализм. Источниками света на выставке служили сами стеклянные колпаки-витрины, равномерно расставленные в трёх шагах друг от друга на узких высоких постаментах. Каждая витрина заключала в себе один экспонат, который можно было осмотреть с разных сторон.

Сквозь ближайший ко входу прозрачный колпак на гостей бесстрастно глядела царица Нефертити. Знаменитая скульптура напомнила Одинцову времена, когда в интеллигентных ленинградских домах было модно иметь крашеный бюстик прекрасной египтянки в комплекте с портретом Хемингуэя. Вдобавок её профиль он только что видел в мини-отеле Рихтера. Одинцов успел подумать, что оригинал намного выигрывает у любой копии, когда Клара сказала:

– Конечно, вы понимаете, что это не оригинал. Настоящий бюст хранится в Берлине. И всё же наш экспонат не хуже, а кое в чём даже лучше оригинала.

– В чём же? – с недоумением спросил Мунин.

– Он идеально точный и вечный, – ответила девушка.

Экспонаты выставки были голограммами самых известных произведений искусства древности, разбросанных по музеям всего мира.

Одинцов с Муниным прильнули к стеклу, разглядывая прекрасную египтянку. Местами на её лице из-под оцарапанной краски телесного цвета виднелось белое гипсовое покрытие. Сколы на кончиках ушей обнажали известняк, из которого мастер Тутмос ваял портрет царицы. Казалось, можно протянуть руку и ощупать каждую щербинку, настолько натуральным выглядело изображение. Мозг отказывался верить, что полуметровый бюст за стеклом – всего лишь игра света.

Витрины своим видом напоминали аквариумы с рыбой из рассказа Евы о холономной теории. Слово за слово, в самолёте до Франкфурта ей пришлось объяснять компаньонам, что такое голограмма.

– Если вы бросаете камень в воду, от него кругами расходятся волны, – говорила Ева. – Если рядом бросить второй камень, от него тоже пойдут круги. При встрече волн произойдёт интерференция: вершины и впадины где-то друг друга погасят, а где-то, наоборот, увеличат. Эту картину называют пáттерном…

Любые волны при наложении создают паттерн, говорила Ева, в том числе волны света. А самый чистый свет – лазерный: это как будто идеальный камешек в идеальном пруду.

Чтобы создать голограмму, два луча от лазера направляют на предмет и на зеркало. Лучи отражаются. Отражение от предмета называется предметной волной, отражение от зеркала – опорной. Две отражённых волны накладываются друг на друга и возникает паттерн. Его сохраняют на фотоплёнке.

Снимок паттерна – это комбинация вершин и впадин, как у кругов на воде. Для человеческого глаза – бессмысленное чередование микроскопических пятен и полосок. Но если паттерн осветить опорной волной, мгновенно восстановится предметная волна. Над плоской плёнкой возникнет объёмное изображение предмета, которое в мельчайших подробностях соответствует оригиналу. Его можно разглядывать с разных сторон. Мозг воспринимает голографическую картину как трёхмерную реальность, хотя руками предмет не потрогаешь, поскольку невозможно потрогать свет.

– Это просто, – говорила Ева. – Что делает телевизионная камера, которая снимает рыбу в аквариуме? Она переводит визуальный образ в электромагнитные волны. А телевизор воспринимает эти волны и переводит обратно в образ рыбы. На экране вы видите не саму рыбу, а изображение, и не задумываетесь о том, как оно создано.

– Пощади, – взмолился Одинцов. – К чему вообще это всё? Ты же про теорию Бома рассказывала. Плазма, электроны, которые движутся хаотично, а на самом деле не хаотично… Я за тобой не успеваю.

Ева глянула на него строго:

– Терпи! Бом совершил революцию. До него учёные считали, что Вселенная – это машина космических размеров. Пространство, пронизанное полями и заполненное мельчайшими частицами. Частицы друг с другом взаимодействуют, как детали механизма, но каждая существует самостоятельно. Человеческий организм тоже представляли в виде машины. Если изменить одну деталь, механизм заработает по-новому, но другие детали останутся прежними. Например, у организма возникли новые свойства – значит, изменения произошли в молекуле ДНК…

– А разве не так? – удивился Мунин.

– Не совсем, – сказала Ева. – Знаешь песню «Пинк Флойд»? Про людей, которые одинаковые, как кирпичи в стене… Учёные разложили мир на одинаковые кирпичи. Изучали организм, дошли до клетки, начали её описывать, а дальше идти некуда. Тупик.

– Почему? – вскинул брови Одинцов, и Ева усмехнулась:

– Потому что если разрéзать великую картину на миллион кусочков и в самых мелких деталях описать один кусочек, такое описание не даст ни малейшего представления о шедевре в целом.

По словам Евы, учёные век за веком изучали всё более мелкие кирпичики мироздания. Дэвид Бом пошёл в обратном направлении. Он заявил, что нет смысла говорить об отдельной частице. Это именно часть целого: частица не существует сама по себе. А метафорой, удобным аналогом устройства Вселенной для Бома оказалась голограмма…

В самолёте Мунин слушал очень внимательно, и сейчас это пошло ему на пользу. По пути от витрины к витрине историк старался произвести на Клару впечатление своими бездонными знаниями, норовя невзначай коснуться её руки. Оба увлеклись разговором и совсем перестали обращать внимание на идущих следом.

– Опасная концентрация гормона в закрытом помещении, – шепнул Одинцов, и Ева сердито пробурчала:

– Завидуешь?

Одинцов не понял, с чего бы ей огрызаться. Клара моложе лет на пятнадцать, и что? Рядом с очаровательным экскурсоводом уже гарцует Мунин. И вообще кругом полно симпатичных фигуристых девчонок, но это не повод – нервничать из-за каждой… Одинцову вспомнилось, как в Майами, а потом в Яффо ни с того ни с сего Ева приревновала его к Жюстине. Красивая женщина, спору нет, но Еве-то с какой стати бояться конкуренции?

Наверное, это не страх, а обычное бабское чувство собственности, решил Одинцов. Ну и ладно. Впредь надо будет учитывать. У кого нет слабых мест? А Ева мало того, что красива, как богиня, так ещё и умна, как чёрт…

– Для человека голограмма – это трёхмерное изображение, – рассказывала Ева в самолёте, – но уникальность её в другом. Если разрезать пополам обычную фотографию, вы получите две части изображения. Если разрезать голографическую плёнку и осветить лазером любую половину, над ней опять возникнет целое изображение. Только качество картинки будет вдвое хуже. Если и эту половину разрезать пополам, вы по-прежнему увидите весь предмет, но подробностей будет уже в четыре раза меньше. Голографический снимок можно резать ещё и ещё: разрешение с каждым разом ухудшается, но каждая часть хранит всю информацию о предмете целиком.

Мунин сдвинул брови и помотал головой.

– Это как?

– Я не физик, я математик, – напомнила Ева. – Объяснять на пальцах мне сложно. Есть факт. По отдельному обрезку фотографии нельзя понять, что было на других частях снимка. Но даже маленький кусочек голографической плёнки в лазерном свете сохраняет снимок целиком. То есть на обычном снимке информация распределена локально. Каждый элемент привязан к месту – здесь одно, здесь другое; здесь голова, здесь ноги. А на голографическом снимке распределение нелокальное: всё содержится во всём. О кораблях в океане помнишь? Каждый корабль движется по своим делам, но в едином поле, благодаря которому знает про другие корабли, шторма и айсберги. Вспомни плазму. Хаотичное движение каждой частицы в отдельности – это часть абсолютного порядка, которому подчиняется весь объём. У каждого электрона есть вся информация об остальных…

Одинцов получил приказ терпеть – и терпел, дожидаясь, пока Ева от заумных теорий перейдёт к вещам более простым и понятным. Но финал его не порадовал.

– По мнению Дэвида Бома, – сказала Ева, – во Вселенной реализован голографический принцип. Её пронизывают бесчисленные волны самой разной частоты. Родственные волны встречаются и создают паттерны. Вселенная – это огромная плавающая голограмма. В любой её точке содержится информация обо всём мире, закодированная в паттернах…

Окружающий мир кажется материальным, говорила Ева, но это сложнейшая голографическая иллюзия. Наш уровень реальности – то, что мы видим. А на более глубоком уровне может скрываться порядок, порождающий предметы так же, как плёнка с бессмысленными закорючками создаёт видимую голограмму. И этот порядок мироустройства настолько глубок, что постигнуть его человеческий разум пока не в состоянии…

Тогда у Одинцова действительно вскипели мозги, а сейчас он путался в мыслях при виде витрин с древними артефактами. Казалось бы, под одним стеклянным колпаком – глиняная фигурка, под другим – бронзовый воинский шлем, под третьим – ажурная резьба по кости. Но это не глина, не бронза и не кость – это лишь отражённый свет, с виду неотличимый от реальных материалов. И что в таком случае считать реальным? Только то, что можно потрогать? А если ощущение прикосновения – тоже иллюзия, но следующего порядка?

Иллюзорность Евы, да и своя собственная, Одинцова категорически не устраивала. Он предпочитал материальное существование, даже если временами возникало желание кое-что в нём подправить.

От этих мыслей пришлось отвлечься, когда Клара подвела троицу к последней витрине. Стеклянный колпак был пуст, а на пьедестале под ним в несколько рядов серебрились кнопки, как в лифте или на панели домофона.

– Здесь хранится наш главный экспонат, – сказала девушка и нажала верхнюю кнопку. Свет, возникший в пространстве за стеклом, создал для зрителей бюст Нефертити.

– Что-то такое мы уже видели, – проворчал Одинцов.

Клара отпустила кнопку; изображение пропало, а когда она нажала следующую – внутри витрины тускло сверкнул наконечник легендарного копья, которым, по преданию, римский центурион Лонги`н заколол на кресте Иисуса. Несколько минут назад троица проходила мимо витрины с этим наконечником, и Мунин в очередной раз впечатлил Клару.

– Мне известны три артефакта, которые претендуют на звание подлинного копья Лонгина, – важно сказал историк. – Один хранится в Ватикане, один в Вене и один у армян в Эчмиадзине.

Кларе осталось только уточнить, что Рихтер выбрал для своего музея голограмму наконечника из Армении…

…а когда она нажала очередную кнопку и на витрине снова появился предмет из только что пройденной экспозиции, Ева сухо заметила:

– Ваш главный экспонат – плёнка. Я правильно понимаю?

Клара кивнула. Мунин потребовал объяснений, и Ева поделилась очередной уникальной особенностью голографических снимков: их может быть много на одной и той же плёнке.

Каждый снимок – это запись паттерна, который создали волны лазерного света, направленные на предмет и зеркало под определённым углом. Следующий предмет освещают теми же лучами, но под другим углом, – и новый паттерн записывают на ту же плёнку. Снова меняют предмет, снова меняют угол, делают ещё одну запись, и так далее. А чтобы посмотреть изображение любого предмета, достаточно направить на плёнку свет под тем углом, под которым сделан снимок.

На витрине лежал едва заметный кусочек плёнки с целым набором изображений. Кнопки позволяли выбрать угол освещения – и вызвать из небытия любой экспонат. Одинцов и Мунин уткнулись носами в стекло колпака, силясь разглядеть микроскопические пятна и завитки.

– Около ста пятидесяти тысяч линий на дюйм, – предупредила Ева. – Столько умели записывать, когда я этим интересовалась. А сейчас наверняка ещё больше. Голограмма – это самый эффективный способ хранения информации. С ней не могут сравниться никакие другие носители. Только мозг.

39. Про историю, археологию и парфюмерию

После экскурсии Клара проводила троицу в директорский кабинет, где гостей уже поджидал Рихтер.

– Надеюсь, вы не скучали в моё отсутствие, – глухим голосом сказал он, пряча в ящик стола упаковку растворимого аспирина. – Прошу простить, я вчера… гм… несколько переоценил свои силы. Чай, кофе?

Выглядел Рихтер в самом деле неважно и с жадностью пил минеральную воду. Вдобавок он пытался унять головную боль народными средствами и щедро втирал в виски одеколон: кабинет насквозь пропах цитрусовыми. Казалось, Рихтеру сейчас ни до чего нет дела, но при виде того, как Одинцов наливает сливки в кофе и поднимает чашку, в красных глазах археолога мелькнуло любопытство – его внимание привлёк перстень.

Это была очередная провокация Одинцова. Когда ещё выдастся время, чтобы навести справки про фамильную реликвию? А тут знаменитый музейщик под рукой. Грех не воспользоваться такой возможностью! Задавать мелкие личные вопросы, когда речь идёт про Урим и Туммим, Одинцов не хотел. Поэтому он нацепил перстень перед входом в кабинет и сверкал драгоценным камнем до тех пор, пока Рихтер сам не сказал:

– Красивая вещь. Можно взглянуть?

– Конечно, прошу! – Одинцов положил перстень на стол перед археологом. – Интересно, что ты скажешь как знаток.

Рихтер вооружился лупой, изучил печатку в форме рыцарского щита и вернул кольцо со словами:

– Я не большой знаток, но знаю хорошего специалиста. Могу переадресовать вопрос ему.

Довольный Одинцов согласился. Рихтер сделал смартфоном пяток снимков перстня, отправил коллеге и пригласил гостей смотреть основную экспозицию музея.

– Господин Рихтер, может быть, вы отдохнёте, а нас проводит Клара? – предложил Мунин.

– Мой дорогой друг, – с вымученной улыбкой ответил археолог, – во-первых, вчера мы перешли на ты. А во-вторых, я ценю твою заботу о моём здоровье и понимаю нежелание расставаться с такой очаровательной девушкой. Конечно, её общество намного приятнее. Но я обещал, что сам покажу вам троим самые ценные экспонаты. Прошу не лишать меня этого удовольствия.

Мунин густо покраснел и готов был сгореть со стыда. Одинцову стало жаль компаньона. Он увёл разговор в сторону:

– Дружище Маркус, мы сейчас видели голограммы потрясающего качества. Где гарантия, что ты нам покажешь реальные вещи, а не новый лазерный фокус? Они тоже под стеклом, или их можно потрогать? И точно там будут не копии, а подлинники?

– Придётся поверить мне на слово, – ответил уязвлённый Рихтер. – Трогать экспонаты у нас не принято, но многие я откопал собственными руками, и большинство из них этими же руками выложил на витрины.

Одинцов задел археолога сильнее, чем можно было подумать. По пути к музейным залам Рихтер оставлял за собой густой запах одеколона – и твердил о строгом следовании правилам покупки экспонатов. Ещё в 1816 году их разработал Антонио Канова, который ведал собраниями Ватикана. В первую очередь ценность представляли культурные памятники, не тронутые реставраторами. В 1820 году правила Кановы сделались общим законом для музейщиков. С тех пор находки реставрировали только по специальному разрешению, а мысль о замене подлинников копиями и вовсе выглядела кощунством.

– Ты даже не понимаешь, в чём сомневаешься! – возмущённо говорил Рихтер, заставляя Одинцова жалеть о неосторожных словах.

В зале с ближневосточными экспонатами археолог сменил гнев на милость и подвёл гостей к витринам, где были разложены округлые глиняные бляшки размером с монету.

– Самое ценное, что нам осталось от прошлого, это мусор, – сказал Рихтер, с любовью оглядывая свои сокровища. – Большинство захоронений давно разграблены, а мусор никто не трогает на протяжении сотен и тысяч лет. Он лежит слоями в хронологической последовательности, а мы его бережно просеиваем и в каждом слое находим что-нибудь интересное… Вот почему так важно знать, откуда взялась та или иная находка, – прибавил он, снова зыркнув исподлобья на Одинцова. – Вместе с предметами, найденными по соседству, они создают систему и позволяют точно датировать не только эпоху, но и эпохальные события.

Иерусалим – столица Иудейского царства – пал в пятьсот восемьдесят седьмом году до нашей эры, говорил Рихтер. Мусор это подтверждает. В катаклизмах такого масштаба архивы обращаются в пепел, а что не сожжено, то разодрано в клочья и бесследно истлевает в земле…

– Конечно, мы уже никогда не сможем прочесть эти документы, – говорил Рихтер, – зато сохранились многочисленные печати, которыми они были скреплены. Для специалистов каждый такой артефакт содержит бесценную информацию…

Гости стали приноравливаться к большим лупам, укреплённым над витринами. При увеличении на поверхностях бляшек хорошо читались древние письмена.

– Вот, например, эти две печати, – говорил Рихтер. – Они найдены в слое мусора, который образовался ещё до падения Иерусалима. И на обеих – смотрите, смотрите! – на обеих вытиснены слова Торы.

– Мы плохо знаем Тору и не понимаем по-древнееврейски, – призналась Ева.

Рихтер пояснил:

– Это цитаты из книги «Числа». Дело в том, что текст Торы был изменён примерно за пять столетий до нашей эры. Тогда появились две редакции: иудейская и самаритянская. Но в конце шестого и тем более начале седьмого века изменения в текст ещё не внесли…

Одинцов покосился на Мунина. Всего неделю назад Вейнтрауб рассказывал им о необходимости восстановить Тору в первоначальном виде для расшифровки скрижалей Завета. А историк тогда хвалился, что в Британской библиотеке видел текст Ветхого Завета без поздних искажений. И вот, значит, печати – ещё один источник для проверки…

Тем временем благоухающий Рихтер перешёл к экспонату, лежавшему на отдельной подушечке, и с гордостью произнёс:

– А это чудо я нашёл сам, когда промывал мусор в Кедронской долине.

Печать кирпичного цвета, покрытая письменами и закопчённая с одного края, ничем не отличалась от соседних бляшек. Одинцов хотел было спросить, чего в ней чудесного, но поостерёгся, чтобы случайно снова не задеть Рихтера. Мунин тоже молчал и сосредоточенно двигал увеличительное стекло над витриной, а Ева прочла на табличке:

– Печать времён царя Давида, десятый век до христианской эры.

– Вот именно! – подтвердил археолог и гордо взглянул на Мунина. – Историки до сих пор благодарят, как в первый день…

Эта находка, сказал Рихтер, положила конец многовековым спорам: библейский царь Давид – историческое лицо или собирательный образ? Вроде бы даты его правления и дела известны, а подробная биография содержится в Ветхом Завете. Но материальных подтверждений тому, что Давид в действительности существовал, до сих пор не было.

– На этой печати написано: «Адониягу, который находится в доме царя», – с воодушевлением продолжал Рихтер, преодолевая мучительную сухость в горле. – Мы знаем, в мусоре какого города, в слое какого времени я её нашёл. Что это значит? В Торе несколько раз упоминается Адониягу – как сын царя Давида и как один из высших сановников Израиля. Эта печать подтверждает, что царство со столицей в Иерусалиме, созданное Давидом, – не выдумка, и сам Давид – реальный человек. Теперь давайте вспомним библейское пророчество: из рода настоящего, а не вымышленного царя Давида произойдёт Мессия – Спаситель всего человечества. От настоящего, а не вымышленного царя Давида прослеживают родословную Иисуса. Вот почему такая маленькая находка имеет такую большую важность!

Одинцов поскрёб в затылке и смиренно попросил:

– Объясни ещё раз для тупого. Христиане считают, что Иисус – это и есть Мессия. Иудеи категорически против. Печать доказывает существование Иисуса, то есть это подарок для христиан. Почему раввины не возражают, чтобы она хранилась в музее, но требуют закопать Урим и Туммим? Где логика?

Ева и Мунин опередили Рихтера с ответом. Печать доказывает существование Давида, а не Иисуса, говорили они. И это вовсе не значит, что через тысячу лет у далёких-далёких потомков Давида родился Иисус. Зато это значит, что важнейшие исторические события, перечисленные в Торе, – не выдумка. Реальный, а не вымышленный Давид около трёх тысяч лет назад объединил все колена Израилевы в одну нацию. И эта нация занимала Землю обетованную, которую Израиль получил по Ветхому Завету. Законом на этой земле была только воля Всевышнего, записанная в Торе. Единственным законом для всех, от пастуха до царя. И нынешние претензии арабов на Иерусалим не имеют оснований, поскольку город основан Давидом. И мечетям не место на Храмовой горе, если Давид выкупил её для строительства иудейского Храма…

– Так что эта печать – настоящий подарок именно для раввинов, – заключил Рихтер. – Они заинтересованы в том, чтобы в существовании царя Давида убедились во всём мире. А Урим и Туммим – совсем другое дело. Невозможно предположить, какие в них таятся сюрпризы. Всем известна их прямая связь с Ковчегом Завета, но никто в точности не знает, что они собой представляли и как действовали. Если Урим и Туммим попадут кому-то в руки, это может оказаться страшнее, чем граната в лапах обезьяны, – вы же любите военные аналогии?.. Я уже не говорю про то, что раввины считают всех людей, включая себя самих, нечистыми в духовном отношении. Поэтому даже трогать Урим и Туммим запрещено. Нарушителя ждёт суровое наказание.

Рихтер не удержался и добавил в сторону Мунина:

– Это лишний повод сомневаться в том, что ты держал в руках настоящий Ковчег. На встрече с моими коллегами придётся нас всех переубеждать.

Мунин покивал в ответ – мол, конечно, придётся! – и гости вслед за археологом подошли к обломку серой каменной плиты с глубоким рельефом. Вытесанный на ней мускулистый мужчина был изображён боком к зрителям в хозяйской позе, уперев одну руку в бок, – в другой он держал фигурный жезл. Волосы его, перехваченные повязкой, лежали буклями на лбу и висках; длинные косы спускались до груди, аккуратно подстриженная борода воинственно торчала вперёд острым клином.

– Меркурий? – предположил осмелевший Одинцов.

Жезл, увенчанный подобием крылышек и оплетённый змеями, напомнил ему римского бога торговли.

– Гермес, – поправил Мунин.

Рельеф явно изготовили в Древнем Риме, но бородач не походил на римлянина. Видимо, это был предшественник Меркурия – древнегреческий покровитель удачи, который вдобавок сопровождал души умерших в подземное царство.

– Гермес Трисмеги́ст, – сказала Ева.

– Для математика вы на удивление хорошо в этом разбираетесь, – похвалил её Рихтер: он не мог знать о давнем сотрудничестве Евы с розенкрейцерами.

Гермес Трисмегист был древним египетским мудрецом, которого менее древние греки стали считать богом, а розенкрейцеры называли своим духовным учителем.

– Трисмегист – значит трижды величайший, – продолжал Рихтер. – Ни в его величии, ни в его существовании сомневаться не принято, но по-прежнему неизвестно, когда жил Гермес. Задолго до Платона – слишком расплывчатая датировка. Некоторые историки полагают его современником библейского Моисея, это примерно тысяча лет до Платона. Некоторые считают, что Гермес не так стар, и в одно время с Моисеем жил его прапрадед – великий астролог…

– А ты как считаешь? – спросил Одинцов, и Рихтер хитро вывернулся:

– А я не историк, я археолог. Моё дело – работать с реальными находками. Например, говорят, что Гермес Трисмегист изготовил Изумрудную скрижаль. То есть выгравировал на изумруде краткий рецепт изготовления Философского камня. Если бы я нашёл эту скрижаль, я бы мог сказать про неё что-то определённое. Но мне удалось купить для музея только две средневековые рукописи с переводами рецепта – латинскую и арабскую. Поэтому я могу судить лишь о том, кто перевёл, когда перевёл, на каком материале сделана запись… А догадками пусть занимаются историки.

Мунин пропустил мимо ушей выпад в свой адрес и снова переглянулся с компаньонами. Рихтер как нарочно продолжал ходить вокруг да около того, что привело к нему троицу. Изумрудная скрижаль была упомянута в документах группы «Андроген». Записанный Зубакиным «Примерный план последовательности проведения опытов по алхимии для получения лабораторным способом так называемого Философского камня» представлял собой более подробное, развёрнутое на много страниц описание краткой формулы, которую оставил потомкам Гермес Трисмегист.

Об этом и пошёл разговор, когда после экскурсии все снова вернулись в пропахший одеколоном директорский кабинет. Компаньоны ещё утром решили посвятить Рихтера в рабочие файлы группы Зубакина до того, как показывать Урим и Туммим.

– Если мы начнём с камней, он сразу в них вцепится, а файлы даже смотреть не станет, – сказала Ева, и мужчины с ней согласились.

В кабинете Рихтер получил флешку. Кроме злополучных файлов туда были скопированы переводы, наскоро сделанные Евой для Жюстины. Археолог сдержанно поблагодарил за это и обмолвился, что у него хватает специальных программ, которые облегчают чтение на других языках.

Ответным подарком Рихтера стало роскошное издание рукописей латинского и арабского переводов Изумрудной скрижали с комментариями на немецком и английском. Лакированную обложку альбома украшал снимок плиты с портретом Гермеса Трисмегиста, которая была выставлена в музее.

– Друзья! Предлагаю всё же чтением заняться позже, – объявил Рихтер. – Давайте начнём со свободного обмена информацией. Я постараюсь ответить на ваши вопросы, а сперва охотно послушаю, каким образом этот ваш Зубакин связывал Урим и Туммим с Философским камнем.

Мунин поймал обращённые к нему взгляды Евы и Одинцова, кашлянул в кулак и начал:

– Я не археолог, я историк и работаю не с предметами, а с документами… – Дав понять Рихтеру, что всё же заметил его выпад, он продолжил: – Ты наверняка знаешь «Пир» Платона. Там есть описание изначального человека, самого первого на свете. Платон считал, что это было существо сферической формы и бесполое, то есть андрогин. А Зубакин выбрал для своей группы название «Андроген», и мы предположили…

Рихтер морщился от головной боли, но со вниманием слушал обстоятельный рассказ. Одинцов помалкивал – Мунину помогала Ева; они говорили про свои умозаключения, про интерес Вейнтрауба к продлению жизни, про купленные за золото и проданные за доллары секреты тибетских лам, про связь между исследованиями Зубакина и германского института «Аненербе» – про всё, что занимало мысли троицы последнюю неделю.

Рассказ вышел длинным и продолжился в кафе. Сам Рихтер после вчерашнего на еду смотреть не мог, но из прагматических соображений снова пригласил гостей туда, где по музейным ваучерам кормили в полцены.

– Я курить буду, – с этими словами Одинцов сел на уличной террасе отдельно от спутников. Ева с Муниным уносились мыслями в заоблачную высь, а он занялся решением приземлённых задач.

Рихтер назначил конференцию со своими коллегами на послезавтра, пятое августа. До тех пор Одинцову предстояло, во-первых, выбрать в Кёльне удобное место встречи с Борисом – якобы для передачи денег. Во-вторых, информацию про это место надо было поскорее сообщить офицерам из международной следственной группы и через Жюстину – чеченцам: у тех и у других времени на подготовку почти не оставалось. В-третьих, Одинцов собирался подстраховаться на случай, если охотники сумеют ускользнуть.

Он спешил сделать все три дела сегодня, чтобы завтра позвонить Борису и договориться насчёт встречи, а послезавтра, наконец, разделаться с охотниками.

Одинцов предусмотрительно захватил с собой макбук и за едой углубился в карту Кёльна. Он изучал схемы улиц, виды из космоса, снимки проездов и отдельных зданий, описания на туристических сайтах, отзывы путешественников… Умение быстро сориентироваться в малознакомом городе – обязательная часть страховки от неожиданностей. Выбор для встречи правильного места – только полдела. Когда охотники узнают, где Одинцов хочет ждать Бориса, они точно так же станут смотреть карты – и не должны ничего заподозрить.

Конечно, эти предосторожности не понадобятся, если чеченцы или следователи перехватят охотников ещё в аэропорту или по пути к месту встречи. А если нет? Если ни те, ни другие не успеют с подготовкой? Если не решатся на операцию или не посчитают её необходимой? Если проворонят или помешают друг другу? Если захотят проследить за Борисом и охотниками, чтобы накрыть всех участников встречи?..

Пока Одинцов подыскивал место с хорошим обзором и безопасными путями отхода, Ева с Муниным пытались вовлечь Рихтера в диалог и получить полезную информацию в ответ на свои рассказы. Разговор не клеился до тех пор, пока Мунин не предложил изнурённому похмельем археологу выпить рюмку шнапса и тут же следом – чашку горячего бульона.

– Одну-единственную рюмку, но залпом, – настаивал он, вспоминая науку Одинцова. – Надо проглотить и удержать в себе.

Историка поддерживала Ева, но, несмотря на всё её очарование, Рихтер упрямился. В конце концов Мунин чуть ли не силой заставил его проглотить шнапс, Ева поднесла куриный бульон – и чудесное превращение началось.

Сперва несчастного археолога прошибла испарина. Кадык его запрыгал вверх-вниз, во взгляде появился испуг, лицо сморщилось в страдальческой гримасе и брови встали домиком. Правой рукой Рихтер сжал грудь напротив сердца; слабо подрагивающими пальцами левой он вытягивал из настольного контейнера салфетку за салфеткой и собирал со лба крупные капли пота. При этом его землистым щекам стал возвращаться румянец, а морщины постепенно разглаживались.

– Другое дело, – с видом знатока сказал Мунин по-русски, обращаясь к Еве. – Вроде бы взрослый человек, а от похмелья одеколоном лечится, как барышня от мигрени. Смешно! Хотя он из Кёльна, так что удивляться нечему…

Рихтер на время выпал из разговора, и Мунин скоротал паузу рассказом про Eau de Cologne – кёльнскую воду, которая за три столетия завоевала мир.

– Одеколон – удивительно интернациональная штука, – говорил он. – Название французское, но изобретатель – итальянец, который работал у немцев и придумал средство, чтобы люди вкусно пахли, несмотря на то, что редко моются. Это же было самое начало восемнадцатого века всё-таки… А лет через пятьдесят Кёльн захватили французы. Им тоже хотелось вкусно пахнуть, и кёльнскую воду привезли в Париж.

Спиртовая настойка на бергамоте, лимоне и цветах апельсина стоила недорого, поэтому её использовали простолюдины и солдаты, говорил Мунин. Но в России – другое дело. Екатерина Вторая получила одеколон в подарок от прусского короля, и парфюмерную новинку взяли на вооружение петербургские аристократы. Широкого распространения она не получила.

– По-настоящему всё завертелось благодаря Наполеону, – сказал Мунин. – Он расходовал каждый день полтора-два литра одеколона. И ванны с ним принимал, и вещи свои пропитывал, и пил, разбавляя вином…

– Пил одеколон?! – поморщилась Ева.

– Угу. Ален Делон не пил, а Наполеон пил и генералов своих приучал. Говорил, что от этого лёгкость в мыслях необыкновенная. Когда его на остров сослали, кёльнскую воду брать стало неоткуда, так он сам её делал. Правда, запах получался не таким стойким. Пришлось назвать продукт скромнее – Eau de Toilette – туалетная вода…

– Но это было позже, – продолжал Мунин. – А в пору великих побед Наполеон возил с собой внушительный запас одеколона. И армия возила. С этим добром французы летом 1812 года нагрянули в Россию. Когда по осени их начали громить и захватывать обозы, одеколон использовали по двойному назначению. Русских офицеров интересовали в первую очередь его парфюмерные свойства, а солдатам полюбилась крепость спирта: пахнет по-благородному, но в голову шибает, как родная водка. Словом, одеколон в России начали пить давно и пили многие. Дёшево и сердито, – заключил историк.

Собственные неаппетитные воспоминания про алкогольные эксперименты в детском доме он оставил при себе, а Еве рассказал, как российские пьяницы пристрастились к одеколону во время сухого закона Первой мировой войны.

– И тогда, и после, уже при советской власти, у нас в Петрограде одеколон «Тройной» выпускали пятьдесят артелей. Большой бизнес был! Продавали в розлив. Это, можно сказать, аромат революции…

– Если ты забыл, я добавлю, что благодаря Наполеону появились плоские бутылки для одеколона, – наконец, подал голос Рихтер. Он легко догадался, о чём идёт речь на незнакомом языке, услыхав про кёльнскую воду и французского императора. – Наполеон его не только на себя брызгал, но и принимал внутрь. А следом за ним другие генералы и офицеры. Поэтому бутылки стали делать плоскими, чтобы они удобно лежали в кармане или за голенищем сапога.

Ева огорчилась: житель Кёльна подтвердил анекдот российского историка и пошатнул её картину мира. Зато сам Рихтер воспрянул. Скомкав последнюю влажную салфетку, он с чувством сказал:

– Друзья, вы вернули меня к жизни. Благодарю за рецепт и за информацию про Зубакина. Дайте немного времени, я изучу документы и с удовольствием продолжу разговор.

Ева с Муниным сопроводили Рихтера до музея. Там он оставил их в библиотеке, а сам уединился в кабинете с файлами группы «Андроген».

Одинцов продолжал сидеть на террасе. Никто не мешал ему принять окончательное решение насчёт места и времени встречи с Борисом и охотниками. Звонок Борису был отложен ещё на сутки – до завтра, чтобы охотники в самый последний момент узнали, когда и где смогут найти троицу. Зато петербургским следователям уже сейчас отправилось очередное анонимное письмо про маршрут, по которому двинутся убийцы Салтаханова. Те же сведения Одинцов переслал Жюстине для чеченских мстителей…

…но письмо – письмом, живого разговора оно не заменяет. Четыре часа дня в Кёльне – это девять утра в Майами. Одинцов закрыл макбук, заказал очередной кофе и позвонил Жюстине.

40. Про ночную жизнь и неуместную рекламу

– Я лечу в Нью-Йорк, – сказала Жюстина. – Прямо сейчас.

Одинцов насторожился.

– Из-за Лайтингера? Что ещё случилось?

– Пока ничего. И я не хочу сидеть и ждать, когда случится. До сих пор малыш Генрих навязывал нам свою игру и первым делал ходы. Я меняю правила. В Нью-Йорке будет экстренная пресс-конференция.

– Почему не в Майами?

– В Майами можно поднять шум, но этого мало. Мне нужен мировой резонанс, нужна настоящая бомба, поэтому годится только Нью-Йорк. Я сделаю презентацию коллекции Вейнтрауба – всей целиком, кроме камней, – и сообщу, что Лайтингер намерен прибрать эти сокровища к рукам. А дальше малыш Генрих окажется в аду и будет жить в нём круглые сутки. Он и его юристы. На нас у них просто времени не останется. И мы спокойно доделаем наши дела.

Одинцов не совсем понял, о каких именно совместных делах идёт речь, но переспрашивать не стал. Он решил, что Жюстина имеет в виду свою посильную помощь в разгадке тайны двух реликвий: ведь это ей Вейнтрауб оставил документы на Урим и Туммим, и это у неё был информатор в агентстве «Чёрный круг».

Жюстина действительно готовилась науськать на Лайтингера огромную свору массмедиа, музейщиков, политиков, дипломатов из ООН, учёных, арт-дилеров, банкиров и вообще всех, кого потрясёт новость о бесценном собрании Вейнтрауба. Наследник старика сделается знаменитостью; его станут рвать на части – и не важно, кто в какую сторону: важно, что свора вцепится мёртвой хваткой, не давая ни минуты покоя.

Жюстина сказала правду. Пресс-конференция обещала произвести эффект настоящей бомбы, а срочно собрать нужную публику в Нью-Йорке было гораздо проще, чем в Майами…

…но кроме того – в двадцати милях за рекой Гудзон, в соседнем штате Нью-Джерси располагался аэропорт «Ньюарк Либерти». Одинцов этого не знал, как не знал и того, что туда можно попасть достаточно незаметно.

Можно нырнуть посреди Нью-Йорка в метро и раствориться в толпе. Ехать с пересадками, уходя от слежки. Последнюю пересадку сделать либо на электричку – в многолюдном подземелье транспортного узла Penn Station, либо на автобус – в терминале Port Authority, который спрятан за гигантским светодиодным экраном. И уже поездом или автобусом добраться до аэропорта в Ньюарке. Всё это занимает часа полтора.

Можно запутать следы иначе: тем же способом, на общественном транспорте с пересадками, отправиться в один из знаменитых международных аэропортов – «Джон Фицджеральд Кеннеди» или «Ла-Гуардия», – и уже оттуда минут за сорок спокойно доехать в «Ньюарк Либерти» на экспресс-шаттле NYC Airporter.

Жюстина не стала посвящать Одинцова в эти подробности. Телефонный разговор был окончен, сейчас её ждал перелёт из Майами в Нью-Йорк…

…а в Кёльне среди библиотечных стеллажей Ева и Мунин, обложившись книгами, шёпотом обсуждали надпись, которую сделал на Изумрудной скрижали Гермес Трисмегист.

Verum est sine mendacio, certum et verissimum:

Quod est inferius est sicut id quod est superius.

Et quod est superius est sicut id quod est inferius…

С латынью Мунин был знаком лучше, чем Ева, и довольно бойко с ходу переводил на русский:

Правда без лжи, несомненная и абсолютная правда:

То, что внизу, соответствует тому, что вверху.

И то, что вверху, соответствует тому, что внизу…

– Почему он гравировал на изумруде? – спрашивала Ева, и Мунин отвечал:

– Вспомни облачение первосвященника. Двенадцать колен Израилевых – двенадцать драгоценных камней. Изумруд обозначал колено Иуды. Самый многочисленный род, по которому всех евреев стали называть иудеями. Вот тебе и причина.

Pater ejus est sol, Mater ejus est luna.

Portavit illud ventus in ventre suo. Nutrix ejus terra est.

Pater omnis thelesmi totius mundi est hic…

Её отец – Солнце, её мать – Луна.

Ветер носил её во чреве. Её кормилица – Земля.

Эта вещь – отец всяческого совершенства во всём мире…

– Совершенство, – повторила Ева. – Свет и Совершенство, Урим и Туммим.

По словам Рихтера, Гермес Трисмегист был современником библейского Моисея или младше от силы на сотню лет. То есть магическими камнями пользовались при его жизни.

– Гермес обязан был знать, как они сделаны, если он трижды величайший маг! – жарко шептал Мунин.

– Почему обязан? Он же египтянин, а камни еврейские. Технологию наверняка хранили в строгой тайне от чужих, – возражала Ева, но Мунин упорствовал:

– Ковчег важнее камней, и всё-таки про него в Торе рассказано в мельчайших подробностях. Как сделать, как перевозить, как использовать… И ведь Ковчег даже враги захватывали. Хотели бы – сделали бы себе такой же. Это не проблема, если есть инструкция и есть рабочий образец. Можно просто скопировать один в один. А Урим и Туммим – тем более не тайна. Ими же не только священники оперировали, но и царь Саул, например…

И сказал Саул: Господи, Боже Израилев! Почему не дашь Ты сегодня ответа своим слугам? Если вина на мне, дай Урим, а если вина на Твоем народе Израиля, дай Туммим.

– Урим и Туммим использовали публично, – продолжал историк. – Ведь люди должны были увидеть ответ.

– Тогда рецепт Философского камня, который Гермес вырезал на Изумрудной скрижали, может быть инструкцией по изготовлению наших камней, – задумчиво рассуждала Ева. – Получается, она не пропала и сохранилась во множестве переводов.

Ascendit a terra in caelum, iterumque descendit in terram,

et recipit vim superiorum et inferiorum.

Sic habebis gloriam totius mundi.

Ideo fugiet a te omnis obscuritas.

Эта вещь возносится от земли к небесам и опять

снисходит на землю, получая как высшее, так и низшее.

Так ты получишь славу всего мира.

Следовательно, от тебя отступит всяческая темнота…

– Свет и Совершенство, – снова сказала Ева, а Мунин стукнул себя кулаком по ладони:

– Эх, жалко, что самой скрижали нет! Почему Гермес не сделал хотя бы несколько штук? Почему другие не сделали?

– Потому что сложно, дорого и нет смысла, – ответила Ева, хотя вопросы были риторическими. – Изумруд очень твёрдый, почти как алмаз. Завтра у Рихтера выясним, как его вообще резали в древности. Зачем Гермесу мучиться, если мир маленький, а читателей всего несколько человек? И ещё: большой изумруд может стоить дороже алмаза. Текста здесь много, то есть Изумрудная скрижаль была великой драгоценностью даже без надписи… Знаешь, как на Востоке говорят? «Одной стрелой сбивают орла. Две стрелы – слишком много». Три тысячи лет назад было вполне достаточно одной скрижали.

– Ну да, – со вздохом согласился Мунин, – она же вечная…

Одинцов думал совсем о другом, перебирая чётки на террасе кафе. Он решил две сегодняшних задачи из трёх. Осталась последняя – подстраховаться на случай, если охотники всё же беспрепятственно прибудут в Кёльн. Для страховки нужен был напарник, но где его взять?

Сергеич недалеко, в Петербурге: прямым рейсом всего два часа лёту. Он примчится мигом – только позови. Но слишком велика вероятность, что за ним следят в надежде выйти на Одинцова. И вместо помощи Сергеич может притащить за собой хвост. В дополнение к охотникам и «Чёрному кругу» это уж точно будет перебор.

Связь на Кубе барахлила. Одинцов не сразу дозвонился до Родригеса и спросил:

– У тебя шенгенская виза есть?

– Вроде ещё не кончилась, – ответил Родригес. – Я весной на Сицилии бойцов тренировал.

– Мафию?

– Ха! Как раз наоборот… А ты, похоже, снова нашёл вход в задницу и теперь ищешь выход. Или задница та же самая?

– Та же самая, – признался Одинцов. – Я застрял.

Кубинец внимательно выслушал его рассказ про события последних полутора недель – без лишних подробностей. Под конец Одинцов обмолвился, что до сих пор ему хватало собственных сил и речь только про страховку, не более того. На это Родригес ответил старой спецназовской мудростью:

– Объём бицепса на скорость полёта пули не влияет… Противник у тебя серьёзный. Лучше бы, конечно, я не пригодился, но не помешаю точно.

Мужчины обсудили план действий; на душе у Одинцова полегчало, и он вернулся в музей, а когда до закрытия осталось немного времени, предложил компаньонам выбрать ресторан для ужина.

– Я пойду, куда Клара скажет, – беззаботно улыбнулся Мунин.

После утренних прозрачных намёков хорошенькой сотрудницы музея он весь день с нетерпением ждал девяти вечера, когда она заканчивала работу.

– Клара? – Одинцов в недоумении нахмурил брови. – Ну да, Клара…

Ева съязвила:

– Угу, ещё сделай вид, что ты совсем забыл такую красивую девочку.

Клара действительно вылетела из головы у Одинцова: сегодня ему было, чем занять мысли. Но чувства Евы он решил беречь, а потому сдержался, не стал отвечать в тон и миролюбиво кивнул Мунину:

– Ладно, пойдём, куда скажет Клара. Она местная, плохого не посоветует.

– Это мы с ней пойдём, куда она скажет, – перестав улыбаться, ответил Мунин. – А вы можете выбрать любое другое место, тут ресторанов миллион. Хватит меня пасти, как маленького.

– Когда они лягут в постель, ты тоже будешь рядом? Без тебя им, конечно, не справиться, – продолжала язвить Ева, глядя на Одинцова. Он поиграл желваками и осведомился:

– Бунт на корабле?.. Мы должны быть вместе. Хотя бы до тех пор, пока с камнями не разобрались.

На это Мунин возразил, что днём честно работает, а ночью имеет полное право на отдых: Урим и Туммим благополучно подождут до утра. Напоминание об охотниках компаньонов тоже не впечатлило.

– Ты сам говорил, что несколько дней мы будем в полной безопасности, – напомнила Ева. – Следы обрываются во Франкфурте. Никто не знает про Кёльн.

Чувствуя поддержку, Мунин ухмыльнулся.

– Если нас всё-таки вычислили каким-то фантастическим образом, оставаться в отеле намного опаснее, чем у Клары, – заявил он. – Там точно не станут искать.

Возражения выглядели разумно, доводы у Одинцова закончились, и он махнул рукой:

– Да чёрт с вами! Делайте, что хотите… По кабакам расплачиваться только наличными. В семь ноль-ноль быть на базе, как штык… Ева, ты тоже в загул?

– Женщине в моём возрасте неприлично ходить вечером в ресторан одной, – сказала Ева. – Накорми меня.

Отпустив Мунина встречать Клару, они поужинали молча в первом попавшемся заведении, вернулись в отель, и сердитый Одинцов ушёл в свою комнату. Проситься к Еве на ночлег он не стал, а она не звала.

Полночи с третьего на четвёртое августа Одинцов листал в макбуке файлы группы «Андроген», одновременно следя за перемещениями Мунина на спутниковой карте по метке геопозиции с его смартфона. Парочка начала с ресторана под многообещающим названием «Камасутра». Одинцов тут же открыл его интернет-страничку и презрительно хмыкнул: меню в ресторане было веганское. Дальше путь лежал через несколько молодёжных клубов. Наконец, в третьем часу сигнал замер: видимо, Клара привела Мунина в свой дом. Одинцов засёк место – ведь разгильдяй-историк наверняка проспит и его придётся вытаскивать от подружки силой, – и в половине четвёртого дал себе команду спать.

К этому времени пресс-конференция Жюстины в Нью-Йорке давно закончилась. Как и было задумано, перечень экспонатов коллекции Вейнтрауба произвёл фурор. Жюстина ещё долго отвечала на вопросы потрясённых гостей, а с несколькими самыми активными за обедом провела деловые переговоры насчёт первых совместных шагов против Лайтингера.

После этого Жюстина поехала в отель, наскоро приняла душ, переоделась и вышла на улицу с дорожной сумкой на колёсиках. Вещей там почти не было – сумку распирали папки с документами: как и обещал Вейнтрауб, Урим и Туммим были обеспечены неоспоримым провенансом. Жюстина спустилась в метро и, соблюдая меры предосторожности, проделала замысловатый путь, о котором не говорила Одинцову…

…а в десять вечера по времени Восточного побережья Штатов, когда в Кёльне было пять утра, Жюстина вылетела рейсом «Юнайтед Эйрлайнс» из Ньюарка в Лондон. Там её ждала полуторачасовая стыковка – и перелёт «Люфтганзой» к двум часам дня до Франкфурта. Дальше поезд, и самое позднее в четыре она рассчитывала увидеть Кёльн.

Целью внезапного утомительного путешествия было – прикоснуться к реликвиям. Урим и Туммим неудержимо манили Жюстину, только признаваться в этом она не хотела и убеждала себя, что везёт своим друзьям документы для легализации камней, а к тому же троице сейчас необходима её помощь. Впрочем, противостоять «Чёрному кругу» действительно лучше было всем вместе.

В семь утра самолёт Жюстины проплывал высоко над Атлантикой. Пятью минутами раньше Одинцова разбудил стук в дверь комнаты.

– Was einer früh um viere tut, das kommt ihm nachts um neun zugut! – послышался из коридора голос Мунина.

– Гутен морген! – с нарочитым русским акцентом откликнулся Одинцов и, встав с кровати, распахнул дверь. – Вернулся вовремя, молодец, объявляю благодарность командования… Я всё услышал, но ничего не понял.

– Это по-немецки. Сделанное в четыре утра полезнее сделанного в девять вечера. Вроде нашего – кто рано встаёт, тому бог подаёт, – отрапортовал Мунин. Он был всклокочен и, похоже, ещё немного пьян. Глаза его горели.

– Ты, значит, всю ночь немецкий учил? – усмехнулся Одинцов. – Или всё-таки вздремнул хоть немного?.. Беги умываться, полиглот, пока я душевую не занял.

За завтраком в кафе Ева расспрашивала Мунина про ночную жизнь Кёльна, едва замечая Одинцова. Он же не чувствовал за собой никакой вины, поэтому вёл себя, как обычно.

К открытию музея Рихтер уже был на месте и встретил троицу в директорском кабинете, потирая руки. Он хотел поскорее загладить вчерашнюю вину и для начала обратился к Одинцову:

– Что касается перстня. Мне звонил коллега. Он посмотрел снимки, поговорил с другими коллегами… За аутентичность никто не поручится, надо смотреть оригинал. Но вещь в самом деле очень интересная и довольно старая: ей может быть лет двести или даже больше. А знаешь, чей герб на печатке? Имя – Джон Ди – тебе что-нибудь говорит?

Одинцов только развёл руками. Вряд ли сейчас имело смысл заикаться насчёт предка-барона и пересказывать длинную историю, которую поведал Штольберг. Тем более имя, названное Рихтером, тогда не звучало.

На помощь пришла Ева.

– Джон Ди был выдающимся математиком, – сказала она. – Шестнадцатый век. Он написал гениальное предисловие к «Началам» Евклида и предсказал четвёртое измерение. Некоторые считают его идейным вдохновителем ордена розенкрейцеров.

– Продолжаешь удивлять, – признался Рихтер. Он перевёл взгляд на Мунина, который тоже не ударил в грязь лицом:

– Насколько я помню, Джон Ди был в первую очередь великим алхимиком. А его сын Артур много лет жил в Москве. Тоже алхимик… Совсем не моя область, но я знаю, кого спросить про англичан, – добавил он, имея в виду своих недавних знакомых из Британской библиотеки.

– Давайте, может быть, с перстнем позже разберёмся, а сейчас всё-таки про Зубакина? – предложил Одинцов, и Рихтер принялся навёрстывать упущенное.

– Конечно, за полсуток я не смог внимательно изучить все документы группы «Андроген», – сказал он. – Это большая серьёзная работа. Однако думаю, что в целом суть исследований ухватить удалось. Я должен снова принести свои глубочайшие извинения за вчерашний эксцесс и поблагодарить за очень любопытную информацию…

– На сегодня известны около пяти тысяч минералов, —говорил Рихтер, – и ещё около полутора тысяч принято считать существующими, но пока не обнаруженными. Многие известные минералы очень редки, они встречаются всего в нескольких местах на планете. И далеко не всегда их можно получить в достаточном количестве: зачастую учёные довольствуются лишь крохотными образцами, которые добыты с риском для жизни.

При всём развитии современной цивилизации на каждом континенте есть уголки, где нога человека ещё не ступала в самом буквальном смысле. Очевидно, там ждут своего часа множество геологических сюрпризов. И в земную кору люди только-только начали вгрызаться по-настоящему. Существенная часть минералов залегает довольно глубоко, поэтому остаётся недоступной. Но если уж минерал подворачивался под руку, даже в древнейшие времена человек находил ему применение…

– …так что археолог должен знать минералогию, – продолжал Рихтер. – Вы видели коллекцию печатей: они глиняные, а глина состоит из минералов… Эфиопия, как я понимаю, вам не чужая? У нас есть каменные орудия из Эфиопии, которым больше двух с половиной миллионов лет… Да-да, я не оговорился! Наши тогдашние предки ещё не были людьми, но уже использовали жёлтый кремень. А со временем научились обрабатывать и применять обсидиан, халцедон, яшму и, конечно же, кварц.

Но это вполне доступные, широко распространённые и всем известные минералы. Они удобны в обработке, а обрабатывали их для получения острой режущей кромки. Ведь зачем были нужны камни? – спросил Рихтер и сам же ответил: – Из них делали ножи, топоры, скребки, наконечники копий и тому подобное.

– Вряд ли Зубакина это интересовало, – заметил Одинцов, желая направить разговор в нужное русло.

– Ты прав, – без иронии согласился Рихтер, – но мы ведь пока не знаем, что его интересовало, мы можем только предполагать.

– А я думал, что предположения – удел историков, – не удержался Мунин, который никак не мог забыть вчерашний выпад Рихтера. Теперь они поменялись ролями – археолог пропустил колкость мимо ушей и сказал:

– Во-первых, нужные камни есть не везде. Например, племя мигрировало на новое место. Враги вытеснили его туда, где привычных минералов не оказалось. Что делать? Надо искать замену. Но для обработки новых камней привычная технология может не подойти. Значит, надо разрабатывать новую технологию, а это дело небыстрое…

Во-вторых, древние искали нужные минералы на поверхности земли, реже добывали в карьерах и ещё реже – в неглубоких шахтах.

