Констанс Сэйерс

Четыре жизни Хелен Ламберт

Посвящается моей сестре, Лойс Сэйерс

Я безнадежно влюблён в воспоминания.

В эхо из другого времени и места.

Майкл Фоде

Глава 1

Хелен Ламберт

Вашингтон, 24 мая 2012 года

Не успела я развестись, как друг уже устроил мне свидание вслепую. Зайдя в бар отеля «Софитель» на 15-й улице, я спросила мистера Варнера. Хостес указала на мужчину, сидящего в одиночестве у окна.

Вашингтон по сути своей – это благородный южный город с соответствующим дресс-кодом. В комнате, пестрящей темно-синими костюмами, галстуками-бабочками и летними хлопковыми платьями, Люк Варнер выглядел абсолютно не к месту. С ног до головы одетый в черное, он напоминал арт-директора из Сохо[1], который ошибся станцией, вышел на Пенн-Стэйшн и очутился среди тучных мужчин с бурбоном в руках и сигарами в зубах.

Он поднял глаза, и вся его эффектность вмиг испарилась. Люк Варнер не обладал некими особенными чертами лица. Напротив, он выглядел нейтрально, точно излюбленная пара брюк цвета хаки. На мгновение мне стало любопытно, о чем вообще думал Микки, когда устраивал нам встречу. Этот мужчина был совершенно не в моем вкусе.

– Хелен Ламберт. – Я протянула липкую от влажности руку (признак того, что я не ходила на свидания почти десять лет). Я думала, встреча не затянется. Решила, что пропустим стаканчик-другой, и на этом все. Я только начала оправляться после развода, и тренировочное свидание должно было пойти мне на пользу.

– Очень приятно. Люк Варнер. – Мужчина встал; долю секунды он изучал меня, как будто удивляясь чему-то.

Несмотря на собственное разочарование, я слегка опешила. Неужели я тоже не соответствовала описанию Микки? Люк задумчиво уселся на место, как будто разгадывая головоломку. После того как он жестом пригласил меня присоединиться, между нами воцарилась долгая и настороженная тишина.

– Микки рассказывал о твоем доме. Сказать, что он восхищен, это ничего не сказать. – Я села и принялась болтать, нервозно теребя на коленях тканевую салфетку. К моему ужасу, белые нитки начали предательски рассыпаться по всей черной юбке.

Я махнула салфеткой в сторону хостес, будто в знак капитуляции.

Уголок рта Варнера приподнялся – его умилили мои тщетные попытки привлечь внимание администратора. В то же время я почувствовала, что переигрываю, почти как актриса водевиля.

– Ну, вообще-то он старый, – признался Люк.

– А? – Я бросила на собеседника озадаченный взгляд.

– Дом, – усмехнулся Варнер. – Ты спрашивала о доме. – В голосе послышалась хрипотца, как бы намекающая на то, что Варнер любил покурить. – Мне нравятся дома с историей. С «характером», как сейчас говорят.

– С характером, – кивнула я. – Микки рассказывал, что мы вместе работаем?

Люк с ухмылкой откинулся на спинку стула.

– Я слышал, ты руководишь журналом.

– Да. «В кадре». – Я гордо выпрямилась. – Название олицетворяет взгляд на фотографию, на то, что находится в объективе, или, как гласит название, «в кадре». Мы следим за тенденциями и за тем, что попадает в центр внимания, будь то политика, культура, религия, мода, образ жизни… Наши репортеры работают по всему миру, а фотографии получили широкую огласку.

Слова звучали как текст из буклета, поэтому я смолкла. И удержалась от уточнения, что журнал только что получил Национальную премию и был охарактеризован как «одно из самых важных изданий, вносящих вклад не только на национальном, но и мировом поприще».

Хостес наконец-то протянула мне новую черную салфетку, и я расстелила ее на коленях. Я так сильно нервничала, что мне пришлось скрестить ноги, чтобы остановить странный мандраж. С чего вдруг я волнуюсь перед мужчиной, который показался мне совершенно не интересным? Я списала все на нервы; в конце концов, это мое первое свидание за долгое время. И тем не менее было что-то еще…

– «В кадре», верно, – заметил он. – Видел его в газетных киосках.

– Это крупный журнал. Крупнее большинства, – заново начала я. – Фотографии просто отпадные.

С глубоким вздохом Люк посмотрел на стол.

– Ты не изменилась. Нет, конечно, ты изменилась… особенно волосы. Они теперь медного оттенка. – Он принялся разглядывать вилку. – Прости, – пробормотал он.

– Прошу прощения? – Я решила, что неправильно его поняла. – Мы только что познакомились. – Смеясь, я поменяла местами вилку и нож.

Люк открыл меню, просмотрел названия блюд, после чего бросил его на стол.

– Я никого тебе не напоминаю? – уточнил он, склонив голову.

Я в ответ смущенно покачала головой.

– Мы разве встречались? У меня ужасная память.

– Совсем никого? В самом деле? – Люк наклонился, чтобы я лучше рассмотрела его лицо.

Его некрупные темно-синие глаза как будто танцевали над зажженной свечой. Я заметила на лице случайный загар, какой появляется после работы в саду, и однодневную светлую щетину – или, может, седую? В тот момент, при свете свечи, что-то в нем действительно показалось знакомым.

– Нет, – заверила я. Хотя это была ложь.

– Ненавижу этот момент. – Люк Варнер нервно потер колени. – Уже тридцать лет как ненавижу, но ты все равно меня зовешь, и все повторяется снова. – Для драматизма он очертил в воздухе круг тонким указательным пальцем. – Что-то давненько я тебя не видел.

– Прошу прощения? Я… тебя что? Зову?

– Ну да. Впервые это случилось в тысяча восемьсот девяносто пятом году во Франции. – Он взял паузу. – Нет, если быть точным, это была твоя мать, но нам не обязательно вдаваться в подробности.

– Моя мать?

Я представила Марджи Коннор, мою маму, которая в тот самый момент поедала «Гауду» и распивала вино в книжном клубе. В этом месяце они снова приступили к «Библии ядовитого леса»[2].

– Потом мы встречались в Лос-Анджелесе в тысяча девятьсот тридцать пятом году. А последний раз был в Таосе в семидесятом. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты вернулась в Венецию или в другое более интересное место. Этот Вашингтон – то еще болото. – Люк Варнер нахмурился. – Я знаю, ты видишь в нем сходство с Парижем, но… – Голос стих, и Люк небрежно устроился в кресле, как будто только что закончил рассказ о дне в офисе.

Я выдохнула достаточно громко, чтобы ненароком привлечь внимание мужчины за соседним столиком.

– Позволь прояснить. Я звала тебя в 1895 году? – Положив на стол салфетку, я посмотрела на куртку. Затем встала. – Мистер Варнер, мне жаль, но вы, должно быть, перепутали меня с кем-то другим.

– Хелен, – сказал он с напором, который меня удивил. – Давай обойдемся без драматизма. Театральность – не мой конек. Присядь.

– Присесть? – Я наклонилась, положив руки на стол. – Вы сумасшедший, мистер Варнер. Я вас не знаю. Мне тридцать три года, а не сто. Я никогда не встречала вас во Франции или где-либо еще. А моя мать работает в Национальном институте здоровья. Уверяю вас, она не… звала вас в 1895 году.

– Хелен. – Варнер понизил голос. – Сядь.

И по какой-то странной причине я послушалась и опустилась на стул.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Свечи на столах напоминали маленькие уличные фонари. В тот момент я почувствовала что-то знакомое. И тогда меня осенило. Газовые фонари? Я покачала головой, чтобы отпугнуть четкий образ залитого светом мужчины. Образы в голове сменяли друг друга как вспышки. Я увидела Люка Варнера в экипаже, и он улыбался мне, пока мы ехали по широкому бульвару. Поездку сопровождало решительное цоканье копыт по мостовой. Повсеместно мерцающий свет, словно включенный под одеялом фонарик, выделял его лицо. Одежда выглядела странно неуместной – почти викторианской. Обстановка тоже казалась странной. Я покачнулась на стуле, держась за стол обеими руками, затем повернулась и посмотрела в окно. Мне чудилось, что освещенные гирляндами деревья покачивались и заговорщицки мерцали друг другу, озаряя Люка светом из иного времени. В тот момент Люк Варнер напоминал мне трагического героя из стихотворения Шелли.

Странный мужчина отодвинул меню.

– Недавно ты обратилась ко мне и попросила кое-что сделать. Я выполнил твою просьбу.

Я уже хотела запротестовать, но он вдруг поднял руку.

– Хелен, ты серьезно? Мы ведь оба знаем, о чем я говорю.

И да, я знала, о чем шла речь.

Глава 2

Хелен Ламберт

Вашингтон, январь 2012 года

В конце января мой муж Роджер объявил о расторжении наших отношений. К юристам мы не торопились, поскольку никто из нас не собирался разводиться, даже невзирая на годичную разлуку. Мы пробовали терапию. Мы пробовали жить вместе, пробовали жить отдельно, но, казалось, ничто не помогало нашему брачному союзу. Я чувствовала себя брошенной ради его первой и единственной любви – галереи «Ганновер».

Роджер был главным куратором и директором галереи, в которой хранилось более трех тысяч французских и американских картин, а также одна из крупнейших коллекций черно-белых фотографий, когда-либо собранных в США. Для Роджера «Ганновер» был не просто зданием; все оказалось гораздо сложнее – муж был поистине одержим своим детищем. Коллекция занимала все его время, и места на шедевры никогда не хватало. Я находила эскизы зданий и планы этажей на салфетках и бумажных лоскутках. Даже в ванной! Мне было трудно привлечь внимание Роджера к чему-то настолько обыденному, как, например, к ремонту сломавшейся посудомоечной машины. За три года он провернул многомиллионную кампанию (восемьдесят пять миллионов долларов, если быть точнее), чтобы построить идеальный «дом» для своей коллекции. Успеху этой кампании немало способствовал найм Сары Дэвидз, которая, по всей видимости, являла собой настоящий феномен в том, что касалось сбора средств. Роджеру удалось увеличить посещаемость музея до 425 000 человек. Неплохо, учитывая, что его частная галерея конкурировала с бесплатными смитсоновскими музеями, разбросанными по всему Вашингтону. В нашем городе-музее королем стал Роджер Ламберт – вундеркинд в мире филантропии, безумный гений! О нем писали в «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и в «Хрониках филантропии». Он даже успел выступить со знаменитой речью о том, как простые организаторы способны собрать деньги на любимые сердцу дела! А потом он взял и шокировал жителей Вашингтона (возможно, даже некоторых из величайших создателей музеев): начал сотрудничество не с американским архитектором, а с японской фирмой. Цель столь необычной коллаборации заключалась в строительстве стеклянной конструкции в перспективном прибрежном районе города. Попытка перенести «Ганновер» с нынешнего места, из старого георгианского особняка на Резервуар-роуд, на модный участок Мэйн-авеню настроила против Роджера весь музейный мир. В конечном счете «Вашингтон пост» назвал его бесценный дизайн «дорогой пародией на пирамиду из кубиков льда». Поскольку величественный особняк-лабиринт в верхнем Джорджтауне теперь пустовал, дети начали бить в нем окна, вызывая тем самым гнев исторического сообщества. Так Роджер Ламберт попал в немилость.

Мы с Роджером гремели чуть ли не на весь Вашингтон. Наша парочка славилась приемами, которые мы давали в своем доме на Кэпитол-Хилл. Каждый месяц мы устраивали званый ужин, о гостях которого впоследствии писали в моем журнале. В гостиной прекрасно размещалось человек шестнадцать, поэтому участие в ежемесячных собраниях стало для знаменитостей весьма желанным событием. Мы с Роджером с осторожностью составляли список, смешивая художников с политиками, математиков с музыкантами. Раз в год мы устраивали ужин только для художников или политиков, но нам обоим нравилось соединять несоединимое и наблюдать за растущим напряжением. Приглашали гостей мы без всяких затей: один телефонный звонок – и люди слетались со всего мира, чтобы просто посидеть за нашим столом. Однако без казусов все равно не обходилось. Один известный фотограф, например, однажды отклонил приглашение, заявив, что мы с мужем «слишком буржуазны». Да, это отчасти правда, но ведь в этом вся соль! Еще был случай, когда из нашего дома пулей вылетел известный актер, потому что мы усадили его рядом с ученым, который понятия не имел, кто он такой. К сожалению, на Мэриленд-авеню такси – редкое явление, поэтому ему пришлось провести целых десять минут на ледяном январском холоде, ожидая водителя из Нигерии, который тоже не имел представления, кто его пассажир.

Но все закончилось в конце января, когда Роджер пригласил меня на ужин в наш излюбленный вьетнамский ресторан на Коннектикут-авеню и объявил, что влюбился в Сару. По правде говоря, новость не стала для меня неожиданностью. Я подозревала об интрижке, но даже когда узнала наверняка, сперва не восприняла ее всерьез. Я отнеслась к этому как к очередной фазе отношений, которую нам предстояло пройти.

Тем не менее, как объяснил Роджер, любовь к Саре оказалась невероятно глубокой. Он и не подозревал, что можно так любить, пока Сара не заявилась на порог его офиса. Я кивнула, точно послушная ученица за первой партой, и принялась черпать свой фо[3]. В тот момент на его лице застыло блаженное выражение, какого я не видела годами. Нет, беру свои слова обратно: таким Роджера я не видела никогда.

Мы познакомились с ним в Джорджтаунском университете. Он сидел рядом со мной на «Истории Америки с 1865 года». Этот курс никто не выбирал, поскольку преподаватель славился своим нежеланием выставлять хорошие отметки. Роджер, будучи старшекурсником, записывался поздно и был вынужден пойти туда, где оставались места. А для меня, как для специалиста в области политологии, этот курс был обязательным. Я, к слову, была одной из тех, кто все-таки умудрялся получать наивысшие баллы. В те дни у меня были рыжие, зачесанные в хвост волосы с челкой, как у Бетти Пейдж[4]; я носила очки в оправе формы «кошачий глаз»; моим спутником была толстая книга Роберта Каро «Путь к власти» – одна из нескольких, которые он написал о Линдоне Б. Джонсоне. Поначалу Роджер меня раздражал, потому что он никогда не готовился к занятиям. Однако он как-то почувствовал, что меня можно покорить политическими стратегиями. В ту осень он смошенничал на конкурсе красоты, уговорив большое количество студентов отдать за меня голоса. Это был настолько широкий жест, что, честно говоря, я оказалась польщена. В итоге мне досталось почетное второе место, а Роджер за свои усилия был вознагражден свиданием, которое продлилось целых десять лет.

Закрывая глаза, я все еще вижу нашу совместную жизнь: поздние торжественные ужины в Au Pied de Cochon[5] на Висконсин-авеню; ужины в пиццерии на Френдшип-Хайтс, где мы обсуждали, в каком ресторане готовят наилучшую пиццу; покупку грандиозного особняка на Кэпитол-Хилл, который мы с трудом могли себе позволить; поездки в Шарлоттсвилль на джипе Роджера, слушая до износа песню Babe rainbow рок-группы House of Love; и, наконец, предложение руки и сердца среди руин Барбурвилля в антракте «Двенадцатой ночи» Шекспира.

Были в нашей супружеской жизни и плохие времена. Мы с Роджером несколько лет пытались зачать ребенка, однако все попытки оказались обречены на провал. Желание забеременеть превратилось для меня в навязчивую идею. Ежемесячно поставлявшийся «Кломид»[6], по иронии, лежал в холодильнике рядом с яйцами. Наш брак длился пять замечательных лет и два не очень замечательных года.

Но галерея и Сара все изменили. Роджер объявил, что позвонил адвокату, чтобы ускорить бракоразводный процесс. Еще он добавил, что надеется на скорую встречу в суде (в течение тридцати дней), чтобы «окончательно уладить проблему». Я обняла на прощание мужа и вернулась в квартиру, где, свернувшись калачиком в постели, с примитивным энтузиазмом пожелала Саре бед. Или, может, смерти? Я не совсем уверена, о чем в тот момент думала. Я не хотела «улаживать проблему» с Роджером. Я хотела его вернуть. Я хотела, чтобы боги сравняли счет. Однако теперь я поняла, что была слишком неаккуратна с желанием. Но разве есть в этом мире человек, который никогда бы не пожелал смерти другому? Конечно же, это было не всерьез.

Спустя две недели Роджер снова позвонил. До сих пор наши переговоры носили исключительно деловой характер, поэтому я предположила, что он звонит мне насчет даты суда, которого так жаждал.

– Завтрашняя встреча по поводу дома отменяется, – объявил он. – Джоанна умерла.

– О, мне так жаль, Роджер. – Я взяла паузу. – Подожди, разве среди наших знакомых есть Джоанна? Я не помню Джоанну.

– Мать Сары, Джоанна, – гаркнул он. – Мать Сары умерла.

Да, среди наших знакомых Джоанн действительно не было.

Когда вы расходитесь, то улавливаете малейшие детали, указывающие на выросшее между вами расстояние: переходы с утреннего кофе на масалу; новые футболки, которые вы никогда не стирали; новые имена. У Роджера появилась целая картотека имен, о которых я ничего не знала. Джоанна тому доказательство, и теперь, судя по всему, она умерла.

Я пока только училась жизни без Роджера. По моим наблюдениям, когда в отношения вклинивается еще одна сторона (такая как Сара), ваши друзья рассказывают о ней все до последней детали. Сомневаясь в постоянстве вашего супружеского положения, они свободно распространяют информацию: имена, места, марки автомобилей, время, когда они ее видели; бренды одежды и названия салонов, где она делает маникюр. Но затем так же внезапно поток информации прекращается. Те же самые друзья при упоминании о ней отводят взгляд и меняют тему разговора. Они принимают решение, что вам пора двигаться дальше, а укрытие деталей ускорит процесс исцеления. Вот только ты не излечиваешься, а лишь отдаляешься от всех. Пока Роджер рассказывал о Джоанне, я чувствовала себя совершенно одинокой.

На следующей неделе я столкнулась с Роджером возле офиса моего адвоката, куда он заехал, чтобы передать право собственности на машину. Меня поразил его внешний вид. Он выглядел так, будто лицо его пропустили через сырную терку, причем старую и ржавую. Руки были замотаны окровавленными бинтами. Роджер объяснил, что получил травмы, когда мыл окно в доме Сары. Как оказалось, стекло неожиданно разбилось. Все время, пока он шептал эту историю, он ни разу на меня не взглянул. Может, ему было больно? Или за годы брака он на меня уже насмотрелся? Этого я не знала, но легче все равно не становилось. В тот же день я позвонила нашему общему другу Микки и расспросила о произошедшем инциденте. За обедом в ресторане отеля «Хей-Адамс» Мик прояснил картину.

– Во-первых, – заговорщически начал Микки, – мать Сары погибла совершенно нелепым образом! Утонула в четырех футах[7] воды перед уроком аквааэробики… В четырех футах? Серьезно? Кто тонет в четырех футах? Ты ведь спокойно там стоишь! – Он пожал плечами. – Затем скорбящая Сара начинает намывать весь свой чертов дом, включая окна. Странно, да? – Микки закатил глаза. – Судя по всему, в ее новом особняке окна от пола до потолка.

– Конечно. Так и есть. – Я в свою очередь закатила глаза.

– Так вот, одно из тех сказочных окон разбилось прямо над ней и Роджером. Оно чуть их не прибило! – Микки драматически провел пальцем линию вдоль шеи, как будто я не осознавала всей серьезности ситуации. – Окна, похоже, нынче некачественные.

А затем он понизил голос и огорошил меня еще сильнее:

– Сара его выгнала. Она думает, что все произошедшее – это карма. Месть свыше за их отношения.

В тот раз я охотно согласилась с мнением Сары. Тем не менее, хотя справедливость и восторжествовала, я почему-то не могла избавиться от чувства вины. Сначала Джоанна, потом окно. Я, наверное, бредила? Или дело в завышенной самооценке? Ну не могла же я контролировать подобные вещи? Или могла?

А потом я встретилась с ним, и он подтвердил мои подозрения.

Глава 3

Хелен Ламберт

Вашингтон, 24 мая 2012 года

Я собиралась ответить, но Люк поднял палец в знак возражения. Обернувшись, я увидела стоящего за спиной официанта.

– Бутылочку «Шато О-Брион», будьте так любезны, – заказал Люк на прекрасном французском.

Официант, записав заказ, поспешно удалился.

– Ты меня позвала, но вдруг отменила зов. Передумала. Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного. Ты не мстительная особа. Никогда ею не была.

– Что, черт побери, ты несешь? – прошипела я.

Люк приподнял бровь.

– Серьезно, Рыжик? – Он протянул руку через маленький столик и убрал с моего глаза прядь волос, выпавшую из прически. – Кажется, я припоминаю, как ты, свернувшись калачиком на кровати, пожелала чего-то очень плохого. – Люк глубоко вздохнул. – Я надеялся, ты пожелаешь ему смерти, но ты промолчала. А я, кстати, был бы счастлив. На этот раз у нас кто? Роджер Ламберт? Боже, он еще больший засранец, чем Билли Рэпп. Ответь мне, Рыжик, почему всегда он? Неужели ты ничего не можешь с этим поделать?

– Ты о чем вообще? Кто такой Билли Рэпп?

Люк бросил на меня озадаченный взгляд.

– Неважно.

– Ты утопил мать Сары, – прохрипела я.

– Нет. – Он указал на меня пальцем. – Технически это сделала ты.

Люк заказал еду, и нам принесли жареный картофель с пармезаном и трюфелями. Он приступил к трапезе так беззаботно, будто мы болтали о группе, которую только что встретили в отеле «Рок-н-ролл», а не об убийстве женщины. Люк смолк, ожидая, когда уйдет официант.

– Серьезно, Хелен, давай будем соблюдать осторожность? – Он взял очередную картофельную палочку с серебряного подноса и указал ею на меня, прежде чем обмакнуть в майонез. – Ты была неаккуратна с желаниями. Ты пожелала… погоди-погоди… Как же ты сформулировала? – Он уставился в потолок. – Пусть на Сару обрушатся беды.

– Я сказала, что желаю ей смерти. – Словно обиженный ребенок, я схватила пару картофельных палочек и засунула их в рот. Я жевала медленно, надеясь продемонстрировать свое отвращение.

– Нет. – Люк покачал головой. – Ты этого не говорила. – Варнер сделал глоток воды. – Иначе она была бы мертва. Конец истории. Ты забыла? Мы должны быть конкретны с желаниями. – Люк пригрозил мне картофелиной.

– Я не желала ей смерти. – Я откинулась на спинку, самодовольно скрестив руки.

– Ладно, я повторю. Ты сказала: «Я хочу, чтобы на Сару обрушились беды». – Варнер вскинул ладони. – Беды означают все что угодно. Здесь игра слов не к месту, Рыжик. Ты на клеточном уровне обязана это понимать. – Он протянул руку, как будто хотел что-то мне преподнести. – Если ты просишь птицу, то можешь получить корнуэльскую курицу или индейку на День благодарения. Точность – ключ к успеху. – Варнер выразительно поднял палец, словно какой-то политик, а затем, как сумасшедший из малобюджетного фильма, сменил тему. – Мне нравится это место. – Лицо его просияло. – Оно напоминает о нас в 1938 году.

– Ты псих, – прошептала я в ответ.

Но он меня проигнорировал.

– Тогда тебя звали Норой. Нора Уилер.

Имя, слетевшее с его губ, потрясло меня как давно забытая песня. Песня, которая была погребена в недрах моей памяти, но которую я по-прежнему любила. Я, конечно, не призналась, но имя Нора Уилер показалось мне очень знакомым. У меня возникло странное желание поправить Варнера и сказать: «Нет, не Нора. Норма. Норма Уилер». Все это безумие как будто дразнило мой разум. Я решила дать Варнеру еще пять минут, а затем извиниться, удалиться в уборную и выскользнуть на улицу через заднюю дверь. С утра я обязательно позвоню Микки, чтобы обсудить это адское свидание.

Люк продолжал есть. Официант тем временем открыл вино, налил его в бокалы и поставил бутылку на стол.

– Могу я после ужина кое-что тебе показать? – Люк поднял бокал и осушил до дна. При этом он не суетился, не взбалтывал вино и не нюхал, будто не было в нем ничего такого, что могло бы удивить или порадовать.

Мы ели в тишине. Покончив с ужином, Люк попросил счет.

Выйдя из «Софителя», мы первым делом поймали такси, однако я остановилась, прежде чем занять свое место.

– Я поеду следом.

Швейцар все равно уже заказал машину.

– Встретимся на Мэйн-авеню. В «Ганновере», – согласился Люк, пожав плечами.

– Мне нельзя туда. Мой бывший муж…

– Роджер Ламберт… Ты думаешь, я не знаю? – Он покачал головой и уселся в такси. – Господи, Рыжик, иногда ты… – слышала я его бормотания.

А вот и он – мой шанс на побег. Сев в такси, я велела водителю направляться в мою квартиру на Ист-Кэпитол.

Но когда машина проезжала по Нью-Йорк-авеню мимо Национального музея женского искусства, любопытство все же взяло верх. Если честно, Люк взбудоражил мой интерес. Даже несмотря на его безумные речи, с ним было как-то… спокойно. После развода я словно затаила дыхание, а теперь, спустя год, наконец-то выдохнула. Склонившись к переднему сиденью, я попросила водителя изменить маршрут. Через несколько минут такси остановилось у входа в музей, где я увидела Люка, стоящего у стены с сигаретой во рту.

– А я уже начал сомневаться, что ты объявишься.

– У тебя пятнадцать минут, чтобы меня впечатлить, – предупредила я, скрестив руки.

Я ожидала, что при входе в галерею нас сразу развернут, но, к своему удивлению, ошиблась. Хотя музей уже закрылся для посетителей, Люк зашел через парадную дверь с уверенностью сотрудника – нет, с уверенностью владельца! Когда мы прошли через рамки, сотрудники галереи встретили Варнера с невероятным радушием.

– Добро пожаловать, мистер Варнер, – приветствовали они.

Происходящее меня изумило. Мы с Роджером никогда не приезжали сюда в нерабочее время, а теперь я стояла в холле и удивлялась, как, черт возьми, нас пустили в музей в столь поздний час?! Сотрудники службы безопасности не только не возражали, но были даже рады помочь.

Трехэтажное здание галереи с видом на воду занимало целый квартал. Обычно я терялась в этих помещениях и забредала в самые глубины залов с картинами фламандских художников. Однако Люку Варнеру карта не понадобилась: он пробирался по коридорам с присущей ему уверенностью, даже не оборачиваясь. И он знал, что я следую за ним.

– Ненавижу это место. – Я походила на ребенка на экскурсии. Я питала истинную ненависть к этому строению из стекла и мрамора.

– Почему? – Люк посмотрел на гладкие, недавно отполированные полы, которые громко скрипели под ботинками. Его голос эхом разнесся по залу.

Почему? Я задавалась этим вопросом тысячу раз. Думаю, в распаде нашего брака я винила галерею больше, чем Сару или проблемы бесплодия. Открытие музея и поддержание его на плаву на протяжении многих лет стали для нас с Роджером камнем преткновения. Я была против переноса галереи на новое место и призывала Роджера оставить коллекцию в первоначальном здании. Роджер, со своей стороны, считал старые залы слишком маленькими для демонстрации своих «шедевров». Он утверждал, что ему пора «отвергнуть ностальгию». Вскоре он стал одержим идеей большого чистого музея, просто грезил о диссонансе старых картин и нового выставочного пространства. Но когда понял, что я эту затею не одобряю, перестал разговаривать со мной о переезде и показывать чертежи. Сара, с другой стороны, посчитала переезд на Мэйн-авеню блестящей идеей. Ее имя стало все чаще вкрадываться в наши разговоры. Ей нравилась отведенная под строительство земля, план здания, мрамор. А вскоре она уже сопровождала моего мужа на суперважных церемониях вроде закладки первого камня или обхода стройки с каской на голове.

– Этот музей стоил мне брака, – крикнула я вслед Люку. – Он похож на женщину. – Я остановилась, обдумала собственное признание. – А там уже и настоящая женщина нагрянула.

– Держу пари, настоящая задела сильнее? – Варнер продолжал идти, петляя по комнатам.

– Вот кретин, – пробормотала я под нос, но поспешила за ним.

– Сделаю вид, что ничего не слышал, – отозвался Варнер.

Настоящей жемчужиной Роджера стала недавно завершенная инсталляция Огюста Маршана. Это была самая большая коллекция его картин в мире, включая родную страну художника – Францию. В те годы, когда мы познакомились, Роджер лихорадочно собирал его полотна. Он начал коллекцию со времен, когда работы Маршана хранились лишь в музеях второго уровня и их можно было купить за гроши. Роджер видел в рабской преданности Маршана обнаженной женщине нечто такое, чего я никогда не замечала. Его работы отличала почти фотографическая точность, но они были настолько отполированы, что лишались какой-либо сексуальности. Черт, мы стояли перед этими сияющими обнаженными нимфами тысячи раз, но я все равно находила стулья от Eames более привлекательными. Обнаженных нимф и женщин с фермы как будто вырезали из камня и перенесли прямо на холст, окутав приглушенными тонами красного, зеленого и синего. Когда импрессионисты, такие как Мане, Матисс и Дега, начали рисовать проституток и алкоголиков, впервые показав настоящий Париж, техника Маршана стала выглядеть еще более устаревшей. Один особенно суровый конкурент высказался, что картины Маршана «так же актуальны, как драпировки». Конечно, тот факт, что Маршан в последние годы жизни зарабатывал на жизнь созданием искусных салонов для богатых покровителей, выставил его в дурном свете среди современников. Будучи редким художником, который разбогател при жизни, Маршан не удостоился хвалебных од в учебниках по истории. И Роджер, пользуясь моментом, выкупил его работы за гроши.

Я всегда скептически относилась к ценности этих картин. Огромные массивные рамы напоминали дешевые произведения искусства в холлах отелей. Внизу, в запертом хранилище, покоились мольберты, краски и кисти Маршана – все, что было продано внучкой художника, очень нуждавшейся в деньгах. Роджер, в свою очередь, стал тем, кто при любой возможности терпеливо скупал и скупал все, что имело отношение к Маршану.

Люк внезапно остановился перед большой картиной от пола до потолка, которую я никогда раньше не замечала. С холста на нас смотрела девушка не старше шестнадцати с длинными каштановыми волосами. Она стояла на ступеньке. Волосы юной особы гармонировали с одеждой в темно-зеленых и коричневых тонах. Скорее всего, ткань была изношена и выцвела от частой стирки. Она стояла босиком, с раскинутыми руками, но гладкая кожа при этом сияла розовым оттенком, как у херувима. Картина выглядела настолько реалистично, что казалось, девушка вот-вот спустится из рамы прямо на мраморный пол. Модель с почти вывернутыми наизнанку локтями выглядела немного несуразно. Я сразу заметила эту деталь, поскольку мои собственные руки ничем не отличались.

– Ну? – Люк стоял перед картиной, спрятав ладони в карманы. Хотя он изрядно сдобрил темно-русые волосы гелем, они все равно начали завиваться от вашингтонской влажности.

– Мило. – Я сковырнула с ногтя отслаивающийся лак.

Варнер рассмеялся и раздраженно закрыл лицо рукой.

– В самом деле? Это все, что ты скажешь об этой картине? – Люк повернулся, подошел к скамейке в центре зала и уселся на нее, словно обиженный подросток.

Пожав плечами, я взглянула на девушку на холсте.

– Тебе следует знать, что Огюст Маршан никогда не производил на меня особого впечатления. Этот художник – больное место в наших отношениях с Роджером.

Я повернулась к Люку с легким скрипом каблуков по мраморному полу. Этим вечером я была довольна своим нарядом – короткой черной юбкой и ботинками, – но теперь он казался странно чужеродным. Зато я почти ощущала мягкую потертую ткань, облекавшую девушку на картине, и мне хотелось закутаться в нее.

– О, как поэтично. Маршан не произвел на тебя впечатления. Я целые жизни ждал, чтобы услышать эти слова… – Он покачал головой и запустил пальцы в волосы, словно разочарованный в глупом ученике учитель. – Это ты. – Варнер указал на картину, как будто я была недалекого ума. – Разве ты не видишь?

Я хотела ответить что-то невероятно умное, но вместо этого склонила голову, посмотрела на картину и сказала:

– А?

Положив руки на бедра, я приблизилась к холсту и прочитала название: «Босоногая девочка, 1896 год». А затем наклонилась и сделала что-то очень странное – то, чего никогда раньше не делала и даже не знала, что умела. Я взглянула на мазки. Разглядела толщину краски и слои. Я хорошо понимала, как писалась картина. Затем я выпрямилась в недоумении и направилась к скамейке, чтобы сесть рядом с Люком. Склонившись к нему, я прошептала заговорщическим тоном:

– Она написана в тысяча восемьсот девяносто шестом году…

Люк встал. Обойдя меня, он поднял палец и вновь направился в мою сторону. Когда он склонился ко мне, наши глаза встретились. Я почувствовала запах вина и легкую нотку одеколона, которая приятно меня удивила.

– На самом деле она написана в тысяча восемьсот девяносто пятом. Табличка врет. Сосредоточься, Рыжик. Посмотри на нее! Посмотри внимательно! Постарайся вспомнить!

Я уставилась на девушку, которая тоже не сводила с меня глаз. Ее волосы были собраны в простой хвост; выбившиеся пряди обрамляли ее лицо. Она напомнила мне саму себя в тринадцать лет, еще до подтяжек, операции по исправлению сломанного носа и яркого медного цвета волос, который заменил мой естественный каштановый оттенок. Волосы девушки были пышными, непослушными. Глядя на нее, я думала, что приложила много усилий, чтобы не выглядеть как она. В глазах девочки застыла печаль.

– Такое ощущение, что ей грустно.

– Тебе и правда было грустно. – Люк, похоже, смирился с тем, что я ему не верила.

Я встала, поправила юбку. Мне хотелось чем-то занять свои руки, поэтому я принялась снимать с одежды воображаемый пух.

– Свидание вышло очень интересным, мистер Варнер. Правда.

Я улыбнулась и, цокая каблуками, направилась прочь из зала и музея. Люк Варнер за мной не последовал.

Когда я вернулась в квартиру, то поняла, что кое-что из его слов засело в душе. Нет, я не могла утверждать, что поверила ему, но… Он знал о матери Сары и Роджере, и это не могло меня не встревожить. Да, он мог получить информацию от Микки, но я сомневалась в этом. Люк Варнер слишком хорошо знал мои мысли.

В ту ночь я уснула быстро. Мне снилась Франция: поля и деревушки, подсолнухи и каменные дома, колодцы с ведрами и холодные известняковые полы, и все в оттенках желто-зеленого, которые я едва ли видела наяву. Мне снились темная зелень лесов, серебристые сине-зеленые тени кустов, насыщенная зелень летней травы.

Трава выглядела настолько реальной, что, казалось, я могла до нее дотронуться.

Глава 4

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Июньское утро выдалось на удивление теплым. Джульетта ступила на каменное крыльцо, ожидая почувствовать прохладу, но тут же юркнула обратно в кухню, спасаясь от обжигающей жары. Мать с хмурым видом подняла глаза и спустя мгновение снова вернулась к мытью кастрюли.

– Ступай за водой, да побыстрее!

Джульетта вновь шагнула на крыльцо, и вторая попытка далась легче. Взглянув на мать, она поспешно сбежала с плоских ступеней на шелестящую под ногами влажную траву. Капли вчерашнего дождя по-прежнему цеплялись за травяной покров.

Крепко держа в руках ведро, Джульетта помчалась к колодцу.

Дорога проходила мимо дома месье Маршана. Остановившись перед высокой каменной стеной, Джульетта поднялась на цыпочки. Хотя в этом году она заметно подросла, заглянуть через забор пока не получалось. Покосившись на ведро, Джульетта перевернула его и встала ногами на дно, чтобы лучше рассмотреть чужие владения. Дверь была открыта, и белый занавес колыхался на ветру, открывая путь в небольшой садик. Слухи оказались правдой. Маршан вернулся.

– Боже мой, девочка, ты же упадешь и убьешься. Если хочешь зайти, просто пройди через ворота.

Изумленная Джульетта, потеряв равновесие, упала с оловянного ведра.

– Простите, месье. – Она опустила глаза, глядя на свои ступни, так изумительно нарисованные Маршаном в прошлом году. Вновь взглянув на мужчину, Джульетта поняла, что он тоже смотрит на нее.

– Боже… Ты выросла с прошлого лета.

Джульетта спешно наклонилась, схватила ведро, чтобы убежать. Она не понимала, почему чувствует себя настолько чужой рядом с человеком, который рисовал ее десятки раз. Маршан был в белоснежной рубашке и простых коричневых брюках. Джульетта предполагала, что это его деревенский наряд, не одежда, в которой он блистал в салонах Парижа.

Джульетта снова поймала на себе его изучающий взгляд.

– Мне стало любопытно, месье…

Она подняла глаза. За зиму он отрастил бороду, которая почти полностью поседела. Волосы цвета невозделанного поля, что простиралось за каменной стеной, начали седеть на висках и рассыпались вокруг его лица, будто художник забыл подстричься или расчесаться.

– Я лишь хотела поздороваться.

– Заходи завтра утром, юная Джульетта. Скажи матери, что я заплачу за твои услуги.

Когда Маршан развернулся и направился к воротам, Джульетта заметила трубку: художник вытащил ее из карманов брюк и начал набивать табаком. Бросив взгляд на свое грязное хлопковое платье, она поняла, насколько жалко должна выглядеть в его глазах. Подол измазался после погони за цыплятами, а округлившаяся грудь с ребячливым бесстыдством выступала из-за тонкой хлопчатобумажной ткани. Но Джульетта больше не была ребенком – ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать лет.

Джульетта наблюдала, как Маршан, попыхивая трубкой, свернул за угол и открыл ворота, ни разу не взглянув в ее сторону.

Схватив ведро, Джульетта побежала по мягкому зеленому холму к колодцу и быстрыми движениями принялась накачивать воду. Ей потребовались годы, чтобы научиться работать с помпой, не прикладывая вес всего тела. Вода в колодце была прозрачной, отчего Джульетта решила, что один из слуг Бюссонов приезжал ранее и слил застоявшуюся. Она вымыла ведро, а затем, убедившись, что в нем нет грязи, наполнила его до самого верха. Каждое утро Джульетте приходилось одной ходить к колодцу. Ее девятилетняя сестра Дельфина пока что не могла носить тяжелые ведра. Металлические ручки врезались в руки, поэтому Джульетта быстро взбиралась на холм, попеременно перекладывая ношу из левой руки в правую.

Она сумела пройти целых 102 шага, прежде чем остановилась и сменила руку (раньше у нее получалось сделать всего 54). Остановившись перед воротами Маршанов, она поправила ведро и заглянула в сад. Художника Джульетта не увидела, но зато заметила на крыльце мадам Маршан в синем хлопковом платье, скрывавшем большой живот. Она ждала ребенка.

Джульетта вновь схватилась за ручку и поспешила по дороге к дому; там девушка осторожно поставила ведро на стол, гордясь, что не пролила ни капли. Смахнув с глаз длинные каштановые пряди, липнувшие к вспотевшему лбу, Джульетта обдумала свои следующие слова.

Мать тем временем резала морковь и лук-порей.

– Месье Маршан вернулся.

– Я слышала. – Хмурясь, мать отбросила предплечьем темные волосы.

Когда-то, подумала Джульетта, ее мать наверняка была очень красивой женщиной, но трое живых детей и один погибший сделали свое дело. Голубые глаза ее обрамляли темные круги – следы бессонных ночей; одежда свисала с исхудавшего тела. Джульетта удивилась, увидев мать дома. Обычно она ухаживала за большим садом, в котором в основном росли травы – розмарин, лаванда, базилик. Однако были и другие, более экзотические растения: акация, женьшень, гибискус, девясил и полынь. Хотя загорелые пальцы матери едва не стерлись от постоянного мытья и уборок, в ее облике присутствовала утонченная элегантность, намекавшая на другое время и положение. И хотя Джульетта не застала этого времени, она представляла, что раньше мама держалась как прима-балерина. У ее родителей была предыстория, которая теперь рассказывалась только взглядами и шепотом.

Днем мать Джульетты прогуливалась по саду, приглядывая за растениями куда внимательнее обычного фермера. Пока отец изучал кукурузный урожай на предмет обычных проблем, вроде недостатка воды или признаков заражения, мать осматривала побеги с участливой осторожностью лекаря. Две недели мать сушила травы, после чего убирала их. Некоторые из трав она продавала в виде пасты или масла городской аптеке. Женщины частенько захаживали вечерами в дом ЛаКомптов, тихонько стуча в большую деревянную дверь.

Во время визитов, которые обычно случались в полнолуние, мать Джульетты отправляла Джульетту и Дельфину наверх. Однако девочки тихонько садились на лестнице и наблюдали, как мать провожала посетителя на кухню, доставала различные пузырьки с сушеными травами и маслами, разговаривая приглушенным голосом. Истории всегда повторялись: старуха, больная горем из-за гулящего мужа; злая женщина; испорченный урожай. Более молодые беспокоились из-за кровотечений – или их отсутствия, в зависимости от обстоятельств. Во время ночных визитов всегда царило волнение, тела пахли потом и кровью, а ногти и ноги становились грязными. Мать Джульетты знала, какая настойка поможет исправить положение этих сломленных женщин.

Когда они ходили в город, Джульетта замечала, как женщины кивали матери в знак уважения или дарили корзины с овощами. Джульетта видела, как женщина, знакомая ей по вечернему визиту, преподнесла маме завернутого в бумагу кролика. Ферма не приносила большой прибыли, и Джульетта прекрасно осознавала, что ночная магия матери кормит семью, особенно в зимний сезон. В то же время подобные дела всегда оставались рискованными. В Шаллане были места, куда мать никогда не ходила за покупками. Джульетта не раз слышала, как матери вслед выкрикивали «la sorciére!»[8]. Джульетта не понимала, чем так опасны травы, но слышала о других sorciéres, которых обвиняли в «убийстве». Обычно это происходило в тех случаях, когда заклинания не помогали излечить болезни. Тогда обвиняемых вытаскивали на улицу, привязывали к столбу и сжигали.

Однажды Джульетта подслушала, как отец лихорадочным голосом рассказывал матери о юной ведьме, которую приговорили сидеть обнаженной на горячих углях до тех пор, пока горожане не убедятся, что она не «прелюбодействует с дьяволом».

Ввиду непростого финансового положения Джульетта знала, что делать дальше.

– Маршан обещал снова заплатить, если я буду ему позировать.

– Правда? – Мать вытерла руки о фартук.

– Велел приходить завтра утром. – Джульетта подошла и собрала кусочки моркови и лука-порея, надеясь оказаться полезной.

– Сомневаюсь, что девушка твоего возраста уместна для позирования. Одно дело – ребенок, но сейчас… Не думаю, что это правильно. Бюссоны подумают нелестное.

От одной этой мысли Джульетта вздрогнула. Зимой мать и отец Джульетты остановили выбор на старшем мальчике Бюссонов, Мишеле. Мальчик семнадцати лет был худым, бледным, с рыжими волосами. Джульетта не могла представить худшей пары, однако его родители владели землей, которую возделывали родители Джульетты. Тот факт, что Бюссоны рассматривали кандидатуру Джульетты, сам по себе стал неожиданностью, учитывая более низкий статус ЛаКомптов. Джульетта, вероятно, скривилась, потому что мать схватила ее за подбородок и обратила на нее хмурый взгляд. Мамины руки были теплыми и влажными.

– Это неправильно. В следующем году ты выходишь замуж за Мишеля Бюссона, – строго заметила она. – Лучше помоги мне вымыть картошку, которую ночью принес твой отец.

Джульетта взглянула на собранную у окна груду картофеля. Она направилась к овощам и, проходя мимо открытый двери, почувствовала, как ветерок коснулся ее ног и уцепился за подол платья. Джульетта схватила кухонную тряпку, налила воды из ведра в таз поменьше и принялась стирать грязь с картофеля. Она оглянулась на мать, чье зеленое платье измазалось во время работы в саду. В тот миг Джульетте вспомнилась мадам Маршан и ее чистое голубое платье.

– Ты когда-нибудь бывала в Париже? – Краем глаза Джульетта заметила, что мать побледнела от этих слов.

– Что за странный вопрос?

– Почему странный?

Джульетта обратила внимание, как изменилось лицо матери при упоминании Парижа. Девушку все больше и больше занимали мысли о городской жизни. Да, ей нравились тихая жизнь и ощущение земли и травы между голыми пальцами, однако она стала чувствовать, что ей чего-то не хватает. Ей казалось, что она заслуживает большего, чем долговязый Мишель Бюссон и жизнь, растраченная на таскание воды из колодца. Мать никогда не рассказывала о своем прошлом – о том, что было до встречи с отцом. И хотя Джульетта знала всех родственников со стороны отца – бабушку, которая была еще жива, дядю и двоюродных братьев, – она ничего не знала о семье по материнской линии, живой или мертвой. Как будто мать вышла из ракушки, словно героиня картины, которую Маршан рисовал прошлым летом.

– Когда-то давно я жила в Париже. – Мать собрала лук и начала резать широкими кусочками.

– Ты никогда не рассказывала. – Джульетта не ожидала полученного ответа. – Тебе там нравилось?

– Нет, не очень. Париж – суровое место. Тебе не понравится, уж поверь на слово. Мишель Бюссон унаследует ферму отца, и у вас будет хорошая, безопасная жизнь. Вы никогда не будете беспокоиться о пропитании и крыше над головой. Париж – тяжелое место, и там полно обманщиков и шарлатанов. Этот художник… – Мать покачала головой. – Выброси из головы эти мысли, Джульетта. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но я не хочу безопасной жизни. Я хочу в Париж.

Джульетта по-прежнему орудовала тряпкой, пытаясь отмыть кастрюлю и осмыслить все, что узнала от матери. Внезапно в дверь постучали. Обернувшись, Джульетта увидела на пороге Огюста Маршана. По этому случаю он надел коричневый пиджак.

– Это потому, что ты никогда не знала ничего, кроме безопасности. Ты не представляешь, что такое страдания. – Мать собиралась что-то добавить, но, подняв глаза, увидела в дверях Маршана. Она не казалась удивленной.

– Месье Маршан. – Она устало подошла к двери, вытерла руки о юбку и скрестила их на груди. – Мой муж в поле, если вам нужна помощь. Он должен вернуться к закату.

Бледных и дрожащих соседок, которые приходили к ней в плащах посреди ночи и будили всю семью, мать принимала с большим гостеприимством, чем месье Маршана сейчас.

– Позвольте войти? – Маршан замешкался на мгновение, но, не дождавшись ответа, все-таки зашел в кухню. – Ах, юная Джульетта.

Джульетта заметила, как мать нахмурилась за его спиной.

– Мне пришло в голову, что утром я не был учтив с юной Джульеттой. – Он бросил взгляд на овощи на столе, затем – на двух молчавших женщин. – Я попросил вашу дочь зайти завтра утром, чтобы помочь мне с картиной. Боюсь, с моей стороны было грубо не прийти и не поговорить с вами напрямую. Совершенно неприемлемо.

Маршан всегда оживленно жестикулировал во время разговора; заметив пятна краски на его пальцах и ногтях, Джульетта с улыбкой повернулась кокну.

– Я рада, что вы зашли, месье Маршан, и мы восхищены работой, которую вы проделали прошлым летом с нашей Джульеттой.

– У вас, конечно, осталась картина?

– Да. – Мать Джульетты казалась слегка рассеянной.

Маршан склонился к женщине, словно ожидая отказа, но мать перебила его в ту же секунду, когда он намеревался заговорить:

– Джульетта в следующем году выходит замуж, и я беспокоюсь, как к этой работе отнесется семья мальчика. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду?

– Прекрасно понимаю, миссис ЛаКомпт. Я понимаю, как это будет выглядеть… для семьи мальчика. – Он приложил пальцы к подбородку и погладил бороду. – Понимаете, моя новая серия картин посвящена детям. Маленьким детям. Я помню, что прошлым летом у вас как раз был маленький ребенок. Младенец. – Он ждал ответа матери.

– Да. Сын. Марсель. Ему будет три года.

Джульетта почувствовала, как вся ее радость ускользает. Месье Маршан пришел вовсе не за ней. Это шоу он устроил ради Марселя. Джульетта изумилась разочарованию, захлестнувшему ее от этой мысли.

– Великолепно. – Маршан сунул руки в карманы. – Новая картина, о которой я думаю, – это женщина с маленьким ребенком. Конечно, я заплачу вам за беспокойство обоих ваших детей. Допустим, вдвое больше прошлогодней цены за один сеанс.

Мать, казалось, потеряла дар речи от его предложения.

– Кроме того, время, проведенное с вашей дочерью и маленьким сыном, не будет рассматриваться как что-то неуместное.

– Я… мне, конечно, придется спросить разрешения мужа.

С прошлого года Джульетта знала, что за один день позирования она зарабатывала больше, чем семья за неделю трудов в поле. Цена за нее и Марселя будет слишком высокой, чтобы отец смог отказаться. По крайней мере, она на это надеялась. Маршан, слегка поклонившись, вышел на крыльцо. Джульетта начала говорить, но мать тотчас подняла руку:

– Молчи. Твое мнение меня не интересует.

– Но это сто золотых франков за каждый сеанс! Это больше, чем вы зарабатываете на рынке за день!

– Мне известно, сколько господин Маршан предлагал в прошлом году.

– Кто знает, быть может, картина с моим изображением висит на стенах одного из парижских салонов.

Мать Джульетты как будто поразила эта мысль.

– Я не хочу, чтобы ты позировала. Я не допущу, чтобы тебя считали… – Она умолкла.

– Кем?

– Шлюхой художника, Джульетта. – Положив руки на стол, она опустила глаза. – Ты еще юна, но раз уж ты скоро выходишь замуж, то пришло время кое-что узнать. – Мать вернулась к моркови, бросая нарезанные овощи в пустую кастрюлю. Вздохнув, она посмотрела в окно. – Ты понятия не имеешь. Ты даже не представляешь, чем это может обернуться для всех нас.

Глава 5

Хелен Ламберт

Вашингтон, 25 мая 2012 года

Я проснулась с чувством удовлетворения, как будто всю ночь занималась сексом. Может, все это было осознанным сновидением? Я слышала о таких вещах, но на себе никогда не испытывала.

Я огляделась, рассматривая детали своей спальни. Все вокруг – от толстого пухового одеяла до сотового телефона у моей кровати – убеждало в том, что я по-прежнему находилась в 2012 году. Однако появилось ощущение, как будто кто-то поднял занавес, чтобы показать мне другое время. И Джульетта… Она была именно той девочкой с картины Огюста Маршана «Босоногая девочка». Конечно, я видела сон, но он слишком походил на поток воспоминаний. Я не просто наблюдала за Джульеттой; в моей голове вспыхнули самые ранние ее воспоминания. Я знала, как больно ей было, когда она упала на камень в пятилетнем возрасте и разбила коленку. Я ощущала перекинутую через дуб веревку, когда она качалась на качелях во дворе. В этом сне я превратилась в Джульетту, и даже сейчас мысль о Маршане в соседнем доме учащала мой пульс.

Услышав гудок машины на Ист-Кэпитол, я вдруг пришла в себя и поняла, что все это положительно невозможно.

Я встретилась с Микки в джорджтаунском «Старбаксе» на М-стрит. Микки был редактором «В кадре» и отвечал за раздел про дома и образ жизни.

– Отпадно выглядишь! – воскликнул он. – Итак… Люк Варнер… разве он не великолепен в той унылой манере, которую ты так любишь в мужчинах? Это как если бы Стив Маккуин[9] превратился из гонщика в бухгалтера!

Микки в настоящее время встречался с двойником Дуэйна Джонсона, или Скалы, как его еще называют. До Скалы он встречался с Бенисио Дель Торо. Не то чтобы я видела сходство между двойниками и знаменитостями (обычно двойники выглядели толще, ниже ростом или старше своих кинематографических версий), однако Микки был убежден в их идентичности. После того как секс переставал доставлять ему удовольствие, он кидался как в омут с головой в новые отношения. В прошлом году он переключился на двойника Барышникова, Питера О’Тула в роли Лоуренса Аравийского, а затем – на молодого Роджера Мура.

– Я рано легла спать. – Я не смотрела на Микки, пока наливала сливки в кофе, придавая напитку бледно-карамельный цвет.

Микки встал рядом со мной у кофейного аппарата.

– О, – удрученно произнес он. – Он тебе не понравился?

– Он интересный. – Я отпила кофе. Напиток был настолько горячий, что пока я держала его в руках скорее в качестве реквизита.

– Оу. Определение «интересный» никогда не сулит ничего хорошего. – Микки покачал головой, колыхнув темными, чуть удлиненными волосами.

– Где ты с ним познакомился? И откуда у него деньги?

– Он в городе новенький. Только что купил дом недалеко от Фоксхолла. Судя по слухам, дом потрясающий. Мы познакомились на открытии галереи, и я предложил ему твою компанию. – Микки усмехнулся. – Я подумал, что, если он и окажется не в твоем вкусе, ты сможешь по крайней мере получить от него хорошую историю для журнала. Он торгует произведениями искусства, отсюда и состояние.

– Ты не говорил с ним о смерти матери Сары и прочих событиях?

Микки выглядел озадаченным.

– Что? Зачем мне говорить об этом с ним?

– Верно, причин нет, – согласилась я.

И тогда я заметила синий галстук Микки. Я протянула руку и потянула его к себе.

– Это очень яркий синий галстук.

– Знаю. – Он покраснел. – Это Hermès. – Микки вытащил галстук из моих рук, точно леску, и поправил на груди. – Руки прочь, чудачка. Ты видела этот галстук миллион раз.

– Разве? – Я заметила, что среди оттенков присутствовали нотки василькового и соломенно-желтого. – До этого момента не обращала внимания.

– Что с тобой? – Бросив на меня озадаченный взгляд, Микки открыл дверь на улицу. – Ты под кайфом? Если так, почему не делишься?

– Я не под кайфом.

Пока мы шли по Висконсин-авеню, я не могла перестать поглядывать на галстук. Он был таким ярким. И не только он. Все зеленые деревья на набережной Джорджтауна казались мне свеженарисованными. Даже река Потомак, которая после недавних штормов напоминала гигантскую грязевую лужу, изливалась нежно-голубым цветом. Я словно пребывала под действием кислоты. Вообще я не из тех, кто замечает деревья или цвета. Большую часть времени я хожу по улице, не выпуская из рук свой iPhone. Вот только сейчас все изменилось. Все вокруг как будто вернулось в цветовую гамму 1960-х.

Проходя через стеклянные двери офиса «В кадре» на шестом этаже, я уставилась на темно-зеленые листья гортензий, что пестрели яркими пятнышками в нашей приемной. Моя ассистентка Шарлин, заметив столь пристальное внимание к листьям, громко откашлялась; Микки, пожав плечами, пошел дальше по коридору.

– Странно, – вслух заметила я, глядя на цветочную композицию.

– Вас ждут в конференц-зале, чтобы выбрать фотографию для обложки. – Шарлин стояла, плотно прижав рукава чудесного зеленого кардигана к довольно тусклому свободному платью. Как и любой хороший помощник, Шарлин меня презирала и была абсолютно уверена, что сможет лучше управлять компанией, если я уйду с дороги и отдам ей бразды правления. – И, – она сверилась с блокнотом в руке, – Вирджиния Сэмсон ждет вашего звонка. Это срочно.

Я знала, что выберу для обложки Южный остров в Новой Зеландии, который шел вместе со статьей «Лучшие автомобильные поездки мира», так что собрание могло подождать. Но вот звонок от Вирджинии Сэмсон показался мне странным явлением. Занимая пост директора по связям с общественностью чуть ли не дольше всех в штате, Вирджиния в настоящее время работала на Эйсу Хиткоута, харизматичного старшего сенатора из Флориды и бывшего профессионального игрока в гольф, который, если верить журналистам, входил в короткий список кандидатов на пост вице-президента. Я набрала номер, и она сразу взяла трубку.

– Окажи мне услугу, – Вирджиния с ходу перешла к делу. Легкий огайский акцент никуда не исчез даже спустя двадцать пять лет жизни в Вашингтоне.

Когда я была директором по связям с общественностью известного младшего сенатора-демократа из Северной Каролины, Флетчера «Франца» Бишопа, наши руководители вместе спонсировали несколько законопроектов. Вирджиния всему меня научила и очень любила напоминать, что я ей обязана.

Забыв, что разговаривает не со своим штабом, она отчеканила просьбу, словно сержант по строевой подготовке. Я убрала телефон подальше от уха.

– Можешь сегодня утром взять интервью у сенатора? Пусть покажет, как замахиваться клюшкой для гольфа или готовить барбекю – два занятия, которые он любит больше всего. Легкие закуски приветствуются, но, пожалуйста, без алкоголя! Электорат плохо воспринимает алкоголь. У вас есть съемочная группа? Мне нужно видео.

– Вирджиния, сейчас только девять часов утра. – Я отпила кофе, решив подыграть. – Ты хочешь, чтобы мы барбекю готовили?

Пока она говорила, я воспользовалась возможностью, чтобы сесть в кресло и набрать в Google «Люк Варнер».

– Ради всего святого, никто и не должен знать, что сейчас утро! В вашем офисе есть потрясающий балкон. Хиткоут может приготовить жалкое свиное ребро. А еще я помню, что ты не умеешь бить по мячу!

– У нас не какое-то дерьмовое утреннее телешоу, Вирджиния!

– Да, но и не «Нью-Йорк таймс», Хелен. Просто разогрей его. У тебя это хорошо получается… Пожалуйста.

Хотя большинство людей за пределами Вашингтона думают, что демократы и республиканцы находятся в состоянии войны, это никак не относится к штатным сотрудникам. Всегда ценно иметь друга или двух по другую сторону.

Я вздохнула. Я была у нее в долгу, и ничего с этим не поделать.

– Что ж, раскрывай карты. – Мне нравилось с ней играть. Хотя в последний раз мы сотрудничали давно, я поняла, что она что-то скрывает. – Кому еще ты звонила?

Вирджиния вздохнула.

– После вас у него по графику «Национальный журнал». Затем – «Вашингтон пост». Обед состоится в «Монокле» с «Ролл Колл». Довольна?

Это было красноречиво. Для кандидата в президенты или вице-президенты, или даже для любого, кто намеревается баллотироваться, это обычное дело – провести серию медиатуров по городу. «Вашингтон пост», «Ролл Колл» и «Национальный журнал» были типичным выбором СМИ, и директора по связям с общественностью тщательно планировали интервью, которые зачастую завершались обедом. Обеды чаще всего проводились у «Чарли Палмера» или в «БЛТ», где начинающего кандидата могли заметить. Подобные мероприятия были хорошей тренировочной площадкой для высокопоставленных национальных СМИ, поскольку кандидат конкретизировал свои ключевые политические позиции. В следующем интервью Хиткоута, которое состоится в уотергейтском офисе «Национального журнала», он, вероятно, прояснит свою позицию относительно налогов, контроля за оружием и абортов. Звонок от Вирджинии стал самым убедительным доказательством, что Хиткоут победит. И Вирджиния знала, что я это понимаю.

– Ладно, – согласилась я. – Пусть будет гольф. Он все еще пьет диетическую колу?

– Диетический «Доктор Пеппер» в стеклянной бутылке, – рассеянно ответила она. – Я возьму с собой несколько бутылок на случай, если их нет в холодильнике. Мы будем через тридцать минут. И мне нужно хорошее видео, Хелен.

– Интересно, зачем?

Она повесила трубку, даже не слушая. С минуту я смотрела на телефон, а затем набрала Шарлин.

– Мне нужен набор клюшек для гольфа. У тебя полчаса. Либо клюшки, либо свинина.

– У меня в машине есть клюшки, – сказала она. – Вам зачем?

– Хиткоут придет давать интервью, после чего научит нас готовить барбекю или бить по мячу для гольфа.

– У нас на крыше, кстати, есть лужайка для гольфа.

– В самом деле?

Она громко вздохнула: мой вопрос только подтвердил, что я понятия не имею, что происходит в офисе. Я снова обратила взгляд на экран компьютера. Мой поиск в интернете увенчался несколькими интересными ссылками о галерее Люка Варнера на улице Кит Карсон в Таосе, Нью-Мексико. Тем не менее я решила подождать и для начала выполнить более неотложное задание.

Поразительный мужчина и знаменитость среднего уровня, второй женой которого была бывшая модель Victoria’s Secret, Эйса Хиткоут происходил из Джексонвилла, из скромной семьи. Нынче он был известен как умеренный республиканец, который иногда становится на сторону столь же умеренных демократов. Поскольку ожидалось, что республиканская партия вот-вот победит на всеобщих выборах, способность Хиткоута менять партии не могла не вызвать любопытства. На этой неделе слухи вокруг того, кого он на этот раз поддержит, достигли пика: все новостные программы и различного рода эксперты делали прогнозы относительно следующего кандидата в вице-президенты. Когда его спросили напрямую, Хиткоут начал скромничать, утверждая, что заинтересован в подобной должности, но, конечно, обязанности в Сенате остаются его главным приоритетом.

За годы на посту директора по связям с общественностью я поняла, что подобный ответ является кодовой фразой: «Прошу, дайте мне эту работу!» Хиткоут никогда бы не признался, что ему предложили должность, пока не наступил бы подходящий момент – как можно ближе к республиканскому национальному съезду в Тампе. А поскольку Хиткоут родом из Флориды, это было идеальным местом. Пресс-конференция должна была подогреть интерес к его персоне, чтобы после успешных выборов национальные СМИ разрекламировали наши тщательно продуманные статьи о его жизни.

И вот тут-то «В кадре» и внесет свою лепту. Я не питала иллюзий по поводу своего места в списке СМИ. Интервью с сенатором появится у нас рядом со статьей о лучших барах округа. Интервью для «В кадре» было первым, а значит – разминкой. Предполагалось, что я расскажу о Хиткоуте как о человеке. «Легкая закуска», как сказала бы Вирджиния. Тур сенатора продолжится по всему городу, и я понимала, что репортеры станут закатывать глаза при упоминании моего журнала. «В кадре» по сей день не обходится без критиков, которые считают, что мы пишем «полную чушь», а Вирджиния рассчитывает, что я буду задавать пустяковые вопросы… Этот факт поистине выводил меня из себя. Я вдруг представила, как начну задавать вопросы, которых, как я знала, Вирджиния хотела бы избежать. Почти как современный Уолтер Митти[10].

Громкие голоса и натужный смех означали, что сенатор Хиткоут прибыл в редакцию. Я увидела, как в конференц-зал, словно по сигналу, неспешно зашла сенаторская свита во главе с Шарлин. Помещение тщательно подготовили к визиту, включая охлажденную диетическую содовую «Доктор Пеппер», добытую посредством экстренного похода в магазин. Заметив меня, Вирджиния помахала рукой – крепкая женщина, одетая в бежевый костюм, на каблуках высотой в дюйм[11]. Сидящие на белокурой голове очки, крепко сжатые челюсти и гигантская пластиковая папка, которую Вирджиния сжимала под мышкой, придавали ей поистине напряженный вид.

Хиткоут имел репутацию человека, которого слишком сильно «обрабатывают» члены команды. Если вы проведете время со многими конгрессменами, то обнаружите, что некоторые из самых известных членов конгресса весьма непритязательны. Они ездят на метро или поезде, держа под мышкой последний выпуск «Вашингтон пост». Мне частенько доводилось встречать спикера палаты, сидящего в одиночестве в комнате отдыха за чашкой кофе 7-Eleven[12], приехавшего на очередное мероприятие заранее на «Тойоте Камри» 2001 года выпуска. Эйса Хиткоут к таким сенаторам не относился. Его сотрудники вели себя так, будто Хиткоут был предназначен для чего-то большего, и они хотели указать ему правильный путь. СМИ получили строгие инструкции по закрытым и открытым темам для разговора. Нарушение любого из правил, изложенных Вирджинией или главой штаба сенатора, означало, что вам больше никогда не дадут интервью.

Поправив платье, я направилась по коридору в конференц-зал. В свои шестьдесят (или около того) Хиткоут оставался красив и очарователен. Лицо его покрывал загар, оттененный гривой густых серебристых волос. Он был одним из тех мужчин, которые во время рукопожатия сжимали вашу руку второй рукой – фальшивый жест, который я ненавидела.

– Доброе утро, сенатор. – Когда я протянула руку, его ладони тотчас сомкнулись; это походило на отрепетированный бродвейский танцевальный номер.

– Хелен Ламберт, – улыбнулся он. – Прекрасно выглядите. Вирджиния говорила, что вы здесь всем заправляете.

– Так и есть, сенатор.

Хиткоут огляделся.

– Барбекю не будет?

– Сожалею. – Я пожала плечами. – У нас нет гриля. Пожарная безопасность, сами понимаете. Мы начнем с нескольких вопросов, а затем отправимся на крышу, где пройдет небольшой мастер-класс по игре в гольф.

Хиткоут взглянул на мое свободное кремовое платье от Нарцисо Родригеса и лабутены цвета слоновой кости. До костюма для гольфа мой наряд явно недотягивал.

– Эм… Хорошо, – протянул он.

Я бросила взгляд на Вирджинию, недовольная тем, что она поставила меня в столь неловкое положение.

Словно по сигналу, Шарлин указала на дверь и лестницу, ведущую к просторному балкону. В тот момент моя ассистентка напоминала модель из игрового телешоу.

– У нас на крыше отличная новая площадка, – щебетала она.

Клифф, политический репортер, который прибыл освещать интервью, за спиной сенатора закатил глаза.

– Превосходно, – отозвался Хиткоут. – Кстати, Хелен, на прошлых выходных я играл в гольф с Бишопом.

– И как? Он победил? – поддразнила я, зная ответ. Хиткоут был лучшим игроком в гольф в Вашингтоне.

– Почти, – усмехнулся он. – Его короткие удары все еще оставляют желать лучшего.

Это был не просто комментарий об игре Бишопа в гольф, и мы оба это знали. Моему бывшему начальнику на следующих выборах грозил серьезный соперник, и хотя на национальной арене он справлялся хорошо, обойти соперников в собственном штате у него зачастую не получалось.

– Его ждут тяжелые выборы. – Я переместила вес с одной ноги на другую. Туфли почему-то стали слишком неудобными. При этом я заметила голубые глаза сенатора – они напомнили мне цветной этюд «Звездной ночи» Ван Гога, который висел в «Ганновере».

– Знаете, хотя я бы с превеликим удовольствием занял это место, – смеясь заметил Хиткоут, – мне бы не хотелось, чтобы это было за счет Бишопа. Он, видите ли, хороший коллега. Надежный.

Мы собрались перед камерой, пока команда настраивала освещение и звук.

– У тебя есть список вопросов? – Вирджиния улыбнулась мне, когда я устроилась в кресле. Ее замечание стало напоминанием, что уклоняться от оговоренного списка я не имела права.

– Безусловно. – Я улыбнулась, демонстрируя записи.

Она плохо разглядела бумагу, иначе увидела бы мои собственные дополнения. Наш видеопродюсер начал отсчет.

К интервью мы приступили с обычных вопросов, в которых журналу «В кадре» не было равных. Как Хиткоут перешел из профессионального гольфа в сенат? Как часто он играл в гольф и где? Откуда возникла страсть к усыновлению и почему он чувствовал, что нужно уделять больше внимания детям старшего возраста? Ответы на вопросы об усыновлении были хорошо отрепетированы, и он не сказал ничего нового. Даже мне наскучила собственная линия допроса.

Я взглянула в записи. Следующий вопрос казался настолько пресным, что я даже не решилась его задать. Нет, я не могла позволить нашему журналу унизиться. Я не могла отпустить сенатора, не узнав хоть что-то стоящее. Я была просто обязана заставить этого человека хотя бы раз задуматься над ответом.

– Итак, – начала я. – Вы не хотите развеять слухи о том, что выдвигаетесь в вице-президенты? Давайте, расскажите нам все. – Я засмеялась, наклонилась и положила ладонь на его руку, избегая взгляда Вирджинии. – Скажите нам. Вы же знаете, чего хотите! – Выбранная формулировка заставила меня взглянуть в собственные записи. Я не планировала использовать подобный тон.

Я ждала умного уклончивого отрицания. В подобных вещах Эйсе Хиткоуту не было равных. В зале стояла тишина. Вскоре Хиткоут заговорил, немного бледнея, как будто спорил сам с собой. Клянусь, я слышала, как он бормотал: «Нет. Прошу. Не делай этого». Голова мужчины качалась взад и вперед. Сцена казалась настолько странной, что даже оператор перевел на меня взгляд. Я видела, как Вирджиния направилась к Хиткоуту, но он остановил ее взмахом руки. Уверена, она подумала, что он выкрутится. Я, конечно, заплачу за свою дерзость, но в тот момент мне было не о чем беспокоиться. Этот мужчина привык отклонять нежелательные вопросы.

Пока мы сидели в полной тишине, я почувствовала: что-то пошло не так.

– Сенатор?