– В-третьих, давайте представим, что месторождение привычного минерала было единственным, крохотным – и вдруг перестало существовать по какой-то геологической причине. Земля просела, или оползень засыпал карьер, или произошло извержение вулкана…

Люди не смогли восстановить старое месторождение или найти новое, а со временем стали пытаться синтезировать нужный минерал искусственным путём. Они создавали технологию, чтобы получить камень с заданными свойствами. Разработка тянулась многие века, и в ней принимали участие всё новые поколения учёных разных стран.

– Зубакин занимался тем же самым, – подвёл итог Рихтер. – Группа «Андроген» использовала материалы исследований своих предшественников, накопленные за две с половиной или даже три тысячи лет. Зубакин в достаточно современных лабораторных условиях занимался синтезом того, что называл Философским камнем.

Одинцов почесал полуседую бровь и сказал, сдерживая раздражение:

– Дружище Маркус, но ведь мы к тебе с этим и пришли. У Зубакина его собственной рукой чёрным по белому написано: примерный план опытов для получения Философского камня.

– Совершенно верно, – подтвердил Рихтер. – Я лишь делюсь первыми впечатлениями от ваших файлов и хочу кое-что уточнить. На мой взгляд, группа «Андроген» создавала не мифический объект, а занималась воссозданием реальной вещи, которая была хорошо известна в древности и выполняла определённые функции. Философский камень не входит в пять тысяч уже открытых минералов, а относится к полутора тысячам не открытых – или открытых в прошлом, но позже утраченных. Кроме того, различные модификации одного и того же минерала могут иметь совершенно разные свойства. Такая модификация прозрачная, а такая – нет. Эта проводит электричество, а эта не проводит. Эта твёрдая – эта мягкая. Эта жёлтая – эта красная. И так далее. Вдобавок многое зависит от примесей… Словом, поле для исследований колоссальное, особенно если не знаешь точно, что надо искать, а лишь нащупываешь и перебираешь варианты.

– Причём на каждый вариант уходят минимум несколько месяцев труда, – мрачно сказала Ева. – И когда он оказывается неудачным, всё приходится начинать с начала.

Рихтер по интеркому вызвал помощницу и попросил заказать кофе с бутербродами, чтобы приунывшая троица взбодрилась.

– Я основательно займусь вашими файлами, – пообещал он. – Всё не так безнадёжно, поскольку вы упускаете из виду важнейшую деталь. Для того, чтобы понять – удачный вариант или нет, синтезированный камень надо протестировать. Условия теста наверняка приведены в документах. С первого раза я ничего подходящего не увидел, надо углубляться в материал. Зубакин должен был ещё до начала экспериментов чётко понимать, по каким критериям его работу признáют успешной. Иначе в чём смысл группы «Андроген»? Её же создали и финансировали не ради процесса, а ради результата… В связи с этим у меня есть просьба.

– Всё, что в наших силах, дружище, – сказал Одинцов, которому понравилась идея Рихтера.

– Мы ведь тоже работаем не ради процесса, а ради результата, – добавил Мунин, а Ева предположила:

– Хочешь принять участие в тестировании?

– Для этого надо сперва создать Философский камень, – с улыбкой ответил Рихтер. – Видите ли, моих знаний может не хватить, и в любом случае глубокий разбор документов Зубакина займёт много времени. Я прошу разрешения привлечь к делу нескольких коллег. Завтра вы сами сможете с ними познакомиться и переговорить, они будут на лекции. Вообще там соберётся интересная компания. Мне даже пришлось нанять более просторный зал: в музее столько народу не поместится. Я после «Трёх святых королей» чувствовал себя таким… э-э… окрылённым, что сделал для нашего мероприятия рекламу в Интернете, и желающих оказалось удивительно много…

Услышав про рекламу, Одинцов похолодел.

41. Про вред коктейлей, шамир и звезду «Мишлен»

– По-моему, неплохой снимок, – сказал Рихтер, пробежался пальцами по клавиатуре компьютера на рабочем столе и развернул монитор к троице в ожидании похвалы.

Снимок их весёлой компании у фасада «Трёх святых королей» действительно был хорош. В подписях на немецком и английском говорилось, что в Кёльн прибыл из России знаменитый историк, раскрывший тайну трёх государей и вернувший человечеству Ковчег Завета, и что пятого августа он выступит с лекцией, после которой ответит на вопросы представителей научного сообщества.

– Удачный кадр, – согласился Одинцов. – Всех узнать можно… Ты его где опубликовал?

– На сайте музея. Но коллеги тут же раскидали по своим сайтам и в социальных сетях. Сами понимаете, такую возможность нельзя упускать. Когда ещё наш уважаемый друг окажется в Кёльне? Так что гости приедут издалека… Готовься! – Рихтер погрозил Мунину пальцем. – Разговор будет непростой.

Пока собеседники перебрасывались фразами насчёт завтрашнего мероприятия, Одинцов быстро соображал под щёлканье чёток. Вся его конспирация пошла насмарку. Он был уверен, что троица надёжно скрылась от преследователей, и даже Мунина без присмотра оставлял. А тут, оказывается, Рихтер после «Глубинной бомбы» и «Московского мула» решил похвастать своими новыми русскими друзьями – и растрезвонил всему миру, где скрывается троица! Уже вторые сутки любому известно про Кёльн и про музей.

– Губит людей не пиво… – пробормотал Одинцов слова старой песенки. Неожиданный побочный эффект перечеркнул успех его трюка с коктейлями. Охотники наверняка засекли публикацию, которую выдаст самый простой интернет-поиск. Да ещё с фотографией, чтобы совсем никаких сомнений не оставалось.

Даже если следователи в Петербурге после сообщения Одинцова сразу начали действовать, охотников они упустили. Те уже наверняка перебрались из Иерусалима в Кёльн, кружат поблизости – и посмеиваются над Одинцовым, который со своими неуклюжими хитростями выглядит полным дураком.

«Надо срочно сообщить в Петербург, что ситуация резко изменилась», – думал Одинцов. Но как там отреагируют на очередное анонимное письмо – большой вопрос. Гораздо быстрее могли сработать чеченцы, не связанные формальностями. А с ними контактировала Жюстина.

Одинцов поднялся и вытащил из кармана сигареты.

– Я туда-обратно, – сказал он.

Проходя по музейному коридору, Одинцов набрал в мессенджере номер Жюстины. Она не ответила. В Нью-Йорке было часа три ночи. «Спит», – решил Одинцов. Жюстина действительно спала, – но в самолёте, который приближался к Лондону. Одинцов отправил ей сообщение с просьбой позвонить, как только проснётся, дошёл до вестибюля и всё же написал следователям несколько слов об изменении ситуации. Отправлять письмо через анонимайзеры со смартфона было не так удобно, как с макбука, но справиться удалось довольно быстро.

Закурил Одинцов только выйдя из музея, когда звонил Борису. Он шумно затягивался, чтобы это было слышно на фоне звуков улицы, и весело говорил:

– Мы уже второй день в Кёльне. Прости, вчера забыл позвонить. Сам знаешь, Ева – это шопинг, а шопинг – это сумасшедший дом. Сегодня культурная программа, музей, потом не знаю, от Евы зависит, а завтра лекция научная. Давай на завтра договариваться…

Крутить головой по сторонам в поисках охотников смысла не было. Одинцов знал: следят они за музеем или нет, но нападать сейчас не станут, им нужны все трое сразу. Если только слушают – пусть слышат расслабленную болтовню. А если всё же следят – пусть убедятся, что жертва чувствует себя в безопасности, говорит правду и не подозревает об их присутствии.

Одинцов похвалил себя за то, что подстраховался заранее, и мысленно поблагодарил Родригеса, которого не пришлось уговаривать.

– Куда перевести деньги? – спросил Одинцов под конец вчерашнего разговора.

Кубинец обиделся.

– Я не наёмник, – возмущённо заявил он. – Ты в своём уме? Какие могут быть расчёты за помощь другу?!

– За помощь я отплачу помощью, – успокоил его Одинцов. – А сейчас переведу столько, сколько надо на перелёт и прочее, чтобы ты не считал каждый цент и думал только про дело.

Перевод на Кубу с российской карты подкреплял версию о том, что Одинцов до сих пор болтается в Западном полушарии. И насчёт денег он был прав – Родригесу пришлось это признать: чрезмерная экономия могла выйти боком.

После телефонного разговора Родригес тут же начал действовать. Самолёты с Кубы в Европу летают не каждый день. Ближайший рейс отправлялся из аэропорта города Ольгúн – это четыреста километров от Гаваны. Среди ночи Родригес на своём «линкольне» цвета морской волны прикатил на другой конец острова, в Ольгине вздремнул у одного из своих учеников, а около девяти утра поднялся на борт самолёта компании «Кондор». По расписанию рейс прибывал во Франкфурт через одиннадцать часов – не позже трёх дня по местному времени. Родригес рассчитывал к пяти уже оказаться в Кёльне.

Рассчитывал на это и Одинцов, а сейчас надо было ждать и тянуть время в музее. Он условился с Борисом о завтрашней встрече, обзвонил несколько местных ресторанов и вернулся в директорский кабинет.

Во время его отсутствия Мунин успел поворковать по телефону с Кларой, Ева развлеклась беседой с Рихтером, а помощница Рихтера принесла кофе и бутерброды.

За ланчем Ева спросила:

– Как в древности гравировали названия колен Израилевых на алмазе, изумруде и так далее?

– Я не видел этих камней, поэтому конкретно про них не могу сказать ничего определённого, – ответил Рихтер. – Но мне известны подобные случаи, когда гравировку делали алмазной пылью. Долго-долго царапали поверхность, как наждаком. Задача выполнимая, хотя и трудоёмкая.

– В Израиле считают, что ювелиры могли использовать шамир. Тот, которым резали камни для Первого Храма, чтобы не использовать железо, – сказал Мунин с оглядкой на Одинцова.

Рихтер усмехнулся.

– Судя по описанию в Торе, на стройке не было слышно железа. Одно дело – не было слышно, и другое дело – железо не использовали. Согласитесь, это разные вещи.

– Но Моисей получил запрет, и об этом тоже сказано в Торе, – напомнила Ева. – Железо обозначало смерть, а Храм – символ жизни…

– Прости, но я не готов комментировать священные тексты, – перебил Рихтер. – Не моя специальность. Я говорю только про то, что видел и смог потрогать. Древние мастера обрабатывали камень металлическими инструментами. Очевидно, блоки – особенно такие крупные, из которых сложена Западная стена, – пилили вдалеке от Храма, поэтому на строительстве лязг железа не был слышен, всё правильно. А чтобы на месте подогнать готовые блоки друг к другу, железо не нужно… Шамир! – Рихтер снова усмехнулся. – Что вы знаете про шамир?

Ева распахнула на него бездонные честные глаза:

– Ничего. Первый раз услышали в Израиле дня три назад, а справки навести не было времени, потому и спрашиваем. Мадам де Габриак сказала, что по части ближневосточных древностей ты – специалист номер один.

Лесть превратила усмешку Рихтера в довольную улыбку.

– Шамир – любопытнейшая тема, хотя впрямую не имеет отношения к археологии. Если вы готовы слушать, могу рассказать.

– Рассказывай сколько надо, мы слушаем, – ответил за всех Одинцов.

До пяти вечера, а ещё вернее – до сигнала Родригеса о боевой готовности выходить из музея не стоило.

– Первое упоминание шамира действительно связано с Моисеем и драгоценными камнями на груди у первосвященника, – начал Рихтер. – По легенде, знаки колен Израилевых огранены и отшлифованы инструментом твёрже алмаза. Было это без малого три с половиной тысячи лет назад, а четыре столетия спустя, по легенде, шамиром заинтересовался строитель Первого Храма, сын царя Давида – царь Соломон…

Мудрый Соломон призвал на помощь духов и от них узнал, что шамир – это червь размером с ячменное зерно, а добраться до него можно с помощью царя демонов Асмодея.

Каждый день Асмодей появлялся у колодца в горах. Соломон через подкоп выпустил оттуда воду и заполнил колодец вином. Жажда заставила царя демонов напиться вина вместо воды. Асмодей опьянел, Соломон сковал его магической цепью и выведал, что шамир принадлежит князю Моря.

Князь отправлял свою верную служанку-куропатку с помощью шамира делать в горах разрезы и опускать туда семена растений, чтобы безжизненный камень покрывался зеленью. Соломон закрыл гнездо куропатки хрустальным блюдом. Когда птица разрезала хрусталь шамиром, Соломон спугнул её громким криком и забрал шамир.

– Эта сказка существует в разных вариантах, – говорил Рихтер. – Как вы понимаете, о достоверности речи не идёт. Однако шамиру принадлежит важное место в культуре Ближнего Востока, и сказки о нём несомненно имеют рациональную основу. В Израиле я специально провёл серию встреч на эту тему…

Самые авторитетные раввины утверждали, что шамир появился в первые дни творения. Это не червь, но некое создание размером с ячменное зерно. Шамир мог резать железо, камень и любой другой материал. Его использовали на строительстве Первого Храма, а хранили завёрнутым в овечью шерсть, в свинцовом ящике, который заполнен мелким зерном.

После того, как Храм был построен, шамир исчез. Упоминать его снова начали только через тысячу лет. Авторы пересказывали похожие сюжеты, лишь изредка давая ссылку на древних иудеев.

Греческий писатель Элиан, живший в Риме, записал историю про удода, который устроил гнездо в трещине старой стены и вывел там птенцов. Трещину заделали. Удод, чтобы проникнуть к птенцам, добыл шамир и расколол стену. Трещину заделывали снова и снова, но упрямый удод каждый раз добирался до гнезда при помощи шамира.

Римский военачальник и писатель Плиний Старший рассказывал очень похожую историю про дятла.

По свидетельству современников, император Диоклетиан изучал повадки птиц. Однажды он забрал во дворец гнездо страуса с птенцами и поместил его под стекло. Вскоре страус явился с шамиром, разрезал стекло и вызволил птенцов.

– Нетрудно заметить, что сюжеты имеют общую основу, – говорил Рихтер. – Аналогичные рассказы, более или менее замысловатые, встречаются у разных народов Европы и Скандинавии. Но давайте не забывать, откуда всё начиналось. Всем нам прекрасно известна арабская сказка «Али-Баба и сорок разбойников»…

– Она такая же арабская, как персидская, индийская или китайская, – сказал Мунин, раздосадованный тем, что археолог вторгается на его территорию. – «Тысяча и одна ночь» – это собрание средневековых сказок со всего Востока. Но Али-Баба появился только через тысячу лет, в начале восемнадцатого века, во французском переводе. Происхождение сказки неизвестно. Вполне возможно, переводчик сочинил её сам.

Рихтер проявил великодушие:

– Не стану спорить. Однако любой автор, который пишет стилизованное произведение, опирается на какие-то первоисточники. А здесь первоисточником явно служили сказки про шамир. Место центральных событий – пещера с сокровищами. Как Али-Баба заставлял скалы расступиться, чтобы попасть в пещеру?

– Он говорил: «Сезам, открой дверь!», – вспомнив детство, с улыбкой сказала Ева, и Рихтер подхватил:

– Сезам или сим-сим. А что такое сезам или сим-сим? Это название зёрен кунжута на разных языках. Маленькое зёрнышко – или нечто размером с зёрнышко – создавало проход в неприступных горах.

– Всё равно я не понял, что такое шамир, – признался Одинцов, и компаньоны его поддержали.

Рихтер развёл руками:

– Никто не даст вам точного ответа. Слишком давно никто не видел этого создания и не прикасался к нему. Поэтому я рассказал не что такое шамир, а что про него известно. Прошу обратить внимание: историю шамира три тысячи лет хранили в разных краях света. У каждого народа – свой язык, свои обычаи, своя страна. Представляете себе разницу, к примеру, между Италией и Норвегией? В таких разных странах сказки про шамир тоже разные, но различия касаются только второстепенных деталей. Неизменны основные характеристики шамира: происхождение, размер и режущие свойства. Значит, они по-настоящему важны. Точно так же куропатка, удод, страус и дятел отличаются друг от друга, но все они – птицы. В сказках упоминают птицу и хрусталь. Видимо, это ключевые символы. Можете заняться их разгадкой, если вам интересно.

– Нам интересно, – подтвердила Ева.

– Займёмся, конечно. И разгадаем, – самонадеянно заявил Мунин.

Одинцов кивнул на него Рихтеру – мол, знай наших! – и сказал, пряча улыбку:

– У меня есть ещё вопрос. Можно взглянуть, как ты делаешь свои голограммы?

Рихтер был рад возможности похвастать любимым детищем, и вслед за ним троица спустилась в подвал музея. Там в отдельном помещении по соседству с голографической выставкой была устроена лаборатория.

– Это чтобы плёнку далеко не носить? – пошутил Мунин. – Щёлк – и сразу на витрину?

Рихтер только хмыкнул, и Ева ответила вместо него:

– Лазерный стенд можно установить, где угодно, хоть на крыше. Но у перекрытий есть вибрации. Малейшее отклонение луча портит снимок. В подвале вибраций нет.

Лаборатория выглядела футуристично. В центре зала на мощную станину опиралась полированная стальная плита размером три метра на полтора и толщиной в ладонь. Поколебать эту трёхтонную конструкцию могло разве что землетрясение. Оборудование частью крепилось к самой плите такими же надёжными штативами; остальные приборы занимали столы вдоль стен.

Шустрый лаборант по просьбе Рихтера показал, как тончайший ярко-зелёный лазерный луч расщепляют надвое; как с помощью зеркала эти два луча пересекаются, создавая паттерн; как полученную картину фиксируют на плёнке, которую остаётся проявить, промыть, высушить – и голограмма готова.

Лекция с демонстрацией наглядных пособий напоминала урок физики в старших классах. Одинцов слушал вполуха и любовался точёными чертами лица Евы в лазерной подсветке. Когда рассказ был окончен, он отмерил семь вздохов и спросил:

– Сколько времени занимает вся процедура?

– Зависит от сложности объекта, – ответил Рихтер. – Не больше пяти часов.

– Например, такой объект считается сложным или простым? – С этими словами Одинцов положил на стальную плиту один из камней Вейнтрауба.

Мунин и Ева обменялись недоумёнными взглядами. Троица действительно планировала показать археологу Урим и Туммим и посвятить Рихтера в некоторые подробности своей миссии, но только после завтрашней лекции. Почему Одинцов передумал? Почему решил показать камень сейчас? И почему скрыл, что камней два?

Рихтер безразлично посмотрел на плоский белый кругляш.

– Объект простой, – ответил он. – Сувенир?

– В каком-то смысле да, – согласился Одинцов. – Из коллекции Вейнтрауба. Старик считал, что это Урим и Туммим. С одной стороны Свет, с другой – Совершенство. Там написано, ты же знаешь иврит.

– Вейнтрауб считал, что… – повторил Рихтер и, когда до него дошёл смысл сказанного, указал на камень. – Можно?

Получив согласие, археолог бережно взял реликвию в руки. Пока он, щурясь, рассматривал под разными углами буквы на гладких поверхностях, Одинцов продолжил:

– Нам нужна экспертиза. Неофициальная и подробная. Заплатим, сколько надо, не проблема.

– Интересует всё: возраст, происхождение, материал, способ обработки, – подхватил Мунин. – Кстати, если камень – ровесник символов колен Израилевых, не исключено, что его тоже полировали и гравировали шамиром.

– Этого не может быть. – Рихтер энергично мотнул головой, словно отгоняя наваждение, и заставил себя положить камень обратно на стол.

– Мы ничего не утверждаем, – успокоила его Ева. – Мы просим помощи, чтобы разобраться, вправду ли это Урим и Туммим. Просим неофициально, потому что нельзя показывать миру подделку. А если реликвия настоящая, она будет возвращена людям. Вейнтрауб успел подготовить всё необходимое.

Одинцов ободряюще улыбнулся Рихтеру.

– Сделай голограмму. Вдруг это всё-таки настоящий Урим и Туммим? Тогда тебя к нему больше не подпустят. А экспонат уже будет готов, и толпа народу на выставке обеспечена… Кстати, покажешь нам свою кухню не как школьникам, а в работе от начала до конца.

Рихтер дал себя уговорить и вместе с лаборантом занялся настройкой оборудования. Одинцов оставил Мунина с Евой в лаборатории, а сам снова вышел в вестибюль и позвонил Сергеичу.

– У тебя правильный нотариус есть? Чтобы не с улицы, а свой.

– В нашем бизнесе без правильного нотариуса никак, – сказал Сергеич. – Найду, конечно. А зачем?

– Надо сделать две доверенности, на Мунина и на Еву. Чтобы могли представлять меня в России и за границей. Максимально полные доверенности на всё: дела вести от моего имени, деньги мои получать, недвижимостью распоряжаться и так далее. Стандартная формулировка, юристы знают. Копии паспортов сейчас пришлю.

В разговоре возникла пауза.

– Сделаешь? – подождав, спросил Одинцов, и Сергеич нехотя откликнулся:

– Доверенности на какой срок?

– Навсегда.

– Оформил бы сразу завещание, – после новой паузы проворчал Сергеич. – Чего на мелочи размениваться… Влип здорово?

Одинцов не хотел врать, но и откровенничать тоже настроения не было.

– Влип, не влип… Сам не понимаю пока. Мало ли что? А долги мне ни к чему.

– Бросай ты свои самурайские ритуалы, – посоветовал Сергеич. – И скажи нормально, чем помочь.

– Сейчас – только этим. Доверенности нужны срочно, – сказал Одинцов.

Опытный Сергеич понял его правильно. Так повелось много столетий назад. Куда бы ни отправлялся самурай, он говорил домочадцам: «Вот я ушёл!». Это значило, что его дела приведены в порядок и он со всеми простился. Ведь самурай был готов умереть в любой момент – погибнуть в бою или совершить сэппуку, распоров себе живот, когда невозможно иначе сохранить свою честь. Если же он возвращался и с порога радовал семью известием: «Вот я пришёл!» – это значило, что победа одержана и честь сохранена.

Два дня назад Одинцов сумел опередить охотников, но теперь они снова оказались на шаг впереди. В ближайшее время ему предстояла схватка с невидимым подготовленным противником. Убийцы Салтаханова готовились уничтожить всю троицу. Задачей Одинцова было – спасти двух самых близких людей, а для этого расправиться с охотниками, пускай даже ценой собственной жизни.

Основа тактики в любой схватке – либо нападение, либо контратака. Рихтер, сам того не желая, лишил Одинцова возможности первым нанести удар. Теперь приходилось ждать, когда нападут охотники, чтобы подловить их на ошибке. Шансы спасти Еву и Мунина при этом сохранялись; шансов уцелеть у Одинцова было немного. Кодекс воина требовал подготовиться к вероятной гибели так, чтобы с чистой совестью напоследок сказать: «Вот я ушёл!». Привести дела в порядок и навсегда забрать с собой врагов.

Священнодействие в лаборатории заняло часа два с половиной. Рихтер возился с простым каменным кругляшом, как будто это был подлинный бюст Нефертити. Результат превзошёл ожидания троицы. Вместе с компаньонами вернувшийся Одинцов наблюдал за лаборантом, который проявил и зафиксировал изображение паттерна, промыл плёнку и долго полоскал в специальном растворе, чтобы удалить даже малейшие остатки воды. А когда снимок был высушен и его коснулся луч лазера, возникшее изображение древней реликвии выглядело настолько реальным, что его хотелось потрогать.

– Вау! – только и сказала Ева.

– Фантастика, – согласился Мунин, а Одинцов, потирая руки, предложил:

– Давайте отметим.

После разговора с Сергеичем и до возвращения в лабораторию он успел заглянуть в директорскую приёмную.

– У нас это не принято, – заявила помощница Рихтера, когда Одинцов поделился намерением заказать доставку еды из ресторана, и он возразил с обезоруживающей улыбкой:

– Но вы же приносили нам бутерброды…

Время обеда уже давно настало, а выходить из музея троице было нельзя. Хитроумный Одинцов на ходу придумал традицию: дескать, в каждом новом городе их компания непременно посещает один из лучших ресторанов. Но в Кёльне сложилась исключительно плотная научная программа, и времени катастрофически не хватает. Очень кстати пришлось памятное с детства немецкое шахматное слово цейтнот. Времени нет, по словам Одинцова, но зачем же обижать прекрасный Кёльн и нарушать традицию?!

Помощница Рихтера была очарована; упор на патриотизм подействовал, а окончательно сопротивление строгой дамы было сломлено двумя названиями, которые звучали музыкой, – Le Moissonnier и La Vision Wasserturm.

– У обоих ресторанов есть звезда «Мишлен», и я не могу выбрать, – сетовал Одинцов, гипнотизируя женщину. – В интернете пишут, что в «Лё Муассони» хорошо готовят фуа-гра-мезон, а в «Ла Визьон Вассертурм»… э-э… не знаю, как прочесть правильно. Спасите! Я готов полностью положиться на ваш вкус.

Он обмолвился между делом, что почтёт за честь, если помощница директора разделит с гостями скромную трапезу. В предвкушении деликатесов женщина сдалась и некоторое время исследовала меню, пестревшее французскими названиями вроде Coquilles Saint-Jacques, Coq au vin и Pigeonneau Rôti. Одинцов аккуратно направлял её рассуждения, и в результате выбор был сделан в пользу именно того ресторана, с которым он договорился по телефону заранее – между звонком Борису и лекцией Рихтера про шамир. Не каждое заведение с мишленовской звездой согласится обслуживать кого-то на стороне; в трёх местах Одинцову отказали. Тогда же он сделал заказ: приготовить достойный обед – не минутное дело…

Предложение Одинцова – отметить появление в коллекции Рихтера новой голограммы – было встречено с энтузиазмом. Вся компания поднялась из лаборатории в кабинет, где их встретила сияющая помощница. Рихтер оторопел, увидав на своём столе для переговоров блюда с карточкой знаменитого ресторана. Изысканное вино, которое подобрал к обеду сомелье-француз, тоже произвело впечатление – не только качеством, но и количеством. Одинцов рассчитывал, что три-четыре бутылки останутся после обеда нетронутыми и украсят директорский бар.

Помощнице Рихтера хватило ума и такта не задерживаться за столом, а компания неторопливо воздала должное и высокой кухне, и напиткам, продолжая беседовать на прежние темы – про Урим и Туммим, документы группы «Андроген» и вероятные цели Зубакина.

Ещё в три часа дня Родригес прислал Одинцову кодовое сообщение о том, что прилетел во Франкфурт. Около пяти он поездом добрался до Кёльна и в шесть просигналил о полной боевой готовности. Заждавшийся Одинцов смог, наконец, вздохнуть с облегчением.

– Маркус, дружище, – сказал он спустя немного времени, допил очередной бокал вина и поднялся, – нам надо кое-куда съездить, потом ещё к лекции подготовиться… А ты всё же попробуй, пожалуйста, организовать экспертизу камня, и как можно скорее.

Рихтер окинул взглядом остатки великолепной трапезы и предложил:

– Позволь, я хотя бы вызову вам такси.

– Я уже вызвал, спасибо. Нас ждут. Сегодня не последний день, завтра продолжим! – весело подмигнул ему Одинцов, и троица покинула директорский кабинет.

42. Про британский след и незваных гостей

Как только появилась возможность говорить свободно, компаньоны набросились на Одинцова.

– Что происходит? – грозно спросила Ева, пока они шли по коридору. – Ты что затеял? Почему оставил Рихтеру камень?

Мунин поддержал её:

– Да, и куда это нам вдруг понадобилось ехать?

– По дороге поговорим. А сейчас ваша задача – быстро сесть в машину… Вперёд! – скомандовал Одинцов, распахивая дверь на улицу…

…где у тротуара прямо напротив выхода из музея стоял микроавтобус «фольксваген» с тонированными стёклами и открытой дверью в салон. Повинуясь приказу, Ева с Муниным шмыгнули внутрь; Одинцов тоже не задержался. Водитель стартовал, как только дверь микроавтобуса с рокотом встала на место.

– Всё-таки куда мы едем? – снова спросил Мунин, и Одинцов ответил сухо:

– Катаемся. Обзорная экскурсия по городу… Значит, так. Камень я отдал, чтобы максимально ускорить экспертизу. Настоящий, ненастоящий – пусть пока побудет у Рихтера. Если надо, потом проверим второй. А ещё… хм… ещё нельзя складывать все яйца в одну корзину. Проблемы у нас возникли кое-какие.

Пришлось, наконец, рассказать компаньонам про агентство «Чёрный круг», нанятое Лайтингером, и про убийц Салтаханова, которые вычислили троицу благодаря общительности Рихтера.

– Эй, эй! Осторожнее! – вдруг по-английски крикнула Ева водителю и вцепилась в поручень: микроавтобус проскочил перекрёсток на красный свет, распугав другие машины.

Водитель не отреагировал, а Одинцов сделал успокаивающий жест.

– Всё в порядке, – сказал он. – Если за нами был «хвост», мы оторвались… или сделали вид, что оторвались.

Ева возмущённо фыркнула, а Мунин спросил, кивнув на водителя:

– Это кто?

– Друг, – сказал Одинцов.

За рулём сидел Родригес. Ещё вчера Одинцов арендовал через Интернет машину на его имя, и микроавтобус ждал кубинца на парковке у вокзала в Кёльне.

Ева хмуро поинтересовалась:

– Ты думаешь, охотники уже здесь?

– Я никогда не думаю, я знаю, – старой шуткой ответил Одинцов. – Они совершенно точно уже здесь.

Микроавтобус немного попетлял в центре города и привёз троицу к вокзалу.

– Не отставайте! – велел компаньонам Одинцов перед тем, как войти в здание.

– А как же лекция? И вещи? – занервничал Мунин.

Одинцов посмотрел на него через плечо:

– При чём тут вещи?

– Ну, мы же уезжаем…

– Нам нельзя уезжать.

– Почему? – спросила Ева.

Может быть, в более спокойной обстановке Одинцов ответил бы подробнее, а сейчас коротко бросил на ходу:

– Охотники Бóриса твоего прихватили. Если мы исчезнем, они его грохнут.

Ева при этом известии переменилась в лице, а Мунин на полном ходу налетел на чьи-то чемоданы, которые стояли поперёк дороги. Захромав и шипя от боли, он догнал Одинцова с Евой, которая повторяла:

– И что теперь? Что нам делать? Как его спасти?

– Если уезжать нельзя, зачем тогда вокзал? – спросил Мунин.

Одинцов молчал.

Лавируя среди толпы, компания добралась до кассы и выстояла небольшую очередь. Вместе с кассиршей работал администратор. Одинцов расспросил его про выдуманный маршрут и с благодарностью взял пару рекламных книжечек для туристов на случай, если за происходящим всё же кто-то следил: со стороны это напоминало покупку билетов. От кассы троица вернулась на привокзальную площадь, где ждал микроавтобус.

– Теперь домой, – сказал Одинцов.

Родригес доставил пассажиров до места кратчайшим путём, высадил и уехал.

Мунин спохватился уже в коридоре мини-отеля.

– Ваш друг… этот, который нас возил… может ещё меня отвезти? – краснея, спросил он у Одинцова. – Для безопасности…

– Отвезти куда?

– Меня Клара ждёт.

– Забудь, – сказал Одинцов, запирая входную дверь изнутри на ключ. – Вот именно что для безопасности. Кстати, шторы задёрните поплотнее. Мы на осадном положении. До утра отсюда ни ногой, дальше сообразим. Если тебе совсем невтерпёж – зови Клару в гости, пусть приезжает.

Мунин задохнулся от возмущения.

– Звать куда, в эту… живопырку?! С соседями за картонной стеной?!

Ева уже скрылась в своей комнате, но тут снова выглянула в коридор и сказала:

– Приличная девушка после такого предложения обидится навсегда.

– И правильно, – согласился Одинцов. – Пусть лучше дома сидит. Целее будет.

– В каком смысле? – не понял Мунин.

– Видишь ли, Конрад Карлович… – Одинцов разорвал полуметровый узкий свёрток, полученный от Родригеса, и в его руках тускло блеснул мачете. – Напоминаю, что за нами охотятся. Я думал встретить этих ребят завтра в подходящем месте и… – Он сделал короткое движение внушительным клинком. – В общем, снять проблему раз и навсегда. Но теперь они могут поторопиться. Особенно после того, как мы их припугнули.

– Вокзал? – догадалась Ева. – Они думают, что мы собираемся уехать?

– Хорошо, если так. – Одинцов ногтем проверил остроту клинка: мачете стоило наточить получше. – Чем больше у них времени на подготовку, тем они опаснее… Я не знаю, сколько их. Не знаю, как они вооружены. И что у них в головах, тоже не знаю. Зато знаю, что им нужны мы трое – все сразу и поскорее. А значит, напасть они могут в любой момент. Поэтому от нас пока лучше держаться подальше… Слышишь, Конрад Карлович?

Мунин сунул руки в карманы, прислонился к стене и слушал, глядя исподлобья. Одинцов продолжал:

– Случись что, защищать я буду тебя и Еву, а на Клару может рук не хватить, предупреждаю честно. Потерпи`те всего сутки. Позвони ей, наври что-нибудь, вали всё на меня… Она тебя учила немецкому – поучи её русскому. Карл у Клары украл кораллы, личную жизнь, молодость, красоту и так далее. Вон, у Евы спроси.

Мунин взвыл, как обиженный ребёнок, и скрылся в своей комнате, с грохотом захлопнув дверь.

– Дурак ты, – сказала Ева и тоже ушла к себе.

– Уже и пошутить нельзя, – проворчал им вслед Одинцов. – Ой, какие мы все чувствительные…

Он занялся делом. Большие окна комнат смотрели на улицу, за них можно было не беспокоиться. А вот матовые окошки обоих туалетов и окно кухни выходили на обратную сторону дома – в узкий проулок, похожий на петербургские дворы-колодцы. Запорами служили длинные вертикальные шпингалеты с горизонтальной рукояткой посередине. Одинцов поставил на каждую рукоятку по стакану. При малейшем движении стакан должен был упасть с высоты на пол и звоном разбитого стекла просигналить о попытке открыть окно.

В другой обстановке пригодился бы «афганский колокольчик». Чтобы сделать его, в стакан засовывали гранату с выдернутой чекой – так, чтобы стенки прижимали спусковой рычаг. Когда стакан падал, рычаг высвобождался, взрыватель срабатывал и через три-четыре секунды после стеклянного звона «колокольчика» незваных гостей разносило в клочья…

…но сейчас гранат у Одинцова не было и шуметь он не собирался. Разве что в коридоре чуть повысил голос, чтобы компаньоны услыхали его за тонкими дверьми своих комнат:

– Господа хорошие! Большая просьба – осторожнее в туалетах и на кухне. Перед окнами без нужды не маячить, стаканы не трогать. Всё ясно?

На ответ он не рассчитывал, и ответа не было.

В кухонном шкафчике хранился минимум посуды. Одинцов завернул в полотенце фаянсовую тарелку и бесшумно расколол её ребром ладони. Прихватив отколотую половину и две табуретки, он отправился ко входу в квартиру, на боевой пост.

Сколько придётся ждать охотников – неизвестно, а понапрасну терять время Одинцов не привык. Он сел на табуретку к стене рядом со входом и медленными ровными движениями принялся точить мачете о грубый край расколотой тарелки. На второй табуретке стоял макбук: за работой Одинцов просматривал в Интернете статьи про Джона Ди.

Целый день мысли Одинцова были заняты возникшими проблемами, но всё же в голове у него крепко засели слова Рихтера насчёт фамильного перстня. Почему в русской семье из поколения в поколение передавали кольцо с гербом британца? Ева и Мунин без труда вспомнили, о ком говорил Рихтер. Одинцов тогда промолчал, хотя имя было известно и ему: в библиотеке Вараксы хранился роман «Ангел западного окна» Густава Майринка с историей Джона Ди.

Книгу Одинцов не читал, но Варакса, который четверть века утюжил тему Ковчега Завета, наверняка не случайно интересовался знаменитым британским учёным. Опыт поисков Ковчега подтверждал много раз, что в таких делах случайностей не бывает. «Случай – это псевдоним, который берёт себе Всевышний, когда хочет остаться неузнанным», – повторял Вейнтрауб. Сам он придумал патетичную фразу или нет, но тут Одинцов был согласен со стариком, и под скрежет мачете сосредоточенно впитывал новую информацию.

Джон Ди – один из титанов эпохи Возрождения. Наиболее яркий последователь Гермеса Трисмегиста. Разносторонний учёный: алхимик, математик, философ, лингвист, астроном, каббалист, архитектор, картограф и географ.

Родился в Лондоне 13 июля 1527 года, прожил необычно долго для своего времени – больше 80 лет. Владетель родового поместья Глэдхилл в графстве Вустершир, потомок ярлов Уэльса; редкая фамилия (Dee) восходит к валлийскому «чёрный».

Получил блестящее образование. Обладал самой большой библиотекой своего времени – около 16 000 томов. Разработал шифровальный язык, названный в честь Еноха – единственного библейского пророка, взятого живым на небеса.

Джон Ди сочинил знаменитый пасьянс, который мог спасти от казни шотландскую королеву Марию Стюарт. Предсказал смерть «Кровавой Мэри» – английской королевы Марии Тюдор. Больше сорока лет служил придворным астрологом и советником её сестры, королевы-девственницы Елизаветы Тюдор, к которой сватался царь Иван Грозный. Получал настойчивые приглашения в Москву к русскому двору. Работал в Праге при дворе Рудольфа Второго, прозванного королём алхимиков.

Джон Ди создал концепцию Британской империи и предложил само это название. Выступил идейным отцом ордена розенкрейцеров. Был секретным агентом британской разведки; донесения подписывал шифром 007, который четыре столетия спустя перекочевал в романы про Джеймса Бонда…

Внушительный массив сведений про Джона Ди удивлял совпадениями интересов учёного с исследованиями троицы. Отношения Британии с Россией, Иван Грозный, розенкрейцеры, средневековая Прага, древняя Эфиопия, библейские пророки, шифрованные тексты, сокровища библиотек и алхимия, с которой компаньоны столкнулись благодаря документам Зубакина… Само собой, совпадения не могли быть случайностью. Наконец, герб на фамильном перстне прямо указывал, что потомки барона Одинцова связаны с Джоном Ди. Оставалось только понять, в чём состоит эта связь, и может ли она помочь в разгадке тайны, которую хранили Урим и Туммим.

Смартфон коротким жужжанием напомнил о реальности. На экране высветилось кодовое сообщение от Родригеса. По уговору с Одинцовым он припарковал микроавтобус в ближайшем переулке, занял позицию на противоположной стороне улицы и наблюдал за домом, где располагался мини-отель. Время от времени кубинец присылал дежурные сигналы о своей готовности – и предупреждения обо всех выходящих и входящих. На других этажах дома жили люди; сквозь дверь Одинцов слышал их шаги по лестнице.

Вечером около десяти часов Родригес просигналил о посыльном, который доставил пиццу, заказанную Одинцовым. Примирение не состоялось – Ева и Мунин молча унесли свои порции по комнатам. Компаньоны всё ещё были сердиты, но понимали правоту Одинцова и тоже не теряли времени.

Мунин, ужасно расстроенный разговором с Кларой, с головой погрузился в работу, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Он отправил несколько профессиональных вопросов про Джона Ди новым знакомым в Британскую библиотеку и сосредоточил внимание на шамире. Нынешний рассказ Рихтера помог взять правильное направление. Легенды разных времён и народов о странном создании во многом повторяли друг друга, причём довольно неожиданным образом.

В Персии из уст в уста передавался рассказ, который записал в своей восьмой книге «О животных» великий средневековый мудрец Авиценна. Речь шла о птицах, которые во время схватки восстанавливают силы при помощи шамира.

В Нормандии считалось, что шамир – это особый вид мелкой гальки, которую ласточки умеют находить на берегу пролива Ла-Манш. Поверье гласило, что шамир возвращает зрение слепым – даже тем, у кого нет глаз.

Исландцы приписывали шамиру ещё более чудодейственные свойства: он будто бы мог вернуть жизнь. Для добычи шамира тоже предлагалось использовать птицу. Надо было найти гнездо ворона, выкрасть оттуда яйцо, сварить его и подложить обратно. А потом ждать, когда ворон заметит, что яйцо мёртвое, и оживит его принесённым шамиром…

Шамир из древних преданий здорово напоминал эликсир вечной жизни. Он умел исцелять, от болезней, возвращал жизнь, дарил долголетие… Вейнтрауб не возражал против догадки о том, что Философский камень, который создавала группа «Андроген» и про который писал на Изумрудной скрижали Гермес Трисмегист, имел несколько предназначений. Он мог быть шамиром или участвовать в синтезе шамира. А мог быть средством связи с Ковчегом Завета или этапом создания камней Урим и Туммим…

Предположения выглядели пока сырыми и нестройными, но Мунин уже почувствовал особенный зуд, знакомый каждому исследователю. Этот зуд возникает, когда разрозненные детали головоломки начинают понемногу складываться в осмысленную картину. Мунин повеселел и с удвоенной энергией продолжил работу.

Ева под впечатлением от голографической лаборатории Рихтера освежала в памяти холономную теорию Бома и задумалась о недавнем выступлении Дилана Мэя насчёт искусственного интеллекта. Она проверила – и с удивлением узнала, что гениального компьютерщика даже не пытались привлечь к расшифровке скрижалей Завета. Складывалось впечатление, что более молодые коллеги вроде Бориса из ревности отодвигают его в сторону. При этом идеи Мэя казались Еве очень толковыми и вполне могли пригодиться. Она отыскала в Интернете подборку коротких ярких лекций знаменитого старика, начала их смотреть и заодно выяснила, что американец Мэй живёт не в Штатах, а в Англии, где преподаёт в одном из университетов Лондона.

К полуночи Одинцов закончил читать про Джона Ди. Пора было сделать перерыв и подождать, пока информация уляжется в голове. Смартфон пиликнул: наступило пятое августа. Одинцов отложил наточенный мачете и в очередной раз попытался дозвониться до Жюстины. Она не отвечала целый день – и опять не ответила. При этом презентация экспонатов коллекции Вейнтрауба в Нью-Йорке прошла блестяще и произвела запланированный фурор: об этом в ленте новостей сообщали крупнейшие информационные агентства мира. Похоже, неугомонная Жюстина снова что-то затеяла. Но почему она держала свою затею в тайне и не выходила на связь, Одинцов понять не мог, а задать вопрос – всё ли в порядке у мадам де Габриак? – было некому, кроме неё самой. Приходилось ждать…

…хотя в первую очередь Одинцов всё-таки ждал охотников и пытался предугадать их действия. По науке им полагалось для начала провести агентурно-оперативную разработку, а дальше использовать активную группу. С первой частью задачи охотники уже справились – они сумели быстро добраться до Бориса и через него вышли на троицу.

«Активная группа не может быть большой», – думал Одинцов. Скорее всего, это двое убийц Салтаханова, которым поручено исправить свою ошибку, и разве что ещё один для подстраховки. А как они планируют разделаться с троицей?

В подобных случаях основных способов несколько. Можно отравить жертвам еду и питьё быстродействующим ядом, использовать таллий или соли других тяжёлых металлов, или покрыть подручные предметы боевым нервно-паралитическим составом из группы «Новичок». Можно взорвать машину, на которой передвигаются жертвы; устроить прямое вооружённое нападение или по-снайперски расстрелять издалека…

Одинцов обсудил варианты с Родригесом. Активная группа прилетела в Кёльн срочно, как только выяснилось, где находится троица. Привезти с собой оружие, взрывчатку или яд охотники не могли. Впрочем, с тех пор прошло больше суток – достаточное время, чтобы разжиться всем необходимым, особенно при серьёзной поддержке руководства. Родригес резонно заметил, что исключён только подрыв машины, которой у троицы просто нет. Одинцов сомневался, что хоть один из убийц Салтаханова был профессиональным снайпером: всё-таки это слишком узкая специализация. Но в остальном противник имел ничем не ограниченный простор для творчества.

Родригес по-прежнему занимал позицию на противоположной стороне улицы – не напротив мини-отеля, а чуть в стороне, в небольшой тёмной нише. Подстилка из большой картонной коробки, плед, блёклая рубашка и тёртые джинсы, кеды на босу ногу, всклокоченные седые волосы, бутылка текилы в бумажном пакете – ни дать ни взять бродяга. На улице он такой не один…

…хотя из всех бродяг только у него был компактный инфракрасный бинокль, скрытый от любопытных взглядов под пледом. Родригес купил бинокль в Кёльне: он прилетел налегке, взял арендованную машину и по пути к музею заехал в специальный магазин за кое-каким снаряжением. Там же нашёлся и мачете для Одинцова.

Город спал. Машины по улице проезжали редко, любого прохожего было видно издалека. Двое плечистых молодых мужчин, которые появились из ближайшего переулка, сразу привлекли внимание Родригеса. Он хорошо рассмотрел их в бинокль. Судя по виду и походке – спортсмены. Судя по фигурам – боксёр и борец. Руки свободны, у одного за плечами городской рюкзак с застёжками-«молниями». Мужчины подошли к двери дома, где располагался мини-отель, вскрыли замок и скользнули внутрь. Они действовали быстро…

…но ещё быстрее Одинцов получил новое сообщение от Родригеса: «Гости. Двое».

43. Про щедрый подарок и фатальную ошибку

Времени на инструктаж компаньонов не было. Одинцов метнулся по коридору и без стука распахнул дверь в комнату Мунина со словами:

– На выход, живо!

Через мгновение он втолкнул историка к Еве, скомандовал парочке запереться и сидеть тихо, а сам с мачете наизготовку снова встал у стены рядом со входом. На смартфоне был набран номер Родригеса, чтобы тот мог слышать, что происходит в мини-отеле. Родригес ждал возле дома, готовый ворваться внутрь и ударить в тыл врагу – или отрезать путь к отступлению.

Одинцов нетерпеливо поигрывал мышцами. Охотники всё-таки выбрали ближний бой, а не отраву и не снайперскую стрельбу – это хорошо. Всего два нападающих – ещё лучше, хотя недооценивать противника нельзя. Темноту нарушала только узкая полоска света из неплотно закрытой двери комнаты Мунина: лампу в коридоре Одинцов погасил. Его глаза пока что привыкали к сумраку, а охотники при входе с освещённой лестничной площадки ослепнут хотя бы на секунду – и этого достаточно для молниеносной контратаки.

Впрочем, двое на лестнице не спешили атаковать. Они даже не ковырялись в замке. За дверью пару раз вжикнула застёжка-«молния» – медленно и долго: видимо, расстёгивали рюкзак. Потом началась очень тихая возня. Одинцов изо всех сил напрягал слух в надежде по звукам догадаться о происходящем, но без толку. Сколько-то минут спустя звук «молнии» повторился – и наступила тишина. Похоже, охотники всё же решили не вступать в ближний бой. Одинцову становилась понятной их затея.

– Уходят. Проследи, – шепнул он в гарнитуру.

– Принято, – ответил Родригес.

Пока охотники спускались по лестнице, кубинец успел вернуться через дорогу, прилечь на картонную подстилку и укрыться пледом. Два спортсмена, оказавшись на улице, зашагали обратно – в сторону переулка, откуда недавно вышли. Стоило им повернуть за угол, как Родригес подхватил свой бродяжий скарб и двинулся следом…

…а Одинцов снова зажёг свет в коридоре, постучал в комнату Евы и сказал:

– Сезам, откройся!

– Ложная тревога? – с нервным смешком спросил Мунин, встав на пороге.

– Перерыв на обед, – в тон ответил Одинцов. – Нашу дверь или ядом смазали, или заминировали.

Ева, сидя на кушетке, поёжилась и обхватила себя руками за плечи.

– Бр-р-р… Лучше яд, – сказала она, предпочитая быть отравленной, а не разорванной в кровавые лоскутья.

– Лучше мина, – возразил Одинцов, – её по крайней мере видно. Пойду посмотрю, что к чему. Ваша задача – держаться от двери как можно дальше. Сидите здесь или чаю попейте на кухне, поговорите о чём-нибудь действительно хорошем…

Родригес всё ещё оставался на связи. В гарнитуре зазвучал его голос:

– У них машина. Третьего нет.

– Третий может сторожить заложника на базе, – откликнулся Одинцов и про себя добавил: «Если Борис ещё жив».

Первым делом надо было выяснить, какой подарок оставили за дверью охотники. Ева и Мунин всё ещё в опасности, а эти ребята никуда не денутся. Они должны убедиться в гибели троицы – от яда или от взрыва, не важно. Значит, будут караулить, и Родригес пока за ними присмотрит.

Наружу Одинцов выбрался через окошко туалета. Рядом к стене была прикреплена по-европейски тонкая и по-немецки добротная труба. По ней он слез на землю, вошёл в дом с чёрного хода в проулке и поднялся по лестнице к двери мини-отеля.

– Спасибо, – вполголоса сказал Одинцов, когда увидел взрывчатку. С ядами было бы больше мороки. Он тут же выключил телефон: если взрыватель электронный, его может активировать случайный сигнал. – Ну, и что у нас тут?

Это был пластит. Без маркировки; не исключено, что самодельный. На глаз – минимум килограмма два. Щедро! Комья желтоватого теста, для неискушённого взгляда вроде застывшей монтажной пены, прилепили к самой двери и к газовой трубе по соседству. Затея простая и надёжная: вслед за мощным взрывом фугаса пожар доделает дело и уничтожит следы убийства.

Одинцов осмотрел взрывчатку. Охотники явно готовили операцию на ходу и пользовались тем, что сумели быстро достать, но работали вполне профессионально. В пластит был глубоко утоплен самый простой и надёжный взрыватель – запал от гранаты: короткий стальной карандаш со спусковым рычагом и предохранительной чекой. Стоило двери хоть немного шевельнуться, как незаметные, но прочные кевларовые нити растяжек потянули бы за кольцо и выдернули чеку из взрывателя. А дальше – дверь в щепки, выходящих убивает наповал, стену разносит по кирпичику, перекрытия между этажами рушатся, газ полыхает… Чтобы чека легче поддалась, у неё предусмотрительно разогнули оба усика. Одинцов предпочёл бы один усик обломить, и тогда чека выскальзывала, как по маслу….

…но не только былой диверсионный опыт отличал Одинцова от более молодых охотников. В его времена ещё сохранялись представления о смысле воинской присяги, о чести офицера и о том, что можно делать, а чего нельзя ни в коем случае. Взрыв пластита грозил уничтожить не только троицу, но и других жителей дома. Гибель невинных людей не останавливала охотников: они собирались выполнить задачу ценой любых жертв, кроме собственных жизней. Именно в этом Одинцов был на них непохож.

Давным-давно, ещё в курсантскую пору, ему в память врезалась фраза Фридриха Великого: «Если бы наши солдаты понимали, за что мы воюем, нельзя было бы вести ни одной войны». Он обсуждал это с Муниным, лёжа в госпитале. Историк тогда прибавил к сказанному другое соображение знаменитого пруссака: «Если бы сегодня мои солдаты научились думать, завтра никто не встал бы в строй». Одинцов возразил: настоящий солдат понимает, за что воюет, и с головой у него всё в порядке. Тогда спор ни к чему не привёл, а сейчас приходилось признать, что понимающих и думающих солдат остаётся всё меньше – даже среди офицеров со спецподготовкой…

– Ни чести, ни совести нет у людей, – пробормотал Одинцов и продолжил осмотр.

Из-за спешки, лени или недостатка опыта охотники установили единственный взрыватель. Одинцов обязательно поставил бы второй – на неизвлекаемость. Он скрывается под слоем пластита и виден, только когда этот слой снят. Правда, за три секунды его можно успеть выдернуть и отбросить подальше, тогда сам запал взорвётся, но пластит не сдетонирует. Готовность Одинцова к такому подвоху не понадобилась. Он загнул усики чеки, чтобы она случаем не выскочила; достал из чехла на поясе мультитул со множеством лезвий, ножничками аккуратно обрезал растяжки, вытащил из пластита взрыватель и, ещё раз проверив, не пропустил ли чего важного, отлепил смертоносный подарок от двери и трубы.

На ощупь увесистая масса напоминала пластилин с песком. Одинцов попытался припомнить, когда последний раз держал в руках два-три кило взрывчатки, а вместо этого вспомнил, как неделю назад на вилле Вейнтрауба советовал Мунину представить, что все они сидят на громадной мине и думают, какой из тысячи проводов перерезать.

– Накаркал, не иначе, – пожурил себя Одинцов, снова включил телефон и позвонил Мунину, чтобы тот открыл дверь. Компаньоны провели в страхе не меньше часа. Теперь они могли вздохнуть свободно, а на улице ждал Родригес, прикинувшийся бродягой: пришло время покончить с охотниками. Так думал Одинцов…

…но на деле всё сложилось иначе.

В образе хромого бродяги Родригес пробыл недолго. Сгорбившись под пледом и волоча по тротуару картонную подстилку, он свернул за охотниками в переулок и увидел, как оба сели в BMW. Машина была припаркована у тротуара ближе, чем его микроавтобус. Полыхнули красные стоп-сигналы – водитель включил зажигание, но ехать не спешил.

Очень кстати Родригеса обогнала гомонящая молодёжная компания. Он дождался, пока они пройдут, бросил к стене дома картонку и плед, расправил плечи, одёрнул рубашку навыпуск – и принял вид обычного туриста, только на шее у него вместо фотоаппарата висел бинокль. Покачивая бутылкой в бумажном пакете, Родригес прогулочным шагом вслед за компанией миновал машину охотников, ещё одну и ещё, а дальше нырнул за капот своего микроавтобуса.

Из этого укрытия он позвонил Одинцову. Номер не ответил – на время работы со взрывчаткой телефон был выключен. Стоило сесть за руль и приготовиться на случай, если охотники всё же куда-то поедут, но Родригес опоздал: BMW уже выруливал от тротуара. Пришлось импровизировать на ходу.

Водитель едва успел затормозить, когда из-за припаркованного микроавтобуса наперерез машине шагнул покачивающийся седой мужик с биноклем на шее и бутылкой текилы в руке. От неожиданности охотники хором выматерились, а Родригес встал перед самым бампером, сделал из горлышка глоток и, дирижируя бутылкой, пьяным голосом запел по-испански.

– Besame, besame mucho-o-o… – хрипло выводил он знаменитую песню про крепкие поцелуи, обращаясь к паре в BMW.

Сигналить водитель не стал – ночью это привлекло бы лишнее внимание. Он махнул мужику рукой: уйди с дороги, дай проехать! Вместо этого Родригес неожиданным прыжком уселся на капот машины и стал в такт песне плескать из бутылки текилу на лобовое стекло.

– Вот козёл, – сказал охотник, сидевший на пассажирском месте.

– Гейропа, мать её, – процедил сквозь зубы водитель. – Убью гада.

Открыть дверь со стороны пассажира было невозможно: BMW затормозил почти впритирку к микроавтобусу. Водитель отстегнул ремень безопасности, поставил селектор передач в нейтральное положение и вышел из машины к пьяному старику…

…который перестал петь, соскользнул с капота ему навстречу и сделал неуловимое точное движение. Длинный нож в руке Родригеса вошёл между рёбер охотника и проткнул сердце насквозь.

Всё произошло так стремительно, что напарник даже не успел отстегнуться. Убитый с хриплым сипением ещё сползал по борту машины на асфальт, когда Родригес рванул на себя водительскую дверь – и через мгновение в лоб второму охотнику смотрел «вальтер» Р-99.

Пистолет был не боевой. Родригес купил точную копию оружия Джеймса Бонда заодно с мачете, ножом и биноклем. Но после того, как он молниеносно разделался с первым охотником, у второго не возникло желания проверять, настоящий это ствол или макет.

– Говоришь по-английски? – спросил Родригес и, когда парень кивнул, распорядился: – Возьми ремень… Да, этот! Свяжи руки. Медленно.

Ремень безопасности хорош тем, что втягивающее устройство гасит резкие рывки – дёрнуться невозможно. Охотник стал наматывать его на запястья. Один оборот, второй, третий… На четвёртом Родригес, не опуская пистолет, сунулся в салон и свободной рукой вырубил парня ударом в шею пониже уха.

Так же быстро он погрузил заколотого ножом охотника на заднее сиденье BMW, сам сел за руль и задним ходом аккуратно вернул машину на место, откуда она только что выехала.

Родригес обыскал охотников, нашёл ключ с брелоком-номерком и не нашёл оружия, только мультитул. Он вытащил у обоих брючные ремни, надёжно стянул ими запястья за спиной и лодыжки тому, который был без сознания, и снова пристегнул его к креслу.

Спустя некоторое время парень начал приходить в себя.

– Пить, – попросил он. – Дайте… пить.

– Нет, – холодно сказал Родригес. – Бóрис жив?

– Я не понимаю. Борис… Кто это?

– Борис жив? – монотонно повторил Родригес и ткнул пленника остриём ножа в бедро.

Парень дёрнулся всем телом и вскрикнул:

– Да, да! Жив!

– Хорошо. Где он и кто с ним?

Получив ответы, Родригес решил не дожидаться, пока Одинцов снова включит телефон. Пленник сказал, что у Бориса нет охраны: после инъекции наркотика он спит в мотеле на окраине Кёльна.

Это походило на правду. Если бы охотников было трое, они взяли бы заложника с собой, так надёжнее. Двое устанавливают мину под дверью троицы, третий – на подстраховке и караулит Бориса в машине. Потом два охотника увозят заложника обратно на базу, а один остаётся до утра неподалёку от мини-отеля, чтобы наблюдать за происходящим. Когда происходит взрыв, он сигналит напарникам об успехе операции. Троицы больше нет, от Бориса избавиться проще простого – и всё, дело сделано, концы спрятаны в воду.

Если же охотники работали вдвоём, Борис был обузой. Убивать его раньше времени нельзя: он – приманка для троицы на случай неудачи с миной и страховка от слишком решительных действий Одинцова. Но таскать заложника с собой и оставлять без присмотра в машине на время возни со взрывчаткой тоже не годится. В самом деле проще и правильнее оглушить его наркотиком на несколько часов и связать. Потом спокойно заминировать мини-отель, вернуться к себе в пригород, забрать Бориса, всей компанией снова подъехать к центру для контроля, а дальше – то же самое: взрыв и окончательная зачистка. Можно отправляться домой.

Родригес допускал, что пленник врёт, но если охотников было четверо – сюда бы приехали трое, а один остался бы с Борисом. Если их всё же было трое и один караулил в мотеле, справиться с ним – не проблема. Судя по навигатору, до мотеля и обратно по свободным ночным дорогам – от силы час езды. К тому времени, как Одинцов нейтрализует взрывчатку, можно уже доставить к нему Бориса.

– Поехали! – по-русски сказал Родригес, ещё раз сверился с навигатором и вырулил на дорогу. Его познаниям охотник мог не удивляться. «Поехали» – слово знаменитое, и даже если бы кубинец не знал про Гагарина, он крепко запомнил его в застольях с Одинцовым…

…который поторапливал Мунина, стоя на лестнице у двери мини-отеля:

– Открывай, открывай, не бойся!

Когда историк изнутри справился с замком и дверь, наконец, раскрылась, Одинцов шагнул в коридор и сунул Мунину в руки ком пластита.

– Держи!

Мунин покачал на ладонях странную массу, похожую то ли на тесто для каравая, то ли на шершавую рукодельную дыню.

– Что это?

– Щедрый подарок от неизвестных друзей… Боевики смотришь? Взрывчатка такая, вроде «си-четыре».

Мунин всплеснул руками, выронив пластит; отпрянул – и в ужасе зажмурился, когда взрывчатка шмякнула об пол. Ева прижалась к противоположной стене, только её глаза были широко распахнуты.

– Всё нормально, – ухмыльнулся Одинцов, – этой штукой даже в футбол играть можно. Чтобы она рванула, нужно вот это.

Он продемонстрировал компаньонам запал от гранаты, скомандовал отнести пластит в холодильник – всё равно стоит пустой! – а сам позвонил Родригесу, чтобы договориться о том, как быть с охотниками.

– Отдыхай, – сказал кубинец. – Вы в безопасности. Одного я ликвидировал, второй показывает дорогу. Говорит, что их всего двое. Вроде не врёт… Сейчас проверю, мы уже почти приехали.

– Не спеши. Назови адрес и подожди меня, – возразил Одинцов, но связь уже оборвалась. Родригес выполнял принятое решение. Будь Одинцов на его месте, самое большее через семь вздохов он поступил бы так же, поэтому не стал перезванивать и сделал единственно возможное – мысленно пожелал удачи старому другу.

В тумане ночи смутно белел одноэтажный длинный барак спящего мотеля. Родригес медленно проехал вдоль аккуратного фасада с дверьми номеров; окно рядом с каждой было плотно зашторено. Связанный охотник указал, в каком номере оставили Бориса. Чтобы из тамошнего окна не было видно, как они выходят из машины, Родригес припарковался метрах в двадцати дальше. Ремень, стягивающий лодыжки пленника, он разрезал только когда тот выставил ноги из машины, чтобы выйти.

– Одно неправильное движение, и ты мёртвый, – тихо предупредил Родригес, чувствительно упирая остриё ножа парню между рёбер. Они в обнимку направились к нужному номеру. Со стороны в полумраке это выглядело так, будто пожилой мужчина поддерживает перебравшего молодого товарища, который нетвёрдо стоит на ногах. Ноги у охотника действительно подгибались, да и руки за спиной затекли – Родригес постарался, затягивая ремни, чтобы сделать потенциального противника небоеспособным. Крепкий парень был вдвое моложе и с виду борец. Понятно ведь, что при первой же возможности он попытается вернуть себе свободу.

У двоих, которые привезли взрывчатку для троицы, оружия не нашлось, но мог быть вооружён тот, кто караулил Бориса, – если пленный охотник всё же соврал. Такого не напугаешь даже очень натуральной моделью пистолета. Родригес рассчитывал на нож.

Датчик движения у крыльца сработал, и над входом в номер включился тусклый фонарь.

– Условный сигнал! Быстро! – прошептал Родригес и посильнее кольнул спутника остриём. Тот застонал сквозь зубы:

– Нет сигнала. Там никого нет. Только Борис.

– О’кей, давай проверим.

Родригес пнул парня под коленку; тот бухнулся на колени и почувствовал, как лезвие ножа надавило на горло. Кубинец вынул из кармана ключ, найденный во время обыска; отпер замок, рывком за шиворот поднял охотника на ноги, снова уткнул остриё ножа ему в рёбра, распахнул дверь…

…и втолкнул парня в комнату. Её освещал ночник на тумбочке между двух кроватей, придвинутых изголовьями к боковой стене. Обе кровати были пусты.

Держа нож наготове, Родригес подтолкнул пленника к открытой двери туалета и через его плечо заглянул внутрь. Пусто.

– Где Борис? – спросил Родригес.

– Там. – Парень мотнул головой в сторону кроватей, снова получил пинок под коленку и опустился на колени посреди комнаты.

– Не шевелись! – приказал кубинец. Поглядывая на охотника, он сделал шаг-другой и заглянул в щель между дальней кроватью и торцовой стеной. Там на боку лежал раздетый мужчина в сползших трусах: его положили так, чтобы не упал с кровати и не захлебнулся раньше времени.

Родригес узнал Бориса по фотографии, которую присылал Одинцов. Кляп из скрученной тряпки закрывал рот бедняги и был завязан на затылке, позволяя худо-бедно дышать, но не кричать. Запястья и лодыжки стянуты серой скотч-лентой, ноги вдобавок примотаны к ножке кровати. При звуке шагов Борис чуть поднял голову. Блуждающий взгляд из-под тяжёлых век упёрся в Родригеса…

…который сказал:

– Привет. Я друг Одинцова.

Это была его первая ошибка. Борис видел Одинцова единственный раз в ресторане отеля «Краун Плаза». Там Ева называла своего мужчину Карлом. Наркотики в придачу ко всему пережитому за несколько дней превратили мысли Бориса в кашу из кошмаров и галлюцинаций. Сейчас любая русская фамилия напоминала обезумевшему заложнику его русских похитителей. Одинцов – значит, враг. Друг врага – тем более враг.

Родригес, не забывая поглядывать на охотника, разрезал скотч на руках и ногах Бориса. Вторая ошибка оказалась фатальной: для того, чтобы подхватить Бориса и усадить на кровать, он положил нож на одеяло.

С кровати Борис увидал похитителя. Он не обратил особого внимания на то, что парень стоит на коленях, зато в голове из тяжёлой мути выплыла уверенность: если седой латинос пришёл вместе с врагом – значит, он точно враг.

Родригес попытался хоть немного привести Бориса в чувство и растёр ему ладонями уши. Продолжая одной рукой придерживать спасённому заложнику голову, другой он показал растопыренную пятерню со словами:

– Сколько пальцев?

Вместо ответа Борис нащупал нож и с неожиданной силой воткнул его Родригесу наискосок в печень по самую рукоять, навалившись всем телом. Кубинец отшвырнул Бориса к изголовью, а сам скорчился…

…и охотник, не сводивший с него глаз, не стал терять ни секунды. Он вскочил с пола и прыгнул на Родригеса, пытаясь ногами захватить шею. Чётко провести удушающий приём помешали связанные за спиной руки. Родригес успел среагировать: он уклонился и жёстким ударом прервал прыжок. Охотник рухнул на Бориса – и с хрустом сломал ему шею об спинку кровати…

…а следом получил смертельный удар под ключицу ножом, который Родригес выдернул из себя.

Если бы нож оставался в ране, у кубинца были шансы выжить. Но теперь из разрезанной печени неудержимо хлестала кровь. Родригес осел на пол и, оставляя страшный липкий след, пополз к двери в надежде добраться до машины.

Силы закончились у порога. Их остаток ушёл на последний звонок Одинцову. Прощание оборвалось на полуслове.

44. Про споры, примирения и деловой разговор

Из предсмертного хрипа старого товарища Одинцов понял только, что ни охотников, ни Бориса, ни самого Родригеса больше нет в живых.

– Алё, алё!.. Эй! – кричал в трубку Одинцов. – Рауль!

Ответом была тишина.

До утра оставалось всего ничего, и Одинцов без объяснений велел компаньонам:

– Ложитесь спать. Завтра тяжёлый день.

– А если кто-то снова?.. – спросил Мунин и показал в сторону двери.

– Никто. Больше некому. Иди ложись, – угрюмо буркнул Одинцов.

Сам он, впрочем, бросил себе матрац под дверью и дремал вполглаза, держа мачете под рукой. А телефон Родригеса отключился автоматически через положенные пятьдесят минут: за всё это время в трубке не послышалось ни единого нового звука.

Что могло произойти в мотеле? Одинцов терялся в догадках. Компаньонов он поднял по обыкновению рано. На завтрак троица пришла к открытию кафе.

– Давайте-ка быстренько поедим, и займитесь, наконец, лекцией, – сказал Одинцов за столом. – Рихтер пригласил серьёзных людей, неудобно…

– Сперва мне надо помириться с Кларой, – объявил Мунин.

– Я помогу, – пообещала понятливая Ева.

После еды они с Муниным заняли позицию у входа в музей; Одинцов курил в нескольких шагах поодаль.

За полчаса до открытия музея на самокате появилась Клара. Она демонстративно не обращала внимания на троицу. Мунин помешал девушке открыть дверь.

– Подожди!

Клара вскинула рыжеволосую голову и сверкнула пирсингом в ноздре.

– Чего мне ждать? Я вчера весь вечер ждала… как дура. Дай пройти!

– Послушай, пожалуйста… Я понимаю, что нехорошо получилось, – начал мямлить историк, – но я не виноват…

– Не виноват? О’кей, без проблем. Дай пройти! – снова потребовала девушка.

– Клара, могу я объяснить тебе кое-что, как женщина женщине? – сказала Ева, выполняя своё обещание, и Клара искусственно улыбнулась в ответ:

– Спасибо, но как женщина я уже давно всё знаю. И могу тоже кое-что объяснить. – Клара небрежно ткнула пальцем в сторону Одинцова. – Ваш дедушка пока ещё в форме? Тогда не теряйте времени… Наслаждайтесь!

– Не смей так говорить! – с возмущением сказал Мунин. – У нас была очень тяжёлая ночь. Тяжёлая и опасная. Я не могу сейчас всего рассказывать, но мы…

– Ага, – перебила Клара, – ещё скажи, что вы русская мафия, и бойню в мотеле тоже вы устроили.

– Какую бойню? – Одинцов присоединился к компании и приказал: – Говори!

Девушка смутилась под его тяжёлым взглядом.

– Ну, я в утренних новостях видела… Какой-то мотель за городом. Ночью зарезали двух русских, американца и кубинца. Труп в машине, море крови по всему номеру… Жуть.

– Бóрис? Американца звали Борис? – срывающимся голосом спросила Ева.

Клара пожала плечами.

– Имён там не было… по-моему. А что, вы правда их знали?

– Нет. – Одинцов мотнул головой. – Просто переживаем за соотечественников. Ева за своих, мы с за своих… – Из жалости к Мунину он приложил руку к сердцу и сказал: – Клара, я от имени всей нашей компании прошу прощения. У нас вчера действительно… хм… действительно были очень важные дела. Но сегодня… Сегодня вечером после лекции предлагаю всем вместе сходить в хороший ресторан. О’кей?

– Я подумаю, – смилостивилась Клара, снова вскинула голову и, держа самокат наперевес, беспрепятственно прошла в музей.

Мунин с благодарностью посмотрел на Одинцова.

– Спасибо.

– Борис… погиб, – всхлипнула Ева и спрятала лицо в ладонях. – Они убили его… убили… из-за меня…

Одинцов обнял её и стал гладить по голове, приговаривая:

– Не плачь, не надо… Пойдём домой, моя хорошая… Пойдём…

– Это ты виноват! – крикнула Ева и оттолкнула Одинцова. – Ты! Обещал, что с Борисом ничего не случится! Обещал его спасти! Обещал! А его убили!

Прохожие и люди в проезжающих машинах оборачивались, глядя на красивую темнокожую женщину, которая в слезах кричала что-то по-русски широкоплечему мужчине с пасмурным лицом. Мунин пытался загородить парочку от посторонних взглядов и с натужной улыбкой разводил руками: мол, всякое бывает…

Одинцов молча слушал какое-то время, потом сказал сурово:

– Хватит голосить. Пойдём домой, а то немцы сейчас полицию вызовут.

– Не пойду с тобой никуда! Ненавижу!

Терпение Одинцова лопнуло. Он забросил Еву на плечо и понёс к мини-отелю.

– Не трогай меня! Пусти, пусти, пусти! – верещала она, молотя кулачками по широкой спине Одинцова. Следом семенил Мунин, который продолжал улыбаться прохожим и старательно делал вид, что всё это шутка.

По счастью, мини-отель был совсем рядом с музеем. Одинцов поставил Еву на ноги только у двери в её комнату, а Мунина ещё с улицы отправил в ближайший магазин за бутылкой.

Историк принёс виски. Он же уговорил Еву выпить хотя бы немного: Одинцову лучше было сейчас не попадаться ей на глаза.

– Могу ещё за кофе сгонять, – сказал Мунин, когда Ева залпом опрокинула в себя полстакана и немного успокоилась. – Или чего ты хочешь? Только скажи, я мигом. А потом будем к лекции готовиться, ладно?

Лёжа на кушетке в своей комнате, Одинцов диву давался, как ловко его молодой компаньон угомонил бушующую Еву. Она в последнее время слишком сильно нервничала и срывала злость на Одинцове. Видимо, сказывалось постоянное напряжение, в котором держали троицу эти две недели. Еве, да и Одинцову с Муниным нужна была хотя бы небольшая передышка, чтобы прийти в себя. А там, глядишь, тайна двух реликвий откроется. Вот ведь Вейнтрауб, старый чёрт! Втравил в историю…

В комнату заглянул Мунин с вопросом, что ещё купить: он шёл за кофе для Евы.

– Молодец, Конрад Карлович! – похвалил Одинцов. – Растёшь на глазах. С Евой ты… просто большой молодец. Сам не пил?

Мунин притворно вздохнул.

– Увы, нет, но соблазнительно. Знаете, в дневниках Лёвушки Пушкина… это младший брат был у Александра Сергеевича… В его дневниках есть чудесная запись: «Что касаемо пьянства, то пить надо начинать с утра и уж боле ни на что не отвлекаться».

– Врёшь, – не поверил Одинцов, и Мунин снова вздохнул:

– Даже если вру, каково сказано, а?!

– Об этом пока думать забудь, – распорядился Одинцов. – Ева может выпить, но в нужный момент как огурчик, а если ты выпьешь, мы тебя потеряем. Выступи сперва, как следует, и потом уже делай, что угодно.

Пока Мунин с Евой обсуждали предстоящую лекцию, Одинцов пощёлкивал чётками и размышлял над сложившейся ситуацией. Выглядела она паршиво.

Родригеса больше нет. Помощи ждать неоткуда.

Убийцы Салтаханова, которые охотились на троицу, сами погибли. Но если Одинцова с компаньонами решено уничтожить во что бы то ни стало – по следу пустят новых охотников, которые постараются довести дело до конца и уже не совершат прежних ошибок. Вычислить этих ребят нереально, уберечься от них – тоже. Сколько есть времени до нападения? Неделя, две? Вряд ли больше.

Можно попытаться спастись, если сделать бессмысленным своё убийство. Единственный способ – рассекретить исследования Зубакина. При этом рассказать на публику пока нечего, и просто так слушать фантазии троицы никто не станет. Надо к работе группы «Андроген» привязать Урим и Туммим. Такое открытие станет сенсацией, за которую ухватятся все информационные агентства.

Организовать сенсацию могла Жюстина. Одинцов регулярно ей звонил, но после презентации сокровищ Фонда Вейнтрауба телефон был выключен. Куда она подевалась и почему вторые сутки не выходит на связь – Одинцов понять не мог.

Выступая в Нью-Йорке, Жюстина ни словом не обмолвилась про Урим и Туммим. Документы на камни Вейнтрауб отдал ей, больше их никто не видел. То есть официально Урим и Туммим пока не существуют. Чтобы легализовать камни без помощи Жюстины, надо раскрыть тайну двух реликвий и понять, как они коммуницируют с Ковчегом Завета. Потом, используя известность Мунина, сообщить об этом всему миру, опять-таки связать Урим и Туммим с файлами Зубакина – и ждать, что охота на троицу прекратится.

Пока же по следу Одинцова с компаньонами идёт агентство «Чёрный круг». Можно не сомневаться: тамошние детективы одновременно с охотниками узнали, куда скрылась троица, – и сообщили об этом Лайтингеру. Чего можно ждать от подонка? Да чего угодно. Ему нужны Урим и Туммим; он не успокоится, пока их не получит.

Наверняка Лайтингер будет действовать скрытно, ведь прав на камни у него нет. В огласке их существования малыш Генрих тоже не заинтересован. Значит, публичная лекция на руку троице: в окружении людей они могут чувствовать себя в относительной безопасности. А после лекции надо залечь на дно, дождаться экспертизы Рихтера, вернуть себе отданный камень – и уносить ноги, используя новые паспорта. Вопрос только в том, куда бежать…

Одинцов порыскал в Интернете в поисках сообщений про убийство в мотеле. Снимки были бестолковые, короткие тексты – на немецком. Онлайн-перевод немногое добавил к рассказу Клары. Полиция не спешила делиться информацией с журналистами.

То, что удалось наскрести, Одинцов привычным способом отправил в очередном анонимном сообщении для следственной группы в Петербурге. Погибшие россияне – убийцы Салтаханова; с помощью Интерпола установить их имена несложно. Даже если документов нет или паспорта фальшивые – есть кадры видео из квартиры Одинцова, есть снимки с места убийства в мотеле и есть билеты на рейс из «Бен-Гуриона», откуда охотники летели в компании Бориса.

Когда следователи зашевелятся, с Евы и Одинцова будут сняты подозрения в причастности к убийству Салтаханова. Троица сможет вернуться в Петербург, а дома, как известно, и стены помогают, не говоря уже про помощь Сергеича и его ронинов. Лайтингеру комфортно действовать в Америке и в Европе? Что ж, пусть попробует справиться с Одинцовым в России.

Кроме того, имена охотников помогут выяснить, кто приказал им уничтожить Салтаханова и троицу. Если следователи и здесь не станут сидеть сиднем – они смогут как минимум приостановить начало новой охоты, а то и вовсе заставят отказаться от этой затеи.

Одинцову надо было выиграть время. Всё упиралось в то, насколько быстро его головастые компаньоны смогут разгадать тайну двух реликвий…

…а пока Ева и Мунин придумали хитроумный план. В начале сегодняшнего выступления историк, не выдавая секретов, расскажет про поиски Ковчега Завета. Ева даст комментарии о расшифровке текстов на скрижалях. По словам Рихтера, в зале соберутся серьёзные учёные. Вовлечь их в диалог – проще простого: достаточно перейти от монолога к вопросам и ответам. Лекция превратится в дискуссию, дискуссия – в ожесточённый спор. Мнений будет едва ли не столько же, сколько присутствующих. Учёные захотят высказаться и доказать свою правоту. Победа в споре троице не нужна, зато нужны свежие идеи, пускай даже противоречащие друг другу. А кроме идей – новая информация от специалистов в разных областях, которую самостоятельно не собрать.

Ева всё ещё не желала видеть Одинцова. Мунин, который рассказал ему про план, удостоился очередной похвалы, а в награду смог самостоятельно выбрать место для заказа еды. Одинцов опять использовал доставку, чтобы не покидать мини-отель без особой необходимости.

Он ел в своей комнате, просматривая файлы Зубакина. Надежда найти в них что-то ускользнувшее от внимания постепенно таяла. Мунин обедал в комнате Евы: они подбирали в Интернете картинки для своего выступления. Так троица скоротала время до появления Рихтера. Он подъехал на своей машине, забрал своих гостей и отвёз к месту выступления.

Арендованный зал был намного больше конференц-зала в музее – и куда скромнее того конгресс-холла в Израиле, где выступали Дилан Мэй с Борисом. Ева вспомнила бывшего мужа и едва удержалась от слёз.

– Что-то не так? Ты плохо себя чувствуешь? – обеспокоенно спросил Рихтер, когда она зашмыгала носом и стала промокать глаза уголком косынки. Впрочем, его тут же отвлекли: зрителям не хватало мест в зале – надо было срочно добавить стульев.

Две сотни слушателей поддались на трюк, задуманный Муниным и Евой. Всё прошло гладко. После вступления посыпались вопросы. Немногие умеют говорить коротко; к тому же каждый учёный считал своим долгом сначала поделиться своими теориями и только потом спрашивал. Споры сами собой возникали прямо в зале – троице оставалось внимательно слушать и мотать на ус интересные замечания.

Рихтер не обманул – на его приглашение откликнулись коллеги с широким научным кругозором. Когда Ева заговорила о способах расшифровки древних формул и упомянула искусственный интеллект, спорщики тут же вспомнили Дилана Мэя. Учёные-гуманитарии вполне ориентировались в теории Бома. Пару раз речь зашла про Урим и Туммим…

Мероприятие растянулось часа на три, хотя Рихтер предполагал от силы полтора часа с небольшим запасом. Ева и Мунин были в центре внимания – за столом на подиуме, к которому амфитеатром круто спускались ряды зрительских кресел. Одинцов сидел боком у края подиума, ближе к выходу, и смотрел не на компаньонов, а на публику. Рихтер клялся, что встреча закрытая – он лично аккредитовал каждого приглашённого. И всё же среди них могли оказаться люди Лайтингера. Одинцов внимательно разглядывал мужчин и женщин, запоминая лица. Пару раз он выходил из зала, но в фойе кроме охранников никого не встретил.

Все участники встречи говорили по-английски, учёные тоже. Рихтер сидел за столом рядом с Муниным и Евой. Время от времени он помогал то им, то учёным в зале; вставлял в диалог реплики на немецком и всё чаще поглядывал на часы. Наконец, ему пришлось поднять руку, призывая собравшихся к тишине.

– Дамы и господа, – сказал Рихтер, – надеюсь, вы получили от сегодняшней встречи такое же удовольствие, как и я. Увы, гостеприимство хозяев этого зала не безгранично. Позвольте от вашего имени поблагодарить наших уважаемых спикеров за интересное выступление. Всего доброго – и до новых встреч!

Дисциплинированные немцы потянулись к выходу. Нескольких наиболее важных зрителей Рихтер пригласил на подиум, чтобы представить Еве с Муниным. Это были не только учёные, но и любознательные политики высокого ранга. Одинцов держался рядом и среагировал на упоминание других городов, из которых приехали двое или трое. Вот то, что доктор прописал!

После дежурного обмена любезностями гости посетовали на то, что встреча была слишком короткой. Такая интересная и богатая тема заслуживает обсуждения без оглядки на срок аренды зала, говорили они.

– Мы тоже с удовольствием продолжили бы этот разговор, – улучив момент, сказал Одинцов, – но у нас отпуск. Иногда надо забывать о работе.

– А вы кто? – строго спросила сухопарая женщина в больших очках и с пушком на подбородке.

– Я менеджер, – с улыбкой ответил Одинцов. – Сопровождаю моих друзей в поездке и отвечаю за то, чтобы они проветрили мозги, отдохнули на природе, посмотрели Германию…

– Но сегодня вы почему-то не мешали своим друзьям работать, – заметил веснушчатый толстяк в костюме с галстуком.

Мунин пришёл на подмогу Одинцову.

– Считайте, что это наш скромный вклад в развитие международного сотрудничества, ради которого мы готовы работать даже в отпуске, – сказал он, а Ева промурлыкала с томным видом:

– Я открою вам секрет. Господин Рихтер – сама любезность. Ему невозможно отказать. К тому же нам хотелось отблагодарить его за прекрасную культурную программу.

Рихтер покраснел от удовольствия, и беседа приняла нужное направление. Гости предложили включить свои города в маршрут поездки, пообещав программу не хуже, чем в Кёльне. Одинцов ответил обещанием позвонить сегодня-завтра и записал телефонные номера собеседников. Утром троице предстояло освободить комнаты в мини-отеле: новая крыша над головой была сейчас очень кстати.

– Огромное спасибо, друзья, – сказал Рихтер, когда его коллеги откланялись. – Мои возможности гораздо скромнее, чем моя благодарность. Позвольте пригласить вас на дружеский ужин. Куда бы вам хотелось поехать?

– Домой, – сказал Одинцов. – Прости, сегодня у нас ещё есть кое-какие дела.

Мунин оценил предусмотрительность старшего товарища, который не стал афишировать его отношения с Кларой и намеченный поход в ресторан.

Рихтер привёз компанию в мини-отель. До закрытия музея оставалось немного времени.

– Я звоню Кларе, – сообщил Мунин и ушёл в свою комнату.

Ева отправилась к себе, Одинцов – к себе, но вскоре в его дверь заглянул Мунин с растерянным выражением лица.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Сперва Клара не брала трубку, а потом вместо неё…

– Подожди, – остановил его Одинцов, хватая зазвонивший телефон с долгожданным именем на дисплее. – Это Жюстина. Ну. наконец-то… Привет!

– Привет. – Голос в трубке был мужским. – Удивлён?

Одинцов мрачно молчал, и собеседник представился:

– Это Генрих Лайтингер. Помнишь меня? Пришло время поговорить.

45. Про заокеанскую экзотику и первый камень

Старый Вейнтрауб заслуженно считал своего единственного внука подонком и не желал иметь с ним ничего общего…

…хотя многие годы души не чаял в малыше Генрихе. Родители мальчика разбились на частном самолёте, и внук вырос у дедушки в Майами. Безграничные возможности старого Вейнтрауба позволили создать вокруг Лайтингера почти фантастический мир – сиротка ни в чём не знал отказа. Генрих рос, как многие другие отпрыски богатейших семей Америки: баловался наркотиками, устраивал грандиозные попойки, гонял по городу на мощном спорткаре, публиковал в Интернете откровенные видео с проститутками…

Любящий дедушка до поры смотрел на всё это сквозь пальцы и называл детскими шалостями, болезнями роста. Деньги помогали замять любой скандал; малыш Генрих каждый раз обещал Вейнтраубу взяться за ум. Старик был уверен, что внук скоро перебесится, остепенится – и понемногу войдёт в семейный бизнес.

Гром грянул, когда после выпуска из университета молодой Лайтингер отправился путешествовать. Он вырос на атлантическом побережье Штатов, нырял и катался на доске для сёрфинга во всех мало-мальски достойных тамошних местах. Теперь путь Генриха лежал на Тихий океан, в Новую Зеландию – рай для дайверов и сёрферов…

…только скоро выяснилось, что по соотношению количества байкеров к общему населению скромная островная страна опережает весь мир. По городам и дорогам на ревущих мотоциклах носилась целая армия: пять тысяч крепких парней, одетых в расшитые клёпаные куртки. Но не эта провонявшая бензином экзотика заставила бурлить кровь малыша Генриха.

Большинство байкеров Новой Зеландии были бандитами. Настоящими. Они дрались, насиловали, грабили, убивали, торговали наркотиками… На этом фоне прежние подвиги Лайтингера в самом деле смотрелись детскими шалостями – как и говорил старый Вейнтрауб. Генрих пожелал оторваться по-взрослому: он забросил сёрфинг с дайвингом, купил мощный мотоцикл и для начала стал байкером.

Байкеры объединялись в банды. Крупнейшая банда носила название Mighty Mongrel Mob, или попросту «Дворняги». Десятки отделений банды существовали по всей стране; система управления копировала жёсткую иерархию воинов древнего народа мáори.

«Дворняги» появились в конце шестидесятых годов. Банду создали потомки выходцев из Европы, которые гордились белым цветом кожи. Подчёркивать расовое превосходство над местными – маори и прочими полинезийцами – первым «дворнягам» помогала нацистская символика. Правда, ко времени появления Генриха подавляющее большинство «дворняг» уже составляли аборигены, но традиции сохранялись. Свастику и девизы нацистов темнокожие бандиты густо татуировали на лицах заодно с древними ритуальными рисунками. Обязательный платок-бандана у каждого был красным, как знамя Третьего рейха. Орден Железный крест на шее считался в порядке вещей. Многие байкеры носили вместо шлема эсэсовскую каску.

Из рассказов деда об истории семьи малыш Генрих знал, что прадед работал в «Аненербе» и числился в СС. У старого Вейнтрауба сохранились несколько фотографий отца – в мундире среди сослуживцев, на охоте с Герингом, на приёме у Гиммлера… Конечно, Лайтингер не стал делать на лице татуировок – со свастикой или без, – но куртку в эсэсовских молниях и шевронах дивизии СС «Мёртвая голова» носил с восторгом, чувствуя преемственность поколений.

Дедушка-миллиардер хотел видеть внука своим преемником в другом смысле и втолковывал с младых ногтей: любая покупка – это инвестиция, любое занятие – это бизнес, а бизнес – это стратегия. Малыш Генрих взглянул на Новую Зеландию стратегически. Если Mighty Mongrel Mob – крупнейшая здешняя банда, значит, надо подобраться к её руководству.

Сделать это оказалось даже проще, чем предполагал Генрих. «Дворняги» – банда этническая; байкеры из народа маори и других полинезийских племён совсем не жаловали белых. Но это – рядовые солдаты, пушечное мясо. Те, кто грабит, убивает и возит наркотики. Заработки у них грошовые. А Лайтингер с его стратегическим подходом собрался сделать из «Дворняг» большой бизнес.

Бандой руководил президент-маори. Малыш Генрих предложил ему две-три коммерческие схемы, до которых президент со своим штабом не додумались бы никогда в жизни. Успешная реализация этих схем принесла такие деньги, что вскоре у бандитов появился вице-президент Генрих Лайтингер – белый иностранец по виду и серый кардинал по сути.

Президент Mighty Mongrel Mob стал служить ширмой; высокая позиция Лайтингера никак не афишировалась. Его по-прежнему считали чудаком-экспатом и американским плейбоем, для которого распахнуты любые двери. Наследственную смекалку Генриха подкреплял университетский диплом финансиста. Солидный личный счёт, родство с Вейнтраубом и знакомства в Штатах помогли обрасти необходимыми связями сперва в Новой Зеландии, потом в соседней Австралии, а потом и в Европе. Лайтингер уверенно превращал банду с её отделениями в мощную корпорацию, которая распространила свою деятельность на австралийское побережье и другие континенты.

Рядовые «дворняги» не отказались от прежнего мелкого промысла, но главари байкеров стараниями Лайтингера вышли на совсем другой уровень. Они торговали наркотиками не в розницу, а оптом; собирали дань с перевозок и торговли, контролировали проституцию и отмывали деньги для клиентов со всего мира.

Когда Вейнтраубу стало известно, почему его внук застрял в Новой Зеландии, он пришёл в ужас. Попытки образумить малыша Генриха успеха не принесли – вице-президент бандитской корпорации всё крепче вставал на ноги, ворочал миллионами и позволял себе разговаривать с дедом на равных. Кончилось тем, что старик его проклял. Это решение звучало как угроза. Лайтингер не питал иллюзий насчёт Вейнтрауба, поэтому благоразумно держался от него подальше – до самой смерти миллиардера. Ради наследства малыш Генрих с командой «дворняг» срочно прилетел в Майами, где он вырос…

…а последующие события привели его в Кёльн. Звонком Одинцову начиналась финальная стадия операции, на которую Лайтингер за короткий срок потратил немало сил и средств. Это его не тяготило – он хорошо помнил слова Рокфеллера, которые частенько повторял ему Вейнтрауб: «Не надо бояться больших расходов, надо бояться маленьких доходов». Любые расходы меркли перед ошеломительным результатом, который предвкушал малыш Генрих. Отправляясь в путь из Новой Зеландии, он собирался завладеть только дедовской коллекцией, а теперь к нему в руки шли Урим и Туммим.

– Я всё про тебя знаю, – сказал Генрих, позвонив Одинцову с мобильного номера Жюстины. – Про тебя и твоих друзей. А ты, наверное, уже понял кое-что про меня и знаешь, чего я хочу. Нам обоим не нужен шум. Встретимся и договоримся. Жду через сорок пять минут в ресторане «Три святых короля». – Название он с удовольствием сперва произнёс по-немецки, а потом перевёл. – Это недалеко от тебя. Найдёшь.

– Найду, – согласился Одинцов. Разговор был окончен.

Стоявший в дверях Мунин тут же снова начал:

– Я говорю, ерунда какая-то. Звоню Кларе, а вместо неё отвечает мужик…

Одинцов молча плечом отодвинул историка, вышел в коридор и побарабанил пальцами в дверь Евы.

– Ты одета? – спросил он. Ева не ответила.

– Открой, пожалуйста, – подождав немного, сказал Одинцов. – Это срочно. Лайтингер звонил. Он взял в заложницы Жюстину и Клару.

– Как?!.. – ахнул Мунин, а Ева почти мгновенно распахнула дверь и выскочила в коридор, на ходу застёгивая блузку.

– Ресторан отменяется, – сказал компаньонам Одинцов. – Переодевайтесь в дорожное. Джинсы, футболки, как обычно. И собирайте вещи. Ева, моё барахло тоже собери, пожалуйста. Я уже не успею.

– А вы куда? – спросил побелевший Мунин.

– Пойду, с малышом Генрихом пива попью и потолкую по душам.

Время поджимало. Одинцов коротко проинструктировал компаньонов на случай, если в его отсутствие кто-то попробует проникнуть в мини-отель. Сказал, что делать, если он не позвонит через определённое время.

Что делать, если он не вернётся, Одинцов говорить не стал: зачем пугать раньше времени? А в нынешней ситуации не позвонит и не вернётся, скорее всего, значило одно и то же. Надо будет – сообразят. К тому же пока всё выглядело не настолько мрачно.

Лайтингер назначил встречу не в безлюдном месте, а в популярном ресторане. Вряд ли это ловушка. Если бы он хотел расправиться с Одинцовым – вполне мог сделать это раньше. И уж точно не стал бы превращать захват или убийство в шоу. Из этого Одинцов сделал вывод, что Лайтингер действительно хочет встретиться для разговора.

Мало того: похоже, его люди как минимум последние несколько часов не следили за троицей. Лайтингер знал, что до лекции они никуда не денутся. Знал место и время начала лекции, но не знал, как долго вся компания будет занята. Он захватил Клару; Мунин своим звонком подал сигнал, что они освободились, – и Лайтингер тут же позвонил с телефона Жюстины, давая понять расстановку сил…

За этими размышлениями Одинцов поставил сигнальные стаканы-колокольчики на рукояти оконных шпингалетов, как прошлой ночью; переменил рубашку и двинулся на выход.

– Вроде всё, – сказал он Мунину и Еве у дверей. – Вот я ушёл.

Самурайская формула прощания, помимо прочего, хороша тем, что в ней нет пафоса. Ушёл и ушёл. А вскоре будет ясно, доведётся ли Одинцову сказать: «Вот я пришёл».

Ещё днём исполнительный Сергеич отрапортовал, что доверенности для Евы и Мунина готовы. Выйдя на лестницу, Одинцов дождался, пока дверь за ним заперли на ключ. Когда лязгнул дополнительный засов, он отправил Сергеичу в мессенджере электронные адреса, по которым надо было через день-другой переслать копии доверенностей. Случись что, с оригиналами компаньоны тоже сами разберутся. С этой мыслью Одинцов знакомой дорогой зашагал в «Три святых короля».

Лайтингер обосновался за длинным столом с двумя татуированными телохранителями-«дворнягами», которые сопровождали его в Майами. Им уже принесли пиво. Первый телохранитель сидел рядом, второй напротив; оба угрюмо смотрели на Одинцова. Подойдя, он чуть развёл руки в стороны и повернулся кругом, показывая, что безоружен.

– Это лишнее, – усмехнулся Лайтингер, – не смущай людей.

Он сделал движение головой, и «дворняги» сдвинулись к дальнему краю стола; Одинцов занял место напротив Лайтингера.

– Что будешь пить? – спросил тот. – Я угощаю.

– Стаут, – коротко сказал Одинцов, и Лайтингер скривился:

– Фу… Стаут – это Ирландия, а мы в Германии. Редко здесь бываю, не могу отказать себе в удовольствии. Всё-таки родина предков… Советую «Кёльш», оно местное.

– Ром, пожалуйста, – сказал Одинцов подошедшему кельнеру. – «Закáпа», если найдётся.

Лайтингер оценил демарш и в упор взглянул на Одинцова.

– Ну, как знаешь. Ром так ром. Не будем тратить время. У тебя есть кое-что, нужное мне. У меня тоже есть кое-что… вернее, кое-кто. Думаю, ты не хочешь, чтобы они пострадали. Два камня за двух женщин – по-моему, разумная сделка.

– Возможно, – сказал Одинцов. Он говорил бесстрастно, не отводя взгляд. – Я хочу убедиться, что с женщинами всё в порядке.

По знаку Лайтингера телохранитель положил перед ним телефон. Лайтингер набрал номер. Когда ему ответили, он что-то сказал – видимо, на маорийском – и подтолкнул телефон через стол к Одинцову. Тот поднёс трубку к уху и услыхал рыдания Клары:

– Я боюсь… Господи, как же я боюсь… Они такие страшные… Пожалуйста, заберите меня отсюда… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

– Успокойся, девочка, – сказал Одинцов. – Слышишь? Успокойся и потерпи совсем немного. Всё будет хорошо, я тебе обещаю.

Кельнер принёс ром, но Одинцов не притронулся к бокалу. После паузы в трубке зазвучал усталый голос Жюстины.

– Привет, это я. Прости, что так получилось.

– Где они тебя взяли? – спросил Одинцов.

– В Кёльне, вчера вечером. Я из Нью-Йорка сразу полетела к вам. Хотела как-то помочь и передать документы на камни… Прости, что не предупредила. Думала, меня не выследят.

Одинцов по обыкновению быстро соображал. Виновата ли Жюстина в том, что Лайтингер добрался до троицы? Нет. Заканчивается пятое августа. Благодаря рекламе, которую Рихтер сделал в ночь со второго на третье, Лайтингер уже больше двух суток знает, где скрывается Одинцов с компаньонами. И знал за сутки до того, как Жюстина попыталась тайно улететь из Штатов. Он следил за ней, следил за троицей…

…но нападать не торопился, и теперь предлагает обмен. Видимо, «Чёрный круг» и бедняга Штерн убедили Лайтингера в том, что с троицей надо действовать очень осторожно. Поэтому он хочет получить Урим и Туммим по договорённости, а не отнять силой. Как достигнута договорённость – это дело десятое.

Недели полторы назад Вейнтрауб шутил насчёт предложения, от которого невозможно отказаться. Всерьёз такое предложение сделал его внук. Одинцову надо было выиграть время и хоть немного уравнять шансы. Документы на Урим и Туммим уже у Лайтингера в руках. Как только к нему попадут сами камни, троица и Жюстина с Кларой потеряют всякую ценность. Более того, они станут опасными свидетелями, от которых малыш Генрих поспешит избавиться. Он сразу же убьёт их всех, но потом, а не сейчас…

…и в нынешней ситуации даже отсрочка вполне устраивала Одинцова. Он попросил Жюстину:

– Присмотри за Кларой. А я тут разберусь.

– Хватит! – Лайтингер протянул руку за трубкой. – Они в порядке. Убедился?

Одинцов вернул телефон и всё тем же спокойным тоном сказал:

– Предупреди своих уродов, чтобы обращались с обеими, как с леди.

– Я бизнесмен. Я всегда гарантирую партнёрам качество товара, – осклабился Лайтингер.

– Мы не партнёры, – возразил Одинцов, – и Жюстина с Кларой – не товар. Это во-первых. Во-вторых, мне нужны гарантии, что никто не полезет в отель.

– А зачем? Твои друзья наверняка приготовились и ждут, а мы же с тобой решили не шуметь. – Лайтингер поднял кружку и сделал пару глотков. – М-м-м… Зря ты отказался. «Кёльш» прекрасен… Те двое не нужны, достаточно этих. Камни на стол, и через полчаса получишь своих женщин.

– Не так быстро. Скажи, чтобы привезли Клару. Один камень – одна женщина.

Лайтингер в некотором изумлении посмотрел на Одинцова.

– Ты ставишь мне условия?! Ты – мне?!

– Даже не пытаюсь. Это ведь ты бизнесмен, а я солдат. Говорю, как есть. Отдаёшь Клару – получаешь камень. А Жюстину оставляешь у себя до завтра.

– Почему?

– Потому что второго камня у меня нет.

Ухмылка сбежала с лица Лайтингера. Он напрягся и угрожающим тоном спросил:

– Что значит – нет? Где второй камень?

– Будет завтра. Получишь в обмен на Жюстину. Она дождётся. А девочку я заберу сейчас, пока с ней ничего не случилось… или пока она сама не наделала глупостей со страху. Так всем будет лучше. – Одинцов отхлебнул рому из небольшого бокала в форме тюльпана. – М-м-м… «Закапа», гватемальский! Вот это напиток, это я понимаю. А ты говоришь – пиво…

Теперь Лайтингер смотрел на Одинцова уже с интересом, пытаясь понять: что задумал этот странный русский? В самом деле у него нет второго камня, или это блеф? Почему он тянет с обменом? Чего может ждать? Если бы Одинцов мог обратиться к кому-то за помощью, он давно сделал бы это, а не скрывался. Хочет забрать девчонку и сбежать? Вряд ли. Старая стерва де Габриак остаётся заложницей, и даже если Одинцову на неё плевать, он прекрасно понимает, что люди Лайтингера не дадут ему уйти со вторым камнем.

Пожалуй, агенты «Чёрного круга» и Штерн были правы, и сам Одинцов не соврал: он – солдат, а не бизнесмен. Слишком прямолинеен и прост, без фантазий. У таких всё всегда в строгом порядке. Лайтингер подумал, что в Новой Зеландии бывший коммандо вполне мог бы возглавить одно из отделений банды. Дрессировать сотню-другую «дворняг» и держать округу в страхе…

– Ты не против? – нарушил молчание Одинцов. Не дожидаясь ответа, он издалека показал кельнеру пустой бокал с просьбой повторить заказ.

– Где второй камень? – снова спросил Лайтингер.

– Отдал на экспертизу. Не переживай, там не знают, что это такое. Просто старый камень. Завтра заберу, обменяю на Жюстину, и мы в расчёте. О’кей?

Лайтингер потянул паузу, допивая пиво. Когда на столе появилась новая порция рома, он скомандовал «дворняге»:

– Звони. Пусть везут девчонку.

К сказанному Лайтингер прибавил что-то на языке маори.

Одинцов достал свой телефон, тоже сделал звонок и произнёс несколько фраз по-русски.

– Если твои люди ещё вчера взяли Жюстину, почему ты не позвонил сразу? – спросил он, закончив разговор.

– Джет-лаг, – опять усмехнулся Лайтингер. – К здешнему времени привыкал. И не хотел мешать вашему выступлению. Серьёзные дела любят тишину, а это привлекло бы ненужное внимание.

Одинцов мысленно дополнил: «Заодно ты убедился, что мы беззащитны; изучил документы на Урим и Туммим и вычислил Клару, похитить которую было проще, чем Еву или Мунина».

В ожидании, пока привезут Клару, они с Лайтингером договорились о том, как будут обменивать Жюстину на второй камень. Это заняло немного времени благодаря новозеландскому опыту: Лайтингер постоянно имел дело с людьми, которым не доверял – и которые не доверяли ему. Одинцов лишь немного изменил предложенный план. Лайтингер согласился без возражений. Ему было всё равно – он знал, что после передачи второго камня троица и де Габриак с девчонкой проживут недолго. Со стороны мужчины выглядели добрыми приятелями, заглянувшими под вечер в пивной ресторан, чтобы немного выпить и перекинуться парой слов.

Когда у телохранителя запиликал телефон, вопросов про завтрашний день у Одинцова уже не осталось. «Дворняга» поднёс телефон к уху, мгновение послушал и кивнул Лайтингеру.

– Расплатись, – велел ему Лайтингер, а сам в сопровождении второго телохранителя направился к выходу, кивком пригласив Одинцова следовать за собой.

Выйдя на оживлённую вечернюю улицу, Одинцов прикурил сигарету. Уговор уговором, но неизвестно, что на уме у Лайтингера и сколько у него людей, а тлеющая сигарета в умелых руках – тоже оружие. Когда они отошли от ресторана метров двадцать, Лайтингер остановился и сказал Одинцову:

– Товар доставлен.

У поребрика был припаркован микроавтобус с тонированными стёклами – вроде того, на котором ездил Родригес. Телохранитель откатил дверь, позволяя Одинцову с середины тротуара заглянуть в просторный салон. Ближнее пассажирское кресло занимал ещё один «дворняга» с татуированным лицом. На дальнем сиденье странно скособочилась Клара в официальном костюме – её выманили и увезли прямо из музея. Зарёванное лицо девушки покраснело и отекло, взгляд бессмысленно блуждал.