Сначала я решила, что он задыхается, но потом заметила, что он не посинел. Нижняя губа Хиткоута задрожала. Он возился с руками, сжимая одну другой, как какой-то пирожок. Затем он начал бороться с собственным языком, то заговаривая, то вновь смолкая. Его команда подошла ближе. На мгновение я подумала, что у него случился припадок или инсульт. Он взял стакан диетического «Доктора Пеппера», и его рука сильно затряслась. Я попыталась отобрать бутылку, но он меня оттолкнул.

– Да. – Ответ донесся прерывистыми волнами, словно дыхание запыхавшейся собаки. – На прошлой неделе мне поступило предложение, и я согласился. Мы объявим об этом на следующей неделе, а затем отправимся в тур по Югу. – Он пытался остановиться, но, похоже, не сумел сдержать последующую волну слов. – Да, да. Я буду кандидатом. Да. Мне предложили. – Я наблюдала, как Хиткоут приложил руки к загорелому лицу, как будто ощупывал рот, надеясь удержать его на замке. – Но существует опасность, что в общество просочится информация, что моя ассистентка забеременела от меня и я вынудил ее отдать ребенка на усыновление. Они хотят ей заплатить. – Затем он застонал: – О боже. Не знаю, зачем я все это рассказал…

Я что-то пробормотала, не уверенная в собственном ответе. Я понимала, что мне только что вручили историю дня, нет, историю недели! Эти слова приведут к краху карьеры пожилого сенатора, станут последней ее главой. Все в зале затаили дыхание. Оператор посмотрел на меня, не зная, что делать дальше, но красный свет на камере по-прежнему мигал.

– Вот дерьмо, – громко произнес кто-то.

К сенатору бросились сотрудники.

– Прекратите запись, – прохрипела Вирджиния.

Однако непоправимый ущерб политической карьере Эйсы Хиткоута был уже нанесен.

Сенатор смотрел на меня, почти умоляя не задавать вопросов. Он больше не мог говорить.

– Вы в порядке, сенатор? – спросил его законодательный директор.

Спустя несколько секунд потрясенный сотрудник вылетел из комнаты. Вирджиния Сэмсон повернулась ко мне.

– Откуда мне было знать, что он это расскажет? – начала я, готовая защищаться. Записи, которые я держала в ладони, скомкались и намокли от вспотевших рук.

– Учитывая нашу дружбу, ты знаешь, о чем я тебя попрошу. – Вирджиния сняла очки, чтобы я разглядела ее глаза.

После стольких лет службы у нескольких сенаторов на ее пухлом лице остались глубокие морщины. Обычно добрые, сейчас карие глаза Вирджинии наполнились гневом.

– Хелен, ты не можешь выпустить эту запись. Его признание уничтожит все шансы на выдвижение. Партия пойдет против, и ты это прекрасно понимаешь. Это красноречие разрушит его карьеру. И, возможно, брак.

– Ты знала об этом, Вирджиния?

Она не ответила.

– Ладно.

Мы обе знали, что я не посмею скрыть интервью. Это было бы безответственно.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, Вирджиния. Даже если бы хотела… Я была бы рада помочь, но…

– Но он только что сделал вопиющее заявление, – добавила она, сморщившись. – Как будто «В кадре» – это кладезь сенсаций. Зато теперь ты сможешь поднять рейтинг своего журнала, так ведь?

– В зале находился политический репортер, Вирджиния. Я не могу… я не остановлю эту историю. Это было бы безответственно, и ты сама это знаешь. – Я схватилась за стул, внезапно ощутив головокружение. – С ним что-то не так? Он пьян?

– Ты и сама знаешь. Он никогда не притрагивается к спиртному.

Я знала, что жена Хиткоута лечилась от алкоголизма, а сам он слыл известным трезвенником, но его странная откровенность должна была иметь хоть какое-то объяснение.

– Что случилось в этом кресле, Вирджиния? Я не знаю, болен ли он, но выглядел он определенно нестабильным.

Вирджиния серьезно покачала головой.

– Нет. У него прекрасное здоровье.

– Что тогда? Его кандидатуру даже не следовало рассматривать, если у него такие проблемы с эмоциональным или физическим здоровьем.

– Я понятия не имею, что с ним произошло. – Вирджиния повернулась и направилась к двери. Я слышала шуршание ее колготок под юбкой. Она остановилась.

– Сколько у нас времени?

Даже если бы я решила не выпускать интервью, оператор Шарлин и наш политический репортер были в зале и стали свидетелями краха сенатора Хиткоута, который признался не только в том, что являлся кандидатом в вице-президенты, но и в том, что вступал с сотрудницей в интимные отношения, которые закончились беременностью.

– В лучшем случае десять минут, – ответила я. – Я не помешаю репортерам опубликовать сенсацию.

Вирджиния кивнула, с глубоким вздохом прошла мимо Шарлин и направилась по коридору.

Шарлин посмотрела на телефон в своей руке.

– Думаю, теперь стало ясно, почему он так увлечен усыновлением. – Я прислонилась к стулу, чтобы не упасть.

Шарлин посмеялась над моей беззаботной попыткой пошутить.

– Я только что получила сообщение от Джоша и Дэйва. Они спрашивают, что им делать.

– Пусть запускают.

Пока Шарлин двигалась прочь, комната начала раскачиваться взад и вперед, точно лодка. Неожиданно меня охватила волна тошноты. Я только что стала свидетелем любопытной вещи: потенциальная кончина почтенной политической звезды и, возможно, конец долгой и легендарной карьеры хорошего человека. Виновата ли я? Меня мучило то же чувство после смерти матери Сары, и Люк подтвердил, что я сыграла в этом свою роль. У меня заболела голова, и я ухватилась за кресло из искусственной кожи, после чего соскользнула по холодной гладкой ткани на пол. Затем все вокруг почернело.

Глава 6

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

На следующее утро Джульетта чуть ли не бегом несла Марселя в мастерскую Маршана. Холм, ведущий к каменному дому, был довольно крутым, поэтому она взяла мальчика на руки, взвалив на бедро весь его вес; ребенок пытался бежать сам, но не сумел угнаться за сестрой. Для визита к художнику она выбрала свое лучшее платье – коричневую сорочку до щиколоток. Учитывая, что Маршан любил оставлять окна мастерской открытыми настежь, наряд дополняла ярко-синяя переливчатая накидка. Студия находилась с западной стороны дома, и солнце не заглядывало в окна до самого полудня. Джульетта помнила, что плитка на полу, как и вся студия в целом, была холодной, поэтому захватила Марселю одеяло, чтобы он мог согреться.

Джульетта смотрела на поле, откуда только что пришла, и на зеленые холмы, уступающие место недавно распустившимся подсолнухам. Она слышала, как куры на ферме носились и хором кудахтали. Она уже собиралась постучать в деревянную дверь, как вдруг та распахнулась. На пороге появился улыбающийся Маршан.

– Ах, прекрасная Джульетта. – Он наклонился, чтобы посмотреть на Марселя, который свешивался у Джульетты из рук. – А кто это у нас здесь?

– Это Марсель. – Джульетта переместила ногу, чтобы удержать мальчика.

Маршан ловко принял ребенка из ее рук и поставил на пол. Пока Марсель изучал студию, Маршан снова обратил внимание на Джульетту.

– Ты подросла с прошлого лета. – Он осмотрел ее с ног до головы взглядом, который Джульетта сочла оценивающим взглядом художника на модель.

– Я надеюсь, что это хорошо, месье.

Их глаза встретились. Он тоже изменился. Джульетта заметила, что он стал шире – не толстым, но крепким как камень. Его зеленые глаза с серым оттенком по-прежнему искрились добротой. Джульетта вспомнила, что на левой стороне лица у него была ямочка, которая теперь скрылась за бородой.

– Так и есть. – Маршан улыбнулся и зашел в студию.

Студия ничуть не изменилась с прошлого года. Джульетта заметила ту же бежевую ткань, перекинутую через кушетку, как будто ее никогда не снимали. Она знала, что это невозможно, потому что зимой дом Маршана содержали слуги. Студия Маршана могла у кого угодно развеять романтичный образ художника за работой.

Он не сел за мольберт и не начал рисовать. Обычно творческий процесс проходил в неистовом темпе: в один момент мастерская заваливалась выполненными углем набросками рук, глаз, пальцев. Другие рисунки выполнялись на больших листах, и в этих случаях Маршан экспериментировал с драпировкой или игрой света на лице. В конце рабочего дня пол в мастерской был полностью завален бумагой, однако слугам запрещалось убирать ее, пока картина не была полностью закончена.

– Сегодня я решил начать с набросков в саду, – объявил Маршан, надев очки. Тут же начал доставать из кожаного футляра какие-то предметы. – У фонтана хорошее утреннее солнце. Я буду ждать вас с Марселем на этом месте каждый день в девять часов утра. Я люблю прогуляться утром, прежде чем приступать к работе. Будем работать до полудня. Все понятно? – Маршан внимательно посмотрел на Джульетту поверх очков. Взяв с мольберта альбом, он сунул его под мышку рукой, облитой белоснежной рубашкой, и вышел за дверь в залитый солнцем сад.

Джульетта обратила внимание на Марселя, который сел на плитку и тыкал мокрым пальцем в трещины. Она взяла влажную руку мальчика и последовала за художником.

В прошлом году они никогда не работали вне студии, и новые правила огорчили Джульетту. Студия была особенным местом, где Джульетта и Маршан провели вместе все прошлое лето. Мастерская принадлежала исключительно ему. Сад же, напротив, являлся местом общественным, и мадам Маршан, как и слуги, не считала его приватным владением художника.

Маршан расположил детей у фонтана. Джульетта сидела на ступеньке, держа Марселя на коленях. Маршан нахмурился, глядя на синюю накидку, а затем наклонился, чтобы стянуть ее с плеч и поправить воротник платья. Он касался ее так, как если бы возился с куклой, но внутри Джульетты что-то дрогнуло. Маршан уложил Джульетте волосы, и пока он занимался ее прической, она ощутила аромат лавандового мыла, которым он воспользовался утром.

– У тебя кудряшки с характером – непослушные, как и ты. – Он улыбнулся и встретился с ней глазами. Затем поставил пухлые херувимские ноги Марселя на колени Джульетты. – Нам нужно изобразить молодую мать и дитя. Подержи его чуть-чуть, пока я набросаю основы. – Взяв несколько прядей Марселя, он накрутил их вокруг пальца. Марсель с любопытством наблюдал за художником, не выпуская палец изо рта.

Джульетта кивнула.

Спустя несколько минут, когда Маршан получил желаемый эскиз, он позвал горничную.

– Возьмите мальчика, – велел он. – Дайте ему молока и уложите спать.

Служанка кивнула и сняла ерзающего мальчика с колена Джульетты, которое онемело от долгого сидения в одном положении. Марсель поспешно последовал за служанкой, обещавшей конфеты.

Еще час они молча работали. Сидя на железной скамейке и закинув одну ногу на другую, Маршан рисовал девичье лицо, чередуя карандаши и растирая пальцем бумагу. Наконец мазки Маршана смягчились, и он встретился глазами с Джульеттой.

– Мать говорит, что ты выходишь замуж.

– Да, – хмуро подтвердила она. – В следующем году.

– А где же радость? – Его лицо исчезло за мольбертом, и он стал просто голосом среди солнечной тишины.

– Он ужасный мальчишка.

Маршан выглянул из-за мольберта и снова встретился с ней глазами. И перестал рисовать.

– Когда-то все мы были ужасными мальчишками. – Он положил руки на колени. – Ты знаешь, что значит быть замужем, Джульетта?

Джульетта ничего не ответила.

– Так я и думал. – Он вздохнул, покачал головой. – Женщины вступают в брак очень неподготовленными, особенно здесь, в деревне.

– Но я не хочу жить в деревне. – Джульетта удивилась напору, который прозвучал в ее тоне. – Я хочу жить в Париже.

– Правда? – Голова Маршана скрылась за мольбертом. – Что тебе известно о Париже?

– Что мне известно? – переспросила Джульетта. – Я глупая девочка, и я ничего не знаю. Но я знаю, что не хочу оставаться здесь.

Маршан, вытирая руки тряпкой, встал со скамейки и подошел к Джульетте. Когда он присел перед ней, она увидела, что уголь запачкал предплечья его рубашки.

– Ты далеко не глупая, моя Джульетта. – Протянув руку, он коснулся ее щеки. – В тебе есть что-то особенное, и ты это знаешь, так ведь?

Что-то вспыхнуло в сердце Джульетты, и она наклонилась к его руке. Он перестал гладить ее щеку и придвинулся настолько близко, что она почувствовала запах его дыхания с легкой табачной ноткой.

– Иногда я вижу тебя во сне, юная Джульетта. – Маршан грустно улыбнулся. – Вот почему я рисую тебя. – Он убрал руку, поднялся и повернулся спиной, как будто чего-то стыдился или слишком много сказал. – На сегодня мы закончили. Я велю служанке привести Марселя к воротам.

Джульетта поправила свисающее с плеча платье и направилась к воротам, всю дорогу прикасаясь к щеке. Лицо полыхало так, что пришлось остановиться у каменной лестницы, чтобы немного остыть под прохладным дуновением ветерка.

Спустя несколько недель Маршан перенес этюды на большой лист бумаги размером с холст, а затем переместил грубый набросок позы Джульетты, смешав краску с обратной стороны листа и прижав к холсту. Какое-то время Маршан убирал лишнюю краску, пока не остался доволен проделанной работой. Он позволил Джульетте поэкспериментировать с переводом рисунка, выдав небольшой кусок бумаги. Используя тушь, художник подкрасил рисунок и нанес финишный лак, чтобы линии никуда не исчезли. Только когда очертания эскиза его устроили, за мольбертом закипела настоящая работа. Он начал с белого, серого и коричневого и каждый день накладывал слои, – иногда гуще, чем нужно; тогда он брал нож и соскабливал краску, пока не добивался нужного эффекта. Цвета, изображенные Маршаном, казались Джульетте даже более реальными, чем окружающие ее цвета. Терпеливо и неторопливо он накладывал слой за слоем, время от времени возвращаясь к своим наброскам, которые служили ему руководством. Джульетта не раз заставала Маршана на четвереньках среди обрывков бумаги, занятого поиском нужного оттенка синего.

Беременная жена Маршана лежала в постели до тех пор, пока местный врач не счел разумным отправить ее обратно в Париж. Маршана, похоже, подобный поворот событий не слишком беспокоил: он просто позволил супруге уехать в сопровождении горничной.

Порядок работы Джульетты и Маршана был всегда один и тот же: несколько минут он работал с Марселем и Джульеттой, затем отправлял ребенка с горничной на дневной сон, а сам оставался с Джульеттой наедине. За эти недели Маршан закончил три сольные картины – все у фонтана. Когда Джульетта набиралась смелости заговорить – обычно на второй час, – она просила художника описать район, где он жил в Париже, и городские будни. Маршан рассказывал ей о книжных магазинах и кафе, о прогулках на остров Сен-Луи и о карусели в Люксембургском саду.

На шестнадцатый день рождения Джульетты погода выдалась хмурой. Во дворе начал накрапывать дождь, поэтому Маршан перенес сеанс в мастерскую. На мольберте Джульетта нашла небольшую картину, покрытую бежевой тканью.

– Что это? – Джульетте всегда нравилось раскрывать готовые картины Маршана.

– Открой, – сказал он. – Это подарок на день рождения.

Под тканью Джульетта нашла изображение города. Она нахмурилась, поскольку ожидала увидеть на картине себя, и смущенно склонила голову.

– Это мой Париж, – прошептал ей на ухо Маршан, приблизившись к Джульетте со спины. – Я нарисовал его для тебя. – Он стоял так близко, что Джульетта почувствовала, как струящаяся ткань его штанов щекочет ее лодыжку. Его руки легли ей на плечи. – Это вид, который ежедневно открывается моему взору, когда я живу в городе. Я мечтал, чтобы ты увидела Париж моими глазами. Я не пишу пейзажи, поэтому приношу извинения, если картина не так хороша, как другие мои работы. Но уверяю тебя, что она особенная.

Джульетта повернулась и посмотрела на него. Она чувствовала, как на ее глазах выступают слезы.

– Тебе нравится? – смущенно спросил Маршан. Вытащив очки из кармана брюк, он начал протирать их платком.

Джульетта кивнула. Огюст Маршан был высоким мужчиной, и девушка призадумалась, прежде чем поднять глаза. Она знала, что мог означать столь близкий и пристальный взгляд.

– Для меня никто никогда ничего не писал.

– Брось скромничать, – засмеялся Маршан. – Я нарисовал около двадцати твоих портретов.

Джульетта покачала головой.

– Вы никогда не рисовали для меня, и вы это знаете.

Подарок художника придал Джульетте смелости. Она чувствовала, как сильно он хотел, чтобы ей понравилась картина. Но теперь Джульетта понимала: Маршан смотрел на нее не только глазами художника, но и глазами мужчины. Они стояли в мастерской, слушая громкий стук барабанящего по стеклу дождя. Они смотрели друг на друга, зная, что произойдет дальше, но никто из них не решался сделать первый шаг.

Затем Джульетта заметила движение его ноги; услышала шорох штанин. Одним ловким движением художник поднял ее на руки, отнес на кушетку и сел на край рядом с ней.

Тело Джульетты запомнило все места, где соприкасались их тела: ее бедро и его бедро, его живот и ее ребро. Маршан склонился над ней, собираясь с силами. В следующий миг его рука уже без лишних просьб и разрешений поглаживала ее грудь.

– Меня никогда не целовали, – вдруг прошептала Джульетта, касаясь его губ пальцем. В тот миг она чувствовала, что вправе так поступать. – Это был бы изумительный подарок на день рождения.

Он наклонился, и губы их соприкоснулись. Борода Маршана оказалась мягче, чем представляла Джульетта. Первый поцелуй вышел невесомым; когда их губы приоткрылись и Джульетта заглянула Маршану в глаза, художник привлек ее к себе. Она подхватила ритм неторопливых поцелуев и отвечала, пока язык Маршана не приоткрыл ее губы, а поцелуи не стали глубже. Джульетта теребила его волосы, шею, одежду; задыхаясь, он наконец-то оторвался от нее, и Джульетта обнаружила, что потянулась за ним, не желая разрывать их единение.

– Я хочу, чтобы ты встала, – скомандовал он.

Джульетта подвинулась и поднялась с кушетки, встав перед художником. Ноги ее ослабли, временами подергивались. Маршан остался сидеть; его руки касались ее ног, даруя им новую внезапную близость.

Маршан взглянул на Джульетту и притянул к себе.

– Ты хочешь этого?

Джульетта кивнула, но он покачал головой.

– Нет. Скажи, – потребовал он. – Мне нужно услышать, что ты хочешь этого. Что ты хочешь меня. Все изменится, Джульетта. Ты это понимаешь? – Его руки крепко держали ее на расстоянии, как будто в любой момент он мог оттолкнуть ее и сбежать. – Ты понимаешь, Джульетта? – Он потряс ее, чтобы донести свой вопрос.

Джульетте подумалось, что Маршан выглядит злым, измученным, как животное в ловушке.

– Я хочу, – отчетливо произнесла она. – Ничего в жизни я не желала больше этого.

– Позволь мне увидеть тебя, – попросил Маршан, и его взгляд переместился на ее тело. – Я хочу тебя увидеть.

Джульетта расстегнула пуговицу хлопковой сорочки, и платье упало с ее плеч на пол. Под платьем она была обнаженной. Посмотрев на девушку, художник притянул ее к себе, прижался головой к ее животу. Затем уложил обратно на кушетку. Маршан пытался объяснить, что все отныне изменится, но ни один из них даже не представлял, насколько истинным окажется это пророчество. Все, что Джульетта понимала, пока он снова и снова входил в нее, это то, что не бывать теперь браку с мальчиком Бюссоном, не рубить ей больше лук-порей и не кормить кур. Для этой жизни она погибла безвозвратно. Через несколько мгновений Маршан упал на нее, и она поняла, что теперь они связаны навеки.

Глава 7

Хелен Ламберт

Вашингтон, 25 мая 2012 года

– Хелен? Хелен?

Я услышала гнусавый голос Шарлин и почувствовала запах резины. Придя в себя, я поняла, что лежу лицом вниз на новом ковре, а прямо подо мной растекается лужа крови.

– Что за?..

– У вас кровь из носа идет, – сказала Шарлин, эффектным жестом протягивая мне пачку колючих и не совсем белых салфеток. – Не зря я беру их из кухни. Вы в обморок грохнулись.

Я села. Голова болезненно пульсировала. Сон, который мне только что приснился, был таким ярким.

– Лучше вам пойти домой и немного отдохнуть.

– Нет, – отрезала я. – Все нормально. Это из-за сухости воздуха, я уверена.

Шарлин нахмурилась.

– Ваш телефон разрывается. Все вас ищут.

– А вы, значит, не удосужились поискать меня на полу? – усмехнулась я.

Прежде кровотечений из носа у меня не бывало. Тем не менее, невзирая на испуг, я все списала на сезонную аллергию. Людям свойственно падать в обморок, да и кровь из носа – это сущий пустяк. Я всячески старалась не связывать кровотечение с недавними сновидениями.

Видео, увековечившее конфуз сенатора, стало вирусным. Остаток дня я отвечала на звонки и просматривала новости о том, как Эйса Хиткоут во время интервью внезапно «заболел», признавшись, что ему предложили участвовать в выборах и что у него есть внебрачный ребенок от штатной сотрудницы. Сенатора увезли в университетский госпиталь Джорджа Вашингтона, где теперь он находился под наблюдением. Вирджиния старалась все уладить. Я знала, что ее помощь давала Хиткоуту шанс сохранить лицо в глазах партии. Они так тщательно выбрали его среди многих, а теперь вынуждены были вернуться к короткому списку остальных кандидатов. И теперь кандидаты знали, что всегда находились в этом списке на втором месте. Хиткоут завершил работу вице-президентом, даже ее не начав, и, вероятно, похоронил свою карьеру действующего сенатора. К полудню поползли слухи о том, что он страдает обезвоживанием из-за чрезмерного увлечения гольфом. Кроме того, репортеры нашли его бывшую сотрудницу и на несколько часов разбили лагерь возле ее дома. Я не знала наверняка, что произошло сегодня утром с сенатором Хиткоутом, но я сомневалась, что это имело отношение к гольфу. Я осознавала, что сыграла весомую роль в этой истории, хотя и не понимала, каким образом могла это провернуть.

Я приехала домой затемно и разглядывала замороженные блюда для микроволновки, когда вдруг услышала слабый стук в дверь.

В окне я увидела Люка Варнера, хотя была уверена, что не давала ему свой адрес. На Кэпитол-Хилл стояла теплая ночь. Люк ждал возле моей двери, повернувшись лицом к Ист-Кэпитол и сунув руки в карманы. Когда я повернула дверную ручку, он выглядел так, будто собирался уйти.

– О, это ты.

– Мне стало любопытно, не произошло ли сегодня что-нибудь странное?

– Например?

– Ну, какие-нибудь странные события. События… странные.

Я подозрительно взглянула на Варнера.

– Кроме тебя на моем пороге?

Он улыбнулся. Первоначально я думала, что он выглядит довольно обыденно, но теперь поймала себя на том, что разглядываю его темно-голубые глаза и ухмылку, которая показалась мне необычайно сексуальной. В противном случае я бы, наверное, закрыла дверь.

– Я заслужил.

– Наверное, я пожалею об этом, – заметила я, отходя в сторону, – но проходи.

Что-то в нем меня цепляло. Знаете, на что это похоже? Например, ты смотришь на человека и не понимаешь, почему его взгляд настолько тебя привлекает. Но вдруг, совершенно внезапно, ты осознаешь, что его глаза в точности схожи с глазами мужчины, который в молодости жил с тобой по соседству. Вот тогда-то до тебя и доходит, что подобный типаж оставил неизгладимый след в твоих вкусах.

– У меня есть вино. – Я направилась в кухню, минуя коридор.

Люк последовал за мной.

– Буду рад.

– Оно не французское, – предупредила я, наливая полный бокал каберне и отправляя по столешнице в его сторону. – Меня никто больше не спрашивает, как прошел мой день. Что ж, обычное явление для разведенок. – Я налила себе такой же полный бокал. – День прошел неплохо, и я, пожалуй, начну с самого начала. С цветов.

– С цветов?

– Да, именно. Сегодня цвета мне кажутся странными. В особенности зеленые, синие и желтые.

– Насколько странными?

– Как будто они покрыты свежим слоем краски и одновременно с тем окружены тусклыми цветами, к которым я привыкла. Мне кажется, что я под действием кислоты нахожусь.

– Тебе снилась Франция? – Люк заглянул в свой бокал. – Раз уж мне дозволено переступить порог твоего дома, смею полагать, что тебе приснились интересные сны. Напомню, что прошлым вечером ты считала меня сумасшедшим.

Как только он произнес эти слова, мои колени почти подкосились, и я оперлась на столешницу, чтобы остаться в вертикальном положении.

– Может быть.

Варнер засмеялся.

– В таком случае придется немного поработать. Вместе.

– Знаешь, я никогда не бывала в том регионе Франции, но да, он казался очень французским, и люди говорили… ну… они говорили по-французски.

– Ты знаешь французский? – Люк улыбнулся, уже зная ответ.

– Не совсем.

– Тем не менее ты понимала, о чем они говорили?

Я остановилась на середине глотка. Да, так и есть. Хотя я не осознавала этого раньше, в моем сне все говорили по-французски, и я понимала каждое слово. Моя мама, Марджи Коннор, настояла, чтобы я изучала испанский вместо французского, поэтому во французском языке я – полный ноль.

– Или, быть может, действие разворачивалось в Канаде? – поддразнивал Варнер. – Сегодня сны продолжатся. Трудно сказать, что именно ты увидишь, но обычно все идет в хронологическом порядке.

– Что за ерунда. – Я сделала глубокий вдох. – Это безумие. Мне просто снятся странные сны, вот и все. Недавно на фермерском рынке я купила витамин В. Наверное, он сдобрен каким-то дерьмом. – Отхлебнув слишком много вина, я подержала его во рту, прежде чем глотать. – А еще я сегодня потеряла сознание. На работе.

Люка как будто встревожило мое заявление.

– А носовое кровотечение было?

– Было. – Я слышала, как повысился мой голос. – Откуда ты?..

– Это происходит, когда возвращаются воспоминания – «странные сны», как ты говоришь. Сам процесс неестественный, поэтому он сказывается на тебе физически.

– Хочешь сказать, что обмороки продолжатся? А я-то связала свое состояние с сегодняшним ажиотажем… – Я сделала еще один глоток вина. – Ах да, и сегодня утром прямо на моих глазах один сенатор разрушил свою карьеру. Это ведь не твоих рук дело?

– Нет. Боюсь, на этот раз я здесь ни при чем, – заверил Люк. – Но вот об обмороках мне кое-что известно. – Варнер, взяв бокал за верхнюю часть, отправился в гостиную и уселся на диван. Он держался так, будто находился у себя дома. – Давай проделаем небольшой трюк, как в Викторианскую эпоху. Хочешь, я расскажу, что тебе снится?

– Неужели у тебя в кармане завалялась колода Таро?

– Таро… Я тебя умоляю… – Варнер закатил глаза. – Я способен на большее.

– Не сомневаюсь, – буркнула я. – Ладно, дерзай. Я хотя бы отвлекусь от Эйсы Хиткоута.

Варнер, казалось, не беспокоился о Хиткоуте, пока устраивался на моем диване и переставлял декоративные подушки.

– Бьюсь об заклад, я сумею угадать.

– Я вся внимание.

– Тебе было шестнадцать. – Люк посмотрел в окно, прежде чем продолжить. – Жила ты во французском департаменте Вандея, в городе Шаллан. Это приморский департамент к юго-западу от Парижа. Зелени там хоть отбавляй: леса, деревья повсюду. Город расположен недалеко от океана. Родом ты из фермерской семьи. Родители выращивали кукурузу, подсолнухи и кур.

Я покачивала бокал с вином. Я прекрасно представляла ту сцену, которую рисовал мне Варнер, поскольку видела все воочию.

– Ну вот. Значит, королевских кровей и торговцев вином не будет? – Хотя я знала ответ, мне очень хотелось, чтобы Люк рассказал больше.

– Не очень романтично, да? Смею полагать, что ты и без меня все видела. – Варнер передвинулся на край дивана в ожидании ответа.

Я смолчала, но присоединилась к нему на диване. В дальнем конце.

– Знаешь, в ту эпоху бытовало романтическое представление о деревне. Парижане считали, что загородная жизнь намного проще, поэтому летом все художники стекались туда.

– А как в действительности? Было ли проще?

– Жизнь нигде не бывает простой, Хелен. По крайней мере, по моему опыту. – Он приставил руку к подбородку, и я заметила, что щетина на его лице потихоньку превращается в полноценную бороду. – Летом в том районе жили несколько известных писателей и художников. Это было чудесное место. Деревушка находилась вдалеке от океанского побережья, среди зеленых и желтых полей. Твоя семья не относилась к богачам. Земли у вас было немного, но на жизнь хватало.

Свет позади Люка бросал мрачные тени на его лицо. Он подтянул рукава тонкого черного свитера до локтей и заметно напрягся. Похоже, Люк Варнер не хотел продолжать рассказ. Но я слишком жаждала продолжения.

Наконец он поднял глаза.

– А ты… – Люк вздохнул и откинулся на диван, утонув в подушках. – Что ж, ты сама все видела.

Мне оставалось только промолчать.

Люк улыбнулся своей правоте.

– Вы похожи. В те времена у тебя были темно-рыжие волосы. В наши дни, кажется, такой оттенок называют тициановым. – Протянув руку, Варнер коснулся пряди, которая выпала из моей прически. Этот жест был слишком интимным, но я позволила Люку сделать это, хотя и не знала почему.

– Тициановый[13]. В честь художника, – сказала я.

Он кивнул.

– У тебя были длинные волосы, и чаще всего ты их подвязывала, как будто длина тебя раздражала. Ты много работала: на самой заре уходила в поле, чтобы покормить кур. Ты была очень красивой, но деревенская жизнь в те времена была слишком тяжелой. И… – его голос замер.

Мне казалось, что вот-вот раздастся звонок в мою дверь и на пороге покажутся офицеры. Они объяснят, что пришли за Люком Варнером, чтобы вернуть его в психиатрическое учреждение, после чего извинятся за доставленные им неудобства. Откуда этому мужчине известно о моих снах? Как такое вообще возможно?

– Художнику Огюсту Маршану и его жене принадлежало поместье, граничащее с фермой твоей семьи. Они приезжали туда летом, чтобы сбежать из Парижа.

Хотя Роджер тысячи раз произносил имя художника, из уст Люка оно звучало так, что по спине пробежал холодок. Как Люк Варнер мог настолько ярко описать мой сон? И почему именно Огюст Маршан? Одержимость Роджера этим художником разрушила наш брак, а теперь даже во сне я не могла от него сбежать. Роджер убил бы за возможность увидеть столь подробные сны о своем кумире.

– Если ты присмотришься, то обнаружишь себя на картинах, которые Маршан рисовал на протяжении многих лет. Просто взгляни на полотна в «Ганновере» или сходи в музей д’Орсе. Ты была его музой.

– «Босоногая девочка»?

– Одна из моих любимых, – сказал Люк. – Я рад, что картина теперь с тобой. Она всегда должна оставаться рядом. Подумай об этом. Ты наверняка прикасалась к ней тысячи раз.

– То, что ты описываешь, – наконец признала я, – я видела все это во сне. Как это возможно? Как это происходит?

– Я объяснял тебе в галерее. – Он пожал плечами. – Ты необыкновенная, Хелен, и с тобой происходят необъяснимые вещи. Должен тебя предупредить, что история не закончилась. Она будет вспоминаться частями. Да, все это кажется странным, непонятным, но… твои прошлые жизни… они хотят вырваться на свободу. И, боюсь, ты ничего не сможешь с этим поделать, Рыжик.

– Мне снился Маршан.

– Кто-нибудь еще? – голос Варнера звучал немного обиженно, будто гость ожидал услышать большее.

– Нет, только Маршан.

– Только он?

– Это не соревнование, Люк. До тебя я еще не добралась, если ты на это намекаешь. Мои сны разворачиваются в последовательности, о которой ты говорил. Значит, мы скоро увидимся, так?

Я чуть не поперхнулась собственными словами. Я не могла поверить, что втянулась в эту историю. Это все вино.

– Отношения Джульетты с Маршаном вот-вот изменятся, запустив определенный процесс. Что касается меня, то я появлюсь позже. – Он снова выглянул в окно.

– Дай-ка угадаю… – Я сделала небольшой глоток вина, вспомнив сцену, завершившую мой сон. – «Босоногая девочка» зашла слишком далеко. Последнее, что я увидела, прежде чем проснуться, – любовь Маршана и Джульетты… прямо на кушетке.

Хотя я шутила, Варнер выглядел серьезным.

– Она дорого за это заплатила. – Мужчина, казалось, рассматривал серый ковер. Он погрузился в свои мысли, как будто взвешивал, чем стоило со мной делиться, а чем – нет. – Я бы сказал, что платишь ты до сих пор.

– Джульетта, похоже, знала об этом. У нее на лице все написано, если на картину взглянуть. Утрата невинности. В те времена ступенька считалась символом потери невинности, символом падшей женщины.

Люк кивнул.

– Ты была обручена с сыном фермера, и по достижении семнадцати лет тебе предстояло выйти за него замуж.

Я вспомнила, как Джульетта и ее мать обсуждали на кухне Мишеля Бюссона. Я чувствовала страх Джульетты перед замужеством, как будто это был мой собственный страх.

– Ты по-прежнему считаешь, что эта девушка – я?

– А ты сомневаешься?

Я пожала плечами.

– Я скорее заинтригована.

– А как еще ты можешь объяснить свои сны?

– Я не делаю поспешных выводов, тем более если они касаются прошлых жизней, мистер Варнер.

– О да, конечно. Все дело в витамине B. Что ж. – Он резко встал. – Думаю, мне пора.

– Как пора? – Я тоже встала. – Ты ведь еще не закончил.

– На сегодня я закончил, Рыжик. Возможно, мы продолжим в другой раз. – Варнер взял куртку и в последний раз отпил из бокала. – Ты пока не готова.

– Не готова?

Я не могла поверить, что этот мужчина появился у двери и начал рассказывать безумную историю о моей прошлой жизни (более ста лет назад!), но когда мы добрались до самого интересного, он вдруг собрался домой. Может, я чем-то его обидела?

– Ты не рассказал, как мы познакомились.

– Я бы предпочел, чтобы ты сама рассказала. – Люк повернулся, чтобы уйти. – Сконцентрируйся перед сном, а остальное приложится. Так всегда бывает.

– Ты можешь избавить меня от лишних хлопот.

– Я пробовал, Рыжик, но ничего хорошего не выходило. – Варнер остановился и о чем-то задумался. – Есть еще кое-что. Еще одна картина. Она находится в частной коллекции, однако существуют фотографии. Картина называется «Джульетта». Именно с нее все и началось.

Название показалось мне знакомым. Я вспомнила, как Роджер безуспешно пытался найти загадочную картину Маршана, хотя он умел находить картины. Я последовала за Люком в коридор. Вино уже ударило в голову, и меня слегка пошатывало.

– О, кстати, Рыжик, – вспомнил он, открывая дверь. – У тебя ведь через несколько недель день рождения?

Я в замешательстве склонила голову.

– В конце месяца. – Двадцать второго июня мне исполнится тридцать четыре года. Варнер снова оказался прав. – Откуда ты знаешь…

– Неважно. Тебе стоит сосредоточиться.

Люк сунул руки в карманы и посмотрел на улицу. На Ист-Кэпитол дул ветерок, и ночь стояла прохладная. Варнер изучал темноту, будто что-то с нее считывал.

– Прошу тебя… постарайся, Рыжик. Ради меня. У тебя очень мало времени.

– Что ты имеешь в виду? Почему у меня мало времени?

– Скажем так, на этот раз ты опоздала, поэтому придется вспоминать быстрее. – С этими словами он вышел за дверь в темноту. Я наблюдала за ним, пока он не свернул на Третью улицу и не исчез из виду.

Как только он ушел, я вернулась в гостиную, схватила ноутбук и снова ввела запрос: «Люк Варнер». Ничего интересного я не узнала. На сайте Люка Варнера, владевшего картинной галереей в Таосе, штат Нью-Мексико, ничего не нашлось. Связь с искусством казалась логичной, и, кроме того, он упоминал Таос. Однако об этом загадочном человеке не было никакой информации. Никаких фотографий. Никаких пресс-релизов.

Но чего я ожидала? Этот мужчина, очевидно, был не в себе. Все это казалось полным безумием. Мне очень хотелось позвонить Роджеру и рассказать ему обо всем – о снах, об этом сумасшедшем, утверждающем, что я была музой Маршана. Однако я знала, что Роджер сочтет меня ненормальной или, что еще хуже, начнет бредить о собственной причастности ко всему этому. После того как я улеглась в кровать, взбила огромную подушку и положила на нее голову, я подумала о последних двадцати четырех часах своей жизни. За столь короткое время я встретила безумца, который настаивал, что мне уже сотня лет; разрушила карьеру мужчины одним простым интервью и познакомилась во снах с девушкой с картины. Уверенная, что впереди беспокойная ночь, я решила прилечь всего на секунду, но очень быстро провалилась в сон.

Глава 8

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Зайдя в кухню, Джульетта почувствовала запах корицы и ванили. Ее мать стояла у раковины, перемалывая смесь сушеных цветов жасмина с лепестками роз.

– Любовное зелье? – Джульетта взглянула через плечо матери.

Комбинация трав была очень знакомой. В свои шестнадцать Джульетта и сама умела создавать некоторые простые снадобья.

– Заказ появился.

Мать девочки безупречно хранила не только свои секреты, но и секреты своих клиентов. Джульетту все больше интересовало, что происходило между матерью и этими женщинами.

– Для кого? – Джульетта села за стол. – Скажешь? Нет, подожди, дай я сама угадаю! Для старого вдовца в долине? Того, кто влюблен в девушку на год старше меня?

Мать повернулась к дочери.

– Ты что-то слишком счастливая последнее время.

Джульетта насторожилась. Мама обладала отменным чутьем.

– Лето на дворе. Ты же знаешь, как сильно я люблю теплый сезон. Все кругом цветет и оживает…

Мать вновь вернулась к зелью и наклонилась, чтобы заглянуть в потрепанную книгу рецептов. Джульетта знала, что слова о лете маму не убедили.

– Как продвигается работа с месье Маршаном?

Лицо Джульетты залилось краской. Мать действительно подозревала ее. И лучшим способом обороны, который Джульетта смогла найти, было преуменьшить значение картин и сеансов с Маршаном.

– Мне наскучило, – солгала Джульетта. – Я только и делаю, что сижу с Марселем, пока он ерзает и капризничает. Я слышала, что Маршан скоро вернется в Париж.

– Да, слухи ходят, – подтвердила мать. – Говорят, он уезжает через несколько дней.

Слова матери стали для девушки настоящим ударом. Маршан ни разу не упоминал о поездке в Париж. А ведь каждое утро они находили достаточно времени для объятий, и у него была масса возможностей, чтобы предупредить об отъезде. Мама, должно быть, ошибалась.

После завтрака Джульетта первым делом помчалась в студию, где сразу же вручила Марселя горничной – Маршан больше не рисовал ее брата. Вчера художник приступил к серии картин, изображающих Джульетту на крыльце. Во время сеанса Джульетта ерзала и заметно скучала, потому что предпочитала находиться в студии, подальше от любопытных глаз горничной. К полудню ступеньки слишком нагрелись, и Маршан поругал ее за неусидчивость.

Сегодня Джульетта застала Маршана работающим над складками платья, нарисованного вчера. Пол возле его ног был усеян эскизами. Он отложил кисть, каким-то образом почувствовав ее присутствие; повернувшись, притянул Джульетту к себе и поцеловал одним быстрым движением. Как и все последние несколько недель, они перебрались на кушетку, где Маршан снял с девушки платье и расстегнул свои брюки. Теперь Джульетта знала, что делать. Она знала, что ему нравилось; знала, как и когда к нему прикасаться. Она запомнила позы, которые он предпочитал, и заучила их, точно отработанные движения во время воскресных служб в церкви. Теперь Джульетта знала ответ на вопрос, каково это – быть женой, однако никак не могла представить столь интимные отношения с несчастным мальчиком Бюссоном.

Когда они закончили, Маршан закурил трубку.

– Слышала, ты возвращаешься в Париж. – Это было утверждение, не вопрос.

– Слухи не врут. – Маршан наклонился и поцеловал ее грудь. – Как раз хотел с тобой поговорить.

– Неужели? – Джульетта уловила напряжение в собственном тоне и заметила, что Маршан отреагировал.

Он приложил голову к ее животу.

– Я хочу забрать тебя с собой. Если, конечно, ты захочешь поехать.

Джульетта выдохнула. Именно этот ответ она и хотела услышать.

– Конечно! Я поеду!

Маршан поднялся, застегнул рубашку и штаны. В следующую секунду он направился к мольберту и сел, глядя на нее.

Джульетта потянулась за платьем, но он твердо возразил:

– Подожди.

Хотя они занимались многими интимными вещами, в идее обнаженного портрета было нечто слишком публичное. Нельзя было изображать их тайные отношения на холсте.

– Не стоит, – запротестовала Джульетта. – Мы не можем…

Маршан развернул ее так, чтобы голова изящно опускалась вниз; так, чтобы Джульетта легла в той позе, которую он хотел изобразить. Рисуя, он смотрел на нее, но она больше ни разу не потянулась за платьем.

Пусть Джульетта и верила в его намерение уехать с ней в Париж, часть ее жаждала получить некое материальное доказательство их любви.

За неделю Маршан закончил картину и назвал ее «Джульетта». Когда он наконец показал рисунок, Джульетта осознала, что картина буквально кричала об интимных отношениях художника и модели. Изображенная с редким мастерством, девушка на картине не имела ничего общего с типичными Маршановскими моделями с алебастровой кожей. Кожа нарисованной Джульетты раскраснелась, интимная поза и крупный план намекали на недавнюю пылкую любовь и сладкую усталость. При помощи пигмента и бумаги Маршан отчетливо уловил страсть Джульетты к нему. Модель не просто смотрела на художника – она его знала. Мастер сумел запечатлеть на холсте чистейший образ желания.

На следующее утро, когда Джульетта пила чай, она вдруг ощутила некий забавный привкус. Поднеся чашку к носу, она почувствовала характерный намек на жженую корицу. Зелье, которое готовила ее мать.

Поставив чашку, Джульетта уставилась на напиток. Спустя мгновение она услышала вдалеке шелест маминой пышной юбки.

– Пей чай, – велела мать, с ходу приступив к шинковке картофеля. – Ты выглядишь бледной. Чай придаст щекам цвет. Этим летом ты бываешь на улице куда реже обычного.

Когда мать вышла, чтобы выбросить картофельные очистки, Джульетта поспешно вылила чай в водосток и вернулась на место с пустой чашкой.

Мать раскраснелась от работы по кухне.

– Сегодня мы ужинаем у Бюссонов. Мы с мадам Бюссон решили устроить встречу тебе и их мальчику. Пора вам познакомиться.

Джульетта уставилась в пустую кружку. Очевидно, мать надеялась, что зелье усилит привязанность дочери к мальчику Бюссону.

В тот вечер за ужином Джульетта сидела за столом напротив Мишеля Бюссона, который, похоже, не совсем понимал, что за сделку они заключают через год. Вместо этого он без умолку болтал об охоте и олене, которого убил прошлой осенью. В столовой на всеобщее обозрение были выставлены головы убитых Мишелем животных, включая голову конкретного оленя, о котором только что шла речь. Пока он жевал, худые руки неуклюже орудовали приборами; во время ужина Мишель не обращал на Джульетту никакого внимания. Зная, какие отношения связывали ее с Маршаном, ее чуть не вырвало от одной мысли, что в следующем году она должна будет выйти замуж за этого мальчика.

После ужина Джульетта отпросилась немного подышать воздухом. Наслаждаясь запахом цветущей лаванды с полей Бюссонов, она увидела свет в доме Маршана. Джульетта знала, что теперь точно не сможет остаться в Шаллане. Уже на этой неделе она сбежит с Маршаном в Париж. Она собиралась вернуться в дом, когда вдруг увидела Мишеля Бюссона. Он стоял в дверном проеме и пристально наблюдал за ней. Джульетта хотела пройти мимо, но он преградил ей путь, схватил за руку, болезненно ущипнув кожу, и притянул к себе.

– Ты смотришь на меня свысока, а, девочка? – отчеканил Мишель. – Я по глазам читаю. Запомни одно: свысока смотреть буду я. Как только мы поженимся, я буду владеть тобой.

Глаза Джульетты расширились от ужаса.

Почувствовав ее страх, Бюссон расплылся в улыбке.

– Эта договоренность, которую заключили наши родители… Дурочка, ты хоть знаешь, что это значит? – Своими худыми, но удивительно сильными руками он схватил ее за талию, притянул к себе и сжал руками бедра. – Ты будешь принадлежать мне. И не стоит заблуждаться на мой счет. Я добрячком не буду.

Бюссон оттолкнул Джульетту, и девушка растянулась на каменной ступеньке прямо перед ним. Пройдя мимо, Мишель перешагнул через нее и направился обратно в дом.

Джульетта поднялась на окровавленные ноги и похромала к двери. Ввалившись в дом, она обнаружила Мишеля, безмятежно сидящего в гостиной вместе с родителями. Все взгляды в комнате обратились на нее.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – Мать поднялась со стула и подбежала к Джульетте. – Простите, мне ужасно неловко…

Мишель посмотрел на Джульетту с вызовом в глазах:

– О, Джульетта, неужели ты упала с верхней ступеньки? Она у нас коварная.

– Да, – согласилась мать. – Видимо, упала. – Она крепко держала дочь за руку. – Джульетта бывает очень неуклюжей.

Повернувшись к отцу Джульетты, мать предложила отвести дочь домой.

Джульетта видела, как родители переглянулись. В тот момент мадам Бюссон как раз толкнула дверь кладовой, держа в руках поднос с пирожными и сыром, но застыла, увидев Джульетту и ее мать.

– Святые угодники! Что…

– Джульетта споткнулась на верхней ступеньке, – вмешался Мишель. – Правда, Джульетта? – Он не сводил с нее бледных глаз, мешая поведать другую версию событий.

– Какой ужас, – мадам Бюссон покачала головой. – Наша младшенькая все время там падает, да, Мишель?

– Все верно, мама. – Мишель встал и забрал поднос из рук матери. – Отнесу на кухню.

Джульетта бросила взгляд на младшую дочь Бюссонов, и та печально взглянула на нее в ответ.

Мадам Бюссон сияла от счастья, гладя сына по волосам.

– Он такой внимательный мальчик.

– Мы отведем ее домой, – вмешалась мать Джульетты. – Примите мои извинения, мадам Бюссон.

– Не нужно извинений, Тереза. Я заверну для вас пирожные. – Мадам Бюссон улыбнулась Джульетте, а затем заметила ее окровавленные колени. – Нужно вымыть ей ноги.

– В этом нет необходимости, – заверила мать. – Не хочу доставлять вам лишнее беспокойство. Я сама помою.

Получив коробку с пирожными, Джульетта и родители направились через поле к дому. Отец Джульетты поддерживал дочь, пока та отчаянно хромала.

– Похоже, она подвернула лодыжку, – предположил отец, в конце концов просто подхватив Джульетту на руки. – Смотри-ка, ты уже не такая легкая, как в детстве.

Джульетта прислонилась к нему головой, чувствуя его тепло.

– Она выставила нас дураками, – рявкнула мать, как только они отошли от дома Бюссонов достаточно далеко. – Они, верно, думают, что женят сына на слабоумной!

– Может… – начал отец Джульетты, но мать тут же перебила его.

– Нам нужен этот брак, Джульетта. – Тереза остановилась перед мужем, преградив ему путь; ее каштановые с проседью волосы выбились из пучка, обрамляя лицо растрепанными прядями. – Ты понимаешь меня? Тебе нужно выйти замуж за Мишеля Бюссона.

– Довольно, Тереза. – Отец редко повышал голос на мать, но что-то в ее поведении заставило его руки напрячься. Джульетта прильнула к нему.

Мать повернулась к отцу с ослепительным презрением; Джульетта и не подозревала, что она на такое способна.

– Ты сам знаешь, зачем ей нужен брак.

Отец направился вверх по холму, не обращая внимания на жену.

– Знаю, но это не значит, что я обязан его одобрять.

Чувствуя, что отец на ее стороне, Джульетта собралась было рассказать о жестокости Мишеля, но вдруг передумала. Ей нужно было получше проработать план действий, поэтому пока она просто кивнула.

– Прости меня, мама.

На следующее утро Джульетта спустилась вниз и обнаружила, что в кухне никого нет. Обрадовавшись, что ей не придется отпрашиваться у матери, она, хромая, поднялась на холм к дому Маршана. У Маршана были деньги. Он обязательно поможет ее семье, чтобы они не потеряли ферму.

Подойдя к студии художника, Джульетта услышала крики. И эти два голоса были ей слишком знакомы.

– Она ребенок! – кричала ее мать. – Что вы наделали?

Голос Маршана был таким напряженным, каким Джульетта никогда раньше его не слышала. Он плакал.

– Нет, прошу вас, не забирайте картину!

– Вы ее растлили! Вы понятия не имеете, что натворили! Я не хочу свидетельств этого позора! Я все сожгу! Вы меня слышите? Убирайтесь отсюда! Возвращайтесь в Париж! Я хочу, чтобы все ее картины были уничтожены. Вы больше никогда не увидите мою дочь. Вы меня поняли?

– Прошу вас! Я сделаю все, что пожелаете, только не забирайте картину…

Джульетта стояла в дверях. Она слышала, как трещит и рвется холст. Наконец на улицу выскочила мать, держа в руках полотно с обнаженной дочерью.

– Уйди с дороги, – прошипела она, посмотрев на Джульетту. Перевела взгляд ниже, на ее живот.

Закрыв глаза, прошептала:

– О, Джульетта. Что же ты наделала…

Лицо ее омрачилось. Собравшись с мыслями, женщина прошла мимо дочери, с трудом удерживая широкий холст в руках. Спустившись с холма, повернулась к ней.

– Он никогда бы не забрал тебя с собой. Ну же, спроси его сама. Какая же ты дурочка…

Зайдя в студию, Джульетта обнаружила, что Маршан сидит на каменном полу перед кушеткой, обхватив голову руками. Его окружали рамы с разорванными полотнами, на всех – различные формы образа Джульетты.

Ее голос остался на удивление спокойным, учитывая драматичность момента.

– Она права? Ты не собирался забрать меня с собой?

– Это ложь, – сказал Маршан. Лицо его покраснело, опухло. – Твоя мать – лгунья. Я хотел забрать тебя. Хотел. Я собирался послать за тобой.

Казалось, он пытается убедить самого себя. О, как же Джульетта хотела ему верить.

– Ты не понимаешь.

– Чего не понимаю?

Но он лишь снова обхватил голову руками и покачал головой.

– Ступай домой, Джульетта. Просто уходи. Когда придет время, я за тобой вернусь.

Глава 9

Хелен Ламберт

Вашингтон, 26 мая 2012 года

– Что за чертовщина?!

Я подскочила в кровати. Как только ноги коснулись пола, вылетела из спальни в ванную комнату, чтобы рассмотреть в зеркале собственное лицо. В отражении меня встретили привычные медно-рыжие волосы, струившиеся по спине спутанными локонами.

Слава богу, я снова Хелен Ламберт.

Когда эта мысль пришла мне в голову, я рассмеялась и положила голову на раковину, чтобы удержать равновесие.

– Может, у тебя опухоль мозга? – спросила я у своего отражения.

Пока сцена с Маршаном оставалась свежа в памяти, я решила позвонить Люку. Настало время признать истину: со мной происходит что-то неладное и… неестественное. Сны были не просто снами.

Видимо, мой голос слишком дрожал, потому что Люк Варнер тотчас предложил приехать.

Была суббота, и мне повезло, что мысли о работе не докучали. Тем более что после интервью с Хиткоутом все жаждали со мной пообщаться. За это время мне на голосовую почту поступило двадцать шесть сообщений, и я до сих пор их не прослушала. Просмотрев новости, я увидела, что бывшая сотрудница Хиткоута, которая отдала на усыновление собственного ребенка, сделала заявление с просьбой о конфиденциальности, но не более того. Я вздохнула и выключила телефон и телевизор.

Люк подъехал на черном «Рендж Ровере». На носу его сидели дизайнерские очки; на заднем сиденье автомобиля стояли два пакета с продуктами. Как только он зашел в дом, я удивленно приподняла бровь.

– Ты умеешь готовить?

– Еще как. – Войдя на кухню, он сразу принялся открывать дверцы, вытаскивать продукты из пакетов и раскладывать их на столешнице. Порывшись в нескольких ящиках, Варнер вдруг озадачился: – У тебя есть венчик?

В тот момент я была занята просмотром почты.

– Прости, у меня отобрали его при разводе. Роджер обожает кухонную утварь. И вообще, у кого в наши дни есть венчик? – Я полезла в ближайший ящик и вытащила оттуда вилку.

Сначала Варнер замешкался, но все-таки принял ее из моих рук, изучив, как некий доисторический инструмент. Вскоре Люк уже резал продукты и кидал их на сковороду, наполняя кухню потрясающим ароматом.

– Что это? – Я заглянула в посудину.

– Чеснок и масло белого трюфеля.

Варнер вынырнул из недр моего посудного шкафчика с разделочной доской в руках. Он резал овощи, бросал их в другую сковороду и переворачивал с ловкостью профессионального повара.

– Где ты научился готовить?

Люк пожал плечами.

– Я всегда умел. Это одна из немногих вещей, которые мне нравятся в этом мире.

– А что еще нравится?

– Ну, это личное. – Варнер сверкнул улыбкой, обнажив совершенно ровные и белые зубы.

– Мы ходили на свидание, если ты помнишь. К твоему сведению, на первом свидании как раз обсуждают готовку, а не убийства людей или знакомство столетней давности.

– Если ты помнишь, на первом свидании ты от меня сбежала. – Он встряхнул горячую сковороду. – А я только собирался рассказать о своих кулинарных талантах.

– У тебя есть другие хобби, кроме убийства людей?

– Есть вещи, которые мне нравятся, – сказал он, явно решив сменить тему. – Я люблю воду. Океан. Я бы хотел однажды заняться серфингом.

– Скукотища. – Я притворно зевнула. – Кто не любит океан?

– Многие, – заверил он.

– Я таких не знаю. – Я подогнула ноги под стул и наклонилась ближе. – Даю еще одну попытку.

– Я люблю искусство.

– Только не это, – простонала я.

– Я его продаю, – сказал Люк, посмеиваясь. – Не коллекционирую.

На мгновение я задумалась, что ему ответить. Казалось, он читал мои мысли.

– Так что за сон тебе приснился?

– Я снова видела Джульетту.

– И?

– Мне кажется, я могла быть ею.

Люк Варнер повернулся и облокотился на столешницу. На нем была черная футболка и выцветшие джинсы. Ранее, когда он нес пакеты, я заметила линию мускулов на его руке.

– В самом деле? И ты больше не будешь называть меня сумасшедшим?

– О, твоего сумасшествия это не отменяет. – Я вертела в руках носок, чтобы не поднимать глаза. – Но во сне все было именно так, как ты предсказывал. Даже мне придется признать, что происходит нечто странное. Эта девушка из моего сна, Джульетта… Мне кажется, что она – это я.

– Все они уникальны. Все они разные, но являются частью тебя. – Люк прошелся по кухне, вернулся к плите и разбил яйца в миску, прежде чем добавить их в сковороду. Я увидела свежий багет, выглядывающий из оставшейся сумки.

– Сколько нас?

– Ну, есть ты.

– Это понятно.

– Еще есть Нора и Сандра. Их ты тоже увидишь.

– Значит, нас четверо?

Он кивнул.

– Если предположить, что это не безумие… Мы все одинаковые?

Варнер замешкался. Мне показалось, на этот вопрос он отвечать не желал, но я настояла:

– Когда мы встретились в «Софителе», ты сказал, что отдаешь предпочтение Норе.

– Я дурачился, – сказал Варнер, прервав свой кулинарный мастер-класс. – Я нервничаю, когда мы встречаемся спустя долгое время. Нора, однако, была для меня особенной.

– Не Джульетта? – Я чувствовала странную близость с Джульеттой.

Он не ответил.

– И не Сандра?

Люк задумался над вопросом, одновременно приподнимая лопаткой края омлета. Потом повернулся ко мне:

– Я подвел Джульетту.

– Каким образом?

Люк медленно подошел ближе и указал на мой лоб.

– У тебя, моя дорогая, есть ответ. В… твоей… голове.

– Ты можешь сэкономить мне время и силы.

Варнер выглядел расстроенным, рассеянным.

– Я давненько не думал о Сандре. – Когда он говорил о ней, в его голосе пробивался намек на тоску. – Чтобы ответить на вопрос, мне придется признать, что вы очень похожи, но каждая из твоих версий выросла при разных обстоятельствах, в разное время…

– Сколько времени прошло?

Задав вопрос, я вздрогнула. Неужели я действительно ему поверила?

– В этот раз? Сорок один год.

– Получается, это был…

– Тысяча девятьсот семьдесят первый.

Взглянув на меня, он схватил бумажное полотенце. Прижав его к моему носу, провел меня в спальню, где усадил на кровать, заставив задрать подбородок.

– У тебя снова начинается кровотечение. Тебе становится плохо. Пора отдохнуть.

– Кровотечения так и будут повторяться?

– Да. – Варнер выглядел обеспокоенным. – То, что ты переживаешь, нельзя назвать естественным процессом. Ты проживаешь несколько жизней за короткий промежуток времени. Обычно его у тебя больше.

– Ты все время так говоришь. – Я запрокинула голову. – Со мной все будет в порядке?

Люк не ответил. Лишь пригладил мои волосы, и я осознала, что никто не трогал меня так со времен Роджера.

Люк наклонился и поцеловал меня в лоб:

– Просто ложись и отдохни. Я принесу тебе завтрак.

Спустя несколько минут он вернулся с тарелкой великолепной еды: омлет с сыром «Грюйер», зеленый салат и картофельные оладьи.

– Черт! Выглядит аппетитно.

Пока я ела, он присел на кровать рядом со мной:

– Так на чем вы с Джульеттой остановились?

Я положила окровавленное полотенце на тумбочку и сфокусировала взгляд на тарелке. Казалось, я пересказываю сюжет какого-то эпического романа.

– Мать Джульетты узнала о Маршане. – Взглянув на Люка, я заметила в его лице смесь беспокойства и фамильярности. – Если ты не сумасшедший и вся эта история правдива, сколько же раз ты готовил мне завтрак?

– Слишком много, чтобы можно было сосчитать.

– Очень вкусно. Мне нравится. – Я посмотрела в полупустую тарелку.

– Знаю. Тебе всегда нравилось. Во всех прошлых жизнях.

Люк повернулся, чтобы уйти, и я коснулась его руки.

– Не уходи.

– Я буду на кухне, – сказал он. – Скоро вернусь.

Прежде чем выйти из комнаты, Люк оглянулся как будто с сожалением.

– В чем дело? – спросила я.

– Ни в чем. – Он печально улыбнулся. – Просто я никогда не устаю смотреть на тебя, вот и все.

Я слышала скрип досок, пока он шел по коридору. Спустя несколько минут Люк Варнер вернулся, уселся на кровать рядом со мной и стал наблюдать, как я ем. Затем притянул меня к себе и свернулся рядом. Я слышала, как тикают часы рядом с моей кроватью, а затем комната озарилась светом, точно экран телевизора, показывающий белый шум. Спустя мгновение наступила тьма.

Глава 10

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Джульетта никогда не видела свою мать работающей в таком остервенении, в каком та пребывала сейчас.

Когда Джульетта зашла в кухню, всхлипывания рвались из глубин ее живота. Разъяренная разговором с Маршаном, мать расхаживала по комнате взад-вперед, хватая бутылки с подоконника, но тотчас подбежала к дочери и схватила ее за плечи.

– Ты никому не расскажешь об этом, слышишь?

– Я люблю его!

Мать сильно ударила ее по лицу.

– Ты дурочка, дитя мое. Пора тебе поумнеть.

Пошатываясь, Джульетта схватилась за горящую от боли щеку.

Лицо матери осталось холодным, неумолимым.

– Твоя глупость всех нас подвергла опасности.

– Я не понимаю…

Мать покачала головой.

– Non.[14] Я исправлю это. – Одним быстрым движением мать откинула кухонный коврик и открыла люк, который Джульетта никогда раньше не видела. – Помоги мне.

Джульетта придержала тяжелую деревянную дверь, а мать тем временем спустилась в подвал и вернулась с тремя черными свечами, склянками с кровью и гигантской кожаной книгой.

То, что пряталось под полом, отличалось от любовных зелий и трав, хранящихся в кухне. За этой секретной дверью скрывалась иная магия.

– Что ты собираешься делать? – Джульетта держала кувшины и свечу, пока мать вылезала из подпола.

– Мне потребуется помощь.

Мать держала книгу в потрепанной кожаной обложке; раньше Джульетта такую не видела. Заглянув через плечо матери, Джульетта заметила изображения луны и странные имена, которые она не узнавала. Палец матери задержался на одном имени – экзотическом «Альтаказур». Измельчая травы пестиком и ступкой, она заходила по комнате, чтобы в конце концов налить полученную смесь в хрустальную миску с водой. Слегка напевая, мать повращала миску над головой; пока та двигалась, Джульетта уловила шлейф шафрана, гвоздики и корицы.

Поместив черные свечи в маленькую хрустальную чашу, мать полила их кровью из склянок.

– Дай мне руку.

Джульетта покорно протянула руку; прежде чем она успела запротестовать, мать порезала ей палец и окропила кровью каждую свечу. Джульетта сморщилась.

– У тебя есть его вещь? Что-нибудь, к чему он прикасался?

Джульетта не ответила, и мать нетерпеливо вздохнула:

– Ты меня слышала? – Волосы женщины выпали из аккуратного пучка, и длинные пряди спадали на вспотевшую спину и лоб.

Кивнув, Джульетта поднялась наверх и принесла подарок Маршана – нарисованный Париж.

Выхватив картину из ее рук, мать повертела холст в руках.

– Он подарил тебе это?

Джульетта снова кивнула.

– Он нарисовал ее на мой день рождения.

Мать с жалостью посмотрела на дочь. Затем вынула из кармана декоративный нож и прорезала холст. Начала она с места, где Маршан подписал свою работу; отрезав его имя, она поднесла кусочек холста к свече.

Масляные краски на картине быстро загорелись, и, пока холст полыхал, Джульетта наблюдала за тлеющим изображением Парижа. Пейзаж изгибался, искривлялся, изувеченный пламенем. Это был Париж Маршана, хотя мать утверждала, что художник не собирался брать Джульетту с собой. Но девушка чувствовала, что мать ошибается. Маршан любит ее. Он обязательно за ней вернется.

Когда наступила ночь и отец, братья и сестры заснули, мать пробудила Джульетту от беспокойного сна и отвела за руку в кухню. В темной, холодной, сырой комнате царила глухая тишина. К удивлению Джульетты, кухня подверглась изменениям: стол отодвинули к стене, а на его месте появился нарисованный мелом гигантский круг. Внутри круга белела звезда; линии выглядели безупречными, как будто мать провела их по линейке. На вершине звезды, расположенные внутри круга рядом с хрустальной чашей, горели три черных свечи.

Выйдя на свет, Джульетта испуганно уставилась на мать, вырядившуюся в странную просторную фиолетовую мантию. Лицо ее было выкрашено в белый цвет, как у карнавального клоуна, но в этом образе не было ничего веселого. В плаще было что-то зловещее, и Джульетте захотелось убежать. Однако стоило ей повернуться, как мать схватила ее за руку с силой, которой Джульетта от нее не ожидала.

– Ты должна наблюдать. Он просит об этом.

Джульетта не знала, о ком она говорит, но чувствовала, что лучше не спорить. Она надеялась, что отец или Дельфина спустятся и спасут ее от этой мрачной сцены, однако семья спала крепко – слишком крепко. Джульетта решила, что мать за ужином добавила им что-нибудь в чай.

– Садись. – Мать указала внутрь мелового круга.

Джульетта перешагнула грубые меловые линии; воздух в круге был заметно теплее, чем за его пределами. Прохладный ветерок, дующий из-под двери, казалось, останавливался на границе круга; проведя рукой вдоль белой линии, Джульетта ощутила заметное изменение температуры. Мать, дернув за ночную рубашку Джульетты, стянула ту на пол. Затем она принялась наносить зловонную коричневую пасту на лицо дочери, на ее грудь, живот и ноги, отбивая руки девушки, когда та пыталась стереть с себя эту мерзость. Джульетта чуть не задохнулась, когда в нос ударил запах гвоздики и земли. Сидя в кругу на ночной рубашке, Джульетта обняла себя руками; на ней не было ничего, кроме едкой коричневой пасты.

– Я замерзла, – прошептала Джульетта.

Не обращая на нее внимания, мать опустилась на колени у линии круга, собрав накидкой меловую пыль. Она скользнула вперед по полу и легла лицом вниз на половицы, прижавшись лбом к деревянной доске. Мать тихонько запела, и Джульетта почувствовала, как дернулся ее живот; затем его пронзила острая боль. Боль пульсировала, точно сердцебиение, становясь все сильнее и сильнее. Задыхаясь, Джульетта схватилась за живот, который казался твердым, горячим. Пение матери становилось быстрее, и девушка почувствовала стекающую под ноги на ночную рубашку теплую жидкость. Кровь. Джульетта опустилась на колени, чтобы коснуться багряной лужи, но отдернула руку, когда мать запела странным высоким тоном. Спустя несколько минут голос стал зловещим; свечи замерцали быстрее в такт песне; воск быстро таял, растекаясь как лава.

Джульетта испугалась. Это была жуткая сцена, и женщина на полу не выглядела как ее мать. Фигура в фиолетовом, лежащая лицом вниз, начала сильно дергаться. Джульетта попыталась встать, но обнаружила, что ноги не слушаются ее. Словно почувствовав ее желание сбежать, женщина протянула руку, чтобы сжать голую лодыжку Джульетты. Тело девушки затряслось в конвульсиях; она упала на пол рядом с матерью, выкатилась из круга на холод и скорчилась от жгучей боли в животе.

Мать поднялась с пола, как будто очнувшись от глубокого сна, и с отвращением взглянула на лужу гранатовой крови.

– Ты ждала ребенка. Ребенка Маршана. Но теперь его нет.

Вскрикнув, Джульетта коснулась своего живота. Густая коричневая паста начала рассыпаться по мере высыхания. Пульсация прекратилась, острую боль сменила тупая. Девушка села, глядя на испорченную, окровавленную ночную рубашку.

– Мы это сожжем, – объявила мать, будто читая ее мысли. – Возвращайся в круг.

Джульетта осторожно скользнула обратно. Ноги ее задрожали, и на мгновение она почувствовала, как боль начала угасать, как только ее тело вновь оказалось за меловой чертой. Мать смотрела на дочь с пустым выражением лица, даже с презрением.

Женщина возобновила пение. Через окно кухни Джульетта видела сияющую полную луну, льющую свет внутрь круга. Свечи до сих пор горели в наполненных кровью чашах. Когда они догорели до жидкости, кровь забурлила, закипела, а затем заструилась на деревянный пол, остановившись у меловой линии. Мать Джульетты вскрикнула, когда распахнулась дверь. Плотный влажный туман просачивался внутрь, сгущаясь и обретая форму. От представшего зрелища Джульетта взвизгнула. Прямо перед ней стоял дергающийся скелет рогатой козы, пытающейся встать на задние ноги. Страшное существо то материализовывалось, то исчезало, точно пыталось найти опору, но в конце концов встало перед матерью Джульетты. Казалось, между ними состоялся разговор, за которым последовало согласие женщины. Внезапно раздался щелчок, и челюсти матери сломались. Рот открылся до нечеловеческих размеров, позволив скелету козы, который, казалось, превратился в твердую массу, войти в женское горло. Джульетта почувствовала, как во рту ее разливается желчь. Даже в круге она ощутила холод, который окутал ее тело, словно одеяло.

Внезапно мать упала на колени, и челюсти с новым щелчком встали на место. Женщина поспешно прикоснулась к лицу, будто желая убедиться, что все черты на месте.

– Мы закончили, – раздался голос, не принадлежащий ее матери.

Женщина встала, но тут же споткнулась, будто тело ее превратилось в плохо сидящий костюм. Пока она заторможенно шагала к лестнице, колени ее разъезжались, а фиолетовая накидка волочилась по полу позади. Существо поднялось по лестнице, оставив нагую Джульетту в одиночестве на полу внутри круга. Пока догорали свечи, рвота медленно высыхала на ее бедрах.

Джульетта вскочила и подняла пропитанную кровью ночную рубашку. Не теряя времени, она поковыляла к кухонной раковине, чтобы смыть с тела коричневую мазь. При помощи грубой щетки Джульетта стряхнула с себя большую ее часть, после чего завернулась в окровавленную холодную одежду. Прежде чем закрыть дверь, Джульетта задула свечи и посмотрела на книгу из коричневой кожи с изысканным золотым и фиолетовым тиснением. Она потянулась, чтобы прикоснуться к переплету, но вдруг отдернула руку. Недавнее зрелище не на шутку ее напугало, и Джульетта не могла избавиться от ощущения, что все произошло по вине этой книги. Взглянув на гравюру на обложке, девушка увидела символ – то самое козлоподобное существо, которое явилось на кухню.

Джульетта тихонько поднялась по лестнице в спальню, свернула ночную рубашку в клубок и спрятала за кровать. Дельфина крепко спала. Дрожа, Джульетта сменила рубашку и забралась в теплую постель, однако, несмотря на тяжесть одеял, холод не покидал ее, а запах гвоздики как будто въелся в кожу. Едкий запах остался единственным напоминанием о том, что все увиденное произошло наяву. Хотя она могла обнять Дельфину, чтобы согреться, она не смела прикасаться к сестре. Этот озноб не был нормальным; случившееся на кухне не было нормальным. Ее мать не была нормальной. Если раньше Джульетта и задавалась вопросом о прошлом Терезы, теперь она не сомневалась, какие секреты та утаивала от собственной семьи. В ту ночь в их дом пригласили дьявола. В этом Джульетта была уверена.

Поутру, когда Джульетта проснулась, кухня была чистой. От мелового круга, кожаной книги, черной свечи и крови не осталось и следа. Отец Джульетты прошел в дверь с обеспокоенным взглядом. Это был добрый мужчина с большим лицом и широким носом, однако сегодня лицо его пылало.

– Твоя мать, – произнес отец. – Она заболела.

Проследовав в спальню, Джульетта обнаружила, что мать лежит в постели. Пока Джульетта не могла избавиться от холода, одежда матери, напротив, была пропитана жарким потом. Белки ее глаз стали кроваво-красными.

Заметив дочь, мать улыбнулась.

– Врач будет ее навещать, – сообщил отец. – Правда в том, что он не знает причину недуга. Думает, что это чума, и вам, детям, не следует здесь находиться. Но мать хотела видеть тебя. – Он повернулся к двери. – Только тебя.

Джульетта кивнула. Она была уверена, что мать свалила не чума и не какой-либо другой земной недуг.

– Дельфине и Марселю сюда нельзя, – добавил отец, прежде чем его тяжелые шаги удалились вниз по лестнице.

Как только отец вышел из комнаты, мать Джульетты улыбнулась.

– Дело сделано.

Джульетта заметила синяки вокруг ее подбородка, – там, где сломалась челюсть, чтобы существо залезло ей в рот. В остальном о ночном происшествии больше ничто не напоминало. Джульетта не могла на нее смотреть; белки маминых глаз почти полностью заволокло красным.

– Я знаю, Maman[15]. – Джульетта заплакала. – Ты из-за меня заболела? Из-за того, что мы делали прошлой ночью? – Джульетта не знала, кем была женщина, которую она видела прошлой ночью, но женщина, лежащая перед ней, вновь была ее матерью. – Это я виновата.

Мама покачала головой.

– Нет. Нет, Джульетта, я поправлюсь. Вот увидишь. Но ты должна меня выслушать. Времени у нас нет. Через несколько дней тебе придет письмо, и ты должна сделать все так, как в нем говорится. Как он говорит. Поняла меня?

– Кто «он»? – Джульетта боялась, что речь о монстре из кожаной книги.

– Просто выслушай его. Он тебя защитит.

– Защитит от чего? – Джульетта погладила мать по лбу, но та, казалось, не заметила этого. – От чего меня нужно защищать? Я ничего не понимаю, мама.

– Я не вижу тебя, Джульетта. Ты меня поняла? Скажи это!

– Я поняла, – солгала Джульетта. – Придет письмо, – повторила она. – Я сделаю все, что в нем говорится. – Джульетта зарыдала. – Прости меня! Это все я виновата. Я сделала это с тобой. Я сделала это с нашей семьей.

– Нет. Ты не виновата. Тебе нельзя было рожать ребенка, Джульетта. Это слишком опасно. – Женщина улыбнулась. – Во всем виноват Маршан, но он за это заплатит. Вся эта чушь с картинами… Ты не была бы в безопасности. – Женщина изо всех сил пыталась дышать, но все же выдавила прерывистые слова: – Я их все уничтожила. Делай, как скажет мужчина. Я слишком много работала, чтобы обеспечить твою безопасность.

– Но я была в безопасности, Maman.

Женщина покачала головой.

– Нет. Он слишком опасен. Слишком…

– Я не понимаю, – прошептала Джульетта, но мать затихла.

Она имела в виду Маршана? Джульетта держала мать за руку, пока не услышала стон, затем – хрип, а затем – жуткую тишину, которую нарушал только ветер, что колыхал оконные ставни.

Поскольку врач не был уверен, что это не чума, останки Терезы сожгли и закопали. Спустя неделю, убедившись, что в доме ЛаКомптов никто не заболел, доктор разрешил семье покидать ферму. Истосковавшись по Маршану, Джульетта поднялась на холм в его студию, но обнаружила, что та пуста – не так, как раньше, когда на кушетке лежали покрывала. На этот раз все было вычищено, что не могло ее не напугать.

Джульетта вошла во двор и обнаружила, что горничная, которая обычно заботилась о Марселе, подметает мостовую.

– Месье Маршан уехал в Париж неделю назад. Его жена и ребенок умерли при родах. Он продает этот дом.

– Он что-нибудь мне оставил? Может, письмо?

Служанка покачала головой, повернулась и направилась на кухню, плотно закрыв дверь.

В куче пепла Джульетта заметила незаконченные наброски обнаженной себя. Она думала о том, чтобы вытащить и спасти их, но она потеряла столько всего за столь короткое время, что один взгляд на них причинял боль. Поэтому Джульетта просто оставила их лежать, как мусор.

Наступила ночь, и Джульетта поняла, что отец не принес воду. Взяв ведро, она направилась к колодцу; полная луна освещала ей путь. Отец не знал, что такие вещи, как вода, необходимы для работы дома.

Спускаясь к колодцу, Джульетта слышала обнадеживающее кудахтанье кур во дворе. Она думала о Маршане. Ощущение его прикосновений до сих пор жгло кожу. Чувствуя слабость в ногах, она перестала накачивать воду. На нее нахлынули слезы. Что теперь будет с семьей?

Внезапный треск палок и рывок за платье вернули Джульетту в реальность. Кто-то резко развернул ее и швырнул на землю. Задыхаясь, Джульетта подняла глаза и увидела над собой Мишеля Бюссона и еще одного мальчишку.

– Это и есть та шлюха, которая станет твоей женой? – выпалил тот, что был ей незнаком.

Мишель, опустившись на колени, схватил Джульетту за волосы.

– Мы нашли картины – те, что в доме художника. Горничная пыталась их сжечь, но мы вытащили их из огня. Смотри!

Джульетта заметила наброски, разбросанные по земле позади них. Почти все они обгорели, но одна лишь мысль, что Мишель видел то, что происходило между ней и Маршаном, вызывала отвращение. В свете луны Джульетта могла видеть розовый цвет, который Маршан выбрал для ее кожи.

– Похоже, ей нравится обнажаться, – хмыкнул другой мальчик.

Фыркнув, Мишель зажал ее рот рукой и сорвал платье. Джульетта успела вскрикнуть, но Бюссон засунул часть платья ей в рот и забрался сверху. Пока он расстегивал грязные рабочие штаны, другой мальчик держал ее руки над головой. Мишель кончил через несколько секунд; казалось, он торопился, будто это занятие докучало ему. Джульетта в душе обрадовалась, что на том муки прекратились. Она вполне могла пережить случившееся.

Внезапный удар по лицу вернул ее в реальность, – и Мишель прижал ее к земле, чтобы другой мальчик мог занять его место. Он уделил Джульетте куда больше времени и будто наслаждался ее болью, пока его бедра с силой ударялись о ее.

– Ударь ее, – велел мальчик Мишелю, прежде чем закончить. – За оскорбление тебя и твоей семьи!

Когда все закончилось и мальчикам наскучила добыча, Джульетта свернулась калачиком, надеясь, что они оставят ее в покое, понимая, что не может даже заплакать. Она чувствовала, как по ногам и голове стекает теплая жидкость, и знала, что делали мальчики, стоя над ней. Джульетта не открывала глаз, как будто это могло сделать происходящее менее реальным, могло помочь ей забыть, что они мочатся на нее. Ей очень нужно было забыть эту ночь.

– Расскажешь кому-нибудь, и мы позаботимся, чтобы все увидели картины, – гаркнул Мишель, застегивая брюки. Он наклонился ближе, и Джульетта почувствовала плевок. – Не волнуйся, маленькая шлюха, я все равно женюсь на тебе. Вот только мое отношение к тебе никогда не изменится. – Он приподнял ее голову за волосы. – Поняла меня?

Поскольку платье по-прежнему находилось во рту, Джульетте оставалось только кивнуть. Мишель отпустил ее, и голова Джульетты сильно ударилась о землю.

Мальчики, собрав картины, направились обратно к дому Бюссонов – Джульетта слышала, как мать Мишеля позвала его. Джульетта слышала, как они насвистывают на ходу, и не двигалась с места, пока этот свист не растворился в ночи. Она понимала, что не может рассказать об этом отцу. Что он мог сделать? Бюссонам принадлежала земля, которую он возделывал. Они никогда не поверят ей. Никогда.

Накачав воду из колодца, Джульетта обтерлась рваным платьем, пока не стала совершенно чистой. Она вылила воду себе на голову, чтобы избавиться от запаха мальчишек и мочи, а затем закуталась в платье и похромала домой.

Вернувшись под родную крышу, Джульетта залезла в кровать к Дельфине и разрыдалась. Даже спустя неделю после смерти матери Джульетта не могла избавиться от холода, который, казалось, проник в глубины ее тела. Никакое количество одеял, никакое тепло маленького тела сестры не могли уменьшить тупую боль этого холода.

На следующее утро лицо Джульетты выглядело не так плохо, как она боялась. Она сказала Дельфине, что упала, и сестра поверила в эту историю. Отец Джульетты уже ушел в поле, а с наступлением темноты он наверняка не заметит красных отметин на теле дочери.

Сегодня Джульетта решила научить Дельфину ходить за водой. Ввиду своих травм она сомневалась, что сможет добраться до колодца. Кроме того, после вчерашней ночи ей совершенно не хотелось туда ходить. Дельфина принесет полведра – это маленькой девочке вполне по силам.

Открыв дверь кухни, Джульетта обнаружила на земле конверт, подсунутый в щель в полу. Она огляделась, но никого не увидела. Конверт выглядел тяжелым, дорогим и был адресован мадемуазель Джульетте ЛаКомпт. Имя написали завитками, которые делали буквы похожими на произведения искусства. Под кремовой бумагой девушка разглядела водяной знак. Джульетта сломала восковую печать, надеясь увидеть послание от Маршана. Это было то самое письмо, о котором упоминала мама. Затаив дыхание, Джульетта вытащила листок, молясь, чтобы Маршан все-таки послал за ней. Однако прочтенное не на шутку ее озадачило:

Уважаемая мадемуазель ЛаКомпт!

В ответ на ваш запрос о приеме на работу месье Люсьен Варнье с XX бульвара Сен-Жермен, Париж, предлагает должность горничной. В оплату входит проживание плюс 850 франков в месяц. Он будет ждать вас не позднее 14 сентября 1895 года.

С уважением, Поль де Пасс, секретарь

Глава 11

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1895 год

Поднимаясь по ступеням дома на бульваре Сен-Жермен, Джульетта несла только одну маленькую сумку. Большие черные полукруглые двери выглядели настолько внушительными, что Джульетта остановилась, прежде чем постучать. Высадивший ее экипаж уже свернул за угол, но Джульетта по-прежнему слышала глухой стук лошадиных копыт. Вздохнув, она резко ударила кулаком в дверь.

Отец Джульетты отвез ее на вокзал в Шаллане. Конечно, он крайне нуждался в ее помощи на ферме, чтобы воспитывать брата и сестру, но в письме обещали деньги, и предложение оказалось слишком заманчивым, чтобы он мог не отпустить дочь. На ее жалованье, которое Джульетта обещала присылать каждый месяц, отец мог нанять двух человек, чтобы те помогали на ферме. Другим вариантом был Мишель Бюссон, но отец понимал, что рядом с ним дочь будет несчастна.

Спустя несколько дней отцу пришла посылка: тяжелый мешок с золотыми франками. С прибытием второй посылки протесты по поводу поездки в Париж или расторжения помолвки с Мишелем Бюссоном и вовсе прекратились.

Отец и дочь стояли на пустой платформе. На нем был воскресный костюм и рабочие ботинки – мать никогда бы не позволила ему выйти из дома в таком виде. Эта маленькая деталь наполнила глаза Джульетты слезами.

Переминаясь с ноги на ногу, отец посмотрел на грязные ботинки.

– Твоя мать уверила меня, что этому человеку следует доверять.

– Месье Варнье?

Он кивнул.

– Она заставила пообещать, что ты сделаешь все, как сказано в письме. Если бы ты не захотела, мне пришлось бы тебя заставить. Так она просила. – Его глаза внимательно оглядывали платформу. – Знаешь, мы здесь познакомились. – Отец поставил сумку Джульетты к ее ногам, будто снимая всю ответственность за нее – и за дочь.

– Нет. Я не знала. – Джульетта поняла, что мать была для нее полной загадкой. – Я ничего о ней не знала.

Отец указал на скамейку в центре платформы.

– Она только сошла с поезда из Парижа, а я уже понял, что никогда в жизни не встречал женщины прекраснее, чем она. Чем моя Тереза. Она хотела добраться до берега и пересесть на корабль, но из-за болезни не смогла ехать дальше. Я был настолько очарован ею, что даже опоздал на поезд до Парижа, о чем, кстати, ни разу не пожалел. – Отец грустно улыбнулся. – Надеюсь, она тоже не жалела.

Тяжесть осознания, что матери больше нет, навалилась на Джульетту сильнее, чем когда-либо.

– Мама никогда не рассказывала о Париже. – Джульетта перевела взгляд на рельсы.

– Она не хотела об этом говорить. – Сделав два шага в сторону, отец сунул руки в карманы. – Ты будешь в безопасности с этим человеком, Джульетта. Это лучше, чем жизнь с Бюссоном. Поверь мне, Мишель очень жестокий. Я никогда не хотел, чтобы ты выходила за него замуж, но… Бюссоны одобряли идею вашего брака, что удивительно, учитывая наше финансовое положение.

Джульетта почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Она всегда подозревала, что отец знал правду о Мишеле Бюссоне.

– Пообещай мне кое-что, отец.

– Смотря что. – Он говорил с ней как со взрослой девушкой, которая в настоящий момент отправлялась в новую жизнь.

– Обещай мне, что, если Огюст Маршан пришлет мне письмо или приедет за мной, ты сообщишь ему, где я нахожусь.

– Обещаю.

Отец кинул взгляд на что-то за ее спиной, и Джульетта заметила, как он напрягся. Лицо отца побледнело так, будто он увидел привидение.

Обернувшись, Джульетта заметила женщину в выцветшем желтом платье, немодном даже для деревни. Яркое платье скорее напоминало театральный костюм. Женщина была старше, примерно того же возраста, что отец; платье выглядело старомодным, но фасон больше подошел бы юной девушке. Волосы незнакомки, золотистые, как ее платье, были уложены в неряшливое гнездо на затылке и прекрасно сочетались с цветом ее наряда. Женщина выглядела бледной и худой, под глазами ее залегли темные круги. Похоже, она не ела несколько дней.

– Кто это?

Отец обошел дочь, точно кошка, и встал между ней и незнакомкой.

– Не знаю.

Джульетта не поверила ему.

– Когда придет поезд, не садись в него, пока я не скажу. Поняла?

– Почему?

– Просто сделай, как я говорю, ладно? Не пугайся.

Джульетта кивнула.

Кроме них троих, на платформе больше никого не было. Когда поезд прибыл, из тамбура вышел контролер. Он огляделся по сторонам, высматривая потенциальных пассажиров. Все трое – Джульетта, отец и женщина в желтом – замерли там, где стояли. Женщина смотрела на Джульетту так, будто набросилась бы, если бы могла подойти поближе.

Ожидая команды отца, Джульетта услышала призыв контролера:

– Поезд отправляется!

Отец схватил дочь и крепко прижал к груди.

– Иди, сейчас же! Ты меня слышишь?

Она на мгновение прильнула к отцу, судорожно кивая.

– Тебя ждет чудесная жизнь в Париже. Твоя мать хотела бы этого.

Едва слышные всхлипы вырвались из горла Джульетты. Они оба знали, что ее мать хотела для дочери чего угодно, но только не жизни в Париже. Это была жизнь, которую хотела Джульетта… Вот только какой ценой?

Наконец отец отстранился, направился к незнакомке и начал о чем-то с ней беседовать. Женщина казалась рассеянной. Она смотрела только на Джульетту и всеми силами старалась избавиться от собеседника. Раздался гудок поезда, но Джульетта будто приросла к платформе. То, что она увидела, не могло не озадачить ее: добродушный отец вдруг схватил женщину за плечи и крепко сжал, будто в страстных объятиях.

– Иди! – кричал он. – Иди же!

Женщина в желтом изо всех сил старалась вырваться из его хватки, но не могла противостоять мужской силе. К тому же на платформе не было никого, кто мог бы ей помочь.

Джульетта запрыгнула в медленно отъезжающий поезд.

Издалека она видела, как женщина наконец-то вырвалась на свободу и побежала вдоль платформы, тщетно пытаясь догнать последний вагон. Довольный отец отвернулся и направился к лестнице. Поезд начал набирать скорость; Джульетта смотрела на проносящиеся мимо деревни и никогда в жизни еще не чувствовала себя более одинокой.

Будучи молодой женщиной, путешествующей без сопровождения, Джульетта замечала осуждающие взгляды иных пассажиров. Не обращая на них внимания, она заняла свое место и стала смотреть в окно. Она наблюдала, как на смену деревням пришли окраины Парижа с их узкими улочками, нетронутыми бароном Османом[16].

Париж оказался городом, наполненным красками и шумом. Солнце поднималось над горизонтом, разливая свет и тепло; Джульетта никогда не видела столько изумительных шелковых платьев и вычурных шляп. Повсеместно расположенные цветочные тележки и кондитерские магазины пестрели ярко-розовыми, синими и зелеными цветами. Джульетта никогда не встречала подобных оттенков. Широкие улицы Парижа и серые здания производили невероятное впечатление на деревенскую девчонку. Хотя картины Маршана и запечатлели кусочек Парижа, Джульетта даже не представляла, что мир может быть настолько большим. Но как же Маршан отыщет ее в столь огромном городе?..

Вновь постучав в дверь, Джульетта вытащила приглашение и сопоставила адрес с номером на двери. Наконец гигантская дверь отворилась, и на пороге показался высокий мужчина с густыми усами и в очках с тонкой металлической оправой. Он смотрел на оживленную улицу, пока не понял, что источник шума находится ниже, и не опустил взгляд поверх очков. На первый взгляд Джульетта не сумела определить его возраст. Она еще ни разу не встречала столь странно одетого мужчину.

– А-а! – Сложив руки в каком-то молитвенном жесте, незнакомец поклонился. – Вы, должно быть, мадемуазель ЛаКомпт?

Джульетта кивнула, не в силах говорить.

Он снова поклонился и, не дождавшись ответа, расплылся в широкой улыбке.

– Меня зовут Поль де Пасс. Я секретарь месье Варнье. Я вам писал. Добро пожаловать, мадемуазель. – Мужчина распахнул тяжелую дверь, и Джульетта шагнула в огромный коридор с винтовой лестницей и мраморным полом с черно-белыми узорами. – Позволите? – Поль взял ее сумку, после чего жестом велел гостье подниматься по лестнице. – К сожалению, месье Варнье уехал по делам, но он присоединится к вам за ужином.

– Присоединится ко мне за ужином? – Джульетта покачала головой. – Месье де Пасс, боюсь, вы ошибаетесь. Я прибыла сюда на работу. Я горничная.

– Да-да, – сказал Поль. – Вы сами убедитесь, что месье Варнье предпочитает иной подход ко многим вещам. Он не желал, чтобы вы приступали к работе без должного ужина после дальней дороги, вот и все.

– Вам известно, чем конкретно я буду заниматься? – Джульетта сняла пальто. – У меня не так много навыков.

Поль де Пасс без колебаний принял ее грязную изношенную одежду.

– Ах да. Что ж, у вас есть то, что месье Варнье называет… потенциалом, мадемуазель ЛаКомпт. Месье Варнье любит потенциал. Просто обожает! Я бы сказал, что он зорко его ищет.

Джульетте стало не по себе. Мысль о «договоренности», заключенной между матерью и месье Варнье, очень сильно ее встревожила. Внезапная перемена в поведении отца и деньги, которые он получил, наводили на мысль, будто ее продали. А теперь она вдруг узнает, что виной всему – «потенциал». Мать посоветовала Джульетте выполнить просьбу «мужчины», и Джульетта предполагала, что этим мужчиной являлся Варнье. Но что, если это не так?

Джульетта последовала за Полем де Пассом по крутой винтовой лестнице. Наверху перед ней открылся величественный белый коридор с четырьмя помпезными люстрами.

– В этой квартире десять комнат на двух верхних этажах. На самом деле она довольно маленькая, но месье Варнье слишком нравится Латинский квартал, – объяснил Поль, открывая двойные двери, ведущие в комнату с диваном, пианино и целой стеной книжных шкафов.

Джульетта коснулась золотых корешков. Поль де Пасс тем временем открыл окна, выходящие на бульвар Сен-Жермен. Теплый воздух позднего утра нежно покачивал прозрачные занавески. Спустя миг Поль открыл другую дверь, за которой показались замысловатый стол и еще одна люстра. Джульетта насчитала в комнате десять стульев. Проследовав за Полем обратно в коридор, Джульетта открыла еще одну дверь, ведущую в кабинет с огромным столом и камином.

– Это кабинет месье Варнье, но он не возражает, чтобы им пользовались другие обитатели дома.

Джульетте не прививали хорошие манеры, но Поль сделал вид, будто это добрый жест таинственного Варнье.

Джульетта прочистила горло, увидев над камином массивный портрет незнакомого мужчины.

– Это он?

Поль повернулся, поправил очки и посмотрел на картину так, будто впервые попал в эту комнату.

– Oui[17], – уверенно заявил он. – C’est Monsieur Varnier[18].

Подойдя ближе, Джульетта бросила на картину озадаченный взгляд. У мужчины были темно-русые волосы, зачесанные назад. Его нарисовали сидящим; глаза его казались на оттенок ярче темно-синего костюма. Как и в случае с Полем, было трудно определить возраст месье Варнье, но Джульетта решила, что они с отцом приблизительно одного возраста.

– Теперь он носит бороду, – заметил Поль. – В Париже это модно, а месье Варнье, ну… он тот еще модник. Впрочем, вы скоро сами убедитесь.

– Чем он занимается? – Джульетта внимательно посмотрела на подпись художника. На миг она затаила дыхание… пока не увидела, что работа не принадлежит Огюсту Маршану. До этого момента Джульетта надеялась, что Варнье каким-то образом связан с Маршаном. Она не теряла надежды, что именно художник привел ее в эти апартаменты. Джульетта заглянула под раму и подняла глаза на картину, изучая мазки. Этому она научилась у Маршана. Если подумать, любая картинка являла собой набор цветных мазков. Джульетта знала мазки Маршана настолько же хорошо, как его тело, и знания эти были поистине сокровенными.

– Месье Варнье ничем не занимается. – Поль явно замешкался. – Можно сказать, владеет семейным состоянием. – Поль повернулся, чтобы выйти из комнаты. – Позвольте мне показать вашу комнату, мадемуазель ЛаКомпт.

Джульетта проследовала за Полем и поднялась по другой лестнице, где для декора использовали более темные деревянные панели с инкрустацией. В конце коридора Поль распахнул двустворчатые двери – самые высокие, которые Джульетта когда-либо видела. Переступив через порог, она очутилась в комнате с кремовыми стенами и деревянной отделкой на оттенок темнее. Определенно женской. Потолок выполнили в цвете экрю[19] с узорами в виде листьев, орнаментом и лепниной. Своим видом комната напоминала десерт. Даже в коврике под ногами сплетались несколько цветов: бледно-голубой, зеленый и кремовый с нотками кораллового. Подойдя к окну, Джульетта узрела прекрасный вид на бульвар Сен-Жермен. Тяжелые бледно-голубые шторы из тафты были перевязаны золотистой кисточкой. Откинув кремовый тюль, Джульетта открыла окна. Кровать закрывал бледно-зеленый балдахин. Кремовый резной комод щеголял золотыми ручками, золотистый стул и прикроватный столик украшала тонкая резьба. Комната выглядела слишком богатой для простой горничной.

Джульетта сглотнула желчь, подступившую к горлу, и повернулась к Полю, который как раз открывал шкаф.

– Здесь платья для вас, мадемуазель.

– Скажите мне, пожалуйста, как месье Варнье меня отыскал?

Поль не смотрел ей в глаза. Вместо этого он снял нежно-голубое платье с кремовым кружевом и положил его на кровать. Внутри шкафа Джульетта увидела почти дюжину великолепных нарядов.

– Месье Варнье предположил, что платья вам подойдут. А вот это станет отличным выбором для сегодняшней встречи. Ужин запланирован на восемь часов. Мне придется покинуть вас на время. – Мужчина откланялся и направился к двери, но вдруг снова повернулся. – Его нашла ваша мать, мадемуазель.

– Моя мать? – Джульетта почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

– Oui. Ваша мать порекомендовала вас месье Варнье на эту должность.

– Здесь какая-то ошибка, сэр. Моя мать скончалась.

– Oui. Месье Варнье расстроился, услышав эту новость.

– Они познакомились, когда она жила в Париже?

Еще с той ночи с меловым кругом Джульетта знала, что когда-то мать жила совершенно иной жизнью, кардинально отличной от жизни в Шаллане. Теперь Джульетта задавалась вопросом, связан ли с этим месье Варнье.

Поль улыбнулся.

– Я уверен, что сегодня вечером месье Варнье даст ответы на многие ваши вопросы. – Он взял паузу. – Ваши волосы, мадемуазель ЛаКомпт. Мне прислать Мари? Она поможет вам с прической.

Коснувшись собранных в пучок длинных волос, Джульетта ощутила прилив неловкости – откуда ей было знать, что ее ждали к ужину? Джульетта была фермерской девушкой, которая жила в простом каменном доме с четырьмя комнатами. Она не была готова к подобному образу жизни. Она будет выглядеть глупо. Все происходящее напоминало подстроенный Мишелем глупый розыгрыш.

Открыв сумку, Джульетта нашла пару рабочих платьев. Она взяла их с собой, не зная, получит ли форму горничной. В тот момент на ней было ее лучшее платье – длинное хлопковое платье, некогда принадлежавшее матери; но Джульетта выросла из него еще в прошлом году, и после всех воскресных служб оно изрядно износилось. В сравнении с разложенным на кровати бледно-голубым нарядом ее собственный выглядел старым и грязным.

– Мадемуазель? – настаивал Поль. – Ваши волосы?

– Oui, – согласилась Джульетта. – S’il vous plaоt[20].

– Merci[21]. – Секретарь кивнул и закрыл за собой дверь.

Как только Поль вышел из комнаты, Джульетта разрыдалась. Она осталась одна в целом мире и понятия не имела, кто такой Люсьен Варнье и чего он хочет. Синяки, полученные после ужасной ночи с Мишелем и другим мальчиком, наконец-то зажили, но Джульетта боялась одной мысли, что мать могла договориться на нечто подобное с месье Варнье. Догадки о том, что ей придется делать в обмен на комнату и платья, вызывали тошноту. Джульетта сама слышала истории о падших женщинах, которых продавали в проститутки.

Единственное утешение заключалось в том, что теперь Джульетта находилась в том же городе, что и Маршан. Пока экипаж ехал по улицам, она вглядывалась в уличные указатели на зданиях, надеясь найти хоть какое-то название из тех, что упоминал при ней художник. Джульетта найдет его в этом огромном городе, и он вытащит ее из этого ужасного соглашения с месье Варнье.

Из открытого окна Джульетта услышала шум и, взглянув вниз, увидела кафе через дорогу и трех оживленных мужчин, смеющихся и спорящих. Эта людная улица так походила на место, которое Маршан рисовал для нее. Джульетта почувствовала укол отчаяния, когда поняла, что прекрасная картина Парижа, которую художник написал на ее день рождения, уничтожена. Маршан, ребенок, мать, дом – все пропало. Джульетта вновь ощутила пустоту, что неустанно окутывала ее холодной чернотой. Впрочем, девушка заметила, что холод, поселившийся в ней в Шаллане, исчез. В этом доме ей стало тепло. Она провела руками по предплечьям и больше не чувствовала липкости, которую ощущала на пальцах с той самой ночи.

Сев ровно, Джульетта похлопала себя по лицу, чтобы утереть слезы. Смысла в них все равно не было.

Джульетта подошла к шкафу и изучила наряды. Первыми висели длинное светлое шерстяное пальто, юбка с оборками и кружевная блузка с высоким вырезом. Далее шли темно-зеленое одеяние с сапфирово-синим жакетом; простое хлопковое платье цвета морской пены с бантом на талии; коричневое бархатное пальто и юбка. Рядом расположились шелковое платье серебристо-лавандового цвета, отделанное кремовым кружевом; бледно-розовое хлопковое платье с темно-розовыми рукавами и декоративной сборкой на лифе; черное платье с юбкой из атласа и тюля; черное бархатное пальто и широкополая шляпа. Джульетта никогда не видела настолько красивых платьев, каждое из которых соединяло в себе идеально гармоничные цвета и фактуры.

Внезапно раздался стук, и на пороге появилась крепкая пожилая женщина в простом черном платье горничной.

– Меня зовут Мари, – представилась женщина.

Джульетте стало неловко, что Мари застала ее перед зеркалом с розовым платьем в руках.

– Великолепный выбор, мадемуазель ЛаКомпт. Мы не знали ваш точный размер, поэтому, надеюсь, оно вам подойдет. У месье Варнье отменный вкус, n’est-ce pas?[22]

Джульетта кивнула.

– Никогда раньше не видела таких красивых вещей. – Она посмотрела на собственное платье, которое висело на ней точно мешок.

– Неважно. Я помогу вам с ванной и прической. Месье Варнье как раз вернулся.

Тот факт, что таинственный месье Варнье теперь находился в доме, привел Джульетту в чувство. От этой мысли ее пробирал озноб; сердце трепетало от волнения.

Мари открыла дверь в примыкавшую к комнате просторную ванну. Войдя внутрь, Джульетта испытала настоящее потрясение. Одна эта комната была больше кухни в ее родном доме. У Джульетты никогда не было настолько роскошной ванны, и большую часть времени она довольствовалась тем, что мылась губкой у маленькой раковины, которую делила с Дельфиной.

После ванны, пока сушились волосы, Джульетта успела вздремнуть. Измученная дорогой и переживаниями, она погрузилась в глубокий сон. Вскоре ее разбудила Мари, вручив кофе и печенье. Сидя за туалетным столиком, Джульетта наблюдала, как Мари собирает ее каштановые волосы и закалывает их на макушке медными и золотыми заколками, вытягивая отдельные пряди и завивая шпильками.

– У вас великолепные волосы, мадемуазель, – похвалила Мари. – Как львиная грива!

Странно, но Джульетта никогда не считала себя красивой. Она думала, что Маршан выбрал ее из всех девушек в деревне лишь потому, что она жила в соседнем доме.

– Merci, – поблагодарила Джульетта. – Можно полюбопытствовать?

– Конечно. – Мари посмотрела на нее в зеркало.

– Какой он? – Джульетта безуспешно изучала лицо Мари, ожидая реакции.

– На месье Варнье я работаю недолго. Он очень щедр ко мне, – призналась женщина. – Его не особо заботит состояние этого дома, что мне кажется странным.

– А есть ли мадам Варнье?

Мари покачала головой.

– Нет, а жаль. Он очень красивый мужчина. Женщины всегда замечают его на улице. Некоторые даже присылают записки с приглашениями, однако днем он редко выходит из дома. – Мари застегнула голубое платье и помогла Джульетте с ужасно большими туфлями. – О, милая! Завтра же исправим эту оплошность, но сегодня придется потерпеть, – извинялась Мари, набивая в туфли вату.

Вытащив брошь-камею из шкатулки на туалетном столике, Мари прикрепила ее на ворот кружевной блузки Джульетты, а затем вытащила булавки из ее прически, чтобы раскидать завитые пряди вокруг лица. Изучая проделанную работу в зеркале, Мари выглядела очень довольной. Джульетта не могла поверить, что отражение в серебристом стекле принадлежит ей. Платье оказалось слишком велико в груди, но в остальном сидело прекрасно. Тем не менее Джульетта не могла избавиться от ощущения, что примерила одежду и туфли своей матери.

Мари удалилась, забрав с собой старую одежду Джульетты.

В восемь в коридоре нижнего этажа раздался бой часов, и Джульетта услышала звук открывающейся двери. Приподняв юбку, чтобы не споткнуться, Джульетта на цыпочках спустилась по лестнице. Она чутко прислушивалась, но дом оставался смертельно тихим. Кинув взгляд через перила, Джульетта увидела проходящего под ней мужчину. Внезапно он остановился.

– Так и будете стоять, мадемуазель ЛаКомпт, или все-таки спуститесь? – Склонив голову, мужчина посмотрел на гостью.

От его присутствия и уверенности в себе у Джульетты подкосились ноги. Она никогда не видела, чтобы один человек мог настолько заполнять собой целое помещение, как это делал месье Люсьен Варнье. Даже Маршан, самый изысканный мужчина в ее жизни, не мог похвастаться харизмой Варнье. Подойдя к ступеням, он оперся на перила, ожидая, когда она спустится. Джульетта сделала шаг, а затем остановилась – пятки выпадали из туфель. Тогда девушка сняла их и взяла в руки.

Теперь она сравнивала каждого мужчину с Маршаном. Варнье был ниже и стройнее, но совсем ненамного. Черты его лица не отличались той мягкостью, которая сквозила в Маршане с его большими зелеными глазами и точеным носом. Лицо Варнье не выглядело изящным. Его внешность изобиловала линиями и углами. Он казался красивым батраком, который вдруг разбогател, тогда как Маршан выглядел так, будто давно привык к состоянию.

Джульетта никак не могла понять, разочаровала ли она месье Варнье. Она ступила на пол, чувствуя непривычное скольжение чулок под платьем. Бросив взгляд на туфли, она подняла их, демонстрируя хозяину дома.

– Они слишком большие.

Варнье улыбнулся.

– Тогда оставьте их. Я попрошу месье де Пасса купить новые туфли вашего размера. К сожалению, после ужина вы не сможете насладиться прогулкой по Парижу, но, возможно, завтра мы это исправим.

Джульетта слегка поклонилась. Дружелюбие мужчины обезоружило ее.

– Вы очаровательно выглядите, – добавил он и жестом пригласил ее пройти в столовую.

Длинный стол, который Джульетта видела ранее, теперь был накрыт на двоих. Во главе стола должен был сесть мсье Варнье, а слева от него – Джульетта. Обстановка была тщательно продумана. В центре стола в расписной вазе брызгами пестрели красные, розовые и зеленые цветы.

Слуга принес первое блюдо – овощной крем-суп. Джульетта ела молча, одолев лишь несколько ложек. Волнение лишало ее всякого аппетита. Джульетта наблюдала за движениями Варнье, стараясь имитировать их грацию, чтобы хоть немного соответствовать торжественной обстановке ее первого званого ужина.

Наконец Варнье заговорил:

– Надеюсь, поездка прошла хорошо?

– Да… вполне нормально.

– И как вам Париж?

– Огромен, сэр.

Варнье посмеялся.

– Что ж, честный ответ.

Джульетта отложила ложку.

– Месье Варнье? – Она не знала, чем руководствовалась, задавая вопрос, – глупостью или храбростью. Обе эмоции, казалось, нахлынули одновременно. – Можно я спрошу?

Мужчина отодвинул тарелку и скрестил руки на груди.

– Конечно.

– Я бы хотела узнать, на каком положении нахожусь в этом доме. Но для начала поблагодарить вас.

Варнье улыбнулся, но улыбка показалась Джульетте совершенно неискренней.

– Не за что, мадемуазель.

– Чем именно я буду здесь заниматься?

Внезапно открывшаяся дверь прервала Варнье прежде, чем он ответил. Слуга убрал суп. Спустя мгновение в столовую вошла Мари, держа в руках блюдо с рыбой.

– Палтус с лимоном и каперсами, – объявила женщина.

Варнье подождал, пока слуги закроют за собой дверь, после чего прокашлялся и наклонился к Джульетте.

– Вы моя гостья, мадемуазель. Я ничего от вас не требую.

– Но, – запиналась Джульетта, – я не понимаю. У меня же должна быть какая-то работа. Уборка или…

– Или? – Варнье откинулся на спинку стула. – Не хочу показаться грубым, мадемуазель ЛаКомпт, но есть ли у вас какие-нибудь навыки?

Джульетта посмотрела на блюдо перед собой, покачала головой и разрыдалась.

– Нет, сэр, я ничего не умею. Я лишь работала на ферме, но, честно говоря, и это у меня не очень-то получалось. – Тело Джульетты почти сводило судорогой. – Я не знаю, зачем я здесь, месье. Я в полном смятении.

С глубоким вздохом Варнье вытащил платок и протянул ей.

– Мои извинения, мадемуазель. Я думал, вам все известно.

– Что известно? – спросила Джульетта, повысив голос. Она ждала подробностей гнусного соглашения, что заключила с этим мужчиной ее мать.

Их снова прервал слуга, который убрал нетронутую тарелку Джульетты и через мгновение вернулся с двумя порциями прессованной утки с вишневым соусом и тушеными овощами.

Варнье дождался, когда прислуга уйдет и закроет за собой дверь.

– Я знал… – Он сделал неуверенную паузу, прежде чем продолжить: – Что ж, я связан с вашей покойной матерью, и после ее смерти забота о вас легла на меня. Я, так сказать, ваш опекун.

– Вы? – Джульетта искала ответы в лице мужчины, но он выглядел абсолютно невозмутимым. – У меня есть отец, месье Варнье. Я о вас никогда не слышала.

Он взял нож и вилку и начал резать утку. Его руки были худыми, но изящными, а пальцы – длинными и тонкими.

– Вам следует поесть. – Варнье указал на тарелку. Откинувшись на спинку стула, он изучил девушку долгим взглядом. – Мы скажем, что вы моя племянница.

Вытерев лицо салфеткой, она уставилась на еду. Вишневый соус напомнил ей кровь. Джульетта была уверена, что от слез лицо ее опухло и покрылось пятнами.

– А я правда?..

– Что?

– Ваша племянница?

– Нет… Нет, что вы! Мы не связаны родственными узами, – отчеканил Варнье, как будто одна мысль об этом была ему неприятна. Он продолжил есть, игнорируя тот факт, что Джульетта даже не прикоснулась к своей утке.

– Но я не понимаю. Почему вы должны обо мне заботиться? У меня есть семья. Вы знали мою мать, когда она жила в Париже?

Варнье перестал жевать.

– Да, можно и так сказать.

– Но дело не в этом? Я не понимаю, как вы связаны с моей матерью? – Джульетта взяла вилку и нож, но тут же положила на место.

Варнье, откинувшись на спинку стула, ковырнул ногтем скатерть.

– Лично я вашу мать не знал, хотя она вроде как милая женщина. После ее смерти я стал вашим опекуном. Вам никто больше не причинит вреда, Джульетта. Большего вам знать не нужно. – Он потер руки, как будто в знак того, что разговор окончен.

По телу Джульетты пробежал холодок. Откуда Люсьену Варнье известно, что ей причиняли вред? Он не мог знать о Маршане и Мишеле Бюссоне. От этих мыслей голова Джульетты шла кругом, и она ощутила слабость, как будто вот-вот упадет в обморок.

Варнье смотрел на нее.

– У меня есть прекрасный учитель фортепиано. Месье де Пасс утверждает, что у него хорошие рекомендации. Я подумал, что можно немедля приступить к занятиям. Вы любите музыку?

Джульетта кивнула, но подумала, что единственная музыка, которую она когда-либо слышала, звучала в церкви. Или когда сумасшедший месье Морель играл на полусломанной скрипке на городской площади в рыночные дни (когда не кричал на женщин, чтобы те дали ему хлеба и сыра из своих корзин).

– Вы умеете читать? – Вопрос Варнье не показался оскорбительным. – Если нет, мы немедленно начнем уроки.

Похоже, он даже не заметил, что Джульетта кивнула. Мать научила ее читать Библию, однако были и другие книги, которые Тереза привезла из Парижа. Александр Дюма и Гюстав Флобер были мамиными фаворитами. Джульетта вспомнила женские руки, обветренные после мытья и разделки мяса, перелистывающие нежные страницы книг. Маме часто приходилось облизывать сухие пальцы, чтобы перевернуть тонкие бумажные листы.

Неохотно Джульетта откусила от утки, положила кусочек на язык и заставила себя проглотить его. Птица была не такой свежей, как те, которых они забивали на ферме, но вишневый соус оказался роскошной приправой, к которой вкусовые рецепторы Джульетты пока не привыкли. Еда на ферме состояла в основном из тушеного мяса и хлеба, но в этой новой жизни все было куда сложнее. Она взглянула на резные деревянные панели и тяжелую люстру. Чувства были перегружены видами улиц, платьев и звуками города за окном. Теперь и язык столкнулся с замысловатой смесью простых продуктов. Джульетта тосковала по безыскусному четырехкомнатному дому из дерева и камня, но когда вспоминала Мишеля Бюссона, понимала, что не сможет вернуться, даже если захочет. Джульетте пришло в голову, что она, возможно, никогда больше не увидит ферму или своих братьев и сестер. Грудь ее сжалась от боли.

– Мне предстояло выйти замуж, – выпалила она.

– Да. Я знаю, – спокойно ответил Варнье, не отрываясь от тарелки. – Об этом я тоже позаботился.

– Что вы хотите сказать?

Он перестал есть.

– Вы теперь свободны от обязательств, как и ваша семья. Теперь вы счастливы?

Джульетта кивнула.

– Вот и отлично. – Варнье вновь приступил к утке. – Давайте, доедайте ужин.

– А как же мои брат и сестра?

– А что с ними? – Варнье сделал глоток вина. Он внимательно изучил стакан, прежде чем сделать еще глоток.

– Разве вы не должны их опекать?

– Нет. – Он поставил стакан на стол, словно восклицательный знак. – Только вас.

– Почему только меня? – спросила Джульетта резче, чем ожидала.

Вздохнув, Варнье запустил руки в мягкие песочно-русые кудри.

– Когда-нибудь, когда я сочту, что вы готовы, я все вам объясню.

– Я уже готова. Почему я оказалась под вашей защитой, а мои брат и сестра – нет?

– Нет, моя дорогая, вы определенно не готовы. Но однажды будете, и тогда мы с вами все обсудим. – Люсьен Варнье от души рассмеялся. Его зубы были явным свидетельством достатка и хорошего ухода. – Ваши брат и сестра находятся на попечении отца. А вы – моя подопечная. Все ясно?

Джульетта ощетинилась. Ее раздражало, что ее считают ребенком и не говорят правду о ее положении. Она больше не была наивной девчонкой, и ее возмущало, что от нее утаивают вещи, напрямую касавшиеся ее судьбы.

Джульетта собиралась потребовать объяснений, но Люсьен Варнье внезапно встал из-за стола.

– День выдался тяжелым, – с улыбкой сказал он. – Уверен, вы меня понимаете. – Варнье ушел, не дожидаясь ответа.

Когда дверь захлопнулась, в столовой появилась Мари – так быстро, словно ее позвали.

– Как насчет хлеба и сыра, моя дорогая? Еще у нас есть пирог.

Джульетта, улыбнувшись доброй женщине, отказалась от угощений и удалилась в комнату. Там она погрузилась в сон и спала так крепко, что ей не мешало даже пробивающееся сквозь шторы солнце. Наконец, Джульетту разбудил семикратный перезвон церковных колоколов.

Глава 12

Хелен Ламберт

Вашингтон, 26 мая 2012 года

Из кухни доносился чудесный запах. Взглянув одним глазом на часы, я заметила, что уже почти три часа. Я села, осознав, что проспала большую часть дня. Подушка рядом со мной выглядела смятой. И тогда меня осенило. Люк. Я вспомнила завтрак и кровотечение из носа. Мужчину, который сидел на моей кухне, – Люсьен, он же Люк. Теперь он присутствовал не только в реальности, но и в моих снах.

Направляясь по коридору, я свернула за угол, на кухню. Люк, казалось, знал, что я пришла, хотя я молчала. Прислонившись к плите, он что-то искал в своем телефоне.

– Как насчет оперы во вторник? – Варнер порылся в карманах и достал ключ от своей машины.

– В ближайший вторник?

– Да, именно.

– С удовольствием. – Я села за стойку. Тело как будто потяжелело. – Ты, кстати, появился в моем сне.

– Я? – Он положил свой iPhone и умело встряхнул сковороду. Я заметила филе лосося, послушно перевернувшееся, и салат из рукколы в миске. – Пора бы уже.

– Я ничего не понимаю, – пробормотала я, обхватив голову руками.

– Это сложно понять.

– Да, верно.

– Если ты видела меня, значит, видела и свою мать. Вернее, мать Джульетты.

– И ее странный ритуал.

– О! Это был не просто ритуал.

Он был удивительно милым, когда хлопотал на моей кухне как у себя дома. Я вспомнила ощущение, с которым руки Джульетты касались новых платьев, и запах вишневого соуса. Конечно, Люк был прав. То, что сотворила мать Джульетты в ту ночь, вызывало у меня ужас.

Прежде чем я успела спросить Варнера о чем-то еще, он положил в тарелку восхитительно розовый кусок рыбы и подал ее с салатом из рукколы.

– Тебе нужно поесть. – С ловкостью шеф-повара он вымыл сковороду и поставил миски в посудомоечную машину.

Мы встретились взглядами.

– Ты мог бы избавить меня от хлопот и рассказать все сам.

– Я знаю, – усмехнулся он. – Но так нельзя. Просто продолжай смотреть сны, Хелен.

Я повернулась, когда он проходил мимо меня по пути в коридор.

– Ты не кажешься мне приверженцем правил, Люк Варнер.

Он вернулся на кухню, поправляя ремень мягкого кожаного портфеля, перекинутый через плечо.

– Что ж, допустим, у меня уже было из-за этого достаточно неприятностей, так что сейчас я стараюсь соблюдать правила. Кроме того, тебе лучше самой увидеть собственную жизнь.

Он говорил точно так же, как и Люсьен Варнье из моего сна. Я поняла, что ответы на вопросы мне придется искать самостоятельно.

– Так что за опера?

Люк наклонился вперед, как будто собирался открыть мне секрет.

– Это сюрприз. – Схватив ключи со стойки, он потрепал меня по голове как шестилетнего ребенка. – Мне пора. Нужно продать одну картину.

Прежде чем пройти в коридор, он повернулся.

– Опера… относись к ней как к премьере.

– Приказываешь мне приодеться?

– Так точно, – усмехнулся он.

Спустя мгновение я услышала, как за ним защелкнулась входная дверь.

Когда Люк ушел, я полезла в сумку и вытащила альбом с картинами Огюста Маршана, который купила вчера по дороге домой. На самом деле мне стало жаль Маршана – его альбомы продавались за бесценок. Они были разбросаны на прилавках с уцененными товарами, словно прошлогодние календари с кошками. Пролистав альбом, я ощутила странное чувство узнавания. Передо мной предстали дети из деревни. Дело было не столько в лицах, сколько в местности. На одной картине изображался каменный колодец и сидящая перед ним маленькая девочка. С обратной стороны я нашла другую картину, и рука вмиг отдернулась, как будто обожженная раскаленной сковородой. На меня смотрела обнаженная девушка. Я. Темно-рыжие кудри расплескались вокруг головы в нижней части картины. Рисунок выглядел очень личным. Девушка поднимала глаза, как будто глядя на зрителя… или на художника? Работа выглядела до боли знакомой. Даже не сама картина, а сцена, атмосфера, в которой она писалась. Закрыв глаза, я почувствовала складки драпировки, окутывающей холодное обнаженное тело. Я знала, как пахло в комнате и что ветерок задувал через правое окно, развевая волосы и вызывая озноб. Но девушка не смела прикрыться. Это была сцена из сна, который недавно мне приснился. Я прочитала название: «Джульетта». Та самая картина, о которой рассказывал Люк. Теперь она принадлежала частному коллекционеру.

Думая об опере и пытаясь отвлечься от произошедшего, я принялась рыться в шкафу, но ничего достойного оперы-сюрприза не нашла. Тогда я решила действовать иначе – набрать номер Микки и позвать его в экстренную поездку по магазинам. Мы встретились в бутике на Коннектикут-авеню. Примерки проходили в спешке, поскольку по субботам магазин закрывался в шесть часов. Перебрав несколько вариантов, я выбрала великолепное шелковое платье стального синего цвета от Рим Акры с тюлевой накидкой и изысканной золотой отделкой. Оно выглядело как платье из другой эпохи, вдохновленное интерьерами Версаля. Возможно, я руководствовалась воспоминаниями о Джульетте: платье напомнило мне наряды из ее шкафа на бульваре Сен-Жермен.

Пока я переодевалась, Микки зашел на сайт Кеннеди-центра и выяснил, что недавно стартовала постановка «Вертера» Жюля Массне, однако на вторник в афише этой оперы не было.

– О, как это романтично, – сказал Микки, взъерошив мне волосы. – Женщине, которая знает все, что происходит в Вашингтоне, хотят устроить сюрприз!

– Пойдем. – Я махнула рукой в сторону Коннектикут-авеню.

Будучи джентльменом, Микки нес тяжелую сумку с моим новым платьем.

– Как думаешь, я похожа на древнюю душу? – выпалила я, остановившись в середине квартала.

– Нет, только на древнюю клячу, – откликнулся Микки с улыбкой.

Я бросила на друга сердитый взгляд.

– Ты веришь в прошлые жизни?

– Вот дерьмо. Неужели после истории с Роджером ты уверовала? Только прошу, не отдавай себя религии целиком и полностью! И уж тем более не становись баптисткой! Иначе придется раз и навсегда забыть о хорошем сексе. – Микки остановился. – Знаешь, у нас в Джорджтауне есть экстрасенс. Ее все рекомендуют. Может, сходим к ней и проверим, что она умеет? В Джорджии у меня жила тетя, и она все время ходила к экстрасенсам. И вот однажды ей сказали, что моя мать умрет.

– Но твоя мать жива, Микки.

– Но тетя-то умерла. – Он приподнял бровь. – Значит, экстрасенс оказалась близка к истине.

– Боюсь, я с тобой не соглашусь, Мик. Мать и тетя – это два разных человека.

– Они были близнецами, Хелен! Двойняшками. Поверь, она правду сказала.

Что мне нравилось в Микки, так это то, что, если ему в голову приходила идея, на поиски приключений отправлялись мы оба. В тот день мы поехали на такси в Джорджтаун на встречу с мадам Ринки, назначенную на шесть тридцать вечера.

В шесть двадцать пять мы остановились на М-стрит перед магазином мужских джинсов True Religion.

– Эм, Микки? Здесь не салон магии, а магазин джинсов. – Я указала на витрину.

– Она наверху, тугодум. Кстати, когда мы закончим, купим тебе джинсы, в которых твоя задница не будет выглядеть жирной. Нет, все не так плохо, ты не подумай! Я даже на днях кому-то признался, что развод тебе к лицу.

– Не уверена, что соглашусь. С кем ты обо мне говоришь?

Пожав плечами, Микки открыл дверь под номером 202 и махнул рукой, чтобы я проходила первой. Пока я поднималась по деревянным ступеням, слыша эхо своих шагов, я осознала, что Микки оценивал мою задницу. И не самым лучшим образом.

Мадам Ринки, крупная ямайская женщина, тепло поприветствовала нас и предложила чашку чая. Приемная перед ее кабинетом была завалена бульварными газетенками за 1992 год с пожелтевшими страницами. Там же стояла витрина, где продавались кристаллы за $13,25. Нас с Микки провели за занавес из бисера, и мы оказались в другом помещении, выходящем на М-стрит. Я поняла это по сигналам машин, застрявших в пробках.

Микки рискнул первым. Мадам Ринки погадала ему на картах Таро и долго вглядывалась в линии на ладонях.

– Вижу ребенка в будущем, – изрекла она наконец. – Крупный мужчина с темными глазами. Ты его любишь, а? Знай, что без проблем все равно не обойдется.

Микки хотел детей, так что предсказание попало в точку. Не думаю, что было сложно догадаться о сексуальных предпочтениях Микки, но вот крупный мужчина с темными глазами оказался весьма точным описанием его нынешнего парня, похожего на знаменитость. Пока что эта женщина держалась лучше, чем я ожидала.

Когда подошла моя очередь, мадам Ринки жестом пригласила меня сесть в кресло, все еще теплое после Микки. Он тем временем направился к скамейке и уткнулся в свой телефон.

Я наблюдала, как экстрасенс раскладывает карты, переворачивая их одну за другой.

– Позволь мне посмотреть твои руки?

Я послушно положила локти на стол и скучающе оглядела комнату.

Женщина взглянула на карты, затем снова на мои руки.

– Кто ты? – Она подняла глаза.

– Редактор. – Я нервно сглотнула.

Мадам Ринки покачала головой.

– Нет, кто ты? Это ненормально. Ты видела свою руку?

Перевернув ладонь, я ахнула от неожиданности. На руке появилось несколько линий, которых не было еще неделю назад.

– Не понимаю… Раньше мои руки выглядели иначе.

– Погляди-ка сюда. – Мадам Ринки коснулась каждой линии. – У тебя четыре линии жизни, но только одна линия любви.

– Ты интересовалась прошлыми жизнями, – услужливо прочирикал Микки, указав на мою ладонь. – Вот видишь?

Тем не менее известие меня не потрясло, и мадам Ринки это заметила.

– Но тебе и так все известно. – Женщина вскинула бровь. – Ты жила и умирала прежде.

Я кивнула.

– Трижды.

Мадам Ринки серьезно покачала головой.

– Это проделки дьявола. – Сложив руки в молитвенном жесте, она что-то пробормотала, пока ее золотые браслеты звонко лязгали друг о друга. Внезапно указала на мою ладонь: – Все это дурно пахнет. Уходи. Я не хочу в этом участвовать.

– Уйти? – переспросила я.

– Я не хочу, чтобы ты здесь находилась. – Она встала из-за стола и указала на дверь. – Уходи.

– Дай посмотреть! – Схватив меня за руку, Микки в свою очередь уставился на линии.

– Мадам Ринки? – обратилась я, заметив капельки пота на ее верхней губе. – Я не знаю, почему это происходит. Прошу вас… помогите мне. Я не знаю, что я такое.

– Все просто. Тебя проклял дьявол.

Что ж, она не сказала ничего нового. Все это произошло из-за той ночи на кухне Джульетты, когда ее мать вызвала демона. И тем не менее теперь все встало на свои места. Взглянув на ладонь, я заметила, что две линии длиннее остальных – вторая и четвертая. Как бы я ни хотела это отрицать, происходящее было реально.

– Вы сможете мне помочь?

– Нет. – Она покачала головой.

– Но мне нужна помощь.

Женщина опустила глаза.

– Пожалуйста, – с нажимом вымолвила я.

– Я знаю кое-кого, кто мог бы помочь.

Следующие несколько дней я ждала звонка мадам Ринки. Сны мне больше не снились, и я чувствовала себя так, будто зря тратила время – время, которого у меня не оставалось. Люк исправно звонил и интересовался моими снами, но, похоже, разочаровывался, когда узнавал, что никаких видений из прошлого больше не приходило.

Во вторник такси остановилось перед центром Кеннеди – впечатляющим зданием на реке Потомак, в котором размещалось сразу пять действующих театров. Мы с Роджером были оперными завсегдатаями, поэтому я узнала нескольких пожилых сотрудников, одетых в красные пиджаки. Я прошла через Зал Штатов и направилась дальше по красной ковровой дорожке, любуясь начищенным мрамором и высокими потолками с именами выдающихся вашингтонцев. Я остановилась возле надписи «РОДЖЕР И ХЕЛЕН ЛАМБЕРТ», а затем продолжила путь к концу зала, где располагалась импрессионистическая бронзовая статуя Джона Ф. Кеннеди.

Слова мадам Ринки никак не выходили из головы: «Тебя проклял дьявол».

Голос Люка раздался как нельзя кстати:

– Потрясающе выглядишь.

Я повернулась и увидела, что он направляется в мою сторону. Может, он и был дьяволом в смокинге? Глядя на свой наряд, я не могла не согласиться с его похвалой. Платье от Рим Акры выглядело так, будто его сшили специально для меня. Я собрала волосы в низкий пучок, оставив несколько прядей на висках, как у Джульетты ЛаКомпт.

– Благодарю. – Я присела в легком реверансе. – Что не сделаешь ради оперы.

Люк улыбнулся, но ничего не ответил.

– Позволите? – Он взял меня под руку, скорее как отец, чем как парень на свидании, и повел направо к «Эйзенхауэру», моему любимому театру, в котором ставили большинство камерных опер. Перед входом на витрине красовались два великолепных платья из известных опер. Как ни странно, я заметила, что других посетителей не было.

– Что ты задумал?

Люк открыл дверь в тускло освещенный театр.

– У нас есть билеты? С номерами реальных мест?

Засмеявшись, он зашагал вверх по лестнице.

– У нас есть места, не волнуйся.

Я последовала за ним, сперва по лестнице, потом вниз по коридору, где нас ждал сотрудник, готовый открыть президентскую ложу. Стены и потолок «Эйзенхауэра» были обтянуты красной тканью, напоминающей бархат; люстры над головами напоминали мне бабушкины броши.

Как только мы сели, Люк кивнул сотруднику театра, и я заметила движение в оркестровой яме. Занавес открылся, на сцене запорхали танцоры. Затем появилась примадонна. Я почувствовала прилив ностальгии, хотя не могла понять причину. Я никогда раньше не видела эту оперу, и все же она казалась мне очень знакомой. Постановка была другой, более авангардной, но я закрыла глаза, и тогда захлестнувшая меня увертюра напомнила об ощущении столкновения с чудом, которое я испытала когда-то. Но где?..

Я вспомнила мадам Ринки и свои жизненные пути. Я понимала французский, на котором звучали арии, что было невозможно – в этой жизни.

Я закрыла глаза. «Оффенбах», – мелькнула мысль, всплывшая из глубин подсознания. Я не знала Оффенбаха. Поправка: Хелен Ламберт не знала Оффенбаха. И не говорила по-французски. Однако какая-то часть меня прекрасно помнила эту музыку.

– «Сказки Гофмана», – прошептал Люк. – Любимая опера Джульетты. Они только что завершили сезон в Торонто, и я нанял их на ночь.

Слова Люка прозвучали тяжело, гулко, точно в замедленной съемке. А потом все помутнело.

Глава 13

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1896 год

Колоратурное сопрано затихло, и певица драматично упала на пол. Другой персонаж повернул механизм на ее позвоночнике, возвращая ее к жизни, заставляя ее голос взлететь под своды зала подобно птице. Музыка, спектакль, сам театр были настолько великолепны, что Джульетта едва ли могла воспринимать что-то еще. Она сидела с широко раскрытыми глазами, не замечая, что Люсьен Варнье внимательно ее изучает.

Голос певицы снова стих, и дива в костюме куклы упала на сцену. Ее юбка эффектно расплескалась по полу, пока другие герои собирались вокруг, надеясь скрыть ее истинную сущность. На самом деле она была вовсе не женщиной, а куклой, которая обманывала влюбленного главного героя, Гофмана.

Весь спектакль, от атмосферного газового освещения до искусно нарисованных задников и декораций, стал для Джульетты настоящим праздником. Сплетение гармоний и неотступных мелодий дало голос чувствам, о которых Джульетта не подозревала, пока не села в кресло из красного бархата. Это был звук потери – ее личной потери, теперь разыгранной на ее глазах. Спектакль ранил сердце Джульетты, точно нож. Казалось, река звуков изливала в мир то, что таилось в глубинах ее души.

Той ночью на Джульетте было платье с расшитым бисером лифом в темно-синих и золотистых тонах и шифоновая юбка цвета океана и золота. К этому наряду она подобрала эффектное темно-синее пальто из бархата и кружева. За несколько месяцев, прошедших с момента приезда в Париж, Джульетта многому научилась. Она гордилась тем, что стала разбираться в литературе, музыке и моде.

Как обычно, Джульетта пробежала взглядом по зрителям, высматривая профиль Маршана. «Сказки Гофмана» проходили не в Парижской опере, а в небольшом театре, где ставились разношерстные дешевые спектакли. Маршан вряд ли пришел бы сюда, его вкусы были слишком изысканными. Друзья Варнье придерживались авангардных взглядов, но Люсьен пообещал ей, что однажды отведет ее в ту самую Парижскую оперу, в Опера-Гарнье.

После представления Варнье повез Джульетту на омнибусе по новым широким улицам, вытесняющим более мелкие и бедные кварталы. Они вышли в Люксембургском саду, где Джульетта взяла Варнье под руку. Лишь мельком Джульетта замечала более мрачную сторону Парижа: замаранных детей, мужчин в поношенных пальто и проституток в тонких накидках или без них, но с ужасно утомленными лицами. Она всегда всматривалась в тускло освещенные улицы в поисках улыбки Маршана, но так ее и не нашла. Издалека она заметила небольшую карусель, о которой рассказывал Маршан. Это место было одним из его любимых.

– Понравился спектакль? – спросил Варнье, закурив.

Джульетта кивнула, пытаясь разглядеть карусель, прежде чем та скрылась из виду. Невзирая на красоту спектакля и прелесть парижских улиц, мысли то и дело возвращались к Маршану. Она любила его, но во что вылилась эта любовь? Все закончилось кончиной матери. Кончиной жены и ребенка Маршана. Он предупреждал, что пути назад не будет, и оказался прав. Но знал ли он, какую цену они оба заплатят? Джульетта носила его ребенка. Часто она задавалась вопросом, что бы она делала, если бы мать не забрала его с помощью темной магии, – а она была уверена, что это темная магия.

– Твои мысли где-то далеко, – заметил Варнье.

– Не особо, – солгала Джульетта.

– Ты знаешь историю этой оперы?

– Нет, – сказала Джульетта, заставив себя сосредоточиться на словах Варнье.

– «Сказки Гофмана» – проклятая опера. – Освещенный огнями Пантеона, Люсьен прикоснулся к шелковой шляпе и глубоко затянулся. – Оффенбах умер, не закончив ее. Восемь лет назад во время представления в Комической опере вспыхнул пожар. Они только-только начали ее показывать. И это было уже не первое возгорание. После второго представления в «Рингтеатре» произошел взрыв газа. «Сказки Гофмана» – особенная опера.

В тот вечер в Париже кипела жизнь. Смех и ритмичный звук лошадиных копыт за пределами сада смешивались с постукиванием трости Варнье.

– Вы верите, что оперу можно проклясть?

– Да, Джульетта. Я верю в проклятия. Я думаю, они вокруг нас. – Варнье горько рассмеялся, снова переключив внимание на сигарету.

Следующие несколько недель прошли непримечательно. За легким завтраком, состоящим из выпечки и чая, Джульетта читала Le Temps, Le Figaro и Le Petit Journal[23], пытаясь хоть что-нибудь разузнать о Маршане. Днем к ней приходил учитель по итальянскому и английскому языкам, одаривая стопками книг для прочтения. Кроме того, каждую неделю Джульетта брала уроки игры на фортепиано. Варнье планировал поездку в Италию летом, чтобы Джульетта могла увидеть искусство и оперу Флоренции.

Джульетта вспомнила, что Маршан учился во Флоренции. Она цеплялась за каждую связь с художником, пусть самую далекую. Каждую ночь месье Варнье встречался с ней за ужином, и они ели boeuf[24], устриц, кролика, форель и салат с белыми трюфелями. Варнье рассказывал Джульетте о вине и шампанском, а также познакомил ее с вишневым бренди, который стал ее любимым напитком. Она смаковала каждый из этих уроков, надеясь, что однажды они сделают ее еще более желанной для Маршана.

Но больше всего Джульетта преуспела в игре на фортепиано.

Поначалу Джульетта боролась с клавишами, но через год уже бегло читала ноты. Произведения становились все труднее, требуя все большей беглости пальцев, все большего мастерства. Она перешла к простым пьесам Шопена, на втором году обучения – к этюдам. Когда ноты окончательно уложились в ее голове, она научилась читать музыку – смотреть в ноты и слышать их, не прикасаясь к клавишам. Джульетте нравилась техничность и сложность занятий на фортепиано; в отличие от поэзии или искусства, которые можно интерпретировать субъективно, здесь каждая нота была либо верной, либо нет. Каждый день Джульетта бросала себе вызов, чтобы совершенствовать свой талант. Откровенно говоря, Джульетта не была уверена, что у нее есть талант, но его с лихвой заменяло упорство, восхищавшее ее учителя. Ко второму году обучения старик решил, что она вполне может сочинять короткие произведения.

Однажды вечером, склонив голову к клавишам, Джульетта работала над новой песней и была настолько поглощена сочинением, что не сразу заметила легкий сладкий запах цветов, плывущий по комнате. Оторвав пальцы от клавиш, она повернула голову, чтобы выяснить источник аромата: стоя у стены, за игрой Джульетты наблюдал месье Варнье.

– Великолепно. – Он одарил ее короткими аплодисментами.

– Спасибо, – поблагодарила Джульетта, чуть поклонившись.

В воздухе витало что-то, чему трудно было дать имя. Джульетта начинала улавливать музыкальность их разговоров и знала, что повисшая сейчас долгая пауза – фермата – не была для них типична.

Во рту у нее стало сухо.

Джульетта ничего не знала о том, куда уходит Варнье днем или вечером после ужина. Часто она ждала, когда ранним утром он поднимется по лестнице, пройдет мимо двери ее спальни и заглянет перед тем, как отправиться к себе. Войдя в комнату, он всегда начинал расспрашивать о книгах, которые она читала, или просил сыграть для него новую песню, неустанно рассыпаясь в любезностях. А когда Варнье уходил, помимо усталости Джульетта чувствовала волнение.

Шли месяцы, и она продолжала отправлять письма своей семье. Много раз она писала отцу, интересуясь, связывался ли с ним Маршан. Она несколько раз выражала желание встретиться с родными, но Варнье лишь с улыбкой отвечал, что это «больше невозможно». Хотя новости из дома приходили редко, отец никогда не писал ни о Маршане, ни о желании увидеться. Девушка знала, что дважды в год он приезжает в Париж, чтобы торговать на рынках, но о встрече речь даже не заходила. Ей это казалось странным, поскольку отец вроде как должен интересоваться жизнью своего старшего ребенка. В письмах Джульетта прибегала к обману, рассказывая, что работает горничной. Ей было стыдно, что отец, брат и сестра трудятся в поле, а она часами сидит за фортепиано или нежится на пуховых перинах.

Летом 1896 года, когда Джульетта пробыла в Париже один год, отец написал, что снова женится. Джульетте казалось, что жизнь, которую она знала в Шаллане, постепенно угасает. Ей не нравилось, что отец выбивается из сил на ферме, поэтому она решила обратиться к Варнье. Девушка объявила ему, что хочет облегчить жизнь своей семьи. На следующее утро она нашла на столе еще одну сумку с золотыми франками. Та была настолько похожа на мешочек, который доставили отцу незадолго до ее отъезда из Шаллана, что теперь Джульетта не сомневалась в личности отправителя. Вот только зачем?.. Джульетта до сих пор даже не приблизилась к правде. Он не знала, что связывало ее покойную мать и Варнье, а сам он отказывался это обсуждать.

Посчитав деньги, Джульетта обнаружила, что монет было больше, чем отец зарабатывал за год.

– Свадебный подарок, – с улыбкой сказал Варнье, хотя Джульетта не упоминала о повторном браке отца. Она решила, что Мари каким-то образом перехватывает письма и читает перед отправкой. – Скажи ему, что тебе повысили жалованье и что теперь ты гувернантка.

– Он поймет, что это ложь.

– О, Джульетта. – Варнье покачал головой. – Ты неправа. Он захочет верить и обязательно поверит. Наши иллюзии слишком крепки, чтобы мы могли за них не цепляться.

Хотя Джульетта одевалась по последней моде, получала образование и могла свободно гулять по улицам Парижа с Полем или Варнье, она не могла избавиться от ощущения, что стены дома на бульваре Сен-Жермен стали для нее клеткой. Была ли ее свобода одной из тех иллюзий, о которых говорил Варнье? Она держалась за одну лишь надежду, за одно желание, что Маршан каким-то образом найдет ее и заберет с собой.