– Что с ней? – спросил Одинцов. Лайтингер сделал телохранителю знак закрыть дверь и со смешком ответил:

– Пила и не закусывала. У нынешней молодёжи ужасное воспитание… Не беспокойся, это просто шнапс. Много шнапса. На всякий случай. Я держу слово. Когда привезут камень?

– Уже привезли, – сказал Одинцов, доставая из кармана замшевый чехол.

– Так просто? – недоверчиво переспросил Лайтингер.

Он стоял на людной улице в центре старого Кёльна с русским солдатом, на ладони которого чернел кругляш с ивритской надписью. Бесценная реликвия из Библии. Древний ключ, без которого не работает Ковчег Завета, как перед смертью рассказал Штерн… Это не укладывалось в голове.

– Так просто, – подтвердил Одинцов, перевернул камень белой стороной вверх и сжал руку в кулак. – Я тоже держу слово. Скажи, чтобы Клару выпустили.

Лайтингер сощурился.

– Почему я должен верить, что это настоящий камень?

– Другого у меня нет, – невозмутимо сказал Одинцов. – И взять было неоткуда: как только ты позвонил, я сразу пришёл сюда… У тебя документы Жюстины с провенансом. Там должны быть и описания, и фотографии. Сама Жюстина тоже у тебя. Скажи, чтобы Клару выпустили.

Одинцов неторопливо убрал камень обратно в чехол. Лайтингер с усилием оторвался от этого зрелища, перевёл взгляд на телохранителя и скомандовал:

– Отдай девчонку!

В мини-отель Одинцов привёз Клару на такси. Турок-водитель по дороге с любопытством поглядывал в зеркало заднего вида на колоритную пару: немолодого иностранца, к плечу которого крепко прижималась очень пьяная девушка в строгом пиджаке. Она всхлипывала и бессвязно лопотала по-немецки, а он гладил её по стриженым волосам и успокаивал на непонятном языке.

46. Про логистику и полицейский разворот

– Вот я пришёл, – сказал Одинцов, сдавая на руки компаньонам Клару, которая едва стояла на ногах. – Займитесь!

В ресторане он умолчал о том, что собирался не скорректировать, а серьёзно изменить план Лайтингера. И первым делом ему срочно была нужна машина, но не из каршеринга или проката.

Одинцов позвонил Рихтеру.

– Маркус, дружище, – сказал он, – прости, что так поздно беспокою. Во всём Кёльне у тебя самое большое и доброе сердце. Ева требует, чтобы я покатал её по ночному городу. Пристала с ножом к горлу… Очень прошу, одолжи свой «фольксваген» до завтра.

Рихтер помнил щедрый вчерашний подарок Одинцова и успех сегодняшнего выступления Мунина с Евой, поэтому не стал возражать. Одинцов съездил на такси к нему домой, получил ключи от машины и забрал «фольксваген» со стоянки. Около получаса он кружил по Кёльну. Убедившись, что слежки нет, Одинцов приехал к мини-отелю, нашёл парковочное место в улочке по соседству и там ещё повозился, готовя машину к предстоящему дню.

Тем временем Ева сняла костюм с окончательно раскисшей Клары и таскала её между туалетом, душем и своей комнатой. Клару тошнило. Мунин по команде подносил крепкий сладкий чай, который Ева почти насильно вливала в девушку. К возвращению Одинцова заложница стала приходить в чувство, поплакала – и уснула, калачиком свернувшись на кушетке Евы.

Полночи с пятого на шестое августа компаньоны бодрствовали. На тесной кухне Одинцов рассказал о подробностях сделки с Лайтингером. Ева переспросила:

– Ты отдал ему камень?!

– И завтра отдам второй, – подтвердил Одинцов.

– Нельзя отдавать. Нас же убьют, – сказал перепуганный Мунин.

Одинцов посмотрел на него исподлобья.

– Что ты предлагаешь? Убежать? А Жюстину оставить этим?.. – Присутствие Евы удержало его от грубого слова. – Можно было тогда и Клару оставить. Одной больше, одной меньше… Какая разница? Зато камни при нас, мы целы…

– Он совершенно другое имел в виду, – вступилась за историка Ева. – Камни отдавать нельзя, даже если они – как пульт без батареек. Мы за них отвечаем. А как только отдадим второй камень, нас всех точно убьют. И нас, и Клару, и Жюстину.

– Это мы ещё посмотрим, – сказал Одинцов. – Есть идея…

Когда он закончил объяснять свой план, компаньоны помолчали, осмысливая услышанное. Мунин со вздохом сказал:

– Круто, конечно. Только так не бывает.

– Думаешь, получится? – спросила Ева.

– Если сработаем все вместе, как часы, получится в лучшем виде, – пообещал Одинцов. – Давайте карты смотреть. Времени мало, ваши мозги понадобятся… Конрад Карлович, кончай дрожать и тащи сюда макбук. Работа лишние мысли отгоняет.

Ближе к утру Мунин был отправлен спать к себе, а Ева заняла комнату Одинцова – на её кушетке продолжала посапывать Клара. Сам Одинцов ещё раз проверил всё, что они напридумывали; преодолел соблазн – тихонько лечь к Еве под бочок, и второй соблазн – вскрыть свободную комнату с кроватью. Он задремал на привычном месте у двери, с мачете под рукой, хотя догадывался, что нужды в этом уже нет.

Ранний подъём отличался от обычного только тем, что теперь к троице примкнула Клара. Спросонья она испугалась, не понимая, где находится, и почему на ней надета просторная мужская футболка, которую Ева позаимствовала у Одинцова. Девушку сразу взяли в оборот, чтобы не было времени вспоминать и оплакивать вчерашний день. Умывание, завтрак – всё происходило по-военному быстро и чётко. Сказывалась решимость, которую Одинцов ночью вселил в компаньонов. Клара молча выполняла команды Евы, но когда снова надела костюм – заявила:

– Я иду в полицию.

– Забудь, – приказал Одинцов. – Никакой полиции.

Девушка помолчала ещё немного, набралась храбрости и спросила:

– Значит, вы русская мафия?

Мунин театрально фыркнул и закатил глаза – мол, сколько можно об одном и том же?!

– Угу, очень русская, – саркастично подтвердила Ева, обеими руками взбивая курчавые смоляные волосы над шоколадным лбом.

– Мафия в России – всё равно что басмачи на Сицилии, понятно? – сказал Одинцов.

– Нет, – призналась Клара. Она не знала, кто такие басмачи.

– У нас проблемы с бандитами из Новой Зеландии, – пояснил Одинцов. – У тебя, кстати, тоже. Дойдёт дело и до полиции, потерпи… Так, ты готова? Тогда все на выход. Начинаем, как договорились!

Вещи троицы были собраны ещё с вечера. Пока Мунин заказывал такси, Одинцов сделал звонок на мобильный Жюстины; потребовал у Лайтингера, чтобы она сказала хотя бы несколько слов, как вчера, и сообщил:

– Мы уже едем за камнем.

К отелю пришли два такси. Погрузив багаж, в первую машину села Ева, во вторую – Мунин с Кларой. Оставлять девушку без присмотра сейчас было нельзя.

– Мне же на работу надо, – напомнила Клара.

– Забудь, – тоном Одинцова велел Мунин, а сам Одинцов добавил:

– Рихтер не зверь. Отправь ему SMS, потом разберёмся.

Он оставил ключи от мини-отеля в почтовом ящике, дошёл до «фольксвагена», и по его сигналу три машины покатили в разные части Кёльна. Люди Лайтингера могли следить за отелем, но не могли проследить за разделившейся компанией или угадать, в какой из машин окажется камень.

Одинцов забрал Рихтера из дому и повёз в музей. По пути он сказал:

– Прости, что пользуюсь твоей добротой, но… Мне надо прямо сейчас забрать Урим и Туммим.

– Ты же сам просил сделать экспертизу! – удивился Рихтер. – А это не пять минут. Нужно какое-то время. Люди работают…

Одинцову пришлось врать.

– Ночью из Штатов звонила мадам де Габриак. Сказала, что она в аэропорту, срочно летит к нам, и чтобы я встретил её с камнем. Почему так – понятия не имею… Скажи, где забрать камень. Я съезжу туда-обратно и верну машину, о’кей? С меня полный бак.

Высадив археолога перед входом в музей, Одинцов помчался к эксперту. В ожидании, пока он заберёт камень, Ева и Мунин с Кларой путешествовали по Кёльну затейливыми маршрутами, делая намеченные остановки у магазинов, чтобы тянуть время и сбивать с толку возможную слежку.

– Всё в порядке, – сообщил им по телефону Одинцов, когда вышел от эксперта и снова сел за руль. Это был сигнал к общему сбору.

Два такси и «фольксваген» встретились в нескольких сотнях метров от Кёльнского собора, возле банка. Компаньоны оставили вещи в машинах и одновременно вошли в здание. Им надо было держаться вместе, а множество людей и охрана в просторном холле гарантировали безопасность.

Лайтингер ждал на диване для посетителей в обществе неотлучных «дворняг». Увидав их лица с татуировками, как у вчерашних мучителей, Клара невольно прижалась к Мунину. Они в обнимку сели на диван у противоположной стены. Ева села рядом. Все трое демонстративно не обращали внимания на бандитов.

Лайтингер с Одинцовым вдвоём подошли к менеджеру, арендовали банковскую ячейку и отправились в хранилище. Там Одинцов продемонстрировал второй камень и положил его в стальной короб. Ячейку заперли на два ключа: первый достался Лайтингеру, второй забрал Одинцов. Снова открыть ячейку могли только они вместе – или тот, у кого будут оба ключа. Теперь оставалось отъехать подальше от банка и обменять ключ на Жюстину. После этого по уговору Одинцов со своей компанией отправлялся на все четыре стороны, а Лайтингер снова ехал в банк и забирал камень.

Вернувшись в холл, Одинцов подсел к товарищам, а Лайтингер с «дворнягами» вышел на улицу, где их поджидал «мерседес». Когда бандиты укатили прочь, из банка к своему такси вышла Ева. Чуть погодя следом за ней показались Мунин с Кларой и сели во вторую машину. Оба такси поехали в разные стороны…

…но у их маршрутов была общая конечная цель – пункт каршеринга. Ночью Ева зарегистрировалась в местной системе; сейчас она взяла свободную машину. Мунин забрал вещи у таксистов и переложил к Еве в багажник. Клару посадили на заднее сиденье, историк устроился рядом с ней, Ева заняла место за рулём и позвонила Одинцову:

– Мы готовы.

По этому сигналу Одинцов тоже вышел из банка и на «фольксвагене» Рихтера двинулся к выезду из города по направлению к Дюссельдорфу. Он повторял путь Евы…

…которая опережала его на несколько километров. За её спиной на заднем сиденье Мунин перешёптывался с Кларой. А Ева смотрела на дорожные указатели и вспоминала недавнюю мечту – побывать в Дюссельдорфе, столице германской моды, и порадовать себя обновками в тамошних бутиках. Мечта почти сбылась: Ева ехала в нужную сторону, только совсем по другому делу.

Для успеха затеи Одинцову нужен был оживлённый трафик. Ночью, планируя маршрут, он присмотрел на спутниковых картах автобан А57. Но на скоростном шоссе неудобно останавливаться, и машины там гоняют слишком быстро. Поэтому выбор пал на дорогу, проходящую правее, через небольшие городки – ближе к Рейну.

– Я на региональной трассе В9, – сказал Одинцов, позвонив Лайтингеру. – Догоняйте.

Следующий звонок был адресован Еве.

– Рассказывай, где вы и что видите.

Они ехали, не прерывая связь. Одинцов хотел успокоить компаньонов: пустая болтовня позволяла им расслабиться и не думать об опасности, которая становилась всё ближе.

Сохраняя дистанцию, машины друг за другом без приключений проехали через Ворринген и Дормаген. Чистенькие аккуратные немецкие домики, утопавшие в зелени, выглядели картинками с рекламных плакатов и настраивали на пасторальный лад.

– Проезжаем Санкт Петер, – сообщила Ева. Название у этого городка километрах в тридцати к северу от Кёльна было удачное: взгляд петербуржца Одинцова сразу отметил его на карте. И место вполне годилось.

– Внимание, – сказал Одинцов, – не проскочи поворот.

Ева проехала по Дюссельдорферштрассе, на выезде из Санкт Петера на большом перекрёстке свернула вправо на Захтлебенштрассе и вскоре остановилась, включив аварийный маячок.

– Мы на месте. Ждём, – отрапортовала Ева.

– Принято, – сказал Одинцов. Разговор был закончен.

Ева пересела на место пассажира, а Мунин, выйдя из машины, принялся неторопливо протирать тряпкой стёкла.

Вскоре по Дюссельдорферштрассе проехал Одинцов. Не сворачивая, его «фольксваген» миновал перекрёсток, перестроился в правый ряд и через полсотни метров припарковался на обочине. От перекрёстка и дальше вдоль дороги шелестела густая роща, в точности как на карте.

Одинцов затянул ручной тормоз и позвонил Лайтингеру.

– Я на месте. Жду, – подражая Еве, сказал он.

Ждать пришлось недолго, к тому же до появления бандитов Одинцову надо было закончить кое-какое деликатное дело. Он уже курил в окно под сухое щёлканье аварийки, когда мимо прошуршал «мерседес» Лайтингера.

Машина остановилась в нескольких десятках метров впереди «фольксвагена». Одинцов предупредил по телефону:

– Двигатели не глушим.

– Излишние предосторожности, – откликнулся Лайтингер. – Тебе нечего бояться. Ваша компания мне глубоко безразлична. Меня интересует только камень.

– Двигатели не глушим, – повторил Одинцов, и Лайтингер хмыкнул:

– О’кей, как скажешь.

Вчера они договорились, что Одинцов назначает место, где Лайтингер отдаст ему свою машину с Жюстиной, а взамен получит машину с ключом от банковской ячейки. Не привлекая внимания, они просто пересядут из машины в машину и разъедутся, кто куда. Минутное дело.

Лайтингер с двумя телохранителями ждал возле «мерседеса». Двигатель машины работал, стекло задней двери было опущено. Подойдя, Одинцов увидел ссутулившуюся Жюстину.

– Привет, – сказал ей Одинцов. – Как дела?

Глядя в пол, Жюстина молча показала на запястьях наручники, опушённые ярким синтетическим мехом. Наручники были куплены в секс-шопе – так издевательски Лайтингер отомстил за своё поражение в Майами. Голос Жюстины звучал глухо:

– Нельзя отдавать ему камни.

Она вскинула голову и посмотрела на Одинцова. Двое суток в плену не прошли даром. Красивое лицо Жюстины осунулось, без макияжа стали видны морщинки, но покрасневшие глаза горели яростным огнём.

– Нельзя, слышишь? Нельзя! – повторила она.

– У меня нет выбора, – сказал Одинцов. – Ничего, сейчас поедем домой.

– Где ключ? – спросил Лайтингер.

– В машине, – неохотно процедил Одинцов. – Забирай, и мы в расчёте.

На губах Лайтингера мелькнула обычная усмешка.

– Идём, покажешь.

Одинцов нахмурился.

– Зачем? Ключ на водительском сиденье… О’кей. Только уроды твои пускай впереди идут. Не хочу получить нож в спину.

Он хитрил. Лайтингер старается не привлекать к себе внимания, значит, вряд ли его телохранители полезут в драку рядом с оживлённой трассой. Движение здесь медленнее, чем на автобане, и свидетели едут сплошным потоком. Любой из них, заметив неладное, в момент вызовет полицию. У Одинцова руки чесались – поломать бандитам челюсти, но Лайтингеру он показал, что боится.

Лайтингер поддался на хитрость и уже праздновал победу. Он презрительно скривился:

– Ты не солдат, а трус.

– Я не трус, я жить хочу, – проворчал Одинцов.

Жюстину оставили в «мерседесе». Лайтингер знал, что пленница не попытается бежать, пока он не отпустит Одинцова. Четверо мужчин гуськом направились по обочине к «фольксвагену». Впереди быстрым шагом шёл телохранитель, следом – прогулочной походкой – Лайтингер. Второй «дворняга» отделял его от Одинцова, который держался последним.

Когда первый телохранитель открыл дверь машины, Лайтингер остановился в ожидании, пока тот принесёт ему ключ от ячейки. Взяв ключ, он повернулся к Одинцову и хотел что-то сказать, но не успел: глаза его полезли на лоб, а лицо перекосила странная гримаса. Рукой с ключом Лайтингер ткнул в сторону оставленного «мерседеса». Одинцов услышал за спиной рёв двигателя; глянул через плечо…

…и увидел, как «мерседес», проворачивая колёса в клубах сизого дыма от резины, спалённой об асфальт, рывком сдал назад – и вдруг лихо развернулся на сто восемьдесят градусов. За рулём сидела Жюстина.

За годы службы в полиции она научилась многому. Делать полицейский разворот её тоже учили. Стоило мужчинам отойти подальше, как Жюстина ловко проскользнула с заднего сиденья на водительское место. Скованными руками одновременно переключать передачи, крутить руль и орудовать ручным тормозом – нерешаемая задача, но у «мерседеса» ручник включают ногой, поэтому манёвр удался.

Отточенные движения Жюстины были молниеносны.

Рычагом коробки передач она включила задний ход и выжала газ. Мощный двигатель рванул машину с места, через считаные метры набрав нужную скорость.

В следующую секунду Жюстина резко повернула руль на четверть оборота влево, и капот «мерседеса» начал разворачиваться вправо. Передние колёса понесло.

Теперь Жюстина ещё быстрее выкрутила руль на пол-оборота вправо. Придерживая его локтем, она включила нейтральную передачу и тут же что есть силы упёрлась ногой в педаль ручного тормоза, намертво блокируя задние колёса.

Когда через мгновение «мерседес» уже сделал половину разворота, он оставался на обочине, но багажник вылез поперёк дороги. Летевший на него кабриолет завизжал покрышками по асфальту и вильнул в левый ряд. Машины, которые шли следом за кабриолетом, тоже стали тормозить и вилять. Некоторые пересекали разделительную линию, выезжая на встречную полосу. Сумятица перекинулась и туда. Грянула какофония автомобильных гудков.

От стремительных движений наручники даже в меховой опушке больно резали запястья, но сейчас было не до этого. Ломая ногти, Жюстина слева от себя рванула скобу, отпускающую ручник; справа – рычагом коробки передач включила скорость и снова ухватилась за руль. Она выровняла машину, которая закончила разворот; утопила в пол педаль газа и стартовала по обочине навстречу движению.

Всё это заняло несколько секунд.

Мужчины остолбенели, но как только «мерседес» полностью развернулся в их сторону, Лайтингер заорал что-то нечленораздельное и сиганул с обочины к роще. Первый телохранитель метнулся за руль «фольксвагена»…

…а второй в два прыжка подскочил к Одинцову, замахиваясь на ходу. Его здоровенный кулак целил в голову. Будь Родригес ещё жив, он похвалил бы своего ученика. Пригнувшись, Одинцов нырнул бандиту под локоть и нанёс всего два удара: парализующий – сверху вниз кулаком в пах – и смертельный – снизу вверх костяшками согнутых пальцев в горло.

«Дворняга» ещё не успел упасть, когда прогремели два взрыва.

Первым подскочил на месте «фольксваген»: машина лопнула, как консервная банка. Стёкла брызнули в стороны, из салона ударило ослепительно яркое пламя, двери отвалились, капот своротило на сторону… Одинцов не испытывал угрызений совести – он жалел только, что Лайтингер сбежал. Война – дело солдат, а гражданских трогать нельзя. Захватив Клару и Жюстину, бандиты подписали себе смертный приговор.

Одинцов использовал весь пластит, которым разжился в мини-отеле. Ночью он плотно набил взрывчаткой консоль между передними сиденьями «фольксвагена», и только что в ожидании бандитов закончил деликатное дело – установил взрыватель. Кольцо чеки было привязано к затянутому до предела рычагу ручного тормоза, оба усика разогнуты, один обломан. Стоило телохранителю отпустить ручник – и чека выскользнула, как по маслу. Запал гранаты сработал секунды через три…

…а на четвёртую – следующим взрывом разнесло салон «мерседеса». Лайтингер спешил разделаться со всеми, кому было известно про камни и про похищение. Одинцов приехал за Жюстиной без компаньонов? Не беда. Эти двое – матёрый коммандо и экс-президент Интерпола – представляли для Лайтингера главную угрозу. Без их защиты остальным троим оставалось жить совсем недолго.

Машина Жюстины была тяжелее «фольксвагена», и люди Лайтингера заложили в неё меньше взрывчатки, чем Одинцов, но достаточно, чтобы разворотить салон. Из-под капота повалил жирный дым с языками пламени. Дёрнувшись вправо, «мерседес» на скорости лоб в лоб столкнулся с микроавтобусом. Обе машины вынесло на встречную полосу – и там гружёная фура впечатала их в малолитражку, которая шла впереди…

…а дальше сработал принцип домино: скрежет и тяжкие удары сталкивающихся машин прибавились к тоскливому вою гудков.

Спасти Жюстину из груды коптящего искорёженного металла было уже невозможно. Теперь Одинцову предстояло спасать живых. Лайтингер скрылся в роще. Искать его – значило впустую потратить время или глупо нарваться на пулю: главарь бандитов мог быть вооружён. Ещё хуже, если Лайтингер первым наткнётся на Мунина и Еву с Кларой, которые ждали на Захтлебенштрассе, всего в полусотне метров за поворотом. Одинцов со всех ног бросился туда.

Ева припарковала машину у обочины с редкими деревцами, возле серой коробки гигантского склада. Мунин оправдывал стоянку в несуразном месте и старательно драил тряпкой стёкла. Через полчаса Еве с Кларой надоело сидеть в салоне; они вышли наружу размяться.

– Чище уже некуда, – сказал Мунин.

– Фары протри, – посоветовала Ева.

Вздохнув, историк принялся за работу. Вдруг за рощей, которая тянулась от перекрёстка и загораживала от них Дюссельдорферштрассе, оглушительно бабахнуло – раз, другой…

– Oh my Goodness! – упавшим голосом произнесла Ева.

– Oh mein Gott… – пискнула Клара и прикусила кулак, чтобы не закричать. По её щекам потекли слёзы.

Машины на перекрёстке тормозили, там стала собираться пробка. Из-за рощи к небу поплыл чёрный дым. Переглядываясь в растерянности, компания заметила бегущего Одинцова. Мунин крикнул:

– Что случилось?

– В машину, в машину! – подбегая, махнул рукой Одинцов. – Быстрее!

Он толкнул Мунина к задней двери, а сам прыгнул на водительское место.

– Где Жюстина? – спросила Ева, усаживаясь рядом.

Одинцов заговорил, когда они отъехали от перекрёстка подальше.

– Убили Жюстину. Лайтингер сбежал.

Он сделал километровый крюк вдоль окраины Санкт Петера, огибая складские терминалы, снова вырулил на трассу В9 и повёз компанию обратно в Кёльн.

47. Про бриллиантовый дым и ночь в роскоши

– Вообще мы должны благодарить китайцев. – Мунин отхлебнул кофе из девчачьей кружки с разноцветными муми-троллями. – Будда Шакьямуни жил в Индии, но «Алмазную сутру» напечатали именно в Китае… Это самая древняя печатная книга, я её видел в Британской библиотеке, – пояснил он. – Там собраны чувства и мысли Будды. А первые слова, которые он сказал, когда вышел из Просветления, записаны в «Цветочной сутре». Её тоже перевели китайцы примерно полторы тысячи лет назад…

– Ты начал про Сяньшоу, – напомнил Одинцов, и Мунин поспешил сказать:

– Я как раз про него. Этот Сяньшоу был монахом и самым известным комментатором «Цветочной сутры». Его приставили учить императрицу Ву. Буддизм вообще штука тонкая, а тут надо вкладывать мысли просветлённого Будды в голову женщины. Тяжёлая задача, сами понимаете.

– У женщин мозги получше, чем у некоторых, – сердито заметила Ева.

– Речь про древнюю императрицу, а не про присутствующих здесь дам, – выкрутился Мунин. – Так вот, Сяньшоу решил объяснять наглядно и придумал специальную конструкцию. Он велел укрепить зеркала на потолке большой комнаты, зажёг светильник и предложил императрице посмотреть вверх. Ву посмотрела и ахнула. Каждое зеркало отражало свет лампы, учителя, её саму – и остальные зеркала под разными углами. Представляете, да?.. Императрица увидела бесконечное число отражений. Потом Сяньшоу положил перед ней на столик посередине комнаты бриллиант. В его маленьких гранях отражалась бесконечность, которую создавали зеркала на огромном потолке. Потолок можно было увеличивать, а бриллиант уменьшать, но суть оставалась прежней: в бесконечно малом умещалось бесконечно большое. Одновременно сам бриллиант бесконечное число раз отражался в зеркалах. То есть бесконечно большое содержало бесконечно малое, которое содержало бесконечно большое, и так далее.

– Замысловато, – сказал Одинцов. – И красиво. Бесконечные бриллианты… Как раз для женщины.

Сам того не желая, он подловил Еву, которой пришло на память ожерелье Патиалы из хранилища Вейнтрауба. Ева сверкнула глазами и спросила:

– Клара, у тебя ещё кофе есть?

Вернувшись в Кёльн, троица переводила дух у Клары – в маленькой съёмной квартире-студии. После всего произошедшего надо было собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Полицейский разворот, который сделала перед смертью Жюстина, круто развернул ход событий. Одинцов не собирался никуда ехать на «мерседесе» Лайтингера: он для того и велел, чтобы компаньоны ждали в машине поблизости. Жюстине надо было потерпеть всего каких-то пару минут, но она решила действовать – и погибла, спугнув главного бандита с ключом от банковской ячейки.

– Что мы имеем? – вслух рассуждал Одинцов. – Урим и Туммим у Лайтингера, документы на камни тоже. Про это никто не знает, кроме нас. И про похищение. Значит, мы для него – цель номер один…

Сперва Ева и Клара со слезами слушали рассказ о гибели Жюстины. Мунин тоже хлюпал носом. Но постепенно размеренная неторопливая речь Одинцова заставила следить за его рассуждениями. Человеческое сознание блокирует то, чего не может вынести, а для этого хватается за всё, что может отвлечь от тягостных мыслей. Одинцов использовал это, возвращая компанию к жизни: сейчас надо было не Жюстину оплакивать, а о себе позаботиться. Даже после потери телохранителей у Лайтингера хватало бандитов для охоты на Одинцова со спутниками. За минувшие сутки ситуация радикально изменилась, но вопрос оставался прежним: куда бежать?

Пока Одинцов говорил, Клара заплаканными глазами смотрела на чётки в его руках, а когда он отвлёкся в поисках сигарет, прошептала Мунину:

– Похоже на ожерелье Индры.

– Оно было бриллиантовое, – откликнулся всезнайка.

– Ожерелье Индры – это что? – немедленно спросил Одинцов. – Ну-ка, рассказывайте!

Для того, чтобы переключить внимание компаньонов, годилась любая тема. Клара заговорила про Индру, а он стал думать о неприятных сюрпризах, которые ждут полицию Кёльна, и о ближайшем будущем.

На трассе В9 после взрыва двух машин произошла массовая авария. Там уже собралась туча полицейских. За рулём одной машины они обнаружат тело женщины в наручниках. За рулём другой – труп здоровенного полинезийца. Может, у обоих уцелели документы. Может, нет. Что дальше? Исследование останков, тесты ДНК… Через некоторое время подтвердится, что женщина – экс-президент Интерпола, а мужчина – бандит из Новой Зеландии. Связь двух взрывов очевидна, хотя совершенно неясна. Сочетание жертв – более чем странное. Следователи набросятся на дело с удесятерённой энергией.

Лайтингера по «мерседесу» вычислить не удастся – наверняка машина или угнана, или взята в аренду на чужое имя, раз он собирался её взорвать. Одинцов из тех же соображений позаимствовал «фольксваген», рассчитывая сразу после встречи на трассе сообщить Рихтеру про угон. Эту версию подтвердили бы тела погибших.

Когда Одинцов сидел в банке и ждал звонка Евы, ему позвонил Рихтер.

– Дружище, ты обещал забрать камень и сразу вернуть авто, – с укоризной напомнил он. – Прости, но у меня были кое-какие планы…

Пришлось Одинцову просить прощения и объясняться. Как всегда, он по возможности говорил правду. Мол, Жюстина уже прилетела, но вместо встречи просила срочно съездить в банк со своим знакомым. Так что, мол, они с Жюстиной встретятся и первым делом пообедают в компании Рихтера, чтобы загладить вину.

После освобождения Жюстина должна была помочь Одинцову сбить полицию с толку насчёт взорванной машины с тремя трупами в салоне. В результате труп оказался один, только и у Жюстины уже не спросишь совета. Зато Рихтера скоро спросят, как его «фольксваген» с парой килограммов пластита попал на трассу В9, где рванул заодно с «мерседесом». Рихтер честно скажет, что со вчерашнего вечера на машине ездил Одинцов со своей компанией и собирался утром встречать мадам де Габриак. Заварится совсем нешуточная каша…

…поэтому всей компании надо уносить ноги как можно скорее и как можно дальше, думал Одинцов. А Клара, спеша забыть про пережитые ужасы, рассказывала про Индру.

– Он считался повелителем грома и молний, и верховным богом всех индийских богов, – говорила она. – Люди верили, что ожерелье Индры заполняет мировое пространство. Это такая сеть из сверкающих камней, как у вас…

– Сеть с бриллиантами в узлах, – снова сказал Мунин.

– Не обязательно с бриллиантами, – возразила Клара, – бусины могли быть из любых драгоценных камней. Главное, что в каждой бусине отражаются все остальные бусины, и каждая бусина отражается во всех остальных. Бесконечное отражение. Всё в одном, одно во всём, всё во всём и одно в одном.

Ева удивилась:

– Эта история действительно такая древняя?

– А что тебя смущает? – не понял Мунин.

– Если убрать экзотику, похоже на теорию Бома, – ответила Ева. – Всё в одном, одно во всём… Голографическая модель Вселенной.

– Конечно, – согласилась Клара.

Мунин хлопнул себя ладонью по лбу и посетовал Одинцову:

– Вот я дурак! Я же сто лет знаю про Индру, и Ева говорила про теорию Бома, и Клара с голограммами работает… Всего-то надо было связать одно с другим и третьим!

Историк поспешил реабилитироваться. Он рассказал про китайца Сяньшоу, который открывал глубины мудрости просветлённого Будды. Рассказал про зеркальную конструкцию, где бесконечное число раз отражался бриллиант, в котором отражалась бесконечность. Рассказал, что Сяньшоу считал свою конструкцию несовершенной, потому что она отражала только миг из бесконечного движения Вселенной, – только настоящее, без прошлого и будущего…

– Умеешь удивлять, – похвалил Одинцов. – Если бы я тебя не знал, никогда не поверил бы, что у человека в голове помещается столько всего. Как ты это делаешь? Не понимаю.

Польщённый Мунин смутился.

– Тренировка. Я же, можно сказать, всю жизнь только этим… А знаете, что меня зацепило? Книжка про Древнюю Грецию. В детском доме, в библиотеке. Рваная, без обложек, просто блок страниц. Но интересная до жути. Я её прятал, чтобы не выбросили… Там была история, как знаменитый поэт Симонид выступил на большом пиру и ушёл, а в доме рухнула крыша. Пожар начался… В общем, люди погибли, много людей. Тела из-под завалов достали, но не смогли опознать. И тогда Симонид вспомнил, кто где сидел во время его выступления. Благодаря ему всех опознали. Я сперва не поверил, а потом стал тренировать память. На вещах, на людях… Меня никто не любил, я тоже никого не любил. Представлял, как все погибнут…

Он запнулся, а Клара взглянула в глаза Одинцову и спросила:

– Что теперь будет?

– Собирай вещи, бери документы… Поедешь с нами, – сказал Одинцов.

– Куда?

– В Лондон.

Ответ вырвался у Одинцова будто бы сам собой: ещё пять минут назад он даже не думал об Англии. Ева вскинула брови.

– Почему в Лондон?

Одинцов попробовал объяснить это себе и всей компании.

Путь в Россию закрыт: у Евы и Одинцова проблемы с законом, у Клары нет визы. Одинцов отправил следователям информацию про убийц Салтаханова, но неизвестно, приняли её к сведению или нет. Даже если приняли – неизвестно, сняты ли подозрения с Евы и претензии к Одинцову. Узнать об этом нет возможности: канал связи работает в одну сторону.

В Штаты лететь нельзя. Виза туда не нужна Кларе – и Еве, если она использует американский паспорт, но тогда её запросто вычислят. А с паспортом Федерации Сент-Киттс и Невис ей, как и обоим Майкельсонам, надо оформлять визу. К тому же Лайтингеру в Штатах раздолье: с таким же успехом компания может отправляться сразу к бандитам в Новую Зеландию.

Можно уехать во Францию, Испанию, куда-нибудь на Балканы – или в ту же Италию, про которую Одинцов наплёл Штольбергу. Можно вернуться в Израиль. Одинцов хотел агитировать компанию именно за этот вариант. Остальная Европа – место, где можно разве что прятаться и жить с оглядкой среди чужих людей. А в Израиле всё же есть гостеприимные темплеры, есть их служба безопасности – и есть собственный отель троицы, с которым, правда, предстоит ещё разбираться. Наконец, Израиль имеет самое непосредственное отношение к тайне камней Урим и Туммим. Её разгадка сняла бы все – или почти все проблемы…

…но вместо Израиля на язык Одинцову сам собой попросился Лондон.

– Мозг принимает решение на подсознательном уровне гораздо раньше, чем сообщает об этом сознанию, – утверждала Ева, которая долгое время сотрудничала с биологами. – Человек ещё думает над задачей, а на самом деле он уже всё придумал, просто пока не отдаёт себе в этом отчёта.

Если биологи не ошибались, то в этот раз подсознание сыграло очередную такую шутку. И, к удивлению Одинцова, его с готовностью поддержал Мунин.

Всего две недели назад историк оказался в Лондоне – у него были совсем свежие воспоминания о том, как его принимал Фонд кросс-культурных связей, как он выступил в Британской библиотеке и осматривал тамошнее хранилище. Расспрашивать новых лондонских знакомых про фамильный перстень барона Одинцова и про Джона Ди лучше было при встрече, а не по телефону. Заодно в голове Мунина снова шевельнулась мысль про Еремея Ульянова – то есть посланника британской королевы Джерома Горсея, которого Иван Грозный наградил за секретные услуги необычной книгой. Царь Иван был связан с тайной Ковчега Завета и скрижалей, а ключ к скрижалям – Урим и Туммим…

– Здесь явно что-то есть. Но тогда у меня не было времени об этом подумать, – говорил Мунин. – Зато теперь подумаем вместе.

Одинцов не хотел задерживаться в доме Клары. Девушка быстро собралась в дорогу. Сейчас она готова была ехать куда угодно, лишь бы не оставаться одной. Ева тоже не возражала против Англии – силы кончились. Её вымотало постоянное чувство опасности, она устала думать о смерти. Две недели назад почти на её глазах убили Салтаханова. За минувшую неделю не стало ещё четверых: Вейнтрауб скоропостижно умер, Штерн погиб, теперь к нему присоединились Борис и Жюстина…

– Пусть будет Лондон, – безразлично сказала Ева.

В Англию добирались через Бельгию. От Кёльна до Брюсселя компания путешествовала на автобусе: Лайтингер вполне мог отправить своих людей на железнодорожный вокзал и в аэропорт – следить за пассажирами, но ему было не по силам контролировать весь транспорт. Через три часа беглецы без помех приехали в центр Брюсселя. Там они сели на поезд, которого тоже не пришлось долго ждать. Пока Одинцов занимался билетами, Мунин изучал рекламный плакат, составленный из этикеток трёх сотен сортов бельгийского пива.

– Зависнуть бы здесь и попробовать всё, – мечтательно сказал он по-русски с таким чувством и таким выражением лица, что Клара поняла без перевода. Они с Муниным быстро притёрлись друг к другу, как будто уже давно были вместе…

…а Еву кольнуло чувство то ли ревности, то ли зависти, когда Одинцов пришёл с билетами и сказал:

– Ну, молодёжь, поехали дальше?

Он обращался к Мунину с Кларой. Последнее время Ева постоянно его шпыняла, и Одинцов благоразумно держал дистанцию. К тому же Мунин со своей подружкой действительно были молоды настолько, что получали скидку на билеты.

Через полтора часа компания вышла на площадь перед вокзалом Сент-Панкрас в центре Лондона, и Мунин тоном бывалого путешественника заявил:

– Родные места! Во-он там за углом Британская библиотека. Завтра пойдём знакомиться.

– А где мы будем жить? – деловито спросила Клара.

– Прямо здесь, – ответил Одинцов и кивком указал на громаду кирпичного здания справа от вокзала. Многочисленные шпили, вонзавшиеся в тёмное небо, делали его похожим на готический собор, но над высокой аркой главного входа ярко сияла надпись в три строки: St. Pankras Renaissance Hotel London.

– Вау, – сказала Клара. – Круто. Мне нравится с вами путешествовать.

Ева привычно съязвила:

– Молодец! Произвёл впечатление на девочку. Мы больше не прячемся?

– Пока нет, – ответил Одинцов.

– Почему?

– Сегодня нас не достанут, а дальше посмотрим.

Для поездки троица использовала карибские паспорта. Одинцов был Майкельсоном, но Лайтингер уже знал об этом. В банке, чтобы арендовать ячейку и получить ключ, Одинцову пришлось предъявить запасной паспорт. Конечно, Лайтингер догадается, что троица прихватила с собой Клару, и быстро всё про неё выяснит – если не выяснил ещё раньше, когда собрался похитить девушку. Однако даже в этом случае поиски сбежавшей компании с подготовкой нового покушения займут у бандитов минимум двое-трое суток. Зачем раньше времени играть в секретность?

Одинцов не видел смысла забиваться в хостел на окраине, где Лайтингер сможет их найти с тем же успехом, что и в дорогом отеле. Он решил дать компаньонам полноценный отдых – и наконец-то привести в чувство Еву, которая с каждым днём нервничала всё сильнее.

В отеле Одинцов снял три номера с кроватями кинг-сайз.

– Вообще-то нас четверо, – напомнила Ева по-русски, пока он заполнял бланки на стойке регистрации.

– Дорого здесь. Кому-то придётся спать вдвоём, – не отрываясь от дела, сказал Одинцов.

Ему было не жалко денег на счету Карла Майкельсона, он предполагал спать вдвоём с Евой. Где ещё восстанавливать отношения, как не в постели?! Но Ева фыркнула, как кошка: она не собиралась ни с кем делить номер. Зато шансом воспользовался Мунин.

– О чём они говорят? – спросила у него Клара.

– Шутят… Решают, в какой номер нас поселить, чётный или нечётный, – выпалил Мунин и сам подивился своей смекалке, а Клара сразила его наповал, сказав:

– Я первая в душ.

Покончив с формальностями, Одинцов роздал всем ключи от номеров.

– Всё, молодёжь, – сказал он. – Из отеля ни ногой. Можете сходить в спа, в ресторан. Без алкоголя! Конрад Карлович, это понятно? Про мини-бар забудь. Клара, проследи!.. Хм… И постарайтесь всё-таки выспаться. Встречаемся на завтраке в семь тридцать.

48. Про sim-карту и федивéрзум

Клара и Мунин, конечно же, опоздали к завтраку. Но оба выглядели такими счастливыми, что ни у Евы, ни у Одинцова язык не повернулся их в чём-то упрекнуть.

Они молча пили кофе друг напротив друга в готическом зале с резными деревянными панелями на стенах и стрельчатыми окнами от пола до высоченного потолка. Опоздавшая парочка подсела за стол, и Мунин сказал:

– Зря мы встали в такую рань. В библиотеку нет смысла звонить раньше девяти.

– В девять у нас уже встреча, – сообщила Ева, и удивились все, включая Одинцова.

– С кем и где? – спросил он.

– С Диланом Мэем. Здесь рядом.

Вчера вечером Ева не нашла в себе сил сходить в спа, заказала в номер лёгкий ужин и долго нежилась в ванне…

…а перед тем позвонила Дилану Мэю. Мобильный номер компьютерного гения ей любезно дал один из друзей Рихтера. Ева назвалась настоящим именем и сказала, что работает с надписями на скрижалях Завета.

– Я была на вашей лекции в Израиле пять дней назад, – призналась она. – Мне очень близки ваши взгляды на искусственный интеллект… и многое другое. Странно, что вас не пригласили к участию в расшифровке скрижалей. Мы могли бы встретиться и поговорить?

– Возможно, – сказал Мэй. – Вы представляете какую-то организацию или это ваша личная инициатива?

Ева не стала обманывать.

– Личная. И я очень рассчитываю на вашу помощь, потому что, на мой взгляд, расшифровка зашла в тупик.

– Подождите немного, я уже почти лёг, – попросил Мэй. Было слышно, как он кряхтит и возится. – Я рано ложусь и рано встаю – возраст… Сейчас гляну в расписание… Так… Завтра седьмое августа… Так-так-так… Знаете, что? Давайте встретимся прямо с утра. Я в девять гуляю в Риджентс-парке. Вам не сложно будет приехать?

Одинцов тоже никуда не выходил из номера. Кровать кинг-сайз имела в самом деле королевские размеры и в отсутствие Евы располагала к отдыху. Так тому и быть, решил Одинцов. Хорошенько выспаться – милое дело после двух ночей, проведённых на полу под дверью в мини-отеле.

Он поплескался в душе, смывая усталость и следы пластита, которые остались в волосах и на коже. Одежду Одинцов сложил в специальный пакет прачечной отеля. Пакет он собирался выбросить от греха подальше. Не хватало ещё, чтобы газоанализаторы в каком-нибудь аэропорту учуяли взрывчатку. А перелёты предстояли троице в ближайшем будущем: Лондон – остановка ненадолго.

Одинцов запретил Мунину прикасаться к мини-бару, но себе не стал отказывать в маленьком удовольствии после душа. Сделав смотр шеренге маленьких бутылочек, он выбрал несколько сортов шотландского виски. Первый шкалик уже был пуст, когда зазвонил мобильный…

…и на дисплее высветился номер Жюстины. Несмотря на железобетонную психику, Одинцов почувствовал себя неуютно, и мистика тут была ни при чём.

Нынешним утром Жюстина погибла у него на глазах. Одинцов снова увидел кадр за кадром, как в замедленном кино: полицейский разворот, взрыв – и встречные машины добивают искорёженный горящий «мерседес»…

…но тем не менее вызов пришёл с её номера. По уму Лайтингер должен был вернуть мобильный Жюстине, зная, что жить ей осталось несколько минут. Такую улику даже выбрасывать опасно, и тем более – хранить. Обгоревшему телефону самое место рядом с телом хозяйки. Выходит, Лайтингер всё-таки оставил мобильный себе? Но зачем? Чтобы звонить Одинцову, который тоже должен был погибнуть вместе с Жюстиной?

– Бред, – решил Одинцов и нажал на дисплее «ответить». Как бы там ни было, отмалчиваться в такой ситуации глупо.

– Здравствуйте, мистер Одинцов, – произнёс незнакомый мужской голос. – Я не займу у вас много времени. Скажите, кто убил Жюстину?

Звонивший назвал её по имени, а не по фамилии. То есть или привык, или показывал, что между ними были близкие отношения. К тому же он точно знал, кому звонит…

– Про какую Жюстину речь и кто вы? – спросил Одинцов.

– Моё имя не имеет значения, – ответил незнакомец. – Погибла Жюстина де Габриак. Думаю, вам известно, как это произошло и кто её убил. Я хочу знать подробности.

Одинцов не торопился с ответом. Лайтингеру нет нужды разыгрывать спектакль. Ему надо найти Одинцова с компанией и убить, а не развлекаться психологическими экспериментами. Лайтингер не стал бы болтать с Одинцовым о чём угодно и тянуть время, чтобы засечь, где находится телефон. Во-первых, наверняка он ещё в Кёльне выяснил, что все вызовы приходят на номер в Штатах, и уже переадресация отправляет их Одинцову. Во-вторых, Одинцов может в любую секунду оборвать нежелательный разговор и внести номер Жюстины в чёрный список. Тогда дозвониться до него с этого номера уже не удастся: Одинцов принимает вызовы только с номеров из белого списка. Кто станет задавать жёсткие вопросы и рисковать единственным каналом связи? Только тот, кто по-настоящему спешит узнать правду.

– Мне известно, как погибла Жюстина, – сказал Одинцов. – Так же, как это известно всем участникам аварии, полицейским, репортёрам… Репортёры ведь там побывали? Значит, прибавьте ещё миллион телезрителей для ровного счёта.

В разговоре возникла пауза. Незнакомец не имеет отношения к Лайтингеру, решил Одинцов, зато имеет отношение к полиции. Телефон Жюстины всё-таки оставили в «мерседесе». Он не мог уцелеть при взрыве и пожаре, но могла сохраниться SIM-карта, которая сейчас использована для звонка. По карте полицейские установили номер. После гибели Жюстины было достаточно времени, чтобы получить у оператора мобильной связи данные биллинга – список тех, кому она звонила. Единственным абонентом за последние двое суток был Одинцов. Вернее, американский номер, зарегистрированный на какую-то компанию Вейнтрауба, с которого ему приходила переадресация.

Одинцов знал, что Жюстина внесла его в «Контакты» под псевдонимом. Профессиональная привычка, результат многолетней службы, что поделаешь… То есть ни по номеру, ни по имени вычислить Одинцова не могли. Но даже если бы каким-то чудом сделать это всё же удалось, – оснований маловато, чтобы звонить ему ночью, называть Жюстину по имени и спрашивать в лоб: кто её убил? Полицейские так не работают.

– У вас хорошая голова, мистер Одинцов, – сказал незнакомец. – Участники аварии, репортёры и телезрители знают, что при взрыве машины погибла женщина, но не знают, кто она. Полиция пока лишь предполагает, что это Жюстина. Опознать её невозможно. Экспертиза – дело долгое. Мне достаточно того, что есть обрывок паспорта Жюстины и есть её мобильный номер. За рулём она была в наручниках… Я не могу ждать. Расскажите мне всё.

Мужчина говорил ровным тоном, но Одинцов слышал, как тяжело ему это даётся. Незнакомец явно был птицей высокого полёта. Он привык приказывать. К тому же мелкой сошке полицейские не сообщили бы про наручники, биллинг и паспорт, и тем более не отдали бы для звонка SIM-карту – важнейшее вещественное доказательство.

Кто мог иметь такие связи в полиции, близко знать Жюстину и переживать её гибель? Кто мог вычислить Одинцова? Кто мог ему звонить и требовать правды, не дожидаясь официального заключения экспертов и результатов работы следователей? У Одинцова появилась догадка.

– Мне этот разговор не нужен, – сказал он. – Всё зависит от вас. Я задам вопрос, вы ответите – и либо мы попрощаемся, либо продолжим. Назовите организацию, в которой вы работаете.

– «Чёрный круг».

Одинцов понял, что не ошибся. Несколько дней назад Жюстина позвонила из Штатов и предупредила, что Лайтингер нанял агентство «Чёрный круг» для сбора сведений о ней, о Фонде Вейнтрауба и о троице. Одинцов тогда спросил, откуда это известно. Жюстина ответила, что в агентстве есть человек, который ей очень обязан. И невзначай обмолвилась, что он её бывший любовник. Вот кто сейчас говорил с Одинцовым! Отставной полицейский высокого ранга, который знает про его дружбу с Жюстиной, знает про контракт «Чёрного круга» с Лайтингером – и, видимо, хочет сам отомстить убийцам. Одинцов хотел того же, поэтому сказал:

– Нам надо встретиться.

– Когда и где? – спросил незнакомец.

– Завтра, в Лондоне. Связь после девятнадцати ноль-ноль. Звоните, уточним время и место. Дайте свой мобильный, чтобы я знал, что это вы.

Номер начинался с кода страны – двух троек. Франция. Хотя сейчас мужчина, конечно, был в Кёльне… Закончив разговор, Одинцов позволил себе второй шкалик виски, а после завалился спать.

Он пока не стал никому рассказывать про ночного собеседника. Позавтракав, к девяти часам компания отправилась в Риджентс-парк. Дотуда можно было дойти пешком минут за двадцать, глазея по пути на лондонские улочки, знаменитые двухъярусные автобусы и чугунные телефонные будки, выкрашенные в ярко-красный цвет. Но на предложение Одинцова прогуляться спутники ответили отказом. Они предпочитали такси.

Возле отеля ждали горбатые чёрные кэбы – ещё одна достопримечательность Лондона. Их принято любить за пассажирские сиденья, расположенные буквой П, и просторный салон, а не любить – за плохой обзор через маленькие окна и дороговизну, начиная с двух фунтов за посадку и заканчивая внушительными чаевыми, которые включены в счёт. Впрочем, до Риджентс-парка в самом деле оказалось недалеко, а потому и стоила поездка сравнительно недорого. Компания ехала молча; водитель в униформе безуспешно попытался завязать разговор…

…а прогулка всё же состоялась.

Риджентс-парк оказался огромным. Кэб свернул с прилегающей улицы на его территорию и по идеально прямому бульвару, обсаженному деревьями, провёз пассажиров последние полкилометра до места встречи.

Дилан Мэй ждал там, где бульвар упирался в дорогу, которая правильным километровым кольцом охватывала сердце парка. Старый учёный был одет в неброский спортивный костюм и большие снежно-белые кроссовки. Лёгкий ветерок ерошил не по возрасту густую пепельную шевелюру. Щётка седых усов дрогнула, когда Мэй улыбнулся Еве:

– Вы предлагали встретиться для деликатного разговора, но привели с собой целую компанию. Что-то изменилось?

– Разговор касается нас всех, – ответила Ева и представила учёному своих спутников. – Начать с того, что Ковчег Завета мы нашли втроём…

– Да-да, лицо этого молодого человека показалось мне знакомым. Видел по телевизору… У вас очень милая подруга, мистер Мунин. – Старик отвесил церемонный поклон Кларе. – Что ж, идёмте. Вы не против разговора на ходу?.. Совместим приятное с полезным. Доктора велели гулять по утрам час-полтора, и я не знаю места лучше, чем сады королевы Мэри.

В самом деле, центр парка смотрелся картинкой из сказки. Садовые дорожки были проложены среди ухоженных зелёных лужаек и роскошных клумб с цветущими розами. Специальные таблички сообщали названия каждого цветка. В отдалении виднелись дворцы, выстроенные для членов королевской семьи, и дикая часть парка с раскидистыми старыми деревьями.

Коротко расспросив Еву о Ковчеге и расшифровке скрижалей, Дилан Мэй сказал:

– Странно, что вас удивляет, почему меня не пригласили в рабочую группу.

– Мы были на вашей лекции, – встрял Мунин, – и как раз это нам понятно. Ваши представления об искусственном интеллекте и развитии компьютерного мира сильно отличаются от общепринятых.

– Да, – поддержала историка Ева, – меня и моих коллег интересует, какой подход к загадкам Ковчега вы можете предложить. Хотя бы самые общие соображения. От чего надо отталкиваться?

Мэй приостановился и оглядел слушателей.

– Насколько я понимаю, никто из вас не имеет отношения к компьютерам, так?.. Что ж, не беда. В любом случае, для того чтобы предложить что-то конкретное, мне надо сперва хорошенько изучить предмет. А общими соображениями делиться одно удовольствие. – Его смешок прозвучал не слишком весело. – Последние годы я в основном только этим и занимаюсь. Вы знаете, что такое федивéрзум? Нет?.. Но Интернетом и мессенджерами вы ведь пользуетесь?.. Это уже неплохо. Давайте тогда начнём с главного. В чём трагедия современного человечества?