Привыкшая беззаботно бегать по сельской местности, Джульетта никогда раньше не выходила на улицу с зонтиком. Более того, теперь ее всегда сопровождали Варнье или Поль. На прогулках она пыталась вспомнить улицы, которые рисовал Маршан. Она искала художника среди бородатых мужчин в белых рубашках, встречавшихся ей на побережье Сены. Время от времени, когда Джульетта встречала женщину в желтом платье, она вспоминала ту странную особу на платформе в Шаллане, которая так жадно на нее смотрела. Джульетта больше никогда ее не видела, хотя та наверняка направлялась в Париж, пока отец ее не остановил. Возможно, это была всего лишь бедная сумасшедшая.

Одним из постоянных мест, куда во время прогулок Джульетта заглядывала постоянно, стал независимый книжный магазин Эдмона Байи на улице Шоссе-д’Антен. Варнье регулярно беседовал с тамошними посетителями, обычно с художниками, – джентльменами в очках и котелках. Помимо художников он любил поболтать со своим другом, композитором с толстым животом и длинной бородой.

Во время одного из таких разговоров Джульетта заметила небольшой уголок фортепианной музыки. Первым делом она открыла сборник пьес Клода Дебюсси. Следующим стал Эрик Сати. Произведения Дебюсси, на ее вкус, звучали вызывающе, а вот Сати поистине очаровал Джульетту. «Три гносиенны» Сати показались ей в меру сложными, с причудливыми гармониями и интригующе рваным ритмом.

Джульетта направилась к прилавку, чтобы купить ноты (их издали в типографии Le Figaro Music и датировали сентябрем 1893 года), когда заметила небольшую стопку газет. В одной из них, выпущенной больше месяца назад, была напечатана статья о роскошной жизни художника Огюста Маршана.

С колотящимся сердцем Джульетта просмотрела статью, где утверждалось, что Маршан жил в одном из самых фешенебельных районов Парижа. Поспешно купив газету, Джульетта спрятала ее в складках шали.

Вернувшись в свою комнату на бульваре Сен-Жермен, она снова и снова перечитывала статью, пока не запомнила ее почти наизусть. В этом году картины Маршана были удостоены множества наград, они начали украшать гостиные престижных парижских отелей. Как отмечал автор статьи, карьера художника процветала, и он с нетерпением ждал ежегодной выставки во Дворце индустрии, где снова будут выставлены обнаженные портреты Маршановских нимф.

Минувший год слегка стер воспоминания, и временами Джульетте казалось, что все это был сон. Однако когда она увидела фотографию Маршана, воспоминания нахлынули волной. Джульетта вспомнила все: волосы, разрез глаз, висящие на бедрах брюки, мягкий живот под хрустящим хлопком рубашки, запах. В последнем абзаце упоминалось, что Маршан, вдовец с двумя детьми, очень востребован в обществе – женском в том числе.

В тот вечер Джульетта снова заговорила с Варнье об опере.

– Я бы хотела посмотреть оперу. Настоящую оперу, а не эти… представления.

– Эти представления, как ты говоришь, – новейшее искусство. Настоящие художники, в отличие от их буржуазных подобий, не рисуют выхолощенную красоту, пока все вокруг них гниет.

Варнье явно говорил не об опере. Он говорил о Маршане. Неужели Мари показала ему газету?

– Вы обещали отвести меня в Опера-Гарнье, – осторожно напомнила Джульетта, продолжая жевать курицу. – Не просто в оперу.

Варнье выглядел взволнованным.

– Когда тебе исполнится восемнадцать.

– Но до восемнадцати еще целый год! – Джульетта была в ярости.

– Можешь протестовать сколько угодно. Я все равно не передумаю, – отрезал Варнье. – Ты слишком юна.

– Вы все время так говорите, – фыркнула Джульетта, в знак протеста скребя ножом по тарелке.

– Твоя ребяческая реакция только подтверждает мои опасения, – прошептал он.

Чтобы его расслышать, Джульетте пришлось перестать резать мясо.

– Я скажу это только один раз. Больше повторять не буду. Когда ты была ребенком, ты тоже думала, что достаточно взрослая для многих вещей. Под моим присмотром ты не совершишь подобных ошибок. Я ясно выразился?

Джульетта вспыхнула от гнева.

– Ты меня поняла?

– Oui.

В июне следующего года Джульетте исполнилось восемнадцать, и вместо Парижской оперы Варнье взял ее в Италию. Большую часть осени ее таскали на экскурсии по церквям Рима, Флоренции и Милана. В конце концов Джульетта научилась отличать Тициана от Рафаэля, но тоска по Маршану только усилилась, ведь в их полотнах и фресках на церковных стенах она все равно видела его. Она видела Маршана в каждом мазке, в оттенке синего, в драпировках и маслах, которыми художники затеняли обнаженную грудь или бедро. Если Варнье надеялся, что поездка заставит ее позабыть о Маршане, он ошибался.

Как будто чувствуя ее тоску, он нашел другого учителя по фортепиано, и они поселились в Риме до окончания рождественских каникул. Новый преподаватель спросил у Джульетты, как давно она занимается, и когда она сказала ему, что учится всего два года, мужчина был совершенно поражен.

– Проделки дьявола! – воскликнул он. – Ты слишком хороша! Как Паганини!

– Паганини?

Низкорослый мужчина придвинулся ближе, и Джульетта почувствовала неприятный запах его дыхания.

– Никколо Паганини, виртуоз. Говорят, он убил женщину и заключил ее душу в скрипку – дар дьяволу в обмен на талант. В пении его скрипки слышался ее плач.

– Какой ужас.

Учитель пожал плечами.

– Вряд ли бы вы так утверждали, если бы хоть раз слышали его игру.

Мужчина умолял Варнье отправить Джульетту в Вену учиться у величайшего преподавателя фортепиано в Европе. Джульетта могла бы ездить в Лондон и Нью-Йорк и выступать с концертами.

– Она может прославиться, – твердил учитель.

Возможно, потому, что он слишком настаивал на этом, Варнье собрался и покинул Рим, забрав Джульетту с собой.

Они вернулись в Париж в феврале, и Джульетта почувствовала себя другой. Ей казалось, что простая деревенская девчонка ушла навсегда. Теперь она разбиралась в тканях, винах и еде. Она читала книги на итальянском, – медленно, но все же читала. Закрывая глаза, Джульетта чувствовала запах оливковых рощ, чеснока и свежего базилика. Когда она смотрела в зеркало, она видела: девочка, которую когда-то рисовал Маршан, постепенно превращалась в женщину, способную самостоятельно убирать волосы в изысканные прически и закреплять их драгоценными гребнями и диадемами. Лицо ее лишилось детской полноты. Когда Джульетта шла по улице в бархатном прогулочном жакете и шелковой шляпе, держа под руку Варнье, она замечала восхищенные взгляды прохожих. Кроме того, для нее не остался незамеченным тот факт, что Варнье нравилось уделяемое ей внимание.

По парижской традиции за шесть недель до Пепельной среды[25] в Опера-Гарнье проходил ежегодный бал-маскарад. Варнье забронировал для них ложу, чтобы послушать оперу Сен-Санса «Самсон и Далила».

Для оперы Джульетта выбрала изысканное шифоновое платье нежно-розового цвета с расшитыми бисером рукавами, присборенным шлейфом и кремовым лифом, которое она купила в Милане. Розовые и кремовые цвета наряда были очень нежными. Платье выглядело более экстравагантно и зрело, чем те, что она видела в витринах парижских магазинов. Для маскарада она выбрала черную маску, а шляпу украсила перьями нежного розово-кремового оттенка.

Когда она спустилась по лестнице, Варнье читал чье-то письмо. Джульетта стояла у лестницы до тех пор, пока он не поднял глаза. Казалось, при первом взгляде на девушку Варнье покачнулся. Ей даже почудилось, что он недоверчиво моргнул, прежде чем заговорить:

– Ты пойдешь в этом?

– Oui. – Она была настолько уверена в произведенном впечатлении, что лицо ее озарила веселая улыбка. – Вам не нравится?

Платье, казалось, смущало Варнье. Декольте выглядело слишком откровенным для вчерашнего ребенка, но Джульетте было уже восемнадцать, и она превратилась в цветущую молодую женщину. Порой она ловила на себе пристальный взгляд Варнье, когда занималась на фортепиано; он даже в столовой начал избегать непосредственной близости, отодвигая свой стул подальше.

– Оно прекрасно, – его голос дрогнул. Варнье, поправив белый галстук, надел шляпу. – Идем?

Джульетта взяла его под руку, и они спустились по лестнице на бульвар Сен-Жермен, чтобы поймать экипаж.

Как только они зашли в Опера-Гарнье, в великолепном фойе Джульетта сразу же заметила его. Почти не обратив внимания на безупречно красивый зал с резными потолками и вычурными люстрами, Джульетта оглядела лица собравшихся, и взгляд ее как будто примагнитился к мраморным ступеням лестницы, где он стоял к ней спиной. Даже спустя два года по осанке, по цвету волос и отзвукам смеха Джульетта сразу поняла, что перед ней Огюст Маршан.

Крепко схватив ее за руку, Варнье велел ей сдать пальто; он не смотрел в сторону Маршана, но, похоже, знал о его присутствии.

Сняв верхнюю одежду, Джульетта и Варнье поднялись по лестнице. Она чувствовала, как Люсьен пытается увести ее подальше от Маршана; взяв ее за руку в перчатке, он старательно тянул ее прочь. Проходя мимо Маршана, Джульетта отметила паузу в разговоре. Художник замолчал на полуслове, пока рука Варнье продолжала тянуть Джульетту вверх по лестнице, как будто Люсьен был ее партнером по танцу.

Повернув голову вправо, она увидела, что Маршан действительно замолчал, глядя в ее сторону. Мужчина, с которым он разговаривал, вежливо кашлянул:

– Вы что-то хотели сказать?

Но Маршан не ответил. Джульетта вновь повернулась к художнику, и их глаза встретились. По бледности его лица Джульетта поняла, что Маршан ее узнал.

Наверху Варнье отвел ее в ложу и закрыл дверь, словно Джульетта была сокровищем, которое требовалось оберегать от чужих посягательств. Маршан зашел в свою ложу – в двух шагах от той, что выбрал Варнье. Глаза художника встретились с глазами Джульетты, но он поспешно сел рядом с незнакомой молодой женщиной. Сердце Джульетты замерло: с Маршаном была блондинка в очаровательном черном платье, и она разговаривала с художником, держась подозрительно близко к нему. Когда женщина положила руку Маршану на плечо, все догадки подтвердились.

«Ну конечно, – подумала Джульетта. – Он бы не стал так долго ждать». Его жена умерла почти два года назад, а Джульетту слишком долго продержали взаперти.

Взглянув на профиль Варнье, его крепкую челюсть и мужественный нос, она ощутила презрение.

Она почти не обращала внимания на то, что происходит на сцене, стараясь лучше рассмотреть Маршана. В антракте Варнье был вынужден оставить Джульетту одну; обойдя зеленые бархатные диваны, она заметила куртизанок в масках, обольщающих посетителей своими чарами. Ее заворожило то, как они обращались с мужчинами; дело было не только в их телесной привлекательности, но и в умении вести беседу. Мужчины рассмеялись, и Джульетта услышала отрывки дискуссии об искусстве и музыке.

Вдохновленная, Джульетта заметила Маршана в большом фойе. Он стоял на лестнице на том же месте, где и раньше. Его спутницы-блондинки не было видно, поэтому Джульетта пронеслась мимо него по лестнице, высоко подняв голову. Маршан быстро извинился перед своими собеседниками и, взяв Джульетту под руку, осторожно повел вниз по лестнице. Дойдя до самого низа, Маршан развернул ее к себе.

– Это ты?

– Oui.

Джульетта слышала тихий стук каблуков по мраморным ступеням. Она смотрела перед собой, наслаждаясь тем, что лицо ее скрыто за бархатной черной маской. Маска дарила ощущение контроля над ситуацией и некой таинственности.

Внизу Маршан завел ее за угол и, держа Джульетту за плечи, одарил ее пристальным взглядом. Она вспомнила глаза художника, заметила то, как он изучал изменения в ее лице за годы разлуки. Он осторожно снял маску, и прикосновение его пальцев к лицу вернуло Джульетту в Шаллан, в его студию и его постель.

– Как же ты изменилась.

Джульетта закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что на лице художника застыла растерянность.

– Откуда ты здесь?

– Я покинула Шаллан. Теперь я живу с дядей на бульваре Сен-Жермен. – Она коснулась его руки.

– В Латинском квартале? – Маршан выглядел удивленным.

– Да. Уже больше двух лет. С того лета. – Она проследила за его бегающим, неуверенным взглядом, надеясь поймать его и обратить на себя. – Париж очень отличается от картины, которую ты нарисовал. – Она наклонила голову под углом, который практиковала перед зеркалом.

Как он мог не знать?..

– Ты меня никогда не искал?

Закрыв глаза и сглотнув, Маршан покачал головой.

Она видела этот взгляд раньше. Такой же взгляд был у него в Шаллане, когда мать нагрянула к нему в дом. Виноватый. Она протянула руку, чтобы снова коснуться его пальцев, но Маршан резко отстранился:

– Не нужно.

– Я не понимаю. – Джульетта ощутила, как сильно забилось сердце. На долю секунды ей показалось, что Маршан ее испугался. Она столько раз репетировала в голове этот разговор, но все пошло не так, как она ожидала.

– Это не твоя вина. – Он грустно улыбнулся. – Ты была моей музой, моим вдохновением. Ты обладала властью надо мной, и я верил, правда верил, что люблю тебя. Я сильно страдал из-за всего, что произошло. – Его голос снизился до шепота. – Я был глупцом, и моя жена и ребенок умерли в наказание за мой грех. Их забрал Господь. В отчаянии я чуть не сжег свою студию дотла.

– Мне очень жаль, – промолвила Джульетта.

Ей показалось странным, что Маршан не допускал мысли о страданиях, которые пережила она. Джульетта обыскивала каждую улицу и изучала каждую газету, а он, получается, ее и не ждал.

Джульетта снова покачала головой. Ей показалось, что волосы его стали седее и реже, а лицо осунулось. Он выглядел как человек, не оправившийся от длительной и прогрессирующей болезни.

– Ты была ребенком. Ты не виновата. Это все я.

– Но сейчас я уже не ребенок. Мне почти девятнадцать лет. – Джульетта замешкалась, прежде чем продолжить; это был вопрос, который она хотела задать ему более двух лет. – Ты хоть раз обо мне думал?

Маршан, казалось, не знал, что сказать. Он посмотрел в толпу.

– Я пытался забыть тебя, но это было нелегко.

Джульетта улыбнулась. Именно этот ответ она и надеялась услышать. Теперь она видела их будущее, где он рисует ее в студии, а потом занимается с ней любовью. Теперь она стала интересной, достойной его. Она знала французских и итальянских писателей, могла поддержать беседу о Боттичелли, Сикстинской капелле, Рафаэле, Тициане и Караваджо. На мгновение мысли ее унеслись в мечты об этой жизни… пока она не увидела, что Маршан глядит на кого-то за ее спиной.

Обернувшись, Джульетта увидела белокурую женщину, которая, сияя улыбкой, направлялась прямо к ним. Женщина явно была достаточно уверена в привязанности Маршана, чтобы не беспокоиться о том, что он разговаривает с молодой особой.

– Вот ты где, – воскликнула женщина.

Маршан, понизив голос, быстро заговорил с Джульеттой отеческим, но достаточно резким тоном; поведение его в одночасье изменилось.

– Ты была моей величайшей ошибкой. Я сохранил твой набросок и держу его в студии. Теперь он напоминает мне о человеческой глупости – о моей глупости. И я говорю это не из жестокости, Джульетта. Я честен с тобой. Мы никогда не должны больше встречаться.

– Нет. Нет, ты ошибаешься. – Она в панике посмотрела на Маршана, надеясь наконец увидеть в нем того человека, которого знала когда-то. – Мы только что нашли друг друга. Что с тобой?

Художник склонил голову и заговорил шепотом, который слышала только она:

– Ты стала моей погибелью, дитя. – Он выпрямился. – Прости меня, но я не хочу больше тебя видеть.

С этими словами он прошел мимо, чуть не оттолкнув ее в сторону, и обнял сияющую блондинку. Спустя миг пара исчезла.

Держа маску в руке, Джульетта замерла в большом фойе, пока посетители оперы возвращались в ложи ко второму акту. Ей не хватало воздуха; Джульетта прошлась по залу и, подняв голову, увидела Варнье. Он вышел на балкон, посмотрел сверху вниз и заметил ее, державшуюся за живот, точно в приступе боли. Джульетта видела его глаза: они внимательно изучили толпу и остановились на Маршане, который быстро поднимался по лестнице в сопровождении белокурой женщины. Обернувшись, Варнье бросился к Джульетте, оставляя художника позади.

Варнье взял дрожащую девушку под руку, поддерживая ее на ногах.

– Пойдем?

Джульетта кивнула.

Прислонив ее к стене, Варнье забрал их пальто. Джульетта не могла говорить, пока спускалась вниз по парадной лестнице Опера-Гарнье к вечернему холоду Парижа.

Когда Джульетта благополучно села в экипаж, то почувствовала ладонь Варнье на своей ладони.

– Ты не можешь быть с ним, Джульетта. Это невозможно.

– Почему?

По ее лицу текли слезы. Улицы Парижа проносились мимо, пока копыта лошадей громко цокали по мостовой. Она находила утешение в суете людей, которые переходили улицы, делали покупки, прижимались друг к другу, прячась от холода, и смеялись. Париж был счастлив, и это счастье разливалось вокруг нее.

Варнье не ответил, и Джульетта с нажимом произнесла:

– Не хотите ответить?

– Если бы я мог, – промолвил Варнье, меланхолично глядя на вечерний Париж.

– Этого недостаточно, – отрезала Джульетта. – Мне нужен ответ.

– Так и быть. – Он кивнул.

– Откуда вы знаете о Маршане? О нем никто не знал. Я никогда вам не рассказывала.

Лицо Джульетты пылало. Она представила Маршана в мастерской в Шаллане. Человек, которого она встретила в оперном театре, даже рядом не стоял с тем Маршаном. Нежный мужчина, рисовавший для нее Париж, куда-то исчез.

Варнье несколько минут молчал. Джульетта тихо ждала ответа.

– Твоя мать.

– Моя мать? Вы говорили, что не знали ее.

– Ты спросила, откуда я узнал о Маршане. Через твою мать.

– Что между вами было?

Варнье не смотрел на Джульетту. Его голос оставался монотонным, и он просто глядел на проносящиеся за окном улицы.

– Она оставила мне сведения о тебе и Маршане.

– Лжец. Вы были любовниками?

– Нет. Ты ошибаешься. – Он покачал головой. – Мы никогда не были любовниками.

– Тогда кем вы приходились друг другу? Потому что вы ей не брат и вы не мой дядя.

– Я работаю на твою мать. Я говорил. – Он откинулся на сиденье, по-прежнему отказываясь смотреть на нее. Голос его стал тише.

Джульетта никогда раньше не замечала его профиль, линию носа, которая с этого ракурса выглядела мягче. Он слишком отличался от Маршана, но сейчас Джульетта сама удивлялась, почему сравнивала всех мужчин с художником.

– Это ложь. Моя мать никого не могла нанять. Она уже мертва, так что всякие обязательства, которые вас связывали, давно исчерпаны.

– Мне нужно тебя защитить. Это все, что тебе требуется знать. – Он повернулся к ней и обхватил ее лицо руками, притянув настолько близко, что она ощутила жар его дыхания и слабый запах табака. – Послушай меня. С этим мужчиной тебя ждут только беды. Он никогда не сможет тебя полюбить.

– Я знаю, – сказала Джульетта, пока слезы текли по ее лицу. – Он ясно дал это понять.

По-прежнему держа лицо девушки в ладонях, Варнье встретился с ней взглядом. Пока они проезжали мимо газовых фонарей бульвара Сен-Жермен, Джульетта заметила в его глазах беспокойство.

– Мне жаль, что он тебя разочаровал. Я бы все отдал, чтобы никогда больше не видеть тебя в таком состоянии. Все это время я пытался оградить тебя от него для твоего же блага.

– Вы знали, что он так себя поведет?

Варнье кивнул.

– Я боялся этого. – Он наклонился и поцеловал Джульетту в лоб, на мгновение задержав губы на ее коже.

После маскарада Джульетта поняла, что мир раскололся надвое – на мир до и мир после. До бала у ее жизни была цель – воссоединение с Маршаном. Как маленькая дурочка, она верила, что он любил и искал ее. Теперь фантазии исчезли, и дни стали бессмысленны.

Она играла на фортепиано, читала книги, которые оставляли учителя, но цель оставалась краткосрочной: закончить сонатину, начать новый роман, перенести еще одну трапезу. Терпение – слово, которое прекрасно описывало ее состояние. Джульетта просто терпела. Каждое утро она просыпалась с чувством пустоты, как будто очень важной части ее теперь не хватало. В эти несколько мгновений она изо всех сил пыталась вспомнить, что именно потеряно, настолько первобытной казалась глубина ее боли. А потом она вспоминала Маршана – то, как он смотрел на нее с выражением, слишком похожим на презрение. И с этими мыслями она с трудом одевалась. Пострадала и ее внешность: она похудела, волосы стали тусклыми. Варнье окутывал Джульетту заботой и даже предложил очередную поездку в Италию, но Джульетта умоляла не забирать ее туда. Все те картины… Это было слишком. Даже картины в их доме теперь вызывали у нее отвращение, поэтому Варнье убрал их все до единой.

Хотя Джульетту никогда не беспокоили вечерние уходы Варнье, внезапно она начала задаваться вопросом, куда он ходит. С балкона она наблюдала, как Варнье идет по улице и ловит омнибус в конце квартала. Вскоре она выяснила, что каждую ночь он садится в один и тот же омнибус и едет на Монмартр. Джульетта немало слышала о Монмартре с его шумными площадями и декадентскими кабаре.

Однажды утром, завтракая, Джульетта подняла эту тему.

– Я слышала о Монмартре много хорошего. – Она взглянула на Люсьена, ожидая ответа.

– Для тебя это не лучшее место. – Варнье даже не оторвался от газеты.

– Я не кукла.

– Нет. Ты дама. То место грязное.

– Но вы туда ходите.

Варнье продолжал игнорировать ее вопросы.

Когда во время субботней прогулки они остановились у книжного магазина Эдмона Байи, Варнье застал за увлеченной беседой двух своих друзей, композитора и художника. Из разговоров Джульетта поняла, что художник жил на Монмартре. Опять Монмартр… Место, которое Варнье от нее скрывал.

Пробежавшись пальцами по книгам в кожаном переплете о Таро и месмеризме, она услышала, как мужчины обсуждают скандал с участием известного сценического оккультиста Филиппа Анжье, которого вызвали на дуэль. Джульетта знала это имя из статей, появлявшихся в Le Figaro последние несколько недель. Когда-то Филиппа Анжье пригласили на званый ужин, где он предсказал гостям их судьбы. Те оказались незавидными. Одному из гостей напророчили, что его посадят в тюрьму, другому – что его отравят, а последние двое якобы должны были покончить с собой. Гости возмутились, и тем не менее все предсказания сбылись, за исключением одного. Теперь Филиппа Анжье, которого когда-то считали не более чем успешным фокусником, вызвал на дуэль единственный гость, пока остававшийся в живых – писатель Жерар Карон, который объявил его сатанистом. Пока что Карон избегал предсказанной ему участи самоубийцы, но учитывая, что он слыл ужасным стрелком, неизбежный исход дуэли мог стать очередным доказательством точности предсказаний Анжье.

Джульетта просмотрела музыкальный раздел в поисках новых нот Эрика Сати, которым она была почти одержима. Нот не оказалось, что сильно огорчило Джульетту. Голоса мужчин внезапно стали громче. Значит, вот что творится на Монмартре? Слухи?

– Я слышал, Анжье съел своих детей, – оживленно тарахтел художник.

– Non, non, – прошептал композитор, снова понижая тон и поглаживая бороду. – Это всего лишь слухи. Он убивал их на глазах у матерей, но не ел. Поговаривают, что таким образом он получил свою силу. – Композитор пожал плечами, как будто это было совершенно нормальным поступком.

Разговор напомнил Джульетте о Паганини и мертвой любовнице, заключенной в скрипку. Все это не более чем сплетни.

– C’est barbare![26] – Художник покачал головой.

– Ладно, хватит, – велел Варнье, очевидно недовольный дискуссией. – Здесь дама. – Он заметил Джульетту, которая нетерпеливо хмурилась, демонстрируя желание уйти.

– Приносим извинения, дорогая леди, – извинился композитор. – Вы ищете что-то из моих сочинений?

Джульетта как раз разучивала одну из последних его работ.

– Мне понравилось последнее.

– Она играет лучше, чем ты, – поддразнил Варнье.

– И выглядит лучше, – добавил художник.

– Может, стоит поискать пропавшую книгу заклинаний месье Анжье? – пошутил композитор.

Варнье махнул рукой, и двое мужчин начали очередной жаркий спор об Анжье.

– Я вижу, что многое теряю, не бывая на Монмартре.

– Ничего не теряешь, – сказал Варнье. – Они любят посплетничать.

Однако Джульетта думала, что упускает нечто очень важное, поэтому следующие несколько недель тщательно прорабатывала план побега. Она так сильно похудела с той встречи с Маршаном, что одежда стала ей слишком велика, и у Джульетты появился благовидный повод обновить гардероб. Впрочем, каждый элемент своего костюма для тайных прогулок Джульетта покупала по одному, надеясь, что Мари не заметит упаковки с кепкой, брюками и жилетом, которые она спрятала под шкафом.

Однажды ночью, когда костюм был готов, Джульетта заправила волосы под шляпу и стала ждать, пока Варнье уйдет. Как только он добрался до угла, девушка спустилась по лестнице и вышла за дверь. Омнибус до Монмартра прибыл вовремя. Опустив шляпу, чтобы ее не поймали, она наблюдала за Варнье. В тот момент она впервые заметила, насколько изможденным он выглядит. Джульетта виновато поняла, что имеет к этому прямое отношение. Люсьен Варнье казался ярким и живым во время поездки в Италию, а теперь стал таким же грустным, как и она в последние месяцы, как будто их эмоции были связаны. Когда она страдала, страдал и он.

Омнибус остановился, и Варнье поднялся по крутому холму в сторону Сакре-Кер. Был поздний вечер, и Джульетта с трудом пыталась угнаться за Варнье, который, свернув за угол, быстрым шагом пробирался сквозь толпу. Чуть дальше от базилики Сакре-Кер улица превратилась в площадь, оккупированную картинами и художниками. Вид площади причинил Джульетте почти физическую боль. Она была рада, что Варнье быстро прошел мимо Мулен-де-ла-Галетт на улицу Норван, где остановился, чтобы закурить.

Вскоре он уже был не один. Издалека Джульетта увидела, как к Варнье присоединилась женщина с красными румянами и яркой помадой. Столь яркий цвет напоминал халат художника после дня рисования. Варнье и женщина заговорили, после чего свернули налево и направились дальше по улице Норван. Спеша за ними, Джульетта видела их впереди на узкой улочке. Там они обошли задний двор многоквартирного дома и остановились. Женщина громко смеялась, пытаясь открыть замок; Варнье молча стоял позади, придерживая дверь. Джульетте показалось, что женщина пьяна. Подойдя ближе, она заметила, что незнакомка оставила дверь открытой. Джульетта решила, что так она пыталась обезопасить себя. Джульетта знала, что за сделку женщина заключила с Варнье и какие опасности подстерегали бесправных созданий вроде нее. Она задавалась вопросом, не постигла бы ее точно такая же участь, если бы она вышла замуж за Мишеля Бюссона. Наконец Джульетта услышала голос Варнье и разглядела в окне слабые очертания женщины: та зажгла несколько дешевых свечей, осветив пустую комнату с маленькой кроватью и комодом. Возможно, Джульетте следовало уйти, но она почему-то застыла на узкой улице.

Женщина, приняв у Люсьена несколько монет, положила их в ящик. В мгновение ока она уложила Варнье на кровать, подняла юбку и быстрым движением забралась сверху, потянувшись к его штанам.

Джульетта не отвернулась ни от зрелища, ни от последовавших вскоре звуков. Все эти годы Варнье оставался настолько сдержанным, что Джульетта получала странное удовольствие, слушая его вскрики, порой переходившие в животное рычание. Когда шум усилился, Джульетта закрыла глаза. Она вспоминала их с Маршаном стоны, которые они так часто старались приглушить, чтобы никто из слуг ничего не услышал. Она так же вспомнила мальчика Бюссона и его друга, которые хрюкали в поле как свиньи.

Джульетта снова посмотрела на Варнье, внимая его последним вздохам. Он притянул к себе проститутку в финальном порыве наслаждения – и рухнул на грязную кровать, которой, без сомнения, вскоре воспользуется другой мужчина. Джульетта на мгновение замешкалась; ее восприятие Люсьена Варнье только что изменилось безвозвратно. Значит, он все-таки был мужчиной?

Обернувшись, Джульетта пошла обратно на улицу Норван и спускалась до тех пор, пока не увидела мельницу «Мулен Руж». В ночной темноте она услышала диссонирующие звуки фортепиано, доносящиеся из открытого окна. Она знала, чем продолжится мелодия, потому что сама играла ее множество раз. Это была «Гносиенна № 1» Сати. Девушка стояла под окном, закрыв глаза, и слушала музыку, пока та не закончилась. Следом за утихшей мелодией послышался скрип тяжелой банкетки, которую отодвинули от фортепиано.

Джульетта прошла мимо кабаре на бульваре Клиши. Когда она миновала «Мулен Руж», ее поразил резкий запах мочи. Там же, возле входа в кабаре, она заметила женщину в красном кружевном платье. Стиль одежды показался Джульетте знакомым. Она порылась в памяти, пытаясь определить, где раньше видела этот наряд. И тогда, наконец-то вспомнив, она начала пятиться назад. Такое же платье она видела в другом цвете – в желтом. Оно было в точности такое же, как у той женщины на платформе Шаллана. Неужели на улицах Парижа есть и синяя версия? И зеленая? Как и то, желтое, платье, красное было старым и выцветшим. Столь потертый вид придавал ему дешевую театральность. Женщина перед ней выглядела поразительно; ее рыжие волосы удивительно сочетались с темно-красным облачением. Джульетта решила, что она, должно быть, проститутка, купившая чье-то поношенное платье, вот только она не была настолько сильно накрашена, как та дама, чьими услугами воспользовался Варнье. Эта женщина выглядела удрученной и, похоже, не зарабатывала деньги на улице.

Когда Джульетта проходила мимо, женщина посмотрела на нее, как будто узнав, что было невозможно: Джульетта не зря облачилась в мальчишеский костюм. У нее был точно такой же голодный взгляд, как у той дамы с платформы. Под этим взглядом Джульетта почувствовала озноб и инстинктивное желание бежать. Женщина, не теряя времени, направилась к девушке быстрым шагом. Джульетта шла быстро, проталкиваясь сквозь густую толпу и постоянно оглядываясь. Незнакомка в красном не отставала. Тогда, вместо того чтобы направиться к остановке омнибуса, Джульетта побежала обратно на холм в сторону улицы Норван в надежде спрятаться в одном из извилистых переулков. На пустой площади Джульетта обернулась и увидела, что женщина догоняет ее; незнакомка была уже достаточно близко, чтобы до нее дотянуться.

– Что вам нужно от меня?! – повернувшись к женщине, Джульетта оттолкнула ее.

– Ты! – воскликнула незнакомка. – Это ты! Я не могу в это поверить!

– Я не понимаю, о чем вы!

Джульетта смотрела в лицо женщины, как вдруг появился он. Женщину отбросило назад, да с такой силой, будто в нее врезалась упряжка невидимых лошадей; ее юбка всплеснулась багряной волной. Она встала, снова направилась к Джульетте… И опять ее как будто схватили невидимые руки – и отшвырнули так резко, что на пару секунд ее юбка пестрым облаком взмыла кверху. Затем женщина упала на землю – эффектно, словно на сцене.

Сердце Джульетты колотилось. Женщина лежала на брусчатке; голова ее наклонилась под странным углом.

– Оставь ее, – раздался знакомый голос.

Обернувшись, Джульетта увидела Варнье, спокойно закуривающего сигарету.

Джульетта потеряла дар речи.

– Что вы сделали?

– Неважно.

– Но вы к ней даже не притронулись!

– Нам пора уходить. – Варнье пристально смотрел на Джульетту. – Не думаю, что нам нужно обсуждать мои действия сейчас.

Варнье подождал Джульетту. Они спустились с холма, сели в один из последних омнибусов и отправились назад в Латинский квартал.

Вернувшись на Сен-Жермен, Джульетта вновь подняла тему:

– Она меня знала.

– Не может быть.

– Она сказала: «Это ты!»

– Она сумасшедшая, Джульетта. Они в Париже повсюду. Вероятно, она больна сифилисом.

Они подошли к квартире, и Варнье открыл для нее дверь, вот только Джульетта не спешила заходить внутрь.

– Вы убили ее, Люсьен.

Он подождал, когда она все-таки шагнет за порог.

– Я защищал тебя, Джульетта. Я обещал, что всегда буду тебя защищать.

На следующее утро за завтраком Джульетта с большим интересом изучала кофейный сервиз, поскольку обнаружила, что не может смотреть на Варнье. Она ощущала любопытное сочетание отвращения и чего-то еще, что не поддавалось объяснению. Девушка смотрела на его руки, вспоминая их на проститутке; на пальцы, которые отбросили женщину в красном платье прямо в воздух. Джульетта вспоминала странный угол сломанной шеи. Прошлой ночью она увидела Варнье с разных сторон – с тех, с которых даже не ожидала увидеть. И это сильно изменило ее чувства к нему.

Когда Варнье поднял чашку с кофе, Джульетта заметила проглядывающие из-под рукава светлые волосы – интимные детали, маленький кусочек его. Теперь Джульетта еще больше задавалась вопросом, кто же он на самом деле. Люсьен стал для нее отцом и защитником, но при этом не был родственником. Тот факт, что он оказался мужчиной, сильно взбудоражил ее разум.

Варнье не говорил с ней, но открыл утреннюю газету, которую Джульетта уже прочла и положила слева от него. Главной сенсацией этого выпуска Le Figaro стала новость о Филиппе Анжье. Когда его пистолет дал осечку на просторах Булонского леса, он был смертельно ранен в абсурдной дуэли с писателем Жераром Кароном. Смерть Анжье не была легкой – оккультист целых два дня пребывал в бессознательном состоянии, пока не скончался от полученных ран. На смертном одре, как утверждали, он проклял молодого писателя, и тот, мучимый чувством вины, покончил с собой. Он застрелился из неисправного пистолета Анжье, который со второй попытки блестяще справился с задачей, и тем самым исполнил предсказание оккультиста.

Варнье был настолько поглощен статьей, что, казалось, не заметил, как Джульетта ерзает на стуле.

– Мальчик из тебя получился неубедительный. – Варнье, сложив газету, снял очки для чтения, в которых нуждался все чаще. – Я поручил Мари найти костюм и сжечь.

Джульетта чуть не подавилась кофе. Прокашлявшись, она впервые за это утро посмотрела на Люсьена:

– Если так, то я куплю еще один.

Он откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, тебе понравилась вчерашняя экскурсия.

– Вам, кажется, тоже. По крайней мере первая ее часть. – Взяв нож, Джульетта принялась намазывать хлеб джемом, стараясь успокоить дрожь в руках. – Судя по звукам, вам было очень хорошо… – Она наконец встретилась с ним взглядом.

– Вот почему я не хотел, чтобы ты приходила на Монмартр, – без всякого намека на стыд ответил Варнье. – Ты не должна видеть или слышать подобное. Для тебя это небезопасно. Представь, каково мне было выйти на улицу и обнаружить, что какая-то сумасшедшая гонится за «мальчиком», который в итоге оказался тобой.

– Что вы с ней сделали?

– Я защищал тебя, Джульетта, и ты это знаешь.

– Вам даже не пришлось прикасаться к ней. У вас есть силы, как у моей матери. Вот какая связь была между вами.

– Теперь ты в безопасности, – повторил он. – И ты не будешь ходить на Монмартр в нелепом костюме и смотреть на то, что не следует видеть юной особе.

Джульетта понизила голос до шепота:

– Вы знаете о Маршане. Вы знаете обо всем, что между нами произошло. Я не ребенок, Люсьен. Я молодая женщина. Ты не можешь держать меня здесь взаперти, как принцессу в сказке.

– О, Джульетта, как же ты ошибаешься. – Он был спокоен, но в голосе послышалась резкость, которой она раньше не слышала. – Именно это я и собираюсь сделать.

– А мои желания не учитываются?

– У меня есть долг, и я намерен его выполнить.

– А если я не хочу, чтобы ты его выполнял?

– Хочешь, чтобы тебя выбросили на улицу? – Он склонил голову. – Хочешь? Можем это устроить. Хочешь пожить на Монмартре по-настоящему? Одно дело стать зрителем и иметь возможность покинуть это место, но что, если у тебя не будет иного выхода? О нет, ты бы не начала с улицы. Не сразу. Ты умеешь читать и хорошо выглядишь, а это значит, что ты бы работала в ресторане или доставляла цветы. Или, может, в прачечной? Вот только на оплату счетов тебе все равно бы не хватало, и тогда ты бы встретила мужчину, который покрыл бы твои расходы за месяц. Ты бы пообещала себе, что это только один раз… до следующего раза. А потом еще до следующего. И еще. Ты этого хочешь?

– Зато, может, так я привлекла бы твое внимание! – Джульетта не знала, почему эти слова вырвались наружу, но понимала, что они правдивы.

Когда-то она переживала, что Варнье будет ожидать от нее услуг определенного рода, но теперь обнаружила, что сама всячески ищет его внимания. По правде говоря, ее беспокоило, что Варнье ни разу не проявил желания к ней.

– Тебе нужно мое внимание? – Он посмеялся. – Я только и делаю, что уделяю его тебе. Этот дом, жизнь, опера, Италия, уроки игры на фортепиано, репетиторы…

Джульетта не знала, что отразилось на ее лице, но почувствовала, как покраснели щеки. Она встретилась с ним взглядом и заметила, как изменилось выражение его глаз.

– Я не это имела в виду.

Варнье вскинул руки к лицу, пока они молча смотрели друг на друга. Джульетта почувствовала, как сжимает зубы, и решила, что не станет плакать. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы дышать, поднимая грудь то вверх, то вниз. Варнье долго смотрел на собственную руку, после чего опустил глаза в пол. Ей показалось, что она заметила, как лицо его залилось краской.

– О, Джульетта, – почти шепотом промолвил Варнье.

Он встал и вышел из комнаты, напоследок едва ощутимо коснувшись рукой ее шеи.

Глава 14

Хелен Ламберт

Вашингтон, 5 июня 2012 года

Карусель в Глен-Эхо-парке пугала меня до ужаса. За все годы, что я прожила в Вашингтоне, я ни разу не ходила в этот парк и даже понятия не имела, где он. Не то чтобы мне не понравилась его архитектура, арт-центр и испанский бальный зал, просто все усилия по воссозданию атмосферы начала прошлого века пропали для меня втуне, учитывая, что всю ночь я провела в прекрасном Париже той самой эпохи.

В центре Кеннеди я упала в обморок, и в результате очередного носового кровотечения кровь залила мое платье от Рим Акры. Когда я очнулась, бедный Люк попытался привести в порядок мой наряд и меня саму. После недавнего сна вокруг меня плыли краски Парижа, от цветочных стендов до архитектуры из сусального золота. На Монмартре во сне кружилась такая же карусель, но сейчас органная музыка аттракциона казалась мне адским саундтреком.

История Джульетты меня потрясла. Отказ Маршана был возмутительно грубым как для меня, так и для Джульетты в 1898 году. В оцепенении я сидела на скамейке в Глен-Эхо. Рядом со мной сидел Микки, и мы оба держали в руках утренний кофе. Образ Маршана – дорожка волос, спускающаяся от пупка к низу живота; изгиб спины; пальцы, испачканные краской, – накладывался на потрепанный образ Роджера и те мелочи в нашем браке, по которым я скучала. Я скучала по тому, как он жевал ручку, когда отвечал на важный телефонный звонок, и по тому, как прижимался ко мне после секса. По всему тому, что когда-то любила в художнике Огюсте Маршане. Карусель можно было назвать неплохим символом моего состояния, потому что, когда я наблюдала за перемещениями нарисованного тигра, мне казалось, что в голове вместе с ним кружатся образы прошлого и настоящего. Сегодня утром у меня снова шла кровь из носа, но Люку я об этом не рассказала. Кровотечение сопровождала пульсирующая головная боль, которую не устранили даже обезболивающие.

Мои мысли вновь переключились на Роджера с его большими зелеными глазами и ямочкой на левой щеке. Роджер напоминал Маршана как внешностью, так и манерами. Десятилетние попытки бывшего мужа собрать работы Огюста Маршана в своей галерее не давали мне покоя. Его неутолимая страсть к этим картинам только усилила мои подозрения, что я не единственная, кто проживает жизнь заново. Я подозревала, что Маршан и Роджер – один человек, и это было полным безумием.

Мы ждали двоюродного брата мадам Ринки, Малика, у павильона со старыми автомобилями.

Не знаю, кого именно я ожидала увидеть, но к нам подошел пожилой худощавый мужчина в очках в тонкой оправе; с сильным ямайским акцентом он представился Маликом. Он жестом пригласил нас следовать за ним к столам для пикника, которые, к сожалению, находились прямо перед каруселью. Малик сел за стол, держа спину прямо, – тот еще подвиг, учитывая, насколько неудобными были скамейки. Рядом с нами стоял прилавок, где мужчина продавал курицу барбекю, источающую приятные ароматы.

Малик, который напоминал мне ушедшего на пенсию учителя математики, сразу приступил к делу:

– Ракель рассказала мне, что на тебе метка дьявола.

– Я бы не сказала, что это метка дьявола. – Словно защищаясь, я сложила руки.

Микки подозрительно взглянул на меня, запихивая в рот комок сахарной ваты. Для него все происходящее было сродни театральному представлению.

– Она определенно назвала это меткой, – без лишних эмоций возразил Малик, как будто он был сантехником, который обнаружил, что у меня забит туалет.

Чертова карусель продолжала кружиться, окутанная мелодией расстроенного органа. В голове по-прежнему вспыхивали образы Огюста Маршана и нашей близости с ним; Опера-Гарнье; расставание с Роджером; пальцы Люсьена Варнье на моей шее, когда он выходил за дверь в 1898 году, оставляя меня одну за столом. Внезапно из носа брызнула кровь, и Микки достал мне пачку салфеток. Не испытывая никакого стыда, я скомкала одну из них, засунула в ноздрю и, не заботясь о своем внешнем виде, повернулась к Малику.

Малик взял мою руку и повернул ладонью вверх. Микки, чувствуя его озадаченность, услужливо указал на линии жизни. Его пальцы стали липкими от сахарной ваты.

Я громко сглотнула.

– Как насчет диетической колы? – спросил Микки, выбираясь из-за стола.

– С удовольствием, – ответила я, желая поскорее избавиться от друга.

Он послушно направился вниз по холму.

– Мне нужна ваша помощь. – Я повернулась к Малику.

Он не сводил глаз с моей ладони.

– Вы не очень хорошо выглядите. Извините за прямоту.

– Так и есть.

Изучив линии на моей руке, Малик накрыл мою ладонь обеими руками и закрыл глаза. Казалось, он дрожит. Он отпустил мои пальцы и взял мое лицо в свои ладони, глядя в глаза… Вот только в мои глаза он точно не смотрел. Зрачки его исчезли; в тот момент я видела только белки. Напуганная, я попыталась отодвинуться, но он держал меня за голову с такой силой, что я взмолилась о скором возвращении Микки. Карусель сделала полный оборот, прежде чем Малик отпустил меня.

Он выглядел измученным, запыхавшимся, но говорил быстро.

– Как я и подозревал, это проклятие привязки. Но не самый обычный его вид. Оно было наведено… в спешке… со злобой. Ни одна ведьма не должна создавать привязку с таким гневом. – Поджав губы, он покачал головой. – Со злобой приходит тьма и неизбежно забирает что-то с собой. Проклятия следует накладывать с осторожностью и точностью. Проклятие – это искусство, а в вашем случае искусность заклинателя… под сомнением, скажем так.

– Что ж, может быть. – Я пожала плечами, вспомнив сложный ритуал, который провела мать Джульетты. – Вы сказали, тьма что-то забирает?

– Она забирает жизни, – уточнил он. – В этой небрежной работе задействованы несколько человек. – Он снова покачал головой. – Проклятие зацикливается, – пояснил Малик, очерчивая в воздухе круг. – Это просто ошибка. Проклятие мало чем отличается от компьютерной программы. Когда я смотрю на… как бы сказать яснее… на код, который создал привязку, то вижу ошибку. И она оставила отпечаток. Вы, – он указал на мой нос, – в опасности. Но есть третье лицо. Опекун, назовем его так.

– Значит, это не нормально? То, что проклятие бьет сразу по троим?

– Нет. Обычно лишь по одному – тому, кто проклят.

– И в данном случае это я? – Это казалось очевидным.

– Нет. – Он покачал головой. – Вас никто не проклинал.

– Да? – Я чуть не засмеялась. – Значит, я попала в ловушку чужого проклятия? Вот так везение.

Малик пожал плечами.

– Подробности мне неизвестны. Я вижу только основы. Намерение состояло в том, чтобы вечность мучить проклятого, отсюда и возник цикл. – Он взял паузу, прежде чем продолжить. Карусель замедлила ход, чтобы на нее поднялись новые люди. – Я чувствую, что должен кое-что сказать, но не уверен, что имею право. Мы с Ракель часто расходимся во мнениях по этому поводу.

– Дерзайте. – Я затолкнула салфетку поглубже в нос.

– Вы уверены? – Малик, взглянув на стол, позволил пробегавшему там пауку взобраться на его руку.

Я кивнула, не сводя глаз с паука.

– Вам не прожить и месяца.

– Почему?

«Что? Я только что спросила «почему»? Что за чертовщина? Почему я настолько спокойно отношусь к человеку, нет, к медиуму, который заявил мне, что к июлю меня уже не будет в живых? Я в своем уме?»

– Я это вижу. Тот, кто создал проклятие, дал вам стража из тьмы – опекуна, который защитит вас и проклятие. Но… – Он помолчал. – Что ж, заклинателю пришлось пойти на уступки, чтобы добавить это условие. Вероятно, наложивший проклятие человек беспокоился о несовершеннолетнем, поэтому и добавил опекуна для защиты. Вот только необходимость в опекуне – нестандартное дополнение. Проблема в том, что объект проклятия, нуждающийся в защите… в данном случае это, видимо, вы… не может дожить до возраста ведьмы, сотворившей проклятие. Это цена услуг опекуна. Что-то вроде платы за обслуживание, так сказать.

– Моя мать знала об этом?

Малик пожал плечами.

– Я не удивлюсь, если мелкий шрифт – не для нее. Мы сейчас говорим о демонах.

Я застонала.

– Защита дорого обошлась и заклинателю.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что заклинание убило того, кто его наложил. Вот уж неприятный уговор.

– О, ну конечно, – засмеялась я, хотя Малик говорил без сарказма. – Конечно, мое проклятие будет включать плату за обслуживание. Значит, все плохо.

– Я видал и похуже. – Малик вздохнул. – Но ненамного. Кто бы ни сотворил это проклятие, он использовал злого демона. Я даже имя его не буду называть, чтобы он меня не нашел. Он – один из древних. На самом деле он слишком сильный для этого проклятия. Заклинателю необязательно было призывать одного из древних.

Я вспомнила ночь в Шаллане; я видела имя демона. Еще я вспомнила возраст матери Джульетты. Ее жизнь была очень тяжелой, и хотя она выглядела намного старше, на самом деле ей было около тридцати лет. Судя по всему, тридцать четыре – столько же, сколько должно было исполниться мне. И тогда я умру.

– Это можно остановить?

– Да, – заверил Малик. – Будучи тем, кого защищает проклятие, вы обладаете большой силой. Ваша кровь сильна. – Он замешкался. – За исключением того, что это не самое современное проклятие, поэтому возникают уникальные сложности.

– Например?

– Обычно проклятие можно снять кровью и заклинанием отмены, но в данном случае кровь не сработает. Физически вы никак не связаны с тем ребенком, для которого призывали опекуна. Вы – дубликат в другом теле. Вы переходите из тела в тело, потому что заклинатель хотел, чтобы проклятый мучился вечно. К несчастью для вас, вы попали под это проклятие и перерождаетесь вместе с проклятым, однако кровь ваша уже отличается от оригинальной. У вас теперь другое тело. Понимаете?

– Значит, мне нужна кровь того ребенка? – Я знала, что это Джульетта. Похоже, я даже ругнулась вслух.

– Да. Я могу сотворить заклятие отмены, когда у вас будет кровь. Оно довольно простое и останавливает цикл. А вообще, это лишь самая простая часть…

– А что самое сложное?

– Потом скажу. Давайте действовать последовательно. Просто добудьте немного крови, хотя бы капельку. И еще. Это очень важно. Цель опекуна – проклятие.

– Я не понимаю.

– Опекун – солдат демона. Они – низшие демоны и зачастую являются проклятыми душами, отрабатывающими покаяние. Обычно проклятия, которые они создают, как-то связаны с их наказанием. В вашем случае первоочередная цель опекуна – охранять проклятие. Не вас. По моему опыту, солдаты демона неплохо выполняют приказы. В некотором смысле у них нет выбора, и за любой провал они строго наказываются. Понимаете?

Я смотрела на Малика в его очках в тонкой оправе. Он говорил о Люке, моем опекуне.

– Значит, мне не стоит рассказывать ему, что я ищу кровь?

– Я бы не стал.

Глава 15

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1898 год

После того разговора за завтраком Варнье находил массу причин, чтобы избегать появления в апартаментах на бульваре Сен-Жермен. Джульетта, невзирая на его протесты, продолжала следить за ним. Спустя два дня она прокралась за Варнье два квартала в сторону Пантеона, где он внезапно остановился. Джульетта ожидала увидеть проститутку, но вместо дамы легкого поведения Люсьена заинтересовала похоронная процессия, за которой он и поспешил, предварительно сверившись с часами. Два черных скакуна с перьями на головах тянули за собой стеклянный катафалк, украшенный двумя венками, видневшимися в задних окнах. Варнье, свернув за угол, медленно пошел за процессией вместе со скорбящими людьми. Именно тогда Джульетта заметила, что сегодня он надел черный сюртук, и подумала, не хоронят ли сейчас кого-то, кого Варнье хорошо знал. Интересно, почему он не упоминал о похоронах? Люди на улице оборачивались, чтобы посмотреть на катафалк, который всегда становился любопытным зрелищем в оживленном Париже, но этот катафалк привлекал даже больше внимания, чем обычно. Когда две женщины указали на карету, Джульетта остановилась и обратилась к одной из них.

– Кто-то известный умер?

– Можно и так сказать, – прошептала женщина. – Сам дьявол, Филипп Анжье. – Она жестом подозвала Джульетту поближе. – Волшебник, убитый на дуэли в Булонском лесу.

– Тот, кто убивал своих детей, – добавила вторая женщина. – Однажды я видела его на сцене. Муж отвел меня на представление. Так знаете что? Он призывал мертвых! Судьбу предсказывал. И он был очень красив. – Женщина вздохнула. – Высокий, с темными кудрями… Совсем не похож на моего Пьера.

– Да, был красив, пока дьявол его не прибрал. – Первая женщина ткнула вторую.

– Ой, не говори глупостей.

Первая женщина наклонилась к Джульетте и снова зашептала, как будто мертвец мог услышать их сплетни:

– Не слушайте ее. Эти прекрасные темные волосы потом стали красными, как цвет адского пламени!

– Верно-верно, – неохотно признала другая женщина. – Он заключил сделку с дьяволом, оттого волосы и покраснели, как папский халат.

– А теперь… – Обе покачали головами.

Джульетта догнала Варнье ниже по бульвару Сен-Мишель, рядом с Люксембургским садом. Ее опекун, казалось, был чем-то озабочен и не сводил глаз с катафалка. Стук копыт прекратился, и лошади остановились, прежде чем свернуть на кладбище с открытыми черными вратами. Кладбище Монпарнас. Они оказались далеко от дома, где-то в часе ходьбы. Джульетта последовала за Варнье, держась подальше, что было несложно: высокий катафалк трудно было упустить из виду. За ним следовала только одна черная карета, в которой сидели несколько женщин в черных одеяниях с тяжелыми вуалями.

У Джульетты болели ноги; она не ожидала, что так много пройдет под жарким полуденным солнцем. Не желая снова быть пойманной, она повернулась и направилась обратно в квартиру.

На следующий день Варнье объявил о срочных делах в Риме и внезапно покинул Париж. Сначала он заверил, что поездка продлится несколько недель, но затем планы поменялись, и речь пошла о месяцах.

В свое отсутствие Люсьен Варнье писал письма, где спрашивал об уроках музыки и книгах, которые она читала. Джульетта писала ему вдумчивые ответы, рассказывая об изменениях на бульваре. Лето близилось к осени, и Джульетта часто писала, что скучает. Ей нужен был сопровождающий, поэтому в театр и на прогулки она ходила с Полем. Хотя пожилой мужчина был терпелив и добр, Джульетте все равно не хватало Варнье и той энергии, которой он заполнял квартиру. Поль всегда во всем соглашался с Джульеттой, от Золя до цветов и температуры супа; Варнье всегда бросал вызов. Он заставлял ее думать и отстаивать свою правоту. Она начала доверять Варнье, как не доверяла никому, кроме родителей.

После предательства Маршана ее чувства к Варнье стали сложными, лихорадочными. Будучи молодой девятнадцатилетней женщиной, она знала, что большинство ее сверстниц ищут себе подходящую пару; у Варнье не было на Джульетту подобных планов, и он дал ей это понять. Она так и останется с ним, в его квартире, чтобы он мог ее защищать. Или, может, Варнье хотел, чтобы она оставалась только его?.. Когда-то эта мысль ее пугала, но теперь идея стать женой Люсьена казалась очень даже привлекательной. Когда Джульетта писала письма, она говорила ему, что тоскует без их разговоров. Она тосковала по Варнье.

В конце ноября пришло письмо, в котором сообщалось, что Варнье возвращается в Париж. Джульетта была крайне взволнована этой новостью. Она приказала Мари и горничным вымыть квартиру; она купила елку и украсила ее. Джульетта чувствовала себя хозяйкой этого дома. Снова у нее появилась цель, только на этот раз она не имела ничего общего с Огюстом Маршаном.

В день приезда Варнье в его честь был приготовлен обед – все, что ему нравилось: кролик, форель, свежие багеты. Джульетта наблюдала из окна, как он выходит из кареты, но внезапно Варнье остановился и протянул руку, чтобы помочь выйти кому-то еще. Люсьен вернулся не один. С ним прибыла изящная женщина с черными как смоль волосами. Выбравшись из экипажа, она удивленно осмотрелась. Джульетта застонала. Чему ее будут учить на этот раз? Рукоделие? Латынь? Балет?

Джульетта задержалась наверху, пока женщина и Варнье стояли в фойе, а Поль принимал у них пальто и расставлял их багаж. Варнье посмотрел на Джульетту непривычно виноватым взглядом, и она почувствовала: что-то не так.

Люсьен Варнье приблизился к лестнице.

– Джульетта, пожалуйста, спустись и познакомься с Лизетт.

Женщина присоединилась к Люсьену у подножия лестницы. Она была хорошенькой, но не красивой. Ее карие глаза были теплыми, и когда она улыбнулась, Джульетта заметила небольшую расщелинку между зубами, но этот недостаток лишь придавал ей шарм. В целом внешность ее показалась Джульетте поразительной.

– Лизетт, это моя племянница, Джульетта. – Варнье с осторожностью наблюдал за Джульеттой, пока та спускалась по лестнице.

– Я так рада познакомиться с вами, Джульетта. – Женщина говорила с сильным итальянским акцентом, но приветствие казалось искренним. – Люк очень много о вас рассказывал. – Лизетт посмотрела на Варнье, как будто пытаясь доказать, что они действительно частенько обсуждали его племянницу.

Однако взгляд Варнье был обращен только на Джульетту. К ужину она надела розово-золотое платье. По предложению Мари ее каштановые кудри свободно спадали на спину.

Услышав имя «Люк», Джульетта переключила внимание с Лизетт на Варнье. Еще до того, как он произнес следующую фразу, Джульетта знала, что он скажет.

– Джульетта, – тихо промолвил он. – Это моя жена, Лизетт.

Возможно, именно разочарование в Маршане закалило Джульетту до такой степени, что все эмоции она оставила при себе, не считая должным демонстрировать их Варнье. Дрожащей рукой Джульетта схватилась за перила, но спина ее осталась ровной. Бросив взгляд на Поля, стоявшего внизу, в фойе, она поняла, что с его точки обзора видно, как слегка колышется ее юбка от дрожи в коленях.

– Я счастлива за вас обоих, дядя, но почему вы не упоминали о свадьбе? Учитывая регулярную переписку, это упущение кажется мне немного странным.

Варнье явно удивился ее самообладанию.

– Я хотел сделать сюрприз.

Бросив на Варнье тяжелый взгляд, Джульетта улыбнулась.

– У вас получилось, дядя. – Джульетта повернулась к Лизетт. – Добро пожаловать в ваш новый дом, тетушка Лизетт. Прошу вас, дайте мне знать, если я смогу вам чем-то помочь. С нетерпением жду возможности познакомиться с вами поближе. – Джульетта склонила голову. – Если вы меня извините, у меня есть кое-какие дела. Для вас приготовлен чудесный ужин. Все излюбленные блюда дяди Люка.

– Благодарю, Джульетта, – отозвалась Лизетт. – С нетерпением жду возможности выяснить, что ему нравится. – Она взяла Варнье под руку.

С высоко поднятой головой Джульетта вновь поднялась по лестнице. Закрыв дверь, она села на стул, повернулась лицом к бульвару Сен-Жермен и стала наблюдать за проезжающими экипажами. Только тогда она поняла, как глубоко ее потрясло случившееся. В некотором смысле предательство Варнье задело ее даже больше, потому что он знал, какую боль она пережила после Маршана. И все же он решил нанести еще один удар.

В дверь постучали. Джульетта ждала Мари, но вместо горничной на пороге появился Варнье. Он никогда раньше не заходил в ее покои, так что это само по себе было явлением необычным. Джульетта порадовалась, что сохранила самообладание и что он не застал ее плачущей за туалетным столиком.

– Хотел узнать, все ли с тобой в порядке. – Его взгляд был на удивление мягким, почти испуганным.

– А почему должно быть иначе? – Все еще сидя на стуле, Джульетта отвернулась.

– Я должен был признаться. – Он вошел в комнату, и Джульетта услышала, как за ним закрылась дверь.

– Да, конечно. – Джульетта встала. – Ваша свадьба должна была стать ключевой подробностью, описанной в одном из многочисленных писем.

Она подошла ближе и увидела, что Люсьен отступил на шаг. Его остановила закрытая дверь. Положив руки на его пиджак, будто желая поправить воротник, Джульетта заглянула ему в глаза. Он боялся ее, и теперь она это видела.

– Я доверяла вам, но вы предали мое доверие. – Она грустно улыбнулась. – С сегодняшнего дня между нами все кончено. Но какой бы ни была ваша договоренность с моей матерью, мы будем ее соблюдать. Я буду соблюдать ее – ради мамы.

Ее руки по-прежнему лежали на его лацканах, и Джульетте даже показалось, что он наклонился, готовый для поцелуя. Нежные слова она произносила почти шепотом. Джульетта наклонилась чуть ближе, заставляя Варнье поверить, что вот-вот коснется губами его губ. Он не пытался ее остановить.

– Я одарила вас своей любовью и преданностью, и вы это знали. Знали в душе. Но теперь вы потеряли и то и другое. Вы потеряли меня. – Она заглянула ему в глаза, чтобы Варнье увидел, насколько она серьезна. – Вы меня поняли?

– Прости, Джульетта, – почти всхлипнул Варнье. – Я совершил ужасную ошибку. Ты не поймешь, но я не могу любить тебя. Ради…

– Да, – перебила она спокойным тоном. – Вы совершили смертельную ошибку, месье Варнье. Пожалуйста, покиньте мою комнату. Сейчас же. – Джульетта попятилась от него и подошла к окну. – Не могли бы вы предупредить Мари, что мне нужно платье на вечер? В конце концов, мы с Полем идем слушать симфонию.

– Джульетта. – Он держался за дверную ручку, но не пытался ее повернуть. Ему потребовалось много времени, чтобы сказать следующие слова, и когда он сделал это, фраза прозвучала предсмертным выдохом.

– Я люблю тебя.

Джульетта подошла к окну, прислонилась спиной.

– Мне жаль это слышать, Люсьен. – Голос Джульетты стал жестоким. – Ваша жена ждет.

Следующие несколько месяцев Джульетта всячески старалась себя занять. Она была добра к Лизетт, потому что женщина ни в чем не провинилась. Тем не менее с Варнье Джульетта старалась не сталкиваться. Поль и Мари не понимали причин ее внезапного безразличия к «дяде», но без лишних вопросов выполняли свои обязанности. Впрочем, вскоре Джульетта заметила, что они куда охотнее подчиняются Лизетт, настоящей хозяйке дома. Подобное пренебрежение только подогревало чувство, что ее предали. Ей даже пришло в голову попросить Варнье выдать ее замуж за кого угодно, лишь бы уйти из этого дома.

Джульетта подумывала вернуться домой в Шаллан, хотя уже много лет не получала от семьи новостей. Однако страх перед мальчиком Бюссоном всегда мешал ей всерьез задуматься о возвращении. Так что оставалась лишь работа в прачечной или в ресторане в Париже, вот только Варнье красочно описал последующую деградацию к проституции. И он не ошибался. Каждый день, когда Джульетта шла на рынок, она замечала женщин, которые днем трудились на простых работах, а по вечерам оказывали другие «услуги», чтобы зарабатывать деньги и оплачивать счета. С ее познаниями в литературе и музыке, да еще с рекомендациями Варнье она могла бы получить место гувернантки, но мысль о том, что ей придется о чем-либо его просить, ужасала Джульетту. В итоге она всю весну просидела в своей комнате. В доме стало очень тихо, даже несмотря на нового жильца.

В июне на обеденном столе появился свежий номер Le Figaro. Листая газету, Джульетта открыла третью страницу и нашла объявление о браке Огюста Маршана с одной из его учениц, Эль Трист. Джульетта дважды прочитала статью, где говорилось о «тяжелых временах», которые Маршан пережил после смерти жены и ребенка, но которые закончились теперь, когда он обрел новую любовь.

В то утро Джульетта спустилась по лестнице и обнаружила внизу рабочих. Лизетт кардинально перестраивала квартиру и приказала заменить все ткани более мягким итальянским дамастом. В дверь выносили стулья с инструкциями по перетяжке; в гостиной развешивались новые занавески.

Джульетта, подойдя к пианино, стряхнула пыль, которая образовалась на черных клавишах с момента, когда она садилась за инструмент в последний раз. Она положила на них пальцы, еще не зная, что будет играть. Эти клавиши – единственное, что теперь даровало ей утешение. Джульетта тихо заиграла своего любимого Сати. Закончив, она вдруг услышала аплодисменты двух маляров, которые смотрели на нее в восхищении.

Покраснев, она направилась к двери и по ступенькам крыльца спустилась на улицу.

Джульетта прошла весь путь до Монмартра, неся газету в руке. Зайдя в бар «Норван», она нашла свободное место и заказала стакан абсента. Она слышала об опасностях «Зеленого часа»[27], но абсент разлил по телу такую тяжесть, будто Джульетту присыпали камнями.

Прислонившись головой к обшитой деревянными панелями стене, девушка закрыла глаза, но вскоре проснулась от грубого прикосновения. Открыв глаза, Джульетта увидела нависшего над ней мужчину.

– Какая ты красавица.

Мужчина был пьян и внешне напоминал строителя. Джульетта даже задумалась, не строил ли он Сакре-Кер[28]. Оглядевшись, она заметила нескольких мужчин в подобном состоянии. Наверное, сегодня был день получки.

Мужчина подтвердил ее подозрения.

– Сколько?

Для леди подобное замечание было бы оскорбительным, однако Джульетта в тот момент себя таковой не считала – ни леди, ни хозяйкой дома на Сен-Жермен. Все это было иллюзией. Джульетта превратилась лишь в гостью в доме Варнье. Иначе ее ждала другая судьба: угождать таким вот пьянчугам с деньгами в бумажнике.

Джульетта вспомнила, какая судьба ждала ее до вмешательства Варнье. Она бы вышла замуж за мальчика Бюссона и всю жизнь терпела его издевательства. Варнье купил ей несколько прекрасных лет, и она была безмерно благодарна ему за это. Больше он ничего ей не должен.

– Один абсент. – Джульетта ткнула пальцем в пустой стакан. – И двадцать пять.

Мужчина посмотрел на нее оценивающим взглядом. Он был отвратителен, но Джульетта хотела почувствовать отвращение, почувствовать хоть что-то.

– Двадцать пять? Надеюсь, ты этого стоишь.

– Стою. – Она указала на пустой стакан с остатками абсента, прежде чем полностью осушить его.

Он поставил перед ней еще один абсент, и Джульетта выпила его залпом. Алкоголь должен был помочь. Выходя за дверь, Джульетта чувствовала себя на удивление свободной. Свободной от Маршана, Бюссона, Варнье. По крайней мере, на этот раз выбор оставался за ней. Вместе с мужчиной она свернула за угол и, обнаружив место, которое не просматривалось с улицы, протянула руку.

– Двадцать пять.

Он улыбнулся, демонстрируя рот без двух передних зубов. К счастью, по жилам Джульетты разливался абсент, а во рту по-прежнему оставался вкус аниса. Он залез в карман, вытащил монету и протянул ей. Джульетта изучила ее скорее потому, что посчитала это уместным. Вес монеты казался правильным. Тогда она расстегнула молнию на его штанах и задрала юбку. На ней было прекрасное платье, лучшее в баре в тот час, и почему-то идея испачкать его о стену грязного, воняющего мочой переулка казалась настоящей местью Варнье.

Мужчина приступил к делу.

К своему удивлению, Джульетта обнаружила, что ничего не почувствовала. Мужчина не торопился, но не был груб, отчего Джульетта ощутила подобие облегчения. Кирпичи врезались ей в спину, пока он заканчивал; это она тоже могла вынести. На самом деле она перенесла свое унижение удивительно легко. Когда мужчина застегнул молнию и направился в бар, именно это открытие подтвердило ее решение о дальнейших действиях.

Пока Джульетта шла по Парижу к мосту Пон-Неф, она чувствовала, как по ноге стекает влажная липкая жидкость. Был вечер четверга, и на улице никого не было. Джульетта поднялась на каменный мост, заглянула в холодную черную воду. Мост вернет ее в квартиру на Сен-Жермен и к Люсьену, чего она точно не вынесет.

Стоя на мосту в тяжелом платье, она знала, что как только прыгнет, назад дороги не будет. Джульетте показалось, что где-то вдали грохочет фейерверк; она восприняла это как знак.

– Милая, спускайся оттуда, – раздался позади мужской голос. – Позволь мне помочь.

– Non, – отчеканила Джульетта.

А потом произошло нечто любопытное. Возможно, дело было в абсенте, но кончик ее языка начало странно покалывать. Потерев язык о зубы, Джульетта произнесла очень точные слова, очень конкретную формулировку:

– Поворачивайся и уходи прочь. И забудь, что видел меня здесь.

Мужчина засмеялся над этим нелепым предложением, но пока Джульетта стояла на холодных камнях Пон-Неф, смех внезапно прекратился. Она поняла, что незнакомец выполнил приказ. Она была настолько уверена в этом, что даже не потрудилась оглянуться. Вместо этого Джульетта сосредоточилась на грязной, зловонной воде.

Возможно, то были проделки «Зеленой Феи»[29], но ей вдруг почудилось, что из Сены показалась рука, манящая ее в темноту. Джульетта почувствовала облегчение. Теперь она не будет одна. И с этой утешающей мыслью она наклонилась, чтобы коснуться призрачной ладони.

Глава 16

Хелен Ламберт

Вашингтон, 10 июня 2012 года

Я проснулась вся мокрая, дыша так хрипло, как будто я тонула.

Джульетта прыгнула в Сену. Интересно, есть ли статистические данные о людях, которые утопились под мостом Пон-Неф?.. Схватив телефон, я набрала номер моего проклятого «опекуна», этого демонического чинуши. Тот факт, что часы показывали только пять утра, меня не остановил.

– Ты – чертов ублюдок! Ты ведь знаешь, что ты ублюдок?

– Доброе утро, Хелен, – голос был слабым, дезориентированным, что меня только порадовало. – Да, на дворе пять часов, так что я считаю это утром. А что касается «ублюдка», то ты даже не представляешь, насколько.

Я слышала, как он шаркал.

– И, кстати, я не спал.

– Нет, ты спал.

– Хорошо, спал.

– Ты женился на другой?

– О, так вот зачем ты звонишь. Хочешь, я приеду?

– Нет, не хочу. Я тебя ненавижу. Держись от меня подальше. – Я задумалась, пытаясь вспомнить, что забыла сказать. – Черт.

– Что?

– Хоть ты и сволочь, но нам нужно сегодня встретиться.

– А если я занят?

– Мы оба знаем, что это не так.

– Хорошо, я не занят.

– Я знаю. Забери меня из дома в районе шести. Съездим на вечеринку итальянского художника Джулио Руссо в доме итальянского посла. О, я должна предупредить… Там будет Роджер.

– Что ж, это в корне меняет дело. Я обязательно приеду.

– Она тоже там будет.

– Постарайся ее не убить.

– Очень смешно. Костюм надень.

– Сделаю все, как ты пожелаешь.

– Ты всегда так говоришь. – Я повесила трубку.

Стоял один из прекрасных июньских вечеров, когда удушающая влажность еще не успела охватить город. На холмах в парке Рок-Крик, на двадцати двух гектарах пышных лесных массивов стоял дом итальянского посла, носящий гордое название «Вилла Фиренце». Внутри каменного особняка смешивались два стиля: средиземноморский и эпохи Тюдоров с его замысловатыми деревянными панелями и полами из каменных плит. Из дома открывался великолепный вид на Вашингтон, поэтому прием проходил на сине-зеленой лужайке с видом на лес.

После мучительных размышлений над выбором наряда я решила надеть платье от Александра МакКуина с белым верхом, расклешенными рукавами и черной юбкой с разрезом спереди. Официально эту модель должны были представить публике в будущем году, но мне она досталась раньше – по знакомству; у меня сложились неплохие отношения с командой МакКуина. Ансамбль дополнял широкий ремень из лакированной кожи. Завершал наряд клатч в виде черепа. Мне предстояло впервые встретиться с Роджером и Сарой на публике, и я предпочла быть на этой встрече во всеоружии.

Я переживала из-за Роджера и Сары, но не менее тревожными оказались для меня сильные чувства, которые я испытывала к Люку Варнеру, – человеку, с которым я познакомилась чуть более двух недель назад. Мне казалось, что Джульетта бросилась в Сену только вчера. Предательство Люка до сих пор причиняло боль.

В современном костюме Люк выглядел и чувствовал себя ничуть не хуже, чем в старинном наряде на улицах Парижа 1898 года. Мы покружили вокруг гостей, собравшихся в кучки; учитывая, что Люк Варнер продавал произведения искусства, на этом приеме он очутился в своей стихии.

Почетный гость, Джулио Руссо, был итальянским художником. Его великолепные работы казались мрачными, но романтичными. Каждая картина представляла собой печальный пейзаж, символизирующий потерю – любви, невинности, жизни. Стоя перед полотном Руссо в натуральную величину, вы начинали испытывать подлинную грусть, как будто вас втянули прямо в нарисованную сцену.

Долгие годы Руссо делал себе имя в Европе, но в этом году он начал активно выходить на мировую арт-сцену с выставками в Лондоне и Нью-Йорке. Ужин готовился больше года, и мы с Роджером помогали переманивать Руссо в Вашингтон. Изначально мы хотели пригласить его на один из наших званых обедов, но они закончились вместе с нашим браком. С тех пор «Ганновер» приобрел одну из его работ, и ужин у посла стал официальным ее показом. На картине изображалась девушка, намеревающаяся зайти в озеро. Вопрос заключался в том, что она хотела сделать – искупаться или погрузиться в воду навечно. Зная Руссо, наиболее вероятным исходом было второе.

Я никогда раньше не видела эту работу. После сна о Джульетте портрет заинтересовал меня. На рисунке отчетливо проглядывали отголоски работ Маршана, за исключением того факта, что за красивыми фигурами Руссо всегда скрывалась тьма. Многие из его картин отличали тщательно продуманные декорации, но лица всегда выглядели размытыми, как будто специально, чтобы на первый план выходил зловещий пейзаж.

Сам Руссо с его спутанными черными локонами до плеч и широко раскрытыми карими глазами выглядел вполне под стать своим творениям. Он пришел в гранатово-красном костюме с черными мокасинами от Gucci и в черной рубашке, расстегнутой настолько, чтобы окружающие могли разглядеть большое серебряное распятие на бронзовой коже. Я как раз увлеченно разговаривала с художником, когда вдруг увидела на лужайке Роджера и Сару. Если честно, я почувствовала их даже раньше, чем увидела. Еще до того, как они оказались в поле зрения, рука Люка приобняла меня и легонько коснулась спины. Я знала, что в тот момент он испытывал схожие чувства, и была благодарна ему за поддержку.

Почти тридцать минут мы с Роджером кружили друг вокруг друга, пока наконец-то не сошлись в разговоре.

После инцидента в доме, когда Роджера и Сару чуть не убило разбитое окно, они расстались на месяц, но потом снова сошлись. Я впервые увидела их вместе. Я сомневалась, что Роджера настолько же сильно взволновало мое присутствие, но мы крепко обнялись, и он даже поцеловал меня в щеку. Хотя мне не нравилась Сара, я все же чувствовала огромную вину за причастность к смерти ее матери. Так что теперь я старалась казаться добрее. Любопытно, что Люк представился только по имени, и было видно, что Роджера весьма озадачила личность моего компаньона.

Сара была настолько миниатюрной женщиной, что даже на каблуках едва выглядывала из-за плеч моего бывшего мужа. Белокурые волосы были собраны в короткий хвост. Для вечеринки она выбрала черную безрукавку до колен. Сара выглядела очень опрятно, утонченно, но на лице Роджера почему-то застыло разочарование.

Для окружающих наша встреча была тем еще представлением. Казалось, что все кругом затаили дыхание, гадая, сможем ли мы с Роджером ладить достаточно хорошо, чтобы не причинять окружающим неудобств.

Итак, нам пришлось поговорить.

– Бьюсь об заклад, твой телефон разрывается после интервью с Хиткоутом, – заметил Роджер. – Видела, как он вспотел? Тогда и не жарко было вовсе. Еще и стоял как оцепеневший.

Пока бывший муж запинался, пытаясь подобрать слова, я чувствовала, что на тот момент меня куда больше волнуют другие проблемы: меня прокляли, его тоже прокляли, а на ужин со мной пришел, вероятно, сам дьявол. Что ж, зато я хорошо выглядела, пускай каблуки лабутенов и тонули в мягкой траве. Я спросила Роджера, где он намеревается повесить картину Руссо в «Ганновере», но, к моему удивлению, за него ответила Сара.

Когда я наблюдала за движениями Роджера, мне казалось, что я переживаю реконструкцию сцены в Парижской опере. Если бы Роджер отпустил бороду и надел смокинг, то выглядел бы точно как Огюст Маршан в 1898 году. Они с Люком никогда не встречались в этой жизни, и тем не менее Люк готов был по первому зову и в любой момент бежать, прихватив меня с собой. На протяжении многих лет я замечала каждый озадаченный взгляд Роджера, и я знала его достаточно, чтобы понимать, насколько Саре трудно считывать его эмоции этой ночью. И, судя по ее поведению, ее это крайне беспокоило.

Дневной свет над особняком угасал, и на смену ему пришли уличные фонари и свечи. К счастью, я слышала далекие звуки курантов, зовущих гостей к столу.

Мы с Люком, извинившись, отошли в сторону.

– Неужели он так ничего и не понял?

Во взгляде Люка читалось недоумение.

– Я вот смотрю на него и не понимаю, как можно быть таким идиотом.

– А я смотрю на нее и тоже задаюсь этим вопросом.

Его замечание вызвало у меня улыбку.

– Нет, ну серьезно. Она бы еще кардиган нацепила, – фыркнул он, перехватывая мой бокал.

Люк обладал уникальной способностью меня успокоить, будь то рука на пояснице или идеально подходящий саркастический комментарий, призванный внести легкомыслие в столь неловкую ситуацию. Мы шли бок о бок мимо толпы гостей, пожимая руки женам конгрессменов, ведущим новостей, рестораторам и владельцам картинных галерей.

За длинным столом нас посадили рядом с директором Вашингтонской оперы и его женой. Роджер и Сара находились в другом конце комнаты. Ужин начался с рукколы и панцанеллы из летних овощей, за которыми последовали бараньи отбивные и ризотто, а на десерт – шоколадный тирамису. Вино лилось рекой.

Как выяснилось, Люк прекрасно разбирался в опере, что не могло не изумлять. Его познания касательно опер Моцарта, концертов Баха, художников эпохи Возрождения, вин Мадейры, Луи Армстронга и города Осло в Норвегии (где выросла жена оперного директора) были практически безграничными.

– Осло? – невозмутимо спросила я.

– Сказочный город. Удобный аэропорт.

– Осло? – Я снова склонила голову.

Люк одарил меня лукавым взглядом.

Тем не менее Люк Варнер оказался именно тем компаньоном, который был мне нужен. К концу вечера он получил три новых приглашения на ужин и несколько потенциальных должностей в совете директоров. Я обнаружила, что смотрю на него с тем же увлечением, что и остальные. Я даже о Роджере позабыла и вспомнила о них с Сарой только тогда, когда они извинились за ранний уход. Взглянув на Роджера, я поняла, что это был не его выбор.

После ужина мы с Люком обошли дом с его бесконечными коридорами и окнами, украшенными декоративными карнизами с шелковыми портьерами. Ковры и итальянская плитка под ногами сами по себе являлись произведениями искусства. Люк провел меня по темному коридору в библиотеку, где были собраны книги лучших писателей Италии. В комнате стояли два длинных дивана бисквитного цвета и рояль из красного дерева.

Он выдвинул банкетку из-под рояля:

– Присаживайся.

– Ты умеешь играть? – изумилась я, подойдя ближе.

– Я? Нет. Ты умеешь.

Мне оставалось только рассмеяться.

– Тебе еще не надоело?

Варнер кашлянул и помолчал немного.

– Мне никогда не надоест.

– Сыграй мне что-нибудь.

Он взглянул на меня, повернулся к клавишам. Спустя миг я услышала диссонирующие звуки, в которых с трудом угадывался «Собачий вальс».

– Мило.

Варнер остановился.

– Теперь ты.

– Я не уверена, что нам можно здесь находиться.

– Перестань менять тему. Просто попытайся.

– Я не умею играть.

– У твоей матери не было денег на пианино, хотя ты хотела играть, как твоя лучшая подруга. И тогда в одиннадцать лет тебе купили флейту.

Я вспомнила мать, которая, будучи матерью-одиночкой, всеми силами старалась удержать нас на плаву. На работе кто-то подарил ей старую флейту Армстронга. Она почистила ее, отремонтировала и подарила мне, извинившись за потрепанный вид. Зная о наших финансовых трудностях, я играла на флейте и никогда больше не просила пианино.

– Тогда ты знаешь, что я не умею играть.

– Хелен Ламберт не умеет.

– А кто тогда?..

– Джульетта ЛаКомпт. – Взяв мою руку, Варнер положил ее на клавиши.

Это нежное прикосновение еще больше меня разозлило, поскольку вызвало целый калейдоскоп чувств.

Спустя мгновение Люк переместил большой палец моей правой руки к ноте «до».

– Думаю, ты справишься.

Я одарила Варнера мрачным взглядом.

– Джульетта любила тебя, – заявила я, но тут же поспешила пояснить: – В Париже.

– Так вот в чем дело. – Варнер вздохнул. – Я тоже любил тебя… в Париже. Но, наверное, боялся того, что между нами назревало. Я думал, ты слишком молода, слишком уязвима.

– Ты женился на другой женщине.

Я смотрела на клавиши, и их значение непостижимым образом открывалось мне, будто шкатулка с секретом. Коснувшись пальцем белой клавиши, я точно знала, как она зазвучит. Указательным пальцем я нажала «ре», зная, чего ожидать, но не понимая, как работает инструмент. Бросив взгляд на Люка, я заметила, что он пристально смотрит на меня. И тогда, засучив рукава, я наиграла первые аккорды Грига, словно девушка, которая не играла на пианино уже лет сто. Разум Джульетты хорошо знал клавиши, но пальцы Хелен не могли похвастаться беглостью, необходимой для произведений Клементи и Сати; она нарабатывалась только долгими занятиями. И тем не менее разум Джульетты как будто хотел тут же исполнить весь известный ей репертуар.

Внезапно я остановилась.

– Ты женился на другой.

– Я знаю. – Протянув руку, он коснулся моих пальцев. – Я думал, что Лизетт станет неким барьером, который не позволит нам сблизиться больше необходимого. Тогда я впервые играл роль твоего опекуна, но, как ты сама видела, испортил все к чертям.

– Ты меня подвел, а я доверяла тебе больше всех на свете.

Меня снова охватила боль, которую Джульетта испытывала в моем сне. Клянусь, я чувствовала вкус абсента на губах, настолько все казалось реальным. Эти воспоминания ничем не отличались от памяти о моих собственных подростковых годах. Они были такими же мощными, такими же личными, такими же реалистичными, как переживания, которые я испытывала на выпускном вечере в школе. Теперь на меня обрушилась подростковая боль Джульетты.

– Я знаю. И я не могу передать, как мне было тошно на протяжении наших жизней наблюдать за каждыми твоими отношениями. Дай хоть сейчас немного расслабиться, ладно?

– Почему Роджер не помнит жизнь Огюста Маршана?

– Ну, никто из вас не должен помнить свою жизнь. Вы просто должны снова и снова играть свою роль в проклятии. Ты – аномалия.

– Это еще почему?

– Ты особенная. Ты ничего не знаешь… – Мне показалось, что Люк нарочно сменил тему. – Не знаешь, пока не обращаешься ко мне. А ты всегда будешь обращаться, поскольку проклятие так устроено. А пока я не знаю о новом теле Джульетты, я живу и жду, чтобы выяснить, кем на этот раз она… ты стала.

– Что значит «на этот раз»?

– Каждый раз ты меняешься, в зависимости от места и времени, в котором живешь. Но при этом все равно остаешься собой.

Я подумала о матери Джульетты и сравнила ее с собственной – с Марджи Коннор. Что ж, разные времена – разные мамы. Люк оказался прав. Хоть я и отличалась от Джульетты, у нас были общие воспоминания.

– И чем ты занимаешься, пока ждешь меня?

– Ничем.

– Но где ты находишься, пока я не объявлюсь?

– Ты все равно не поймешь, – посмеялся он. – Я из другого мира. Моя цель – ждать тебя. И когда я узнаю, что ты возродишься снова, я понимаю, что пройдет около двадцати лет, прежде чем ты позовешь меня служить тебе. Я устраиваю свою следующую жизнь… финансы, дом. И завещаю все своему сыну… Люсьену Варнье. Я – Люсьен Варнье Четвертый. А потом я жду, пока увижу тебя снова.

Но на этот раз прошло гораздо больше двадцати лет. Мне исполнилось почти тридцать четыре.

– Люк…

Я закрыла глаза, осознавая реальность его жизни, ее жестокость. Малик описал Люка как проклятое существо – солдата на службе у демона. Его за что-то наказывали, и его наказанием стала я. Его нанял тот демон – то существо, заползшее в мать Джульетты, пока я валялась на полу кухни. Все это было безумием.

– Ты сказал Джульетте, что работаешь на ее мать. Но ведь это неправда?

– Зависит от того, как посмотреть.

От Малика я получила представление о сути проклятия.

– Мать Джульетты вызвала демона, чтобы отомстить Маршану. Вот кто тебя нанял. Так?

– Так. – Люк снова перевел разговор: – Давай уедем куда-нибудь на несколько дней, чтобы ты могла спокойно разобраться в себе.

Меня предупредили не доверять ему, и я не рассказывала ему о предстоящей поездке в Шаллан, поэтому мне оставалось только надеяться, что он поверит в мою ложь.

– Завтра я уезжаю в Лондон на три дня. По работе.

– У нас всего двенадцать дней до твоего дня рождения. Тебе обязательно ехать?

– Обязательно.

Я посмотрела на свои руки, на клавиши, по которым они скользили только что. Все это было правдой. Все это. Безумная история Люка Варнера.

– Я умру в свой день рождения? – мой голос немного надломился. – Вот почему ты твердишь, что у нас мало времени?

– Да, так и есть, – мягко произнес он.

– Ты знаешь, как именно это произойдет?

Раз уж я не выжила во Франции, на этот раз стоило вызнать обстоятельства собственной гибели заранее.

– Причина смерти всегда разная.

– Ясно. Но что будет с тобой?

– Я снова исчезну… И буду ждать.

– Получается, когда Джульетта… когда я спрыгнула с моста в Париже, ты тоже исчез?

– Да. Ты – моя цель. Я прихожу в этот мир с одной-единственной целью – заботиться о тебе.

– Могу я спросить кое-что личное?

– Конечно.

– Является ли твоей целью, как ты это называешь, любовь ко мне?

– Нет, – сказал Люк. – В Париже я пошел на все, чтобы отдалиться от тебя. Я пытался объяснить, что не могу любить тебя. В те времена я был новичком и толком не знал, как с тобой обращаться. Как я и говорил, я подвел Джульетту.

– Что же изменилось с тех пор?

– Я.

Взяв мое лицо в свои ладони, Люк Варнер поцеловал меня. Поцеловал по-настоящему, медленно, глубоко. Та часть меня, которую я опознавала как Джульетту, растрогалась до слез.

Наши лбы соприкоснулись.

– У нас слишком мало времени, Рыжик, и все, чего я хочу, – провести его с тобой.

Глава 17

Нора Уилер

Нью-Йорк, 1932 год

Сегодня Клинт не спешил, хотя Норме хотелось, чтобы он поскорее закончил и ушел из квартиры. Надеясь на скорый финиш, ей даже пришлось сконцентрироваться, чтобы ночь не завершилась попытками удушения с целью эякуляции.

Норма и Клинт заключили договор: она не думала о невысоком росте и бледном коренастом теле любовника, а он тем временем оплачивал счета за квартиру. До того как Клинт привез ее в Нью-Йорк, Норма Вестерман жила одна (а жить одной в девятнадцать лет не каждому под силу). Театр – во всяком случае тот, где она раньше играла, – доходов не приносил, и на оплату счетов денег никогда не хватало. Так между ними возникла договоренность. Однако в последнее время уговор только мешал, поскольку начал стирать границы между реальностью (в роли непонятно кого) и мечтами (о лучшей жизни). Трудно было представить еще один год в прежнем ритме, не говоря уже о жизни: целый день танцевать в театре, а по ночам отдаваться Клинту, что отнимало у нее последние силы.

Клинт был театральным посредником, который урегулировал всякого рода «проблемы», включая скандалы, аборты и пьяных мужей. Он нашел Норму в Акроне на Диксон-стрит, где ее мать содержала пансион для музыкантов.

У матери Нормы в столовой стояло старое расстроенное пианино. Иногда, когда в пансионат заезжал гость, бравшийся его настроить, инструмент начинал новую жизнь. После ужина гости собирались вместе, и ошеломленная Норма наблюдала за пением и чечеткой, когда каждый из участников пытался затмить другого. Там она и получила свои первые уроки. Пианино никогда не вызывало у нее большого интереса, и даже невзирая на уговоры матери, она не проявляла желания учиться играть. Мать хотела, чтобы дочь подрабатывала в методистской церкви города, но Норма мечтала переехать, грезя только о чечетке и балете. В Нью-Йорке, как оказалось, в этих навыках ничего особенного не нашли. Клинт познакомился с ней на спектакле регионального театра, где она пела в хоре.

Благодаря смазливой внешности Нормы Клинт быстро нашел ей постоянную работу в театре «Зимний сад» и поселил в маленькой квартирке. Все условия он оговорил с самого начала, и Норма с охотой их приняла, поскольку слишком хотела выбраться из Акрона. Честно говоря, на протяжении многих лет ухажеры матери предлагали ей худшие условия.

Однако теперь Норме хотелось большего.

У Клинта имелись контакты в голливудских студиях, и он обещал ей устроить кинопробы в MGM[30], но каждый раз, когда Норма поднимала эту тему, Клинт только отмахивался, утверждая, что время пока не настало. Теперь, спустя почти два года после заключенной «договоренности», Норма поняла, что Клинта и так все устраивало. Кинопроб не будет, и подходящее время никогда не настанет.

Эти два года стали для Клинта самыми продолжительными отношениями. Норма надеялась, что Клинт найдет девушку помоложе, но он оставался непоколебим. Когда он напивался, то начинал рассуждать о том, что произойдет, если она его бросит. Говорил, например, что Норма попадет под такси или он вырежет ей внутренности и обвинит в этом сумасшедшего. По мере того как он пьянел, его идеи становились все более изощренными, и Норма перестала сомневаться в его творческих способностях. Даже после самых жестоких выходок Клинт никогда не извинялся. Судя по тому, что выяснила Норма, он пережил тяжелое детство: отец бросил их с матерью, когда Клинт был еще младенцем. Теперь он сам заботился о маме и платил за ее квартиру. Насколько Норме было известно, он мог заполнить целый многоквартирный дом женщинами, за которых так или иначе платил.

Довольный собой, Клинт перекатился на спину.

– Налей выпить.

Норма не торопилась его обслужить.

– Дважды просить не буду, – отрезал он.

Изможденной Норме оставалось только вздохнуть. Клинт был уже наполовину пьян, поэтому секс казался ей бесконечностью. Сев в постели, Норма потянулась за черным шелковым халатом, но Клинт в одночасье выхватил его из рук.

– Ну уж нет. Я хочу видеть твою голую задницу.

Она знала, чем это грозило, поэтому тотчас выскользнула из кровати и подошла к двери.

– Стой!

Норма обернулась.

– Вернись и повтори. Мне не понравилось, как ты это сделала. В твоих движениях не было изящности.

– Я замерзла, Клинт. – Норма обняла себя руками.

– Больше повторять не стану, – отчеканил Клинт, вытаскивая сигарету. – Ты, дорогуша, зарабатываешь на жизнь, показывая мужчинам задницу. А я заслуживаю увидеть чуть больше, учитывая, что я за это плачу.

Норма вернулась и медленно направилась к двери. Услышав, как любовник затянулся, она вздохнула с облегчением – негодяй остался доволен.

В самом начале отношений Норма делала вид, что Клинт ей нравится. Было трудно открыть глаза на реальность и признаться себе в сущности этого союза, поэтому Норма убедила себя в любви к Клинту. Теперь же она приняла решение оставить игру только для сцены. Создавалось впечатление, что отвращение Нормы возбуждало Клинта еще больше, а в сочетании с притупляющим действием трех выпитых стаканов виски он был готов на очень долгие ночи и несколько «попыток» секса, которые казались бесконечными.

Протянув очередной стакан, Норма приготовилась лечь в постель, но Клинт покачал головой.

– Стой на месте. Дай-ка посмотрю на тебя.

Норма стояла перед ним, глядя в окно.

– Не так уж и плохо. – Он вытащил сигарету, отпил виски. – Грудь маловата и прыщ на носу, который ты пытаешься скрыть. Что ж, хотя бы задница и ноги в порядке, по крайней мере на данный момент.

Норму оскорбило, что он оценивал ее как лошадь на базаре.

– Девочка, ты бы никогда не добилась успеха в Голливуде. Я знаю, ты думаешь иначе, но ты заблуждаешься. Ты считаешь себя лучше меня, однако я спас тебя от худшей участи. Неприметная девушка вроде тебя может стать только девочкой из клуба.

– Шлюхой, хочешь сказать? – Норма повысила голос. Это был опасный ход.

– Так ты и есть шлюха, – рассмеялся он. – Ты же это понимаешь? Я быстро найду тебе замену.

– Не сомневаюсь. – И Норма действительно не сомневалась, учитывая количество отчаявшихся женщин в городе.

– Тогда убеди меня, что я не должен тебя выгонять.

Клинт поставил стакан на тумбочку, и Норма вмиг залезла под простыни. Она знала, что нужно быть умнее. В каком-то смысле он просто открыл свои чувства. На самом деле его раздражала ее отстраненность, и он хотел сравнять счет. Клинт залез на нее и одним движением приложил к щеке сигарету. Прижав Норму своим весом, он закрыл ей рот, заглушая любые звуки. Норма знала, что ожог оставит шрам – в этом и был смысл его действия.

А потом Норма почувствовала его возбуждение.

Ночь обещала быть очень длинной.

* * *

Норма была идеальной танцовщицей и при этом не обладала слишком высоким ростом, чтобы казаться неуклюжей или долговязой. Ее каштановые волосы притягивали взгляды. За все эти годы Норма научилась выполнять более сложные движения, которые не получались у многих девушек. Клинта в театре все боялись, поэтому Норма просто не могла не преуспеть. Однако в отличие от девушек, которые развлекали многообещающих бизнесменов за кулисами после шоу, Норма была неприкосновенна. Тем не менее, неприкосновенная для остальных, она стала жертвой частых побоев Клинта. Нередко ей приходилось использовать пудру перед тем, как выйти на сцену. На этот раз она получила ожог, и ей пришлось зачесывать волосы на пробор, чтобы скрыть рану от чужих взглядов. Но Марвин Уолден, директор театра, все равно заметил, и хотя ничего не сказал, сунул Норме в руку визитку.

Норма изучила полученную карточку, которой оказался пропуск.

– В среду в два часа дня у тебя кинопробы. – Уолден убрал волосы с ее лица. – Попроси Бетти нанести грим. Только Клинту не говори. Мне не нужны проблемы.

– Спасибо, – поблагодарила Норма.

– Если этот ублюдок узнает, благодарить будет некому. – Марв направился прочь по коридору, сунув руки в карманы.

И Норма знала, что он прав. Если Клинт узнает, он ее прикончит.

Сцена – это одно, но резкий свет во время киносъемок – совершенно другое. Пробы прошли быстро, не более двадцати минут. Она назвала свое имя и повернулась на стуле, чтобы камера сняла ее под разными ракурсами. Парень с камерой провел с ней чуть больше времени, чем с девушкой до нее, и ей задали много вопросов об Акроне. Умеет ли она петь? (Да.) А танцевать? (Да.) А кто ее любимая актриса? (Норма Ширер[31].) И так далее.

Спустя неделю Норма получила письмо с предложением работы за 1250 долларов. Ей предоставили восемь недель, чтобы произвести впечатление на продюсеров «Монументала». В ином случае ей придется ехать домой. Норма накопила достаточно денег, чтобы заботиться о себе пару месяцев, но если она не сможет получить работу, тогда ей придется вернуться в Нью-Йорк или в Акрон – на собственных условиях, а не условиях кого-то вроде Клинта. Норма поклялась, что больше никогда не свяжется с подобным типом.

Норма опасалась, что Клинт прознает о ее планах, поэтому всячески скрывала от него предложение о работе. Она мечтала покинуть Нью-Йорк. Оставалась надежда, что Клинт, который уже вышел на охоту за региональными танцовщицами, быстро найдет ей замену. Клинту нравилось шокировать людей своими склонностями, и наивные девушки младше девятнадцати лет всегда становились его любимой целью. В Норме, однако, он нашел что-то, за что зацепился и продолжал жаждать. На всякий случай Норма решила взять псевдоним: она отправится в Голливуд не как Норма Вестерман, а как Нора Уилер. Люди часто по ошибке называли ее Норой, поэтому выбор пал на это имя. Оно, к слову, ей очень нравилось. Имя звучало более уверенно, чем Норма. Что касается выбора фамилии, то Уилер была девичьей фамилией матери.

За два дня до отъезда она купила билет на поезд. Впереди ее ждала четырехдневная поездка: сначала в Чикаго, затем через Канзас-Сити, Эль-Пасо, Тусон, Феникс и далее – в Лос-Анджелес. Норе нужно было прибыть на место через пять дней. По сути, она уезжала в последний момент.

Стоял февраль, и все Восточное побережье было охвачено суровой зимой, поэтому Нора взяла чемодан и подготовила длинное пальто, которое понадобится в Канзас-Сити. Просмотрев гардероб, выбрала несколько весенних платьев и пиджаков.

Когда она услышала щелчок замка, сердце чуть не остановилось. В ужасе Нора засунула открытый чемодан под кровать. Клинт должен был уехать в Атлантик-Сити, а ее билет на поезд лежал прямо на столе.

«Что он здесь делает?»

Нора поспешила к столу, чтобы схватить билет и спрятать его в кармане пальто.

Клинт зашел в дверь, стряхивая с одежды талый снег.

– Я думала, ты в Атлантик-Сити.

– Я передумал. – Пожав плечами, он закашлялся. – А что такое? Ты не рада меня видеть?

– Рада. Конечно рада! – Нора обняла его и поцеловала в щеку. – Просто удивилась, вот и все.

– Удивилась? Может, ты паренька притащила? – Он засмеялся, кладя шляпу на вешалку.

Внезапно Нора заметила, что из кармана пальто выглядывал билет, поэтому быстро затолкала его поглубже и принесла Клинту виски.

– Если так, то он мертвец, – добавил он.

Неожиданное возвращение Клинта нарушило все планы. В семь сорок три она должна была сесть в поезд, но если Клинт проспит – а с ним часто такое случалось, – то не уйдет в театр до позднего утра.

Выпив виски, Клинт потащил ее за руку в спальню. Хотя в квартире никого не было, он почему-то захлопнул за ними дверь.

Пока кровать раскачивалась под весом тел, Нора думала о лежащем под ними пустом чемодане. Если Клинт его найдет, то изувечит ее до полусмерти.

Когда он закончил, Нора встала, накинула халат, взяла пустой стакан из-под виски и налила выпить. Однако на этот раз она вытащила из сумочки пузырек со снотворным. Высыпав содержимое капсулы в напиток, Нора трясла стакан, пока порошок не растворился. Следом за первой пилюлей пошла и вторая. После секса, спиртного и снотворного он должен был крепко уснуть. Попробовав виски, она не уловила ни малейшего намека на пилюли.

Через час Нора лежала рядом с храпящим Клинтом, и чем дольше он спал, тем глубже погружался в небытие. Когда храп стал неизменным, Нора вытащила открытый чемодан со своей стороны кровати и взяла несколько вещей, которые, как она знала, ей понадобятся. Учитывая, что рыться в шкафу пришлось в темноте, она понадеялась, что взяла все необходимое. Клинт резко перевернулся, и Нора, вмиг толкнув чемодан обратно под кровать, вновь принялась ждать, пока не услышала его ритмичное дыхание. Тогда она быстро оделась, защелкнула один из замков чемодана и, пристально следя за Клинтом, на цыпочках прошла в гостиную. Там, закрыв вторую защелку, она схватила сумочку и надела пальто, одновременно пытаясь нащупать билет. Как только девушка дернула дверную ручку, она наконец-то нашла заветную бумажку. Выпихнув чемодан за дверь, она решила, что все необходимое купит по дороге. Туфли она надевала уже за порогом.

Дверь в квартиру осталась открытой – Нора хотела выиграть время. Если повезет, Клинт решит, что ей назначили утреннюю встречу и она не стала его будить. Только в театре он узнает, что его девушка уехала, не дав никому обратного адреса. Оставался шанс, что пройдет больше суток, прежде чем он о чем-то догадается. Тогда, даже если он и попытается ее отыскать, это займет не меньше нескольких недель. Учитывая, что никто, кроме Марва Уолдена, не знал, куда она направилась, когда Клинт наконец-то соберет все по кусочкам, поиски не будут иметь значения. Она сделает карьеру в Голливуде. Прежде чем закрыть дверь, Нора убедилась, что в сумочке находился набитый сбережениями конверт.

Девушка поспешила к выходу. Она будет только рада наконец-то забыть о стуже. Только в теплом такси, держащем путь до вокзала Пенсильвании, Нора расслабилась. Сев в поезд, она в последний раз оглянулась и, крепко прижав к себе чемодан, стала наблюдать за отдаляющейся платформой.

Пока поезд мчался в Чикаго, Нора крепко заснула. В десять пятнадцать вечера, оказавшись в Чикаго, она пересела на другой поезд и на следующее утро прибыла в Канзас-Сити. Просмотрев все свои вещи, Нора поняла, что не успела положить бигуди, кремы для лица и чулки.

«Придется покупать в Лос-Анджелесе», – подумала она.

К вечеру следующего дня пейзаж превратился в пустыню – поезд наконец-то добрался до Нью-Мексико. Воздух пустыни, к удивлению Норы, оказался холодным, но к тому времени, как поезд остановился у Чендлера, она открыла окно и впустила уже сухой теплый ветерок. С Канзаса в спальном вагоне никого не было.

Прибыв вечером на вокзал Лос-Анджелеса, Нора взяла такси до отеля «Грув», который находился в нескольких минутах ходьбы от студии «Монументал». Во время поездки по окрестностям она не переставала изумляться красочным бунгало, их идеально подстриженным дворикам, пальмам и витавшему повсюду восхитительному запаху.

– Что это за запах? – полюбопытствовала она у таксиста, чувствуя резкий аромат травы со сладким послевкусием.

– Эвкалиптовые деревья, – ответил он.

На следующее утро, когда Нора приоткрыла дверь балкона, ее встретило мягкое знойное солнце. Тщательно подстриженные живые изгороди перемежались толстыми пальмами, пахшими нагретыми солнцем листьями. Своим ароматом воздух напоминал манящую ванну. Норе предстояла встреча с Гарольдом Холстедом, вторым человеком в киностудии, который выбрал ее запись среди множества других. Помощница Гарольда, Пенни Бентли, велела Норе приходить пораньше, к девяти тридцати утра.

В девять тридцать один Гарольд Холстед уже сидел за столом размером с фортепиано. Очки его были сдвинуты на переносицу. Мужчина был худым, как тростинка, и выглядел настороженным, точно готовый к прыжку кот.

– Я вижу в тебе что-то… волшебное, но не могу понять, что. Марвин Уолден утверждает, что никогда не встречал женщину, похожую на тебя. – Низкорослый мужчина скользнул в коричневое кожаное кресло, и Норе пришлось выпрямить спину, чтобы разглядеть его через стол.

– Марв Уолден? Он говорил с вами?

– Да, он звонил. Настаивал, чтобы я тебя взял.

Его слова тронули Нору до глубины души. Марв не подавал и намека на какое-то особенное отношение.

Холстед встал, обошел девушку и наклонился ближе, чтобы заглянуть в лицо. Ожог, теперь покрывшийся коркой, оставил небольшое пятно.

– Билли Рэпп работает над картиной «Поезд в Бостон».

– О, а я как раз сошла с поезда из Нью-Йорка, – пошутила Нора.

– Отличный голос. – Гарольд Холстед изучал ее с ног до головы. – Но мне нужна блондинка. Продолжай говорить. Расскажи о Марве.

Нора, протянув руку, коснулась своих темно-рыжих волос. В Нью-Йорке рыжие локоны до плеч и длинные ноги всегда являлись ее визитной карточкой.

– Марв – великолепный человек. Он нанял меня из региональной театральной труппы, с которой я выступала в Акроне.

– Девушка со Среднего Запада, значит?

– Из Акрона. Моя мама содержала там пансион.

– Думаю, труппа не слишком разъезжала по стране, раз ты начала и закончила в Акроне?

– Я просто не пыталась сбежать.

Холстед улыбнулся быстрой реакции. Скрестив руки, он положил их на стол.

– Мне нужна блондинка.

– Насколько светлой я должна стать?

– Пенни познакомит тебя с Максом.

Гарольд Холстед о чем-то задумался и схватил черный телефон.

– Переведи меня на Ив, – велел мужчина, глядя на выходящие на Мелроуз открытые балконные двери. – Ив, – обратился он, когда на другом конце провода ответил женский голос. – У меня здесь девушка для следующей картины Билли Рэппа. Мне нужна блондинка. У тебя днем будет время? – Он взял паузу, затем посмотрел на Нору, снимая очки. – Не совсем. Нет, не совсем.

Норма слышала быстрое тарахтение женщины. Холстед тем временем продолжал кивать.

– Ну… Ты постарайся, – рассмеялся Холстед. – Конечно. Я у тебя в долгу.

Норма расслышала смех на другом конце провода.

Повесив трубку, Холстед быстро что-то нацарапал на бумаге и тотчас протянул Норе. Он чем-то напоминал врача, выписывающего рецепт.

Записка гласила:

Хайленд-авеню, 1660. 13:00.

– Что это?

– Это, моя дорогая, адрес Макса Фактора.

– Вы имеете в виду компанию? Макияж?

– Я имею в виду человека. Для начала Пенни отвезет тебя к Ив Лонг, главному парикмахеру студии. Она сделает из тебя блондинку. Золотистую блондинку! А затем оправляйтесь к Максу. Он сделает все остальное. Приходи утром в то же время, и тогда мы посмотрим, с чем имеем дело. – Он постучал по бумажке длинными пальцами. – Впрочем, никаких гарантий я не даю.

Нора положила записку в сумочку.

– Я понимаю.

Двадцать четыре часа спустя блондинка Нора Уилер вернулась к Гарольду Холстеду. Пенни даже не узнала взволнованную Нору. Все утро та провозилась с кремами, чтобы подчеркнуть свой новый цвет. Преобразование оказалось просто шокирующим. Все новые баночки и тюбики для макияжа были одинакового синего цвета – фирменного цвета Макса Фактора для блондинок. Ей сделали современную стрижку, и волосы теперь спадали до подбородка аккуратными локонами. Чтобы кудри не потеряли объем, Нора спала на атласной подушке, которую любезно предоставила Ив. Женщина осталась в восторге от Норы и даже одолжила ей синий костюм. Свой образ Нора завершила солнцезащитными очками в черепаховой оправе и новыми туфлями из искусственной крокодиловой кожи. Разглядывая себя в зеркале, девушка не находила никакого сходства с прежней Нормой Вестерман.

«Я больше никогда не вернусь к прошлому», – пообещала себе Нора.

– Господь милосердный! – воскликнул Холстед, оторвавшись от бумаг, и тут же начал набирать номер телефона. – Билли Рэпп на площадке? Посмотрите, доступен ли он. Ему нужно это увидеть.

Пока они ожидали появления режиссера, Гарольд Холстед немного пообщался с Норой. Кивая в ответ на ее рассказы, он одновременно выписывал на лист бумаги имена домовладельцев, портных, ресторанов. Она настолько потерялась во всех его предложениях, что даже не заметила, как дверь открылась и на пороге появился высокий мужчина с волнистыми каштановыми волосами и аристократическим видом. Холстед в мгновение ока вскочил со стула и протянул ему руку.

– Билли, – с широкой улыбкой поздоровался Гарольд Холстед. – Вот твоя Вивиан для «Поезда в Бостон». Ее зовут Нора Уилер. Что думаешь?

Нора сразу же встала, поправляя юбку. Она знала, что момент настал.

– Рада познакомиться, мистер Рэпп. – Нора медленно улыбнулась и скромно протянула руку.

– Можно просто Билли. – Мужчина улыбнулся, и самые большие зеленые глаза, которые Нора когда-либо видела, с удивлением на нее посмотрели. – Где же Гарольд тебя отыскал? – Когда он улыбался, на одной щеке – левой – появлялась ямочка.

– В Нью-Йорке.

– На Бродвее?

– Еще варианты?

Билли Рэпп рассмеялся, но руку Норе не пожал. Внезапно она забеспокоилась, что не соответствует требованиям. Может, она и правда была простушкой, как всегда утверждал Клинт?

– Твое видео с проб просто потрясающее, и я говорю не только о внешнем виде, – добавил Холстед. – Над внешним видом мы поработали. – Он подмигнул Норе.

Какое-то время Билли изучал ее, разглядывая с ног до головы, словно пальто в магазине. Нора привыкла к тому, что ее тело и лицо являлись продуктом, а люди в Голливуде обычно не извинялись за просмотр и оценку.

– Ты – это она! – Билли Рэпп улыбнулся. – Холстед, ты гений! Ты даже понятия не имеешь, насколько ты гениален.

Норе стало не по себе, как будто между Холстедом и Билли Рэппом было что-то негласное. Ей показалось, что роль в фильме – это не единственное, зачем она приехала.

Глава 18

Хелен Ламберт

Вашингтон, 11 июня 2012 года

Когда я проснулась, моя подушка напоминала жертву катастрофы. Носовые кровотечения усиливались, и у меня болела голова. Я расстроилась, что будильник остановил сон о Норе в офисе Холстеда.

Самолет вылетал в Лондон из Вашингтонского аэропорта имени Даллеса в пять часов вечера. На всякий случай, если Люк что-то заподозрит, Микки посоветовал полететь в Лондон, затем пересесть на поезд до Парижа и оттуда уже добраться до Шаллана. Проведя исследование семьи ЛаКомптов, я выяснила, что брат Джульетты, Марсель, погиб на Первой мировой. Отец Джульетты женился повторно, и вторая жена родила ему еще троих детей. Но вот сестра, Дельфина, казалась более неуловимой. Изучив записи, я обнаружила в церкви свидетельство о браке между Дельфиной и Мишелем Бюссоном. Несколько минут я смотрела на экран, пытаясь осознать, что оставила младшую сестру переживать уготованную мне участь. От Мишеля Бюссона она родила троих детей. Мне даже удалось распечатать кучу записей о внуках.

Прежде чем приступить к сбору вещей, я решила поискать Нору Уилер. К своему удивлению, совпадений оказалось много – целых 5654. Открыв винтажный голливудский веб-сайт, я перешла на биографию Норы Уилер. К своему удивлению, я обнаружила невероятное сходство этой девушки со мной и с девушкой с картины Огюста Маршана, хранящейся в «Ганновере». Нас отличало только то, что каждая из нас являлась детищем своей эпохи. Со стороны мы выглядели как двоюродные сестры. Белокурые волосы Норы Уилер спускались до подбородка; светлые глаза выглядывали из-под густой туши. На снимке она была одета в шелковый пеньюар и сидела на диване, вывернув руку в такой же манере, что и «Босоногая девочка». Параллель между двумя изображениями не могла не шокировать.

На нескольких других фотографиях с веб-сайтов были представлены кадры из фильмов «Невидимые следы» и «Миллион поцелуев». По мнению большинства кинолюбителей, роли в этих картинах стали визитной карточкой Норы. На последней фотографии, которую мне удалось обнаружить, она находилась на вечеринке в отеле «Амбассадор» вместе с Билли Рэппом. Склонившись к экрану, я внимательно рассмотрела режиссера. Этот загорелый мужчина с золотисто-каштановыми волосами определенно был версией Огюста Маршана, а также Роджера из моей нынешней жизни. Нора была одета в облегающее шелковое платье и белую норковую шубу. Я посмотрела на нашу с Роджером фотографию, снятую во время поездки на Кауаи. Мы с Норой, безусловно, могли показаться человеку несведущему родственницами, и я впервые поразилась, насколько сильное сходство имел Роджер с Билли Рэппом и молодым Огюстом Маршаном.

Распечатав несколько биографий и других материалов о Норе Уилер, я сунула их в сумку.

Микки ждал меня в аэропорту. Вся наша поездка должна была занять около семидесяти двух часов, поэтому я не была уверена, сколько мы проспим после приземления.

Вытащив биографию Норы Уилер, я принялась читать.

Нора Уилер

Родилась 22 июня 1910 года в Акроне, штат Огайо.

Пропала без вести 24 июля 1935 года недалеко от Лонг-Бич, Калифорния, и считается погибшей.

Нора Уилер, урожденная Норма Эвелин Вестерман, – американская актриса, сыгравшая второстепенные роли в фильмах: «Поезд в Бостон» (1932), «Невидимые следы» (1933), «Макс и я» (1933), «Миллион поцелуев» (1934). Прежде чем заключить контракт с голливудской студией «Монументал», выступала хористкой в нью-йоркском театре. До того момента она жила и работала в Акроне, где ее и нашел нью-йоркский продюсер. Хотя она получила хорошие отзывы за работу в фильмах «Миллион поцелуев» и «Невидимые следы», режиссером которых стал ее муж Уильям «Билли» Рэпп, она так и не стала ведущей актрисой. В 1935 году мужа Норы нашли в их доме с огнестрельным ранением в голову. Смерть была признана самоубийством, однако имелись подозрения, что Рэппа могли застрелить. Скандал оказался слишком весомым для голливудской карьеры Уилер, и ей так и не предложили новую роль. Хотя дело Билли Рэппа не было раскрыто, Стив Мейсон в своей книге «Убийства в Голливуде 30-х годов» предположил, что Рэппа убил его любовник, актер Форд Тремейн, который, по некоторым данным, сознался в убийстве на смертном одре. Биограф Рэппа, Бет Пауэлл, считает, что режиссера вполне мог застрелить бывший приятель жены. Загадку усугубил тот факт, что сама Уилер исчезла у побережья Лонг-Бич, когда катер, на борту которого она находилась, потерпел крушение. Тело Уилер так и не нашли. Неофициальные поиски актрисы продолжались до 1944 года. На смертном одре знаменитая театральная актриса Лиллибет Дентон утверждала, что однажды виделась с Норой Уилер в парижском книжном магазине, но не смогла вспомнить подробностей встречи. Версия в конечном счете была отклонена.

Мы летели над побережьем Лабрадора на крейсерской высоте в тридцать шесть тысяч футов, когда я провалилась в сон.

Глава 19

Нора Уилер

Лос-Анджелес, 1933 год

Пляжный клуб Санта-Моники обдувался средиземноморским бризом, и Нора пожалела, что не взяла с собой свитер. Она пока еще не привыкла к яркому солнцу Южной Калифорнии, отбрасывавшему тени, резкие как в немом кино. И при этом в одно мгновение с океана мог подуть сильный ветер, способный проморозить до костей.

Прикрыв глаза, она разглядывала Билли.

Билли Рэпп приближался к Норе по длинному коридору. Он шел неспешно, наслаждаясь сигаретой. Билли знал, что девушка его ждет, но не узнал ее. На него это было не похоже. Нора заметила, как легкая ткань его брюк и хлопчатобумажная рубашка развевались на фоне океанского бриза. Билли с его с волнистыми золотисто-каштановыми волосами и проницательными глазами мог сам стать кинозвездой, но это было не в его стиле. Мистер Рэпп был горячим мужчиной и никому не хотел принадлежать. В этом, к слову, он не ошибся. Его студия владела всеми, включая режиссеров. Он хотел, чтобы его фильмы выглядели реалистично, а не становились приукрашенной студийной версией или водевильной комедией. Сегодня нежные глаза и густые ресницы Билли скрывались за солнцезащитными очками в черепаховой оправе. Он шел к Норе, мягко ступая по испанской плитке. Одной рукой зачесывая волосы, Билли докуривал сигарету. За открытой дверью простирался голубой океан. Нора закрыла глаза. Она знала, что лучше сохранить этот образ в памяти, потому что связь с Билли наверняка окажется мимолетной. Находясь рядом с ним, Нора испытывала странную ностальгию, словно знала, что никогда его не удержит. Мысли о потере Билли напоминали по ощущениям огнестрельную рану, которая зарубцевалась, но так не смогла зажить. Он был одиночкой и, казалось, с трудом терпел окружающих, включая ее.

Подойдя к Норе, Билли обнял ее. Их отношения никогда не были равными. Рэпп был режиссером, а Нора – его музой. Она появилась в двух фильмах – «Поезд в Бостон» и «Невидимые следы», но уже никогда не сыграет в его новом фильме «Цирк “Звездный свет”». Главную роль он отдал Джейн Маккене. Холстед не стал скрывать эту новость, но Билли пока не догадывался, что Нора все знает. Ей стало интересно, как он расскажет. Будет ли честен? Признается ли, что променял ее на Джейн Маккену? Расскажет ли о причинах? Будет ли винить Холстеда?

На Норе было мандариновое платье без рукавов с завязкой на шее. Она подняла глаза. Было всего два часа дня, но казалось, солнце уже садится. В отличие от остальных, Нора всегда считала калифорнийский закат печальным зрелищем – одно из последних мест на земле, где еще можно полюбоваться солнцем уходящего дня. Его прощальным поклоном.

Нора и Билли отправились под руку в клуб, где их поприветствовали несколько пар. Нора привыкла к тому, что ее узнают, хотя и не была настоящей звездой. Она провела на экране меньше пяти минут, сыграв роль жертвы в фильме «Поезд в Бостон», а затем пятнадцать минут во втором, «Невидимые следы», сыграв первую жену главного героя, визгливую манипуляторшу. Обе роли были небольшими, но очень запомнились зрителю. Шесть месяцев назад Норе повысили гонорары, что позволило ей купить новый дом в испанском стиле на извилистой улице недалеко от недавно сооруженного концертного зала «Голливуд-боул»[32]. Из окон, где-то вдалеке, была видна гора Маунт Ли с видимой частью «Голли…» от всей вывески «Голливуд». Новые дома в городе росли как грибы после дождя, и когда окна были открыты, уже ранним утром раздавался стук молотков. Дом Норы представлял собой новое испанское бунгало с округлыми дверями, соборными потолками и деревянными балками. Снаружи мощная пальма соседствовала с хилой сосной, словно «Лорел и Харди» Хэла Роуча[33]. У закругленной двери на бежевой оштукатуренной стене горели два фонаря. Там же стояли два лепных вазона, из которых лезли во все стороны неухоженные растения. Над коричневыми воротами гаража с такими же коричневыми балками виднелся типичный «балкон Джульетты». Словом, то был романтический дом с гаражом на три машины, хотя Нора обходилась одной – черным «Крайслером Родстером» 1931 года с белой крышей, который она купила в автосалоне на Сансет. Внутри дом был забит одеждой и книгами. У Норы было все, но единственное, чего она не могла получить, – это Билли Рэпп.

Во время первой работы с Билли над фильмом «Поезд в Бостон» она молча за ним наблюдала, пока режиссер наконец ее не позвал. И хотя на роль потребовалось всего два дня, Нора Уилер стала неожиданной находкой. Она сыграла еще одну небольшую роль подружки гангстера в другом фильме и с другим режиссером. Это была совсем не комедийная роль одной из тех девиц, которые прославили Джин Харлоу[34], а трагическая, роль искалеченной героини. В этом фильме Нора снова произвела неожиданный фурор. Тогда-то Билли Рэпп и пригласил ее в «Невидимые следы» на роль первой жены. Вторая съемка заняла неделю. Билли никогда не разговаривал с Норой вне съемочной площадки, даже если она проходила мимо из гримерки в студию. Поначалу Рэпп пугал Нору: он быстро впадал в ярость, отличался резкостью и порывистостью движений. Но то, что он делал, намного опередило свое время, и все в «Монументал» об этом знали. Как режиссер Билли был настоящим провидцем, хотя это частенько затрудняло его общение с обычными сотрудниками студии. Холстед, идущий со съемочной площадки к кабинету Рэппа, чтобы охладить режиссерский пыл, был почти повседневным зрелищем.

Голос Норы тоже оказался полезен. В 1927 году, после выхода на экраны музыкального фильма «Певец джаза», нескольким актрисам, которые сделали прибыльную карьеру в немом кино, не удалось осуществить переход к озвученным фильмам. И вот тогда навыки Норы пришлись кстати. За все годы уроков пения, которые она брала в Акроне, голос ее обрел низкое, страстное звучание. Он оказался слишком чувственным для инженю, поэтому Нора играла либо роковых женщин, либо «плохих девчонок». Что касается характеров героинь, Нора была хамелеоном, умело сочетая драматическое и комедийное. За последние восемнадцать месяцев Нора достаточно близко подобралась к заветным вершинам успеха, вот только главной роли так и не получила. Когда в 1933 году ее обошли «молодые звезды WAMPA»[35], она решила, что с вечным ожиданием пора заканчивать. Тогда Нора отправилась к Холстеду и начала умолять о лучшей участи. Гарольд вручил ей карточку с адресом и велел, чтобы она приходила туда к шести часам вечера и выглядела на все сто.

Четыре часа спустя Нора прибыла на вечеринку в Беверли-Хиллз, но когда вошла в дверь, то поняла, на какой «праздник» ее пригласили. Все гости мужского пола были либо режиссерами «Монументала», либо избранными театральными руководителями со всей страны. А женщины – все молодые – находились здесь явно с одной целью: их развлекать. Жен нигде не было видно, и Нора заметила, что обслуживающий персонал без передышки разносил напитки. Лицо Норы залилось краской. Так вот, значит, как все происходит? Она надеялась, что Холстед не относился к разряду таких людей, но, похоже, ему было плевать на ее мнение о своей персоне.

Поскольку дома еда закончилась, Нора решила перекусить. С бокалом шампанского и тарелкой фаршированных яиц она нашла тихий уголок и опустилась в кресло.

– Разве вы не должны сиять где-то там?

– Для этого существует солнце. – Нора откусила восхитительное яйцо, готовая отшить любого, кто бы перед ней ни стоял.

Однако, подняв глаза, она увидела высокого мужчину. В его голосе послышалось что-то знакомое.

– Думаю, меня пригласили сюда по ошибке.

Когда мужчина опустился на стул, Нора разглядела за солнечными очками Билли Рэппа, чьи волнистые волосы были испачканы помадой. Также Нора заметила намек на солнечный ожог на лбу.

Билли наклонился к ней.

– Не думаю, чтобы это была ошибка.

Уязвленная, Нора опустила глаза.

– Я не хотел обидеть, – признался Билли, точно уловив ее эмоции. – Лишь хотел сказать, что Холстед точно знает, кого сюда приглашает… и только.

Нора перевела взгляд на двух молоденьких девушек, которых лапали потные воротилы шоу-бизнеса.

– И все же я обижена! – выпалили она, встав со стула. – Холстед меня оскорбил.

– Уходить нельзя. – Билли потянул ее за руку. – Если уйдешь, тебе этого никогда не забудут.

– Зато я сохраню достоинство.

– Не знал, что в наши дни можно обналичить достоинство в банке. Никакая студия тебя потом не наймет. Разве ты не купила дом? – Он встал и взял ее за руку. – Пойдем. Ты же актриса, верно? Так давай сыграем и дадим им всем то, чего они ждут! – Билли повел Нору к бассейну, где они оказались на виду у всех.

Когда солнце начало клониться к закату, а напитки появляться все чаще, Билли монополизировал Нору, заняв светской беседой. Выяснилось, что оба они выросли по соседству: Рэпп жил в Янгстауне, штат Огайо.

– Отец работал на сталелитейном заводе, – рассказывал Билли. – Его бесит моя работа. Говорит, что если вовремя я не одумаюсь, то не успею его заменить.

Пока он стоял и смотрел на нее, а его брюки шевелил легкий ветерок, у Норы появилось странное дежавю.

– Ты когда-нибудь рисовал? – спросила она, тут же сделав вывод, что столь явная прямота – действие шампанского.

– Пробовал однажды, – ответил Билли. – Но я предпочитаю картины в движении. Это моя страсть. Обожаю смешивать звук и изображение, использовать тишину и пространство. – Он плавно вынул сигарету из портсигара и указал на Нору. – Знаешь, в тебе что-то есть. Не только красота. – Билли оглядел комнату, указывая сигаретой. – Красоты здесь хватает. Но ты… управляешь сценой. Ты кокетлива, но не как двадцатилетняя девчонка, которая готова выйти из автобуса, едва услышав комплимент. И изменения, внесенные Холстедом в твою внешность, здесь тоже ни при чем. Я выделил тебя еще во время проб.

– Правда?

Билли Рэпп никогда не проявлял к ней интереса на съемочной площадке, поэтому тот факт, что он ее изучал, показался лестным.

– Твой голос, твое присутствие. Ты украла мою последнюю картину, просто пройдя по съемочной площадке. Холстед тоже это видит. И, если быть честным, я не понимаю, зачем он тебя сюда послал.

– А зачем здесь ты?

Билли держал перед собой стакан.

– Потому что здесь люди, которые финансируют и распространяют мои фильмы. Пойдем?

– Тогда зачем Холстед меня пригласил?

– Ты о чем-нибудь его просила? – Билли пожал плечами. – В этом городе все имеет цену, помни это.

Да, Нора действительно просила Холстеда рассмотреть вопрос о лучших ролях.

Она взяла Билли под руку, и они пошли по кругу, перекидываясь фразами с группами режиссеров, у каждого из которых на руке висела юная инженю. Пока они кружили среди мужчин, Билли обнимал Нору за талию, и в тот момент она чувствовала зависть со стороны некоторых девушек. Они явно предполагали, что после вечеринки Нора отправится домой не одна.

Проходя мимо фортепиано, сияющего лаком черного «Стейнвея», Нора случайно прикоснулась к нему и чуть не подпрыгнула от странного ощущения, похожего на удар тока. Повернувшись к инструменту, она внимательно его рассмотрела. Нора всегда ненавидела пианино в гостиной матери, но это фортепиано казалось совершенно другим. Оно будто звало ее. Ощутив покалывание в правом мизинце, Нора внимательно осмотрела палец, чтобы убедиться в отсутствии занозы, однако кожа оказалась совершенно гладкой. Вскоре покалывание распространилось и на указательный палец.

– Что-то не так? – Билли обернулся и увидел, что Нора остановилась у фортепиано. – Ты играешь?

Она покачала головой.

– А ты?

– Немного. – Он выдвинул банкетку, сел и сыграл простую композицию в стиле рэгтайм. – Мать меня научила. Еще я знаю множество церковных гимнов, но, пожалуй, приберегу их для другой обстановки.

Билли оказался не слишком хорошим пианистом. Судя по прерывистой манере игры, он старательно пытался извлечь из памяти когда-то заученные ноты.

Нора, сев рядом, взглянула на то, что казалось ей бессмысленным набором клавиш. Чуть расставив тонкие пальцы, она положила их на клавиатуру. Правая рука первой извлекла из инструмента звуки, внезапно сложившиеся в мелодию. В тот момент Нора совершенно не понимала, что творят ее пальцы. Потом покалывание добралось до левой руки, и та нажала несколько клавиш разом, рождая аккорды аккомпанемента.

– Ты говорила, что не играешь…

Вскоре вокруг собрались люди. Нора понятия не имела, как это происходило, но в тот миг для нее было неважно все, кроме клавиш. Она сосредоточилась на чем-то, что, как она знала, было «Гносиенной № 3» Сати. Закончив, закрепила успех еще двумя пьесами – более жизнерадостными – и обнаружила, что Билли не сводит с нее глаз.

Как только Нора закончила, Рэпп зааплодировал.

– Великолепно! Не играешь, значит? – засмеялся он. – Нора Уилер, вы слишком скромны для этого города.

Нора с улыбкой повернулась к нему. Она знала, что в тот момент стала центром всеобщего внимания, пусть лишь на мгновение.

– Может, пойдем отсюда?

На этот раз Билли спорить не стал.

Когда парковщик пригнал кабриолет «Пирс-эрроу», Нора поняла, что никогда раньше не видела настолько великолепной машины. Это был кремовый автомобиль с двухцветными коричневыми вставками и боковой запаской. Билли с гордостью поведал ей, что машина оснащена восьмицилиндровым двигателем.

– Куда поедем? – Билли повернулся к ней.

– Не знаю, – пробормотала Нора, изучая кремовую обивку салона. – Потрясающая машина.

Билли улыбнулся.

– Для «Трокадеро» мы сегодня недостаточно хорошо одеты. Как насчет «Дерби»?

Нора кивнула, не понимая значения слова.

Билли подъехал к ресторану в испанском стиле на Норт-Вайн, и Нора поняла по неоновым вывескам, что они направляются в «Браун-Дерби». Поход в такое место, да еще и под руку с Билли Рэппом, без всяких сомнений что-то значил.

Схватив сумочку, Нора принялась искать зеркальце.

– Я ужасно выгляжу, – выпалила она.

– Ты прекрасно выглядишь. Легкий солнечный ожег и выпитые на вечеринке коктейли придали твоей коже сияние.

– О нет! У меня что, кожа блестит? – Нора порылась в сумочке, но золотистого зеркальца так и не нашла.

Неожиданно Билли отобрал у нее губную помаду и открыл тюбик.

– Ну-ка взгляни на меня.

Нора сделала губы «уточкой», и Билли, словно художник, нанес помаду, а потом легонько растер кончиком пальца.

– Что еще у тебя есть?

Нора протянула ему пудру и румяна. Поскольку был вечер, Билли полагался только на неоновые огни «Дерби». Открыв баночки, он изучил черты ее лица, после чего начал наносить макияж плавными, умелыми движениями.

Пригладив ее волосы, Билли поднял подбородок и взглянул на проделанную работу. На мгновение взгляды их встретились.

Наконец, довольный своим творением, Билли Рэпп бросил косметику обратно в сумочку.

– Волосы нужно осветлить.

Комментарий обескуражил Нору.

– Прошу прощения?

– Тебя бы чаще снимали, если бы волосы были светлее.

– Как у Харлоу?

– Нет, это слишком… по-детски. Я бы сказал… почти платиновый цвет, как у ранней Джоан Кроуфорд[36]. Волосы должны быть длиннее, а макияж – более выразительным. Ты должна выглядеть опасной. Такой типаж соответствует твоему голосу. – Билли продолжал ее изучать. – Я попрошу Холстеда заняться этим вопросом.

Когда они вышли из автомобиля, Нора взглянула на свое отражение в зеркале. Щеки выглядели слишком румяными, но при этом Билли подчеркнул линию губ и немного подкрасил веки. Вопреки ожиданиям Норы, Рэпп добился эффекта, которого хотел. И это невзирая на плохое освещение! Он создал настолько красивый цвет, что казалось, будто она целый день провела на пляже. Что и говорить, вкус у Билли был.

– Нужно обязательно попасться на глаза Луэлле, – бросил он через плечо. – Так я хоть на время от нее избавлюсь.

Нора не совсем понимала, что конкретно Билли имел в виду, но тот факт, что Хедда Хоппер[37] и Луэлла Парсонс[38], голливудские обозреватели сплетен, увидят их с Билли, ее обрадовал. Теперь у нее появился шанс выйти из тени безвестности.

В ресторане кипела жизнь. Темные панели обрамляли десятки беспорядочно нарисованных карикатур на известных актеров и актрис. Нора старалась рассматривать работы и при этом не отставать от Билли, который поспешно следовал за метрдотелем. Он остановился, чтобы пожать руки мужчине и его жене. Пара, устроившаяся за столиком на четверых, была занята ужином. Перебросившись парой слов, Билли и Нора направились дальше. Нора уловила профиль женщины и только тогда поняла, кто это был.

– Это же Норма Ширер! – Она потянула Билли за руку.

– И Ирвинг Тальберг[39].

– Конечно же, ты обратил внимание только на продюсера.

Пряча руки в карманах, Рэпп повернулся и пожал плечами. Он выглядел так, будто не представлял жизни без этого места.

Заняв столик, Нора наклонилась к Билли.

– И часто ты сюда ходишь?

– Бывает. – Режиссер уселся поудобнее, закинул руки на спинку и принялся разглядывать зал. – Я уверен, тебе понравится, так что постарайся сохранять спокойствие, – прошептал он.

– А что будет?

– Не что. – Он вынул сигарету и закурил. – А кто. Кэрол Ломбард[40].

– Ломбард? – Голос Норы прозвучал немного громче, чем ей хотелось. – Где?

Билли кивнул за спину Норы.

Девушка тотчас обернулась и увидела белокурую актрису, сидящую двумя столиками дальше. Если у Норы и был кумир, то это была Кэрол Ломбард. Кэрол что-то воодушевленно рассказывала внимательному мужчине с тонкими усиками. Ее золотистые волосы казались темнее, чем на экране. Нора увидела ее голубые глаза и коралловую помаду. Как только Ломбард бросила ответный взгляд, Нора отвернулась.

– С кем она?

– С Уильямом Пауэллом[41], – ответил Билли. – Они только что развелись, но в городе ходят слухи, что сошлись снова.

Нора заказала еще один коктейль. Она даже не осознавала, насколько голодна, пока не принесли курицу по-королевски с гребешками. Билли, ковыряя ножом в горе жареных ребрышек, указал на других гостей.

Потом, увидев, как один мужчина поднялся с места, он вдруг нахмурился.

– В чем дело?

– Говард Хоукс[42], – фыркнул Билли. – Троюродный брат Ломбард. «Коламбия» заплатила ему за съемки комедии. – Он произнес слово «комедия», как будто Хоуксу поставили неизлечимый диагноз.

Обернувшись, Нора увидела худого мужчину, который разговаривал с Пауэллом и Ломбард. Спустя мгновение он махнул рукой и направился к двери.

– Ты не любишь комедии?

– Не хочу, чтобы моя карьера определялась чем-то несерьезным и нереалистичным. Я скоро приступаю к военной картине.

– Но люди любят погрузиться во что-то нереальное. Убежать от проблем, так сказать, – возразила Нора, думая о таких фильмах с Мари Дресслер[43], как «Эмма» и «Процветание». – В этом ведь нет ничего плохого, правда?

– Это, в моем понимании, пародия на искусство.

Когда официант подошел, чтобы убрать тарелки, Билли, стряхнув со стола крошки, заказал вишневое фламбе и два кофе.

– Как по мне, Хоукса переоценивают. Скажи, а ты уже была в «Кокосовой роще»?

Нора покачала головой.

– Тебе бы там понравилось. Фил Харрис – лидер музыкальной группы, и у него отличное шоу. Сходим завтра вечером.

Нора, потеряв дар речи, не понимала, то ли виновато солнце, то ли четыре коктейля.

Откинувшись на спинку, Билли кивнул.

– С тобой плохо обращались в прошлом?

– Я не понимаю, о чем ты. – Нора опустила глаза.

– А мне кажется, ты все понимаешь. – Билли собирался сказать что-то еще, но к столу подошел официант с фламбе и поджег десерт.

Нора улыбнулась, изумленная вишней в огне и прекрасным днем, который они вместе провели.

Она по-прежнему смотрела на пылающие ягоды, когда заметила направляющуюся к ней коренастую фигуру. Лицо ее вспыхнуло; сердце заколотилось. Инстинктивно Нора дотронулась до лица, где наконец-то зажил ожог. Затаив дыхание, девушка поняла, что испытывала чувство, которое не появлялось почти год, – страх.

– О, неужели Норма Вестерман собственной персоной? Ты изменилась. Я даже узнал тебя с трудом! Все теперь блондинками стали… – Клинт переводил взгляд с Норы на Билли, оценивая ситуацию.

Клинт практически не изменился, только стал немного шире, а виски чуть посеребрила седина.

– Слышал, ты переехала, чтобы стать большой звездой.

Билли, казалось, что-то прочитал по языку тела Норы, потому что тотчас прервал монолог, который должен был вылиться изо рта Клинта.

– Как приятно встретить здесь бывшего друга моей девушки.

Нора видела, как Клинта передернуло. Со стороны Билли это был великолепный ход, и она бы с радостью его за это поцеловала.

– Рада тебя видеть, Клинт. – Впрочем, подставлять щеку для поцелуя Нора не стала. – Приятно знать, что с тобой все хорошо. Как там Нью-Йорк?

– Откуда мне знать? – Клинт улыбнулся. – Я живу в Лос-Анджелесе и работаю в «Палладиуме». Я обязательно тебя найду, Норма, ведь нам предстоит наверстать упущенное.

Это была угроза, и Нора об этом знала.

Кивнув, Клинт прошел мимо стола.

– Кто это был? – спросил Билли, отправляя в рот ложку вишневого десерта. – Ты словно призрака увидела.

– Он очень плохой человек, Билли! – выпалила Нора, отталкивая в сторону кофе.

Совершенно потеряв аппетит, она оставила Билли заканчивать десерт в одиночестве.

– Интересно, чем он занимается? – задался вопросом Билли, явно желая знать, был ли Клинт режиссером.

– Следит за тем, чтобы в газеты не попадало лишнее, – объяснила Нора.

– А-а-а, – протянул Билли, понимая, о ком речь. – Решала.

Нора фыркнула.

– Не уверена, что он хотя бы раз что-то решил.

Следующим вечером Билли сопровождал Нору в «Кокосовую рощу» в отеле «Амбассадор». В пятницу они отправились на ужин в «Трокадеро». Хотя Норе нравились статные пальмы и музыка «Кокосовой рощи», ее любимым кафе стало «Трокадеро» на Сансет, где подавали блинчики «Креп-Сюзетт» и суфле «Гран Марье». Художница по костюмам Инес Лондон одалживала Норе платья для ужинов, и вскоре Нору и Билли отметили в колонках сплетен, что не могло не порадовать Холстеда.

Тем не менее Норе приходилось быть осторожной. Клинт теперь жил с ней в одном городе, и Билли Рэпп стал единственным, кто удерживал между ними дистанцию. Клинт был похож на собаку. Раз он решил, что Нора «принадлежит» кому-то другому, он будет держаться в стороне. Теперь Норе нельзя было терять Билли.

Ей повезло, что колонки со сплетнями без перерыва освещали их жизнь. Билли, казалось, был тоже доволен постоянной оглаской.

Если газеты не врали, то Билли Рэпп в скором времени должен был сделать ей предложение. И все же каждую ночь Билли подвозил Нору на роскошном автомобиле к подъездной дорожке ее дома, открывал дверь и целовал на прощание в щеку. Ничего более.