Мощный вступительный вопрос произвёл эффектное впечатление на слушателей, и Мэй двинулся дальше по дорожкам среди лужаек и цветущих роз. Мунин подумал, что так ходили великие учителя древности в окружении учеников. А старик словно старался доказать, что заслуживает сравнения с Платоном и Сократом.

– Если слово «трагедия» кажется вам слишком сильным, вы можете заменить его на другое, более мягкое, но суть не изменится, – говорил Мэй. – А на мой взгляд, это именно трагедия. И состоит она в том, что современное человечество пока неспособно справиться с двумя главными проблемами…

В первую очередь необходимо радикально изменить систему образования. Она сложилась в девятнадцатом веке. В школах и университетах до сих пор учат так же, как учили в середине двадцатого. Но на дворе уже двадцать первый век!

Компания брела среди зелёных травяных ковров с пёстрыми цветочными узорами. Местами лужайки от дорожек отделяла живая изгородь. Ровный пейзаж разнообразили подстриженные высокие туи. Огибая круглую лужайку с беломраморным фонтаном, Одинцов подумал: если оба ландшафтных парка Петергофа со всеми красотами целиком перенести в центр Петербурга, там тоже мог бы появиться свой Риджентс-парк. Только англичане сумели сохранить этот просторный оазис посреди своей столицы, а в России норовят застроить даже те клочки старых парков, которые ещё остались…

– Вы скажете, что нынешняя система готовит менеджеров и программистов самого современного уровня, – говорил Мэй. – А я скажу, что она ущербна и выпускает недоучек. В чём причина? В потере основ. У древних культура с детства целиком помещалась в голову. Техническая информация прекрасно сосуществовала в сознании с представлениями о мироустройстве и нормами этики. Это был неделимый культурный комплекс.

А ещё это был фундамент цивилизации. С тех пор на нём выросла – и продолжает стремительно расти надстройка из технических возможностей. В наши дни тинейджер, едва научившийся тыкать пальцами в компьютер, свысока смотрит на деда, который по старинке пишет авторучкой. Обладатель смартфона последней модели глумится над тем, у кого модель постарше, а тот – над владельцем кнопочного телефона. Осмысление и понимание замещено бездумным потреблением. Мир изменяется в техническом отношении каждые несколько лет. В погоне за новинками люди всё чаще выбрасывают то, что кажется ненужным. На свалке оказываются фундаментальные ценности: остаётся только сиюминутная мишура. Поэтому те, кому дали ущербное образование в современных университетах, не способны понять истины, которые в библейские времена открывались простым пастухам.

И здесь мы подходим ко второй составной части трагедии современного человечества. За тысячи лет наш мозг не изменился. Средства массовой информации, эстрада и прочие инструменты позволяют манипулировать огромной аудиторией, обращаясь к самым низменным, к самым тёмным сторонам человеческой натуры. Они воздействуют не на разум, а на инстинкты. Земля населена пещерными людьми, у которых есть атомная бомба. Разум современных дикарей заблокирован информационным оружием. Плохо не то, что людям каждый день показывают убийства в кино и новостях: увы, это реальность. Плохо то, что людей с детства приучают считать такую реальность допустимой и даже нормальной…

Если американка или немка родит ребёнка в России, говорил Мэй, поглядывая на Еву с Кларой, ребёнок будет говорить по-русски и смотреть на мир глазами русского. Потому что человек рождается не в пустоту, а в культуру. Разные культуры формируют разные представления о мире. Казалось бы, естественно, что на одни и те же вопросы русские и американцы отвечают по-разному – они ведь и думают по-разному. Но современные дикари с заблокированным сознанием готовы уничтожить всех инакомыслящих. Уничтожить не в споре, а физически: сжечь на костре, изрубить в куски, расстрелять или взорвать.

В дальней части парка из-за деревьев выглядывал минарет центральной лондонской мечети. Шагая по дорожкам тесной компанией, Мэй и его слушатели порой сторонились, чтобы дать проход мужчинам в мусульманской одежде. Впрочем, туристов здесь было намного больше.

– Далеко ходить не надо, – говорил Мэй. – Защитники животных кричат: «Давайте носить синтетические шубы!». Экологи возражают: «Синтетика разлагается пятьсот лет!». Вроде бы и те, и другие заботятся о живой природе. Но им никогда не договориться, и дело доходит до драки с поножовщиной. Сила человечества в единстве, а оно делится на всё более мелкие группы по множеству признаков, – и группы эти уходят друг от друга всё дальше и дальше…

Образование построено на усреднении, и это тоже признак пещерного человека. Члены древнего племени воспринимали непохожих на себя как угрозу. Современные дикари требуют от каждого: будь как все! Сегодня преуспевают не умные, не талантливые, а удобные и одинаковые. Эволюцию по Дарвину напрасно считают процессом оптимизации. Это не оптимизация, а умение приспособиться к нише в окружающей среде. Система образования создаёт среду, удобную для середняков-приспособленцев, а не для умниц. Эти середняки со временем занимают ниши повсюду – на производстве, в бизнесе, в науке, в государственном управлении, в политике, в искусстве – и окружают себя привычной средой. Чтобы в ней выжить, идущие следом должны усредняться и приспосабливаться ещё больше. И так поколение за поколением человечество превращают в безликих одинаковых мышей.

Клара совсем по-детски обрадовалась, когда две жирные белки перебежали у неё под ногами через дорожку – и бесстрашно замерли в расчёте на угощение. Клара хотела наклониться к ним, но Мунин удержал её за руку: перед стариком неудобно, а угощать всё равно нечем.

– Я вижу, моя мысль от вас ускользает, – говорил Мэй, – но я всё это время пытаюсь ответить на ваш вопрос… Казалось бы, общество построено на сотрудничестве, на объединении ресурсов. Но что мы видим? Ещё чёрт знает когда, в шестьдесят восьмом году Энгельбарт показал, как можно делиться любым контентом с любым пользователем. Три основных операционных системы появились много позже – и сразу с фатальной ошибкой, потому что они несовместимы. Программы для MacOS не работают в среде Windows, а программы для Windows не работают в среде Linux. Вы пользуетесь мессенджерами, но не можете отправить сообщение из WhatsApp в Telegram или Twitter…

Совместимости нет, зато есть централизация. Каждый второй житель Земли зависит от монструозных почтовых систем: только у Gmail и Yahoo в сумме почти два миллиарда абонентов. Поисковая машина Google обрабатывает около ста тысяч запросов в секунду – это сто килогерц, ультразвуковая частота. Пользователя соблазняют множеством услуг и манипулируют им, превращая в товар. У любого популярного интернет-сервиса есть хозяин. Он собирает информацию о ваших предпочтениях – и продаёт возможность управлять вами бизнесменам и политикам.

Вы скажете, что всё это выглядит печально, и я соглашусь, но лишь отчасти. Потому что появился федивéрзум. Международное слово составлено из двух латинских – foederatio и universum, то есть вселенская федерация или союз. У федиверзума нет хозяина, это свободное объединение самых разнообразных сетей…

Вселенский союз не централизован в отличие от интернет-монстров. Федиверзуму не нужен генеральный сервер – узлами становятся компьютеры всех желающих. Пользователи любых сетей и сервисов, входящих в союз, без помех общаются друг с другом. Никаких барьеров, никакой рекламы, никакой скрытой слежки, никакого сбора личной информации. Это новый мир, построенный на новых принципах – и не зависящий от старого мира.

А теперь давайте вспомним, что интернет-монстры аналогичны государствам. Тот же контроль. Та же манипуляция людьми. Те же границы, которые не позволяют отправлять сообщения между разными мессенджерами – или требуют специальных процедур, чтобы попасть, например, из России в Англию. Федиверзум показывает, что без всего этого можно прекрасно обходиться…

Современные государства безнадёжно устарели. Они существуют ради себя самих, а не ради блага своих граждан. Человечество начинает это понимать. Конечно, хорошая медицина, уничтожение террористов и распределение энергии требуют централизации. Но для этого не нужны две сотни государств с их правительствами, чиновниками, армиями и так далее. Достаточно федиверзума – вселенского союза, общего комфортного государства для всех, невзирая на различия.

Это не конкретные рекомендации, а общие соображения. Уж простите болтливого старика… Я думаю, что в работе с Ковчегом Завета надо начинать с такой вот философии, а не с математики. Чтобы что-то найти, надо сперва определиться с направлением поиска, и только потом использовать вычислительные ресурсы…

Недоучки, выпущенные современной системой образования, в расшифровке скрижалей надеются на искусственный интеллект. Это большая ошибка: суперкомпьютеры и нейросети, которые умеют считать с фантастической скоростью и решать сложнейшие задачи, не обладают интеллектом. Кое в чём они бесконечно превосходят человека, но неспособны сами себе задать направление поиска и цель расчётов. Им никогда ничего не изобрести, потому что им ничего не нужно.

Скрижали содержат формулы, которые указывают оптимальный путь развития человечества. Но развитие происходит только там, где не боятся критиковать вчерашние нормы. В основе любого открытия и любого изобретения лежит протест. Здоровая критика приводит к поиску новых решений, а кто ищет – тот всегда найдёт, об этом ещё в Библии сказано. С помощью федиверзума компьютерный мир демонстрирует людям, что пришло время сделать шаг от прошлого к будущему. А будущее не стелется под ноги, как дорога. Его невозможно предсказать, но можно конструировать. Если при этом вы не нарушаете законы мироустройства, – будущее складывается по вашему желанию, – сказал Мэй под конец продолжительной речи.

Поблагодарив слушателей за терпение, философ медленной трусцой двинулся в километровую пробежку по центральному кругу Риджентс-парка. Компания молча смотрела ему вслед. Одинцов достал из кармана телефон, чтобы вызвать такси, и спросил:

– Мне одному показалось, что старик немного не в себе?

49. Про московский след

Рихтер так и не позвонил Одинцову. Конечно, следователи сразу взяли его в оборот, когда выяснили, кому принадлежит взорванный «фольксваген» с новозеландским бандитом. Одинцов мысленно пожелал археологу мужества и решил, что голограмма уникальной древней реликвии украсит музей и хотя бы частично компенсирует причинённые неудобства. Заплатить за уничтоженную машину он собирался позже, чтобы поспешная щедрость не навредила Рихтеру.

– Это было не совсем то, чего я ждала… Вернее, совсем не то, – призналась Ева после расставания с Мэем.

– Но теперь мы точно знаем, почему нашего компьютерного гения не пригласили для расшифровки скрижалей, – рассудительно сказал Мунин. – И слава богу. С такими разговорами вы там все свихнулись бы через пару дней.

Мунину добавило уверенности присутствие Клары. До сих пор он был мальчиком при старших компаньонах, а теперь в статусе мог равняться с Одинцовым: у него тоже появилась женщина… С аллеи Риджентс-парка в ожидании такси Мунин позвонил директрисе Британской библиотеки и после короткого разговора сообщил:

– Нас ждут.

Одинцов знал, что отказа не будет, поэтому назначил французскому незнакомцу время связи на вечер. Вдобавок ему не хотелось выдавать место, где скрывается компания. Долгая пауза перед следующим разговором и встречей могла означать, что он так же, как и собеседник, только сегодня приедет в Лондон из какой-нибудь страны Центральной Европы – или из другого города Англии.

Карибские имена троицы не были известны ни полиции, ни «Чёрному кругу». Клара путешествовала под собственным именем, но никто не знал, что девушка сопровождает компанию. Конечно, исчезновение сотрудницы Рихтера позже обязательно свяжут с исчезновением троих его гостей – хотя бы потому, что Клара попала с ними в объективы камер слежения банка. Но пока что никому не придёт в голову вычислять беглецов по её переездам.

Рассчитывал Одинцов и на триумфальный успех выступления Жюстины в Нью-Йорке. У юристов Лайтингера должно было сильно прибавиться работы, а у него самого – возникнуть желание вести себя тише воды, ниже травы. Собственно, так он и вёл себя в Кёльне: чтобы не поднимать шума, взял в заложницы усталую Жюстину и беззащитную Клару, но не рискнул покушаться на кого-нибудь из троицы.

Лайтингер покинул Штаты не только в погоне за Жюстиной – он спасался от назойливых журналистов с их каверзными вопросами, и в Европе больше суток тоже избегал внимания. Но теперь, когда погиб его телохранитель, вопросы возникли уже у германской полиции. А это серьёзная помеха для того, чтобы броситься по следу сбежавшей троицы и спешить с убийством. Лайтингер, которому Жюстина помешала сесть в заминированную машину, словно ходил по минному полю под множеством пристальных взглядов. Журналисты интересовались его планами на коллекцию Вейнтрауба, а полицейских интересовали взрывы на трассе В9. Лайтингер действовал осмотрительно и медленно, и Одинцов получил возможность подготовиться к следующей схватке.

В чёрном кэбе, похожем на катафалк, вся компания проделала обратный путь из Риджентс-парка и высадилась через дорогу от гостиницы – у ворот на территорию Британской библиотеки.

Представляя директрисе своих спутников, Мунин следовал советам Одинцова и не врал там, где не надо. Одинцов был уклончиво назван активным участником поисков Ковчега, Ева – ведущим специалистом в группе расшифровщиков скрижалей…

…а Клару он, конечно, рекомендовал как перспективного археолога из Германии. Седая директриса всё прекрасно поняла и только мудро улыбнулась.

– Вам повезло, – сказала она. – После обеда мы ждём коллегу из Британского музея, который знает всё про Джона Ди. А пока… Мистер Мунин, помнится, в прошлый приезд вы интересовались Острожской библией. Я попросила провести небольшую экскурсию для вас и ваших друзей.

Фолиант в шестьсот страниц произвёл на всю компанию должное впечатление не только грандиозным размером и красной кожей тиснёного переплёта с серебряными застёжками: от него веяло древностью. Еве и Одинцову не доводилось видеть ничего подобного. Клара тоже восхищённо разглядывала тонкие ксилографии библейских сюжетов на каждой странице, хотя была знакома со старинными книгами по работе в историческом архиве Кёльна.

Когда экскурсовод обмолвилась, что издание закончено двенадцатого августа тысяча пятьсот восемьдесят первого года, и рукой в белой перчатке указала на дату рядом с треугольным знаком типографии Ивана Фёдорова, первым отреагировал Одинцов.

– Двенадцатого августа у меня день рождения, – сказал он.

Экскурсовод вскинула брови:

– О, совсем скоро! Желаю вам хорошо провести этот день…

– Двенадцатого августа родился Эрвин Шрёдингер, – заявил Мунин, который после разговора с Вейнтраубом про кошку Шрёдингера полюбопытствовал, что это за учёный, и сохранил информацию в своей необъятной памяти.

– Двенадцатого августа должны были самоуничтожиться все файлы Зубакина, – задумчиво прибавила Ева. Она единственная из всех видела документы группы «Андроген» ещё на флешке Салтаханова – до того, как Борис удалил защиту с файлов.

Троица уже не раз убеждалась, что многие совпадения кажутся случайными только на первый взгляд. Слова Евы заставили Мунина и Одинцова насторожиться. Оба шагнули ближе к столу, на котором лежал раскрытый фолиант. Женщина решила, что сумела увлечь их рассказом, и продолжала с воодушевлением:

– Чем уникальна Острожская библия? Как минимум тремя особенностями. Во-первых, это первый полный текст Священного Писания на церковнославянском языке, который набран кириллицей. Во-вторых, это подарок Ивана Грозного нашему соотечественнику. Обратите внимание… – Она указала на титульный лист, где выцветшими чернилами было выведено: «Эта Библия на славянском языке из царской библиотеки. Джером Горсей, 1581». – Некоторые исследователи полагают, что таким образом Горсей не только похвастал редкой наградой, но и подтвердил существование легендарной библиотеки Ивана Грозного.

– А награда за что? – спросил Одинцов.

– Есть разные мнения. Джером Горсей выполнял секретные поручения вашего царя Ивана к нашей королеве Елизавете Тюдор. Возможно, он участвовал в переговорах о женитьбе двух монархов… Мне сказали, что вы интересуетесь Джоном Ди, – сказала женщина Мунину. – Джером Горсей не просто был его современником. Они близко общались.

По словам экскурсовода, Джона Ди многие годы приглашали ко двору московского царя, а Горсей заслуженно считался главным британским экспертом по России. Там его даже называли на русский лад – Еремей Ульянов. В шестнадцатом веке не было ни Интернета, ни путеводителей, ни какой-то другой литературы про Московское царство. Сообщить достоверную информацию мог только очевидец. Джером Горсей провёл в Москве семнадцать лет, поставлял русским оружие и боеприпасы для Ливонской войны, прекрасно знал страну, имел знакомства на самом высоком уровне и удостоился особого расположения царя.

– Есть известная картина русского художника Литовченко, – добавила женщина, – на которой Иван Грозный показывает свои сокровища Джерому Горсею. Именно от него Джон Ди должен был получать нужные сведения.

– Вы сказали, что у этой книги три особенности, – напомнил Мунин. – И какая же третья?

– Её состав. Больше ста пятидесяти лет Острожская Библия считалась в России образцом: с неё печатали все новые Библии слово в слово. Но когда на престол взошла дочь Петра Первого, императрица Елизавета, тексты были отредактированы…

Одинцов нахмурился в недоумении.

– То есть у православных в Библии сейчас написано не то, что тогда?

– Как в Торе, – с видом знатока ввернул Мунин. – Её тоже исправляли.

– Есть отличия, – согласилась экскурсовод. – Прежний вид Библии сохранился у старообрядцев, а церковь, которая называет себя православной, пользуется исправленным вариантом. Необычно то, что в Острожскую Библию было включено «Послание Иеремии» так, как это делают католики… Вы хорошо знакомы с библейскими текстами?

– Нет, – честно признались Ева, Мунин и Одинцов.

– Я знаю только лютеранскую Библию, – сказала Клара. – У нас в Германии католиков не любят. Они запрещают пользоваться презервативами…

Мунин кашлянул, девушка покраснела, и экскурсовод усмехнулась:

– Да, разногласий много – по многим поводам. Мы в Англии пользуемся Библией короля Якова. Там вообще нет «Послания Иеремии». У иудеев его тоже нет. У православных оно есть, но в виде отдельной книги. А в Острожской Библии «Послание» – одна из глав, как и у католиков. То есть со времён царя Ивана до императрицы Елизаветы этот текст в России считался каноническим и существовал внутри Библии, а потом отношение к нему изменилось. «Послание» убрали из церковного канона, хотя продолжают использовать в нравоучительных целях.

Когда после экскурсии компания обедала в ожидании специалиста из Британского музея, Одинцов сказал:

– Нравоучения мне сейчас не помешают. Правда, Ева? Надо будет почитать Иеремию на досуге…

– Ничего не на досуге, – пробурчал Мунин, помешав Еве ответить на выпад Одинцова. – Читать надо сейчас. Я ещё в прошлый раз подумал, что здесь есть какой-то подвох, но голова другим была занята. Вот смотрите…

Во время поисков Ковчега Завета троице стало многое известно про Иеремию. Пророк предупреждал Израиль, что Храм скоро будет разрушен, и Ковчег надо спасать. Его не послушали. Тогда Иеремия с единомышленниками спрятал Ковчег в горах возле Мёртвого моря. Оттуда спасённая святыня проделала многовековой путь в Россию – и в конце концов была снова обретена в Петербурге. Но если пророк стоял у истоков тайны Ковчега Завета, очень вероятно, что владел он и тайной связи между Ковчегом и людьми.

– Урим и Туммим – это части того же устройства! – сверкал глазами Мунин. – А сам пророк оставил маркер, который легко проследить. Книга – лучший сейф, помните? «Послание Иеремии» попало в Библию. Более надёжного места для хранения не найти! Ко временам Ивана Грозного православные враждовали с католиками уже тысячу лет, но «Послание» у тех и у других выглядело одинаково. Ещё один довод в пользу надёжности хранилища. И ещё мы помним, что Иван Грозный участвовал в возвращении Ковчега людям, так? Царь подарил Библию англичанину…

– …который не мог ею пользоваться, даже если умел читать по-русски, – с математической логикой перебила Ева. – Нам же сказали, что в Англии узаконена Библия короля Якова.

Из вежливости в присутствии Клары говорили на английском. Девушка обрадовалась возможности поучаствовать в разговоре и сказала:

– Король Яков правил позже. А Горсей получил Библию во времена Елизаветы. Она была протестанткой, но не обижала католиков, насколько я помню.

Мунин гордо посмотрел на Еву и Одинцова.

– Умница! – похвалил он Клару и продолжил: – Теперь смотрите дальше. Уникальная Библия – это маркер номер один. А есть маркер номер два. Горсея звали Джером, на латыни – Иероним. Но в России он получил другое имя – Еремей, то есть Иеремия. Получается, Иван Грозный, который был посвящён в тайну Ковчега Завета, семнадцать лет использовал Еремея-Иеремию для секретных переговоров с королевой Англии. И вдобавок маркировал связного при помощи Библии с «Посланием Иеремии», которое невозможно не заметить. Через него царь соблазнял великого учёного Джона Ди на приезд в Россию. Джон Ди связан с нами, а мы связаны и с Ковчегом, и с камнями Урим и Туммим…

– Мы не знаем, как Джон Ди связан с нами, – рассудительно заметил Одинцов, поигрывая перстнем на пальце, и Мунин весело сказал:

– Сейчас узнаем!

Специалист из Британского музея внешностью напоминал бультерьера: он был невысок, широкоплеч, мускулист и очень коротко стрижен, а маленькие глаза на заострённом неподвижном лице ничего не выражали.

– Доктор Сакс, – представила учёного директриса и перед тем, как отправиться по своим делам, прибавила: – Он знает всё про Джона Ди. Если на свете есть кто-то, кто знает больше, мне такой человек неизвестен.

– Мне тоже, – равнодушно сказал Сакс.

Компания слушала его рассказ, сидя полукругом на табуретах в небольшом закутке. Арку, которая вела в закуток, украшала стилизованная латинская надпись, как в средневековых университетах: «Hic mortui vivunt, hic muti loquuntur».

– Здесь мёртвые живут, здесь немые говорят, – перевёл Мунин.

Фраза очень подходила к лекторской манере Сакса, которая вполне соответствовала его внешности. Учёный выполнял просьбу директрисы библиотеки, а слушатели его совершенно не интересовали.

– Джона Ди называют величайшим учёным своего времени, – ровным тусклым голосом говорил Сакс, глядя в пространство перед собой. – Его успехи в математике, алхимии, картографии, астрономии, лингвистике и прочих областях потрясали современников и продолжают потрясать по сей день. Он объяснял устройство мира и придумал Британскую империю. Если бы сэр Джон ещё и рисовал, он смог бы затмить славу Леонардо да Винчи, который жил чуть раньше. Более великого и разностороннего ума люди не знали со времён Гермеса Трисмегиста…

Сакс говорил, что величайшие литераторы увековечили Джона Ди. Шекспир написал с него могущественного колдуна Просперо в пьесе «Буря». У Гёте знаменитый учёный превратился в доктора Фауста. В польских легендах Джон Ди – это гениальный мистик пан Твардовский, который продал душу дьяволу и сделался всемогущим.

Поначалу речь Сакса была интересна в основном Кларе, которая ничего не знала про Джона Ди. Доктор монотонно повторял то, что и Одинцов, и его спутники успели прочесть в Интернете: он лишь добавил к уже известной информации отдельные детали. Некоторое оживление вызвал эпизод с морским путешествием сэра Джона в Америку для проверки своих географических открытий. А по-настоящему троица заинтересовалась, когда Сакс перешёл к рассказу о наследстве учёного.

– Джон Ди умер в тысяча шестьсот восьмом году, – говорил он. – Его состояние к тому времени улетучилось, грандиозную библиотеку растащили, а личные вещи продали. Среди них был кедровый сундук. Полвека спустя случайно выяснилось, что у сундука двойное дно. В потайном отделении лежали рукописи. Прочесть их никто не мог, поскольку Ди шифровал тексты. Он использовал так называемый енохианский язык, который сам же изобрёл, – или, по его собственному утверждению, получил в дар свыше. Недавно исследователи выяснили, что язык Еноха – родственник древнего эфиопского языка гёэз, которым написана «Кебра Нагаст»…

Потухшие было глаза Мунина снова вспыхнули, когда Сакс упомянул священную книгу «Слава Царей», где содержится история императоров Эфиопии за три тысячи лет со времён царя Соломона. Знания об этой книге очень пригодились весной для разгадки тайны Ковчега Завета.

– Простите, мистер Сакс… – начал Мунин, и британец по-прежнему безразличным тоном поправил:

– Доктор Сакс.

– …доктор Сакс, где сейчас рукописи Джона Ди?

– Некоторая часть сгорела, – ответил учёный. – Их листами смышлёная кухарка стала перекладывать противни, когда пекла пироги. Остальным бумагам повезло больше. Их приобрёл знаменитый мистик Элиас Эшмол. Позже он разыскал в европейских архивах другие записи Джона Ди. Ближе к концу семнадцатого века удалось опубликовать то, что сохранилось.

Сакс упомянул коллекцию вещей сэра Джона, которую в середине восемнадцатого века собрал Хорас Уолпол, эксцентричный сын премьер-министра Англии, и прибавил:

– Уолпол прославился как писатель, родоначальник жанра готического романа: им восхищался сам Вальтер Скотт. Намного меньше известно, что он работал в жанре абсурда и заложил основы сюрреализма. То есть на полтора столетия обогнал своих европейских коллег. Как это удалось? Ответ может скрываться в интересном совпадении. Главная научная работа Джона Ди об основах мироустройства называется «Иероглифическая монада». Главное произведение Хораса Уолпола, изданное на двести лет позже, носит название «Иероглифические сказки». Очевидно, Уолпол находился под сильным влиянием Джона Ди. Это не удивительно, поскольку ему принадлежали магические орудия великого учёного.

– Коллекция существует до сих пор? – спросила Ева.

– Её остатки выставлены у нас в Британском музее.

– Может быть, мы перейдём туда? – несмело предложила Клара. Библиотеку от музея отделяли несколько сотен метров.

– Увы, – холодно откликнулся Сакс, – в помещениях, которые вас интересуют, сейчас идёт ремонт. Нет проблемы в том, чтобы найти в Интернете перечень и подробные описания экспонатов с хорошими фотографиями. Сохранились наиболее прочные вещи. Хрустальный шар для медитаций, обсидиановое магическое зеркало, подставка из безумного агата…

Одинцова словно током ударило. Мексиканский безумный агат был в чётках Вараксы!

– Вы имеете в виду такой же камень, как эти бусины? – спросил он равнодушно в подражание Саксу и протянул ему чётки.

Британец помешкал, нехотя полез во внутренний карман пиджака, достал футляр, а из него – стильные очки в роговой оправе с толстыми стёклами. Только сейчас компания поняла, что Сакс очень плохо видит. Вот откуда этот пустой взгляд в пространство…

Рассмотрев чётки вблизи, доктор Сакс вернул их Одинцову и сказал:

– Оттенок другой, но камень тот же самый. Насколько я знаю, его добывают только в Чихуахуа. Это Мексика. Судя по дневникам, сэр Джон привёз из Мексики много тамошних безделушек. В его время экзотические сувениры ценились намного дороже, чем сейчас. Хрустальный шар и магическое зеркало вызывали у современников настоящий трепет.

– Зеркало вправду магическое? – с почти детской непосредственностью спросила Клара.

– Его принято так называть, – уточнил Сакс. – Это ритуальный предмет средневековых ацтеков. Каменный. Около семи дюймов в поперечнике… – Ладони доктора как будто обхватили десертную тарелку. – Толщиной в палец. Чёрный полированный обсидиан. Вещь довольно редкая, и всё же таких зеркал в музеях мира больше дюжины. Но это не то зеркало, которое сэр Джон использовал в исследованиях.

– А где то? – спросил Одинцов.

– Неизвестно. В тысяча восемьсот сорок втором году коллекцию Хораса Уолпола распродали потомки. Зеркал сэра Джона там было два. Они походили друг на друга, но первое действительно служило для опытов, а второе – просто индейский сувенир. Их купили за хорошие деньги, двенадцать фунтов. Покупатель пожелал сохранить своё имя в тайне. Во время Первой мировой войны декоративное зеркало оказалось у нас в музее. Настоящее магическое зеркало исчезло… Могу я задать вам вопрос?

– Да… Конечно… Пожалуйста! – вразнобой ответили Одинцов, Ева и Мунин, а Клара кивнула за компанию.

– Чем вызван ваш интерес к Джону Ди?

Вместо ответа Одинцов выудил из кармана фамильный перстень и передал Саксу. Ещё в Кёльне он отыскал в Интернете изображение герба сэра Джона с описанием: «На червлёном поле шествующий настороже золотой лев с лазоревым языком и когтями»…

…а сейчас перстень разглядывал Сакс, поднеся к самому носу. Даже если раньше тончайшие детали печатки покрывала разноцветная эмаль, определить это могла только экспертиза. Краски давно стёрлись. Печатка целиком была золотой, с золотым львом на золотом щите, рядом с которым посверкивал чёрный камень.

– Да, это герб Джона Ди, – подтвердил он. – Обратите внимание: композиция напоминает одновременно герб Ричарда Львиное Сердце, герб семейства Арундел и элементы герба Великобритании.

– Семейство Арундел? – переспросила Ева, услыхав незнакомое имя, и учёный пояснил:

– Старейший графский род Англии… Давайте не забывать, что сэр Джон – потомок ярлов Уэльса и сорок лет провёл при королевском дворе. Правда, изображение должно быть цветным. Красный фон – это символ бесстрашия, мужества и крови, пролитой за правое дело. Голубой цвет когтей и языка означает верность и честность. Но когти – это ещё и оружие, поэтому лазурь говорит о воинской славе. Золотая львиная шкура – символ благородства, величия и могущественной власти. Что же касается камня…

Джон Ди считал символом Вселенной додекаэдр – правильный двенадцатигранник. И у камня в перстне Одинцова было именно двенадцать граней.

– Я не ювелир, – продолжал учёный, двумя пальцами поворачивая перстень перед глазами, – но разбираюсь в тайных знаках. Если камень настоящий, это чёрный сапфир. То есть он тёмно-зелёный или тёмно-синий, но цвет настолько насыщенный, что кажется чёрным. И вот… видите?

Вся компания придвинулась ближе. Мунин чуть не ткнулся носом в руку Сакса.

– Загораживаешь свет, – по-русски процедил сквозь зубы Одинцов.

Мунин неохотно убрал голову, и все увидели, как на поверхности камня играет звезда с двенадцатью лучами.

– Красиво, – шепнула Клара.

– Такие сапфиры считаются самыми ценными, – сказал Сакс. – Им приписывают магическую силу. Откуда у вас этот перстень?

– Фамильная реликвия. Передаётся из поколения в поколение, – ответил Одинцов.

– Хм… – На лице учёного впервые промелькнула эмоция. Он явно был озадачен. – Это в высшей степени интересно. Вы позволите сделать снимок?

Получив разрешение, Сакс несколько раз щёлкнул камерой смартфона и вернул перстень Одинцову.

– Что вам кажется интересным? – спросила Ева.

Сакс ответил не сразу. Он убрал очки в футляр, положил его во внутренний карман пиджака и лишь после этого начал:

– Сэр Джон оставил в дневнике запись о явлении архангела Михаила. Это было четырнадцатого марта тысяча пятьсот восемьдесят второго года…

Очередная знаковая дата привлекла внимание троицы. Мунин сжал руку Клары. Как и его товарищи, он снова почувствовал особый трепет исследователя, идущего в нужном направлении. Четырнадцатого марта, в день числа «пи», нынешней весной началась эпопея с Ковчегом Завета, которая не раз приводила троицу на грань жизни и смерти, а теперь долгим путём через полмира привела в Лондон.

– Меч архангела внезапно сделался огненным, и в пламени возникло кольцо, – продолжал Сакс. – Архангел сказал, что это кольцо власти над миром, и что после царя Соломона его никто не видел, а теперь оно принадлежит Джону Ди.

– Это же выдумка? – спросила Клара. – Про архангела…

– Я просто цитирую сэра Джона, – ответил невозмутимый Сакс. – Как мы знаем, власти над миром он не получил, даже если и пытался овладеть магической силой кольца. А само кольцо, судя по документам, принадлежало семье ещё как минимум два поколения. Сэр Джон завещал его своему сыну Артуру, а тот – своему, тоже Джону. В завещании Артура говорится: «Джону Ди, моему младшему сыну, оставляю сто фунтов и золотой перстень-печатку с гербом и сапфиром». – По лицу бультерьера снова пробежала тень. – Теперь приезжаете вы, интересуетесь Джоном Ди, показываете мне перстень с его гербом и сапфиром – и говорите, что это ваша фамильная драгоценность, которая передаётся по наследству… Очень странная и жестокая шутка.

Одинцов недоумённо пожал плечами, а Ева спросила:

– Почему вы считаете это шуткой, а не просто совпадением?

– Потому что младший Джон Ди появился на свет в России, когда Артур Ди жил и работал в Москве.

50. Про знакомства и взаимосвязи

Француз позвонил Одинцову ровно в семь вечера.

– Я Лондоне, – сказал он. – Когда и где мы сможем увидеться?

– Простите, мне сейчас неудобно говорить. Я перезвоню в течение часа, – ответил Одинцов, и для этого были основания.

Расставшись с доктором Саксом, компания вернулась в отель. Ни хранительница Острожской библии, ни сердитый учёный не упоминали Ковчег Завета или Урим и Туммим, но сказанного хватило, чтобы Ева выстроила логическую цепочку в нужном направлении.

На мысли о Ковчеге наводил Иван Грозный – своими знаками об Иеремии, которые он подавал через Джерома Горсея. Знаки предназначались Джону Ди: царь очень хотел видеть его в России. Для такого желания могло существовать множество причин, не связанных с Ковчегом и камнями. Но перстень указывал, что потомки Джона Ди связаны с бароном Одинцовым. А потомки барона, раскрывшие тайну Ковчега Завета, теперь выясняли, какую тайну скрывают Урим и Туммим. Судя по файлам группы «Андроген», тайна священных камней была связана с алхимией. Руководитель группы Зубакин составил «Примерный план» алхимических опытов по созданию Философского камня. Эту технологию зашифровал на Изумрудной скрижали Гермес Трисмегист, а Джон Ди был великим алхимиком и главным продолжателем дела Гермеса.

Мунин к этому хитросплетению добавил свою давнюю мысль о связи России с Англией – намного более глубокой, чем об этом принято говорить. Тысячу двести лет назад русь и англы вышли из одних и тех же мест современной Германии, чтобы освоить новые территории. Воины руси во главе с Рюриком через Балтийское море добрались до северо-запада нынешней России. Англы через Северное море попали на острова. Именами двух народов теперь называют страны, основанные переселенцами. Триста лет в Англии на троне сменяются потомки германских королей. Двести лет русские цари брали жён оттуда, где когда-то жили их далёкие предки. Российский императорский дом состоял в близком родстве с английским. Всем известно, как были невероятно похожи Николай Второй и его кузен Георг Пятый…

– Вполне возможно, Иван Грозный сватался к Елизавете Тюдор, чтобы снова соединить разделившийся народ в общем государстве, – говорил Мунин по пути в отель. – К тому времени русь и англы жили врозь уже семьсот лет. Кстати, Яков Первый, который правил после Елизаветы, пытался сделать то же самое. Он прицеливался на московский трон, когда Ивана Грозного уже не было. Помните Великую Смуту? Тогда царём сделали Михаила Романова, но могли ведь и Якова. Представляете, если бы русские с англичанами снова оказались вместе?! И с Ковчегом Завета в руках. Остальному миру просто некуда было бы деваться…

– История не знает сослагательного наклонения, – дежурной мудростью отозвался Одинцов. Мунин махнул рукой:

– Во-первых, это вы нам Карла Хампе цитируете, а у него сказано: «История не знает слова если». Цитата должна быть точной. И во-вторых, сослагательное наклонение лежит в основе истории. Представления о прошлом кажутся незыблемыми, но рассекреченный архив или находка археологов могут их мгновенно изменить. По самым серьёзным историческим вопросам сегодня нет единодушного мнения. Даже когда сам факт события и его дата не вызывают сомнений, трактовки могут быть диаметрально противоположными. Потому что любая трактовка начинается с если…

В отеле компания разошлась по номерам. Привычная система продолжала действовать. Каждый занялся своим направлением, пытаясь понять, как новая информация стыкуется с тем, что уже известно.

Бездонные ресурсы Интернета были троице в помощь. Кроме того, директриса Британской библиотеки предоставила им доступ к хранилищам – и не только к сотне миллионов бумажных изданий, карт, рукописей и звуковых файлов, но и к электронным базам данных.

Ева погрузилась в магию чёрных зеркал.

Человек с давних пор использует поглощающие и отражающие свойства полированной поверхности. Обладатель сокровенных знаний с помощью чёрного зеркала мог увидеть свои прежние воплощения, собственное прошлое – или места, где никогда не бывал; мог увидеть людей, которых нет рядом, – и себя самого глазами других людей.

Исследователи рассуждали о том, что человеческий глаз видит в зеркале только изображение из отражённых волн света. Но зеркальная поверхность отражает любые колебания энергии, любые виды излучения: звук, радиоволны – и в том числе мыслеформы, которые генерирует мозг. Чем сильнее мысль подпитана энергией, тем отчётливей воспринимается её отражение.

Разбираться в эзотерических тонкостях Еве помогала не только математика, но и давнее знакомство с розенкрейцерами. Опыт научил её отделять мистику и впечатляющие ритуалы от рациональной составляющей.

Джон Ди с помощью чёрного зеркала опровергал географические карты своего времени. Ему открылось, что Земля – не просто приплюснутый шар: это множество сфер, наложенных одна на другую, которые выстроены вдоль другого измерения и соприкасаются друг с другом в районе Гренландии. Сэр Джон в многочисленных прошениях убеждал королеву Елизавету завладеть Гренландией, чтобы получить доступ к другим мирам. Это выглядело бы чистейшей выдумкой, но учёный зарисовал шесть карт, которые увидел в зеркале, и среди них – неизвестные в его время очертания Северной Америки к западу от Гренландии, и вдобавок береговую линию Антарктиды, которую открыли только спустя двести пятьдесят лет.

Еве встретились несколько знакомых имён, которые упоминал доктор Сакс.

Авторы статей про чёрное зеркало Джона Ди цитировали мистика Элиаса Эшмола: «При помощи сего магического камня можно увидеть всякое лицо, какое пожелаешь, в какой бы части света оно ни находилось, пусть даже скрывалось бы в самых отдалённых покоях или пещерах, что помещаются в недрах земных». Одним из подтверждений служил исторический факт – разгром британцами испанского флота, Непобедимой армады. Современник утверждал, что Джон Ди наблюдал в зеркале за вражескими кораблями, а когда они пришли в движение – предупредил королеву.

Хорас Уолпол, последний известный владелец чёрного зеркала, запрещал к нему прикасаться, полагая, что скрытая магическая сила уничтожит любого непосвящённого и причинит окружающим неисчислимые беды. А руководство Британского музея, как выяснилось, не позволяет посторонним исследовать даже декоративное чёрное зеркало из своей коллекции. Похоже, Сакс покривил душой: не ремонт был причиной отказа вести компанию к магическим предметам сэра Джона…

Мунин в обществе Клары сосредоточился на истории Артура Ди, которая была полна сюрпризов.

Сын Джона Ди родился в пятьдесят второй день рождения отца. Далеко не все тогда доживали даже до пятидесяти, а стать отцом в таком возрасте и прожить ещё тридцать лет удавалось единицам. По мнению некоторых современников, сэр Джон открыл тайну Философского камня и заметно продлил свои дни. Другие возражали: тайны учёный не знал, но владел самим камнем – и сохранял молодость. Кое-кто утверждал, что Джон Ди назвался своим сыном и покинул Англию, когда его непостижимое долголетие заодно с цветущим видом стали вызывать подозрения.

Так или нет, но Джон Ди наотрез отказывался от приглашений ко двору последних Рюриковичей – Ивана Грозного и его сына Фёдора. Когда же после Великой Смуты на российском престоле окончательно утвердился царь Михаил Фёдорович, в Москву переехал Артур Ди.

Четырнадцать лет учёный провёл в России. Получил новое имя на местный лад – Артемий Иванович Дий. В ранге лейб-медика занимался развитием российской фармацевтики, следил за здоровьем царя, преподавал ему физику и алхимию – и писал алхимический трактат Fasciculus Chemicus, главный труд всей своей жизни.

Британца встретили с невиданной щедростью. Государь пожаловал ему роскошный каменный дом возле Ильинских ворот и громадные деньги – тысячу рублей в год. Восторг у Мунина вызвал перечень продуктов и в особенности напитков с царского стола, которые ежедневно поставляли Артемию Ивановичу.

– Ого! Четыре меры вина боярского и одну четверть вина цыганского, одну четверть вишнёвого или малинового мёда, четверть мёда варёного, ведро патоки, полчетверти фильтрованного мёда, половину царского мёда, полведра пива высшего качества и ведро простого пива… Для информации, – сглотнув слюну, сказал Мунин и глянул в сторону мини-бара, – четверть – это три литра, а ведро – двенадцать. Каждый день, представляешь?!

– У него же слуг, наверное, было много, и ещё гости, – пожала плечами прагматичная Клара, но историк продолжал возвращаться мыслями к списку, пока не встретил упоминание про следы Артура Ди под Костромой.

Само по себе место вопросов не вызывало: родоначальник новой царской династии Михаил Фёдорович Романов имел вотчину в костромских землях, и на царство был зван из тамошнего Ипатьевского монастыря. Мунина заинтересовали царские палаты.

Артемий Иванович как учёный и знаток физики поучаствовал в реконструкции печей, которыми отапливали жилище государя. В одном из файлов нашлись их фотографии. Неудивительно, что печи были не русские, а сложенные в западной традиции. Всю их поверхность покрывали расписные изразцы. Мунин уставился на примитивные рисунки синей эмалью по глазури: звёзды и стрелы, распятый на дереве змей, полыхающие поленья, короны и странные птицы, алхимические символы…

– Я это уже видел, – сказал он Кларе и взялся за телефон.

Конечно, память его не подвела: такие же росписи Мунин сфотографировал в Яффо, когда Штольберг показал троице остатки коллекции барона Одинцова и отдал фамильный перстень. Похоже, вовсе не ностальгия заставила их общего предка везти с собой из России керамическую плитку. И не с печки в родовом имении барон снял изразцы – слишком уж они были похожи на костромские.

Мунин ещё листал снимки, сравнивая их с картинками в Интернете, когда телефон в его руке зазвонил…

…а через несколько минут Мунин и Клара отправились в номер Одинцова.

Пока компаньоны усваивали новую информацию, Одинцов разбирался со старой и просматривал файлы группы «Андроген», которые знал уже чуть ли не наизусть. Ему не давала покоя мысль Рихтера о том, что в записях Зубакина должны содержаться указания на проверку Философского камня. Не надеясь удержать в памяти массив данных, Одинцов старательно, как школьник, копировал из документов всё непонятное; собирал откопированные цитаты в отдельный файл – и для каждой подыскивал справку.

– У меня две новости, – объявил Мунин, когда Одинцов впустил их с Кларой в номер. – С какой начать?

– С плохой, – сказал Одинцов.

– Обе хорошие. – Мунин протянул ему телефон со снимком на дисплее. – Изразцы барона Одинцова привезены из Костромы, из царских палат в Ипатьевском монастыре. А рисунки на них связаны с Артемием Ивановичем.

– Кто такой Артемий Иванович?

– Артур Ди. Его в России звали Артемий Иванович Дий.

Одинцов отреагировал странно.

– Оп-па, – сказал он и полез в свой макбук. – А я-то голову ломаю…

– Что не так? – спросил Мунин.

– Наоборот, всё так! – ответил Одинцов и развернул макбук экраном к историку. – Смотри!

На экране читалась цитата из файла группы «Андроген».

Главное управление государственной безопасности

ПРИКАЗ <…>

8. Обеспечить фотографическую съёмку изображений на объекте № 3 в гор. Кострома (Дий А.И.).

9. Обеспечить розыскные мероприятия недостающих элементов изображений.

10. Полный комплект фотографических снимков передать в распоряжение группы «Андроген».

11. Тов. Зубакину Б.М. подготовить докладную записку:

а) о подробной расшифровке изображений (Дий А.И.),

б) о внесении необходимых изменений в «Примерный план последовательности проведения опытов по алхимии для получения лабораторным способом так называемого Философского камня».

<…>

Генеральный комиссар госбезопасности тов. ЯГОДА Г.Г.

– А я голову ломаю, кто такой этот Дий, – повторил Одинцов. – Думал, сотрудник Зубакина или фотограф. Все документы перерыл, про всех всё есть, а про него нигде ни слова.

Мунин стал загибать пальцы.

– Значит, объект номер три – это царские палаты. Изображения – алхимические картинки на изразцах, которые оставил Артур Ди. Очевидно, это зашифрованная технология создания Философского камня. Недостающие элементы изразцов уехали в Яффо. Без них Зубакину не удалось полностью восстановить последовательность опытов. Поэтому его план соответствовал только тем картинкам, которые сохранились в Костроме. Ведь Зубакин указал, что план – примерный, а не точный… Я ничего не забыл?

– Конрад Карлович, ты гигант! – похвалил Одинцов. – И новость действительно супер. Давай вторую.

– Звонил директор Фонда кросс-культурных связей. Который меня в прошлый раз сюда приглашал.

– Чего хотел?

– Увидеться. Говорит, есть срочное дело.

Весёлость Одинцова тут же улетучилась.

– Откуда он знает, что ты в Лондоне?

– Я не спросил. Мало ли… Директриса библиотеки могла сказать. Какая разница? Он через час подъедет.

– Клара, позови Еву, пожалуйста, – попросил Одинцов и, когда девушка вышла, грозно взглянул на Мунина: – Умеешь ты всё испортить… Сколько раз я просил не заниматься самодеятельностью? Ты со мной мог посоветоваться перед тем, как встречу назначать?

Инициатива Мунина заставила Одинцова скорректировать планы. Нельзя было оставлять разговорчивого историка наедине с директором Фонда, особенно когда речь шла о каком-то срочном деле. Вейнтрауб не раз упоминал, что Фонд – любимое детище Ротшильдов, а значит, его директор – фигура весьма значительная. Сам Вейнтрауб пригласил на такую же должность экс-президента Интерпола. Одинцов решил сперва увидеться с британцем и узнать, чего ему всё-таки надо, а уже потом разговаривать с французом.

Француз позвонил, когда вся компания собралась в номере Одинцова для обмена информацией. Ева рассказывала про чёрное зеркало Джона Ди и открытия, которые учёный делал с его помощью, а Мунин – про изразцы Артура Ди, часть которых оказалась в Яффо, и про их взаимосвязь с опытами группы «Андроген». Все отдали должное сообразительности Артура: он зашифровал алхимические секреты в рисунках и спокойно оставил у всех на виду. Хорошая печь стоит веками, а обожжённые глазированные изразцы не подвластны времени. Четыреста лет люди ходили мимо – и никому в голову не пришло, какие тайны скрываются за примитивным дизайном. Никому – кроме барона Одинцова, который увёз несколько изразцов и сделал полную расшифровку невозможной.

– Мне сейчас неудобно говорить. Я перезвоню, – сказал французу Одинцов и вместе со всей компанией отправился в бар на встречу с директором Фонда кросс-культурных связей.

– Броуди, – представился директор, сухощавый мужчина средних лет с лакированной причёской на пробор, волосок к волоску.

Ева взглядом бывшей манекенщицы оценила его безукоризненный костюм от очень хорошего портного и столь же безупречные сияющие туфли. Клару впечатлил статус нового знакомого: с персонами такого уровня она ещё не общалась. Мунина, который уже был знаком с Броуди, опять восхитили аристократические манеры директора. Менее эмоциональному Одинцову бросилось в глаза, насколько британец вписывается в готический интерьер бара с резными дубовыми панелями на стенах.

Клара с Муниным заказали по бокалу вина, Ева выбрала безалкогольный коктейль, Одинцов заинтересовался новым для себя сортом виски, Броуди предпочёл коньяк и обволакивающим голосом произнёс:

– Признаться, я полагал, что увижу только мистера Мунина. Тем приятнее видеть вас всех. Благодарю, что оказали мне честь и откликнулись на просьбу о встрече.

Слушать лондонское произношение директора было чистым удовольствием. Мунин постарался проявить ответную учтивость.

– Это честь для нас, – сказал он. – Чем мы можем быть полезны?

– Вы сегодня беседовали с доктором Саксом, – ответил Броуди. – Он сделал снимки перстня, который вы ему показали, и отправил их мне. Могу я увидеть оригинал?

Одинцов передал перстень директору и спросил:

– А я могу узнать, почему вас так интересует эта вещь?

– Да, конечно. – Броуди рассмотрел золотую печатку, полюбовался сверканием звезды на сапфире и вернул перстень Одинцову. – Очевидно, вам уже известно, что у этого кольца есть легенда. Названа даже точная дата его появления. Мы современные люди и понимаем, что архангел Михаил упомянут в легенде для красоты. Можно спорить о магической силе, которая заключена – или не заключена в перстне. Бесспорно другое. Перстень принадлежал Джону Ди, от него перешёл по наследству к Артуру Ди, а от него – к сыну Джону…

Так принято считать, а дальше следы перстня теряются. Артур Ди провёл при дворе московского царя четырнадцать лет и вернулся на родину спустя некоторое время после смерти жены. В документах его потомков нет упоминаний о кольце. Но это была не просто фамильная реликвия. Подобные знаки с намного более давних пор передавали вместе с фамильными секретами. Кому же могли достаться секреты Джона Ди?

Расследование принесло неожиданный результат. Оказалось, что Артур в России стал отцом внебрачного ребёнка. Позвольте пока не вдаваться в деликатные подробности, которые к тому же уводят слишком далеко. Могу лишь сказать, что матерью стала весьма достойная женщина…

Артур покинул Москву в тысяча шестьсот тридцать седьмом году. Его русский сын был ещё совсем юным. Но за последующие тринадцать лет юноша возмужал и совершил путешествие с архангельскими купцами в Англию – в пятидесятом, за год до смерти отца. Вероятно, тогда ему и достался перстень, а вместе с ним семейные тайны или какая-то их часть. Правнук Артура тоже навестил Англию – в тысяча шестьсот девяносто восьмом году с Великим посольством Петра Первого.

Но царь Пётр вынужден был срочно вернуться в Россию из-за стрелецкого бунта и угрозы дворцового переворота, Без сомнения, вам прекрасно известно, что тогда творилось в Москве. Случайно или намеренно русский потомок Джона Ди исчез в этой неразберихе, а вместе с ним исчез перстень. Нам не удалось найти никаких следов ни того, ни другого на протяжении трёхсот лет истории России, которую вы также знаете лучше меня. Оставалась призрачная надежда, что со временем продолжатели рода или хотя бы кольцо всё же себя проявят. И вот надежда сбылась.

Броуди всем корпусом повернулся к Одинцову и торжественно заключил:

– То, что этот фамильный перстень передаётся в вашей семье из поколения в поколение, позволяет сделать вывод, что вы, мистер Одинцов, являетесь прямым потомком сэра Джона Ди по линии Артура и его русского сына.