Студия радовалась вниманию, которое пресса привлекла к их отношениям, поэтому Норе посоветовали установить тесный союз с Инес Лондон. При первой примерке Инес ясно дала понять, что одежда смотрелась бы лучше, если бы Нора похудела фунтов на десять[44]. Спустя неделю бульонной диеты Нора вернулась к Инесс ослабленной, но заметно похудевшей. Костюмер впечатлилась целеустремленностью девушки. Теперь, ввиду растущей популярности Норы, ей приходилось выбирать до пяти нарядов в неделю. И хотя Нора принимала большинство предложений Инес, она также отлично разбиралась в узорах и тканях и часто рекомендовала увеличить длину юбки или сделать платье асимметричным. По возвращении она всегда обнаруживала, что Инес учла все ее предложения.

Билли настоял, чтобы Нора осветлила волосы. Студия сопротивлялась, но Билли сам отвел ее в салон и изложил свои аргументы. Цвет волос стал на оттенок светлее платины. Теперь Нора выглядела просто потрясающе.

Целых четыре месяца о Клинте ничего не было слышно. Холстед предложил кандидатуру Норы для другого фильма, но главные надежды она возлагала на роль в новом фильме Билли «Цирк “Звездный свет”» с Фордом Тремейном в главной роли. Вот только когда она рассказала о своих планах Холстеду, тот вдруг замолчал.

– Уладь это сама со своим парнем, – посоветовал он.

– Он не мой парень, и я с ним уже говорила. Он ничего не ответил, поэтому я спрашиваю у тебя.

– В фильме нет свободных ролей. – Холстед отвел взгляд.

Мало того что для Норы не было главной роли, но, похоже, роли для нее в принципе не нашлось.

И вот, встретившись в пляжном клубе Санта-Моники, Нора и Билли сидели в баре. Девушка заказала водку с томатным соком. Билли в последнее время завязал со спиртным, что, вероятно, было целесообразно, поскольку он имел склонность к дракам, когда перебирал лишку.

Вот и теперь он быстро выпил чашку дымящегося черного кофе.

– Кстати о «Цирке»… – начала Нора, но не успела закончить.

– Холстед сказал, что ты знаешь.

Нора удивилась, насколько быстро он перебил, и разозлилась на Холстеда.

– Наверное, я просто разочарована, Билли.

– Ты не подходишь для этой роли.

Замечание задело даже больше, чем она ожидала. «Не подходишь для роли» – это почти оскорбление.

– А Джейн Маккена, значит, подходит?

– Она лучше поладит с Фордом.

– Откуда ты знаешь, что мы с Фордом не поладим? Ты даже не пробовал нас послушать. Разве я не твоя лучшая подруга и… собутыльница? Разве не я слушала твои пьяные вопли… по телефону… на лужайке перед моим домом… Разве не я выслушивала про… Хокса… и Уэллса? Да у тебя врагов больше, чем друзей, Билли. Может, тебе стоит позаботиться о друзьях?!

– Не знал, что тебе за дружбу нужно что-то взамен.

– Я ожидала, что друг не забудет обо мне, когда захочет снять что-то важное. Я ожидала от тебя преданности!

– Ты не подходишь для роли, Нора. – Он уставился в чашку.

– Да хватит уже твердить одно и то же! Посмотри на меня, Билли!

Глаза их встретились, и Билли стал свидетелем распухшего носа и размазанного макияжа. Нора плакала.

– Я знаю, какие роли тебе подходят. Но эта роль не для тебя, понятно? Ты и Форд… Вы не сработаетесь. – Он покачал головой. – Химии не будет.

– С чего ты так решил? – На мгновение Нора задумалась, не завидовал ли Билли Форду Тремейну.

– Я просто знаю, – пробормотал он, одновременно делая большой глоток кофе, так что ей пришлось напрячь слух, чтобы понять. – Вот и все.

Нора молчала.

– Холстед по моей просьбе нашел для тебя роль.

– Мне не нужна милостыня. Ни от тебя, ни от Холстеда.

– Ты только что сказала, что хочешь сниматься.

– Сниматься у тебя! Я думала, что кое-чему научилась. Для меня важно твое мнение. Меня не интересуют подачки из жалости из-за того, что я проиграла роль Джейн Маккене. Я думала, что заслужила твое уважение.

– Послушай меня, Нора. Речь идет о фильме «Макс и я». Тебя выбрали на главную роль – на роль Макс. Это большая работа. Картина может сделать тебя знаменитой, – запинался он. – Я перестал режиссировать фильм, но эта роль для тебя идеальная! И еще… Мне кое-что нужно с тобой обсудить. – Билли выглядел жалким, держа в руках уже пустую чашку.

– Зачем мне роль в фильме, который ты отказался снимать?

– Потому что фильм не для меня, а для тебя. – Он вызывающе посмотрел на Нору. – Ты можешь просто смириться?

– Нет. – Нора встала и бросила на стойку салфетку.

– «Цирк “Звездный свет”» – это фильм Форда. Это его картина, Нора. – Билли развернулся на барном стуле. – Джейн сделает его звездой. Неужели ты не понимаешь? В каждом фильме, где ты снимаешься, центром внимания становишься ты. Форд этого не переживет.

У Билли под глазами появились темные круги, как будто он не спал уже несколько дней. Надев солнцезащитные очки, он жестом попросил счет. Этими двумя движениями он снова превратился в таинственное существо, составлявшее центр ее жизни.

– Пойдем со мной.

Нора помедлила, но все же последовала за ним за дверь. Затем они прошли по деревянным ступеням, ведущим к пляжу. Рэпп спускался по крутой лестнице, не дожидаясь Нору и даже не оглядываясь. Он часто вел себя отстраненно, когда глубоко погружался в творческие мысли. Билли славился мрачными фильмами, где главными персонажами становились люди, одержимые внутренними демонами – азартными играми, войной, трусостью, предательством. Эти фильмы всегда выглядели реалистично. Мода на безбашенные комедии Говарда Хоукса потрясла Билли, потому что он ненавидел комедию и считал ее банальной.

Нора не бежала за Билли. Она вообще никогда за ним не бегала, поэтому продолжала держать дистанцию, надеясь, что Рэпп сам заметит ее отсутствие.

Билли наконец обернулся и увидел, что Норы нет. Тогда он вернулся к ступеньке, где она стояла, и приступил к очевидно отрепетированному монологу:

– Нам хорошо вместе, Нора. Ты понимаешь меня лучше, чем большинство людей. Вместе мы можем горы свернуть.

Нора покачала головой. Сильный ветер трепал ее волосы, отчего постоянно приходилось убирать их с лица.

– У тебя есть для меня роль?

Билли, шагая по песку, поднимал в воздух вихри песчинок. Неожиданно он развернулся к Норе и рассмеялся. Сказанное далее показалось ей настолько неромантичным, что она чуть в обморок не упала.

– Мне… мне нужна жена, Нора.

– Что? Кто тебе нужен? – сглотнула Нора. Как же ей хотелось, чтобы он сказал о том, что ему нужна она.

– Жена, Нора. Мне нужна жена. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. – Он словно привыкал к этим словам. – Ты выйдешь за меня замуж?

– О… – Она нащупала ожерелье на шее.

Нет, Нора не была наивной. Как бы ей ни хотелось, чтобы это был романтический жест, его предложение выглядело так, словно он предлагал ей какую-то сделку, или его мучило чувство вины или что-то еще, чего она не понимала. Когда-то в Нью-Йорке Нора позволила Клинту спать с ней, чтобы оплачивать счета, но это было последнее, чего она хотела от Билли Рэппа. Только не от Билли. В поездках и за ужинами она слушала его, поражаясь угрюмости и гениальности, и все же все его добрые поступки, казалось, делались только для нее. Как будто она была особенной. Нора любила его, и мечтала услышать о взаимной любви. Она хотела, чтобы Билли ее любил. Однако сегодняшнее предложение выглядело как какой-то фарс.

– Билли, ты меня любишь?

– Конечно, я люблю тебя, Нора. Не будь смешной.

– Господь знает, что в такой момент мне ни к чему шутить.

Она отвернулась, чтобы подумать минуту, а затем повернулась снова.

– Но что подумает Холстед?

Билли посмотрел на бушующий за спиной океан.

– Это его идея.

Тот факт, что сам Билли даже не думал о свадьбе, еще больше разочаровал Нору.

– Ну так что? – переспросил Билли под шум ветра и прибоя, засунув руки в карманы.

Глава 20

Нора Уилер

Голливуд, 1934 год

«Макс и я» с бюджетом в один миллион долларов стал хитом, не только окупившись, но и принеся студии прибыль в семьсот тысяч долларов. Из всех крупных студий «Монументал» была известна своими режиссерами, обладающими огромной властью – даже большей, чем Ирвинг Тальберг в MGM. Хотя студия «Монументал» была далеко не самой крупной, она имела хорошую репутацию благодаря качественным игровым фильмам. «Макс и я» стала одной из редких попыток снять сумасшедшую комедию, где Нора сыграла версию Кэрол Ломбард. В комедии муж и жена поменялись местами: муж проснулся в теле жены, а жена – в теле мужа. Эта смена ролей дала каждому супругу возможность оценить друг друга. Нора впервые работала с комедией и справилась на отлично, и Холстед сполна наградил ее за старание.

Однако «Макс и я» стал не единственным хитом того года. После выхода фильма «Цирк “Звездный свет”» Джейн Маккена из «Монументал» проснулась звездой. Она перекрасила волосы из каштанового в темно-рыжий, благодаря чему выглядела весьма эффектно на фоне светловолосого Форда Тремейна. Хотя ее роль в значительной степени являлась для Форда опорой, именно его имя стало нарицательным. Билли оказался прав. Камера Форда очень любила. Его игра отличалась от всего, что он делал ранее. Нора пришла к выводу, что здесь не обошлось без творческого влияния Билли.

Спустя три недели после предложения Билли и за неделю до свадьбы студия «Монументал» объявила о том, что Билли Рэпп начал работу над новым фильмом «За берегом» – эпической картиной о генерале, которого после возвращения с войны застрелил любовник жены. Форд Тремейн снова играл главную роль. А Нора снова не участвовала в картине мужа.

Единственное, что ее радовало, так это то, что с вечера в ресторане Нора больше не встречала Клинта. Она была уверена, что причина тому – разлетевшиеся новости о помолвке с Билли. Отчасти Нора согласилась на брак именно из-за страха перед Клинтом. Билли Рэпп сможет держать Клинта подальше от нее.

Особняк Гарольда Холстеда в Беверли-Хиллз, расположенный по соседству с обширным поместьем Гарольда Ллойда[45], в том июне утопал в зелени и цветах, поскольку служил местом свадьбы Норы Уилер и Билли Рэппа. Сама свадьба прошла достаточно скромно, и в ней присутствовала некая функциональность, которую Нора посчитала весьма неприятной. Это была ее свадьба, пусть и для каких-то иных корыстных целей.

Нора была в шелковом платье цвета слоновой кости. В тот день было жарко, и она волновалась, что длинные рукава покажутся слишком тесными, а креп и украшенный драгоценностями лиф – слишком узкими, но в итоге все село идеально. Платье от Инес Лондон, дополненное четырехфутовым шелковым шлейфом, выглядело замысловато фактурным и элегантно простым. В голове Норы почему-то засел образ совершенно другого платья – розового. Причем в дополнение к розовому наряду шла черная карнавальная маска. Каждый раз, когда Нора закрывала глаза, ее преследовала картинка, где Билли говорит, что не хочет больше ее видеть. Как будто образы просачивались сквозь тонкую завесу и она мельком заглядывала в прошлое. Возможно, то было предзнаменованием грядущих событий?

Фотографы получили снимки, которые хотел Холстед: пара, разрезающая торт и позирующая перед фонтаном во внутреннем дворе. Билли выглядел счастливым. Откуда-то далеко, может быть из комнаты наверху, до ушей Норы донеслись грустные звуки фортепиано. Ей показалось, что для такого светлого события подобрано слишком печальное музыкальное сопровождение. Однако никто другой, казалось, мелодию не слышал, либо их просто не волновала красота и боль этой музыки. Нора взглянула на тщательно подстриженные живые изгороди Холстеда. Они выглядели настолько ровными, как будто их стригли по линейке. Рядом с изгородью Нора заметила Билли. Он стоял в глубокой задумчивости, засунув руки в карманы. Нора безнадежно в него влюбилась, и даже зная, что что-то не так, все же надеялась: отныне все изменится к лучшему. Подняв глаза, Билли поймал ее взгляд и улыбнулся. На мгновение Нора подумала, что это был знак. Знак, что они смогут быть счастливы.

Во время церемонии и приема Норе чудилось, что все кругом перевернулось с ног на голову, как будто день шел одновременно и быстро, и медленно. Что-то тянуло ее назад, пока события толкали вперед. В такие моменты она обращала внимание на детали – кружево на свадебной фате, изысканность камина Холстеда, запах полироли для мебели. Ей грезилось, будто она гостья этого времени. В то утро, когда Нора готовилась к свадьбе, она почувствовала слабость и головокружение, и ей даже пришлось ухватиться за туалетный столик, чтобы удержать равновесие. Инстинктивно она понимала, что от этого дня нужно было взять все возможное счастье.

Свадьба закончилась к двум часам дня, после чего Нора и Билли поехали на его «Фаэтоне» до курорта «Горячая вода» в Тихуане, чтобы провести краткий медовый месяц. Билли должен был вернуться на съемочную площадку менее чем через неделю.

Находящийся всего в восемнадцати милях к югу от мексиканской границы курорт весь уик-энд кишел американцами. Расположенный на территории более шестисот акров, он был построен Бароном Лонгом, владельцем «Билтмора». Курорт обслуживал туристов из Сан-Диего и Лос-Анджелеса и предлагал услуги в виде спа-салона, поля для гольфа, казино и главной достопримечательности – ипподрома, пристанища для самых толстых кошельков страны. Это был второй по счету ипподром. Первый был построен в четырех милях к северу, ближе к границе. Новый трек привлек толпы заядлых игроков, которые, похоже, были не против пообщаться с местными жителями, а также со знаменитостями, спортивными деятелями и гангстерами. Ничто иное не олицетворяло этот декаданс так, как бар и казино «Золотой слиток». В казино без окон, с тщательно продуманным кессонным потолком, золотыми были даже фишки.

Прежде чем подъехать к входу, Билли проехал на «Фаэтоне» мимо бассейна и взлетно-посадочной полосы. Гости напряглись, желая скорее выяснить, кто же вышел из машины. Поскольку Билли ни разу не держал Нору за руку с момента их знакомства, она не знала, чего ожидать в медовый месяц – и стоило ли вообще чего-то ожидать. Когда они вошли в номер, Билли заметно нервничал и дергался, настаивая немедленно отправиться на ипподром. Одетая в черно-белое платье с черной шляпой, которую одолжила ей Инес, Нора молча следовала за мужем. Он, в свою очередь, игнорировал супругу большую часть дня. После лошадиных бегов Билли и Нора наблюдали закат со своих шезлонгов, потягивая шампанское. Затем они оделись к ужину, и Билли выпил такое количество порций джина, что Нора сбилась со счета. Ранним утром несколько официантов в белой форме принесли Билли обратно в номер. Нора накрыла его покрывалом на кушетке и провела свою первую брачную ночь в роли миссис Уильям Рэпп одна.

Поднявшись рано, Нора отправилась прогуляться по территории курорта. Она шла по аллеям, обрамленным пальмами; мимо фонтанов, выложенных декоративной мозаикой и переполненных желтыми и розовыми цветами в терракотовых горшках. Садовники уже приступили к работе, подстригая изгороди и начищая стулья. Топот копыт во время утренней тренировки на ипподроме смешивался с цоканьем рабочих лошадей, которые везли телеги, нагруженные цветами. Солнце пекло все жарче, и гости постепенно начали выбираться из своих номеров.

Когда Нора вернулась в номер, Билли сидел на террасе, пил кофе и курил сигарету. Он пребывал в задумчивом настроении и выглядел раздраженным.

– Где ты была?

– Гуляла. Ты спал, и я не хотела тебя беспокоить.

Он постучал сигаретой о пепельницу.

– Сегодня придут ребята. Мы хотим поиграть.

Нора фыркнула.

– Ты против?

– Это наш медовый месяц, Билли.

Затушив сигарету, Рэпп опустился чуть ниже на стуле. За распахнутым халатом Нора впервые разглядела очертания его тела, которое до сих пор оставалось для нее загадкой. Оно почему-то показалось ей знакомым, хотя этого быть не могло. Она ощутила странное дежавю, отголоски другой жизни, которую не могла понять. Возникло ощущение, что брак рушится, даже не успев начаться. Нора никогда не умела молчать; она всегда пыталась заполнить тишину разговором, но на этот раз слова подобрать не получалось. Между ними повисло неловкое молчание.

– Я не могу, и ты это знаешь.

– Не можешь чего?

– Спать с тобой, как ты этого хочешь. В детстве я перенес корь, и теперь мое тело не работает должным образом.

– Что? – Нора подумала, что неправильно его расслышала.

– Прости. Я должен был сказать раньше. Я не могу с тобой спать.

Нора выдохнула. Значит, дело в этом? Она вспомнила все поцелуи в щеку перед прощанием. Не зная, что сказать, девушка несколько раз начинала свою фразу, но тут же замолкала.

– Да, тебе следовало быть честным. – Нора села в кресло напротив. – Это же не твоя вина.

Произнеся эти слова, Нора подумала об уготовленной ей жизни. Внезапно ей стало плохо. Все это – свадьба, медовый месяц – просто фикция.

– Мне стыдно, что я тебя обманул, – признался Билли. – Ты идеальная женщина, но я ничего не могу поделать. Мне следовало рассказать до того, как мы поженились. Это бы изменило ситуацию.

Билли разговаривал с таким безразличием, что Нора начала постепенно приходить в ярость. Она видела, что он даже не сожалеет.

Нора обдумала его слова.

– Я бы хотела выйти замуж, зная все это.

Билли рассматривал чашку с кофе, которую держал в руках.

– Холстед решил, что так будет лучше…

– Держу пари, без него здесь не обошлось, – перебила она, чувствуя себя дурой.

Нору охватило непреодолимое чувство предательства. Она вспомнила тот первый день, когда встретила Билли в офисе Холстеда. Тогда она решила, что между ними возникла странная связь. Но так ли это?

Днем Нора брала уроки гольфа, чтобы меньше думать о дальнейшей жизни. Она не была до конца уверена, что сможет жить в браке без любви, не говоря уже о сексе, но поспешных решений принимать не хотела. Замужество с Билли само по себе было глупой затеей, ведь она знала, что однажды он разобьет ей сердце. Тем не менее, если посмотреть с другой стороны, она стала женой самого влиятельного режиссера киностудии «Монументал», поэтому решила не ставить под угрозу карьеру. Работа – это единственное, что у нее оставалось. Никогда она не вернется к жизни в грязной однокомнатной квартире с таким человеком, как Клинт, и не будет ездить по городу на вечеринки в качестве девочки по вызову. Нора стала «Монументал-версией» Нормы Ширер.

Вернувшись в номер, она заметила записку от Билли, в которой муж предлагал присоединиться к «ним» в казино. Нора не спеша оделась, выбрав шелковое платье медного цвета с медными же бусинами на плечах. Следуя примеру Джин Харлоу, решила отказаться от бюстгальтера и сделала макияж чуть выразительнее, придав глазам более страстный взгляд. Взглянув в зеркало, Нора осталась довольна. Она выглядела просто потрясающе, только вот муж никогда не оценит эту красоту по достоинству.

Направляясь по коридору к казино, Нора уловила цветочный запах. Этот аромат как будто вернул ее в другое место и другое время. Там перед ней стоял другой мужчина, и платье было другим. Все вокруг внезапно закружилось. Чтобы не упасть, Норе пришлось ухватиться за стол. Списав все на стресс, она поправила платье и зашагала по коридору, не обращая внимания на запах цветов.

Создавалось впечатление, что каждое помещение отеля превосходит другое по замысловатости потолков и балконов. Очень скоро до ушей Норы донесся шум компании Билли. На самом деле она услышала их даже раньше, чем увидела. Они сидели в баре и пили мартини. Состояние их подтвердило все подозрения. Они были пьяны. Билли откинулся на спинку стула, как он обычно делал после трех-четырех бокалов. Рядом стоял долговязый Форд Тремейн и беседовал о чем-то с другим мужчиной, в котором Нора узнала Зейна Кинга, кинооператора «Поезда в Бостон». Нора слышала, как Форд все повторял Зейну по несколько раз. Хотя он стоял достаточно близко, он кричал настолько громко, что голос было слышно далеко от центральной люстры. Как только Нора появилась в баре, серые глаза Форда в одночасье загорелись. Зейн обернулся следующим, а за ним последовал и Билли.

– Билли, твоя невеста прибыла. – Форд прислонился к барной стойке. Когда он не находился на съемочной площадке, у него появлялся сильный южный акцент уроженца Оксфорда, штат Миссисипи. По крайней мере, он все еще мог стоять на ногах. – Билли думал, что ты его бросила.

– Правда? – Нора посмотрела на Билли. Его стеклянные глаза указывали на то, что он начал пить сразу после ее ухода из номера. – Рада, что вы, ребята, присоединились к нам в медовый месяц.

– Да, точно. Она злится, Уильям! – Форд улыбнулся. – Уильям сказал, что ты разозлишься. А я сказал, что ты не можешь злиться на него.

Улыбка Форда исчезла. Он привык применять свои чары для фотоаппаратов и прессы, но они покидали его в тот же миг, как выключались камеры. Его комментарии звучали как предупреждение. В холодном тоне и колкости слышалось что-то еще. Форд ее не любил, и Билли, казалось, об этом знал.

– Билли знает, что я на него не сержусь, – заверила Нора, ловя взгляд бармена. Ей нужно было выпить.

Билли смотрел на жену, но никак не мог сосредоточиться на ее лице.

– Мне кажется, ему нужен кофе, парни.

Чувствуя на себе взгляд Форда, Нора попросила кофе для Билли и одним быстрым движением допила мартини. Поставив пустой бокал на стойку, она заказала еще.

– Тебе известно о Фар Лэп? – Билли, казалось, разговаривал со своим отражением в зеркале.

Зейн прервал его:

– Он весь вечер только о нем и талдычит.

– Кто такой Фар Лэп?

– Жеребец, известный как Рыжий Ужас. – Форд приблизился и положил руки на плечи Рэппу. – Да, Билли?

Тот, кивнув, произнес что-то невнятное о призраке.

– Да, все верно. – Форд повернулся к Норе. – Фар Лэп – это австралийский жеребец, который стал чемпионом мира. Он приехал сюда, в Штаты, для участия в соревнованиях, но умер при загадочных обстоятельствах.

Нора посмотрела на Зейна, который лишь пожал плечами и покачал головой.

– Он весь вечер говорил о призраке лошади, даже когда был трезвым.

Нора улыбнулась Зейну. Он был красивым светловолосым мужчиной из Индианы, типажом, напоминавшим футбольного полузащитника. Лицо его не было столь угловатым, как у худощавого Форда.

– Мы с Билли видели Фар Лэпа. Когда это было, приятель? В тридцать втором или тридцать третьем?

– В одна тысяча девятьсот тридцать втором году, – громко объявил Билли с пьяной уверенностью.

Форд втиснулся между ним и Зейном и закурил.

– Все думали, что он хромой, что он не справится с грунтовой дорогой. Но, черт, когда этот конь – а он был просто огромный! – вырвался через ворота, все стало ясно наперед. Около года назад мы с Билли вернулись, но увидели его уже после смерти. Так знаешь что? Сердце этого скакуна оказалось в три раза больше сердца нормальной лошади! – Форд указал на них сигаретой, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. – Из него сделали чучело и поставили на лужайке в Бельмонт-парке. Позор, правда, Билли?

Рэпп драматично кивнул:

– Проклятый позор.

– Хорошо, я подыграю, – отозвалась Нора. – Как умер конь?

– Яд, – ответил Форд, приподняв бровь.

– Яд? – Нора скрестила руки. – Хм.

– Мышьяк, – невнятно добавил Билли.

– Проповедники ненавидели Фар Лэпа. Видели в нем что-то греховное. А тебе известно, что мой отец был проповедником? – Форд потянулся и взял свой стакан.

– Нет, я не знала.

– Так вот, когда Фар Лэп прибыл в Америку, для всех это стало грандиозной новостью. Его дьяволом называли. Он был почти как Роберт Джонсон[46], который заключил сделку с дьяволом.

– Или Паганини.

– Не знаю никакого Паганини. – Форд пожал плечами.

Нора тоже не знала, но почему-то заговорила об итальянском скрипаче. Она не могла понять, что с ней происходит, но самодовольная улыбка Форда вернула ее к реальности.

Нора поняла, в чем было дело. Они с Фордом соревновались за Билли.

Рот девушки открылся прежде, чем мозг успел обработать все то, что она намеревалась сказать. Ей казалось, будто кто-то другой овладел ее телом.

– Эта история стара как мир, Форд. Когда люди имеют дело с гением, никто не знает, получил он талант от природы или же заключил сделку с дьяволом. До Роберта Джонсона жил виртуоз Никколо Паганини. – Нора настолько реально представила невысокого мужчину, сидящего за фортепиано, что даже ощутила его дыхание. – Говорят, он убил женщину и заключил ее душу в скрипку. Дар дьяволу в обмен на талант. В пении скрипки слышался ее плач.

Взглянув на мартини, Нора поставила бокал на стойку. Возможно, это был знак, что с алкоголем пора заканчивать.

– Сделка с дьяволом, – повторил Билли, затем бросил на Нору почти умоляющий взгляд. – Ты же понимаешь, о чем я, не так ли, Нора?

Она подумала о Холстеде и о свадьбе, на которую надеялась.

– Да, Билли. О сделке с дьяволом мне известно все.

– Нет, неизвестно. – Билли покачал головой. – Ты просто так думаешь.

– Ладно. Я голодна, – перевела тему Нора. – Ему тоже стоит поесть.

– Их говяжья вырезка с грибами посрамляет мою маму-француженку, – добавил Зейн. – Они кладут ее в cassolette.

– Черт, Зейн, что за касолет? – Форд с отвращением повернулся к Зейну.

– Такой маленький горшочек с крышкой.

– Так и говори тогда «маленький горшочек»! – Форд закатил глаза.

Никто не заметил, что Билли замолчал. Возможно, из-за мысли о говяжьей вырезке с грибами или о чучеле Фар Лэпа перед Бельмонт-парком. Или, быть может, дело было в кофе, что смешался в желудке с алкоголем. Внезапно Билли пожелтел, а затем, пытаясь встать, выплеснул рвотные массы прямо на медное платье Норы.

Как в замедленной съемке, Форд тут же схватил Билли и утащил из «Золотого слитка», прежде чем персонал заметил, что произошло.

«Друга всегда нужно защищать», – подумала Нора, чувствуя, как горячая рвота просачивается сквозь шелковое платье на бедра и грудь.

Проследовав за ними через двери, Нора спустилась по ступеням к лужайке. Билли стоял на коленях; его рвало. Нора промокнула платье черной тканевой салфеткой, однако наряд, который Инес Лондон сшила специально для медового месяца, был испорчен. Еще несколько минут Билли стоял на коленях, пока Форд и Зейн не убедились, что все закончилось. Втроем они поставили Рэппа на ноги.

– Давай отведем его в номер, – призвал Зейна Форд.

Однако всякий раз, когда они пытались пошевелиться, Билли рвало.

Наконец они усадили Рэппа на скамейку.

– Возможно, придется его нести, – добавил Тремейн.

– И чем это поможет? – Нора скрестила руки.

– Вот так медовый месяц! – Зейн начал вытирать руку Норы, за что она одарила его благодарным взглядом.

Взяв ее руку, Зейн сочувственно улыбнулся. Она слышала, как Форд разговаривал с Билли, но не могла разобрать, о чем они толковали.

– Он был пьян, когда вы сюда пришли? – Нора вытерла глаза мокрой салфеткой.

– Он всегда пьян, Нора. – Зейн перестал вытирать, когда добрался до передней части платья. – Вот. – Он протянул полотенце. – Вытри здесь.

– Спасибо. – Посмотрев вниз, Норма заметила, что без бюстгальтера мокрое платье стало слишком откровенным, и с отвращением бросила салфетку на землю. Пусть смотрят. Ей уже было все равно.

– Спасибо за старания, Зейн, но платье, как и вечер, уже не исправишь.

Форд поднял Билли и позвал Зейна.

– Пора отвести его в бунгало, – сказал он.

Когда Нора поняла, что ее мужа не собирались провожать в ее бунгало, она вдруг остановилась.

Сняв куртку, Зейн накинул ее Норе на плечи.

– Мы позаботимся о нем, – обещал Форд. – Зато ты выспишься.

Билли, Зейн и Форд поплелись по ухоженной дорожке.

Издалека Нора услышала игру оркестра, и эта веселая музыка вызвала на глазах слезы. Возвращаясь к себе в номер, она прошла мимо нескольких сотрудников, которые любезно спросили о ее состоянии. Ей оставалось только представить, как она выглядела с размазанным макияжем и в испорченном платье. Если бы не эксклюзивность курорта, ее бы точно уже выставили за дверь.

В номере Нора первым делом сорвала с себя платье и, свернув в плотный клубок, выбросила его в мусорное ведро. Она вернет Инес деньги. Накинув халат, Нора вышла на балкон и закурила сигарету. Запах эвкалипта и прохладный воздух помогли прояснить мысли.

Около полудня, когда она оделась и собрала чемоданы, в номере наконец-то появился Билли. Все утро Нора просидела на краю кровати, ожидая возвращения мужа.

Учитывая вчерашнее состояние Рэппа, она крайне удивилась его отличному самочувствию. Хотя волосы были растрепаны, рубашка не заправлена, а на ногах отсутствовала обувь, выглядел он загорелым и здоровым.

– Ты здесь.

– А где мне еще быть, Билли?

Пожав плечами, он бросил куртку на стул, подошел к открытой двери и закурил.

Нора откашлялась.

– Я ухожу.

Рэпп повернулся с очевидным изумлением на лице.

– Уходишь от меня или из отеля?

– Для начала я хочу покинуть курорт, – вздохнула Нора. – Остальное выясню позже.

– Возьми машину, – предложил он. – Форд привезет меня завтра.

– Ты остаешься? – Нору чуть не затошнило от услышанного заявления.

Неужели все это происходило с ней? Билли не воспринимал всерьез ни ее, ни их брак.

– Я не могу оставить друзей. – Билли сел на кровать в противоположном от нее углу. Он впервые признал, что в комнате вообще имеется данный предмет мебели.

– Нет, – согласилась Нора. – Конечно же, ты не можешь их оставить.

Некоторое время он пытался отчистить невидимое пятно на штанах, пока наконец не сдался. Билли сосредоточился на ней, и его зеленые глаза стали пустыми, а тон – холодным.

– Я все понимаю, Нора. Если тебе нужно, заведи любовника.

– Что?

– Зейна, например. – Он пожал плечами и скрестил ноги, глубоко затянувшись сигаретой, прежде чем отправиться на поиски пепельницы. Спустя мгновение он нашел ее на тумбочке.

– Зейна?

– Он считает тебя красоткой.

– Господи, Билли. – Нора встала. На глаза навернулись слезы.

Она не знала, чего ждала, но предложение завести любовника в медовый месяц показалось ей слишком жестоким. Это Билли должен был считать ее красоткой. Мысль о том, что муж сводит ее с Зейном в медовый месяц, казалась невыносимой. Все это скорее было в духе Клинта.

– Я не могу об этом говорить. Не сегодня.

– Дело твое. – Он затушил сигарету, растянулся на кровати и спустя несколько минут тихонько захрапел.

* * *

Нора на головокружительной скорости гнала «Фаэтон» Билли по шоссе к парковке студии «Монументал». Пришлось отдать должное, машина была не только красивой, но и мощной. Пока она мчала по шоссе в Лос-Анджелес, ей удалось справиться со своим гневом.

Толкнув парадную дверь офиса, Нора тотчас наткнулась на Холстеда.

– Он рассказал мне! – выпалила она, рывком снимая перчатки.

– Кто? Что рассказал?

– Билли рассказал мне, что не может заниматься сексом.

Старик побледнел.

– Что он сделал?

– Ты должен был рассказать мне раньше, – отрезала Нора.

– Напротив, Нора, – возразил Холстед. – Рассказать должен был твой муж. – Мужчина покачал головой. – Ко мне это не имеет никакого отношения.

– Он утверждает, что это по твоей милости мне не рассказали о кори до свадьбы.

– Да?

– Мне следовало знать.

Холстед откинулся на спинку стула и скрестил перед собой руки, тщательно обдумывая последующие слова.

– О, Нора. Наш Билли – милый мальчик и очень ценный для студии человек. Его новая картина «За берегом» – это самый дорогой фильм, который мы когда-либо снимали. И во многом это случилось благодаря совместной работе Билли и Форда. Знаешь, их дуэт поистине мощный. – Холстед кашлянул. – Боюсь, во многом виновата Луэлла Парсонс. Она все знала, и Билли боялся, что она расскажет. Да, я настоял, чтобы Рэпп начал ухаживать за тобой, чтобы развеять нелестные слухи. Однако наш дорогой Билли, похоже, очень плохо с тобой обошелся. За это и за свою роль во всем случившимся мне ужасно стыдно. Прости.

– Благодарю за откровенность. – Нора села на стул перед Холстедом и обхватила голову руками.

– Моя дорогая, – мягко обратился к ней Холстед. – Ты его любишь?

– Конечно, я люблю его. Он мой муж.

Холстед задумался. Он выглядел настолько серьезно, будто ей осталось жить несколько месяцев.

– Вот что мы сделаем. Ты редко снималась в комедиях, а «Макс и я» возымел огромный успех. Думаю, ты могла бы стать настоящей комедийной актрисой. На Бродвее будет спектакль, который называется «Миллион поцелуев». Если все пойдет хорошо, то мы снимем по его мотивам фильм. Думаю, смена обстановки пойдет тебе на пользу. Это история о мужчине, который перевозит мать в свой дом, где живет со своей женой. Роль матери сыграет Лиллибет Дентон, а сына – новая находка из Нью-Йорка, Джек Уотт.

– Такое чувство, что ты пытаешься от меня откупиться.

– Нет, моя дорогая. Я увезу тебя на время из города. – Холстед потянулся к портсигару из нагрудного кармана. – Ты для меня как дочь.

– У тебя же есть дочь, не так ли, Холстед? Настоящая дочь?

– Есть. – Он кивнул.

– Скажи мне, а ее ты бы выдал замуж за Билли Рэппа?

Холстед сидел в своем кресле, молча глядя на сигару. Спустя секунду он закурил.

Нора покачала головой.

– Я так и думала. Как долго будет идти в Нью-Йорке тот спектакль?

– Десять недель. Четыре недели репетиций и шестинедельный прокат. Достаточно времени, чтобы проветрить тебе голову.

Нора кивнула. Может быть, разрыв с Билли пойдет ей на пользу, даст некоторое представление об их браке.

Билли не особо отреагировал, когда Нора объявила о поездке в Нью-Йорк. В то время как раз должны были начаться съемки «За берегом», и он был занят производственным процессом. Кроме того, Нора снова должна была оказаться на противоположном берегу от Клинта, а это не могло не радовать.

Дом Норы был выставлен на продажу, поэтому она переехала в недавно построенное шале Билли, расположенное среди пышных холмов Бенедикт-Каньона. Они продолжали спать в разных комнатах, находящихся в отдельных крыльях дома, но перед отъездом в Нью-Йорк Нора и Билли успели сняться для журнала «Фотоплей» на балконе под утренним солнцем. Под одеялом. Нора подумала, что счастливый вид их пары получился только благодаря ее актерскому таланту. Билли и Нора встречались только по вечерам, когда появлялись в «Трокадеро» или в «Голливуд-Боул». Там, прижавшись к Билли, миссис Уильям Рэпп рассказывала Хедде Хоппер, как сильно любит возвращаться по вечерам домой к своему мужу.

Студия «Монументал» отправила Нору в Нью-Йорк. Ее коллегой по фильму действительно стала Лиллибет Дентон – крошечная, похожая на птичку женщина с васильковыми глазами и некогда рыжими волосами, ныне из-за седины сливавшимися с ее кожей. Лиллибет всегда выступала в Лондоне, и она сразу дала понять, что для Нью-Йорка сделала исключение. Видеть на лондонской сцене актрису, исполняющую роль коварной свекрови, было похоже на ежедневную зубрежку перед экзаменом. Когда Лиллибет появлялась на сцене, каждому жесту, слову и паузе она придавала настолько большое значение, что начинала потеть от усилий.

По завершении первой сцены Норы Лиллибет стояла, скрестив руки на груди.

– Вас в Голли…вуде учат двигаться? – Лиллибет всегда вставляла между двумя словами довольно драматичную паузу. – Я и не знала, что у нас воде…виль.

Лиллибет бросила вызов подготовке Норы и научила ее рассчитывать время, правильно двигаться и проецировать голос. После окончания репетиций или выступлений Лиллибет приглашала Нору присоединиться к ней за ужином и коктейлями. Именно Лиллибет посоветовала Норе прочитать Гертруду Стайн, Хемингуэя, Андре Жида, Пруста и – только в случае необходимости – Колетт. Нора привыкла носить блокнот и карандаш в сумочке, чтобы записывать все предложения Лиллибет. Женщина имела тенденцию игнорировать американских писателей, за исключением Хемингуэя и Фицджеральда. Эдит Уортон была ее фаворитом, и актриса даже подарила Норе свой собственный экземпляр «Эпохи невинности» с загнутыми уголками.

– Ваш разум должен постоянно подвергаться испытаниям, Нора, особенно потому, что вы женщина. Не позволяйте им превращать вас в манекен, который отзывается по команде.

Если Лиллибет настраивала разум Норы на правильный лад, то Джек Уотт обладал чисто сексуальными качествами, которые трудно было не заметить. Что неудивительно, ко второй неделе репетиций Нора уложила его в кровать. Было приятно снова стать желанной. Однако у Джека Уотта было свое место в жизни, и Нора знала, что она тоже вернется в Голливуд к Билли. Хотя Джек тоже переехал в Лос-Анджелес после окончания шоу, она не стала его искать. Нора Уилер по-прежнему оставалась женой Билли Рэппа, и никаких отношений с другими людьми в Голливуде не искала.

Лиллибет заявила, что по окончании спектакля, в перерыве между Бродвеем и съемками, она найдет время, чтобы съездить в Париж.

Это слово. Париж. От одного только его звучания в теле Норы вспыхнула искра. Когда Лиллибет описывала, как нашла Пантеон во время прогулки по Латинскому кварталу или улицам Монмартра, Нора поймала себя на мысли, что чуть не поправила женщину относительно местоположения улицы. Ее преследовали внезапные воспоминания о молодой девушке и мужчине. Они возникали в голове резко, как фотовспышка. Норе казалось, что она их где-то видела, может даже в детстве, вот только где? В Огайо? Однако что-то в цветах и моде казалось не совсем правильным, отчего Нора начала в себе сомневаться. Голливуд научил ее, что реальность можно исказить по одному лишь желанию, поэтому она ничему больше не доверяла. Даже воспоминаниям. Идея «настоящего» для Норы непоправимо изменилась. Теперь она не доверяла ни Билли, ни Холстеду. Они устроили театральное представление и использовали ее в качестве подневольной звезды. И все же было чувство, что раньше, на другой сцене, она играла совершенно иную роль. В голове снова проскользнули странные образы: дом в сельской местности, квартира на широком бульваре и девушка в розовом платье и маске, которая чувствовала себя точно так же, как и она. Все иллюзии той юной особы в одночасье разбились. Именно она вынудила Нору усомниться в собственном существовании. Нора поделилась мыслями с Лиллибет, но та лишь фыркнула в ответ.

– Это экзистенциальный кризис, моя дорогая девочка, – настаивала Лиллибет. – Почитайте Кьеркегора. Вы видите, что перед вами открывается другая возможность, потому разочаровались в нынешней жизни. Помните, что только вы контролируете свою судьбу. Никто другой.

У Норы возникло тревожное предчувствие, что в этом вопросе Лиллибет ошибается.

У Лиллибет не было объяснения внезапному развитию музыкального таланта Норы. За одну ночь девушка превратилась в виртуоза и в перерывах начала играть на фортепиано в театре. Разве это нормально – развить навык из ниоткуда? Тем не менее Нора играла на инструменте так, будто изучала его годами. Этот феномен одновременно пугал ее и волновал, но ей нравилось новое умение – оно было мощным, загадочным. Оно стало физическим воплощением внутреннего кризиса, который Нора чувствовала, и доказательством того, что с ней происходит нечто нереальное. По мере совершенствования навыка она играла все более сложные произведения – и это на основе одной только мышечной памяти! Каждое утро она просыпалась в страхе, что потеряла талант так же быстро, как обрела.

После окончания шоу Лиллибет умоляла Нору поехать с ней в Париж, но та отказалась, решив, что настала пора вернуться домой, к Билли. Время наконец-то смягчило ее решение по отношению к их ситуации. Если Билли не мог с ней спать, разве это имело значение? Джек спал с Норой, но без любви это казалось бессмысленным. Любовь к Билли была глубокой, искренней, а раз есть чувства, то остальное – не проблема.

Лиллибет записала адрес и передала его девушке в руки.

– Вы – древняя душа, Нора, и жаль, что вы застряли в новом городе, таком как Лос-Анджелес. В прошлый раз, когда я туда приезжала, я ничего не слышала из-за кошмарного стука. Лос-Анджелес – неподходящее для вас место, и со временем вы это поймете. – Она остановилась и на мгновение задумалась. – Я была замужем дважды и могу сказать следующее: ваш брак с Билли окончен. Вы просто пока еще этого не осознаете.

Если бы Нора захотела, столь откровенная оценка ее брака со стороны Лиллибет вызвала бы между ними напряжение. В глубине души она надеялась, что пожилая женщина ошиблась. Вместо того чтобы лететь домой самолетом, Нора села в Нью-Йорке на тот же поезд, на котором путешествовала три года назад. Она старательно оценивала изменения в жизни, произошедшие с ней с тех пор, как она оставила Норму Вестерман. Вооружившись «Имморалистом» Андре Жида, «Автобиографией Алисы Б. Токлас» Гертруды Стайн и романом Агаты Кристи, на этот раз Нора села в вагон первого класса. На станцию она прибыла через три дня, и поезд пришел раньше расписания. Желая поскорее встретиться с Билли, который только что закончил картину, Нора примчалась домой, но, открыв дверь, обнаружила ответ на все свои вопросы о Билли Рэппе. Слова Лиллибет оказались пророческими. Рядом с ее мужем в кровати лежал голый Форд Тремейн.

Вспоминая ту ситуацию, Нора жалела, что не сказала ничего, кроме «ой».

Было унизительно видеть их объятия. Оглядываясь назад, Нора не могла поверить, что оказалась настолько доверчивой и не заметила этого раньше. Все это время правда лежала прямо на поверхности. Черт, эту правду даже в их медовый месяц пригласили! Что еще более унизительно, Нора заметила ухмылку Форда, пока он одевался и поправлял воротник рубашки. Тремейн прошел мимо, и она услышала, как он пробормотал Билли: «Ты говорил, что она в курсе». Нора вызывающе стояла и прикидывала, кто знал, а кто солгал. Пока она размышляла, ярость росла. Кто еще знал? Зейн? Холстед? Хедда Хоппер? Луэлла Парсонс?

Когда Билли вышел из спальни и наконец-то повернулся к ней лицом, она не позволила ему заговорить.

– Чертова корь?

Он обмяк, сидя на стуле перед камином.

– Я не знал, как тебе рассказать.

Нора бросила взгляд на расстегнутую рубашку и загорелую грудь.

– Прости меня. Мне так жаль…

– Ты убедил меня, что ты импотент. – Она налила себе выпить. – Ты использовал меня. Ты меня унизил.

– Прости.

– Ты использовал меня.

– Они грозились рассказать общественности о нас с Фордом.

– Между нами не было ни любви… ни уважения. Ты врал мне. Ты унизил меня.

– Я не думал тебя унижать, Нора.

– Да что ты говоришь! А что же ты думал? Я люблю тебя. Моя любовь к тебе входила в твои планы?

Билли закрыл голову руками.

– Я ничего не могу поделать, Нора. Понимаешь? С таким же успехом я мог бы заболеть корью. Скажи спасибо, что я не пытался заниматься с тобой любовью. Я пробовал в Янгстауне с несколькими девушками, и если ты хочешь знать больше об унижении, тогда тебе стоит попробовать. Я люблю тебя, Нора. Я думал, это поможет тебе… быть замужем за мной. Я думал, ты поймешь.

– Я могла бы понять, если бы ты удосужился рассказать.

В тот момент она ощутила нечто странное, как будто это ощущение потери было ей знакомо. Она как будто заглянула через приоткрытую дверь и увидела другую версию Билли, разбивающую ей сердце. И настоящий и прошлый Билли говорили в унисон, как какой-то гротескный хор. Нора посмотрела в потолок. Она ненавидела этот чертов дом и фреску, как в Сикстинской капелле. В этот момент все в Голливуде стало ей противно. Этот потолок, который имитировал что-то другое. Все это напоминало магазин дешевых костюмов. И она, и Билли тоже были обманщиками. Нора взяла ключи и багаж.

– Куда ты собираешься?

– В «Рузвельт», где я отосплюсь после трехдневного пути, который проделала в бешеном темпе, чтобы увидеться с тобой. К счастью, мой дом еще не продан. Боюсь, здесь строится слишком много новых особняков, поэтому я вернусь туда, как только заберу мебель. Я пришлю за вещами.

– Тебе нельзя этого делать.

Со словами Лиллибет – «помните, что только вы управляете собственной судьбой» – она повернулась и направилась к двери. Нора обернулась, прежде чем выйти на улицу.

– Мне можно, и я это сделаю. Вам с Холстедом стоило задуматься раньше.

Эти чудесные зеленые глаза пристально смотрели на Нору. Его загорелая гладкая кожа… Она заметила светлые волоски на руках – каждая мельчайщая подробность запечатлевалась в ее памяти.

– Ни ты, ни студия меня больше не одурачите. Если тебе была нужна моя помощь, ты мог попросить. Я, может быть, и согласилась бы. Но ты этого не сделал. Ты знал, что я тебя люблю, и ты воспользовался моими чувствами. Я оказалась в этом дерьме не по доброй воле, и ты это знал. Ты забрал у меня часть души, Билли Рэпп. Неужели ты этого не видишь? Думаю, это была надежда. Теперь ее нет. И я ненавижу тебя за это.

– Если тебя это утешит, – вдруг сказал Билли, – я был бы рад умереть.

– Я бы тоже была рада, – отрезала Нора. – Думаю, мне стало бы легче.

В ту ночь она летела на «Родстере» по поворотам каньона, почти желая, чтобы с ней что-то случилось, но понимая, что этого не произойдет. Даже когда над ней грохотали тучи, она знала, что страданиям не будет отсрочки. Она была существом, которое переносило страдания, и эти страдания – не исключение.

В семь утра Нору разбудил яростный стук в дверь ее номера в «Рузвельте». Спустя несколько минут она поняла, что грохот не прекратится. Найдя халат, Нора открыла дверь и обнаружила на пороге Холстеда с каким-то мужчиной. Когда тот наконец-то повернулся к ней лицом, девушка с ужасом поняла, что перед ней стоял Клинт.

– У нас большая проблема, дорогая, – приглушенным тоном заявил Холстед, проталкиваясь мимо.

Нора бросила на Клинта озадаченный взгляд, пытаясь прочитать его намерения. В сравнении с напуганным Холстедом тот выглядел спокойным и сдержанным. Его поведение испугало Нору еще больше. Судя по опыту, Клинт набирался сил, чтобы потом выпустить наружу всю свою ярость.

– В чем дело? – спросила Нора Холстеда.

Но вместо продюсера ответил Клинт:

– В твоем муже.

– Вот дерьмо. – Нора пыталась обернуть халат вокруг облегающей атласной ночной рубашки, а Клинт с Холстедом наблюдали, разинув рты. – Я как раз собиралась позвонить. – Она налила стакан воды и принялась искать одежду среди груды вещей в чемодане.

– Что ты имеешь в виду? – В голосе Холстеда послышалось настолько сильное беспокойство, что Нора невольно подняла глаза.

Она видела, как он переглянулся с Клинтом. Нора хотела сказать, что узнала о Билли и Форде, но в номере стоял Клинт, глядящий на бюстгальтер на чемодане. Озабоченность Холстеда заключалась в том, чтобы скрыть от газет отношения его главной звезды и восходящего режиссера. Нора никогда его не волновала. Вытащив сигарету из сумочки, она закурила, игнорируя попытку Клинта дать ей прикурить. Лос-Анджелес был ее городом, а не его, и Нора собиралась стоять на своем.

– Я знаю о нем.

– Знаешь? – Сняв шляпу, бледный Холстед почесал редеющие волосы.

– Да. Вчера вечером, когда я вернулась домой, я встретила в доме Форда. Было немноголюдно, если ты понимаешь, о чем я.

Холстед знал, к чему она вела, оттого и нахмурился.

– Не думаю, что ты понимаешь, моя дорогая, но Билли…

– Твой муж мертв, – перебил Клинт с кривой улыбкой на губах. Он был рад сообщить ей новость.

Нора почувствовала, как дрогнуло лицо. Она посмотрела на Холстеда, который, казалось, уменьшился дюймов на шесть.

– Это правда?

Холстед кивнул.

– Студия наняла Клинта, чтобы он разобрался в этой ситуации. Его очень рекомендуют в «Палладиуме».

Клинт прервал его:

– Норма знает, что я люблю улаживать конфликты. Не так ли, дорогая?

Она взглянула на него с презрением и тут же затянулась.

– Мне лишь известно, что ты хорошо все ломаешь.

Нора облокотилась на комод, чтобы не упасть. Что за глупая шутка? Она вспомнила последний образ Билли, сидящего на стуле, и ужасную вещь, которую она сказала ему на прощанье. «Я бы тоже была рада. Думаю, мне стало бы легче». Она хотела причинить ему боль, и она это сделала.

– Что произошло?

Клинт сел на стул и вытащил сигарету.

– Пулю съел.

Холстед выглядел так, будто попробовал что-то неприятное на вкус.

– Неужели обязательно так грубо изъясняться?

Клинт рассмеялся.

– О, Норма умеет справляться с грубостью, правда, дорогая?

Нора отвернулась от него и обратилась к Холстеду:

– Он застрелился?

Холстед мрачно кивнул и помог ей лечь на кровать.

– Когда ты видела его в последний раз?

Норма закуталась в халат.

– Прошлым вечером.

Холстед взглянул на Клинта.

– Вы ссорились? – Клинт казался сдержанным, что было на него совсем не похоже. Нора задавалась вопросом, во что он играет. Клинт всегда был вспыльчивым человеком. Однажды он хвастался, что забил до смерти мужчину, потому что тот на автобусной станции забрал не тот чемодан.

– Я не хочу, чтобы он находился в моей комнате. – Нора указала на Клинта. – Я не буду при нем разговаривать.

– Форд Тремейн утверждает, что вы с Билли ругались, когда он выходил из дома, – прервал Клинт.

– Я не хочу, чтобы ты здесь находился, Клинт. – Она повернулась к Холстеду. – Я не хочу!

Холстед не попытался выставить Клинта.

– Ему все известно, Норма. Видишь ли, Гарольд, когда-то она жила в Нью-Йорке и была серой мышкой. – Клинт встал. – Я нашел ее в Акроне. Ты не поверишь, что о ней говорили в Нью-Йорке. Я даже слышал, что она платила за квартиру…

– Пошел вон! – Нора указала на дверь. – Сейчас же!

– …тем, что спала с каждым мужчиной, который предлагал ей деньги.

– Это ложь, – отрезала Нора. – Я сбежала от тебя после того, как ты разукрасил меня столькими синяками, что я не смогла нормально работать! У меня до сих пор остался шрам от сигареты, которую ты затушил о мою щеку! – Она убрала волосы со щеки, зная, что красная отметина по-прежнему оставалась на месте.

Нора бросила взгляд на Холстеда.

– Нам нужно поговорить. Наедине. Ты мне должен.

Холстед посмотрел на Клинта, кивнул. Тот немедленно сделал руки по швам, как послушный школьник, и вышел за дверь.

Нора подождала, когда дверь закроется, затем повернулась к Холстеду.

– Он очень плохой человек.

– Я знаю, кто он. Но мы столкнулись не с самой простой ситуацией, и нам нужна его помощь.

Холстед устало сел на кровать. Гарольд и без того был уже немолод, а утренние события, казалось, состарили его еще лет на десять.

– Вернемся к Билли. Как ты узнала? – Тон Холстеда не звучал обвинительно.

– Узнала, – отрезала Нора. – Но не так, как следовало бы. Поезд прибыл рано утром, и я просто-напросто застала их в постели.

Холстед вздохнул. Его тело обмякло.

– Ему следовало рассказать. Мне очень жаль, Нора.

– Кому-то следовало мне рассказать, Гарольд.

Холстед снова вздохнул.

– Это могло попасть в газеты. У них были фотографии. Это разрушило бы все – карьеру Билли, Форда. Это погубило бы студию. Ты была искрометной личностью, моя дорогая, с самой первой минуты нашего знакомства. Я думал, ты сможешь помочь. И ты помогла, но я не считал правильным рассказывать тебе за Билли. – Холстед посмотрел на свои руки. – Я должен у тебя кое-что спросить, дорогая…

– Да? – Нора в последний раз затянулась. Она заметила сломанные ногти и застрявшую под ними грязь.

– Это ты его убила?

Нора развернулась.

– О чем ты говоришь? Ты же сказал, что он застрелился?

– Ну, все не так просто. Выстрел был, но кто его сделал… это предстоит выяснить. Пистолет находился в руке, но выглядело все слишком постановочно.

– Он был режиссером и маниакально относился к деталям. Билли поставил собственное самоубийство. – Нора ходила по комнате. – Что говорит полиция?

Мужчина покачал головой.

– Мы пока не обращались.

Она приподняла бровь.

– Что?

– Клинт позаботился о месте преступления. Мы вызовем полицию, когда от тебя уедем.

– Билли был жив, когда я видела его в последний раз. – Нору насторожил тот факт, что Клинт побывал на месте преступления. – Как ты узнал о его смерти?

– Мне поступил анонимный звонок.

– И ты не находишь это странным?

– Я думаю, что все в этой ситуации странно, Нора, но у меня теперь мертвый режиссер и незаконченная картина. Студия не может позволить себе скандал, как было с Уильямом Десмондом Тейлором[47] или Толстяком Арбаклом[48]. Мы этого не переживем.

Нора подошла к окну и отодвинула занавеску. Солнце уже светило на Голливудский бульвар.

– Ты уверен, – она кивнула в сторону двери, – что он не причастен?

– На что ты намекаешь?

– Я говорю о том, что Клинт может ломать, чтобы потом исправлять. Ты же видишь, насколько он мной одержим?

– Я нанял его на прошлой неделе, Нора. Ты же знаешь, что в каждой студии работает посредник. К сожалению, именно те качества, которые ты в нем ненавидишь, и делают его успешным. Он правда хорош.

Нора повернулась к Холстеду.

– Ты пожалеешь, что нанял его.

– Не сегодня, Нора.

Она снова повернулась к окну.

– Спасибо, Гарольд, что сообщил мне. А теперь мне нужно сделать приготовления к похоронам мужа.

Глава 21

Хелен Ламберт

Париж, 12 июня 2012 года

Меня разбудил Микки.

– Боже милостивый, ты весь полет проспала! У тебя слюни текли!

– Прости, – пробормотала я. – Я спала больше обычного.

Микки покачал головой.

– Ты называешь это сном, но на самом деле это было похоже на потерю сознания. В какой-то момент я подумал, что ты на тот свет отправилась!

И Микки не ошибался. С одной стороны, это был сон, но с другой – нечто потустороннее. Казалось, что энергия, которая старательно пыталась собрать меня воедино из Джульетты, Норы и собственно меня, нуждалась в том, чтобы я находилась без сознания. Очнувшись от последнего сна, я почувствовала странную привязанность к Норе Уилер. В ней отсутствовала уязвимость Джульетты. Нора выжила, и в следующие несколько дней мне понадобится ее сила. Хотя Билли определенно являлся Маршаном, Люк пока еще в снах не появлялся. Должна признать, что ждала увидеть его снова, хотя бы в этих грезах.

Наш поцелуй прошлой ночью сбил меня с толку, и я чувствовала вину за то, что солгала ему насчет рабочей поездки. Я придумала какое-то сумасшедшее интервью, которое собиралась провести с известным британским актером. Являлось ли безумием это тайное путешествие в Париж за кровью? Я не верила, что в реальной жизни существуют ведьмы и проклятия, и часть меня призывала вернуться в Вашингтон, чтобы жить своей жизнью, игнорируя Люка Варнера. Но как объяснить эти яркие жизни, которые всплывали в моей голове каждую ночь? У меня появилось обостренное чувство цвета: красный и нежно-синий у Норы, зеленый и васильково-голубой с позолотой у Джульетты. Я знала запах эвкалипта, хотя никогда и рядом с ним не стояла. Я помнила коричневые цветы на обоях в пансионе матери Норы в Акроне, которого больше не существовало. И звук морозилки, когда мать ее закрывала. И я всегда ненавидела запах гвоздики. Теперь, когда я вспомнила вонючую пасту, которую мать Джульетты нанесла на все ее тело, я поняла причину отвращения к этому запаху.

Реальность такова, что моя мать более ста лет назад сотворила заклинание в Шаллане, и теперь у меня оставалось меньше двух недель, чтобы остановить это безумие. В ином случае я снова перерожусь и буду продолжать повторять одни и те же ошибки, как в какой-то жуткой версии «Дня сурка». Был ли Роджер Ламберт человеком, с которым мне следовало связать жизнь, или просто актером? Слизняк, который попал в мою жизнь по ошибке, совершенной разгневанной женщиной? Судя по описанию Люка, роли, которые мы играли, напоминали игру на сцене. И, конечно же, одна из причин, по которой я не могла признаться себе в реальности происходящего, – это мать Сары, Джоанна. Если все это было правдой, то я невольно стала причиной ее смерти. Проклятие было опасным, и мне нужно было его остановить.

Пройдя таможенный контроль, мы с Микки сели на поезд, направляющийся из Хитроу в Лондон, после чего пересели на поезд на вокзале Сент-Панкрас. Даже проспав весь полет, я не чувствовала себя отдохнувшей.

– Ты что-то молчаливая. – Микки заказал бокал вина, хотя был только полдень.

– Я пытаюсь все это осмыслить.

– Ты не веришь в проклятие?

– А ты веришь? – Я скептически приподняла бровь. – Если нет, то почему ты здесь?

– Я здесь, потому что ты веришь. – Микки бросил на меня серьезный взгляд. – Обещай мне, Хелен: если все это случайность, в Вашингтоне ты как нормальный человек пойдешь к врачу и сделаешь МРТ. Боюсь, у тебя может быть опухоль мозга, как в фильме Джона Траволты, где он обретает сверхспособности.

– «Феномен»?

– Отличный фильм. – Он взбалтывал вино.

– У меня нет опухоли мозга, Микки.

– Надеюсь. Ты просто проклята. Как же я мог забыть.

– Думаю, я бы предпочла опухоль.

Мы приехали на Северный вокзал «Гар дю Нор» и решили переночевать в Париже. В Шаллан, где я начну поиски внучки Мишеля и Дельфины Бюссонов, Мариэль Фурнье, мы планировали отправиться первым утренним поездом. Мадам в настоящее время было семьдесят восемь лет, и она жила в центре Шаллана. Меня по-прежнему не отпускал тот факт, что Дельфина вышла замуж за Мишеля Бюссона. Неужели девушку заставили сочетаться с ним браком после того, как Джульетта уехала в Париж? Закрыв глаза, я увидела невинную девочку, у которой не получалось даже ведро с водой принести. Меня тошнило от одной только мысли, что она оказалась с этим чудовищем. Почему денег, которые Джульетта отправила домой, не хватило для ее безопасности?

На следующее утро в десять часов мы прибыли в Шаллан. Квартира Мариэль Фурнье находилась в одном из огромных зданий с большими открытыми фойе и лестницей. Мы с Микки постучали в дверь, но нам никто не открыл.

Соседка, которая как раз пришла из продуктового магазина, увидела, что мы стоим перед дверью, и бросила на нас подозрительный взгляд.

– Вы ищете мадам Фурнье?

– Да. – Услышав, что женщина говорит по-французски, я, в свою очередь, тоже перешла на прекрасный французский язык.

– Она больше здесь не живет. – Миниатюрная женщина пыталась открыть замок. Пальцем она опустила очки на переносицу. – Она переехала в дом престарелых в другой конец города.

– О… А у вас есть адрес? – Я начала рыться в сумке в поисках ручки.

– Вы ее родные? – Женщина явно настроилась защищаться.

Вопрос показался мне странным, и я выпрямилась.

– Да. Я ее внучатая племянница.

– О, – промолвила женщина. – Она никогда о вас не упоминала.

Я одарила ее улыбкой.

– Я приехала из Штатов, чтобы встретиться с ней лично.

Женщину, казалось, впечатлило последнее заявление, и лицо ее в одночасье смягчилось.

– Я решила, что вы парижанка. Вы говорите без акцента. Подождите, я дам вам адрес.

Отлично. Вплоть до прошлой недели я вообще не знала ни слова по-французски, но теперь заговорила как настоящая парижанка.

Женщина, Ив, не просто дала нам адрес. Она позвонила в дом престарелых и предупредила о приезде внучатой племянницы мадам Фурнье. А потом приготовила нам чудесный кофе.

Когда мы вышли из здания и направились по улице, Микки развернул карту, нарисованную Ив.

– И кто сказал, что французы негостеприимны?

– Она была очень дружелюбной, да? – Я смотрела в iPhone. В роуминге мне пришлось подключить какой-то сумасшедший тарифный план, чтобы получать сообщения Люка. Вот только Люк, как оказалось, их не оставил.

– Эй, я не знал, что ты говоришь по-французски! – изумился Микки. – Еще и без американского акцента.

– Опухоль, должно быть, парижских кровей.

Клянусь, я слышала, как он фыркнул.

– Значит, мы воткнем в мадам Фурнье булавку? – Микки продолжал изучать карту, пока мы поднимались на холм к новому комплексу. – У тебя же есть план, как взять кровь у этой бедной женщины?

– Я пока думаю, – отрезала я.

– Не злись, – отозвался Микки. – А вообще у тебя около пяти минут, чтобы придумать план.

Если бы дом престарелых Шаллана располагался в Америке, он бы точно находился в Топике. Все французское очарование потерялось в ту же минуту, как мы зашли в дверь. Казалось, все организации подобного типа во всем мире выглядят одинаково. Диваны цвета пыльной розы в стиле чиппендейл с цветочными подушками; низкие столики, покрытые толстым стеклянным протектором. Тихо играла французская версия песни «Close to you» группы Carpenters, в то время как ящики с папками скрипуче открывались и закрывались. При входе нам пришлось заполнить бумаги, и я сразу заметила, что французы были приверженцами подобных процедур. Приятная с расстояния консьержка с порога дала понять, что мы никуда не пойдем, пока она не проверит, правильно ли заполнены графы. В знак протеста Микки подписался как Лоренцо Ламас и вручил мне ручку, чтобы я проявила такой же творческий подход. Я подписалась как Дороти Хэмилл. Мы с Микки иногда делали так с нашими именными значками на конференциях, чтобы поиздеваться над остальными. Консьержка проверила, чтобы графы «nom»[49] и «visite»[50] были заполнены.

– Quatre gauche,[51]– объявила скучающая женщина, указывая в коридор.

– Что это значит?

– Четвертая комната слева.

В коридоре пахло мочой, кремом для лица и какой-то неаппетитной едой, которую я отдаленно опознала как морковь. Это была отвратительная комбинация запахов. Место, где умерла моя бабушка, пахло точно так же. Освежитель, которым пользовались сотрудники, чтобы скрыть запах мочи, в конечном итоге только усиливал его.

В четвертой комнате рядом с сидящей в кресле пожилой женщиной стояла медсестра. У дамы из левой руки брали кровь. Микки тотчас повернулся ко мне с диким взглядом.

– Заберем пробирку, – прошептал он под нос.

Я зашла в комнату, а Микки остался рядом с тележкой медсестры. Если она оставит каталку, уйдя в следующую комнату, то Микки запросто сможет стащить кровь мадам Фурнье. Я молча посмотрела на тележку медсестры, и Микки кивнул.

– Не облажайся, – прошептала я. – Забери правильную.

– Тащи свою задницу с опухолью в комнату к старушке, Дороти Хэмилл.

Я улыбнулась медсестре, которая подошла ко мне, снимая латексные перчатки.

– Вы родственница?

– Да. Я приехала из Соединенных Штатов. Занимаюсь генеалогией. – Я посмотрела на пузырек с кровью. – С бабушкой Мариэль все в порядке? Вы у нее кровь брали?

– У нее диабет, – объяснила она, – и некоторые проблемы с почками. Надеюсь, вы не собираетесь с ней разговаривать, потому что в последнее время ее слабоумие усилилось. Ей даже пришлось переехать сюда из квартиры. Бывает, что ей становится лучше, но… – она бросила взгляд на Мариэль Фурнье. – Сегодня, к сожалению, вам не повезло.

Я решила, что французские законы о конфиденциальности в области здравоохранения мягче, чем в США, потому что не могла поверить, что медсестра только что выложила мне всю информацию. Что-то здесь было странно. Потом я вспомнила, что Ив тоже была к нам слишком добра. Медсестра выглядела озадаченно, и тогда я поняла, что видела это выражение раньше – на лице сенатора Хиткоута, когда предложила рассказать о кандидатуре на пост вице-президента. У меня появилось предчувствие.

– У вас что-то на рубашке. – Я указала пальцем, решив начать с чего-то простого. – Я подержу пробирку, а вы отряхнитесь.

Микки стоял в дверях с распахнутыми от удивления глазами.

Медсестра без колебаний протянула мне пузырек и начала отряхиваться.

– О ужас, – пробормотала она. – Что это такое у меня на одежде?

– Не знаю. Похоже на грязь, – предположила я, указывая на идеально чистую белую пуговицу. – Вам лучше сразу ее смыть.

– Да-да, я так и сделаю, – выпалила женщина, спеша по коридору. – Merci.

Я с улыбкой ей помахала.

– Пора убираться, – торопил Микки. – Это было великолепно!

– Подожди, – попросила я.

Зайдя в палату Мариэль Фурнье, я увидела перед собой женщину. Она смотрела в окно. Мадам не была похожа ни на Дельфину, ни на Мишеля Бюссона. Я не знала, что именно хотела узнать, но женщина вдруг заметила меня и улыбнулась.

– Мадам Фурнье. – Я наклонилась. – Я ваша кровная родственница.

Доброе лицо женщины выглядело озадаченным, и я почувствовала укол вины за то, что делала.

– Вкусный суп, – с надеждой похвалила Мариэль.

– Да, – согласилась я. – Суп отменный! Можно вас спросить?

Женщина моргнула, но ничего не сказала.

– Это важно. Постарайтесь вспомнить, хорошо?

– Быстрее, – прошипел Микки, который стоял настороже.

Я протянула руку, чтобы заставить его замолчать, и он возмущенно скрестил руки. Тогда я снова повернулась к Мариэль и присела рядом.

Она посмотрела на мое лицо и прикоснулась к нему.

– Я видела тебя раньше.

Я покачала головой.

– Нет, вряд ли.

Мариэль Фурнье тоже покачала головой.

– Видела. Ты и есть та девушка с картины на чердаке. Она была покрыта старой тканью, и мне сказали не смотреть, но я подсмотрела. Она сгорела по краям. Это была ты. – Она задумалась на мгновение. – Но это ведь невозможно, правда?

Я вспомнила, как Мишель Бюссон взял с собой картину – первую версию Джульетты, которую горничная пыталась сжечь. Это была не самая последняя работа, а та, которую забрала мать.

– Oui, – возразила я. – C’est possible, Marielle.[52] Расскажите мне, что ваша мама говорила о детстве. Она была счастлива?

– О нет, – прошептала Мариэль. – У мамы было ужасное детство. Дед Мишель был настоящим ублюдком. – Женщина жестом пригласила меня подойти ближе. – Суп был замечательным. Мама любила суп.

– Дед Мишель плохо обходился с вашей бабушкой?

Мариэль смотрела вдаль, как будто пытаясь восстановить картинку в голове.

– Думаю, что да. – Она посмотрела на меня. – Но я уже ни в чем не уверена.

Я улыбнулась.

– Отдыхайте, Мариэль.

Сердце снова дрогнуло при мысли о несчастной Дельфине. Она была восхитительным ребенком. Заклинание, наложенное матерью Джульетты, разрушило жизни многих людей.

Я коснулась ее плеча и почувствовала тепло, исходящее от своей правой руки. Тогда я подняла руку и изучила ее, но она оказалась холодной на ощупь. Покачав головой, я все равно осторожно, вначале притронувшись одними пальцами, положила ладонь на плечо Мариэль. Женщина подняла глаза. Ее взгляд стал более пристальным.