Троице ещё раньше стало понятно, к чему ведёт Броуди. Штольберг рассказывал, что темплеры по заказу Вейнтрауба проследили родословную барона Одинцова от петровских времён, и британец добавил почти столетие до Петра. При этом, похоже, Броуди не знал, что Ева и Мунин – родственники Одинцова. «Неоткуда ему это знать, и не надо», – подумал Одинцов, а вслух сказал:

– Очень интересная история. Но вы не ответили на мой вопрос. Почему вас так интересует перстень? Вы занимались расследованием из личного любопытства или в рамках служебных обязанностей?

Одинцов не пытался выглядеть джентльменом. Компаньонов это по обыкновению коробило, но Броуди, кажется, был доволен такой прямотой.

– Расследованием, или, лучше сказать, – исследованием по моей просьбе занималась группа специалистов, которой руководил доктор Сакс. Поэтому он так отреагировал на ваше кольцо. А я имею честь возглавлять Фонд, созданный семейством Ротшильд. Моих учредителей интересует не столько сам перстень, сколько тайна, которую он обозначает. Сэр Джон владел Философским камнем – или рецептом его изготовления, поэтому мы склонны полагать…

– Я вас разочарую, – перебил Одинцов. – Мне достался только сам перстень. Никакой тайны при нём не было.

Улыбка тронула тонкие губы Броуди.

– Вы знаете, что такое мáйса? – спросил он.

Клара пожала плечами, а Мунин, уставший от продолжительного молчания и подогретый вином, ответил за всех:

– Да, мы знаем.

– Тогда вам, вероятно, понравится майса, которую любят мои учредители. Триста лет назад в Польше жил Исраэль бен Элизер, основатель хасидизма. Ему дали прозвище Баал-Шем-Тов, то есть Добрый человек, знающий тайное имя Всевышнего…

Когда мудрый Баал-Шем-Тов предвидел надвигающуюся беду, он отправлялся в лес на особенное место, особенным образом разжигал огонь, читал особенную молитву – и предотвращал несчастье.

Одним из ближайших учеников Баал-Шем-Това был Магид из Межирича. Годы спустя с приближением беды он отправлялся на то же место в лесу и взывал ко Всевышнему: «Я не знаю, как правильно разжечь огонь, но я ещё могу прочитать молитву». И этого было достаточно – Магид молился, и беда отступала.

Его последователь Моше Лейб из Сасова в подобной ситуации шёл в лес и говорил: «Создатель! Я не знаю, как правильно разжечь огонь. Правильной молитвы я тоже не знаю. Я знаю только место». И этого было достаточно, чтобы в очередной раз произошло чудо.

Когда же годы спустя снова приблизилась большая беда, Исраэль из Ружина со слезами на глазах воззвал к Всевышнему. «Я не смогу отыскать в лесу нужное место, – сказал он. – Я не знаю, как правильно разжечь огонь, и не знаю правильной молитвы. Я могу только пересказать историю про Баал-Шем-Това с его последователями». И этого было достаточно.

– Видимо, мистер Броуди хочет сказать, что наш товарищ далеко не Джон Ди, но через много поколений он сохранил некоторые возможности, которых достаточно для разгадки алхимических секретов, – уточнила Ева для компаньонов на случай, если им было трудно разбирать лондонское произношение директора и сложные обороты.

– Прошу меня простить, – сказал Одинцов, поднимаясь из-за стола.

Он вышел из бара и позвонил французскому незнакомцу.

– Вы могли бы приехать в отель «Ренессанс» у вокзала Сент-Панкрас? Для меня сейчас это самое удобное место.

– Без проблем, – ответил француз. – Скоро буду.

Мунин за время недолгого отсутствия Одинцова принялся за новый бокал вина и рассуждал теперь на любимую тему – Броуди всё же успел потянуть его за язык.

– Возьмём, например, бумажные салфетки, – говорил Мунин, показывая салфетки на столе. – Знаете, когда они появились? В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году…

Британец приподнял брови.

– Всего-то?!

– Да, по историческим меркам это новинка, – согласился Мунин. – Но я о другом. Можно взять другое событие и другую дату. Казалось бы, всё ясно, вот документы! Но историки спорят. А почему?

– Стремятся к истине, – сказала Клара.

– Все учёные стремятся к истине, – пожала плечами Ева. – Математики, физики… Не только историки.

– Физикам достаточно эмпирического факта, – возразил Мунин, – а историкам важна нравственная интерпретация… Вы напрасно смеётесь, – добавил он, заметив улыбку вернувшегося Одинцова. – Скажем, физики открыли термоядерную реакцию и разработали ядерное оружие. Но как только его применили, физика превратилась в историю, которая требует моральной оценки…

Спор – это эмоции. Уважающие себя историки не спорят, они обмениваются сведениями. А спорить норовят те, кому ближе история для обывателей – то есть набор анекдотов о знаменитостях. Исторические анекдоты сочиняют бесчисленные политтехнологи с глубокой древности по сей день. Историки, которые пересказывают чужие анекдоты, в строгом смысле слова историками не являются, потому что пренебрегают главными критериями своей науки.

– Это какими же? – с профессиональной ревностью спросила Клара, и Мунин охотно пояснил:

– Для того, чтобы научным образом оценить факт, надо собрать все явления, которые для него значимы. Не те, которые удобны, а все, ничего не отбрасывая. Это первое. Второе: схожие факты надо оценивать одинаково, без двойных стандартов. Убийство – это убийство. Предательство – это предательство… И третье: для любого события должны быть выстроены убедительные причинно-следственные связи и определены мотивации участников. Тогда это наука. Конечно, дата появления бумажных салфеток – тоже история, но вспомогательная. А большая наука требует соблюдения критериев. Ты согласна?

Мунин строго посмотрел на Клару. Девушке пришлось согласиться, довольный историк прильнул к бокалу, а Броуди неожиданно поддержал разговор:

– Насчёт анекдотов и вспомогательной истории я вспоминаю такой случай. Все мы знаем, что при взлёте и посадке самолёты иногда сталкиваются с птицами. Для проверки лобовых стёкол кабины американцы придумали специальную пушку. Её заряжали тушками куриц и стреляли по стёклам со скоростью взлёта и посадки… Вы в Лондон добирались на самолёте или на поезде?

– На поезде, – откликнулась Ева.

– На скоростном поезде! – уточнил Броуди. – Когда наши его конструировали, они тоже захотели проверить, не будет ли проблем с птицами. Ведь шансов столкнуться с ними у поезда намного больше, чем у самолёта. Взяли американскую пушку, зарядили в неё курицу и выстрелили со скоростью поезда. Курица пробила сверхпрочное лобовое стекло, пробила кресло машиниста и сделала большую вмятину в задней стенке кабины. Наши были потрясены. Они собрали все данные об эксперименте и отправили американцам с вопросом: почему так и что делать? Американцы ответили совсем коротко: «Разморозьте курицу».

Через мгновение вся компания захохотала, и даже Одинцов не удержался от улыбки. Директор Фонда умел расположить к себе слушателей. Непринуждённая беседа продлилась ещё немного, потом Одинцов сказал:

– Простите, но у нас ещё есть кое-какие дела.

– О да, конечно! – Броуди с готовностью поднялся. – Не смею задерживать. Хотелось бы встретиться завтра. Я доложу о нашем разговоре моим учредителям, получу их санкцию и буду рад сообщить вам более подробную информацию о перстне, его владельцах и тайне Философского камня.

Мунин отправился провожать директора. Ева с Кларой пошли следом в ресторан – заказывать ужин. Одинцов пообещал им, что скоро догонит, и остался в баре. Он ждал всего несколько минут.

– У выхода я разминулся с вашим другом, – сказал француз вместо приветствия, подойдя к столику. – Какие у него дела с Броуди?

51. Про причины и следствия

Одинцов не удивился тому, что француз узнал Мунина и его самого. Сотрудники «Чёрного круга» выполняли заказ Лайтингера: само собой, агентство располагало личными данными и портретами троицы. А вот реакция на Броуди выглядела странной.

– Если вы хотите доверительного разговора, давайте начнём со знакомства, – предложил Одинцов.

– Я Дефорж, – сказал француз, усевшись напротив Одинцова. – Вы правильно сделали, что вызвали меня сюда. Вам сейчас нельзя расставаться с остальными, и ездить надо как можно меньше.

В самом деле, оставить компаньонов без присмотра Одинцов не мог, а тащить их с собой на встречу за пределами отеля и разговаривать при них с французом тоже не годилось.

– Чем вас не устраивают наши контакты с Броуди? – спросил Одинцов. – Он директор Фонда кросс-культурных связей…

– Я знаю его в другом качестве.

– В каком же?

– Броуди был старшим офицером в МИ5.

– А вы?

Military Intelligence под пятым номером называется военной разведкой, но входит в структуру британского Министерства внутренних дел и занимается контрразведкой на территории страны. То, что Дефорж знал о работе Броуди в МИ5 и знал его лично, позволяло предположить, что в прошлом они были коллегами. Француз оценил проницательность Одинцова и не стал увиливать.

– Я служил в Центральной дирекции генеральной разведки, – сказал он.

Эта дирекция подчиняется Министерству внутренних дел Франции. То есть Дефорж и вправду был коллегой Броуди, а Вейнтрауб, пригласив Жюстину на пост директора своего фонда, пошёл путём Ротшильдов, которые наняли бывшего офицера МИ5. Логично, решил Одинцов и задал следующий вопрос:

– Жюстина сказала, что вам пришлось уйти. Почему?

Дефорж хмуро глянул на него.

– Почему бы нам не поговорить о деле?

– Мы говорим о деле, – сказал Одинцов. – Вы знаете про меня всё, я не знаю про вас ничего и пытаюсь хоть немного выровнять ситуацию. Копаться в Интернете или наводить справки у меня нет ни времени, ни желания. Я согласился на встречу только потому, что Жюстина говорила о вас по-доброму…

Дефорж возразил:

– Вы согласились на встречу потому, что попали в безвыходное положение.

– Назовите причину, по которой вы ушли со службы, – снова потребовал Одинцов, пропуская колкость мимо ушей. – Коррупция?

– Если бы так, Жюстина забыла бы меня навсегда, – повременив, ответил Дефорж. – Я убил подонка. Террориста и бандита. Мог задержать, но убил. Такие, как он, всегда выкручиваются. Деньги, связи, призывы к толерантности… Нельзя было оставлять его в живых. Жюстина знала, что я прав. И знала, что я нарушил закон. Мы тогда уже расстались, и всё же она помогла мне уйти достойно. Вы удовлетворены?

Броуди очаровывал, а Дефорж вызывал симпатию. Британца можно было характеризовать словом респектабельность, а французу больше подходило слово мужество. Жизнь приучила Одинцова не доверять внешности, которая слишком часто бывает обманчивой. И всё же… Напротив за столом сидел стриженный «под ноль» мужчина примерно его лет и его комплекции, так же просто одетый, с загорелым лицом, умным проницательным взглядом и жилистыми кулаками. Разговаривать с Дефоржем было куда проще, чем с аристократом-директором. Одинцов не чувствовал дистанции.

– Кто убил Жюстину и почему? – спросил Дефорж.

Как известно, разведчики бывшими не бывают. Француз вполне мог записывать разговор. Одинцов считал, что вреда это не причинит: он рассказывал только самое необходимое – осторожно, без предыстории.

С его слов, Урим и Туммим входили в коллекцию, которую Вейнтрауб отдал под управление Жюстины. Старик считал камни более ценными, чем все остальные экспонаты, вместе взятые. Говоря об этом, Одинцов не сомневался, что Дефорж знает о презентации, которую Жюстина устроила в Нью-Йорке. Француз это подтвердил. Кроме того, он имел представление о ценности главных шедевров коллекции, поэтому дополнительные разъяснения не понадобились.

Одинцов сказал, что документы на Урим и Туммим оставили у Жюстины некоторые вопросы, а их священный статус помешал упомянуть камни на презентации вместе с картинами Леонардо, Микеланджело, Климта и прочими сокровищами. Жюстина хотела сперва без огласки провести экспертизу в Европе. Если бы реликвии оказались подлинными, она презентовала бы их отдельно. Если нет – о камнях никто не узнал бы, и на остальную коллекцию не была бы брошена тень.

Жюстине пытался помешать внук Вейнтрауба. Лайтингер затеял конфликт сразу, как только появился в Майами. Дело чуть не дошло до драки. Из-за этого приходилось действовать на опережение. Урим и Туммим надо было срочно везти в Европу, но сама Жюстина не могла улететь из Штатов до презентации. Она доверила камни троим экспертам Фонда, своим друзьям – Еве, Мунину и Одинцову. А Лайтингер стал собирать информацию про них и про неё, и для этого нанял агентство «Чёрный круг».

– Откуда такое название? Чёрный круг имеет какой-то смысл, или просто выглядит и звучит красиво? – спросил Одинцов.

– Чёрный круг идеален, это знак совершенства, – с неохотой ответил Дефорж. – Я просил бы вас не отвлекаться.

Одинцов продолжил рассказ. В Израиле троица навела справки о ветхозаветных камнях у тамошних специалистов. Потом они перелетели в Кёльн, где археологи должны были сделать экспертизу. Жюстина, закончив дела в Нью-Йорке, отправилась туда же – с документами на камни.

Под конец Одинцов говорил практически чистую правду – о том, как Жюстина вместе с девушкой из музея оказалась в плену у Лайтингера; как происходил обмен заложниц на камни – и как Лайтингер взорвал Жюстину, желая убрать всех свидетелей.

– Почему взорвалась вторая машина? – тут же спросил француз.

– Ума не приложу, – ответил Одинцов, глядя ему в глаза. – Видимо, из-за неосторожного обращения со взрывчаткой.

Двойной виски для каждого сейчас оказался очень кстати. Дефорж всё понял правильно. Он помолчал, усваивая историю Одинцова, а после рассказал про Лайтингера с бандой «дворняг» и про то, как американский плейбой превратился в короля преступного мира.

– Лайтингер – не просто гангстер, это гангстер международного масштаба, – подвёл итог Дефорж. – Про него многое известно, только ухватить по-настоящему не за что. А от мелких обвинений он легко уходит.

Одинцов задал резонный вопрос:

– Если так, почему «Чёрный круг» согласился на него работать?

– Во-первых, заказ принимал не я, – ответил француз. – Мне о нём дали знать из-за того, что объектом была Жюстина. Во-вторых, это вполне обычный заказ на сбор и анализ информации. Ничего противозаконного. До тех пор, пока суд не назвал его преступником, Лайтингер – такой же клиент, как и любой другой. Если вы торгуете ножами и у вас покупают нож, вы его продаёте, это ваш бизнес. А как покупатель использует нож – для нарезки овощей или для убийства, – это его дело и его ответственность.

– Удобная позиция, – оценил Одинцов, а мрачный Дефорж нахмурился ещё больше и процедил сквозь зубы:

– В нашей работе, как и у всех, есть недостатки. Но я не готов обсуждать их с вами, тем более сейчас… Почему вы не обратились в полицию?

– Вы сами ответили, – сказал Одинцов. – Полиция не сможет обеспечить нашу безопасность. Доказать похищение на одних словах Клары невозможно. Причастность Лайтингера к взрыву тоже – наоборот, он чудом выжил, погибли два его телохранителя… Вы правы, его не за что ухватить. Если мы придём в полицию, там возьмутся за нас, а не за него. Мы потеряем свободу манёвра, и Лайтингер быстро найдёт способ, чтобы с нами покончить.

– Полиция в Европе работает не так, как в России, – заметил Дефорж.

– Полиция везде одинаковая, – парировал Одинцов. – Нюансы не в счёт.

Они снова помолчали, и снова первым заговорил Дефорж.

– Вы правы, показаний вашей девушки недостаточно. Она провела в плену всего несколько часов, неизвестно с кем, неизвестно где, была смертельно пьяна и мало что помнит. Хорошие адвокаты разгромят обвинение в два счёта – если дело вообще дойдёт до суда. А хорошие следователи со времён Древнего Рима начинают раскручивать любое преступление с вопроса: «Cui prodest?». Кому выгодно? Так вот, у нас есть доказательства причастности Лайтингера к убийству Жюстины. Есть то, за что его можно крепко ухватить…

Француз медленно подбирал слова, и его речь напомнила Одинцову недавние рассуждения Мунина об истории. Дефорж начал с причинно-следственной связи. Сейчас Лайтингер держит у себя документы на Урим и Туммим и сами камни. Они принадлежат Фонду Вейнтрауба и находились в единоличном распоряжении Жюстины. До её убийства как минимум один из камней был у троицы – это подтвердит голограмма, сделанная в музее; подтвердят Рихтер и эксперт, у которого Одинцов забрал камень для передачи Жюстине всего за пару часов до взрыва. Лайтингеру придётся объяснять, как удалось получить камень от Жюстины и почему при этом она была в наручниках. Как попал к Лайтингеру второй камень – следующий каверзный вопрос…

…и то же касается документов. За минувшие сутки Дефорж восстановил маршрут Жюстины из Штатов через Лондон до Франкфурта. В трёх аэропортах записи рентгеновского сканирования её багажа покажут несколько толстых папок. Каким образом эти документы после убийства Жюстины оказались у Лайтингера?

Наконец, Лайтингер был на месте убийства в момент взрыва «мерседеса». Его видели участники аварии, его снимали камеры автомобильных видеорегистраторов, его перемещения можно проследить по сотовому телефону – кстати, маршруты совпадут с перемещениями телефона Жюстины после приезда в Кёльн. На том же месте погибли оба телохранителя, которые не отходили от Лайтингера… Словом, к нему тянутся все причинно-следственные связи.

– Мотив убийства тоже есть, – сказал Дефорж. – Конфликт между Лайтингером и Жюстиной ни для кого не секрет. Лайтингер публично требовал, чтобы коллекция Вейнтрауба была передана ему, а не Фонду. И воспользовался случаем, чтобы завладеть самыми ценными экспонатами… Очевидно, с ним сейчас около десятка «дворняг». Он использует их втёмную, для грязной работы. Конечно, про камни они не знают. Если их прижать и допросить, эти псы будут спасать себя, а Лайтингера утопят.

Одинцов невесело усмехнулся, опять припомнив Мунина. «История не знает слова если…»

– Вот именно – если прижать, – сказал он. – А кто и почему их прижмёт? Кому это выгодно? И где гарантия, что Лайтингер не выкрутится снова? Деньги, связи – вы же сами говорили. А его бандиты – представители малых народов. Значит, ещё и толерантность… Он выкрутится наверняка.

– Выкрутится, – неожиданно согласился Дефорж. – Поэтому таких, как Лайтингер, надо брать с поличным. Он ищет вас? Мы ему поможем. Дадим информацию через «Чёрный круг». Лайтингер приедет сюда и попытается убить вас… А я убью его.

Дефорж отхлебнул виски, спокойно глядя на Одинцова, который стал рассуждать вслух.

– То есть наша компания выступит в роли приманки… Ну, допустим. Вы спровоцируете Лайтингера. Он организует покушение. Когда всё будет готово, вы его убьёте. При нём найдут папки Жюстины и камни: с такими ценностями не расстаются. «Дворняг» арестуют, они дадут нужные показания. Станет очевидно, что Лайтингер – преступник. Ваши коллеги обнародуют информацию про наркотики, рэкет, отмывание денег и остальное, что на него есть. Арест банды выдадут за успешную операцию спецслужб, поэтому к вам не возникнет особых претензий…

Дефорж кивнул.

– Вот и всё.

– Не всё, – возразил Одинцов. – Кто будет обеспечивать безопасность моих товарищей?

– Никто. – Дефорж сделал ещё глоток и уточнил: – Специально – никто. Мы обеспечим их и вашу безопасность настолько, насколько это возможно. В любом случае, ваши шансы остаться в живых будут выше, чем сейчас.

– Сколько у вас людей?

– Достаточно для того, чтобы выполнить задачу, и недостаточно для того, чтобы предоставить вам охрану.

– Сколько времени вам нужно на подготовку? – продолжал спрашивать Одинцов.

– Это не имеет значения. Думаю, осталось не больше суток. Лайтингер торопится. Если он сам отыщет вас в Лондоне, я не буду ему нужен… Давайте исходить из того, что у нас всего сутки. Я успею сделать главное: запущу информацию через «Чёрный круг», возьму Лайтингера под контроль и соберу группу. Завтра вечером согласуем с вами план и начнём действовать.

– О’кей, – сказал Одинцов. – А я пока подготовлю товарищей. Не думаю, что ваша идея вызовет у них восторг.

– Это тоже не имеет значения. – Дефорж отставил пустой стакан. – Операция начнётся через сутки, с вами или без вас.

– Без нас не получится.

– Я имел в виду, что вы можете мне помогать, а можете быть пассивной приманкой. Дело ваше. Я в любом случае сдам вас Лайтингеру и сделаю то, что сказал.

– Что ж, спасибо за честность, – развёл руками Одинцов.

Пожалуй, действительно не стоило раньше времени пугать компаньонов. Пусть узнают обо всём в последний момент, так будет спокойнее.

Когда Одинцов появился в зале ресторана, компания уже заканчивала ужин. Ева взглянула на него исподлобья, Мунин поспешил допить вино, а Клара улыбнулась.

– Куда вы пропали? Мы уже хотели вас искать.

– Знакомого встретил. – Одинцов улыбнулся в ответ. – Бывает же такое… О чём беседуете?

– Рассказали Кларе нашу историю в общих чертах, – сообщил Мунин. – И вот ещё какая штука. Броуди прав насчёт перстня и Джона Ди. Наш прадедушка-барон точно знал какой-то секрет. Иначе зачем было называть гостиницу «Бейт-Иеремия»? Уж чего-чего, а еврейских имён хватает…

После ужина молодые поспешили уединиться в номере. Одинцов остановил Еву, которая тоже хотела уйти.

– Объясни, пожалуйста: что происходит? От любви до ненависти один шаг, это понятно… Что я такого сделал? Чем провинился?

– Ты не провинился, – вздохнула Ева. – К дурацким шуткам я уже привыкла… ну, почти. А ненависть тут ни при чём. Я тебя боюсь.

Одинцов опешил.

– Во как… Это почему же?

– Вейнтрауб хорошо сказал… – Ева смерила его задумчивым взглядом. – Как раз когда ты прорывался через границу с Мексикой… Кошка Шрёдингера. Ты притягиваешь проблемы. Всё время то ли живой, то ли мёртвый. И я из-за этого тоже. Не хочу так.

– Погоди! – Одинцов помотал головой. – Вспомни, с чего всё началось. Ты же сама влипла в историю с флешкой…

– В твоей квартире, – перебила Ева. – Я помню, с чего всё началось. Ещё тогда, весной… У меня не было проблем, пока я тебя не встретила. Зато теперь проблемы каждый день. Я устала ужасно. И я тебя боюсь. Прости.

Она поднялась из-за стола и пошла к выходу.

52. Про куфунгизизу и загородную поездку

Утром восьмого августа Клара с Муниным опять опоздали к завтраку. Пока они усаживались за стол, Одинцов невозмутимо попивал кофе, а Ева с затаённой ревностью поглядывала на Клару. Девушка находилась в том цветущем возрасте, когда ещё не нужны питательные сыворотки, увлажняющие кремы или утренний макияж: достаточно умыться прохладной водой, чтобы выглядеть свежо и обворожительно…

– Мне Рихтер звонил, – щебетала Клара, сооружая грандиозный сэндвич из хлеба, сыра трёх сортов, листьев салата, ломтей ветчины и разрезанных пополам помидоров черри. – Спрашивал, почему я не выхожу на работу. Пришлось соврать, что лежу больная и не могу пошевелиться.

– Это я посоветовал, – признался Мунин.

– Чёрт с ним, с Рихтером, – сказал Одинцов. – Родителям ты что соврала?

Клара махнула рукой.

– Родители в Африке. Они психологи. В Зимбабве население четырнадцать миллионов, а психологов – двенадцать человек на всю страну… Знаете, что такое куфунгизиза? Это на тамошнем языке значит – слишком много думать. Куфунгизиза вызывает депрессию. Суицидов столько, что правительство стало приглашать медиков из Европы. Представляете? Думают они слишком много… Прямо как мы тут.

– Слышала? – Одинцов посмотрел на Еву и многозначительно повторил: – Куфунгизиза!

– Очень смешно, – буркнула Ева.

– Ничего смешного, – возразил Одинцов. – Предлагаю подумать: если Урим и Туммим – это всё-таки не камни, тогда что?

Ева продолжала сопротивляться:

– Откуда такая уверенность насчёт камней?

– Это не уверенность, – миролюбиво сказал Одинцов, – это сомнение. И мы все сомневались, если помнишь… Это должно быть что-то совсем простое.

– Что может быть проще двух каменных кругляшей? – с набитым ртом прошамкал Мунин. – Я уже голову сломал. Ничего на ум не приходит.

– Клара, ты же археолог! – Одинцов посмотрел на девушку. – Подключайся. Какие совсем простые штуки были в древности?

Клара пожала плечами.

– Я не очень хорошо знаю Ближний Восток… Давайте у Броуди спросим. Он же столько времени занимался Философским камнем!

– Да, он может что-то знать, – согласился Мунин.

– С Броуди лучше держите язык за зубами, – предупредил Одинцов. – Ловкий парень! Рассказывает про замороженную курицу, а сам выясняет, как мы добрались до Лондона: поездом или самолётом?

– Это был просто анекдот, – сказала Ева. – У тебя паранойя.

– Если моя паранойя поможет нам выжить, я согласен быть параноиком, – без тени улыбки ответил Одинцов. – До вечера из отеля не выходим. Все знают, что надо делать?.. Вот и хорошо. За работу!

Клара погрузилась в ближневосточную археологию. Мунин с весёлым азартом утюжил генеалогическое древо рода Одинцовых: всего две недели назад он был круглым сиротой, а теперь не только нашёл близких родственников, но и обрёл семью с четырёхсотлетней историей. Ева прикидывала, как холономный подход может помочь в расшифровке скрижалей Завета. Сам Одинцов, обнадёженный тем, что вчера нашёл Артура Ди в документах Зубакина, продолжил препарировать файлы группы «Андроген» и ждать, когда позвонит Дефорж…

…но первым ближе к вечеру позвонил Броуди.

– Хорошие новости, – сказал он. – Я доложил о нашем разговоре своим учредителям, и они изъявили желание лично встретиться с вами за ужином для обмена информацией. Еду к вам, с вашего позволения.

Весть о предстоящей встрече с Ротшильдами компания встретила с энтузиазмом. Шутка ли?! Это даже не уровень Вейнтрауба, это ещё выше – самый топ! Одинцов реагировал более сдержанно, чем остальные, хотя тоже был рад. Если Ротшильды всерьёз исследовали тему Философского камня и готовы поделиться сведениями, это могло многое прояснить и приблизить троицу к разгадке тайны. А поддержка таких тяжеловесов здорово упростила бы противостояние с Лайтингером.

К приезду Броуди компания расположилась на кожаных диванах в холле отеля. Респектабельный британец и здесь выглядел уместно: большой портрет королевы на стене за спиной подчёркивал его аристократизм.

– Прошу прощения, придётся ещё немного подождать, – сказал Броуди. – Мне пока не назвали точное место встречи.

Одинцов загодя напомнил, что лишнего болтать не надо, – пусть лучше говорит гость. Клара легко нашла тему: ей не терпелось узнать о тех, с кем предстоит встреча, и Броуди с охотой ответил:

– Извольте. Первым делом обычно спрашивают, откуда взялось богатство Ротшильдов. Они с давних пор были банкирами, но нынешним положением обязаны битве при Ватерлоо в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Наш герцог Веллингтон сражался тогда с войсками Наполеона. Его поражение поставило бы Англию в зависимость от Франции. Фондовая биржа трепетала. Есть много версий того, как Ротшильды сумели первыми узнать об исходе битвы. Но это не существенно. Главное, они получили информацию на сутки раньше, чем даже военные министерства, и спровоцировали панику на бирже. Ценные бумаги стали стремительно дешеветь – и были скуплены агентами Ротшильдов на минимуме. Спустя сутки выяснилось, что Веллингтон победил. Цена бумаг тут же взлетела выше вчерашнего – и семья стала богатейшей в мире. Эту блестящую биржевую операцию включили, по-моему, во все мыслимые учебники. Но никому ещё не удалось даже близко повторить успех Ротшильдов. Как сказал древнеримский поэт – si duo faciunt idem, nоn est idem. Когда двое делают одно и то же, это не одно и то же!

Чувствовалось, что Броуди готов бесконечно воспевать своих учредителей. Одинцов задал следующий вопрос, в котором таился подвох.

– Если Ротшильды настолько великие и недосягаемые, почему в последние годы они вышли из всех своих бизнесов? Почему вместо банковского дела стали заниматься искусством и культурой?

Одинцову была понятна логика Вейнтрауба, который основал Фонд и передал туда своё состояние вместе с коллекцией. Старик намеревался использовать Урим и Туммим, чтобы получить власть над Ковчегом Завета. Но зачем культурный Фонд нужен Ротшильдам – обладателям заоблачного богатства, у которых нет ни священных камней, ни бесценной коллекции? Вопрос был задан с подвохом, поскольку ответ мог прояснить причину активного интереса вчерашних банкиров к Философскому камню.

Броуди одарил Одинцова снисходительной полуулыбкой.

– Мои учредители владеют собраниями предметов искусства, достойными лучших музеев мира, – сказал он, словно читая мысли собеседника. – Но в первую очередь дело в том, что мир меняется, мистер Одинцов. Мы в Фонде любим притчу про старого коллекционера…

Сын известного галериста и собирателя живописи погиб на войне, спасая жизнь товарища. Спасённый солдат оказался художником-самоучкой. Он подарил старику портрет сына – милое любительское полотно. Коллекционер поместил картину в своё собрание, и посетителям галереи всегда показывал её первой: только после этого наступала очередь произведений знаменитых мастеров.

Когда старик умер, в соответствии с его завещанием коллекцию выставили на аукцион. Первым лотом был портрет сына. Покупатели не стали торговаться за работу любителя – их интересовала только великая живопись. Картину по грошовой стартовой цене купил дворецкий. Он много лет служил семье коллекционера и знал погибшего ещё ребёнком.

Участники аукциона приготовились к спору за самые ценные полотна, но неожиданно аукционист объявил, что торги окончены. По завещанию вся коллекция досталась покупателю первого портрета.

– Чему нас учит эта притча? – рассуждал Броуди. – Тому, что история экспоната важнее, чем сам экспонат. Дух важнее материи. Кусок холста, покрытый красками, стоит ровно столько, сколько стоят краски, холст и работа художника. Ни шиллинга больше. Именно история создаёт подлинную ценность. Эмоциональное берёт верх над рациональным.

– Ваби-саби, – сказал Одинцов, и Броуди наконец-то взглянул на него с интересом.

Так уж сложилось, что Одинцову скупая эстетика японцев была ближе и понятнее, чем трогательное европейское многословие. Ваби – это совершенство простоты, а саби – печать времени, архаическое несовершенство. Вместе они создают особое очарование, которое свойственно древним замшелым камням, старинному боевому оружию и потёртой мебели.

– Хорошее сравнение, – сказал Броуди. – Вы правы. Я имел в виду, в том числе, и подлинную связь искусства с природой. Если угодно, связь человеческого естества со Вселенной.

– Мост между Хаосом и Абсолютом, – пробормотал Мунин, а британец добавил, продолжая смотреть на Одинцова:

– В вашем вопросе мне почудилось сомнение в величии Ротшильдов. Надеюсь, я ошибся. Потому что эта семья опередила всех на сутки в тысяча восемьсот пятнадцатом, и с тех пор только наращивает отрыв. Ротшильды живут в будущем, пока остальные соревнуются в настоящем и пытаются повторить успехи прошлого. Мои учредители занимают вершину финансового Олимпа двести лет и видят оттуда намного дальше других. Вот в чём состоит настоящее величие… Прошу меня простить!

Поток славословий был прерван мелодичной трелью смартфона. Броуди поднёс его к уху и, послушав несколько секунд, сказал:

– Леди и джентльмены, всё в порядке, нас ждут. Прошу за мной.

Пятерых пассажиров у отеля ждал десятиместный автобус. В просторном и комфортабельном салоне неуловимо пахло восточными благовониями.

– Куда едем? – поинтересовался Одинцов.

– Биконсфилд, – ответил Броуди. – Это совсем рядом, всего двадцать пять миль… Простите, сорок километров, – уточнил он, даже в мелочах оставаясь безупречным.

Снаружи стёкла автобуса были покрыты зеркальной тонировкой; изнутри обзору ничто не мешало. Автобус выехал на Юстон-роуд, проходившую перед отелем, взял курс на запад – и катил вдоль широченной улицы, никуда не сворачивая.

Дорога вела через окраину Риджентс-парка. Тамошние деревья напомнили Еве о вчерашней прогулке, и она обратилась к Броуди:

– Вы сказали, что эмоции важнее разума. Это верно, человек – не компьютер, он рефлексирует, и на его выбор влияет не только логика. Но ведь у разных людей, у представителей разных культур эмоции тоже разные. На одну и ту же историю европеец отреагирует по-европейски, а китаец – по-китайски, и совсем не обязательно эти реакции совпадут.

– Далеко ходить не надо, – подал голос Одинцов до того, как Броуди успел ответить. – Зачем нам китайцы? Я про себя скажу. Наверное, притча про портрет погибшего сына должна была меня растрогать. Какой благородный отец, какие циничные коллекционеры и какой душевный дворецкий!.. А я думаю, он купил картину потому, что владел инсайдерской информацией. Он знал про завещание.

Броуди был озадачен.

– Признаться, я никогда не слышал ничего подобного, – сказал он. – На мой взгляд, смысл притчи в том, что эмоции могут изменить шкалу ценностей, а верность слуги обязательно бывает вознаграждена.

– Это у вас так думают, а мы же из России, – напомнил Мунин, и Клара, сидевшая рядом, толкнула его в бок:

– Ева об этом и говорит.

– По моему скромному мнению, реакция мистера Одинцова вызвана чересчур профессиональным подходом к оценке ситуации, – предположил Броуди. – Дело не в разности культур.

– Это не так существенно, – снова вступила Ева. – Я говорю о самих различиях, а не об их причинах. У людей, как и у компьютеров, разные операционные системы…

– …и поэтому людям тоже нужен федиверзум, – весело подхватил Мунин, – как учит нас Дилан Мэй.

– О! Вы знакомы с мистером Мэем?! – с оттенком иронии удивился Броуди. – Этот пожилой джентльмен так же гениален, как и наивен. Возможно, наивность – следствие его гениальности. Или наоборот.

Одинцов приподнял бровь.

– Почему вы считаете, что Мэй наивен?

– Он отрицает необходимость государства. Я же целиком разделяю мнение учредителей моего Фонда. Человеческое общество не может обойтись без государства. Но и федиверзум тоже имеет право на существование…

Люди разделены исторически. География, культура, язык и сословные границы препятствуют общению отдельных групп так же, как разные мессенджеры не позволяют своим пользователям обмениваться сообщениями. Зато в группе, объединённой общими признаками, коммуникация происходит без проблем, как и в пределах одного мессенджера. Человек – стадное животное, а внутри любого стада существует иерархия. Распределение по уровням: выше – ниже. У людей эта иерархия становится основой государства. Меньшинство, имеющее более высокую позицию, управляет государством и обеспечивает комфортное существование большинства. Вовлекать всех в эту работу нерационально.

– Федиверзум как связь между всеми людьми может быть удобен в двух случаях. Первый – когда необходимо решить какую-то сверхважную и сверхсложную задачу. Но я затрудняюсь её себе представить, это из области фантастики. Второй случай – противоположный: задача никакой важности не имеет, и от её решения ничего не зависит, а люди довольны, поскольку не чувствуют избыточных ограничений.

В определённом смысле человечество движется к федиверзуму. Например, во многих странах отменены титулы и другие сословные границы, которые существовали веками. Границы между государствами тоже стали намного более проницаемыми. До Вселенского союза пока далеко, но в пределах Европейского союза уже свободно путешествуют жители многих стран. Английский язык стирает ещё один барьер и даёт людям возможность общаться между собой…

Как видите, даже в наши дни федиверзум прекрасно уживается с государством. Но там, где требуются системные решения на основе иерархии человеческого стада, всё ещё необходима твёрдая рука государства, – подвёл итог Броуди.

– Стадные животные живут инстинктами, а не разумом, – заметила Ева.

Одинцов хитро взглянул на Броуди.

– У нас под Петербургом на берегу Финского залива есть несколько мест, где живут самые богатые бизнесмены и чиновники. Репино, Комарово… Есть то же самое под Москвой вдоль Рублёво-Успенского шоссе – Барвиха, Жуковка… А ваши Ротшильды почему в Биконсфилде живут? Наверняка ведь это городок для людей небедных. Тоже стадное чувство?

– Нет, ими как раз движет разум и рациональные соображения, – спокойно ответил Броуди, не поддаваясь на провокацию. – Вряд ли вы станете спорить с тем, что стремление к обществу себе подобных – вполне естественно. Скажем, в Кобхэме расположена база клуба «Челси», поэтому рядом живут лучшие футболисты. Геррардс Кросс – это наш мини-Голливуд с виллами знаменитостей. Оззи Осборн, Амаль Клуни, Анджелина Джоли… А Биконсфилд лежит на полпути между Лондоном и Оксфордом, это место для политиков и бизнесменов…

Загородная поездка и вправду оказалась недолгой. За окном автобуса проплывали окружённые зеленью дома – от строгих викторианских до причудливых суперсовременных. Броуди продолжал расписывать прелести Биконсфилда, не скрывая, что сам охотно поселился бы в этом фешенебельном пригороде.

Одинцов отвлёкся от красноречивого британца. Дефорж обещал позвонить вечером, но не назвал точного времени. Вскоре истекали сутки, о которых был уговор. Одинцов подумал, что не сможет ответить, если Дефорж позвонит во время разговора с Ротшильдами. Француз, чего доброго, забеспокоится и начнёт пороть горячку, а в нынешней ситуации это совсем ни к чему.

Перед автобусом уже раскрывались автоматические ажурные ворота, за которыми зеленела обширная поляна, украшенная альпийскими горками. Проезд вёл в глубину территории. Одинцов отправил Дефоржу метку геопозиции, чтобы тот не искал троицу в отеле, и сделал короткую приписку: «Мы на встрече. Сообщу, когда закончим».

Перед тем, как убрать телефон, Одинцов машинально проверил электронную почту. Пару недель назад он завёл себе несколько почтовых ящиков на сервере швейцарцев из Европейской организации по ядерным исследованиям. Кому, как не им, разбираться в вопросах безопасности и секретности?! Сервер шифрует все сообщения. Доступ к ящику есть только у самого владельца. Со здешнего адреса Одинцов отправлял анонимные письма в международную следственную группу, которая занималась происходящим вокруг Ковчега Завета. На этот же адрес он ждал ответа после того, как сообщил об истинных убийцах Салтаханова. Но в ящике до сих пор было пусто…

…зато на другой адрес пришло письмо от Штольберга. Прошлой ночью Одинцов отправил старику по электронной почте несколько шикарных чужих снимков из Италии, где, по легенде, продолжала отдыхать троица, и как бы невзначай спросил об остатках коллекции барона Одинцова. Первый вопрос был о содержимом шкафчика в директорском кабинете отеля «Бейт-Иеремия»: что ещё там хранилось, кроме изразцов и перстня? Второй вопрос касался происхождения этого содержимого, поскольку Штольберг уверял, что у него есть все необходимые документы.

Под конец рабочего дня старик с немецкой обстоятельностью ответил на оба вопроса. Новая информация была важной, но Одинцов не стал сообщать её компаньонам при Броуди.

Автобус остановился на круглой, вымощенной булыжником площадке перед входом в особняк. Броуди с улыбкой сделал широкий жест в сторону дома:

– Добро пожаловать!

Гости вышли из автобуса и оглядели двухэтажное здание в классическом британском стиле, с тёмными кирпичными стенами, по которым до самой черепичной крыши густо вился плющ. Филёнчатую дверь украшала скромная латунная табличка в форме геральдического щита. На щите были выгравированы лев и единорог.

Льва с единорогом троица прекрасно помнила со времён поисков Ковчега Завета. Оживление гостей не укрылось от Броуди.

– Это герб баронов Ротшильдов, – сказал он, распахивая дверь. – Прошу, вас ждут.

Компания миновала прихожую и через широкий проём вошла в центральный зал дома. Здесь было светло и пусто. Кованная люстра со светильниками, стилизованными под керосиновые лампы, отражалась в матовой поверхности пола из широких красновато-рыжих досок. Центр левой стены занимал огромный камин с подкопчённым сводом. Вдоль правой стены, по обе стороны от закрытой двери, выстроилась дюжина резных дубовых кресел с кожаной обивкой. Поясные портреты над креслами изображали важных господ – очевидно, предков и родоначальников баронской династии. В углу на небольшом круглом столе посверкивали два хрустальных штофа. Мунин залюбовался их янтарным содержимым и шепнул Одинцову:

– Если предложат немного выпить, я не буду отказываться, ладно?

«Разве что немного», – хотел ответить Одинцов, но тут створки боковой двери распахнулись, пропуская в зал четверых мужчин спортивного вида. Они были совсем непохожи на Ротшильдов. Позади компании защёлкали взведённые курки. Одинцов обернулся: в прихожей из боковых проходов появились ещё четверо – полинезийцы с пистолетами, направленными на гостей. Мужчины в зале тоже подняли оружие…

…а на середину зала из боковой двери вышел Генрих Лайтингер, неся блюдце с нарезанным персиком. Серебряной вилкой он отправил дольку в рот, не спеша прожевал и обратился к гостям:

– Рад вас всех видеть. В прошлый раз мы не попрощались, так что и здороваться, наверное, нет нужды.

53. Про темноту и озарение

Со временем человеческий глаз привыкает к плохому освещению и начинает различать хотя бы контуры предметов. Но в подвале эта способность не пригодилась: темнота была полной.

– Нас убьют? – спросил Мунин из мрака.

– Нет, конечно, – подбодрил его Одинцов. – Раз не убили сразу, значит, мы нужны.

Подвал тянулся из конца в конец дома и был разделён на клетушки-боксы с кладовыми и узлами коммуникаций. Центр бокса, доставшегося Одинцову с Муниным, занимал большой водонапорный бак. Мужчин усадили на холодный каменный пол в противоположные углы и пристегнули за руку к трубам нейлоновыми хомутами, которыми стягивают жгуты электрических кабелей. Как только свет погас, Одинцов проверил хомут на прочность и убедился, что ни порвать, ни даже ослабить его не получится. Еву и Клару отвели в другой бокс поблизости, но их не было слышно. Через железную дверь доносились только шаги и голоса охранников: они говорили на каком-то своём языке.

Мунин от страха не умолкал и срывающимся голосом сыпал словами в окружающую темноту. Он не мог понять, как же Лайтингер умудрился так быстро найти всю их компанию, да ещё перехватить её у Ротшильдов. А поскольку произошло это в особняке знаменитой семьи, возникал новый вопрос: что он сделал с хозяевами? И куда смотрела служба безопасности? Куда подевалась прислуга, которая должна быть в доме, – особенно если там ждут к ужину пятерых гостей?

Одинцов сперва проклинал себя за то, что согласился на авантюру Дефоржа. Похоже, француз начал операцию, не дожидаясь вечернего разговора. Через «Чёрный круг» дал знать Лайтингеру, где скрывается троица, – и тут же проиграл, потому что бандит не взял его в помощники, а сам принялся за дело. Впрочем, насмерть перепуганный Мунин был прав: пасьянс не сходился.

Допустим, Дефорж выдал место, где скрылась троица, сразу после встречи в баре, думал Одинцов. И допустим, эту информацию из «Чёрного круга» передали Лайтингеру гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Пусть это произошло ранним утром. Но как объяснить всё, что случилось дальше? Всего за полсуток Лайтингер со своими людьми не только переехал из Германии в Англию и установил слежку за отелем. Он успел разведать, что их пригласили к Ротшильдам; опередил компанию на пути в Биконсфилд, захватил особняк – и чувствует себя спокойно, хотя люди Ротшильдов и охранники соседских вилл могут явиться в любую минуту…

Когда «дворняги» взяли гостей на прицел, Лайтингер насладился персиком и указал вилкой на троицу и Клару:

– Этих под замок. А я пока задам несколько вопросов мистеру Броуди.

Рослый татуированный полинезиец стволом пистолета толкнул директора Фонда в сторону кресел. Остальные продолжали держать на мушке женщин и Мунина. Идея наверняка принадлежала Лайтингеру, который верно рассчитал, что из опасения за жизнь своих спутников Одинцов не бросится в бой. Компанию отвели в подвал. Всё происходило без суеты. Лайтингер явно не торопился покидать особняк.

Дефорж тут ни при чём, решил Одинцов. Профессионал не стал бы полагаться на удачу. Он хотел использовать троицу так, чтобы подобраться к Лайтингеру. Значит, западню организовал кто-то другой…

– Как вы думаете, сколько нас тут будут держать? – спрашивал Мунин. – Мы уже так долго сидим… Вы умеете определять время в темноте?.. Говорите что-нибудь, пожалуйста. Мне очень страшно.

Часы у них отобрали вместе со всем содержимым карманов, телефонами, ремнями и шнурками. Одинцов не хотел, чтобы у Мунина случилась истерика, поэтому он заговорил спокойно:

– Представь, что мы сидим в пещере. Смены дня и ночи не видно, суточных перепадов температуры нет. Но законы физики никто не отменял. Днём воздух снаружи нагревается и поднимается вверх. В это время из пещеры к выходу тянет сквозняком. А ночью становится холоднее, и тяга пропадает… Если бы мы забрались в пещеру надолго и по своей воле, можно было взять с собой цветок в горшке. У растений свои биологические часы: днём листья расправляются, а ночью опадают. Правда, наощупь это не так-то просто определить. По сквозняку надёжнее. Утром сам проверишь. Хотя чёрт его знает, мы всё-таки не в пещере, а в подвале… Можно удары сердца считать, если больше делать нечего.

Из темноты донёсся нервный смешок Мунина.

– Я сейчас в два раза больше насчитаю… или в три… А знаете, как раньше люди отмеряли время без часов? Лет пятьсот назад?

– По церковному колоколу, наверное, – сказал Одинцов, довольный, что собеседник ухватил привычную тему и оживился. – Или на башню часовую смотрели. В каждом городе ведь башня стояла.

Мунин снова хихикнул.

– И не в каждом. И не отовсюду её было видно. Смотреть не набегаешься. И тогда большинство жило в деревнях. Какая там башня?

– А зачем пятьсот лет назад надо было знать точное время? Солнце встало – день, солнце село – ночь, вот и все дела… Хорошо, сдаюсь, – объявил Одинцов. – Ты-то сам знаешь?

– Конечно. Вот смотрите. Нострадамус… Вы же помните Нострадамуса?.. Он кроме своих знаменитых предсказаний опубликовал книгу с кулинарными рецептами. Ну, не только с кулинарными, там была ещё косметика всякая… Неважно. Допустим, вы варите варенье. Ингредиенты добавляют через определённые промежутки времени… Как узнать, когда уже пора?

– Я сдался, – напомнил Одинцов.

– Молитвы надо читать! Нострадамус отхронометрировал «Аве Мария», «Отче наш», «Символ веры» и так далее. Например, поставил тазик с яблоками на огонь, прочёл «Аве Мария» двадцать раз – и добавляешь сахар.

У Одинцова мелькнула мысль, что для счёта молитв обычно используют чётки, а его чётки теперь оказались у Лайтингера – как и перстень Джона Ди. Но говорить об этом Одинцов не стал. Он думал, что сейчас происходит с Евой…

…а Ева, сидя в боксе, который «дворняги» отвели женщинам, занималась примерно тем же, что и Одинцов. Пряча свой собственный страх, она успокаивала Клару. Их не связали; девушка прижалась к Еве, та обняла её и гладила по стриженой голове.

– Ну почему, почему мне так не везёт? – всхлипывала Клара. – У меня парень был… дурак… Даже вспоминать противно… Мы когда расстались, я решила, что год вообще не буду ни с кем… Полгода прошло, и тут вы… Я подумала: этот – совсем другое дело… Учёный, знаменитый… А он… и вы все… Если бы я знала… Не могу больше… Не могу… Хочу стать какой-нибудь… лягушкой… и жить спокойно… Ну почему всё так неправильно?!

– Потому что ты человек, – отвечала Ева, слушая себя как будто со стороны и удивляясь собственной рассудительности. – У лягушки плохо с мозгами. В пять тысяч раз меньше нейронов, чем у нас. Ты расстраиваешься, плачешь, переживаешь, радуешься, мечтаешь о чём-то. О хорошей работе, о хорошем парне, о семье, да? О детях… А лягушка ни о чём не мечтает и ничего не ждёт. Для неё мир – такой, какой есть. Её детей жрут хищники, а она думает, что так и надо. Вернее, не думает. Жрут – и нормально. Пусть хоть всех вокруг сожрут, лишь бы не её.

– Люди такие же, – всхлипнула Клара в плечо Еве. – Большинство…

– Но ты же не такая. Или такая?

– Не такая…

– Вот видишь. Ты – не лягушка, ты – человек! В жизни многое бывает неправильно, только не надо про это всё время думать. Как ты про депрессию говорила? Куфунгизиза?.. Не нужна тебе куфунгизиза. Думай о хорошем и говори о хорошем. Чего ты уже добилась? К чему стремишься? Мечтай вслух. Ну, давай! – И Ева крепче прижала к себе Клару, которая понемногу начинала приходить в себя…

…как и Мунин. Одинцов умело направлял разговор, поэтому вслед за вареньем Нострадамуса началась новая история.

– Знаете, когда люди узнали число «пи»? – звучал из темноты голос Мунина. – Могу поспорить, что даже близко не догадаетесь… Ещё в доисторические времена! И знаете, как? Они плели корзины и заметили, что для корзины диаметром, допустим, в один метр надо взять прутья длиной три метра с лишним. Потом в Месопотамии это записали на глиняных табличках. То есть метров, конечно, ещё не было, но древние уже знали, как длина окружности относится к диаметру.

– У военных то же самое, – заметил Одинцов. Он опёрся спиной на стену и методично двигал рукой в хомуте, пытаясь всё же растянуть непослушный нейлон. – Только по стрелковому уставу число «пи» равно трём.

– С какой стати? – удивился Мунин. – Все знают, что «пи» – это три целых четырнадцать сотых…

– В бою не до арифметики. Договорились, что по длине окружности укладываются шесть её радиусов или три диаметра. Считать проще. Для снайперов и артиллеристов – первое дело… В оптический прицел ты, конечно, никогда не смотрел. А в бинокль?

– В бинокль смотрел…

– Видел там сетку? Штрихи такие мелкие… Вот. Они называются тысячными. В смысле, радиус делится на тысячу частей. Радиус в шесть раз меньше длины окружности. Значит, одна тысячная – это длина окружности, делённая на шесть тысяч. Успеваешь следить?.. А штука в том, что если ты видишь предмет под углом в одну тысячную, расстояние до него относится к его линейному размеру как тысяча к одному. Понял?

– Нет.

– Хорошо. Представь, что вдалеке едет машина. Ты смотришь на неё сбоку в бинокль и по штрихам видишь, что длина корпуса – двадцать тысячных. Средний седан в длину четыре метра. Делим тысячу на количество тысячных и умножаем на реальный размер… Сколько получается?

– Тысячу разделить на двадцать и умножить на четыре… Получается двести.

– Видишь, как просто считать? Значит, расстояние до машины двести метров. Глянул в бинокль – и готово. Вообще нас учили так: на расстоянии в один километр предмет длиной в один метр виден под углом в одну тысячную. Запомни, пригодится.

Одинцов тут же пожалел о сказанном, потому что Мунин судорожно вздохнул, и голос его задрожал снова:

– Не пригодится. Нас убьют…

– Хватит каркать! – прикрикнул Одинцов. – Убьют, убьют… Будь живым, пока живой. Помереть всегда успеешь, а пока сиди спокойно. Что там ещё такого хитрого в древности придумали? Говори, я слушаю.

Одинцов не слушал: он продолжал крутить в голове последние события. И как ни крути, выходило, что компанию Лайтингеру сдал Броуди. Больше некому. Они отправились в Биконсфилд сразу после звонка. Особняк Ротшильдов был нужен, чтобы троица ничего не заподозрила. Видимо, Броуди сговорился с Лайтингером, дал его людям возможность сюда проникнуть и дожидался сигнала о том, что западня готова…

Что могло связывать этих двоих? Лайтингер, по словам Дефоржа, международный преступник. Новая Зеландия – как и Австралия, и Сент-Киттс, и ещё полсотни стран мира – входит в Содружество наций, которое объединило бывшие британские колонии. Конечно, интересы Лайтингера затрагивали Англию. Броуди – офицер внутренней контрразведки, а там не работают в белых перчатках. Контакты с такими, как Лайтингер, для сотрудников МИ5 в порядке вещей. На чём бы ни сошлись Броуди с Лайтингером, связь эта была давней и достаточно прочной…

…но тут возникал следующий вопрос: почему верный слуга влиятельнейших финансистов переметнулся в лагерь гангстера?

Одинцов нашёл целых три вероятных ответа.

Человеку с большими амбициями может не хватать близости к тому, кто на вершине. Есть русская пословица: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе». Было дело, Мунин пересказал Одинцову историю Плутарха – про то, как Юлий Цезарь со своими легионами проходил через маленький альпийский городок. «Странно думать, что в этом захолустье тоже борются за власть и почести», – сказал тогда кто-то из приближённых, и Цезарь ответил со всей серьёзностью: «Я бы предпочёл быть первым здесь, чем вторым в Риме».

Если Броуди решил, что достиг своего потолка в окружении Ротшильдов, и рассчитывать на дальнейший рост не приходится, – он вполне мог сделать ставку на Лайтингера, чтобы расти уже благодаря ему. Биография бывшего офицера контрразведки и директора культурного Фонда хороша для будущего политика. Броуди мог пополнить ряды партийных лидеров, которые сделали карьеру на криминальные деньги. Лайтингер получал в его лице мощный инструмент для реализации своих глобальных планов. А для Броуди становилось реальностью жильё в Биконсфилде – вместе с прочими подарками судьбы, о которых он мог пока только мечтать.

Второе вероятное объяснение сотрудничества Броуди с Лайтингером предполагало, что директор Фонда мыслит не так масштабно и по-прежнему работает на Ротшильдов. В этом случае Лайтингер тоже выступал их орудием, которому Броуди передаёт деликатные поручения своих учредителей. Ротшильды – давние соперники Рокфеллеров. Наверняка они внимательно следили за тем, что делает Вейнтрауб. А сейчас выдался подходящий момент, чтобы перехватить управление троицей, – особенно после того, как Лайтингер завладел камнями Урим и Туммим.

Наконец, третий вариант предполагал, что Лайтингер использует Броуди, потому сам ищет союза с Ротшильдами. Он рассорился с Вейнтраубом, который принадлежал к лагерю Рокфеллеров, а известная сентенция учит: враг моего врага – мой друг. Но Лайтингер должен будет подчиниться этим друзьям. Зачем ему это нужно? Ведь всеми успехами он обязан только себе и бравирует своей независимостью. У него есть корпорация с отделениями во многих странах мира. Есть огромные деньги. Есть обширные возможности, не слишком стеснённые рамками закона… Зачем Лайтингеру попадать в зависимость от Ротшильдов? Затем, чтобы перейти в новое качество.

Лайтингер достаточно умён и понимает, что ему недостаёт респектабельности. Он – гангстер. С ним имеют дело, когда этого требует бизнес. Но никто не подаст ему руки публично и не станет позировать в обнимку для папарацци. Его никогда не пригласят на торжественный обед ни к президенту Соединённых Штатов, ни ко двору британской королевы. Вейнтрауб мог открыть своему внуку двери в высшее общество, но этот шанс Лайтингер упустил много лет назад – задолго до смерти старика. Рокфеллеры ради Лайтингера и пальцем не шевельнут. Остаются Ротшильды – которые не спешат ему навстречу с распростёртыми объятиями. Но если по-настоящему заинтересовать их с помощью Броуди, они помогут вчерашнему гангстеру стать респектабельным бизнесменом. А это уже совсем другой уровень…

Как ни странно, все три предположения Одинцова были близки к действительности, но с важными оговорками.

Сотрудничество Лайтингера и Броуди началось в ту пору, когда британец служил в МИ5, и продолжилось, когда он возглавил Фонд кросс-культурных связей. Лайтингер активно расширял бизнес. Его деловые интересы стали соприкасаться с интересами Ротшильдов, а Броуди успешно выполнял роль посредника в переговорах.

Когда Ротшильды объявили, что выходят из своих бизнесов, чтобы сосредоточиться на искусстве, это не сильно изменило ситуацию: бизнесы существовали по-прежнему, надобность в посреднике не отпала. При этом Броуди уже как директор Фонда оказался посвящён в исследования, которые касались Философского камня и Джона Ди. Одновременно по заданию своих учредителей он как опытный аналитик работал с информацией о весенних событиях в Петербурге, которые привели к обретению Ковчега Завета.

Броуди не ограничился сбором информации: он стал налаживать связи с троицей. Проще всего было подобраться к Мунину – и молодой историк получил от Фонда Ротшильдов приглашение в Лондон. Знакомство состоялось, но срочный перелёт Мунина в Штаты насторожил Броуди…

…а вскоре стало понятно, что историка вызвал Вейнтрауб. Старый миллиардер умер спустя всего несколько дней, и с Броуди тут же связался Лайтингер, чтобы сообщить о намерении судиться за бесценную дедовскую коллекцию. Такой процесс – дело долгое. Уникальные экспонаты из собрания Вейнтрауба появились бы на публике не скоро. Это вполне соответствовало интересам Фонда Ротшильдов – и Лайтингера, который спешил продемонстрировать свою лояльность могущественному семейству.

Лайтингер обратился в агентство «Чёрный круг» за сведениями о тех, кому Вейнтрауб передал свои сокровища. Коллеги из агентства сообщили про этот заказ не только Дефоржу, но и Броуди – они знали про его интерес к троице. В голове Броуди начала выстраиваться логическая связь между коллекцией Вейнтрауба, его смертью и Муниным с компаньонами. Директор предположил, что троице стал известен какой-то секрет, который вызвал сильное любопытство Лайтингера…

…и вчера догадки получили подтверждение. Броуди свёл знакомство со всей беспокойной компанией. Одинцов оказался прямым потомком Джона Ди. Он получил в наследство фамильный перстень, а значит, мог пролить свет на тайну Философского камня. Броуди решил, что именно этим вызван интерес Лайтингера. Но ведь и Ротшильды давно интересовались Философским камнем!

Неожиданное совпадение подсказало Броуди мысль – начать свою игру. Он решил, ничего не сообщая Ротшильдам, сдать троицу Лайтингеру. Гангстер не станет изображать джентльмена и без всяких церемоний выпытает у пленников всё, что надо. После этого можно будет сдать Ротшильдам уже самого Лайтингера вместе с разгадкой древней тайны – за достойную награду. Или предложить Лайтингеру ради сближения с Ротшильдами поделиться секретом троицы, по обыкновению выступить посредником и заработать щедрые комиссионные от обеих сторон.

Всё складывалось как нельзя лучше. Проведя вечер седьмого августа в раздумьях, утром восьмого Броуди сообщил Лайтингеру про место, где можно будет захватить троицу. Он выбрал Биконсфилд, чтобы Одинцов с компаньонами не почуяли подвоха. Особняк действительно принадлежал Ротшильдам, но находился в распоряжении Броуди, который использовал его время от времени для приватных мероприятий и приёма почётных гостей Фонда. Сейчас дом пустовал: прислуга догуливала летний отпуск. Днём Броуди побывал в особняке, подготовил его к приезду Лайтингера с командой и выключил камеры наблюдения, а перед тем нашёл повод, чтобы отослать единственного смотрителя на ближайшие двое суток. Словом, до десятого августа особняк превратился в идеальное место для проведения операции.

– Даже не знаю, как вас благодарить за такое гостеприимство, – сказал Лайтингер, когда пленников увели в подвал.

Мужчины расположились у стола с напитками, который «дворняги» переставили из угла в центр зала и наскоро сервировали.

– Вы знаете, как меня благодарить, – с обычной вежливой полуулыбкой ответил Броуди. – Разве что сумма, которой выражается обычная благодарность, может быть существенно увеличена в связи с необычностью оказанной услуги.

Теперь уже улыбнулся Лайтингер.

– Меня всегда поражало изящество, с которым вы формулируете даже самые простые мысли. Услуга в самом деле необычная. Но почему вы решили, что я в ней нуждаюсь?

По телефону такие дела не обсуждают. Когда Броуди дозвонился до Лайтингера, он даже не знал, что его собеседник в Европе, а не в Америке. Но стоило намекнуть на возможность захвата троицы, как Лайтингер пообещал в ближайшие часы быть в Лондоне. Броуди понял, что не ошибся в своих расчётах. До встречи они говорили только про Биконсфилд…

…а теперь пришло время поговорить о деле. Броуди сообщил, что ему известно про интерес Лайтингера к троице и что сам он уже довольно давно занимается исследованиями, связанными с Философским камнем.

– Хотел бы отметить важную деталь, – сказал Броуди. – Эти исследования, как и всё, что я делаю, проводятся по поручению учредителей Фонда.

Такой оговоркой он придавал больший вес каждому своему слову. Пусть Лайтингер не сомневается, что ведёт переговоры с самими Ротшильдами, а Броуди – их полномочный представитель.

Лайтингера занимало другое. Получив Урим и Туммим с документами, он спешил избавиться от опасных свидетелей. После утреннего звонка Броуди ему оставалось только переехать в Лондон и убить надоевшую троицу с приблудной девчонкой. Но по пути Лайтингер задумался. Похоже, с убийством стоило подождать. Наверняка Броуди не просто так сообщил ему, где скрываются беглецы, и выразил готовность заманить их в ловушку. Броуди – это Ротшильды. Значит, банкирам зачем-то нужно, чтобы Лайтингер захватил троицу. Почему они не сделали это самостоятельно? Решили его подставить? Слишком сложно, и в этом нет смысла. Видимо, хотят, чтобы он выполнил для них какую-то грязную работу. Какую?

Лайтингер продолжал рассуждать. Ротшильдам известно про его интерес к троице, которой они тоже интересуются. Эта компания ценна связью с камнями Урим и Туммим. В таком случае Ротшильды считают, что Лайтингер охотится за реликвиями, и ждут, когда он их добудет, чтобы тем или иным способом забрать камни себе. Получается, убийством троицы Лайтингер не только навлечёт на себя гнев Ротшильдов, потому что нарушит их планы, но и выдаст себя. Убил – значит, Урим и Туммим уже у него.

Лайтингер совсем не хотел раньше времени ссориться с могущественным семейством, и тем более не хотел рассекречивать то, что действительно владеет камнями. Поэтому он велел пока только запереть пленников. Убить их можно будет в любую секунду, а сейчас надо подыграть Ротшильдам – и заодно выведать у Броуди всё, что им известно. Не зря ведь учил один из великих основателей банкирского дома: кто владеет информацией, тот владеет миром…

Первое же упоминание о Философском камне подтвердило, что Лайтингер на правильном пути. Он с неподдельным интересом выслушал новую для себя историю про Джона Ди, алхимические опыты, магию и чёрное зеркало. Говоря о российских потомках учёного, Броуди упомянул фамильное кольцо. Лайтингер велел «дворнягам» принести перстень Одинцова и залюбовался игрой света на гранях драгоценного камня.

– Обратите внимание, как на поверхности проявляется звезда, – посоветовал Броуди. – Это астеризм. Эффект встречается далеко не у всех чёрных сапфиров. Если звезда есть, обычно у неё шесть лучей. А здесь двенадцать. Очень редкий камень…

Броуди стал рассказывать дальше. Он как раз подошёл к тому, что предстоит сделать Лайтингеру, чтобы заслужить благосклонность Ротшильдов, когда из подвала поднялся «дворняга» с известием о пленниках:

– Там их старший в дверь колотится.

– Чего хочет? – спросил Лайтингер.

– Чтобы выводили в туалет, дали воду и одеяла для женщин.

Лайтингер для порядка спросил у Броуди:

– Вы не против, если ещё кое-кто воспользуется вашим гостеприимством? – и кивнул «дворняге»: – Дайте, что сказано. Туалет, воду… Одеяла для всех. Немного еды. Они всё-таки на ужин ехали – значит, голодные. Пальцем не трогать, глаз не сводить.

Мунин верно заметил: время в темноте подвала текло незаметно. Действовать Одинцов начал, когда по ощущениям прошло больше двух часов. Нельзя полностью отдавать инициативу противнику и дожидаться развития событий – надо на них влиять.

От въезда на территорию особняка Одинцов отправил Дефоржу метку с адресом и обещал перезвонить, когда освободится. Француз мог сразу – хотя бы из профессионального любопытства – проверить адрес и узнать, что здесь расположен особняк Ротшильдов. А теперь, не дождавшись обещанного звонка, он тем более должен был догадаться, что компания попала в ловушку, – и несложной логикой связать это с Броуди. Но дальше…

Скорее всего, Дефорж потерял интерес к Одинцову и его спутникам. Троица должна была приманивать Лайтингера. Оставшись без приманки, француз мог начать поиски нового способа, чтобы подобраться к убийце Жюстины, только и всего. О связи Броуди с Лайтингером ему неизвестно. Троица оказалась в руках Ротшильдов? Это Дефоржа не волнует. Поэтому Одинцов не надеялся на его помощь. Он решил осмотреться сам – и дальше, как всегда в подобных случаях, действовать по обстановке.

Ева тем временем увещевала Клару.

– Когда мы искали Ковчег Завета, я каждый день с жизнью прощалась, – говорила она. – И ничего, жива до сих пор.

Клара перестала плакать, пока рассказывала про себя, своего бывшего, учёбу, работу в музее и планы на будущее. Страх понемногу отступал, но пленницы продолжали сидеть, обнявшись в зябкой темноте.

– Карл ведь вытащит нас отсюда? – спросила Клара.

– Карл?.. – Ева не сразу поняла, что речь об Одинцове. – Карл… Вытащит, конечно. Всегда вытаскивал, и сейчас вытащит.

Про себя она подумала: лишь бы Одинцов не сделал хуже. Хотя куда хуже? Иллюзий насчёт планов Лайтингера нет: он хотел расправиться с компанией ещё в Кёльне. С другой стороны, никто не мешал убить пленников сразу, но им почему-то сохранили жизнь. Может, Лайтингер всё же передумал? И если неугомонный Одинцов сейчас попробует вырваться на волю, он только взбесит бандитов…

– Повезло тебе, – сказала Клара. – Он такой мужественный… красивый… и героичный. Мне мой про него рассказал вчера. Прости, что я вас дразнила.

Ева усмехнулась.

– Выйдем отсюда, и сама у него прощения попросишь.

– Скорее бы… Кажется, мы здесь уже целую вечность.

– Ничто не вечно, как говорил мудрый Соломон, – вздохнула Ева, и Клара согласилась:

– Ага. У нас говорят: Alles hat ein Ende, nur die Wurst hat zwei. У всего есть конец, и только у сосиски – два…

Железный грохот разнёсся на весь подвал и заставил женщин вздрогнуть.

Одинцов почти лёг на пол поперёк бокса и, несмотря на нейлоновый хомут, который резал запястье, дотянулся ногой до двери. Он с силой лягнул железо, ответившее басовитым гулом. Охранники в коридоре умолкли, а Мунин попросил:

– Пожалуйста, не надо их злить. Они нас не трогают, и вы их не трогайте.

– Когда тронут, поздно будет, – сказал Одинцов. – Давай каждый будет заниматься своим делом. Вы с Евой храм строите, а я кирпичи таскаю.

– Меня никто не спрашивал, хочу я строить храм или не хочу, – буркнул в темноте Мунин.

– Меня тоже. Расслабься, Конрад Карлович. Сиди спокойно, – посоветовал Одинцов и снова лягнул дверь.

Когда охранник переговорил с Лайтингером, Одинцова вывели в туалет. Дверь распахнулась, и он ослеп от яркого света, хотя успел зажмуриться. Одинцов почувствовал, как «дворняга» перерезал хомут на руке, слегка зацепив запястье лезвием ножа.

– Эй-эй, осторожнее! – сказал Одинцов и смахнул с глаз набежавшие слёзы.

Служебный туалет оказался в другом конце подвала. Охранники не стали связывать Одинцову руки, но по дороге держали за локти, упирались в спину стволами пистолетов и велели оставить дверь туалета открытой. Одинцов не смутился, а «дворняг» предупредил:

– С женщинами так не дурите. Вам же хуже будет.

Свет всё ещё резал глаза, привыкшие к темноте. Одинцов поплескал в лицо холодной водой над крохотным умывальником, поглядел в зеркало на покрасневшие веки – и отправился обратно в бокс под конвоем той же пары охранников. Ещё двое как раз передавали воду и одеяла в бокс Евы с Кларой; теперь Одинцов знал, где они сидят. Его порадовала эта мысль – и была ещё одна, неясная, которая шевельнулась в голове во время умывания…

…а сложилась окончательно, когда Мунин повторил путь Одинцова. После туалета охранники вернули его в бокс, опять пристегнули к трубе и с железным лязгом закрыли дверь. Как только яркий свет из коридора снова сменился непроглядной тьмой, Одинцов заявил Мунину:

– Кажется, я понял, что такое Урим и Туммим. Не пойму только, почему мы раньше не догадались… Действительно ведь проще не бывает!

54. Про последний коктейль

Одинцова отвели наверх в первом часу ночи – он подсмотрел время на часах конвоира. Двое татуированных темнокожих «дворняг» остались в подвале стеречь пленников; ещё двое белых снова подхватили Одинцова под локти, упёрлись в спину стволами пистолетов и заставили подняться по лестнице в прихожую.

Центральный зал дома тонул в полумраке. Люстра была выключена; лишь полдюжины толстых свечей в серебряном канделябре освещали небольшой круглый стол, разделявший Лайтингера и Броуди. Они сидели в резных креслах, вытянув ноги к камину, – там на подушке из раскалённых углей потрескивала пара здоровенных поленьев. По залу плыл тёплый хвойный дух.

Ещё одно кресло сбоку от камина было развёрнуто к столу: оно предназначалось для пленника. Конвоиры усадили Одинцова, и Лайтингер велел не пристёгивать ему руки к подлокотникам.

– Мистер Одинцов будет сидеть смирно. Я прав?.. – Он пригубил стакан с виски. – Потому что если мистер Одинцов не будет сидеть смирно, мои люди убьют его друзей.

– Мистер Одинцов будет сидеть смирно, – подтвердил Одинцов. – Хотя бы из любопытства. Ты уже пытался нас убить. Значит, с тех пор что-то изменилось. Что?

Услыхав о попытке убийства, Броуди с удивлением взглянул на Лайтингера, и тот нехотя проворчал:

– В Кёльне мы обменялись демонстрацией взаимных симпатий.

– Должен признать, ваши формулировки тоже не лишены изящества, – заметил Броуди.

– Мистер Лайтингер взорвал мою машину, – сказал Одинцов. – К его большому сожалению, тогда погибла только мадам де Габриак. Получается, в Кёльне с нами было не о чем говорить, а сейчас благодаря вам появилась тема для разговора. Только я не знаю, какая именно.

– Философский камень, – коротко пояснил Броуди, взяв со стола стакан с виски.

Одинцов пожал плечами.

– Камней два. Оба сейчас у него.

Броуди не успел сделать глоток и опять удивлённо взглянул на Лайтингера:

– Вот как?!

– Это другие камни. Они не имеют отношения к делу, – поморщился Лайтингер, недовольный направлением, которое принимал разговор.

– Это те самые камни, – возразил Одинцов. – Так считал твой дед. Загляни в его документы. Я их не видел, но думаю, что там всё написано.

Лайтингер угрюмо смотрел на Одинцова. Он был уверен, что пленник хитрит, но не понимал, зачем понадобился глупый обман, который можно раскрыть в два счёта.

– Это не Философский камень, – медленно, с нажимом произнёс Лайтингер. – Ты напрасно тратишь наше время.

Одинцов так же уверенно повторил, не отводя взгляд:

– Урим и Туммим – то же самое, что Философский камень. Жаль, что у вас нет времени, чтобы послушать.

– Отчего же, мы слушаем, – сказал Броуди, потрясённый вестью про Урим и Туммим. Он поможет Ротшильдам заполучить священные камни, ведь они уже у Лайтингера, и Лайтингер уже здесь! А если Философский камень и вправду то же самое, что эти две реликвии, операция по захвату Одинцова с компанией – просто гениальное предвидение. Броуди почувствовал восторг: всё складывалось даже лучше, чем можно было представить. События опережали самую смелую фантазию.

Лайтингер куда охотнее выслушал бы Одинцова с глазу на глаз, но пришлось и ему согласиться.

– Только я очень не люблю, когда меня пытаются обмануть, – добавил он. – Мои люди будут рядом.

Лайтингер что-то сказал «дворнягам» по-маорийски. Один из них положил пистолет на стол, и оба вышли из зала, прикрыв за собой дверь. Лайтингер взял в руки оружие, привычным движением чуть оттянул затворную раму и, убедившись, что в патроннике есть патрон, качнул стволом в сторону Одинцова:

– Говори, мы слушаем.

– Мне достался только перстень Джона Ди, а тайны Философского камня я действительно не знаю, – начал Одинцов. – Мистер Вейнтрауб хотел, чтобы мы раскрыли эту тайну. Именно мы, а не я. От меня без команды толку не будет: необходимы все четверо…

Одинцов аккуратно строил свой рассказ. По его словам, Урим и Туммим принадлежали Вейнтраубу много десятилетий. За это время можно было выяснить про них всё. И он действительно выяснил, что Урим и Туммим – то же самое, что и Философский камень. На это указывает, в частности, Изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста. Вейнтрауб знал, что камни универсальны. Они способны не только поддерживать связь с Ковчегом Завета, но и продлевать жизнь, и обеспечивать трансмутацию металлов, и делать ещё многое другое.

– Оставался единственный вопрос: как ими пользоваться? – продолжал Одинцов. – Мистер Вейнтрауб добыл Урим и Туммим, но за долгие годы не заставил их работать. И те, к кому он обращался, тоже не заставили. То есть пока это просто древние камни. Самый современный двигатель – тоже просто красивый кусок металла, если не знаешь, как его включать…

Для ответа на вопрос – как? – Вейнтраубу понадобилась троица. У каждого из троих – свой культурный код и свой набор сведений о мире. Простой пример: Ева знает, как математически выводится число «пи»; Мунин может рассказать о том, как число «пи» определяли в Месопотамии, а Одинцову известно, что собой представляет и как используется число «пи» у военных.

Клара в этой компании играет ту же роль, что и дробь после запятой в числе «пи», – она превращает простую тройку в нечто бесконечное иррациональное. Объединение столь разных составляющих даёт синергетический эффект и позволяет не только собирать информацию, но и генерировать на её основе новое знание.

– Мы об этой своей способности понятия не имели, – говорил Одинцов, – и вообще не были друг с другом знакомы. Весной мистер Вейнтрауб свёл нас вместе и проверил, на что годится наша команда. Люди разгадывали тайну Ковчега Завета больше двух с половиной тысяч лет. Мы разгадали её за две недели. Сообразили, куда подевался Ковчег, нашли его по частям… Но это не всё. Чтобы его использовать, предстоит разобраться, как работают Урим и Туммим. А сделать это можем только мы. Мистер Вейнтрауб пытался найти нам замену. Ничего не вышло, поэтому он опять собрал нас в Майами. Скажу ещё раз: это не наша инициатива – без всех этих тайн мы жили намного спокойнее…

Он перечислил, из каких источников компания черпала сведения последнее время и что сумела узнать. По словам Одинцова, Вейнтрауб считал его – как потомка Джона Ди – центром, притягивающим нужную информацию. Но без Евы и Мунина, не обладая их знаниями и подходом, Одинцов не мог эту информацию обработать и сложить нужным образом. А сейчас троице с помощью Клары почти удалось это сделать.

– Мистер Вейнтрауб оставил нам тайну двух реликвий, и мы сейчас в одном шаге от разгадки, – подвёл итог Одинцов. – Мы четверо, как одно целое. Вы же знаете сад камней в храме Рёан-дзи?.. Всем известно, что камней пятнадцать, но откуда ни посмотришь, увидеть их одновременно нельзя: хотя бы один камень будет спрятан за другими. Японцы говорят, что вся картина открывается лишь тому, кто достиг просветления. Вот и мы, каждый по отдельности, видим только часть ответа, причём не знаем – какую. Зато все вместе…

– С просветлением понятно. Что ты предлагаешь? – прервал его Лайтингер.

– Дать нам возможность закончить работу, – ответил Одинцов.

– Сколько времени это займёт? – тут же спросил Броуди.

– Откуда я знаю? – искренне удивился Одинцов. – Может быть, день или два. Может быть, неделю… Мы не управляем процессом, мы делаем то, что в наших силах. Многое зависит от условий. Если работать спокойно, дело пойдёт быстрее. Если сидеть порознь в подвале, всё останется, как есть.

– Я ему не верю, – сказал Лайтингер и стволом пистолета указал Броуди на Одинцова. – Он просто тянет время. Если собрать их вместе, они сговорятся. Тогда мы уже точно ничего не узнаем.

Броуди возразил:

– Это легко проверить. Пусть работают до следующего вечера. Если будет результат – решим, куда их перевезти, я пока подготовлю место. Если нет – делайте с ними, что хотите. – Он обратился к Одинцову: – Вас это устраивает?

– У меня нет выбора, – смиренно сказал Одинцов. – И долго держать в голове столько информации невозможно. Её надо использовать по свежим следам, иначе придётся собирать заново. Особенно после такой встряски, как сегодня… Вечером доложу, до чего мы додумались.

– Допустим, твоя компания найдёт разгадку тайны, – задумчиво произнёс Лайтингер. – Зачем выдавать её мне, если после этого я вас убью?

– Ты нас убьёшь, если мы откажемся работать или станем возиться слишком долго, – сказал Одинцов. – Зато если мы дадим тебе разгадку, нас придётся беречь.

– Почему?

– Потому что у таких тайн очень много тонкостей. Сам ты не разберёшься, для этого нужны мы. Твой дед не смог нас никем заменить, и ты не сможешь. А ещё потому, что наверняка будет, как с Ковчегом Завета. Разгадали тайну – появилась следующая. Чтобы её разгадать, снова нужны мы… Зачем резать курицу, которая несёт золотые яйца?

Лайтингер хмыкнул, в последних сомнениях потёр подбородок и отложил пистолет на стол со словами:

– О’кей, живите до следующего вечера.

– Похоже, мы договорились, – резюмировал Броуди и обратился к Одинцову: – Желаете виски?

– «Мартини» с водкой, если можно, – ответил Одинцов.

– О! К вашим услугам. – Броуди поднялся из кресла.

– Нарушение традиций – это принцип? – спросил Лайтингер, пояснив для Броуди: – В Германии он тоже пил не местное, а чёрт знает что.

В сумрачном углу темнел резной комод с дверцей во всю высоту и несколькими выдвижными ящиками. Броуди открыл дверцу. Холодный голубоватый свет залил его лицо: в недрах старинного комода скрывался вполне современный бар.

– Вы напрасно так строги, мистер Лайтингер, – сказал Броуди, вынимая из бара бутылки. – Мистеру Одинцову по сердцу любимый коктейль Джеймса Бонда, и я его прекрасно понимаю…

Из верхнего ящика комода Броуди добыл шейкер и высокий стакан. Следующий ящик был холодильником – о стенки стакана звякнули кубики льда. Расторопные движения Броуди выдавали специалиста по части коктейлей. Он манипулировал бутылками, тряс шейкер и продолжал с обычной полуулыбкой:

– В Англии принято смешивать «мартини» с джином. Полынь и можжевельник – сочетание для тонких ценителей. Но при взбалтывании джин окисляется, а это вредит аромату. Об аромате водки мы по понятным причинам не говорим, и просто смешиваем холодный крепкий коктейль без лишних изысков… Мистер Одинцов! Честно говоря, при первой встрече вы произвели на меня весьма скромное впечатление. Теперь я исправил эту ошибку благодаря вашей разносторонней эрудиции. – Броуди перелил смесь из шейкера в стакан со льдом и поднёс Одинцову: – Мартини с водкой – выбор супермена. Прошу!

Одинцов, не вставая с кресла, взял стакан.

– Благодарю вас. – Он пригубил коктейль. – М-м… Здóрово! И спасибо за похвалу. Моя эрудиция не сравнится с вашей. Я знаю только то, что вынужден знать, а вы – всё, что хотите, без границ…

– Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь, – откликнулся Лайтингер цитатой из Екклесиаста.

Он залпом допил свой виски, стукнул дном стакана о столешницу и громко произнёс несколько фраз на маорийском. В зал вернулись конвоиры Одинцова с ещё двумя здоровенными темнокожими «дворнягами». Эти двое встретили Броуди на подходе к столу – сесть на своё место он не успел. Первый здоровяк заставил его согнуться от сокрушительного удара в солнечное сплетение. Второй жестом фокусника выхватил откуда-то полиэтиленовый пакет, расправил резким взмахом и ловко надел на голову Броуди. Одной рукой он зажал бедняге рот, а другой сгрёб его за плечи. Первый «дворняга» подхватил ноги Броуди, и оба вынесли дёргающееся тело из зала.

Лайтингер перевёл взгляд на Одинцова, который со стаканом в руке неподвижно сидел в своём кресле под прицелом конвоиров, и ухмыльнулся:

– Ты прав, Броуди много знал, а после твоего рассказа – слишком много. Если бы он вышел отсюда, то же самое моментально узнали бы Ротшильды. Нам это ни к чему, верно? С тайнами камней мы прекрасно справимся и без них. Действовать будем так… – Он бросил взгляд на своё запястье с часами в бриллиантовых искрах. – Спите по камерам до шести утра. Моим людям тоже надо отдохнуть. Потом собираетесь и работаете до шести вечера. Потом ты докладываешь о результатах. И тогда я решу, что дальше. Иди!

Одинцов поднялся, молча поставил стакан с недопитым коктейлем на каминную полку и в сопровождении охранников отправился в подвал.

55. Про свет и совершенство

– Спите крепко! Завтра начнётся новая жизнь! – громким бодрым голосом объявил Одинцов по пути до своего подвального бокса. Он произнёс это по-английски, чтобы не вызывать неудовольствия охранников и без нужды не проверять на прочность уговор с Лайтингером.

Ева с Кларой услышали Одинцова. Его бодрость их обнадёжила – и порадовали мягкие тюфяки, принесённые «дворнягами». Вскоре измученные женщины уже спали, обнявшись под двумя одеялами.

Мунину не терпелось продолжить прерванный разговор, но Одинцов был непреклонен. Он в двух словах объяснил историку, чем предстоит заниматься, и скомандовал:

– Отбой!

Утром девятого августа жизнь в самом деле пошла по-новому. Похоже, Одинцов сумел крепко зацепить Лайтингера, и тот создал для компании вполне сносные рабочие условия.

В шесть утра женщин отвели на второй этаж – в ванные комнаты при гостевых апартаментах. Еве и Кларе дали возможность принять душ: в ванных нашлись и шампуни, и одноразовые гигиенические наборы вроде тех, что выдают в хороших поездах или на дальних авиарейсах, – с зубными щётками и пастой. Омрачить удовольствие не смогли даже «дворняги», которые то и дело поторапливали, барабаня в двери.

Одинцов и Мунин утро начали более скромно и умывались в подвальном туалете, но зубных щёток хватило и для них.

Работать Лайтингер велел в центральном зале дома. Вокруг стола, за которым он сидел ночью с Броуди, расставили четыре кресла. Трое вооружённых «дворняг» – два в углах зала по диагонали друг от друга и один в прихожей – присматривали за пленниками…

…которые завтракали галетами с водой, уже начав работать. Чувства они держали при себе, хотя Клара при встрече всё же бросилась в объятия Мунина и даже немного всплакнула.

Главным в этой компании Лайтингер считал Одинцова – потомка Джона Ди, а остальных – его подручными. Разубеждать гангстера не стали. Одинцов изображал руководителя и направлял беседу. Он сразу заговорил по-русски: лишние уши были ни к чему. Правда, при этом заодно с прочими иностранцами из разговора выпала Клара. Лайтингер мог решить, что девушка в компании лишняя, и Одинцов нашёл ей занятие. Он выпросил у Лайтингера документы, которые привезла Жюстина. «Дворняги» прикатили в зал её дорожную сумку с канцелярскими папками. Клару снабдили шариковой ручкой, стопкой писчей бумаги – и она с тщательностью профессионального археолога стала конспектировать историю двух реликвий со времён Моисея до тех пор, когда юный Штерн по приказу Вейнтрауба отыскал их в чешском замке Бечов.

– Я догадался, что такое Урим и Туммим, – повторил Одинцов для Евы; с Муниным они успели обсудить его догадку ещё до полуночи. – Проще не бывает. Это не камни.

Уверяя Лайтингера, что троица остановилась в шаге от разгадки тайны двух реликвий, Одинцов не лукавил. Прочитав письмо Штольберга, он почувствовал, что головоломный пазл вот-вот сложится. Оставалось поделиться новой информацией с компаньонами, а уж они-то быстро расставили бы всё по местам. Неожиданный поворот событий помешал Одинцову, но сознание продолжало работать. Нужные сведения будто сами выныривали из моря накопленной информации и стыковались между собой.

На экскурсии по Иерусалиму гид говорил троице, что пектораль первосвященника – нагрудная пластина, украшенная двенадцатью драгоценными камнями, – передавала ответы Ковчега. Ещё он сказал, что камни загорались по очереди, как лампочки, и первосвященник читал возникающий текст. Тогда Одинцов назвал это полной чушью, а теперь подумал: как человек может прочесть буквы, которые мигают у него на груди? Ответ появился, когда Одинцов промывал воспалённые глаза в подвальном туалете и разглядывал своё отражение. Первосвященник должен был смотреть в зеркало.

Мысль заработала в этом направлении. Если для коммуникации с Ковчегом нужно зеркало, значит, у чёрно-белых кругляшей другая функция. А здесь речь идёт про свет и тьму, сообразил Одинцов, когда охранники открывали и закрывали дверь в бокс. Зеркало бесстрастно отражает всё. Урим и Туммим на древнееврейском – свет и совершенство. Свет – понятно, а что может быть совершеннее тьмы?!

Когда Одинцов мимоходом спросил Дефоржа, почему лучшее в мире детективное агентство носит название «Чёрный круг», француз ответил: потому что чёрный круг совершенен.

К этому прибавилось письмо Штольберга. Кроме изразцов и перстня в шкафу отеля «Бейт-Иеремия» хранилась только чёрная тарелка из обсидиана. В спешке троица не обратила на неё внимания – чёрный полированный круг в обрамлении золотой чеканки с видами древнего Иерусалима выглядел местным сувениром. Хотя уже тогда надо было насторожиться, ведь барон Одинцов распродал всю свою коллекцию – и оставил только самое ценное. Штольберг сообщил, что, по документам, тарелка была куплена с аукциона у неназванных англичан вскоре после объединения Германии в 1871 году…

– Урим и Туммим – это круглое чёрное каменное зеркало, – повторила Ева вслед за Одинцовым, и глаза её вспыхнули. – Чёрное зеркало Джона Ди.

Мунин подскакивал на месте от нетерпения.

– Его современники были правы! Джон Ди получал информацию с помощью магического зеркала, но у него не было Ковчега Завета. Он использовал Урим и Туммим наудачу, поэтому в открытиях нет системы. Зеркало срабатывало лишь от случая к случаю, и тогда удавалось выхватить обрывки сведений – немного про Антарктиду, немного про Гренландию, немного про испанский флот…

– О’кей, но доктор Сакс говорил, что Джон Ди привёз магическое зеркало из Америки. Если зеркало – это Урим и Туммим Древнего Израиля, откуда оно там взялось? – спросила Ева, и ей ответил Одинцов:

– Тамплиеры оставили.

Ева покачала головой.

– Это невозможно. Про Урим и Туммим забыли три тысячи лет назад. Тамплиеров уничтожили в тысяча триста седьмом году. – Ева помнила дату со времени поисков Ковчега Завета. – Америку открыл Колумб в тысяча четыреста девяносто втором. Я американка, я знаю. Это на сто восемьдесят пять лет позже.

– А вот и нет! – с торжеством в голосе заявил Мунин, и они с Одинцовым, помогая друг другу, рассказали Еве про свои догадки.

Тамплиеры нашли одну из скрижалей в Земле обетованной и перевезли в Европу – это выяснилось во время поисков Ковчега Завета. Орден обрёл невероятное могущество благодаря частичной расшифровке надписей на скрижали. Именно тогда, словно из ниоткуда, появились новые знания в разных областях и возникла готическая архитектура.

– Вспомните собор в Кёльне! – говорил Мунин, и Клара оторвалась от своего конспекта, услыхав знакомое название. – А ещё вспомни, что мы так и не сообразили, как тогдашние учёные смогли расшифровать скрижаль. Зато теперь понятно: у них было магическое зеркало. Урим и Туммим, ключ к Ковчегу. Коммуникатор, про который говорил Вейнтрауб. Без самого Ковчега, с одной скрижалью тамплиеры действовали вслепую, как Джон Ди. У них зеркало тоже иногда срабатывало. Они смогли кое-что разобрать, и вот результат – готика…

К тому времени евреи не использовали Урим и Туммим уже больше тысячи лет. Только это не значит, что зеркало исчезло. Святыню, многократно упомянутую в Торе, с помощью которой предки общались с Ковчегом Завета, должны были хранить так же бережно, как и сам Ковчег. Когда пророк Иеремия разъединил части Ковчега, зеркало составило комплект со скрижалью. Эти бесценные сокровища попали в руки тамплиеров – и отправились в Европу для расшифровки.

– У тамплиеров были нефы, – повторял Одинцов рассказ экскурсовода в Мексике. – Корабли для плавания через океан. И ещё у них были карты викингов, которые открыли Америку в десятом веке. Потомки викингов стали тамплиерами и открыли Америку во второй раз, через двести лет. Открытие они держали в тайне, потому что добывали там серебро…

Нефы перевозили это серебро во Францию и никто не знал, откуда берутся несметные богатства ордена. Потом тамплиеров арестовали в один день по всей Европе, но из порта Ла-Рошель успел уйти флот ордена. Корабли считали пропавшими, ведь они не появились ни в одном порту Европы или Африки. А тамплиеры не пропали – они знакомым путём отправились в Америку, прихватив в собой магическое чёрное зеркало. Ещё почти через двести лет Колумб удачно женился на дочери наследника тамплиеров, получил в приданое морские карты ордена и открыл Америку в третий раз.

Конечно, Ева помнила знаменитые картинки: белые паруса кораблей Колумба с красными восьмиконечными крестами ордена, уничтоженного без малого двести лет назад. Помнила она и рассказ Одинцова про кактусы с коварными колючими шишками и громадными шипами, похожими на гвозди. Кактусы, которые украсили мексиканский флаг и распространились на полмира благодаря испанским конкистадорам. Кактусы, ставшие национальным растением Израиля, откуда тамплиеры вывезли чёрное зеркало Урим и Туммим. А Джон Ди, по словам доктора Сакса, вернул это зеркало из Мексики. Он привёз его в Англию – вместе с таким же вторым, но декоративным зеркалом и подставкой из мексиканского безумного агата…

Увлекшись разговором, Ева и Мунин почти забыли, что они в плену, а Одинцов не забыл. Он поглядывал, как меняются охранники; пытался прикинуть, через какие промежутки времени происходит смена, и сосчитал, что Лайтингера сопровождают восемь «дворняг». Двое заменили телохранителей, погибших в Кёльне, а остальные шестеро по очереди следили за троицей и Кларой.

Когда компания только садилась к столу, Одинцов между бытовыми фразами коротко предупредил: если начнётся заварушка – сразу падайте на пол. Он караулил момент и собирался действовать при первой же возможности. Броуди был уверен, что до вечера им никто не помешает. Видимо, ночью или завтра утром в особняк вернётся смотритель; значит, к тому времени «дворнягам» надо уничтожить следы своего пребывания и уехать. Одинцов предполагал воспользоваться суматохой поспешных сборов – или подловить своих тюремщиков раньше, если будет удобный случай…

…а если нет, предстояло ещё какое-то время изображать покорность Лайтингеру, выдавая информацию небольшими дозами. Бдительность охраны со временем ослабеет: главное – постоянно быть начеку, чтобы не упустить шанс и вернуть свободу всей компании.

Лайтингер сказал, что ждёт доклада к шести вечера. Но уже в обед, когда пленникам принесли немудрёную еду, он распорядился доставить Одинцова к себе, в хозяйские апартаменты на втором этаже, и спросил:

– Ну, как дела? Есть что-то новенькое?

За нарочито безразличным тоном скрывалось нетерпение. Лайтингер очень хотел узнать о первых результатах и убедиться в том, что не зря последовал совету Броуди. А Одинцов порадовался этому вызову наверх, поскольку ему стало известно, где сидит Лайтингер и как у «дворняг» организована охрана.

Под присмотром двух новых телохранителей Одинцов сдержанно похвастал успехами. Мол, постепенно вырисовывается связь Джона Ди с камнями Урим и Туммим. Основной акцент он сделал именно на учёном, скрыв свою догадку насчёт зеркала. Джона Ди за столом упоминали часто, и как знать, не пытается ли Лайтингер переводить эти разговоры хотя бы в общих чертах?

Знатоков русского языка среди «дворняг» быть не могло. Срочно искать переводчика и везти его среди ночи в особняк Лайтингер тоже не стал бы: это значило позволить постороннему узнать о похищении и познакомить с их секретной работой, да ещё подпустить к тайне убийства Броуди. Но Лайтингеру никто не мешал записывать разговоры Одинцова с компанией, а потом переводить записи с помощью компьютера. Такой перевод получился бы далёким от совершенства, но вполне достаточным для общего представления. Одинцов держал это в уме, и его первые объяснения вполне устроили Лайтингера. Не проблема – в считаных словах обмолвиться с компаньонами о границах информации, которую можно выдавать. Если Лайтингер захочет проверить у Евы или Мунина рассказ Одинцова, он услышит примерно то же самое.

– О’кей, последний вопрос, и можешь идти к своим, – сказал Лайтингер. – Сейчас твоя команда работает на меня. Это понятно: положение безвыходное, вам надо спасать свои жизни. А почему вы стали работать на моего деда? Старик вам не угрожал, но вы собрались и дело делали. Почему?

Углубляться в подробности точно не стоило, и Одинцов дал самый простой ответ:

– Он предложил деньги. Много денег. Мистер Вейнтрауб знал, что мы умеем то, чего не умеет никто другой. Он щедро платил и создавал идеальные условия, а мы оправдывали его надежды. Кстати, – нахально прибавил Одинцов, – от тебя мы ждём того же. Денег и условий. Согласись, что думать с пистолетом у виска некомфортно, а работа за еду неэффективна. Тебе ведь нужен не процесс, а результат…

Лайтингер криво усмехнулся.

– Я могу поверить, что твои приятели любят деньги. Но ты?!

– А почему тебя это удивляет? – не понял Одинцов.

– У тебя другое воспитание. Ты солдат, а не наёмник. И полжизни прожил при коммунистах.

Теперь настала очередь Одинцова усмехаться. Он ответил шуткой времён своей молодости:

– Человека спрашивают: «Зачем ты копишь деньги? Скоро придёт коммунизм, и денег не будет!» А он отвечает: «Ни у кого не будет, а у меня будут»…

Конвоиры вернули Одинцова к работе, и троица вслед за прорывной догадкой насчёт зеркала задалась двумя вопросами: при чём здесь Философский камень – и как работал коммуникатор Урим и Туммим?

Ответ на первый вопрос в общих чертах выглядел просто: к нему вело множество подсказок.

Ева начала с напоминания о том, что говорила Жюстина, когда Вейнтрауб в своём хранилище показал картину «Леда и лебедь». Всё же экс-президент Интерпола до начала полицейской карьеры получила диплом искусствоведа в Сорбонне и знала предмет не понаслышке.

– Леонардо зашифровал предопределённость событий, – рассуждала Ева. – Направленную эволюцию, которая исправляет ошибки теории Дарвина, только не в биологии, а в истории. Что мы видели, глядя на картину? Женщину в обнимку с птицей – и детей, которые вылупились из яиц…

– Ну, неправда, – возразил обиженный Мунин. – Я сразу вспомнил про Троянскую войну.

– О’кей, ты знал греческий миф, не в этом дело. Ты знал чуть-чуть больше, мы чуть-чуть меньше. А надо знать базовый принцип. Тогда можно читать картину не на поверхности, а в глубину…

Ева продолжала рассуждать, и Мунин постепенно увлёкся, расцвечивая её построения историческими справками. Речь пошла о том, что Зевс у Леонардо знает о последствиях своей страсти на много столетий вперёд. Он добивается Леды, она рожает детей. Одна из девочек вырастает в Елену Прекрасную. Из-за неё начинается Троянская война, которая круто поворачивает жизнь тогдашнего человечества. Вожди многих народов гибнут. Карта мира перекроена. Бронзовый век сменяется железным. Из древних цивилизаций Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока начинает складываться новая цивилизация, которая со временем придёт к нынешней европейской.

Одинцов не отставал от компаньонов. Ему была хорошо знакома «История бриттов» Гальфрида Монмутского, читанная благодаря Вараксе. Там говорилось, что Британию первыми колонизировали потомки побеждённых троянцев, которые ушли из греческого плена так же, как евреи – от египтян.

– Вот-вот! – подхватил Мунин. – Исход из Египта и падение Трои – это примерно три тысячи триста лет назад. Некоторые мои коллеги считают, что это вообще одно и то же событие, только разные авторы рассказали о нём по-разному. В любом случае Гальфрид составлял свою «Историю» через две тысячи лет после Трои. То есть Леда, рожая от Зевса, запустила последовательность событий, предопределённых на две тысячи лет…

– …и если ты знаешь эту последовательность, ты смотришь на картину другими глазами, – продолжила Ева. – Ты видишь не только женщину с птицей и детей, а всю историю до своего времени. То же самое должно было происходить, когда посвящённый смотрел в чёрное зеркало. Он видел не маленькую деталь ответа на вопрос, а весь ответ целиком, от самого начала до самого конца.

Тут Одинцову пришлось опять вспомнить Вейнтрауба: можно совать пальцы в розетку или нельзя? Общий ответ – нельзя! – не годится. Предположим, это единственный способ, чтобы подключить аппарат искусственной вентиляции лёгких и спасти больного. Тогда от правильного ответа зависит человеческая жизнь. Даже две жизни: ведь если розетка под напряжением, погибнут двое – и тот, кто сунул в неё пальцы, и больной, оставшийся без помощи. Значит, на вопрос Вейнтрауба существуют как минимум два ответа. Если тока в розетке нет – пальцы совать можно. Если ток есть – нельзя; придётся ждать, когда его не будет. А как узнать правильный ответ?

– Ковчег Завета обеспечивает доступ к знанию обо всём, – говорила Ева. – То есть к абсолютному знанию. Скажем, в Британской библиотеке больше ста миллионов книг на любую тему. Кажется, чтобы разобраться с розеткой, нужна всего одна книга – справочник по электротехнике. Если ты не понимаешь, какую книгу взять, тебе не найти ответ. Но даже если понимаешь и прочтёшь справочник, ты всё равно не будешь знать – есть ли в розетке ток именно в эту секунду. Потому что части правильного ответа лежат за пределами Британской библиотеки. Надо убедиться, что к розетке подведены провода, – эта информация есть в документах строителей. Что трансформатор сейчас не на ремонте – это в документах электрической компании. Что линия электропередачи работает. Что подстанция вырабатывает ток. И даже всё это не гарантирует, что розетка под напряжением. Потому что электричество могли отключить, если ты за него не заплатил…

Ева вела к тому, что для ответа даже на очень простой с виду вопрос могут понадобиться знания из самых разных областей, которые трудно себе представить и ещё труднее собрать. Но абсолютное знание потому так и называется, что содержит ответы абсолютно на все вопросы. Этих ответов – бесконечное число. Урим и Туммим позволяет выбрать из них один правильный.

Чёрное зеркало с помощью Ковчега Завета обращалось к абсолютному знанию и отвечало, как исцелять от смертельных болезней, как продлевать жизнь, как превращать свинец в золото… Словом, как делать всё то, на что, по легендам, способен Философский камень. «Кто владеет информацией, тот владеет миром», – цитировал одного из Ротшильдов бедняга Броуди. Теперь троица могла добавить: абсолютно точной информацией владеет тот, кто владеет чёрным зеркалом – и умеет им пользоваться.

Когда Одинцов по требованию Евы устанавливал в квартире зеркало, Мунин говорил, что раньше зеркала считали окнами в потусторонний мир, через которое могут утащить душу. Это суеверие могло быть отголоском памяти про путь к Абсолюту, непостижимому для человека.

Рихтер надоумил троицу: истории про шамир у разных народов звучат по-разному и сильно разнятся в деталях, но имеют две общих составляющих – упоминания про птицу и стекло. Слушая археолога, Мунин самонадеянно заявил, что разгадает смысл этих символов. Теперь обещание сбывалось. Птица едва ли не в любой мифологии означает душу, человеческую сущность, а стекло наводит на мысль о зеркале.

– Обсидиан – это вулканическое стекло, застывшая лава, – согласился Одинцов, и Мунин добавил:

– То, что шамир в Торе противопоставлен металлу, может быть лишним указанием на то, что зеркало не металлическое. В древности зеркала делали из полированной бронзы. Стеклянные научились отливать только в тринадцатом веке. Но тут же речь про лаву, а её знали с незапамятных времён…

– Шамир упоминали как нечто совсем маленькое, – говорила Ева. – Но дело не в его реальных размерах. Это знак: в малом содержится великое…

– Нам же Броуди рассказывал майсу, – подал голос Одинцов. – Когда первый еврей, чтобы всех спасти, шёл в особое место, разводил особый костёр и читал особую молитву, а последний знал только историю про первого еврея, но этого было достаточно…

Мунин напомнил про китайского монаха Сяньшоу и огромный зеркальный потолок, отражавший бриллиант, в котором отражались эти зеркала. Напомнил про ожерелье Индры из бесконечного числа драгоценных бусин, где в каждой бусине видны отражения остальных…

– Холономная теория Бома, – сказала Ева. – Рыбы в аквариуме как будто две, а на самом деле одна. Всё связано со всем, только связи не всегда очевидны.

– У Рихтера на дверях туалета был портрет императора Веспасиана, – хитро ухмыльнулся Мунин. – А чем он знаменит?

Ева вскинула брови, а Одинцов ответил:

– По-моему, это все знают. Веспасиан обложил налогом общественные туалеты. А сыну сказал, что деньги не пахнут.