– Кто ты? – осознанно спросила женщина.

– Это вопрос на миллион долларов, – засмеялась я.

– Ангел?

Я улыбнулась. Ангел, похоже, был самым далеким от истины ответом.

– Да. – Моя рука стала горячей, как будто я положила ее на открытое пламя. Чем дольше я держала, тем яснее становился взгляд старухи. Когда я не смогла больше выносить жжение, я убрала руку. – До свидания, Мариэль.

Выйдя из комнаты, я увидела, как она оглядывается, гадая, куда делась квартира.

– Нам пора, – позвал Микки. – Я уже думал, у нас произойдет семейное воссоединение.

– Ой, заткнись. – Я спрятала пробирку, когда мы выходили через парадную дверь. Мы шли медленно, как люди, которые не крали пузырек с кровью у старухи.

Как только мы вышли на улицу, Микки ускорил шаг.

– Мы как преступники!

– И тебе, я вижу, это нравится. Мне кажется, уже можно притормозить. За нами никто не идет.

Он притормозил.

– Что там произошло?

– Я не знаю.

– Не будь такой слащавой, Хелен.

– Кажется, моя опухоль мозга способна подчинять волю других… О, и лечить.

– В самом деле? – Микки прикоснулся ко лбу. – С тех пор как мы приземлились, у меня разболелась голова. Можешь вылечить?

Я посмотрела на друга.

– Сейчас выясним, права ли ты. – Микки приметил кафе.

Он взял меня за руку, как ребенка, попавшего в беду, и повел к входу.

– Закажи мне кофе со сливками и эту восхитительную выпечку. – Он указал на миндальный круассан.

С хмурым видом я постучала по стеклу и заказала два кофе с молоком. Пока женщина готовила, Микки шепнул у меня за спиной:

– А теперь скажи ей, что у тебя нет денег, но ты надеешься, что она нас угостит бесплатно.

– Pardon, mademoiselle. Je n’ai pas d’argent… mais… je voudrais un café au lait et croissant, s’il vous plaît[53].

Женщина посмотрела с таким облегчением, как будто давно ждала неплатежеспособного покупателя.

– Mais oui![54] – воскликнула она, протягивая выпечку, почти настаивая на том, чтобы я взяла.

– Мне уже это нравится! – вздохнул Микки.

– Что ж, у тебя всего две недели до моей смерти, так что наслаждайся. – Я протянула ему пакет с круассаном. – Что ты там говорил о МРТ?

– Только не нужно свои штучки на мне испытывать! – Пригрозив пальцем, он начал копаться в сумке. – Как думаешь, нам следует охладить пробирку?

– Нет, Микки, – ответила я. – Кровь нужна для проклятия, а не для переливания.

Я засунула завернутую в пузырчатую пленку пробирку в сумку.

– Микки, – обратилась я, – мы можем что-нибудь сделать? Я имею в виду… раз уж мы здесь.

Подойдя к стоянке такси возле поезда, я спросила водителя, местный ли он. Он сообщил, что всю жизнь прожил в Шаллане. Тогда я спросила, знает ли он, как добраться до Ла Гарнаша. Он кивнул, и вскоре мы покинули Шаллан, чтобы отправиться за город.

За сто лет окраины города заметно изменились, но по мере того как мы забирались все дальше в деревню, белокаменные дома, которые стояли там поколениями, начали напоминать то, что открывалось взгляду Джульетты. Дороги стали другими, как будто их прокладывали прямо по фермерским участкам. Я спросила водителя, знал ли он поместье Фонтеклоз, и тот кивнул.

– Я из Ла Гарнаша, – ответил он.

– Может, предложишь бесплатную поездку? – прошептал Микки.

Проигнорировав друга, я сосредоточилась на водителе.

– А вы, случаем, не знаете семью Бюссонов?

– Oui, – ответил водитель без всякого интереса. – Неприятные люди. В этой семье царит безумие.

Я подозревала, что он говорил больше, чем обычно, и бедняга понятия не имел, зачем это делал.

– Они жили недалеко от поместья Фонтеклоз, если я не ошибаюсь?

– Oui. Я точно знаю. Они продали дом, когда мне было около двадцати лет. – Он сделал паузу. – Сейчас мне шестьдесят.

– Мы можем доехать до дома Бюссонов? Я хочу на него взглянуть.

Мы быстро мчались через долины, спелую зелень и холмы цвета пшеницы. Когда водитель свернул направо, меня охватило непреодолимое чувство дежавю. На прошлой неделе я буквально жила в этом месте, только сейчас это был не сон. Все это было похоже на запечатленное воспоминание, немного напоминавшее «Зазеркалье». Я ходила по этим дорогам, когда от них столбом поднималась пыль. Мои ноги были грязными, а кожа сладковатой от детского пота и загорелой из-за того, что большую часть дня я бегала под солнцем.

Таксист проехал около полумили, после чего указал на дорогу, ведущую вниз с холма. Дом Бюссонов по-прежнему стоял на месте, поменяв лишь цвет краски. Передо мной находилось то самое крыльцо, где Мишель Бюссон схватил меня за руку и ущипнул. Я посмотрела на холм и увидела свой старый каменный дом. К моему удивлению, он остался без изменений.

– Вы можете нас подождать?

– Конечно! – кивнул водитель.

Как будто оказавшись в сказке, я вышла из такси и направилась вверх по холму к своему старому дому. Подойдя ближе, я заметила признаки жизни: на веревке висело белье, а к дороге тянулись линии электропередачи. По двору были разбросаны детские игрушки. Как только мы приблизились, до ушей донеслось знакомое кудахтанье кур. Я улыбнулась.

Микки шел рядом со мной.

– За нами потом не будет бежать какой-нибудь гневный француз с дробовиком?

– Нет, если я для начала с ним поговорю.

По правде говоря, мне нравилась моя новая сила, и мне было удобно с ней, как с любимой старой рубашкой. Из этого я сделала вывод, что дар получала не в первый раз.

Я увидела заросшее травой место и, расчистив его, обнаружила каменный колодец, к которому ежедневно ходила за водой. Инстинктивно я обернулась в поисках ведра. Дом находился в плохом состоянии; сельхозтехника и хлам валялись на траве беспорядочными кучами. Я знала точное место в пяти ярдах от колодца, где Мишель Бюссон и его друг схватили Джульетту и изнасиловали. Мне оставалось подняться только на один холм. Вот уже выглядывала крыша Маршана. При виде дома у меня перехватило дыхание. Подойдя к началу каменной стены, я прикоснулась к ней пальцами. Она была не такой высокой, какой я ее запомнила. Воспоминания и образы нахлынули на меня как кадры из старого домашнего видео. Не ключевые воспоминания, а весь поток: ноги на прохладных камнях, голос матери, мягкая ткань в мастерской Маршана и, конечно, сам художник. Калитка была открыта, и я заметила растение в разбитом горшке. Пройдя через двор, я оказалась в летней пустой студии. Почему-то именно эта деталь меня успокоила. Помещение должно было пустовать. Моего Огюста Маршана давно не было в живых.

Я сразу поняла, насколько непростым бывает время. Разве это естественно – становиться свидетелем столь радикальных перемен, вызванных временем? Люди должны жить в маленьких временных промежутках, а события – происходить с удобоваримыми интервалами. Видеть так много жизней и становиться свидетелем прогресса слишком неприятно и почти непостижимо. Это заставляет сомневаться в нашем значении в мире. А чувство значимости слишком уж важно для нашего выживания.

То, что я чувствовала, было неестественным. Я не должна была находиться в это время в этом месте. Джульетте не следовало видеть пластиковые игрушки и линии электропередачи. Но теперь все они оказались здесь.

Запах затхлых камней; легкий ветерок; звук его кисти, скребущей холст… Прилив чувств к Огюсту Маршану вернулся. Мне вспомнилось, как безумно Джульетта его любила.

– У тебя кровь из носа идет. – Микки снял рубашку, надетую поверх футболки, и передал ее мне. – Присядь.

– Нет, нужно уезжать, – возразила я. Вытерев нос тыльной стороной ладони, я почувствовала, что набираюсь сил. Мне нужно было заглянуть в свое прошлое.

Как я и рассчитывала, водитель нас ждал. Микки снова порадовался тому, что я «заколдовала» его, как современная Саманта Стивенс[55].

В Шаллане мы сели в поезд. Когда он тронулся в сторону Парижа, я поняла, что в последний раз наблюдала этот вид с пологими холмами и зелеными оттенками плодородных земель более ста лет назад. Это был последний раз, когда я видела отца, сестру и брата.

Микки молчал всю обратную дорогу, как будто понимал, насколько тяжелой для меня оказалась поездка. От этой ночи в Париже мы взяли все. Я обнаружила, что меня тянет к Латинскому кварталу, к бульвару Сен-Жермен. Микки не возражал. Поужинали мы в кафе в двух кварталах от старой квартиры. Когда я жила здесь, кафе выглядело совсем по-другому. За ужином я рассказала Микки историю Джульетты.

– Каково было жить в Париже сто лет назад?

– Грязно, но красочно. – Я улыбнулась. – Город вонял, но в то же время утопал в величайшей роскоши, которую я когда-либо видела.

– Ты жила здесь с ним.

Я покачала головой.

– Не так, как ты думаешь.

– Но ты его любила.

Отпив вина, я обдумала свой ответ.

– Не с самого начала. Я полюбила его позже. Когда я умирала, то была убеждена, что люблю его.

– А что теперь? – Он улыбнулся. – Я думаю, он тебе нравится.

Пока мы шли два квартала к старой квартире, я думала над словами Микки. Стоя под окном, я посмотрела на свой старый балкон. Все это напоминало возвращение в родной город, когда вы вдруг понимаете, что улицы больше не выглядят такими большими, как раньше. Все вокруг казалось меньше, тусклее. Взглянув на здание, я вспомнила страх и потерю контроля, которые испытала Джульетта по приезде в дом. Тогда она даже не ведала о соглашении, которое мать заключила с Люсьеном Варнье. Я пребывала в восторге от способности Джульетты слепо доверять словам матери, учитывая все произошедшее на кухне и травму, полученную после изнасилования Мишелем Бюссоном.

– Да, – согласилась я. – Он и правда мне нравится.

Произнеся эти слова, я поняла, что все эти жизни спустя я до сих пор не понимала, в чем заключалось соглашение с Варнье.

Микки сунул руки в карманы и внимательно наблюдал за мной.

– Хочешь сходить на Пон-Неф?

Я покачала головой. Пон-Неф был тем местом, которое, как я боялась, я уже не захочу увидеть никогда.

– Могу я сказать тебе кое-что? – Волосы Микки сияли в лунном свете.

– Конечно.

– Ты изменилась. Ты вроде бы та же, но при этом совершенно другая. От прежней Хелен не осталось и следа.

Я улыбнулась, точно зная, что он имеет в виду. Теперь я была Джульеттой, Норой и Хелен в одном лице.

Глава 22

Нора Уилер

Голливуд, 1934 год

Нора договорилась о похоронах Билли на кладбище Форест-Лоун, купив для него место в частном мавзолее. Его родители приехали к концу недели, и Нора позаботилась о том, чтобы они ни в чем не нуждались. У родителей оставалась лишь одна просьба, и она пришла к Норе в виде письма, доставленного в номер отеля «Рузвельт». Они попросили показать его дом, желая знать, где жил их сын. Нора встретила их в богато украшенном вестибюле, чтобы передать ключ и предоставить услуги одного из водителей студии «Монументал». Мать Билли посмотрела на роскошный потолок и крепко сжала сумочку.

– Зачем вы хотели нас видеть? – Отец Билли был невысоким, но жилистым мужчиной. Она не могла представить, чтобы он работал полную смену на сталелитейном заводе в Янгстауне.

– Билли очень нежно отзывался о вас обоих.

– Зато о вас он никогда не упоминал, – заметил отец. Это было вовсе не оскорбление, а факт.

– Я очень любила вашего сына, – призналась Нора, поправляя юбку.

Родители Билли переглянулись, но каждый из них боялся заговорить. Нора поняла, что разговаривать был в силах только отец.

– Мисс Уилер. – Он снял шляпу. – Мы знаем, кем был наш сын, поэтому я не очень понимаю, к чему вы клоните.

Нора побледнела.

– О чем вы…

– Да, образ жизни нашего сына причинял нам боль, но мы были в курсе его наклонностей.

– Я не знала! – выпалила Нора. – Когда я выходила замуж, он ничего не сказал.

– Мне жаль это слышать, – наконец-то заговорила мать Билли. – Вы кажетесь очень милой девушкой.

– Спасибо, – поблагодарила Нора. – Если я могу для вас что-нибудь сделать, пожалуйста, дайте мне знать.

Они кивнули, но больше ни о чем не просили и отклонили предложение о водителе.

В то время как дом возле «Голливуд-Боул» пустовал, Нора решила остановиться в «Рузвельте». Она находила утешение в шуме отеля, голосах, звуках дверей и тележек, которые катали по коридору.

Холстед уже бросился в бой и рассказал историю о самоубийстве. Полиция пыталась рассматривать другие версии, но Клинт, нужно отдать ему должное, проделал достойную работу, подчистив место преступления. А вскоре в копии сценария Билли обнаружилась предсмертная записка:

«Думаю, этому пора положить конец. Прости меня».

Нора решила, что записка, вероятно, касалась их брака. Билли часто оставлял заметки в сценариях, и, скорее всего, это были слова отрепетированной речи, которую он собирался произнести перед ней.

В день похорон Холстед заказал для Норы большую черную машину, и она не на шутку забеспокоилась, увидев Клинта в роли водителя. Теперь он постоянно приезжал в «Рузвельт», однако до нынешних пор не прикасался к ней и даже не намекал на что-то подобное. Нора обратилась к Холстеду, потребовав, чтобы ее оставили в покое, не упомянув, что вообще-то ей и так многим обязаны. Тот согласился, но Нора знала, что рано или поздно Клинт пересечет черту. Клинт всегда пересекал черту. Неужели он все еще верил, что Нора является его собственностью? Теперь, когда она стала звездой, он почувствовал себя одним из первых «инвесторов» и, несомненно, потребует свою долю. А без защитника в лице Билли Клинт, без доли сомнения, начнет над ней издеваться.

Неужели Клинт убил Билли из-за одержимости Норой? В конце концов, смерть Билли помогла Клинту стать незаменимым человеком для Гарольда Холстеда, а Нору сделала уязвимой. Все это не могло оказаться случайностью.

Усадив Нору на заднее сиденье, Клинт прыгнул на водительское кресло.

– Ты знаешь, куда едешь? – Нора выглянула в окно и поправила черное платье.

– Черт, да! Я знаю, куда еду. – Он проехал несколько кварталов по Сансет. Клинт часто ругался и ничего не мог с собой поделать. – Так как ты это сделала, куколка?

– Что сделала?

– Мужа прикончила. Знаешь, та сцена, которую я застал… это выглядело как настоящее место убийства. Мне потребовался гребаный час, чтобы это исправить.

– Я не убивала Билли. – Нора поправила черные очки. – Я любила его.

– А как насчет любовничка мужа? Может, это он убийца?

– Откуда мне знать?

– Ну конечно же, – рассмеялся Клинт.

– Пошел ты. Можешь проявить хоть каплю уважения? – Нора заметила, что над губой Клинта выступил пот. Учитывая жару, его рубашка вот-вот пропотеет насквозь.

У знака «стоп» Клинт развернулся и схватил Нору за руку.

– Думаешь, ты лучше меня?

Нора не стала тушеваться.

– Думаю, – отчеканила она.

– Я мог бы исправить положение, так что лучше тебе проявлять любезность.

Рука Норы по-прежнему была вывернута, что не могло не раздражать.

– Слушай внимательно. Если ты оставишь хоть одну отметину, Холстед не будет с тобой церемониться. Особенно сегодня. Будь умнее, Клинт!

Он улыбнулся и отпустил руку, поехав по бульвару Сансет после сигнала машины.

Поскольку родители Билли настояли на религиозной церемонии, отпевание проходило в испанской церкви Богоявления на Алтура-стрит. Нора выбрала церковь из-за названия, – посреди всего хаоса она наконец прозрела. Их с Билли брак не был настоящим, и теперь она это знала. Они оказались очередной иллюзией, созданной киностудией «Монументал», где режиссером выступил Билли, продюсером – Холстед, а главную роль сыграла Нора Уилер.

Тем не менее Нору мучило чувство вины – она помнила, что сказала Билли той ночью. Рэпп заплатил наивысшую цену за секрет, который был вынужден скрывать. Разве она не могла просто продолжить обман?

Нора настолько искренне переживала горе, что Луэлла Парсонс упомянула в статье, что во время похоронной процессии Инес Лондон и Гарольду Холстеду приходилось удерживать вдову в вертикальном положении. Форд Тремейн на похоронах отсутствовал. По официальным данным он находился в Мексике, хотя Нора знала, что это не так. Она слышала, что Тремейн находился в четырехдневном запое и был настолько пьян, что чуть не утонул в собственном бассейне.

В течение нескольких недель после смерти Билли овдовевшая Нора чувствовала сочувствие окружающих, но при этом по Голливуду ходили слухи, что она сама довела Билли до самоубийства. Презрение Форда Тремейна, как и его частые пьяные выходки, вызвали в прессе волну слухов. Кто-то даже заявил, что Тремейн был ее любовником. Нора подумала, что такое мог придумать только Холстед. Сплетни не приносили ничего хорошего. Киноверсию бродвейского шоу отменили из-за смерти Билли, оставив Нору без работы, – впервые с тех пор, как она приехала в Голливуд. Похороны мужа обошлись ей почти в четыре тысячи долларов. Хотя у нее по-прежнему был контракт и Нора очень сомневалась, что Холстед ее уволит, она знала, что в следующем году контракт не продлят. Зная, что ей придется сократить расходы, Нора выставила дом Билли на продажу, но, учитывая недавнюю историю, покупателей так и не нашлось. Норе посоветовали подождать и перепродать имущество Билли через год. Тогда она нехотя приняла предложение о продаже собственного дома. Следующим пунктом она продала свою машину, но отказалась продавать автомобиль Билли, в котором до сих пор ощущала его присутствие. Машина – единственное, что осталось у Норы после любимого мужа.

Спустя месяц после похорон на стойке регистрации отеля «Рузвельт» ей оставили приглашение.

Мистер Люк Варнер приглашает Вас в круиз выходного дня в честь дня рождения Лиллибет Дентон.

Начало: 24 июля 1935 года в 14.00

Место: Борт «Авроры», причал 12

Лонг-Бич, Калифорния

Вечеринка по случаю дня рождения является сюрпризом.

Это было то развлечение, в котором Нора так нуждалась, да еще и в компании любимой подруги, Лиллибет. Собрав чемоданы, она стояла в итальянском вестибюле «Рузвельта», ожидая машину, когда вдруг в дверях появился Клинт.

– Куда-то собралась?

– Собралась. В круиз на выходные, – спокойно ответила Нора. Вынув из сумочки сигарету, она поднесла ее к красным губам, зажгла и отвернулась.

– Однажды ты уже сбегала, – напомнил Клинт, не сводя с нее глаз. – Сейчас ты выглядишь иначе, но ты не так хороша, как думаешь.

– Господи, Клинт! Решил молодость вспомнить? – Нора выпустила дым в его сторону. – Я – чертова Нора Уилер. – Она боялась Клинта, но ей приходилось стоять на своем с той силой, которая пока еще оставалась.

– Я сам тебя отвезу.

– Незачем. Я вызвала машину.

– Я отправил водителя обратно. – Он взял багаж. – Сказал ему, что сам тебя отвезу.

Нора забеспокоилась. Она не хотела надолго оставаться с Клинтом в машине, но он вытолкнул ее за дверь на Голливудский бульвар, взяв с собой чемодан.

Клинт открыл переднюю пассажирскую дверь, но вместо этого Нора нырнула назад, как будто в такси.

– Садись уже, черт побери.

На светофоре Клинт нашел время, чтобы вынуть сигарету и прикурить.

– Знаешь, я искал тебя несколько месяцев. Я даже ездил в Акрон, думая, что ты вернулась к матери.

Мысль о его появлении в пансионе встревожила Нору, однако мать ни разу не упоминала о визите Клинта.

– Ты знал, что я хочу переехать. Я никогда этого не скрывала.

– Да, но уезжать посреди ночи… Ты ведь тайну хранила, да?

– Я просила тебя помочь. Ты говорил, что знаешь людей.

– Но ты сделала это за моей спиной. – Клинт покачал головой. – Ты выставила меня дураком. Потом я слышу, что ты снимаешься в кино и ты больше не Норма Вестерман, а Нора Уилер, – насмешливо протянул Клинт.

Машина ехала быстрее. Мужчина заметно злился и был весь напряжен.

– Я должен был сам убедиться. И что я вижу? У тебя замечательный парень! – Он рассмеялся. – Что ж, я смирился.

Они ехали слишком быстро, и Нора схватилась за дверную ручку.

– Ты съездишь в это маленькое путешествие, а когда вернешься, выйдешь за меня замуж.

– Это невозможно, Клинт. Я вдова. Нельзя так скоро выходить замуж.

– Думаешь, меня волнует твое чертово мнение? А?

Норе нужно было думать быстро.

– Тебя должно волновать. Холстеду предстоит продлить мой контракт. Ты работаешь на Холстеда, а я зарабатываю много денег. Я должна нравиться публике. Выйдя за тебя замуж, я не понравлюсь ей и поэтому не буду зарабатывать деньги.

– Ты не понимаешь? – Он выбросил сигарету в окно и свободной рукой потянулся назад, чтобы схватить ее за волосы и одним сильным рывком вытащить на переднее сиденье. – Ты всегда была и будешь моей. Ты поняла? – Все еще держа ее за голову, он кивнул ей. – Скажи!

Нора кивнула.

– Скажи!

– Да. Я твоя.

Он отпустил, и Нора, собравшись с силами, переместилась на пассажирскую сторону переднего сиденья.

– Поначалу мы можем не объявлять о помолвке, но я не стану больше гоняться за тобой по этой проклятой стране! Посмотри на себя. – Он разглядывал Нору. – Ты выглядишь как бродяга! Чертова шлюха! Я слышал, это он тебя такой сделал! Билли Рэпп…

Нора закрыла глаза.

– Ты даже некрасивая. – Он покачал головой. – Я вообще не знаю, почему к тебе прицепился! Наверное, я хороший парень. Ты вернешься домой и сотрешь это дерьмо со своего лица. Поняла?

Нора громко вздохнула, невзирая на опасность ситуации. Она ничего не могла с собой поделать – она слишком устала бегать от этого человека.

Клинт взбесился. Вены на шее набухли; лицо покраснело.

– Ты все еще считаешь себя лучше меня? – Он ударил ее по голове. – Я могу сделать так, чтобы ты погибла за его смерть, и ты знаешь об этом. Ты, глупая, тупая сука! – Он схватил Нору за голову и начал снова и снова бить об руль. – Разве ты не знаешь, что это я тебе помог? Это я инсценировал самоубийство! Если не выйдешь за меня, то будешь отвечать за его убийство и гнить в тюрьме! Ты меня поняла? – Он держал ее за волосы.

Она тихонько пробормотала:

– Ты убил его?

– Конечно, это я его убил, Норма. Ты моя! Почему ты этого не видишь? Ты тупая? – рассмеялся он. – Забавно, ведь мне и не нужно было убивать этого ублюдка. Он даже с тобой не спал! Все это было фарсом.

Взглянув на Нору, Клинт схватил ее за ногу. К счастью, на ней были брюки. Она вздрогнула, и Клинт, конечно же, принял это за желание.

– Хочешь съехать с дороги? Тебя возбуждает, что я убил твоего мужа?

– Нет! – отрезала Нора. – Мне нужно вовремя добраться до причала.

– Теперь я буду управлять твоей карьерой, – заявил Клинт, набираясь самообладания.

Нора закрыла глаза. Проехав еще несколько миль, они наконец-то прибыли в гавань, и Нора поспешно выбралась из машины. Не теряя времени, Клинт выскочил из машины и достал чемодан. Прижав Нору к автомобилю, он крепко ее поцеловал, положив руку на привычное место на шее.

– Ты, маленькая сучка, отправишься в это чертово путешествие, а потом вернешь свою задницу обратно и сделаешь так, как я говорю, иначе я прикончу тебя. Ты поняла?

С трудом дыша, Нора попыталась кивнуть.

– Проблемы? – раздался голос позади Клинта, и он инстинктивно отпустил Нору. С улыбкой Клинт повернулся к незваному гостю.

Перед ними стоял мужчина с волосами цвета карамели. Ожидая возле катера, он закурил сигарету.

– Нет проблем, – заверил Клинт. – Хозяйка характерная.

От одного слова «хозяйка» Нору чуть не стошнило. Она понимала, что ей снова придется бежать, иначе Клинт с ней расправится. Уезжать из Лос-Анджелеса и больше никогда не возвращаться.

– Нора Уилер? – Мужчина сделал два шага вперед, чтобы забрать чемодан.

– Да. – Она отошла от Клинта к мужчине.

– Мы вас ждали, – продолжил он и повернулся к Клинту: – Спасибо вам.

Нора знала, что Клинту было плевать на этого человека и уж тем более на его благодарность.

Стоящий перед ней незнакомец был очень красив – таких обычно любит камера. Он обладал широкими скулами, худощавым лицом, загорелой кожей и нежно-голубыми глазами. Он выглядел так, будто не раз участвовал в драках в баре. Что-то в нем успокаивало Нору.

– Не забудь, что я сказал тебе, Нора. – Клинт развернулся и сел в машину.

Мужчина помог Норе забраться на борт, где показался еще один человек в белой форме и с серебряным подносом.

– Я Люк Варнер. – Поставив чемодан, он протянул руку. – Это мой катер, «Аврора». У вас кровь. – Варнер указал на голову.

– О… – Нора, прикоснувшись к волосам, почувствовала большую шишку в том месте, куда Клинт ее ударил. – Кроме меня никого нет?

– Вы первая, – ответил Люк и сразу обратился к мужчине в белом: – Отнесите, пожалуйста, сумку мисс Уилер в ее каюту.

Затем Варнер направился к бару, налил полный бокал шампанского и вручил его Норе.

– Давайте выпьем. Я принесу вам лед и полотенце.

Норе это показалось хорошей идеей. Люк, выйдя из комнаты, вернулся с белым полотенцем, обернутым вокруг нескольких кубиков льда, и Нора приложила его к голове.

– За новые открытия!

Нора быстро допила шампанское, и Люк снова наполнил бокал.

– Этот мужчина… Он так же плох, как выглядит?

– Хуже.

Обойдя бар, Люк Варнер посмотрел на ее шею.

– Он оставил синяки.

Нора посмотрела в зеркало у двери. На шее проявились красные отпечатки ладоней. Норма смущенно закрыла глаза.

– Здесь вы в безопасности. Я вам обещаю.

Нора горько засмеялась.

– О, мистер Варнер. Боюсь, я нигде уже не буду в безопасности. – Она сделала еще один глоток шампанского.

– Хотите немного отдохнуть у себя в каюте?

– С радостью.

Варнер помог ей спуститься по лестнице.

– Я буду наверху, если понадоблюсь.

– Вы не могли бы позвать меня, когда прибудет Лиллибет?

– Конечно.

Каюта оказалась скромной, но очень удобной. В ней было окно, что позволяло любоваться просторами Тихого океана. Внезапно Нору накрыла волна сонливости, и она села на кровать, решив минутку передохнуть. Спустя миг веки потяжелели, и она клубком перекатилась на кровать.

* * *

Церковные колокола. Их было семь. Нора медленно просыпалась, привыкая к льющемуся в комнату свету. Что-то в окружающей обстановке казалось странным. Она села и огляделась. Нора не сомневалась, что оказалась в комнате, на суше. Сбитая с толку, девушка попыталась вспомнить последние события. Она отдыхала в каюте на борту «Авроры», где выпила несколько бокалов шампанского. Нора пощупала голову. Шишка никуда не исчезла. Она поняла, что лежит в кровати – большой кровати с балдахином и замысловатым прикроватным ковриком. Свет лился сквозь пару французских дверей. Каюта с этим местом и рядом не стояла. Взглянув на себя, Нора увидела шелковую сорочку вместо свитера и брюк, в которых поднялась на катер. Выскользнув из кровати, она направилась к окну, отдернула занавеску и с удивлением поняла, что находится на третьем этаже. Приоткрыв дверь, Нора вышла на балкон и посмотрела вниз на оживленную улицу. Это был не Голливуд. И даже не Америка. Она слышала, как люди смеялись и перекрикивались.

– Allez![56] – крикнул мужчина мальчишке.

Куда она попала?

Нора огляделась в поисках чемодана. Открыв шкаф, она обнаружила шесть платьев. Нора вытащила первый наряд – пудрово-синее платье до колен, которое, как она знала, идеально ей подходило. Второе платье было из шелка и бархата. Оно плотно облегало бедра и опускалось чуть ниже колен. Нора бросила взгляд на ярлыки. Все наряды были от лучших французских дизайнеров и идеально подходили ей по размеру. В изножье кровати лежал изумительный шелковый халат. Нора, поспешно накинув его на себя, открыла дверь в коридор. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Внизу парадной лестницы располагалось фойе с круглым столом и живыми цветами. Нора спустилась вниз, гадая, надевать ли ей туфли. В коридоре, открыв двустворчатые двери, она заглянула внутрь. Перед ней предстали рояль, книжный шкаф и мраморный камин. Первым делом Нора приблизилась к инструменту – что-то в нем казалось ей очень знакомым. Внезапно ее внимание привлекла висящая над камином картина. Стоя под ней, она с любопытством созерцала печальное выражение лица девушки.

– «Босоногая девочка».

Нора обернулась и увидела позади себя Люка Варнера, мужчину с «Авроры».

– Где я?

– В Париже. – Он спокойно вошел в комнату.

– В Париже? – Нора ощутила желание присесть. – Как я здесь очутилась?

– Я привез.

– Что? Как?

– Неважно.

– А мне это кажется важным.

– Поверь мне, Нора, – посмеялся Люк, – это – наименее важная часть истории.

– Мне нужно в Лос-Анджелес.

– Это неразумно. – Варнер облокотился на стул. На нем был серый свитер с V-образным вырезом, белая рубашка и черные брюки свободного кроя. – И ты сама это знаешь. Ты собиралась сбежать из Лос-Анджелеса после круиза.

– Откуда вам известно? – Она нахмурилась. – Дайте угадаю? Это не столь важно?

Варнер пожал плечами.

– Мне нельзя здесь оставаться.

– Почему нет? Это твой дом.

– Я не понимаю, мистер Варнер. Квартира прекрасная, я не спорю, но это не мой дом.

Он одарил ее доброй улыбкой.

– Можно просто Люк. Ты – моя гостья, Нора, и можешь оставаться здесь столько, сколько нужно. Этот мужчина, Клинт, больше тебя не найдет.

При упоминании его имени Нора побледнела.

Ошибочно приняв этот взгляд за голод, Люк потянулся к ней.

– Ты голодна? Я попрошу принести поесть.

– Я пока не знаю.

– Присядь. – Люк Варнер подошел и усадил ее на диван.

Нора взглянула на него с подозрением.

– Я ничего не понимаю.

Варнер сел рядом и коснулся ее руки.

– Здесь нечего понимать. Теперь ты в безопасности.

– Это место… – она рассматривала комнату с темными стенами и замысловатыми деревянными молдингами. – Мне оно кажется знакомым, хотя я понимаю, что это невозможно. Я никогда не бывала в Париже.

Люк начал говорить, но вдруг остановился.

– Пусть Мари принесет тебе что-нибудь перекусить?

Нора кивнула.

Люк вел себя так, будто ее только что госпитализировали. Он даже помог ей встать.

– Все будет хорошо. Я обещаю.

Нора улыбнулась.

Пока они шли по коридору, Нора восхищалась гроздьями гиацинтов. У нее кружилась голова от столь ярких зеленых и синих цветов.

– В чем дело? – встревожился Люк.

– Цветы…

Он бросил взгляд на гиацинты.

– Я их уберу.

– Нет-нет! – Она протянула руку. – Они прекрасны! Все дело в их цвете… От их насыщенной яркости мне становится нехорошо.

Держась за перила, Нора поднялась по лестнице в комнату. Наверху она нашла хлеб и сыр, которые принесла пожилая женщина по имени Мари.

Мари осталась, чтобы убедиться в том, что Нора хорошо поела. После ее ухода Нора уселась за туалетный столик и инстинктивно потянулась к среднему ящику, чтобы вытащить расческу. На уровне мышечной памяти она знала, что серебряная расческа окажется там, где и всегда была. Изучая ее, Нора нашла несколько длинных каштановых с рыжиной волосков. Сняв их с расчески, она внимательно их рассмотрела. Волосы были ей незнакомы и уж точно ей не принадлежали, ввиду того, что Нора Уилер была платиновой блондинкой. После еды она погрузилась в глубокий сон и на следующее утро проснулась в поту. Сон показался ей слишком ярким.

Ей снилась девушка по имени Джульетта, которую терзали очень схожие чувства. Ее обидел любовник, Огюст Маршан, а потом изнасиловал Мишель Бюссон. В конце ей пришло письмо с предложением работы у человека по имени Люсьен Варнье. В Париже.

Нора огляделась. В этой квартире.

Больше всего Нору поразила Джульетта – девушка с картины над камином. Во сне она позировала Огюсту Маршану, и он нарисовал этот портрет. Сама идея казалась полным безумием. Нора никак не могла быть другим человеком.

Расческа по-прежнему лежала рядом с кроватью, и Нора внимательно рассмотрела каштановые волосы. Это была расческа Джульетты.

Открыв двери, она почувствовала дуновение ветра. Эта улица. Джульетта хорошо ее знала.

Нора набрала горячую воду в ванну и лежала там до тех пор, пока вода не остыла, а тело не начало дрожать от холода. Тогда она поспешно натянула шелковую рубашку и широкие шерстяные брюки и спустилась по лестнице. Внизу она нашла Люка, который сидел за обеденным столом с газетой в руках.

Заметив Нору, он осторожно поднял глаза.

– Как самочувствие?

– Я в порядке.

– Кофе? – Он поднял чайник, чтобы налить немного в фарфоровую чашку с коралловыми полосками.

Нора кивнула.

Когда Люк протянул ей чашку, Нора добавила сливок и прикоснулась пальцами к узорам на стенках.

– Могу я задать вопрос?

– Конечно. – Варнер откинулся на спинку и сложил газету.

– Я не знаю, как спросить, чтобы не показаться сумасшедшей.

– Ну, ты хотя бы попробуй.

– Мне снятся странные сны. Я вижу девушку.

Он приподнял бровь, придав Норе смелости.

– Я – это она? – выпалила она с большим напором, чем репетировала. – Я знаю, это глупо, но… сны настолько реальны… и эта девушка на картине, которая висит на стене…

Люк опустил глаза.

– Что ж… эм-м… – запинался он. Казалось, он тоже репетировал речь, но никак не решался начать.

Его сомнения заинтриговали Нору, поэтому она надавила:

– Я права?

– Да, – прошептал он тоном побежденного.

– Но это ведь невозможно.

Варнер казался одновременно шокированным и взволнованным. С серьезным видом он сложил перед собой салфетку и встретился с ней взглядом.

– Как много тебе известно?

– Эта Джульетта позировала Огюсту Маршану. Это она изображена на картине, что висит над камином. – Нора указала на соседнюю комнату. – Это я.

Люк кивнул, но Нора не понимала, был ли это знак согласия.

– Эти сны. – Он снова откинулся на спинку. – Насколько они реальны?

– Очень реальны. Как будто мы с ней – одно целое. – Нора приподняла бровь. – Ты, кажется, удивлен?

– Просто это странно. Странно, что она тебе снится.

– Нет, – поправила Нора. – Я и есть Джульетта в этих снах. Я вижу все, что она делает, и чувствую то, что она чувствует.

– События развиваются в хронологическом порядке?

– Похоже, что так.

– Хм-м. – Люк постучал пальцами по столу.

– В чем дело?

– Все это очень странно.

– Почему? Насколько странно?

– У тебя не должно быть воспоминаний о Джульетте ЛаКомпт.

– Меня должно обеспокоить твое очевидное смущение?

– Нет. – Люк махнул рукой, однако Нору этот жест обеспокоил еще больше. Он явно что-то скрывал.

Нора надавила:

– Это сделала моя мать?

Похоже, Люк Варнер с чем-то смирился.

– Она была всего лишь une sorciиre mineure.

– Младшей ведьмой?

– Любительницей.

– В отличие от?

– В отличие от главной ведьмы.

– Неужели ведьмы существуют?

– Да, к твоему удивлению. – Люк приподнял бровь.

– А ты кто?

– Опекун.

– И что ты опекаешь?

– Проклятие твоей матери. Ты стала частью связующего проклятия.

Нора посмотрела на него.

– Звучит не очень здорово.

– Нет, все не так плохо, как кажется.

Наконец Нора села.

– Ты можешь начать сначала? Что такое связующее проклятие?

Люк Варнер добавил в кофе сливок и начал помешивать. Звонким колокольчиком ложечка ударялась о стенки красивой фарфоровой чашки.

– Ты уже видела… эм-м… то представление, которое устроила мать Джульетты?

– Сцену на кухне?

– Oui. Твоя мать выбрала странное проклятие. Либо она не понимала, что делала, либо хотела связать тебя с Огюстом Маршаном. Зная, что она гневалась на художника, я сомневаюсь, что она стала бы вас соединять навечно. Она, похоже, совершила ошибку неопытной ведьмы. Она хотела, чтобы он страдал вечно, но теперь страдаете вы оба. И теперь мы все застряли – ты, я и Огюст Маршан…

– Навечно.

– Верно.

– Это проклятие, которое она наложила. Оно убило ее?

– Пойдем со мной.

Люк Варнер поднялся и направился по коридору в свой кабинет, где открыл замок центрального ящика. Оттуда он достал кусок пергаментной бумаги и острый нож. Одним быстрым движением порезал себе предплечье, заливая бумагу лужицей крови. Нора вскрикнула, но сам Люк даже не вздрогнул. Спустя несколько минут бумага, казалось, впитала кровь и образовала слова.

– Это договор?

– Конечно. Мы же не варвары. Он создан на крови жертвы, поэтому и для чтения требуется кровь. Видишь ли, Нора, когда ведьма-любительница накладывает серьезное проклятие, выходящее за рамки ее компетенции, за ошибки приходится платить. Особенно когда она вызывает главного демона и особенно когда просит помощи опекуна.

Взглянув на руку Люка, Нора поняла, что рана уже зажила.

– Смертью?

– В этом случае – да. – Он надел очки и начал читать. – Видишь? ПРИЗЫВАЕМЫЙ имеет право требовать жертвоприношения вплоть до нематериальной сущности живого существа, вызвавшего проклятие… – Он остановился. – Проклятие продолжает действовать, но душа забирается в качестве платы.

– Так она знала об этом?

– Ну, она же не с церковным попом договаривалась, Нора. – Он сел на край стола, как какой-нибудь профессор. – Это соглашение с Альтаказуром – одним из изначальных демонов, причем из числа худших. Последствия, вероятно, оказались настолько ужасными, что она решила отдать ему жизнь. Либо это, либо она не сумела правильно прочитать заклинание. Однако тот факт, что она добавила опекуна, является доказательством, что она знала о собственной смерти и невозможности тебя защитить.

Нора вспомнила ярость матери, когда та поняла, что Джульетта беременна. Взглянула через плечо Люка на контракт, но ничего не поняла – тот был составлен на каком-то странном языке. Внизу находилось нечто, напоминающее печать из высохшей крови. Штамп почернел и резко контрастировал с почерком на бумаге, который до сих пор сиял багрянцем от свежей крови Люка.

– Это то, о чем я думаю?

– Твоя кровь.

Нора вспомнила видение, в котором мать Джульетты порезала девочку.

– А что насчет Билли?

– Ах да, – выдохнул Варнер. – Билли Рэпп и Огюст Маршан – одно и то же. Твоя бесконечная любовь к Маршану не может не изумлять. Проблема в том, что в первой жизни ты бы и так не осталась с Огюстом Маршаном. Жизнь должна была направить вас разными путями, однако у твоей матери появились другие планы. Случайно или нет, но теперь ты с ним связана. Навсегда. При этом вы никогда не сможете быть счастливы, потому что все это – неестественный ход событий. Мелкие ведьмы склонны все портить.

– Эй, ты сейчас говоришь о моей матери.

– Приношу извинения.

– А мы не можем просто разорвать контракт?

Люк нахмурился.

– Думаешь, все так просто? Ты и не догадываешься, с кем имеешь дело. – Он протянул ей бумагу. – Попробуй разорвать. Ну же.

Нора помнила имя демона, которое мать Джульетты выбрала в книге, и помнила, как он выглядел, проходя через дверь кухни. Она знала, с кем имела дело. Девушка взяла бумагу в руки и потянула, пытаясь разорвать, вот только лист оказался крепким как сталь. Когда она попыталась снова, то порезалась до крови.

– Ай!

– Можешь весь день пытаться. – Люк скрестил руки. – Только рассердишь демона.

– Что случилось с Билли? – Она вернула ему контракт.

Варнер, вздохнув, протянул ей носовой платок.

– Ты действительно хочешь знать?.. Конечно, ты хочешь. Это же Маршан… Ты хочешь знать о нем каждую деталь.

– Да, хочу.

– Так и быть. – Он пожал плечами. – Ты уже встречала меня в снах?

Нора покачала головой:

– Поль де Пасс прислал Джульетте приглашение от Люсьена Варнье. Полагаю, ты и есть этот Люсьен?

Люк вздохнул.

– Да, все верно. У вас с Маршаном не могло быть общей судьбы, но теперь вы связаны. Ты всегда будешь думать, что любишь его, хотя на самом деле это не так. Проклятие требует, чтобы каждый из вас играл свою роль. Прямо как в нынешней твоей профессии. Ваши отношения с Маршаном – или Билли, как ты его называешь на этот раз, – всегда портятся. Когда это происходит, ты зовешь меня. Так проклятие вступает в силу, и начинаются мои обязанности как твоего защитника.

– Потому что ты опекун?

– Верно.

– Но как я позвала тебя?

Люк кашлянул.

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Я хочу знать все.

– Все-все?

– Вы всегда так невыносимы, мистер Варнер? Разве вы не на меня работаете?

– Нет. Технически я нахожусь в распоряжении твоей матери.

– Вот не повезло. – Нора налила еще кофе. – Служить мелкой ведьме.

Люк улыбнулся.

– Ты даже представить не можешь. – Он склонил голову. – Все началось тогда, когда ты пожелала смерти Билли Рэппу.

– Ты убил его? – Нора поставила кофейник с бо́льшей силой, чем предполагала.

– Нет, – возразил Люк. – Технически это сделала ты. Я, конечно, приложил к этому руку, но только по твоей просьбе. Просьба о помощи всегда исходит от тебя.

Нора выглядела пораженной, но где-то в душе она всегда понимала, что виновата. Слова, которые она ему сказала…

– Я пожелала ему смерти.

Люк прочистил горло.

– Его застрелил Клинт, но он это сделал потому, что ты привела в действие цепь событий. И так будет всегда. Так устроено проклятие, Нора. Тебе не стоит себя винить, ведь ты не контролируешь действия. Все дело лишь в том, что ты связана с Маршаном.

– Это безумие. – Нора отодвинула стул.

– И все же ты знаешь, что я говорю правду. Мы можем без конца об этом говорить. Ты даже можешь убежать в свою комнату или прыгнуть… – он замолчал. – Но ты всегда будешь той, кем являешься и на каком-то подсознательном уровне знаешь это.

Нора изучала ковер под ногами, стараясь не смотреть на Люка.

– Я любила Билли Рэппа.

– Досадная привычка, – с горечью заметил Варнер. – Как я и сказал, таково действие проклятия.

– И я не могу это контролировать? Получается, я лишена свободной воли. Я не влюбляюсь в случайного незнакомца.

Люк покачал головой:

– Тебе не позволено.

– Но что, если бы семья Билли переехала в Африку? Что, если бы он никогда не оказался в Голливуде?

– Даже если бы Билли Рэпп решил отправиться вместе с сэром Эдмундом Хиллари на Эверест[57], ты бы пешком отправилась следом за ним. Вы связаны, Нора. Вы двое всегда найдете друг друга. Сама земля помогает облегчить вашу встречу.

– Но в этом нет никакого смысла.

– Совершенно верно, – вздохнул Варнье. – Благодари за это младшую ведьму и Альтаказура, демона, которого она вызвала. На самом деле именно он выполняет большую часть работы.

– Не думаю, что буду благодарить кого-либо из них.

Люк положил контракт обратно в ящик и вернулся в столовую. Словно по команде открылась дверь, и на пороге появилась Мари с тарелкой яиц. Когда они сели, Нора придвинула тарелку к себе и посмотрела на блюдо. Вместо яиц она взяла кусок тоста и стала намазывать его маслом и джемом. Что-то в этой столовой, тосте, Люке, Мари казалось очень знакомым.

Люк изучал ее лицо.

– Что? – Нора посмотрела на него, откусывая от сладкого бутерброда.

– Ничего, – голос Люка смягчился. Он протянул ей салфетку, заметив, что из обеих ноздрей девушки течет кровь. – Пойдем наверх.

Люк поднял Нору и понес вверх по лестнице, как в сцене из голливудского фильма.

В течение дня кровотечения повторялись, и Нора периодически теряла сознание. Когда она наконец-то пришла в себя, то обнаружила, что Мари плотно набила ей ноздри ватой. Люк сидел у кровати с озабоченным выражением лица.

– Ты выглядишь даже хуже меня, – заметила она.

– Я в этом не уверен. – Он встал со стула и сел рядом на большую кровать. – Мне жаль, Нора. Я слишком много тебе рассказал. – Он выглядел расстроенным, но что-то было не так. – Для тебя это все в новинку, и тебе нужно время, чтобы привыкнуть.

Люк поменял положение, и на мгновение Норе показалось, что он собирается подняться с кровати. Она ощутила удивительное чувство разочарования при мысли о том, что он выйдет из комнаты. Не имея для этого никаких оснований, она чувствовала себя в безопасности рядом с этим мужчиной. Варнер грустно улыбнулся, и Нора поняла по страдальческому выражению его лица, что между ним и Джульеттой происходило нечто большее, чем просто опека.

Норе потребовалось больше недели, чтобы оправиться от сильного носового кровотечения, и Люк больше не приходил к ней в комнату. По пути на завтрак она встретилась с ним у дверей.

– Если ты уходишь, возьми меня с собой.

Казалось, эта просьба его удивила.

– Я не уверен, что ты к этому готова. – Он надевал плащ.

– Нет, напротив, – настаивала девушка. – Прошу. Пожалуйста.

– На улице дождь, – предупредил он, поправляя пальто. – Захвати зонт.

Нора улыбнулась и взяла зонт с керамической подставки в коридоре.

– Полагаю, парижские зонтики ничем не отличаются от голливудских?

Париж с его мокрыми утренними улицами, кафе и книжными магазинами был именно таким, каким его описала Лиллибет Дентон. Черные машины и велосипеды мчались мимо Норы и Люка, пока они шли по оживленному бульвару Сен-Жермен. Латинский квартал являлся частью Парижа, но при этом обладал уникальным характером. Когда они проезжали Сорбонну, Нору поразила внушительная архитектура. Она слышала, как богатые завсегдатаи театра в Нью-Йорке говорили об отправке детей в Сорбонну на учебу, но до сих пор не понимала, в чем заключалась прелесть данного заведения. Обернувшись, она увидела выглядывающую верхушку Эйфелевой башни. Люк взял девушку под руку, и они перешли улицу, направляясь к месту, которое Нора приняла за Нотр-Дам. Снов она не видела уже целую неделю и не помнила этих улиц, хотя Джульетта, должно быть, проходила по ним сотни раз.

– Куда мы направляемся?

– Погулять, – ответил Люк. – Возьми меня под руку.

Все еще дрожа от потери крови, Нора подчинилась.

– Я не был здесь довольно долгое время, и мне никак не насытиться этим городом.

– И как давно ты здесь не был? Сколько недель? Или месяцев?

– Лет, – ответил он.

– Сколько?

– Слишком много.

– Насколько много?

Он остановился и повернулся, нежно положив руки ей на лицо.

– Дольше, чем хотел бы.

Люк Варнер пристально смотрел на Нору, и она заметила боль в его глазах.

– Прости. Просто у меня слишком много вопросов.

– Сны продолжаются?

Нора покачала головой.

– Наверное, это к лучшему. Тебе нужно время, чтобы смириться. Я не призываю тебя вспоминать дальше. У тебя от этих снов жуткие кровотечения.

– Тебе известна их причина?

– Не уверен. Могу я предложить тебе прогулку по улицам Парижа? Желательно в тишине.

С улыбкой Нора снова взяла Люка под руку. Ей показалось, что он тоже улыбается.

На следующее утро Нора проснулась вся мокрая. Вот только на сей раз это был вовсе не пот. Произошедшее больше напоминало возрождение, как если бы Венера вышла из раковины, но при этом кашляла и задыхалась. Неужели это вода? Нора вскочила с кровати и упала на пол. Ночная рубашка промокла насквозь. А пока она сидела на полу, отголоски снов и недостающая история жизни Джульетты накатывали на нее волнами. Из-за сильной дурноты Нору вырвало на сине-зеленый шелковый ковер.

У нее болели легкие, что было невозможно. Все это, казалось, не имело никакого смысла. Она приняла горячую ванну и просидела там почти час, а пока отмокала, в комнату зашла Мари и повесила в шкаф несколько платьев. Нора видела, как женщина заглянула в ванну, но не проронила ни слова. Она понимала, что в тот момент – с мокрыми волосами, темными кругами под глазами, искусанными губами – могла показаться Мари безумной.

Значит, Джульетта спрыгнула с моста Пон-Неф и утонула.

После нескольких попыток накраситься Нора наконец-то спустилась вниз. Она слышала щелчок дверного замка, поэтому знала, что Люка в квартире нет. Нора хотела побыть одна, потому и подождала, пока он уйдет. Наконец-то спустившись вниз, девушка решила рассмотреть главные комнаты. Все вокруг оставалось в том же состоянии, в котором было, когда она покинула дом в 1897 году. Все изменения, которые вносила жена Варнера, Лизетт, куда-то исчезли. В день своей смерти Джульетта видела, как рабочие приносили ткани и уносили стулья, чтобы сделать новую обивку. Но сейчас она видела те стулья, которые находились в доме до Лизетт. Единственным изменением стала новая картина Огюста Маршана с изображением Джульетты, которая висела вместо портрета Варнера. Подойдя к фортепиано, Нора прикоснулась пальцами к клавишам в том порядке, который, как она знала, должен был подарить идеальное звучание. Этот инструмент отличался от пианино в Беверли-Хиллз. Он принадлежал ей. Пальцы Норы двигались с такой гибкостью, о которой она даже не подозревала. Она будто воссоединилась с другом, даже с любовником. Закончив играть, Нора закрыла глаза и положила руки на пианино. Ощущая пальцами клавиши, девушка наконец-то поняла: она снова стала Джульеттой и снова была жива.

Инстинктивно Нора повернулась и увидела Люка, стоящего в фойе. Лицо Варнера было бледным. Он сделал несколько шагов в ее сторону.

Нора повернулась, сидя на банкетке у пианино.

– Ты видела сны?

Она серьезно кивнула.

– Опять Джульетта?

Взглянув на Люка Варнера, Нора почувствовала боль, которую испытывала Джульетта до того момента, как прыгнула в Сену. Он, должно быть, заметил это, потому что сделал еще один шаг, наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Джульетта, это ты?

Она обнаружила, что у нее больше не получается совладать с эмоциями. Слезы потекли по щекам, и девушка встала. Или это Люк ее поднял? Она не знала, но первое, что она сделала, – обняла его и нежно поцеловала в губы.

– Ты вернулась ко мне?

– Вернулась.

– Прости меня, Джульетта. – Он не выпускал ее лицо из ладоней. – Я ужасно себя повел.

Нора знала, что он имел в виду. Воспоминания и боль оказались настолько близки, как будто все произошло не сорок лет, а несколько часов назад. Насколько она знала, все это вполне могло произойти и вчера. Нора одновременно была и собой, и другим человеком. Она как будто набросила собственную плоть на скелет Джульетты. Она расширила опыт Джульетты, чем одновременно усилила и смягчила боль.

– Я любила тебя, и ты это знал. Как ты мог так поступить?

– Я тоже любил тебя, но боялся своих чувств. Я сомневался, что мы сможем быть вместе. Ты никогда не узнаешь, как мне было стыдно… – Нора заметила слезы в его глазах и напряженные желваки на скулах. Он пытался держаться.

– После моей смерти.

Люк закрыл глаза.

Нора притянула его к себе и поцеловала. За поцелуем последовали лестница, его комната, его кровать. Долгий день, переходящий в ночь и утро, как будто в попытках наверстать упущенное.

Глава 23

Нора Уилер

Париж, март 1940 года

Когда Нора свернула на Рю-дез-Эколь, в Париже царила зловещая тишина. Она привыкла видеть мешки с песком, пропавшие статуи, грузовики, выезжающие из города. Поскольку гордые парижане боялись, что их дома превратятся в руины, они начали упаковывать ценные вещи и укладывать их в грузовики, которые с осени 1938 года мчались на юг непрерывным потоком. Детей тоже не было. Парки опустели. Детей упаковывали, точно сокровища, и отправляли в Бургундию.

Те, кто остался в Париже, пристально следили за линией крепостей и баррикад, тянущейся с севера в Ла-Ферте до реки Рейн. Линия Мажино обещала сдержать немецкие войска. На всех званых обедах теперь обсуждали, выдержит ли она. Париж должен был выстоять – не только город, но и образ жизни. В Париже было что-то особенное, что нужно было защитить, поэтому горожане убирали вещи и укладывали один на другой мешки с песком, прислушиваясь к приближающимся звукам. За последний год количество званых ужинов заметно уменьшилось. Люди отказывались от приглашений, потому что «на короткое время» уезжали на юг или в Америку, чтобы увидеться с семьей. Но никто из них так и не возвращался. Тихое опустошение города стало молчаливым вотумом недоверия к широко разрекламированной линии Мажино.

Нора зашла в книжную лавку на улице Рю-дез-Эколь. Каждую неделю закрывалось все больше и больше магазинов, и для девушки стало привычным делом добраться до магазина лишь для того, чтобы обнаружить закрытые ставни. Тогда ей приходилось начинать поиски работающих магазинов, пусть даже в других районах. Когда к ней вернулись воспоминания о Джульетте, она гуляла по улицам, глядя в окна, восхищаясь переменами. А еще – долгое время стояла у Пон-Неф, пытаясь найти в себе смелость посмотреть вниз. Девушка, которая прыгнула в воду, казалась близка ей переживаниями, однако Нора прожила целую жизнь, полную собственных горьких моментов, оставивших на сердце неизгладимые следы.

Проходя мимо газетного киоска, Нора взглянула на обложку Le Figaro. Муссолини объявил, что присоединяется к Гитлеру, и британцам не удалось совершить воздушный налет на Зюльт. На прошлой неделе раздавали противогазы, но Нора почему-то сомневалась, что увидит эту новость в газете.

В отделе с англоязычной литературой она вдруг заметила Лиллибет Дентон. Точнее, это Лиллибет Дентон шпионила за Норой. И в этом заключалась вся проблема.

– Это вы? – раздался голос снизу.

Опустив голову, Нора заметила улыбку подруги. На мгновение на нее нахлынула радость, но счастье длилось недолго – безопасный мир, который Нора создала с Люком, в одночасье разрушился.

– Это же вы! А все твердили, что вы утонули! – Лиллибет закрыла лицо рукой и засмеялась. – Упоминалась какая-то вечеринка в мою честь на борту корабля, – продолжала она. – Вы знали об этом? Да я под дулом пистолета туда не поеду! Я думала, что это все чушь собачья.

Нора улыбнулась привычке подруги разрывать слова надвое. Чушь со…бачья. Нора скучала по ней и теперь понимала, насколько абсурдным казалось приглашение Лиллибет в круиз на день рождения в Лос-Анджелес. Если бы Нора не была настолько подавлена смертью Билли, она бы с большим вниманием отнеслась к приглашению.

– Что ж, я не умерла, как вы видите. – Нора обняла подругу.

– Да, но выглядело так, будто вы и правда в воду канули, – заметила Лиллибет, касаясь ее волос. – Я вас едва узнала!

– Это естественный цвет, – объяснила Нора. – Краску для волос достать все труднее.

– О, это верно, – согласилась Лиллибет. – Через два дня я отплываю в Штаты и надеюсь, что нас не потопят. – Женщина уставилась на Нору так, словно пыталась разглядеть каждую морщинку и каждую пору на ее лице. – Нора Уилер, что с вами случилось?

– О, Лиллибет… это долгая история. Меня спасли от очень плохого человека.

– Говорят, вы убили Билли. Я не верю в эту чушь.

– Нет, – заверила Нора. – Я не стреляла в Билли. – Свое утверждение она считала справедливым. Пусть здесь было замешано проклятие, но на спусковой крючок она не нажимала. Это сделал Клинт.

Клерк, похлопав Нору по плечу, сообщил, что перевод Эмиля Золя, который она искала, отсутствует. Нора улыбнулась и спросила, когда его можно ждать. Клерк поднял палец, чтобы проверить. Вернувшись к Лиллибет, Нора обнаружила, что бровь подруги приподнята.

– Вы очень хорошо владеете французским, – заметила та.

– Что ж, я живу здесь, – призналась Нора. – Париж прекрасен, как вы и говорили.

– Да, но у вас совсем нет американского акцента, – изумлялась женщина. – Как странно.

Нора знала, что должна была найти хоть какое-то объяснение, но как объяснить, что на самом деле она француженка из Шаллана, которая спрыгнула с моста Пон-Неф в конце прошлого века? Она не могла рассказать, что иногда, посещая Лувр, садилась перед картинами Огюста Маршана, чтобы посмотреть на саму себя – молодую девушку, которая позировала художнику почти сорок пять лет назад. Лиллибет вряд ли приняла бы правду, поскольку та казалась слишком безумной.

Подняв воротник плаща, Нора обеспокоилась тем, что Лиллибет привлекала к ней внимание. Страх быть найденной возник интуитивно. Внезапно она почувствовала покалывание, как тогда, когда начала играть на пианино в Беверли-Хиллз. Оно началось на кончике языка и разлилось по всему телу. Вспомнив Пон-Неф, когда какой-то мужчина пытался помочь Джульетте, Нора поняла, что будет дальше. Ее рот начал говорить слова, которые ей не принадлежали:

– Лиллибет. Вы никому не расскажете, что видели меня. Вы поняли? – Это была просьба, даже мольба, но Нора заметила странный эффект, который произвели ее слова.

Стоя на табурете, она тянулась за изданием «Собрание сочинений Шекспира». Лиллибет моргнула и склонила голову.

– Что?

– Вы забудете, что видели меня, – заявила Нора. – Ради вашего же блага. – Она думала о Клинте. Если Лиллибет начнет болтать всем подряд, что видела Нору живой, и Клинт об этом прознает, то ни девушка, ни Лиллибет не будут в безопасности. – Вы поняли, Лиллибет?

Лиллибет смотрела невыразительно, быстро моргая.

– Лиллибет?

Женщина, казалось, пошатнулась, и Нора потянулась, чтобы ее поймать.

– Простите, – прошептала Лиллибет. – Кажется, у меня кружится голова.

Она улыбнулась Норе, но это была странная улыбка – без прошлого, без признания.

– Вы, кажется, спасли меня, моя дорогая. Не могли бы вы найти стул? Мне нужно ненадолго присесть. Меня как будто пыльным мешком ударили.

– Так и есть, – согласилась Нора, проводя женщину к свободному креслу в секции французской драмы.

Лиллибет посмотрела на Нору и похлопала ее по руке.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарила она. – Посижу здесь минутку. Вы уходите? – Она указала на пальто Норы.

– Да. – Нора попятилась от Лиллибет. – С вами все будет в порядке?

– О да. – Женщина улыбнулась. – Как вас зовут, милая?

Без колебаний Нора ответила:

– Джульетта.

– Прекрасное имя, – сказала Лиллибет. – Шекспировское.

– Да, верно, – согласилась Нора. Она повернулась и оглянулась. – Прощайте, Лиллибет.

– До свидания, Джульетта.

Нора вышла из книжного магазина и быстро свернула за угол, уклонившись на два квартала. Затем она направилась на другую улицу, названия которой не знала, и та привела ее в безопасную квартиру. Лиллибет было за шестьдесят, поэтому Нора сомневалась, что женщина следует за ней, но рисковать все равно не стала. Ее огорчил тот факт, что пришлось солгать подруге, но она не могла поступить иначе. Дрожащими от адреналина руками Нора пыталась вставить ключ в замок. Она посмотрела на улицу, но увидела только разносчика газет.

Нора нашла Люка в библиотеке, где он оценивал новую картину.

– Меня видели. – Бросив плащ через диван, она встряхнула волосами, намокшими от тумана.

Люк не отрывался от груды книг, разбросанных по столу из красного дерева.

– Многие видят тебя, любовь моя.

Нора покачала головой.

– Нет, я хочу сказать, что меня узнали.

При этих словах Люк взглянул поверх очков.

– Кто?

– Лиллибет Дентон.

– Плохо, – заметил он и откинулся на спинку стула, скрестив перед собой руки. – Вы говорили?

– Знаешь, это было странно. – Нора подошла к столу и прислонилась. – Я была в книжном магазине. Она увидела меня и задала кучу вопросов. В основном она говорила о том, насколько же нужно быть глупым, чтобы поверить в историю о круизе в Лонг-Бич в честь ее дня рождения… – Нора бросила на Варнера резкий взгляд.

– И тем не менее ты клюнула, – заметил Варнер, пожав плечами. – Что было дальше?

– Дальше она прицепилась с вопросами о моем местонахождении и причинах столь прекрасного французского языка.

– Ты ей что-то рассказала?

– Например, что я родилась в 1870-х годах в Шаллане и покончила жизнь самоубийством, спрыгнув с моста Пон-Неф?

– Ну, для начала.

Нора одарила Варнера угрюмым взглядом.

– Странность заключалась не только в этом.

Отодвинув картину, Люк поднялся со стула.

– Я весь внимание. – говоря, он начал собирать вещи.

– Не думаю, что есть причина для бегства. – Нора остановила Люка. – Я приказала ей забыть о нашей встрече.

– И что она ответила?

– Она меня забыла. Совсем. Как будто мы никогда и не были знакомы. – Нора заплакала. – Если честно, мне стало неприятно видеть этот пустой взгляд, словно я стерла о себе всю память. Это было ужасно.

Варнер вернулся к столу и взглянул на аккуратную стопку бумаг.

– Я как раз хотел поговорить с тобой. – Он взял Le Figaro. – Похоже, нам все равно придется покинуть Париж. С присоединением Италии к Гитлеру мы окружены.

– Но куда мы поедем?

– Вернемся в Америку. Европа слишком нестабильна.

У Норы против воли вырвался стон – она так боялась возвращения в Америку.

– Нора, послушай меня.

– Я не хочу возвращаться в Голливуд.

– Я и не предлагаю жить там. – Варнер снова сел. – Америка – большая страна.

– И какие варианты? Нью-Йорк?

– Нет. – Люк улыбнулся. – Слишком большой город. К тому же Клинт хорошо знает Нью-Йорк.

При упоминании этого имени Нора вздрогнула. Хотя Париж стал прекрасным укрытием, ей так и не удалось сбежать от своего прошлого кошмара.

– Куда тогда? В Сан-Франциско? – она уселась на стол, свесив ноги.

– Теплее.

– О боже! Не Лас-Вегас случаем? Это кошмарное место!

– Нет, но еще теплее.

– С каждой минутой это звучит все ужаснее. Что осталось? Оклахома?

– Таос.

– Таос? Что такое Таос?

– Город в Нью-Мексико. Я нашел для нас фантастический маленький испанский домик. Огромный участок… уединение… Ты сможешь завести лошадей.

– Скажи мне, Люк, проявляла ли я когда-нибудь интерес к лошадям?

– Не совсем…

– Никогда, если быть точнее.

– Там собираются художники. Это отличное место, чтобы ненадолго спрятаться.

– Вижу, ты давно подумывал об отъезде.

– Ты злишься?

– Нет. – Нора пожала плечами. – Люк?

Варнер уселся в кресло напротив.

– Люк, почему Лиллибет сделала так, как я попросила? И это происходит не в первый раз. Джульетта точно так же убедила мужчину, который пытался помешать ей спрыгнуть с моста.

– Не знаю.

– Это ты сделал?

– Нет. Вероятно, ты унаследовала какие-то способности. – Варнер о чем-то глубоко задумался.

– В чем дело? Ты что-то недоговариваешь.

Лицо Люка выражало глубокую обеспокоенность.

– Возможно.

Он встал и занялся книжными полками, при этом все его действия выглядели слишком театрально. Он что-то обдумывал, но не хотел, чтобы она заметила.

Нора знала, что Варнер не даст ей прямого ответа. С того момента, когда у нее открылось сильное носовое кровотечение, он вообще перестал обсуждать сложившуюся ситуацию.

– Не хочешь рассказать? – спросила Нора, не желая пребывать в неведении.

– Это чистое предположение. Не хочу рассказывать, пока не узнаю наверняка.

– А я-то думала, ты все знаешь.

– Мне известно только то, что прописано в договоре, Нора. Ты сама его видела. – Он пожал плечами и засунул руки в карманы. – Твое влияние на Лиллибет там не описано.

Нора вздохнула. От его слов легче не стало.

* * *

В апреле 1940 года Люк Варнер и Нора Уилер прибыли в Нью-Йорк. В течение одного месяца нацисты прошли через линию Мажино в Бельгии и направились в сторону Парижа. Хотя Люк и Нора заперли свою квартиру, никто из них не знал наверняка, увидят ли они ее снова.

Кораблю потребовалось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы добраться до Нью-Йорка, потому что приходилось постоянно уклоняться от немецких торпед. По прибытии в Нью-Йорк Нора ощутила прилив странного счастья. В отличие от Парижа, изобилующего закрытыми ставнями, Нью-Йорк был живым и ярким. Америка как будто оставалась где-то вдали от страха и войны.

Люк и Нора сели на поезд до Чикаго. Уже в третий раз Нора следовала этим маршрутом, о чем прекрасно знала. Но хотя она и рада была вернуться в Штаты, ей также становилось не по себе при мысли о Билли и Клинте. Кроме того, сама идея жизни в пустыне не казалась Норе идеальной, пусть Люк и обещал, что это будет процветающее сообщество художников.

Массивная деревянная дверь вела в большое фойе, отделанное темным деревом. В коридоре стояла длинная скамейка. Нора поняла, что это была церковная скамья, и даже нашла вырезанные на дереве имена. Этот дом с белыми фактурными стенами и высокими потолками с темными балками как будто тосковал по людям, и Нора боялась, что он поглотит их двоих.

– Поль и Мари прибудут через несколько недель, – заверил Люк, будто прочитав ее мысли.

– Они уже выехали?

– Конечно. Они такие же, как я, – добавил Варнер, но не стал вдаваться в подробности.

Нора подозревала, что Поль и Мари имели много общего с Люком, поскольку видела их возле Варнера уже вторую жизнь. Тем не менее в их отношениях существовала некая иерархия, потому что они всегда работали на него.

Словно предчувствуя потенциальную скуку Норы, Люк купил рояль из красного дерева – «Стейнвей», модель «Д». До тех пор пока Джульетта не открыла Норе любовь к музыке, та в принципе не думала о фортепиано. Каждое жалкое пианино, которое она видела в пансионе матери или в церкви, было сломанным, с отколотыми, отсутствующими или запавшими клавишами. Джульетта, однако, думала о фортепиано, и это повлияло на мнение Норы. Она никогда не проверяла, правильно ли настроен инструмент. Вместо этого, чтобы уловить его индивидуальность, она просто начинала с густой фактуры «Tristesse» Шопена. Когда Нора вытащила банкетку и села, то сразу ощутила знакомый страх, что столь прекрасный внешне инструмент не будет иметь такого же совершенного качества звука и разочарует ухо. Зачастую бывало так, что пианино с самым лучшим звучанием выглядели довольно невзрачно.

Она взяла первые аккорды с большей силой, чем делала обычно. Этот инструмент обладал насыщенным звуком. Басовые клавиши звучали глубоко, сочно, четко. Ни одна из них не порождала фальшивых звуков. Нора по-прежнему удивлялась той красоте, какую по памяти создавали ее пальцы. Она изумлялась навыку, который развился в одночасье. Игра звучала поистине идеально.

Закончив с музыкой, Нора почувствовала чудесный аромат. С улыбкой она отодвинула банкетку от пианино и направилась по следам вкусного запаха. Девушка пока еще не считала этот дом своим (и не была уверена, что когда-либо будет считать), но это и не имело значения. Теперь в ее жизни появился Люк, и Нора узнала, что такое настоящее счастье.

На просторной кухне с висящими медными кастрюлями Люк готовил чили и чеснок для блюда из свинины. Кухня в пустыне очень напоминала кухню в загородном доме Джульетты.