– Так, да не так! Он обложил налогом не сами туалеты, а бизнес, который при них процветал. В Риме использовали, пардон, мочу, чтобы выделывать кожи. Её собирали в туалетах и продавали кожевенникам, только налог не платили. Свободных римлян тогда было тысяч триста, не считая рабов и приезжих. Представляете, сколько мочи каждый день?! Море! Веспасиан заставил торговцев мочой платить.

– Нормальный государственный менеджмент, – сказал Одинцов, и Мунин отмахнулся:

– Да я не об этом! Про туалеты знают все, а про бизнес никто. Решение Веспасиана было связано с бизнесом, но связь не очевидная. Для всех она заканчивается на туалетах…

– Великое в малом и всё во всём, – подвела итог Ева и повторила: – Холономная теория Бома. Я раньше не знала, как сказать. Теперь знаю. Зевс и Леда имели всю информацию о том, что будет из-за их близости. Мы с вами имеем всю информацию про зеркало. Чуть-чуть от Жюстины, чуть-чуть от Вейнтрауба, от Рихтера, от Броуди… Чуть-чуть от каждого. И сами много знали. Теперь знаем всё, что надо, и пазл складывается.

– Тогда давайте дальше, – сказал Одинцов. – Если мы решили, что Философский камень – это чёрное зеркало, и оно же – Урим и Туммим, давайте думать, как оно работало.

Ева развела руками.

– Мне нужен компьютер. Надо кое-что проверить, я не помню точно про камни.

– Говори без компьютера, что помнишь, – настаивал Одинцов.

– Зеркало отражает всё, – сказала Ева. – Мы видим только свет. Но звук отражается так же. Любые волны. Мозг излучает электрические импульсы. Есть просто мысль – это как выстрел: бэнг! Мысли всё время изменяются. Сейчас одна, потом – бэнг! – уже другая. А есть мыслеформа – это статичная мысль, устойчивая идея. Мозг даёт ей энергию, и она может существовать без изменений…

Ева говорила об исследованиях биологов, с которыми ей доводилось работать. Мыслеформы – область новая и перспективная. Раньше на ней спекулировали шарлатаны всех мастей: прорицатели, ясновидящие, экстрасенсы… Сейчас импульсами, которые излучает мозг, и мыслеформами всё глубже интересуются серьёзные учёные.

Пространство едино и голографично. Для создания видимой голограммы два лазерных луча направляют на предмет и на зеркало. Отражённые лучи накладываются друг на друга и создают уникальный паттерн с изображением предмета. Точно так же взаимодействуют не только волны света, но и вообще любые волны.

– Лазерные лучи фиксируют на фотоплёнке, нам же Клара показывала, – сказал Одинцов, и Клара снова подняла голову от записей. – А мысли… то есть мыслеформы как зафиксируешь?

– Не знаю, – сказала Ева. – Это пусть физики думают. Мы говорим о принципах. Если чёрное зеркало отражало мыслеформы, что нам это даёт? – Она принялась рассуждать: – Во-первых, мы помним, что мировое пространство заполняют частицы. Во-вторых, у всех частиц есть волновая природа. Любую частицу можно считать волной. Эти волны создают картину мира, который нас окружает. Всё, что мы видим, слышим, чувствуем… и не чувствуем. Вообще всю картину целиком. Всё пространство. Гигантскую голограмму. В-третьих, пространство не зависит от суммы поведения его частей, а наоборот – каждая часть ведёт себя в зависимости от роли, которая отведена ей в пространстве…

Рассуждения Евы прервал «дворняга», который караулил в прихожей. Он что-то громко сказал по-маорийски охранникам, сидевшим в углах зала. Оба тут же подскочили. Первый приблизился к столу, за которым сидели пленники, распахнул пиджак, показал Одинцову пистолет за поясом и покачал головой: даже не думай шелохнуться. Второй охранник тоже на своём языке выкрикнул несколько фраз в проём двери, которая вела к лестнице на второй этаж. Сверху откликнулся Лайтингер, и «дворняга» занял позицию у комода в глубине зала. Вскоре по лестнице загремели шаги…

…а прихожую наполнило мелодичное пение гонга – кто-то нажимал кнопку дверного звонка. «Дворняга» в прихожей замер у стены возле входной двери с пистолетом в руке. Замерший Одинцов от нечего делать задумался, зачем здесь вообще нужен звонок.

Лайтингер спустился в зал, сопровождаемый двумя телохранителями. Для него придвинули к столу пятое кресло, и он сел лицом ко входу между Одинцовым и Евой. Одинцов заметил, что Лайтингер тоже вооружён: сзади из-за брючного ремня выглядывала рукоять пистолета.

Гонг прозвенел снова.

– Молчать! – приказал пленникам Лайтингер, кивнув «дворняге» в прихожей. Тот убрал пистолет в кобуру под мышкой, нажал кнопку переговорного устройства и спросил:

– Кто здесь?

– Газовая служба, – с ленцой ответили снаружи. – Могу я видеть мистера Броуди?

«Дворняга» вопросительно посмотрел на Лайтингера, который на мгновение замешкался. Англия – не Новая Зеландия, фешенебельный пригород Лондона – не окраина Веллингтона, и особняк Ротшильдов – не квартира банковского служащего. Бригада газовой службы сюда просто так, без дела, не заглянет. Это почти полиция: глупо их не пускать…

Лайтингер снова кивнул.

– Входите! – сказал «дворняга», отпер дверь и отступил в сторону.

На пороге появился мужчина средних лет в чёрной форменной куртке с широкими голубыми полосами вдоль рукавов и белой надписью British Gas на груди. Такая же надпись украшала чёрную сумку, висевшую через плечо. Бледное лицо мужчины было покрыто россыпью мелких веснушек. Сквозь редеющие рыжеватые волосы просвечивала лысина.

– Добрый вечер. У вас там ворота нараспашку… Могу я видеть мистера Броуди? – повторил мужчина сквозь зубы и остановился посреди прихожей. Он жевал спичку и сонным водянистым взглядом скользил по залу через проём арки.

Лайтингеру не в чем было упрекнуть охранников. Они оставались внутри дома и проморгали незваного посетителя, потому что Броуди ещё вчера днём отключил систему видеонаблюдения – все камеры заодно с устройствами для записи. А Лайтингер сам велел «дворнягам» не маячить снаружи особняка и не привлекать лишнего внимания. Охранник увидел голубой фургон газовой службы через узкое оконце прихожей, только когда машина уже подъезжала к дому.

– Мистер Броуди уехал, – сказал Лайтингер, не вставая из-за стола. – Рабочий день заканчивается. Что вы хотели?

– Ежеквартальная проверка. Застряли у ваших соседей, там газовый котёл барахлит… Странно, что мистер Броуди нас не дождался. Он обычно сам подписывает наряд. Ну, не проблема, подпишет смотритель.

– Он уехал с мистером Броуди. А мы тут работаем, если вы не против. – Лайтингер указал на стол, где громоздились несколько папок Жюстины в окружении исписанных листов. – До свидания. Смотритель будет завтра утром.

– До свидания, – проворчал газовщик. – Но завтра мы не сможем. Теперь только через неделю, не раньше. Я позвоню, предупрежу.

Он достал из кармана телефон и развернулся к выходу, набирая номер.

– Погодите-ка, – окликнул его Лайтингер. Звонок смотрителю был совсем некстати. – Проверка – это надолго?

– Четверть часа. Здесь всегда идеальный порядок. Простая формальность. Пройдёмся с газоанализаторами, – мужчина хлопнул по сумке на боку, – и всё. Мои парни работают быстро.

– О’кей, у вас пятнадцать минут.

Лайтингер махнул рукой «дворняге» у входа – зови!

Охранник открыл дверь, и в прихожую вошли двое в таких же чёрно-голубых куртках, как у бригадира. Взглянув на них, Одинцов поверил, что эти парни работают быстро. Вторым вошедшим был Дефорж.

56. Про собачью смерть

– Вы в подвал, я на кухню, – распорядился конопатый, глянув на подручных, и шагнул через арку к Лайтингеру, доставая из сумки планшет с клипсой, которая прижимала печатный бланк: – Наряд подпишите, будьте любезны…

Дорогу преградил «дворняга», который грозил Одинцову пистолетом. Газовщик отдал ему планшет, снова неторопливо запустил руку в сумку…

…и через мгновение вынул, держа пистолет с глушителем. В следующий миг он всадил несколько пуль в «дворнягу», взявшего планшет, а сам упал вбок, чтобы не перекрывать линию огня Дефоржу с напарником. Они тоже выхватили оружие, и три автоматических пистолета глухо захлопали, осыпая пол звонкими гильзами.

Напарник Дефоржа мгновенно расстрелял в упор охранника при входе и переключился на новую цель в глубине зала – «дворнягу», который не успел юркнуть в дверь к лестнице наверх…

…а сам Дефорж вместе с бригадиром изрешетили одного телохранителя Лайтингера и сперва промахнулись по второму, стоявшему за спиной Одинцова…

…потому что Одинцов после первых выстрелов что есть силы толкнул назад своё кресло, сшиб телохранителя с ног – и бросился на Лайтингера…

…который зарычал и за волосы рванул к себе Еву, одновременно выхватив из-за ремня пистолет, чтобы приставить ствол к её голове…

…но Одинцов сломал ему шею с таким хрустом, что Ева потом ещё долго с содроганием вспоминала страшный звук.

Дефорж в два прыжка оказался на середине зала; вместе с бригадиром они потратили остаток патронов на второго телохранителя – высокая дубовая спинка кресла, которым прикрывался «дворняга», превратилась в щепки.

Стрельба не заняла и десяти секунд. Окровавленные охранники распластались на полу. Напарник Дефоржа быстро перезарядил пистолет и взял на прицел лестницу, которая вела на второй этаж из прихожей. Дефорж тоже заменил обойму и держал на мушке лестницу, выходившую в зал.

– Наверху ещё трое, – сказал ему Одинцов. – Броуди убит.

Он выпутал пальцы Лайтингера из волос Евы, отшвырнул мёртвого гангстера – и тот повалился к стене тяжёлым кулём, а Одинцов крепко обнял оцепеневшую от ужаса Еву и стал гладить по голове.

Бригадир, вставая с пола, потрепал по плечу Мунина:

– Эй, парень! Ты живой?

Когда начали стрелять, историк в точности выполнил указание Одинцова. Он упал на пол, но при этом увлёк за собой Клару – и накрыл её своим телом. Отзываясь на вопрос бригадира, Мунин приподнял голову.

– Уже всё, да?

– Почти, – сказал бригадир и ободряюще хлопнул историка по спине.

– Закончим? – спросил Одинцов.

Дефорж увидел в его руке пистолет Лайтингера и скомандовал:

– Останешься здесь.

Судя по тому, что напарник разговаривал с кем-то по рации, снаружи ещё несколько стрелков держали под прицелом окна. Один из них вошёл в дом, а бригадир присоединился к Дефоржу.

– Бросайте оружие, и мы гарантируем вам жизнь! – крикнул Дефорж в дверь, которая вела из зала на второй этаж, – туда, где притаились оставшиеся «дворняги». – Дом окружён. Мы знаем, где вы и сколько вас…

По его знаку напарник со вторым стрелком из прихожей медленно пошли наверх, ступенька за ступенькой, держа оружие наготове. Дефорж тоже начал подниматься по своей лестнице в сопровождении бригадира, продолжая призывать:

– Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

Ева сидела у стола, обхватив себя за плечи. Её трясло. Клара лежала на полу в полуобмороке. Мунин стоял рядом на коленях и шептал что-то ласковое, сжимая ладони девушки. Одинцов помог ему пересадить Клару за стол, сходил к бару в комоде и поставил перед компаньонами по стакану с хорошей порцией виски.

– Выпейте. Быстрее отпустит.

Ева сделала глоток, не изменившись в лице, как будто пила воду. Клара медленно приходила в себя. Мунин придвинул к ней стакан и всё так же ласково сказал:

– Выпей, пожалуйста… Это не просьба, это приказ, – прибавил он с оглядкой на Одинцова. – Давай-давай… Тебе сейчас надо.

– Ты герой, Конрад Карлович. Без шуток. Я тобой горжусь, – сказал историку Одинцов…

…и вскинул пистолет: на втором этаже грохнули несколько выстрелов – кто-то из «дворняг» всё-таки не послушал Дефоржа. Одинцов был наготове, но не помчался на помощь коллегам. Воинская дисциплина и здравый смысл требуют в подобных случаях обходиться без самодеятельности. Оставили присматривать за первым этажом – значит, так тому и быть.

Помощь не понадобилась. Дефорж вскоре спустился вниз, а на вопросительный взгляд Одинцова пробурчал:

– Двоих взяли. Достаточно.

Ему нужны были живые свидетели против Лайтингера.

– Выпьешь? – спросил Одинцов, снова открывая бар.

– Нечего праздновать, – хмуро отозвался Дефорж и кивнул на труп Лайтингера. – Это должен был сделать я.

Одинцов развёл руками.

– Ну, прости.

Глядя, как он льёт в стакан виски, Дефорж предупредил:

– Тебе сейчас за руль. Тут с этим строго.

– У меня всё равно прав нет, – усмехнулся Одинцов.

С трофейным пистолетом пришлось расстаться. Четвёрке вернули вещи, отнятые Лайтингером. Взять сумку с документами и камни Дефорж не позволил: они были нужны для доказательства вины Лайтингера в гибели Жюстины.

– Мы как следует уберём в доме, а вы поскорее убирайтесь из моей страны, – процедил бригадир-газовщик с прежней грубоватой ленцой, так и не выпуская из зубов спичку.

Дефорж дал инструкции, что и как надо делать. Боец в униформе газовой компании подогнал к особняку неприметную машину. На ней бывшие пленники проехали пять-шесть миль к северу от Биконсфилда – в Амершем, такой же лондонский пригород, но заметно скромнее. Машину Одинцов припарковал на окраине, возле исторических кварталов: здесь несложно было затеряться среди туристов, которые осматривали средневековые дома и наливались пивом в старинных британских пабах.

Оттуда Одинцов повёл компанию пешком дальше на север через жилой район. Спустя полчаса Стейшн-роуд упёрлась в станцию метро «Амершем». Поезд без приключений миновал два десятка станций и в сумерках доставил путешественников к вокзалу Сент-Панкрас. Четвёрка наконец-то вернулась в свой отель.

По дороге они почти не разговаривали. Ева продолжала поёживаться и обнимать себя за плечи, а когда её попытался обнять Одинцов – отстранилась, мотая головой: нет-нет-нет… Клара, наоборот, льнула к Мунину и смотрела на него с восхищением.

– Принимаем душ и собираем вещи, – скомандовал Одинцов. – Час на всё. Очень прошу не задерживаться.

Сам он провёл под душем всего пару минут. Бóльшая часть времени ушла на то, чтобы расплатиться за номера и купить в Интернете билеты на самолёт. Конечным пунктом путешествия был отель «Бейт-Иеремия» в Яффо. Там хранилось зеркало из обсидиана, добытое и сохранённое предками троицы, – сперва Джоном Ди, а потом бароном Одинцовым. Чёрное зеркало Урим и Туммим.

Одинцов увёз бы своих спутников куда угодно – главное, подальше от Англии. К счастью, мудрить с маршрутом не пришлось: четвёрка успевала на прямой ночной рейс в Израиль. После событий последних суток общаться со службой безопасности израильской компании «Эль-Аль» было бы намного сложнее и опаснее, чем в прошлый раз. Но с самолётом тоже повезло – он принадлежал компании «Вёрджин Атлантик Эйруэй», поэтому контроль удалось пройти без проблем.

Ближе к одиннадцати вечера лайнер с размашистой белой надписью Virgin на красном хвосте взмыл в небо из лондонского аэропорта «Хитроу» – и в шестом часу утра десятого августа коснулся посадочной полосы аэропорта «Бен-Гурион».

57. Про гармонию Вселенной

Четвёрка путешествовала бизнес-классом – к удовольствию Мунина и восторгу Клары. Ева держалась безучастно, а историк так горячо благодарил Одинцова, что неловко было раскрывать истинную причину широкого жеста: Одинцов брал билеты впритык, незадолго до вылета, и четырёх мест экономкласса уже не нашлось.

Мунин кипел энергией. Вместо отдыха в самолёте он раскрыл макбук и погрузился в работу. Перестрелка помешала рассуждениям троицы; историк стал систематизировать всё, до чего они додумались. Ева, глядя на Мунина, тоже вытащила компьютер. Клару сморило от пережитого и выпитого – девушка мирно посапывала на плече своего спасителя. Одинцову компьютер был ни к чему. Он медленно перебирал чётки, думая о ближайших перспективах.

Очевидно, Дефорж с британцами постараются скрыть в особняке следы пленников. Расследование похищения могло вскрыть неудобные подробности. Задача Дефоржа и его британских коллег решена. Лайтингер мёртв. Он – убийца экс-директора Интерпола и бывшего офицера МИ5. Этого достаточно. А поскорее замять дело помогут Ротшильды, которым не нужен скандал. Ведь дом, где настигли знаменитого гангстера, – их собственность; и Броуди, который связан с Лайтингером, – их приближённый…

По крайней мере, Дефорж точно не сразу выдаст Одинцова и компанию. А значит, есть время, чтобы окончательно разобраться с чёрным зеркалом.

Камни Вейнтрауба и документы, где описана их история, конечно, будут предъявлены мировому сообществу. Это вызовет фурор. Надо спокойно подождать, пока уляжется эйфория. Ни к чему торопиться и во всеуслышание трубить о том, что две древние реликвии, за которые отдала жизнь Жюстина, – не Урим и Туммим. Троице надо сперва доработать собственную версию. А дальше всё же придётся отвечать на вопросы любопытных следователей – про гибель Салтаханова, про взрывы в Кёльне… И тогда чёрное зеркало будет очень кстати. Если троица владеет ключом к расшифровке надписей на скрижалях и знает, как общаться с Ковчегом Завета, следователи станут вести себя в высшей степени деликатно…

Одинцов поделился этими соображениями с Евой и Муниным, стоя в очереди на паспортный контроль в аэропорту «Бен-Гурион».

– Вопрос в том, какие сейчас предъявлять паспорта, – сказал он и предложил ещё побыть туристами из Федерации Сент-Киттс и Невис в сопровождении немецкой подружки. – Это на случай международного розыска. Лучше пока не светиться. В банк тоже лезть не надо. Отель и аренда темплеров никуда не убегут… Конрад Карлович, у тебя и без того денег, как у дурака фантиков. А если вдруг не хватит, я подкину… по-отечески. Потерпишь?

Мунин крепче прижал к себе Клару и ответил:

– Потерплю.

К семи утра компания прикатила на такси в отель «Бейт-Иеремия». Номера для особенных гостей нашлись, но Штольберг, по словам портье, проходил обследование в клинике «Ихилов», – его возвращения ждали только завтра. Директорский кабинет с музеем был закрыт. Выдать троице чёрное зеркало не мог никто, кроме старика.

– Это даже к лучшему, – сказал Одинцов. – Давайте-ка вздремнём с дороги, а думать будем на свежую голову.

Компаньоны провели последние две ночи почти без сна. Отдохнуть действительно не мешало. Спали они крепко, но не слишком долго, и во втором часу дня собрались на любимом месте – у стола под фикусом.

Клара погладила шершавую серую кору на стволах дерева.

– Ста-арое…

– Наш прапрадед посадил, – откликнулся Мунин.

– Что значит – наш?

Мунин сделал жест в сторону Евы и Одинцова.

– Наш. И отель этот наш. И вообще мы родственники.

Клара обвела троицу недоверчивым взглядом, а когда все трое кивнули – мол, так и есть, – сказала со вздохом:

– Я уже ничему не удивляюсь…

На обед компании подали хамúн – ароматное и сытное жаркое из говядины с картошкой и фасолью. За едой о делах не говорили. Когда же на столе появился кофе, Одинцов закурил и деловито потёр руки.

– Ну, что, господа хорошие? Вернёмся к нашим баранам!

Ева начала с того места, на котором её вчера прервали. Лазер излучает волны света; они отражаются – и создают видимую голограмму. Человек излучает мыслеформы – тоже волны, только невидимые, и отражаются они так же, как свет.

– Как может работать чёрное зеркало? Давайте отталкиваться от положений холономной теории, – говорила она. – Не пространство зависит от суммы поведения его частей, а наоборот – каждая часть ведёт себя в зависимости от роли, которая отведена ей в пространстве…

Пространство едино и заодно с прочими волнами содержит абсолютно все возможные мыслеформы, сколько бы их ни было. Каждая мыслеформа индивидуальна и отличается от других так же, как отличается от других человек, который поддерживает эту мыслеформу своей энергией. Мыслеформы не нуждаются в координации с другими волнами: Вселенная скоординирована изначально.

– Кошка Шрёдингера, – сказал Мунин, который всё ещё переживал щелчок по носу, полученный от Вейнтрауба. – Суперпозиция. Одновременное существование всех возможностей. Кошка жива и мертва. Вероятности равные…

Историку не нравились рассуждения насчёт электричества и розетки. Он предложил пример из Ветхого Завета, который приводил Вейнтрауб со ссылкой на Книгу Эзры.

– Евреи хотели узнать, можно ли есть жертвенное мясо, – рассуждал Мунин. – Вариантов много. Можно есть, или нельзя есть, или можно с оговорками… Проблема в том, что вопрос исключительной важности; правильный ответ – только один, а идей по этому поводу – туча. Ведь людей много, и люди разные. Договориться между собой невозможно: кто-то всё равно будет недоволен, кто-то будет сомневаться… Доверить принятие решения даже самым умным – опасно. А вдруг ошибутся? Единственный выход – получить правильный ответ из Вселенной. Она-то находится в равновесии! То есть она гармонична, иначе всё давно рухнуло бы. Значит, пространство найдёт в себе и выдаст абсолютно правильный ответ на любой вопрос. Но для этого нужны Урим и Туммим с Ковчегом Завета…

– Нужен федиверзум, – вдруг сказал Одинцов.

Он уже успел пожалеть о своём недавнем выпаде в адрес Дилана Мэя. Старик вовсе не выжил из ума и говорил очень дельные вещи. Федиверзум устраняет границы для свободного обмена информацией. «Будущее не стелется перед нами, как дорога, – сказал Мэй. – Это наш собственный выбор, и до тех пор, пока мы не нарушаем законы Вселенной, мы формируем то будущее, которое хотим».

– Зеркало не нарушает законы, – согласилась Ева. – Оно по этим законам работает. Оно бесстрастно: хаос человеческих мыслей отражается в нём так же, как абсолют Вселенной…

Мэй говорил, что легче изобрести будущее, чем предсказать его. Мунин понимал это как разницу между владельцем и управляющим, о которой обмолвился во время выступления в Британской библиотеке. За спиной Ивана Грозного стояли предки – длинная вереница Рюриковичей, которые семьсот лет создавали Россию. Поэтому царь Иван считал себя хозяином страны, а выборного короля Стефана Батория – менеджером, которого наняли, чтобы управлять Польшей. Та же история с будущим: хозяин создаёт его сам, а менеджер лишь пытается предугадать, как будут развиваться события. Мэй прав, потому что первый получит именно то, что изобрёл, а второй наверняка ошибётся.

Еве пришли на ум слова Бориса, сказанные в гостях у Вейнтрауба. Бывший муж признался, что после развода ходил к психоаналитику, и тот научил его визуализировать желаемое. «Это работает! – уверял Борис. – Я очень хотел тебя увидеть, тысячу раз представлял себе нашу встречу, и вот – пожалуйста». Борису казалось, что в этой малой части он изобрёл своё будущее…

– Андроги`н, первый совершенный человек у Платона, помните? – говорил Мунин, в азарте навалившись грудью на стол и размахивая руками. – Адам существовал в полной гармонии со Вселенной, потому что сам был абсолютно гармоничен. А когда он разделился, гармония нарушилась.

Одинцову это напомнило про голографическую плёнку, которую можно резать снова и снова: изображение останется целым, но качество будет ухудшаться с каждым новым разрезом.

– В этом смысле очень показательна аксиома Коула, – заметила Ева. – Количество интеллекта – величина постоянная. Если интеллект сосредоточен в одном Адаме – он там абсолютно весь, целиком. А если обрезки распределить на миллиарды землян… Словом, я нам не завидую.

– Вот сейчас обидно было, – насупился Мунин, и Ева поспешила его утешить:

– Я не сказала, что распределение равномерное. Речь о том, что интеллекта не становится больше с увеличением числа людей. Сколько было при сотворении мира, столько и осталось. Интеллект Адама равен интеллекту всего нынешнего человечества. Смирись.

– Мэй говорил, что в библейские времена великие истины открывались простым пастухам, а сегодня их не понимают даже выпускники университетов, – напомнил Одинцов. – Значит, дело не в ущербном образовании. Просто народу с тех пор стало в тысячу раз больше, а интеллекта каждому досталось в тысячу раз меньше…

Мунин погрозил Одинцову пальцем.

– Не надо передёргивать! Мэй совсем другое имел в виду. Систему образования придумали ущербные люди, которым невыгодно растить кого-то умнее себя. Середняки хотят, чтобы все были середняками. А тех, у кого мозгов хотя бы как у пастуха времён царя Давида, система выдавливает… или вообще уничтожает.

Клара не встревала в разговор, но слушала, раскрыв рот, и стрекотала клавишами макбука. Собеседники по необходимости переходили с русского на английский. Когда Мунин в двух словах пояснял Кларе, о чём речь, или ей удавалось выхватить из потока речи термин вроде аксиомы Коула, – девушка спешно искала формулировку в Интернете…

…а троица шаг за шагом подбиралась к тому, как же всё-таки работало чёрное зеркало Урим и Туммим.

Одинцов, много знавший о Востоке, говорил про мудрость буддистов: мир – это сумма человеческих представлений о мире. Например, все думают, что небо голубое. Но если все подумают, что небо зелёное, – оно станет зелёным.

Ева говорила про авторов Кёльнского собора: они не предвидели будущее, они его изобретали. Грандиозный проект запустил ход и задал направление последующих событий на сотни лет вперёд. Многовековая людская суета была хаотичной только с виду: поколения строителей – от каменщика до императора – участвовали в абсолютно строгом, предопределённом процессе.

– Дилан Мэй был прав насчёт искусственного интеллекта, – говорил Мунин. – Это не умение быстро считать, а умение вытащить из Вселенной очередное знание. Заставить её развернуть ответ на нужный вопрос – и благодаря этому изобрести колесо, или готическую архитектуру, или что угодно ещё.

– А мы, значит, с вами – обрезки голограммы, – задумчиво сказал Одинцов. – Объединились втроём и чуть-чуть улучшили качество изображения.

Мунин возмутился.

– Ничего себе чуть-чуть! У нас всё видно, как на ладони! Правильно сделали, что объединились! – Он повторил мысль Евы, оброненную между делом в прошлых разговорах: – Потому что если разрéзать великую картину на миллион кусочков, можно в самых мелких деталях описать один кусочек, но такое описание не даст никакого представления обо всём шедевре…

– …а в нашем случае шедевр – это всё человечество, – кивнула Ева.

«Когда двое делают одно и то же, это не одно и то же», – цитировал Броуди слова древнего римлянина. А когда одно и то же делают сотни, тысячи и миллионы людей – это тем более не одно и то же, потому что люди разные. В поисках ответа на вопрос, который жизненно важен для всех, надо учитывать всех. Отражать и суммировать мыслеформы каждого – только так получается абсолютно правильный ответ.

– Я вчера не хотела говорить про передачу информации, потому что не помнила всего, что нужно, надо было почитать кое-что, – сказала Ева. – Информации нужен носитель, частицы или волны – это одно и то же. Носитель не может двигаться быстрее скорости света. Информация из глубин Космоса попадёт к нам только через сотни тысяч или миллионы лет. Но Урим и Туммим передают её мгновенно. А как? – Ева улыбнулась Мунину: – Это знание из Вселенной вытащили китайцы…

Нашлось экспериментальное доказательство тому, что мгновенная связь возможна, если она происходит без передачи частиц.

Квантовая система с нестабильной частицей – это ящик с кошкой Шрёдингера. Частица распалась – кошка мертва, не распалась – кошка жива. Пока ящик закрыт, для наблюдателя она жива и мертва в равной вероятности. Узнать точный ответ можно, только если открыть ящик. Система застывает: кошка оказывается либо живой, либо мёртвой. Открыли в первый раз – увидели, что кошка живая. Открыли во второй раз – увидели, что мёртвая. Открыли в третий, в четвёртый, в сотый… Чем чаще это происходит, тем чаще застывает система, и каждый раз кошка находится в одном определённом состоянии. Если открывать ящик очень-очень часто, – это практически то же самое, что открыть и больше не закрывать. Система застынет в том состоянии, в котором была в момент, когда ящик открыли в самый первый раз.

– И кошка… то есть частица как носитель информации уже не важна, – говорила Ева. – Важно только то, распалась она или не распалась. В первом случае света нет, это логический ноль, абсолютная темнота. Во втором – свет есть, это логическая единица…

Когда Ева забиралась в научные дебри, мозги у Одинцова быстро вскипали.

– Проще никак? – по обыкновению спросил он.

– Если частица никуда не летит, её скорость не влияет на скорость передачи информации, – сказала Ева. – А единица или ноль, свет или тьма, да или нет – это двоичный код, которым можно зашифровать всё что угодно и мгновенно передать по квантовому каналу. Так понятнее?

Мунин, покосившись на Клару, осторожно кивнул заодно с Одинцовым, а Ева добавила, что человеческие мыслеформы и сами люди связаны не потому, что непосредственно влияют друг на друга. Их связывают единые законы мироздания, нарушить которые никому не под силу.

– Любые физические явления, события, поступки, мысли – всё что угодно происходит из единой основы. Любое изменение в одной части Вселенной мгновенно изменяет все остальные части.

– Нет человека, который был бы как остров, сам по себе, – торжественно произнёс Мунин знаменитые слова Джона Донна. – Каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет Европа…

Это было похоже на пароль, и Одинцов закончил цитату, но без патетики:

– Я един со всем человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе… Получается, Вселенная через Урим и Туммим давала ответ, который не нарушал мировую гармонию. Например, запрещала есть жертвенное мясо…

– …или разрешала совать пальцы в розетку, – смилостивился Мунин.

58. Про тайну с продолжением

Разговор вышел долгим, и к этому времени уже стемнело. Над столами во дворе отеля зажглись уютные светильники. В переплетении ветвей фикуса вспыхнула россыпь лампочек. Одинцов глядел на их созвездие, щурясь от дыма сигареты. Мир определённо был един, и всё в нём было взаимосвязано. Даже дерево здесь появилось не просто так. Полтораста лет назад его посадил предок троицы – обладатель фамильного перстня и носитель древней тайны. А теперь фикус шуршал над головами трёх потомков барона, которые собираются вернуть эту тайну людям.

Фикус… Одинцов усмехнулся. Благословенные будды получали откровения под деревьями – от простой акации до экзотического белого манго. А принц Гаутама Сиддхартха обрёл полное просветление, сидя под фикусом, – и стал Буддой Шакьямуни. Равнять себя с буддами Одинцову в голову не приходило, но и отделаться от мысли о взаимопроникновении всего, что существует в мире, он уже не мог.

Близилось время ужина. Ева попросила кельнера принести зелёный чай и меню, а Мунин взялся за формулировку результата рассуждений троицы.

– Мы с Кларой гуманитарии, – заявил он. – Если я смогу объяснить, и она поймёт, значит, всё правильно, и другим тоже получится объяснить. Значит, смотри. Урим и Туммим – это интеллектуальный мост от человека к мирозданию…

Мунин отодвинул свой стул подальше от Клары, чтобы случайно не задеть её рукой: увлекаясь, он не мог разговаривать без жестикуляции.

– Чёрное зеркало – это средство двусторонней связи со Вселенной, – говорил Мунин. – А во Вселенной у всего есть волновая сущность. У элементарных частиц, у изображений, у звуков, у электрических импульсов, которые позволяют человеку чувствовать и думать… Любую из этих сущностей можно превратить в голограмму. Поток волн расщепляется на два луча: один идёт прямо, другой отражается в зеркале, а когда они снова встречаются – происходит наложение, возникает паттерн, и его фиксируют на плёнке.

Одна и та же плёнка может содержать множество паттернов. Ты сама нам показывала. Направляешь на плёнку луч под определённым углом – и видишь голову Нефертити. Направляешь луч под другим углом – и видишь копьё Лонгина…

Пространство едино. Вселенная – это бесконечная голографическая плёнка, на которой зафиксированы абсолютно все возможные паттерны. В том числе и паттерны всех ответов на все вопросы.

Допустим, ты у себя в музее задаёшь вопрос: «Как выглядит голова Нефертити?». Направляешь луч на плёнку, но вместо Нефертити видишь копьё или ничего не видишь. Это неправильный ответ, потому что луч направлен под неправильным углом…

Мыслеформа имеет волновую сущность, как и луч лазера. Только лазер питается электричеством, а мыслеформу подпитывает энергией человек. Её нельзя увидеть, но с её помощью точно так же можно задать вопрос и получить ответ. Мыслеформы всех, для кого этот вопрос имеет жизненную важность, образуют луч; зеркало отражает его под правильным углом на голографическую плёнку Вселенной, и она с помощью того же зеркала даёт правильный ответ.

Почему угол и ответ правильные? Потому что человек на них не влияет, и ошибке взяться неоткуда. Зеркало работает так, как требуют законы мироздания, а не так, как кому-то хочется. Но если вопрос не про изображение египетской царицы, а про то, можно ли есть жертвенное мясо, – как выглядит правильный ответ?

До того как задан вопрос, есть два равновероятных ответа: да или нет. Они находятся в суперпозиции, подобно кошке Шрёдингера в закрытом ящике, которая жива и мертва одновременно. Когда зеркало направляет Вселенной луч из человеческих мыслеформ с вопросом, Вселенная замирает, и в тот же миг открывается ящик с ответом, ведь на доставку информации не нужно времени. Свет в зеркале означает – да, тьма означает – нет. Свет и Совершенство, Урим и Туммим.

А хитрость в том, что люди своими мыслеформами сами определяют будущее. Зеркало лишь отражает волны, из которых складывается вопрос, и показывает ответ, но не влияет на людей так же, как они не влияют на работу зеркала. И получается, что чёрное зеркало Урим и Туммим – это идеальная дорога в два конца. Мост от человеческого Хаоса ко вселенскому Абсолюту – и обратно.

Мунин замолчал. Повисшую тишину нарушали только цикады в кроне фикуса и негромкие звуки, доносившиеся от столов поодаль, за которыми ужинали другие постояльцы отеля.

– Браво, – сказала Ева.

– Гигант! – поддержал её Одинцов. – Только в Торе, если я правильно помню, написано про три варианта: да, нет и без ответа.

Ева сделала тонкими пальцами неопределённый жест, словно прогоняла мошек.

– Без ответа – значит, не свет и не тьма. В зеркале отражается тот, кто в него смотрит. Оно выглядит, как обычное зеркало, понятно же.

– Угу. Это если ящик с кошкой заклинило или он пустой, – сказал Одинцов, но шутку никто не оценил.

За ужином Клара спросила:

– Если всё так хорошо работало, почему люди перестали использовать Урим и Туммим?

Ева и Мунин молча переглянулись. Они ели через силу и выглядели очень усталыми: подпитывать энергией свои мыслеформы – задача не из простых. Одинцов пришёл на помощь компаньонам.

– Кто-то умный сказал: чтобы поступать справедливо, надо знать совсем немногое, но чтобы основательно творить несправедливость, надо хорошенько изучить законы… Раньше схема как работала? Когда возникал важный вопрос, люди собирались в нужное время в нужном месте – и получали ответ через Урим и Туммим. Для этого много знать не надо. Всё по справедливости. Но кое-кого такая схема не устраивала. Политиков, религиозных деятелей, бизнесменов… или как они тогда назывались? Им чёрное зеркало здорово мешало.

– Почему? – распахнула глаза Клара. – Удобно же, когда на каждый важный вопрос есть правильный ответ.

– Ничего не удобно, – возразил Одинцов. – Как политик может управлять людьми, которые слушают не его, а Вселенную? Допустим, царь захотел объявить соседям войну. Народ задумался о войне, посмотрел в зеркало, а там полный мрак. Логический ноль, как Ева говорит. Значит, никакой войны. Крупному бизнесу нужны новые рынки, а Вселенная говорит – нет. И с ней не поспоришь. Значит, что получается?.. Соль передай, пожалуйста… Получается конфликт власти и народного большинства. Власть придумывает законы, чтобы с их помощью получить ещё больше власти. Во все времена власть хочет денег! О справедливости, как ты понимаешь, речь не идёт. Но пока есть Урим и Туммим, эти трюки удаются только по мелочи, а когда доходит до чего-то по-настоящему важного – люди смотрят в зеркало и видят, как всё есть на самом деле. Власть теряет смысл. Зачем нужен высокий пост, если он не приносит выгоды? Обязанностей много, а возможностей мало…

Клара по молодости на такие темы ещё не задумывалась.

– О’кей, пусть власти не нравилось, как работает Урим и Туммим, – сказала она. – Но люди-то знали, что надо делать, когда появляется серьёзный вопрос. Как власть могла спрятать зеркало от людей?

– Ну, если очень захотеть… – начал Одинцов, но его перебил Мунин:

– Во-первых, зеркалом оперировал не кто угодно, а царь или первосвященник. То есть представитель власти, так?.. И во-вторых, со временем изменили даже Тору. Сначала был один текст, общий для всех, потом появились две редакции – иудейская и самаритянская, а теперь там вообще ошибок столько, что неизвестно, как вернуться к самому первому варианту. Одна надежда на Еву с коллегами. Когда они скрижали расшифруют, всё снова встанет на свои места.

– Тора объясняет законы мироздания, – согласилась Ева. – Её изменять – всё равно что для разных стран установить разное число «пи». В Германии три целых четырнадцать сотых, а в Италии восемь с половиной. Бред.

Когда компания закончила ужинать, Одинцов сказал:

– Мы с вами ещё кое-что забыли. Если Урим и Туммим – это чёрное зеркало, зачем тогда нужны были камни Вейнтрауба?

– Всё, я больше не могу. – Ева широко зевнула, едва успев прикрыть рот рукой. – Спать.

– Ага, я тоже, – с неожиданной готовностью поддержала её Клара.

Женщины встали из-за стола и двинулись к отелю.

– Я с вами! – крикнул Мунин им вслед, а Одинцову сказал:

– Ева обещала выяснить про камни. Мы все с ног валимся. Ну правда, давайте уже завтра закончим…

– Как будто у меня был выбор, – пробурчал Одинцов, когда все ушли.

Он тоже чувствовал навалившуюся усталость и, докурив последнюю сигарету, отправился в свой номер.

Штольберг приехал к семи утра. В этот ранний час четвёрка гостей уже собралась у стойки регистрации.

– Как прошёл отдых, молодые люди? – бодро спросил старик. – Как Италия? Что-то вы совсем не загорели.

– С погодой не повезло, – мигом соврал Мунин.

– Н-да? Странно… – Штольберг перевёл взгляд на Клару, изучая пирсинг и татуировки на открытых руках. – Кто-нибудь познакомит меня с этой милой леди?

Кларе было поручено отвлекать Штольберга, чтобы он не заметил особенного внимания троицы к чёрному зеркалу. Мало ли, зачем потомки барона Одинцова хотят взглянуть на остатки прадедовской коллекции…

Со своей задачей Клара отлично справилась. Она произнесла длинную тираду на немецком, в которой троица сумела разобрать только её имя. Старик просиял, тоже заговорил на родном языке, взял девушку под локоток и повёл в свой кабинет, через плечо поманив остальных: догоняйте!

В кабинете Штольберг без возражений выдал Одинцову ключ от старого шкафа и продолжал щебетать с Кларой, усадив её перед своим столом. Одинцов отпер скрипнувшие дверцы, и Ева бережно сняла с полки чёрное зеркало в золотой рамке с древним чеканным орнаментом.

– Надо его в банк отвезти, – прошептал Мунин, осторожно коснувшись камня. – Арендуем сейф…

Одинцов недоумённо взглянул на него:

– Зачем? Оно здесь полтораста лет спокойно стоит. При турках, при англичанах… Две мировых войны за это время прошли, а ему хоть бы что. Зачем лишний раз таскать с места на место? И чего ты шепчешь?

– Не знаю, – смутился Мунин. Он кашлянул в кулак и заговорил чуть громче: – Как-то не верится даже, что это Урим и Туммим. Давайте его про что-нибудь спросим!

– Не надо делать то, чего не надо, – назидательно сказал Одинцов.

– Ну пожалуйста! Это же не опасно. А потом нам не дадут, – канючил историк, но Одинцов строго прикрикнул:

– Уймись! Мы всё равно не знаем, как оно работает. Понять принцип – одно дело, а использовать – совсем другое. Чёрт его знает, – опасно, не опасно… И Ковчега у нас нет, а зеркало с ним в комплекте.

– У тамплиеров оно и без Ковчега работало. А мы чем хуже тамплиеров?

– Мы лучше. Когда рассекретим – физики будут головы ломать вместе со всеми остальными. Можешь попроситься в компанию. А пока пусть стоит, – твёрдо сказал Одинцов.

Пока мужчины препирались, Ева не выпускала зеркало из рук. Кончиками тонких пальцев она задумчиво гладила идеальную поверхность и разглядывала своё отражение в чёрном стекле.

– Можно, я его хотя бы подержу? – попросил Мунин.

Ева вручила ему зеркало и сказала:

– Я догадываюсь, зачем были нужны камни. Поверхность слегка вогнутая. Камни могут задавать кривизну. Это шаблоны. Вы же не слышали про теорему Мёнье?.. Тогда нет смысла объяснять подробности. Идём отсюда. Оно притягивает.

Мунин не мог заставить себя расстаться с зеркалом. Он искал повод подержать его хотя бы ещё немного.

– А я… Я тогда знаю, зачем у Джона Ди было второе зеркало.

– Зачем? – хором спросили Ева и Одинцов.

– Это заготовка. Тамплиеры увезли Урим и Туммим в Южную Америку. Они пробовали сделать ещё одно зеркало из подходящих кусков обсидиана. Экспериментировали, но без шаблонов ничего не получалось. Потом Джон Ди забрал зеркало и заготовку в Англию. Может быть, он рассчитывал получить шаблоны. Их же хранили родственники Ричарда Львиное Сердце – помните, Вейнтрауб говорил?.. Или надеялся обойтись без камней. Но у Джона тоже ничего не вышло. Поэтому второй чёрный круг так и остался декоративным.

Одинцов забрал у Мунина зеркало, поставил обратно в шкаф и запер дверцы на ключ.

– Вот так, – сказал он.

Компания выполнила задачу, заданную Вейнтраубом, а самодеятельности Одинцов не терпел.

Штольберг с сожалением отпустил Клару, и компания вышла во двор. Клара тут же принялась теребить Мунина:

– Ты же его трогал, я видела! Ну скажи, скажи: что ты чувствовал?

– Зеркало как зеркало… Каменное, – отводя глаза, сказал Мунин.

– А мне можно будет? – Клара обвела троицу умоляющим взглядом. – Я же археолог. Вы не представляете, что это для меня значит… Можно?

Одинцов тоже взглянул на компаньонов.

– Можно, конечно. Мы же пока никуда не уезжаем. Зайдёте через денёк с Конрадом Карловичем к Штольбергу документы посмотреть, сядете в кабинете – он же их выносить не даёт, – и возьмёте хоть зеркало, хоть изразцы, чтобы описания сравнить. Не проблема.

– Спасибо! – От полноты чувств Клара неожиданно поцеловала Одинцова в щёку, а Мунин спросил:

– И что теперь?

– Предлагаю проветриться, – сказал Одинцов. – Конрад Карлович, ты в прошлый приезд грозился нам экскурсию по старому Яффо устроить. Самое время.

– Сперва завтрак, – сказал расчётливый Мунин: шведский стол входил в стоимость номера.

Компания набрала еды на тарелки и расположилась под фикусом.

– Ты плохо себя чувствуешь? – заботливо спросила Клара у Евы.

– Нет, просто думаю. Есть ещё мысль насчёт камней Вейнтрауба. Я нашла кое-что. Камни могли быть минеральными гармонизаторами…

По словам Евы, у каждого минерала есть своя частота внутренних колебаний. Они способны взаимодействовать с человеком на волновом уровне. Резонансная терапия показывает, что у человека частота вибрационного тела – от пятидесяти до восьмидесяти гигагерц. Ближе к нижней границе обсидиан с частотой пятьдесят пять, большинство других ближе к верхней, а частоту выше, чем у человека, имеют разве что алмаз, янтарь и бирюза. Когда учёные доберутся до камней Вейнтрауба, выяснится, на какой частоте они излучали. Но если тот, кто оперировал с зеркалом, зажимал их в кулаки, – резонанс вполне мог способствовать получению наилучшего результата.

– Тогда понятно, почему на пекторали у первосвященника были разные камни, – заметил Одинцов. – Не потому, что цвет разный или ценность разная, а потому что разные частоты. Двенадцать разных колен Израилевых. Двенадцать разных частот, кому какая ближе…

– Слишком однобоко, – проворчал Мунин, уплетая завтрак. – Там наверняка целый комплекс причин, это же символика. Хотя частоты… хм… Почему нет? Кстати, если гид в Иерусалиме был прав, и камни подавали какие-то сигналы, они могли не мигать лампочками, а работать на своих частотах… – Он запнулся под внимательными взглядами компаньонов. – Ну, если свет – волна, то здесь ведь тоже волны, только невидимые… Я что-то не то говорю?

– Всё правильно говоришь, – с уважением кивнула Ева, и Одинцов очередной раз подивился сообразительности историка, который обычно бравировал незнанием физики с математикой…

…а ещё Одинцов подумал, что теперь самые большие опасности позади, а значит, пора восстанавливать отношения с Евой: она по-прежнему его сторонилась.

День обещал быть жарким. Компания не спеша брела по улочкам старого Яффо, глазея по сторонам.

– Можете выбрать любой ресторан, – сказал Одинцов. – Приглашаю вас всех, будем кутить. Да, если кто забыл, напоминаю, что завтра у меня день рождения… Конрад Карлович, у Шрёдингера твоего любимого тоже. С тебя тост про кошку.

– А точно! – оживился Мунин. – Файлы Зубакина должны были уничтожиться двенадцатого августа, и вообще всё должно было кончиться. Вот оно и кончилось.

– Не говори гоп, – дружески посоветовал Одинцов, но историк не унимался:

– Помните майсу, которую гид рассказывал? Когда человек мог исцелять больных, но всю жизнь потратил на подготовку врачей и больниц, а сам никого так и не вылечил… Это же про нас! Работаем только на будущее…

– Мы его изобретаем, потому что предсказать не можем, – без особой иронии откликнулся Одинцов, и Мунин замолчал…

…правда, ненадолго: вскоре он уже рассказывал спутникам про Яффо – самый старый город на планете, в котором четыре тысячи лет не прекращалась жизнь. Компания услышала и про красавицу Андромеду, прикованную к скале у здешнего берега, и про Иону, бежавшего из Яффо, но возвращённого в чреве кита; и про царя Соломона, получавшего через местный порт ливанские кедры для строительства Первого Храма; и про Александра Македонского…

Компания наслаждалась возможностью гулять без оглядки. Мунин продолжал играть роль экскурсовода. Увлекая спутников, он свернул с улицы Яфет в какой-то узкий переулочек, – и четвёрка оказалась в Абраша-парке. Там историк двинулся по дорожкам среди ухоженных зелёных лужаек с такой уверенностью, как будто ходил здесь каждый день. Он привёл компанию на холм, откуда хорошо просматривалось бирюзовое море в ослепительных солнечных бликах, и объявил:

– Прошу! Мост желаний.

Холм разрезáла надвое расщелина с автомобильной дорогой, изгибавшейся по дну. Через расщелину был перекинут узкий деревянный мост с высокими перилами.

– Обратите внимание на северный поручень моста, – подражая манере гидов, сказал Мунин. – Там закреплены бронзовые барабаны с двенадцатью знаками Зодиака. Древняя легенда гласит: если положить руку на свой знак, посмотреть на море и загадать желание, оно непременно сбудется. – Историк не удержался от смеха и, потеряв серьёзность, прибавил: – Эту древнюю легенду, насколько я понимаю, сочинили в местном отделе по развитию туризма. Так что желания насчёт денег загадывать бессмысленно, бюджета наверняка нет.

– Я Скорпион! – сообщила Клара и пошла по мосту в поисках своего знака.

Одинцов сочувственно взглянул на Мунина.

– Повезло тебе…

– Ничего, разберёмся! – бодро ответил Мунин, а Ева положила руку на бронзовое изображение Рыб.

– Ты же вроде Близнецы, – удивился Одинцов.

– От июля до марта девять месяцев, – сказала Клара, похлопывая барабан со Скорпионом. – А март – это Рыбы. До чего же вы, мужчины, недогадливые…

Одинцов нахмурился.

– В каком смысле?

Клара вскинула брови и подняла глаза к выгоревшему небу, а Ева, закусив губу, посмотрела на Одинцова сквозь навернувшиеся слёзы.

– В самом прямом смысле, – сказала она. – И что? Да, я очень устала, я плохо одета, мне тридцать восемь лет… и я беременна.

Мужчины от этой новости всегда шалеют, но реагируют по-разному. Ошалевший Одинцов сглотнул и сказал:

– Я вызову такси.

Content

Дмитрий Владимирович Миропольский
Тайна двух реликвий

1. Про всё сначала

2. Про вопросы без ответов

3. Про то, как всё было

4. Про непорядок в Калифорнии

5. Про тягу к путешествиям

6. Про привет из прошлого

7. Про курс на запад

8. Про пользу массажа и вредный десерт

9. Про сестёр и братьев

10. Про границу на замке

11. Про поворот на сто восемьдесят

12. Про тайны старого охотника

13. Про викингов и конкистадоров

14. Про махараджу и голландца

15. Про колючки там и тут

16. Про трёх уникумов

17. Про свет и совершенство

18. Про чехословацкий трюк

19. Про работу в удовольствие

20. Про жизнь дачную

21. Про жизнь вечную

22. Про немецкий порядок и островную федерацию

23. Про божественный план и оргазм

24. Про культуру, науку и технику

25. Про «Титаник», дядю и тётю

26. Про стрельбу из-за горы и нежданную встречу

27. Про историю как она есть

28. Про неожиданное приобретение

29. Про древних строителей и старых бухгалтеров

30. Про искусственный интеллект и натуральные мысли

31. Про человеческие взгляды на нечеловеческое

32. Про ужа на сковородке

33. Про индейцев, деревья и вендетту

34. Про рефлексы и философию

35. Про космическое единство и трёх королей

36. Про пользу коктейлей

37. Про затишье перед бурей

38. Про игру света и мысли

39. Про историю, археологию и парфюмерию

40. Про ночную жизнь и неуместную рекламу

41. Про вред коктейлей, шамир и звезду «Мишлен»

42. Про британский след и незваных гостей

43. Про щедрый подарок и фатальную ошибку

44. Про споры, примирения и деловой разговор

45. Про заокеанскую экзотику и первый камень

46. Про логистику и полицейский разворот

47. Про бриллиантовый дым и ночь в роскоши

48. Про sim-карту и федивéрзум

49. Про московский след

50. Про знакомства и взаимосвязи

51. Про причины и следствия

52. Про куфунгизизу и загородную поездку

53. Про темноту и озарение

54. Про последний коктейль

55. Про свет и совершенство

56. Про собачью смерть

57. Про гармонию Вселенной

58. Про тайну с продолжением