– Нам нужно купить нормальную плиту. – Нора скрестила руки, глядя на Варнера. – Я даже не знала, что ты готовишь.

– Ты просто никогда не видела меня за этим занятием.

– Верно, – признала она. – Обычно ты заказывал блюда, но не создавал их сам.

Люк усмехнулся.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Не сомневаюсь, – подтвердила она. – Но у меня впереди целая жизнь, чтобы узнать тебя.

С тревожной улыбкой он вернулся к своей работе.

– В городе начали показывать новый фильм с Фордом Тремейном. Ты знал?

Люк оторвался от нарезки картошки.

– Понятия не имел.

– Я бы хотела сходить. – Она обошла плиту и помешала еду в сковороде. – Пускай он и сволочь.

– Ты скучаешь?

– По съемкам?

Варнер кивнул.

– Боюсь, что да. Немного. – Нора пожала плечами.

Люк отодвинул картошку и подошел ближе, притягивая ее к себе.

– Мне жаль.

Она попыталась отпрянуть, но он притянул ее ближе.

– Я знаю, что тебе жаль, – с улыбкой промолвила Нора. – Но есть и другие вещи, которые могут меня осчастливить. – Она подошла к шкафу, вытащила небольшую стопку тарелок и начала накрывать на стол.

– Например? – настороженно спросил Люк. – Тебе нельзя выступать. Это неразумно. Даже игра в местном театре – слишком рискованное занятие. Нельзя, чтобы тебя узнали. Все должны думать, что Нора Уилер погибла. Или ты забыла, что некоторые обвиняют тебя в смерти Билли Рэппа?

– Я говорю не о театре. – Она подошла к ящику со столовым серебром и со звонким лязганьем вытащила ножи и вилки. – О детях. Этот дом слишком велик… слишком пуст. Время сейчас, как никогда, идеальное.

Лицо Люка в одночасье изменилось.

– Нет, Нора, это не самая хорошая идея.

– Почему нет? – Она посмотрела ему в глаза, ощутив острый укол страха. – Мы любим друг друга. Здесь меня никто не ищет. Здесь мы можем быть счастливы.

– Мы уже счастливы. Ты и я. Вдвоем.

– Но что, если я хочу, чтобы нас стало больше, чем двое?

Выдохнув, Люк запустил пальцы в волосы. Всем своим видом он напоминал ей человека на тонущей лодке.

– Все не так просто.

– Почему? – Норе казалось, что она вот-вот упадет в обморок. – Что ты недоговариваешь?

Заметно нервничая, Люк устроился у раковины, скрестив руки.

– Я обещал, что на этот раз скажу тебе правду, как бы больно она ни звучала.

– Да? – Подойдя к столу, она высыпала столовое серебро, а затем, собравшись с силами, повернулась к Люку.

Он буквально поморщился.

– У тебя никогда не будет детей, Нора. – Варнер подошел к столу и взял ее за руку, но Нора быстро отошла. – Прости.

– О, – промолвила Нора, опускаясь на стул. – О…

Варнер наклонился к ней.

– Милая, я бы отдал все, чтобы подарить тебе это, но…

– Значит, я никогда не стану нормальной? – перебила Нора.

Взгляд ее стал холодным. Она вспомнила сцену в Шаллане на кухне, ночную рубашку Джульетты, залитую кровью, и ее мать, говорящую о ребенке Маршана, которого больше не было. Беременная жена Маршана тоже погибла, а вместе с ней и их ребенок.

Люк взял руки Норы в свои.

– Я пытаюсь, Нора. Пытаюсь сделать твою жизнь нормальной, насколько это возможно.

Она покачала головой:

– Это не твоя вина, Люк. Все это не твоя вина.

Осенью 1940 года Люк открыл картинную галерею недалеко от «Таос Плазы». Хотя город по-прежнему состоял из грунтовой дороги с несколькими магазинами, Варнер начал продавать работы местных художников. Каждую неделю Нора в одиночестве отправлялась в город и смотрела фильм. Фильмы 30-х годов постоянно менялись, и новые имена актеров она больше не знала. Спустя несколько лет Нора больше не могла представить себя на экране. Тот факт, что ее сверстники тоже не появлялись в фильмах, немного успокаивал. Студия «Монументал» закрылась в 1939 году, вскоре после того, как Гарольд Холстед скончался от внезапного сердечного приступа, так и не оправившись от смерти главного режиссера и исчезновения его жены. Нора не знала, куда подевался Клинт, и перестала искать его в каждом прохожем.

Теперь она носила ботинки на меху. Спадающие до плеч волосы снова обрели рыжий цвет, и Нора начала убирать их в шиньон. Никто бы никогда не заподозрил, что когда-то эта молодая женщина была актрисой Норой Уилер.

Именно во время просмотра «Ребекки» в «Саус-Сайд Плазе» ее сразила музыка. Прибежав домой, Нора первым делом уселась за пианино, и из нее хлынул поток нот. Она никогда раньше не думала о том, чтобы стать композитором. Ей нравилось играть чужие произведения, что становилось все труднее, но при этом собственная работа, собственный голос неумолимо ускользали.

Отправившись в Альбукерке, Нора нашла музыкальный магазин и купила нотные листы. Совсем скоро, сидя за фортепиано, она начала собирать свою первую, а затем и вторую композицию. В последующие четыре года Нора создала двадцать восемь музыкальных произведений.

22 июня 1944 года она проснулась и обнаружила, что Люк приготовил яйца по-испански – ее любимое блюдо. Хотя Варнер каждое утро готовил завтрак, в кровать он принес его впервые.

– Чем я заслужила такие почести?

– Сегодня у тебя день рождения.

– Тридцать четыре года! – простонала Нора. – А я-то надеялась, что ты забыл.

– Нет, к сожалению. – Он скользнул в кровать и уложил ей волосы, что всегда ей очень нравилось. – Мы хорошо справились, да?

Нора засмеялась, почти фыркнула, ставя перед собой поднос и любуясь цветком, который Варнер положил рядом.

– Что это на тебя сегодня нашло, черт возьми?

– Просто спрашиваю. – Люк опустился на подушку рядом, наблюдая за Норой. – Мы счастливы, правда же? Несмотря на все трудности.

Нора взяла нож и вилку и принялась резать яйца-пашот.

– Ты прав. Мы очень счастливы. – Она улыбнулась. – Лучше и быть не может.

Его лицо омрачилось, а на глаза навернулись слезы.

Она протянула руку и коснулась его щеки.

– В чем дело?

Люк покачал головой, долго изучая ее лицо.

– Ничего. Все в порядке.

– Я не могу завтракать, когда ты плачешь. – Нора засмеялась и протянула руку, прикрыв его глаза.

Поев, Нора проводила Люка до его галереи, после чего собиралась отправиться за партитурой из «Сказок Гофмана» Оффенбаха. Она ждала несколько месяцев, чтобы получить ее из Монреаля, но неожиданно получила записку о прибытии партитуры в магазин. Она планировала сходить и выкупить заказ, однако Люк настаивал, чтобы они провели день вместе.

Он вешал картину, когда Нора посмотрела в окно на площадь и заметила вывеску, рекламирующую новый фильм. «Иди своим путем» – мюзикл, главную роль в котором играл Бинг Кросби[58]. Нора очень хотела его посмотреть.

– Я схожу за билетами на вечер! – крикнула она Люку, возясь с сумочкой.

Нора планировала купить билеты, а заодно забежать в музыкальный магазин за партитурой. Все вместе не заняло бы много времени.

Люк вроде бы что-то крикнул в ответ, что-то вроде «не ходи», однако Нора нашла это смешным. С улыбкой она шла к театру, любуясь буквами в имени Бинга Кросби, когда грузовик ударил ее с такой силой, что отшвырнул футов на десять в парк. Спустя минуту имя Бинга Кросби то появлялось, то вновь исчезало перед ее глазами. Но Нора видела только его лицо и слышала только его голос:

– Просто лежи. Не пытайся встать.

Она коснулась головы.

– Больно. – Сбивший ее грузовик врезался в статую, его смятый капот дымился.

Как странно, что она не услышала и не увидела приближения машины.

Люк притянул Нору к себе.

– Все хорошо.

– Забавно, – промолвила она, обмякнув в его руках. – А мне кажется, что все плохо.

– Все будет хорошо. – Сидя на земле, он укачивал ее, как ребенка. – Все будет хорошо.

Люк Варнер еще очень долго не выпускал девушку из своих объятий. Даже после того, как она замолчала. Даже после того, как она перестала дышать. Даже после того, как она начала холодеть.

Глава 24

Хелен Ламберт

Вашингтон, округ Колумбия, 14 июня 2012 года

Я приземлилась в аэропорту Даллеса во второй половине дня, и хотя мне было комфортно с Микки, я знала, что по прибытии в свою квартиру первым делом позвоню Люку. Я спрятала пробирку с кровью в своей косметичке, и она без проблем прошла проверку безопасности. Теперь я завернула ее в носок и заперла в сейфе.

Меня трясло не только после поездки в Париж, которая вскрыла многие старые раны, но и от известий о кончине Норы, вернее моей собственной. Хотя я не могла признаться Люку в том, что ездила в Париж, история Норы ответила на многие мои вопросы о жизни, в особенности о моей неспособности иметь детей.

Поставив чемодан в фойе, не забыв снять с него бирку аэропорта «Шарль де Голль», я решила стоять на своем и утверждать, что прибыла из Лондона. Поспешно набрала номер Люка, который находился среди избранных телефонных номеров на быстром наборе. Разговор оказался кратким:

– Можешь приехать?

– Когда?

– Сейчас.

– Да.

Пока он добирался до моей квартиры, у меня появилась возможность принять душ. Кровь из носа больше не шла, и я решила, что на этом с кровотечениями покончено. С каждой историей жизни я чувствовала, что становлюсь сильнее. Мои кровотечения отличались от приступов Норы.

Я наливала себе бокал вина, когда в дверь постучали.

История Норы оказалась для меня настолько болезненной, что при виде Люка я тотчас разрыдалась. Бедняга даже не успел переступить порог дома, как уже оказался в полном хаосе. Он обнимал меня, стоя в фойе, и постоянно твердил, что ему очень жаль. Он отличался от прежних версий себя: от строгого пальто и бороды Варнье Джульетты до кардигана и волнистых волос Варнера Норы и до нынешней версии в кожаной куртке, джинсах, с более короткими и колючими волосами. Я не представляла, сколько раз ему приходилось головокружительно объяснять мне и складывать воедино, кем я являюсь и кто он по отношению ко мне. Мне пришло в голову, что Люка, должно быть, это уже раздражает, но тем не менее он не выпускал меня из объятий. Самым романтичным в этих моментах стали тишина и ощущение его дыхания. А затем я отпрянула, чтобы поцеловать Люка Варнера.

Что-то в моем поцелуе заставило его глаза исследовать мое лицо.

– Нора?

– Мне очень жаль, Люк. – Я кивнула. Теперь я поняла, почему она была особенной. У них была полноценная совместная жизнь.

Точно оголодав друг по другу, мы начали двигаться в сторону спальни. Я стягивала его куртку, одновременно снимая свой свитер. Я знала его тело из своих снов, знала его глазами Норы, что было немного странно, потому что она была мной и не мной одновременно. Я вспомнила, как во сне почувствовала укол ревности по отношению к Норе. Я не была в точности ею или Джульеттой, имела собственную жизнь, наполненную разными переживаниями… любовниками… мужем. Я была другой женщиной. А Люк был другим мужчиной.

Несколько часов спустя мы ели тайскую еду из красных пластиковых тарелок, сидя на полу в гостиной за журнальным столиком. Вытянув ноги, я подцепила острый кусочек баклажана.

– Почему ты не признался Норе в том, что произойдет в ее день рождения?

Люк прислонился к дивану.

– Я не мог так поступить. Она хотела нормальной жизни. Ты сама знаешь, какие разочарования она пережила… Билли… Клинт…

– Дети. – Я покачала головой. – Тебе известно, сколько курсов лечения от бесплодия я прошла?

– Мне очень жаль, Хелен.

– Никто не смог понять, что со мной не так.

– И они никогда не поймут. Боюсь, ты просто не похожа на нормального человека с нормальными проблемами фертильности. Это проклятие, а не медицинская загадка. Ты носила ребенка Маршана, но твоя мать избавилась от него, тем самым лишив тебя возможности иметь детей в других жизнях: от Маршана, Билли, и Роджера тоже.

– Потому что я живу в связующем проклятии. – Только в тот момент я полностью усвоила, что произошло со мной за последние несколько недель. А потом меня сразила другая правда. – Я действительно умру?

Люк заглянул мне в глаза.

– Молчание – знак согласия.

Он кивнул.

– Что за ерунда! – выпалила я. – Не могу представить, чтобы моя мать – то есть моя нынешняя мать – наложила какое-то заклинание, потому что Райан Гарнер трахнул меня на заднем сиденье родительского «Бьюика» на выпускном вечере.

– Времена нынче другие, Хелен, – заметил он. – В Шаллане тебя и твою семью за это заклеймили бы позором.

– А в чем смысл? Уничтожить семью мужчины, убив его беременную жену и ребенка, и заставить шестнадцатилетнюю дочь совершить демонический выкидыш, а потом погрузить их обоих в адскую вечность… Это уж слишком даже для тысяча восемьсот девяносто пятого года.

– Думаю, твоя мать многое в тебе видела, и это ее напугало.

– Ты что-то недоговариваешь.

– Я рассказываю все, что знаю о проклятии, Хелен.

– Сколько еще должны страдать двое – нет, трое – людей? Не говоря уже о невинных, вроде матери Сары, жены Огюста Маршана. Они не имели к этому проклятию никакого отношения, но умерли по его вине.

Я изучала лицо Люка, линии его скул, пытаясь понять, смогла бы перенести на бумагу его эскиз. У него был небольшой «вдовий козырек», морщинки на лбу, мужской нос и седеющая щетина.

– Не вини себя. Это не подвластно твоему контролю.

– Но ты можешь это контролировать.

– Нет, Хелен, не могу. Я не всесилен.

– Значит, ты готов продолжать? Вечность? – Я знала, что он не хотел отвечать; он всегда уклонялся от ответа.

– Да. Я готов.

– Вечность – это долго, Люк.

Он коснулся моих волос.

– Я знаю.

– Ты когда-нибудь был смертным?

– Да.

– Когда?

– Не так давно.

– Пять лет назад или в тысяча пятьсот девяносто пятом?

– Думаю, в восемнадцатом веке.

– Думаешь?

– Честно говоря, Рыжик, я не знаю. Я лишился воспоминаний, но, так сказать, зарабатываю их на каждом дежурстве.

– Со мной?

Он кивнул.

– Удобно. – Я посчитала, что отсутствие воспоминаний – полная противоположность моей жизни, ведь я вмещала несколько пережитых историй в одно тело. – Как это возможно?

– В этом состоит суть наказания: знать, что тебя наказали, но не ведать причину. Предполагается, что страдания будут сильнее в отсутствие контекста. Я просто выполняю приказы.

Об этом мне рассказывал Малик. Я не до конца осознавала, что сделал Люк, когда оказался на службе у демона.

– Наказание за что?

– В реальной жизни я был опрометчив, поэтому теперь вынужден ждать и смотреть, как ты любишь кого-то снова и снова. Мой ад – это ожидание и наблюдение. На самом деле это совершенное по своей форме наказание – видеть, как ты снова и снова преследуешь различные версии Огюста Маршана, даже после того, как мы прожили чудесную совместную жизнь.

– Что же ты натворил в восемнадцатом веке? Украл буханку хлеба?

– Убил мужчину из-за женщины, которая меня не любила. Это я знаю наверняка.

Он облокотился на журнальный столик, поставил мою тарелку поверх своей, а затем притянул меня к себе на пол.

– Я много размышлял об этом и думаю, что это и есть мое наказание. В конечном счете, когда я верну все воспоминания и осознаю свое преступление, мне представится выбор: вернуться смертным или остаться демоном.

– Легкий выбор.

– Думаешь? – Он посмеялся. – Ты слишком в себе уверена, Хелен. Никто не выбирает становиться смертным. Сила демона слишком пьянящая. К тому времени, как я верну свою сущность, я уже слишком долго пробуду человеком. – Он посмотрел на собственное тело. – Никто не ставит смертность выше этой силы. Никто.

– А ты, может быть, сделаешь другой выбор. – Меня опечалила мысль о том, что он выберет нечто настолько темное. Глубоко вздохнув, я попыталась изменить тему разговора. – Что со мной случится? Как я умру? – Я заметила, что он был готов к эзотерическим беседам, поэтому воспользовалась возможностью.

– Смерть никогда не бывает одинаковой, – ответил Люк. – Она может случиться тихо и мирно в постели, а может стать последствием… несчастного случая, как было с Норой. Здесь нет установленного шаблона. Но при этом я всегда буду рядом.

– Как с Норой.

Он кивнул.

– Я думал о том, чтобы поехать куда-нибудь… например, в Тулум… на Барбадос… и просто провести время вместе. Куда угодно, где есть вода. – Он грустно улыбнулся.

Мысль о том, что конец моего пути близок, настолько меня расстроила, что я начала всхлипывать.

Люк очень долго не выпускал меня из объятий.

– Не хочу на пляж, – заявила я. – Меня точно акула съест.

Я вспомнила глупую игру, в которую играла с Роджером. Ты бы предпочел умереть на гильотине или утонуть? Быть съеденным медведем или акулой?

Только вот я вообще не хотела умирать меньше чем через две недели. Я была настроена отыскать способ снять это проклятие.

Мы с Люком не выходили из квартиры весь следующий день. На кухне скопились коробки и пакеты от еды навынос. Когда Люк на несколько часов отправился домой, на моем телефоне оказалось около двенадцати пропущенных звонков от Микки. Малик наконец-то перезвонил и передал через Микки, что встреча состоится завтра в полдень в магазине его кузена в Джорджтауне.

Когда я поставила сосуд с кровью на стол, Малик выглядел впечатленным.

– Если что, я говорил ей, что пробирку нужно хранить в холодильнике, – услужливо заметил Микки.

Малик рассмеялся. Он открыл пузырек с кровью, капнул мне на руку и потер ладонь. Затем он снова изучил руку и впал в транс, закатив глаза. Несколько минут спустя он очнулся, но выглядел совершенно ошеломленным, как будто внезапно опьянел.

– Кровь правильная. Но мне нужно кое-что еще. От него.

– От кого?

– От второй стороны в вашем проклятии. От исходного объекта.

– Огюст Маршан? Черт. Его кровь тоже нужна?

– Нет, не кровь. Вещь. Проклятие было создано на его вещи и вашей крови. Его можно снять только в случае наличия исходных элементов.

– Черт, черт, черт! Жаль, что я не знала об этом, когда мы были в Париже. – И тут у меня возникла мысль. – Любой предмет?

– То, к чему он прикасался.

– Думаю, с этим проблем не возникнет.

Двадцать минут спустя такси подъехало к галерее, где я протиснулась через двери и бетонное фойе, а затем поднялась по лестнице на чердак, в офисы руководителей, где работал Роджер. Мне пришло в голову, что я могу столкнуться с Сарой. Честно говоря, даже зная о предстоящей смерти, я все еще не была уверена в своей готовности встретиться с этой миниатюрной красоткой в бежевом наряде, с легким макияжем и аккуратно уложенными волосами.

Помощница Роджера узнала меня и заметно испугалась моего появления, как будто предчувствуя возможное бедствие.

– Привет, Мэгги. – Я улыбнулась и заметила, как она сглотнула. – Роджер должен подписать кое-какие документы. Он захочет меня видеть.

Мэгги улыбнулась в ответ. Боже, как мне нравился мой дар!

– Конечно, миссис Ламберт. – Я признаю, что когда она назвала меня «миссис Ламберт», я ощутила легкое волнение. – Сейчас я его позову!

Вскочив с места, она поспешила в кабинет босса. Сквозь стеклянную перегородку я видела Роджера в крутящемся кресле и волну ужаса, что омыла его лицо. Мне пришло в голову, что моя новая суперсила на него вряд ли распространяется – он являлся вторым человеком в проклятии. Однако попробовать все-таки стоило.

Я взглянула на приближающегося Роджера – на более молодую и точную копию Маршана. Когда мы встретились, я не подарила ему даже легкой улыбки. В тот момент я чувствовала себя Джульеттой в Парижской опере. Я видела, как он поглядывал в холл, опасаясь, что Сара нас увидит. Это меня настолько разозлило, что я буквально почувствовала пульсацию в венах.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он тихим, неприветливым голосом.

Я решила попробовать что-нибудь легкое, на тот случай, если Роджер будет невосприимчив к моим навыкам суггестии. Мне нужно было что-то, что позволило бы сохранить лицо и убраться из музея в случае оплошности.

– Мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы оказать мне услугу?

Просьба казалась мне достаточно невинной. Если он сохранит хмурый вид, я попрошу о чем-нибудь для своей матери. Мама ему нравилась (при том что она-то его ненавидела).

Роджер одарил меня озадаченным взглядом, и я застыла на месте.

«Вот дерьмо», – подумала я.

Но он вдруг улыбнулся.

– Конечно! В чем вопрос? – Его лицо изменилось. Он засунул руки в карманы, как будто мы были старыми приятелями по колледжу.

Я понизила голос, заставив его наклониться ближе.

– Мне нужно увидеть личные вещи Огюста Маршана, которые хранятся у тебя в музее. Краски, кисти… Ты не мог бы меня отвести? – Я улыбнулась. Веселье только начиналось!

– Без проблем, Хелен. Иди за мной.

Он спустился по лестнице, как будто проводил экскурсию. Поскольку музей был закончен в тот период, когда мы уже разошлись, признаю, что не приходила сюда, за исключением ночного визита с Люком. Это было потрясающее пространство, которое Роджер создал с огромной любовью. Если не считать Хиршхорн, большинство музеев Вашингтона являлись серьезными постройками с греческой архитектурой. Это был город колонн и мрамора, а музей Роджера стал воплощением искусства из бетона и стекла. Казалось вполне уместным, что Роджер открыл галерею на недавно построенной набережной. Оглядываясь по сторонам, я не могла не гордиться своим бывшим мужем. Хотя мне стало интересно, понимал ли Роджер, ради чего он все это создал.

Он вел меня вниз по лестнице в уединенную часть подвала, и я чувствовала себя каким-то преступником. Введя электронный код, Роджер проводил меня в комнату, где пахло пылью и краской. Этот запах можно почувствовать, когда живешь искусством, а не просто читаешь книги по истории. Запах – это нечто уникальное. Еда, запах тела, мыло, цветы, химические вещества – все это меняется со временем, расширяя нашу обонятельную палитру. Аромат описать сложнее всего, потому что цветочный аромат духов Парижа Прекрасной эпохи, например, отличается от современного цветочного аромата. То же самое можно сказать и о приготовлении чеснока, учитывая различия в масле. Запахи тела тоже разные – комбинация используемых для приготовления химических веществ со временем меняется. Зайдя в помещение, я как будто прошла сквозь завесу времени. Я ощутила запах открытых красок Маршана. Потом заметила старый деревянный ящик, который всегда стоял у него в студии. Словно притянутая к нему, я сняла ящик с полки и поставила на стол. Когда я открыла крышку, мое сердце чуть не остановилось. Это действительно были его вещи. Я закрыла глаза. О, как же я любила этого мужчину! Мне нравились все его версии, в том числе и та, которая стояла рядом со мной. Однако оригинал – это происхождение всего. Чистая любовь, которую я испытала к этому мужчине в тот раз во Франции, где и находился этот футляр.

Я вытащила кисть, которой, как я помнила, рисовал меня Маршан.

– Позволь мне одолжить ее?

– Конечно, Хелен. – Роджер улыбнулся.

Было жутковато наблюдать, как все кругом хотят мне помочь, но мне нужна была кисть, а Роджеру – моя помощь, чтоб мне ее одолжить. Я уже хотела закрыть этюдник, как вдруг заметила на дне что-то странное. Протянув руку, я потянула за ванночку для кистей и неожиданно для себя открыла потайное дно. Внутри хранился лист бумаги. Даже не успев его развернуть, я уже поняла, что это было. На потертой бумаге красовался набросок моей обнаженной фигуры. Это был этюд с картины Джульетты. Очертания моего тела были грубыми – хотя в истинном стиле Маршана они выглядели почти идеально. Детали лица, однако, даже после всех лет казались лучше, чем фотография на моем водительском удостоверении. Он говорил Джульетте, что хранил ее портрет, напоминающий о совершенной глупости, тем не менее этот рисунок не говорил ни о глупости, ни о похоти. Это была Джульетта, нарисованная мужчиной, который хотел запечатлеть в памяти каждый изгиб ее тела. Я видела, что этюд нередко доставали и убирали, – отпечатки его пальцев сохранились на лотке. Огюст Маршан любил Джульетту и хранил ее изображение в своем самом секретном месте.

Набросок отражал конец их романа: Джульетта и Маршан пойдут разными путями, чтобы встретить разные судьбы. Я грустно улыбнулась и почувствовала желание забрать рисунок с собой. Сложив этюд, я спрятала его в задний карман. Роджер, казалось, находился в странном приступе счастья. Он был настолько рад мне помочь, что даже не заметил секретный отсек в красках Маршана. Если бы Роджер проявил смекалку, он бы сбил меня с ног, чтобы исследовать находку. Я закрыла крышку. Пусть это будет наш маленький секрет. Мой и Маршана.

– Готово, – объявила я.

Роджер с гордостью проводил меня до входной двери и даже открыл. Краем глаза я заметила, что Сара, демонстрируя явное отвращение, наблюдает за нами из кабинета.

– Роджер, – обратилась я. – Почему бы тебе не поцеловать меня в губы? Слегка.

– Конечно. – Он поцеловал меня с энтузиазмом. Даже наш свадебный поцелуй был немного короче!

Я поправила его воротник. С воротником, кстати, все было в порядке, но этот жест считался слишком интимным. Попав под острый взгляд Сары, я ощущала будоражащее волнение. Просто была рада, что хоть на секунду вселенная встала на место.

– Знаешь, Роджер, – добавила я. – Мне кажется, ты устал от Сары.

Он задумался на мгновение.

– Знаешь, Хелен, я думаю, ты права.

– Береги себя, Роджер.

Я видела, как Сара застыла. Должна признать, что во время обратной поездки в Джорджтаун я улыбалась чуть чаще.

Глава 25

Сандра Кин

Лос-Анджелес, май 1970 года

Пока Том Джонс что-то напевал по громкой связи, Сандра Кин схватила очередной бумажный пакет. Нажав кнопку, она наблюдала, как еда на ленте медленно направилась в ее сторону. Миссис Глэдни покупала множество мясных продуктов всех оттенков крови.

– У вас что-то особенное на ужин, миссис Глэдни?

Миссис Глэдни с напряжением сжимала в руке купон.

– О да, Сандра! Итальянские бутерброды с ростбифом и картофельный салат. В эти выходные Джеред возвращается домой. Это его любимое блюдо.

В декабре Джереду Глэдни выпал жребий. Теперь, после армейской базовой подготовки, он возвращался домой, чтобы отправиться во Вьетнам. Среди постоянных покупателей магазина всем было известно, кто находился в джунглях Юго-Восточной Азии, а кто только туда собирался. В свои двадцать один год Сандра знала с десяток своих бывших одноклассников, которых призвали в армию. Джеред Глэдни успел только окончить школу, как его уже призвали на службу.

Отец Сандры работал региональным менеджером одной из пяти сетей A&P, разбросанных по Южной Калифорнии. Благодаря любезности отца, который всегда был уверен, что Сандре повезло с работой, она трудилась неполный рабочий день. Сегодня он маячил где-то перед магазином, наблюдая, как быстро она выбивает чеки на кассе. Ее мать, работающая секретарем в офисе ректора Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, была безумно довольна тем фактом, что они недавно продали дом в Лос-Фелизе, а теперь переехали в дом побольше в Хэнкок-парке и попали в окружение соседей-стоматологов, юристов и телезвезд. Хотя мать никогда бы не призналась, Сандра подозревала, что она скучает по друзьям в старом районе, где они пили и курили вне поля зрения мужей, обсуждая количество болеутоляющего, прописанного для лечения больного желудка (желудок, по их мнению, болел из-за мужей или своенравных, неблагодарных детей). В Лос-Фелизе любили керамику и макраме, и почти в каждом доме проживал один и тот же дуэт керамических кошек. Зато у нашего нового соседа в Хэнкок-парке была домработница, которая раньше работала на Лану Тернер. Теперь мать Сандры намеревалась уговорить женщину работать на нее, чтобы рассказывать всем, что она наняла горничную знаменитой актрисы.

Одной рукой Сандра открыла пакет – навык, который она выработала за три года работы. Осенью начнется новый учебный год в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Родители по-прежнему думают, что она учится на медсестру. Это был намеренный обман, скрывающий тот факт, что в прошлом году она перешла на музыкальное направление. Практичные люди с практичными должностями вроде ее родителей не видели будущего для своей дочери в музыкальной стихии (если только она не собиралась стать учителем музыки). Конечно, преподавательской деятельностью Сандра не интересовалась, поэтому, по их наставлению, первый год отучилась на медсестру. Вот только к концу первого курса она поняла, что ненавидит медицину.

– Мистер Тремейн. – Подняв глаза, Сандра заметила, как отец похлопал по спине мужчину с костлявым лицом. В то время как толпы кинозвезд быстро проходили через двери A&P, Форд Тремейн, кинозвезда 1930-х годов, оказался более странной птичкой и всегда стоял в очередь к Сандре, даже если другие кассы были пусты. Старые звезды разделялись на две группы: на тех, кто приходил в магазин и напряженно ждал, чтобы их заметили в проходе с консервированными продуктами, и тех, кто кутался в шапки и шарфы, чтобы их не заметили, тем самым привлекая еще больше внимания. Судя по дрожащим пальцам и густой гриве каштановых волос с седеющими корнями, Форд Тремейн относился к первой категории. От него пахло краской для волос и дешевым одеколоном, а еще он носил золотые кольца и браслет – очевидно, очень старался произвести впечатление. Сандра всегда обращала внимание на его кольца, когда он выписывал чек на три банки кошачьего корма общей стоимостью менее семидесяти пяти центов. Отец Сандры был фанатом киноиндустрии и знал всех актеров по именам. Сам он начинал карьеру билетером в «Пантагесе»[59]. Он до сих пор узнавал старых контрактников, драматично одобряя их чеки и внушая им, что в стенах продуктового магазина они по-прежнему короли Голливуда. Отец был в этом хорош.

– Вы нашли все, что вам нужно, мистер Тремейн? – Отец оттолкнул Сандру и начал сканировать коды покупок. Все это было шоу.

Сандра, вытащив из кармана пилку, принялась обрабатывать ноготь.

Форд Тремейн, как и обычно, не сводил с нее глаз. Своим видом он напоминал привидение, и это не могло не нервировать. Сандра тотчас спряталась за отца, чтобы избежать взгляда актера.

– Один доллар девять центов, – проворковал отец, потянувшись за пакетом, тем самым открыв ей обзор на стареющую кинозвезду.

Сандра слабо улыбнулась, встретившись взглядом с Фордом. Она была рада, что не пробивает ему чек на один доллар. Ее отец вынул резиновый штамп, резко прижал его к чеку, подписал, а затем положил под денежный ящик.

Однажды Тремейн заявил, что с ним играет сам дьявол. А потом вдруг добавил:

– Нора? Это ты?

Сандра заверила его, что она не Нора.

– Хорошего дня, мисс Кин. – После всех прожитых в Голливуде лет у Тремейна так и не исчез сильный южный акцент уроженца Миссисипи – вроде бы он говорил, что родился там.

Сандра подтолкнула пакет.

У двери Тремейн обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку, и от его взгляда по коже Сандры поползли мурашки.

– Он странный, – заметила она.

– В свое время Тремейн был большой звездой. – Отец был занят подсчетом выручки.

Сандра фыркнула.

– Нет, я серьезно. – Отец перестал считать. – Он был хорош… Его даже на «Оскар» номинировали за одну из ролей в фильме Билли Рэппа… «За берегом». Картина вышла сразу после смерти режиссера. – Довольный толстой пачкой однодолларовых банкнот, отец захлопнул кассовый аппарат и направился к офису.

По окончании смены Сандра шла по Лачмонт-авеню к своей машине, на ходу распуская длинные белокурые с рыжиной волосы, собранные на работе в «конский хвост». Сандра жила в городе красивых женщин и сама выглядела стильно. Нередко бывало, что когда Сандра брела домой, рядом вдруг резко тормозил мотоцикл или раздавались гудки клаксонов. Направляясь на запад по Мелроуз от студии «Парамаунт», она опустила окно голубого «Корвэйра».

Солнце почти село, но пока еще отбрасывало на океан мягкий теплый свет, подобно затухающему костру. Хотя погода в Голливуде стояла изумительная и Сандре нравился климат, она всегда считала, что взросление в этом месте – не самый идеальный вариант. Такие дети, как она, выросшие в тени голливудской вывески, видели явное несоответствие между реальным и фальшивым и замечали цинизм местных подростков. Идеальная мама из любимого телешоу, которое вы смотрели после школы, могла, например, делать минет на стоянке для боулинга. Престарелые и сутулые кинозвезды 50-х, толкающие тележки с продуктами, гоняющие детей с газонов или рассекающие на велосипедах в пьяном виде по пригородным районам, никак не соответствовали идее голливудского совершенства. Этот город умел напустить пыли в глаза. Сандра считала, что «потухшим» звездам Голливуда, должно быть, очень сложно – они повсюду видят призраки прошлого, пока туристические автобусы каждые пятнадцать минут снуют по дорогам, как будто в зоопарке.

* * *

Наступил субботний вечер, и, когда Сандра вернулась домой, мать была занята подготовкой к ужину в ресторане. Если бы Сандра не знала о еженедельной традиции родителей, она бы подумала, что мама собралась в оперу. Бетти Кин сделала начес, который Сандра сочла немного устаревшим. Он казался ей слишком изящным для коктейля из авокадо или телячьей печени с луком. Бетти крутилась и позировала перед зеркалом, ожидая, что Сандра что-нибудь скажет. Мать была одета в розово-оранжевое платье из полиэстера, которое доходило до колен и облегало широкие бедра. У Сандры возникло смутное ощущение, что прошлым летом платье не выглядело на ней настолько обтягивающим.

– Ну как? – Мама переминалась с ноги на ногу, шелестя платьем. – Что думаешь?

– Отлично выглядишь. – Сандра услышала, как повысился ее голос. Подобный тон она использовала только в тех случаях, когда пыталась соврать.

Мать взглянула на дочь.

– Сегодня вечером с этими детьми ты никуда не пойдешь, – предупредила она.

«Этими детьми» были Хью Марквелл, Лили Леотта и Эзра Ганн. Их четверка создала группу под названием No Exit[60]. Родители Сандры ненавидели этих ребят, за исключением Эзры, отец которого был довольно известным телевизионным продюсером.

Как и в случае с большинством родителей, убийство Шэрон Тейт подростками Чарльза Мэнсона[61] в августе прошлого года расстроило их до глубины души. Никакой голливудский сценарий не мог бы создать нечто настолько ужасающее, как убийство и жуткие сцены в здании суда, где последователи Мэнсона вырезали символы на своих лбах. Ее родителей встревожило не столько убийство Тейт, сколько убийство Лино и Розмари ЛаБианков следующей ночью. ЛаБианки были нормальными людьми и жили в том же районе Лос-Фелиз, что и Кины. Простых людей в Лос-Фелизе без причины не убивали, поэтому под давлением матери семья Кинов переехала в двухэтажный дом в стиле итальянского возрождения в Хэнкок-парке, а мать купила для защиты двух бостонских терьеров – Бастера (как Бастер Китон[62]) и Бэзила (как Бэзил Рэтбоун[63]).

Когда Сандра смотрела на Бастера и Бэзила, храпящих на родительской кровати и не обращающих внимания на ее присутствие, она задавалась вопросом: кого и что, черт возьми, эти двое могли защитить?

Родители считали, что именно Хью Марквелл со своими грязно-русыми волосами и взлохмаченной каштановой бородой сбивает их дочь с верного пути.

– Этот твой Хью звонил недавно, – вспомнила мать, выщипывая брови.

– Когда? – Сандра прислонилась к дверному косяку, стараясь не проявлять особого интереса.

– Когда я с работы вернулась. Я сказала, что тебя нет дома и что я не знаю, когда ты вернешься. – Мать повернулась и посмотрела на дочь. – Ты же знаешь, как мы относимся к вашей группе.

Группа была слишком деликатной темой для разговоров. Сандра играла на клавишных и ничего непристойного в этом не видела. На середине первого урока игры на фортепиано в возрасте десяти лет она освоила «Греби, греби, греби на лодке» и «Зеленый гравий», пока учитель варил на плите слабый кофе. На втором уроке Сандра почувствовала странное покалывание в пальцах, мало чем отличающееся от тех ощущений, которые испытывала, когда терлась носками по ковру и касалась потом выключателя. В течение часа Сандра начала играть сонатины настолько же легко, как читала алфавит. Ее учитель, воодушевленный быстрым прогрессом девочки, использовал такие слова, как «никогда не видел ничего подобного раньше» и «нам нужно отвезти ее в Нью-Йорк». Родители Сандры, услышав слово «гений», не захотели иметь ничего общего с каким-то странным, необъяснимым талантом, который в одночасье явился из кончиков пальцев. Несмотря на мольбы Сандры и неоднократные звонки учителя, они так и не отвели дочь на следующий урок. Спустя месяц они продали пианино одной семье с их улицы. Иногда, проходя мимо их дома, Сандра заглядывала в окна, чтобы взглянуть на инструмент. Тогда она стала играть в школе и скрывать тот факт, что к одиннадцати годам ей совсем не нужны были уроки, чтобы освоить Шопена и Рахманинова.

Чтобы избежать дальнейших разговоров с матерью о группе, Сандра быстро переоделась в белый прозрачный топ, схватила сумочку, направилась к входной двери и спустилась по ступенькам к своей машине.

Из-за жары Сандре пришлось опустить окно и впустить в машину хоть немного воздуха. Она уже опаздывала на встречу с Хью, который через час заканчивал смену в студии звукозаписи в Вествуде. Поскольку на вечер концертов не было запланировано, они решили репетировать в доме Хью в Лорел-Каньоне.

Когда Сандра переступила порог студии, раздался звон колокольчика. За прилавком стоял Хьюберт Марквелл третий. Его грязные джинсы и ковбойские сапоги выглядели так, будто он в них спал. Сандра всегда удивлялась, видя его в застегнутой рубашке. В большинстве случаев обувь он не носил.

Для субботы заведение было пустым, как будто все живое тут вымерло. Обычно здесь собиралась толпа, чтобы послушать новую музыку, которая выходила каждую неделю. Хью знали все – от подростков до рок-звезд, приехавших из соседнего Беверли-Хиллз, чтобы познакомиться с музыкальными новинками. Он подошел к проигрывателю и положил на него большую стопку пластинок. Первая из них послушно вывалилась из стопки, в результате чего по магазину эхом разнеслись знакомые такты Crosby, Stills, Nash & Young.

Когда Сандра и Хью впервые встретились, он расспрашивал о ее личной коллекции пластинок. Тогда она боялась признаться, что большую часть репертуара составляла классическая фортепианная музыка – Дебюсси, Сати, Шопен. Последнее, что она купила, был альбом Honey Бобби Голдсборо. Тогда Хью усадил ее перед своей коллекцией и спросил, что ей нравится. Парень остался доволен, что выбор Сандры пал на The Rolling Stones, Эрика Бердона и The Animals. Кроме того, она оказалась большой поклонницей Рэя Манзарека из The Doors.

Как только заиграла песня Crosby, Stills, Nash & Young «Ohio», откуда-то из проходов раздался тихий голос:

– Клевая музыка.

Голос принадлежал невысокой девушке с длинными каштановыми волосами и прелестным личиком. Лили Леотта скорее плыла, чем шла по проходам, закутавшись в расписной плед поверх футболки и расклешенных брюк. Лили крепко обняла Сандру. Она обнималась со всеми, кого встречала, чтобы почувствовать их ауру. Лили говорила, что она родом из Флориды, но из какой части, оставалось только гадать, как, впрочем, и обо всем, что касалось Лили. Единственное, что было ясно, так это то, что она близко знала Хью и раньше жила в Лорел-Каньоне с малоизвестным музыкантом. Их дома, кстати, находились всего в миле друг от друга. Хью в Каньоне жил в вигваме, который построил на заднем дворе сестры, в непосредственной близости от костровой ямы.

После того как обкуренный напарник Хью наконец-то явился, опоздав при этом на двадцать минут (они были несказанно рады, что он вообще пришел), Сандра последовала за Хью и Лили по бульвару Лорел-Каньон. Найти дом Хью было непросто. Это был имбирный пряничный домик, коричневый и низкий, сливающийся с деревьями перед Лукаут-Маунтин-роуд, где располагались дома таких музыкантов, как Джони Митчелл и Касс Эллиот. Подъездная дорожка никогда не была обозначена, поэтому первое, что Сандра всегда замечала в качестве ориентира, – торчащий вигвам. Лорел-Каньон с его домами на деревьях и бесконечными ночными вечеринками выглядел как круглогодичный летний лагерь для взрослых. Не говоря уже о том, что повсюду сновали дети, а на дорогах валялись велосипеды. Каньон был волшебным местом.

Хотя все считали его домом Хью, на самом деле он принадлежал Ким Марквелл Нэш, его старшей сестре. Ким и Хью были блудными детьми нефтяного миллионера из Бейкерсфилда. Старше брата на четыре года, Ким была писателем-фрилансером. Ее муж, Рик Нэш, работал фотографом в «Лос-Анджелес таймс». Ни одна из этих профессий не могла принести такого дохода, чтобы оплачивать счета за дом в Каньоне, поэтому Сандра предполагала, что отец, вероятно, помогал детям, хотя он и не общался с Хью. Их отношения закончились в тот момент, когда два года назад, после смерти их матери, отец женился на ее сиделке. Ким, однако, по-прежнему сохраняла с отцом близкие отношения, поэтому, по словам Хью, деньги не переставали литься в их карманы.

В гостиной с деревянными полами и панелями, а также диванами, покрытыми яркими афганскими тканями и оранжевыми ворсистыми коврами, среди прочих предметов лежали черно-белые фотографии Рика. На стенах в рамах висело несколько обложек воскресного журнала с его фотографиями.

– Рик сегодня работает? – При упоминании его имени по телу Сандры прошло электричество. Хью познакомил их несколько месяцев назад, и Сандра обнаружила, что пыталась попасть с Риком в одну комнату при любой возможности.

Ким в фиолетовых восьмиугольных очках чем-то напоминала Дженис Джоплин. Лежа поперек дивана, она курила косяк. Впервые Сандра заметила фотографию Дженис Джоплин, сидящую на том же диване с пепельницей и в этих же очках. А еще обратила внимание, что на журнальном столике стояло восемь пепельниц, и все они были заполнены старыми окурками.

Ким передала косяк Сандре, которая на мгновение задумалась. Им предстояла репетиция, но сосредоточиться в накуренном виде было бы непросто. Она дважды затянулась и села на диван, ожидая, когда голова закружится, а пол уйдет из-под ног, как во время аттракциона «Водоворот» в Тихоокеанском парке.

– Ага, – протянула Ким, отстраняясь от разговора. – Должен подойти с минуты на минуту.

У Ким были длинные рыжие волосы, веснушки и широкие бедра. Она была очень красивой. Стену над камином украшала огромная фотография нагой Ким. Очевидно, этот шедевр тоже снял Рик. Обычно он звонил из автомата на Доуни-стрит, чтобы узнать, нужно ли взять домой еды. Сандра не знала, звонил он сегодня или нет.

– Он взял еду?

– Конечно, братец. Пиццу. Сегодня он в «Форуме», фотографирует Creedence. Я уже неделю его не видела. И мне бы очень хотелось перейти от мыслей о сексе к делу, так что вам, скорее всего, придется свалить. – Ким взглянула на кошку, которая запрыгнула на подушку рядом и начала кататься на спине.

Сандра раньше не замечала кошку в их доме. Здесь, на извилистых дорогах Каньона, они были повсюду. Они нежились на солнышке и переходили от одного дома к другому. Подняв глаза, Сандра увидела Рика, который только что зашел в дверь с пакетами еды. В ту же секунду дыхание перехватило. Сандра никогда не уставала от его присутствия.

Рик Нэш был одним из самых известных фотографов в Лос-Анджелесе, если не в стране, и снимал для большинства тематических разделов. Он отправлялся на Сансет-Стрип в «Ящик Пандоры» во время беспорядков 1966 года, и в «Виски», когда на сцену вышел Джими Хендрикс. В прошлом году он фотографировал The Doors, Flying Burrito Brothers, Джими Хендрикса и Стивена Стиллза, а также освещал строительство автострады 405.

Рик загружал пленку в фотоаппарат Nikon.

– Эй, засранец, ты сегодня репетируешь? – этот комментарий был адресован Хью.

Тот кивнул, роясь в пакете в поисках еды.

– Я хотел, чтобы ты сделал несколько фотографий, Рик. Пора задокументировать начало новой группы.

– Отлично. Сколько еще групп сегодня пройдет через мужа, прежде чем я завоюю его внимание? – Ким наскучила кошка. Она села на диван и закрыла глаза.

Рик виновато улыбнулся.

– Когда ты вернешься?

– К полуночи, – обещал он. – Осталось сделать несколько снимков Creedence.

– Когда-нибудь твой муженек будет рассказывать, что знал нас еще до того, как мы прославились. – Хью расположился на полу прямо перед фотографией обнаженной Ким. Сандра задумалась, не казалось ли ему странным видеть свою сестру голой.

– А я буду продавать билеты в твое бунгало, маленький ублюдок. – Ким зевнула.

– Есть билеты на вечер? – Хью закурил. Рик всегда покупал билеты.

– Есть. – Рик взглянул на Сандру. – У меня четыре билета на твое имя, Хьюберт.

Прислонив свое длинное тело к дверному проему, Рик полез в карман. На нем были расклешенные выцветшие джинсы с гигантской серебряной пряжкой на кожаном ремне. Говоря, Рик протирал объектив «никона» своей рубашкой.

– Эзра сегодня опоздает, – фыркнула Лили, проходя в дверь, будто хранила какой-то секрет.

– Откуда ты знаешь? – Голос Хью повысился на децибел.

– Он звонил. – Лили смотрела на туфлю в надежде, что Хью приревнует. Сандра знала, что между Лили и Эзрой ничего не было, но Лили любила дергать Хью за веревочки.

– Когда? – Хью явно проглотил наживку.

«Вот дерьмо», – подумала Сандра.

Лили вызвала ревность у Хью прямо перед репетицией. Она точно знала, что делала, но стратегия казалась двоякой. Ей нравилось, что Хью ревновал, но ей также нравилось напоминать всем, что Эзра, имеющий проблемы с наркотиками, стал слабым звеном в группе. Лили играла на бубне. В этом и заключалась степень ее музыкальных способностей. Кроме бубна ей довелось стать музой Хью, за которого она боролась и которого одновременно проверяла. Учитывая реакцию последнего, Сандре казалось, что в ее действиях имелся некий смысл.

Одно дело – курить травку (все в Лорел-Каньоне курили травку и крутили косяки до, во время и после репетиций), но другое дело – пропускать все больше и больше выступлений, пребывая под действием героина. В феврале родители отправили Эзру в больницу на лечение, и свобода от наркотиков длилась около месяца. Он был замечательным барабанщиком, поэтому группа его ждала. Ребята нашли музыканта, чтобы временно прикрыть Эзру, но Сандра не была уверена, что на этот раз у них снова получится.

Поднявшись с дивана, Сандра решила перебраться в гараж, чтобы больше не слышать ссоры между Лили и Хью. Как только она вышла на вечерний воздух, ее тотчас окутал свежий запах эвкалипта и сосны. Ночь была прохладной для мая, но Сандра не торопилась. Она наслаждалась свежим воздухом, потому что в доме всегда пахло чем-то сладким, словно залежавшимся косяком. Где-то вдалеке, чуть дальше по Каньону, она услышала смех, а затем раздался хлопок бутылки. Гараж, в котором они репетировали, когда-то служил гончарной мастерской, потому что повсюду стояли печи и гончарные круги. Ребята расчистили одну сторону, чтобы поставить туда ударную установку и синтезатор Сандры с несколькими усилителями. Центральная балка в гараже провисала прямо над ней, и Сандра задавалась вопросом, что с ними станет, когда она рухнет. Хью и Ким напоминали играющих детей. Их не интересовали такие вещи, как, например, водопровод. Их жизнь кардинально отличалась от той, к которой привыкла Сандра.

Рик последовал за Сандрой по дорожке к гаражу. Дернув за шнурки всех старых лампочек, чтобы осветить пространство, он снял несколько пробных кадров. Обычно Нэш был очень занят, но небольшое окно в его графике предоставило возможность Лили и Хью вплотную заняться своей ссорой. В свете единственного работающего светильника на крыльце Сандра видела, как они дрались, подталкивая друг друга к краю, а затем заявляли о своей любви.

Рик ухмыльнулся и сфотографировал их в дверном проеме. Время от времени их голоса становились громче.

– Часто это случается?

Сандра оторвалась от записной книжки.

– Ты имеешь в виду, как долго я сижу одна, пока они ссорятся? Или сколько я жду Эзру, пока он доползет до гаража? – Она склонила голову.

– Да.

Пока она рассказывала, Рик ее сфотографировал. Сандра тотчас нахмурилась.

– Тебе не нравится, что я снимаю? – Он запустил пальцы в каштановые волосы, которые напоминали швабру. За весну он отрастил бороду, и та наконец-то уравновесила его пронзительные зеленые глаза, которые почти стирали остальные черты Рика. – Ты похожа на Пегги Липтон[64].

Сандра фыркнула.

– Хотела бы я быть похожей на Пегги Липтон. И нет, я не люблю находиться в центре внимания. – Она вернулась к книжке, но улыбнулась.

Сандра накинула на плечи длинное голубое пальто со светло-коричневыми манжетами и воротником из искусственного меха. В гараже было холодно, и если она не играла, то всегда замерзала.

– Значит, вы ошиблись в профессии, миледи.

Он флиртовал? Сандра покрутила карандаш и обдумала эту идею. Рик ходил по гаражу, фотографируя барабанную установку и неподключенные усилители. Сандра замечала все в этом мужчине: желтую рубашку в стиле вестерн, выцветшие джинсы и ковбойские сапоги, разнообразные звуки фотоаппарата.

Она взяла отключенную электрогитару Хью и принялась наигрывать аккорды, которые, по ее мнению, подействовали на Рика. Хью любил гитару и везде брал ее с собой. Он говорил, что она принадлежала Рою Кларку[65], но Сандра сомневалась, что у Роя Кларка когда-либо был «Фендер». Скорее всего, кто-то рассказал Хью эту историю, чтобы продать гитару подороже. Инструмент выглядел потрепанным, и Сандра знала, что Хью вполне мог позвонить отцу и попросить денег на что-нибудь получше, но он этого не сделал, чем заработал в глазах Сандры несколько лишних очков.

– В скольких группах он играл? – Рик продолжал делать снимки, кивнув разок на Хью.

– Хью? Он упоминал около шести.

Хью часто создавал группы, но удержать их никак не получалось. Весной он ходил по всему кампусу и расклеивал листовки в надежде сформировать новую группу. Так он нашел Эзру Ганна, барабанщика, который специализировался на философии.

– А как он нашел тебя?

Она впервые заметила глаза Рика поверх камеры – светло-зеленые с темными ресницами, резким контрастом.

– Увидел Рэя Манзарека в «Лондонском тумане»[66] и убедился, что на этот раз ему нужен клавишник.

– Для шестой группы?

– У шестой группы есть название. No Exit.

– О, у всех были названия, – заметил Рик. – И все они были ужасны. Хорошее название должно иметь отсылку к традиции. У вас это Сартр?

– Эзра рассказывал, что играть в группе Хью похоже на ад. Музыка была прекрасной, но он ненавидел коллектив. И да, мы думали о Сартре, вот только в наш ад попало четыре человека, а не три[67].

– Как ты познакомилась с Хьюбертом?

Пока Сандра отвечала, Рик сделал еще несколько снимков, похожих по своей внезапности на быстрые поцелуи в щеку.

Словно прилив, Хью затягивал любого в свой мир. Если не проявить должную осторожность, то можно было очутиться под его влиянием и разделить мнение о верном устройстве мира. Однако было в нем что-то, в чем Сандра крайне нуждалась. Она ждала, когда он бросит вызов отцу, и хотела знать, что сумеет последовать примеру. До Хью Сандра никогда не думала, что сможет играть в группе, никогда не подозревала, что станет частью чего-то большего. Со своей стороны, Хью требовалась дисциплина Сандры. Он обладал вспыльчивым характером, а Сандра всегда была сосредоточенна. Там, где он начинал песни, она их заканчивала.

– Он начал искать среди репетиционных студий Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Ходил туда-сюда по коридорам, вглядываясь в окна и прислушиваясь к нужному звуку. В тот день я работала над блюзовой композицией, как вдруг услышала ужасный шум. Дверь даже задрожала. – Воспоминание заставило ее улыбнуться, и она указала на Лили и Хью, сплетенных в объятиях. Сандра почувствовала укол зависти. – Я увидела, что эти двое смотрят на меня в окно, а Хью продолжает кричать: «Я нашел ее! Нашел!»

– Думаю, на этот раз его группа преуспеет. – Рик включил вспышку. – Ким тоже так думает, но ей нравится подтрунивать над братиком.

– И в чем же причина грядущего успеха?

– В тебе. – Он направил камеру прямо на Сандру и сделал фото.

В тот же миг в гараж забежал Эзра, прорвавшись сквозь Хью и Лили, которые все еще жарко дискутировали. Из-за копны темных волос, которые он редко стриг, все его жесты казались немного ребяческими. Часто Сандра думала, что могла бы влюбиться в Эзру, однако в нем было нечто трагичное, что заставляло держаться на расстоянии, как будто он был опасен.

– Меня задержали, – выпалил Эзра, схватившись за ударную установку.

Хью и Лили объявили перемирие и вошли в гараж. Группа начала разогрев с Sunshine of Your Love от Cream и All Along the Watchtower Боба Дилана – песен, которые они хорошо знали.

Далее они перешли к собственным песням, You Slept On[68] и The Fall[69], которые являлись глубоко личными текстами, написанными Хью о смерти матери. Сандра написала музыку к обеим песням. К You Slept On девушка сочинила более классическую фортепианную мелодию. Иногда музыка приходила к Сандре во сне. Просыпаясь, она часто мчалась в репетиционные залы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, чтобы посмотреть, сможет ли воспроизвести приснившуюся мелодию.

Они экспериментировали с переходом для песни The Fall, когда Хью остановился.

– Мне не нравится.

У Сандры в голове звучала мелодия с другим ритмом. Она не хотела показывать, надеясь использовать его для другой песни, но что-то в ритме мелодии казалось подходящим для песни Хьюберта. Девушка щелкнула переключатели, чтобы настроиться на другой звук, и заиграла. Лицо Хью в одночасье прояснилось.

– Вот оно! Вот оно, Сандра!

Сандра слышала щелчки камеры Рика. На мгновение она оказалась настолько поглощенной созданием песни, что совсем о нем позабыла. Он сидел на полу, снимая разговор между Сандрой и Хью.

Чтобы поставить окончательную точку, Хью, взяв свой «Фендер», добавил еще один штрих к музыке Сандры. Настоящим даром Хьюберта, гитариста-самоучки, являлись тексты его песен. Он сочинял стихи и песни на маленьких листочках бумаги и в огромных блокнотах. Услышав музыку Хью, Сандра добавила несколько дополнительных штрихов. Именно эти безоговорочные импульсы заставляли работать всю группу. Сандра обладала более классическим вкусом, в то время как Хью предпочитал психоделический звук. По ее мнению, он прекрасно подходил для концовки. Сандра почти чувствовала, что будет дальше: урезанные звуки акустического фолка в паре с простыми мелодиями в стиле кантри.

– Давайте попробуем сначала.

Хью повернулся к барабанщику, чтобы тот начал отсчет, а затем сыграл несколько первых аккордов The Fall, напевая носовым баритоном, который стал фирменным звуком группы. Мелодии звучали интересно, а музыка, казалось, обладала вневременным характером. Возникало ощущение, что это была кавер-версия на что-то более старое.

И все же группа нуждалась в басисте. Сандра, пересматривая выступления Рэя Манзарека, научилась имитировать басы на черных клавишах синтезатора. Это была вынужденная мера, пока они не нашли пятого участника группы.

В середине The Fall Эзра не рассчитал время – начал играть слишком быстро.

Рик встревоженно посмотрел на Сандру, продолжая снимать.

Хью перестроился на новый ритм Эзры, но тот становился все медленнее. Лили, Хью и Сандра обменялись взглядами.

– Мне нужно прерваться, – объявил Эзра, резко остановив игру. – Как насчет пива?

Все трое вздохнули и переглянулись. Сегодня его состояние только ухудшилось, и все об этом знали. Пока Эзра открывал им двери в мир музыки и таскал на вечеринки, сам он даже не знал, как перестать употреблять наркотики. Всегда получая наличные от отца, Эзра не мог устоять перед покупкой лучшей травы и героина. Кроме того, на Сансет-Стрип проблем с поиском наркотиков никогда не возникало.

– Конечно, – ответила Лили, пытаясь понять, насколько он устал.

После того как он направился к дому, троица переглянулась.

– Полагаю, тебе следует с ним поговорить, – заметила Лили, обращаясь к Хью.

– Думаете, он примет? – спросил Рик, вставляя в камеру пленку.

– Да кто его знает. – Хью продолжал шевелить пальцами, подбирая аккорды для новой песни. – Что скажешь, Сандра?

Но Сандра не могла сосредоточиться на Хью. Вдалеке она услышала, как что-то упало на землю, возможно пивная бутылка, потом две. Она увидела нечто похожее на силуэт. Спустя миг, когда фигуру осветила лампочка над крыльцом, Сандра поняла, что это был Эзра. Он с трудом вышел из задней двери и рухнул во дворе возле вигвама Хью. Инстинктивно Сандра выскочила из комнаты во двор.

– Эзра. – Она упала на колени, слегка похлопав его по лицу.

Сандра видела, что парень не дышит. Она проверила пульс, и тот оказался слабым.

Хью и Лили стояли рядом с ней.

– Звоните в «Скорую»! – скомандовала она.

– Он посинел, – прошептал Хью.

– Я знаю! – отрезала Сандра. – Вызови чертову «Скорую помощь»! Скажи им, что у него передозировка.

Глядя на деревья и оставшийся свет, она подумала, сможет ли «Скорая помощь» найти их в Каньоне с немаркированными дорогами и скрытыми подъездными путями.

Коснувшись груди Эзры, Сандра почувствовала (не совсем почувствовала, скорее увидела), что сердце его замедляется. Наркотики расслабили легкие до такой степени, что он не мог заставить себя дышать. Прикоснувшись к парню, она ощутила гудение в кончиках пальцев. Сандра резко убрала руку, как будто обожглась о раскаленную плиту, после чего рассмотрела пальцы, гадая, не причастна ли к этому травка, которую она курила. Должно быть, травку смешали с каким-то дерьмом, а потом продали Ким. Тем не менее Сандра ощущала странное и непреодолимое желание вытащить героин из кровотока ударника, прикоснувшись подушечками пальцев. Странные галлюцинации.

– Что за чертовщина. – К Сандре приблизился Рик.

У Эзры пошла пена изо рта, и всем показалось, что его вот-вот вырвет. Сандра вмиг перевернула парня на бок, но он продолжал издавать странные звуки.

– Он задыхается. – Рик подошел ближе и помог ей усадить Эзру, но тело его слишком ослабло, чтобы сидеть.

Сандра встретилась глазами с Риком.

Именно тогда от Эзры начал исходить запах. По опыту девушка знала, что она единственная, кто его чувствовал. С детского возраста Сандра ощущала смерть по запаху. В первый раз это случилось в школе, когда у ребенка поднялась температура. Сидя рядом с ним в школьном автобусе в ту далекую пятницу, Сандра почувствовала, что от него исходит что-то сладкое, но одновременно мерзкое. Вскоре беднягу с бактериальным менингитом доставили в больницу, и к понедельнику он уже умер. После сердечного приступа у бабушки Сандра вновь почувствовала тот же сладкий запах гниения. Когда бабуля лежала на больничной койке, девочка вспомнила, как доктор похлопал ее по плечу и объявил, что той «повезло». Вот только Сандра знала, что везением здесь и не пахло. Поцеловав бабулю на прощание, она чуть не подавилась сладким гнилым ароматом, исходящим из ее пор. Спустя час после отъезда бабушка умерла в своем кресле перед дешевым больничным магазином сувениров.

А теперь так же пахло от Эзры.

Руки девушки начали дрожать, как будто оживали. Сандра приложила ладони к телу парня, и в тот же миг ее охватило острое чувство жжения. Несмотря на странные ощущения, она заметила, что грудь Эзры вздымалась при прикосновениях и останавливалась каждый раз, когда она убирала руки.

– Что ты делаешь? – Рик с изумлением уставился на Сандру.

– Понятия не имею. Когда я прикасаюсь, он, кажется, отвечает.

– Так чего ты ждешь?

Сандра крепко прижала ладони к груди, и та начала ритмично подниматься. Руки Сандры дрожали от боли, но и Рик и Сандра видели, как взгляд Эзры становился все яснее и яснее.

– Ты в порядке?

Она кивнула Рику, крепко держа Эзру руками, пока его не начало рвать. Рик вмиг поднял ударника и хлопнул его по спине. Не в силах выносить подобное зрелище, Сандра наконец убрала ладони, ожидая, что на них вот-вот появятся волдыри. Но нет, ее кожа оставалась бледно-розовой.

Именно тогда Эзра открыл глаза и тяжело вздохнул.

– Что за чертовщина. – Он сел и вытер рот.

– Сандра спасла тебе жизнь, засранец. – Рик встал. – На чем ты сидишь, скотина?

– Я чист, приятель. – Эзра покачал головой. – Я чист, клянусь.

Эзра взглянул на Сандру, и между ними вспыхнуло что-то невысказанное. Он знал, что она сделала.

Где-то вдали Сандра услышала приближение сирен. «Скорая помощь» мчалась по бульвару Лорел-Каньон. Сандра не сомневалась, что в крови Эзры они не найдут наркотических веществ. И с той же уверенностью знала, что запах смерти никуда не пропал. Она спасла его только сегодня. Подобное повторится снова.

С репетицией в тот вечер было покончено. Медработники не нашли ничего плохого, а Эзра солгал, что у него временами случаются приступы. Бригада, собрав снаряжение, направилась обратно в Каньон.

Группа, обеспокоенная произошедшим, разошлась. Хью и Лили отправились в «Форум». Эзра обещал пойти домой. Сандра решила пойти в «Хижину», чтобы договориться о концерте на вечер четверга. Она очень хотела побыть в одиночестве. Шагая к своей машине, девушка услышала голос позади себя. Это был Рик.

– Эй, ты в порядке? – Жонглируя двумя футлярами для фотоаппаратов, он направлялся к своему джипу. – Ему повезло, что ты оказалась рядом.

– Все нормально. Ничего необычного. – Сандра переминалась с ноги на ногу. Почему она так нервничала, разговаривая с этим мужчиной?

– Я был там, Сандра. Это было что-то! – Он протянул руку и слегка коснулся ее плеча. Невинный жест вызвал порхание бабочек в животе.

– Ты в «Форум»?

Сандра покачала головой.

– Хочу в четверг организовать концерт в «Хижине».

– Позвонить Майло?

Майло – мужчина, фамилию которого она не знала – являлся владельцем «Хижины», одного из старейших клубов на Сансет-Стрип.

– Было бы здорово, – обрадовалась Сандра. – Если тебя не затруднит.

– Да брось ты, – усмехнулся Рик.

Некоторое время они стояли у джипа.

– Мне пора, – первой заговорила Сандра.

– Приеду домой и первым делом позвоню ему, – пообещал Рик.

У Рика было достаточно власти в Лос-Анджелесе, чтобы заставить владельца «Хижины» предоставить им место на сцене. Подобным влиянием фотограф обладал всегда. Так почему же он только сейчас предложил помощь? Хью ведь тоже играл в группе, но Рик никогда не предлагал ему ничего подобного. Сандра сделала вывод, что это была благодарность за спасение товарища. Хоть она и преуменьшала значение сил, все же пришлось признать, что проделанная работа стала невероятным событием. При этом девушка совершенно не знала, как ей это удалось.

Сандра ехала по Сансет мимо «Трокадеро» и «Чирос» – реликвий из Голливуда другого времени. Большая часть бульвара, известного как Сансет-Стрип, была усеяна убогими клубами. Именно расположение бульвара за пределами Лос-Анджелеса сделало его изнанкой ночной жизни Голливуда. Сандра, в свою очередь, испытывала непонятную ей слабость к старым местам. Быть может, причина заключалась в отце, который ездил сюда по поручениям и брал с собой дочку. Во время этих поездок он рассказывал историю каждого здешнего заведения. Если отцу приходило в голову, что Сандра не слушает, на обратном пути он устраивал опрос. Так девочка узнала все самые интересные истории: о сухом законе и о Билли Уилкерсоне, владельце «Чироса» и «Трокадеро», который потратил каждый пенни в европейском круизе на покупку французского вина. Вино оставалось в гавани Сан-Франциско до тех пор, пока сухой закон не был отменен, но зато благодаря ему Сансет-Стрип превратился в центр ночной жизни. Еще он рассказывал легенду о том, что Лану Тернер нашли в аптеке Шваба (хотя это не так). Для отца настоящая история заключалась в том, что Ф. Скотт Фицджеральд перенес легкий сердечный приступ возле здания аптеки (по его мнению, спустя два месяца Фицджеральд упал замертво, съев шоколадный батончик).

Ночь стояла теплая, поэтому Сандра опустила окно, чтобы впустить в салон автомобиля прохладу. Услышав на радиоволне KHJ-AM нелюбимую песню Б. Дж. Томаса, выключила радио. Вместо музыки она предпочла сосредоточиться на звуках улицы: клаксонах, гудении толпы, пьяном смехе, индийской музыке и импровизированных барабанах. Субботними вечерами Сансет-Стрип становился настолько многолюдным, что пешеходы передвигались прямо по проезжей части.

Сандре потребовалось немало времени, чтобы добраться до «Хижины». Движение застопорилось; мотоциклы стояли на холостом ходу. Теперь появилось достаточно времени, чтобы прочитать тщеславные рекламные щиты. Обычно на них маячили артисты, ищущие возвращения на сцену, либо малоизвестные знаменитости, надеющиеся, что по дороге в студию их заметит режиссер. Сверху со щита на Сандру смотрела девушка в ковбойской шляпе, рекламирующая отель «Сахара» в Лас-Вегасе. Сандра знала, что это реквизит какого-то нового фильма Ракель Уэлч, но не знала, какого именно.

Что произошло сегодня вечером? Запах смерти преследовал ее с детства, но способность к исцелению появилась впервые. Жизнь Сандры была наполнена разнообразными инцидентами, после которых ей приходилось притворяться, чтобы выглядеть для других нормальной. Сначала она стала музыкальным виртуозом, а теперь, вероятно, обрела способность исцелять людей. На каждом светофоре она изучала пальцы, пытаясь отыскать что-то новое, но ничего необычного в них не нашла.

«Хижина» с перегоревшими лампочками в первой букве на вывеске была одним из самых старых клубов на Сансет-Стрип. Сандре потребовались недели, чтобы набраться смелости и попросить Майло провести концерт в такой день, как вторник. Сегодня мужчина тепло поприветствовал ее и объявил о недавнем звонке Рика Нэша.

– О, Нэш не обманул! Он обещал, что меня навестит Джули из «Отряда “Стиляги”»[70]! – Майло подмигнул.

Сандра вошла в роль. Зная, что Майло всегда флиртует, она переоделась в желтую блузку, коричневую замшевую мини-юбку с бахромой и ботинки. Пригласив Сандру к бару, Майло спросил, что ей налить выпить. Девушка заказала у бармена джин с тоником.

Она ожидала, что придется много говорить и долго уговаривать, но Майло с ходу сообщил, что Рик за нее поручился. Кроме того, по его мнению, она была «конфеткой», а для Майло наличие данного пункта являлось ключевым. На мужчине был белый костюм с очень широкими брюками. Костюм выглядел настолько маленьким, что Сандра невольно подумала, что его купили в детском магазине.

– Ты играешь?

Сандра кивнула.

– Тогда приходи к вечеру четверга. Установка начинается около пяти. Если ты мне понравишься, то сможешь вернуться. Договорились?

– Да.

– Вот и славно!

Каждая группа мечтала получить работу на Сансет-Стрип. Устраивая регулярные оплачиваемые концерты, группа могла одновременно отработать игру, заработать небольшие деньги и усовершенствовать звучание в надежде, что песни заинтересуют студию и поклонников.

В четверг они впервые вышли на сцену в «Хижине». Хью стал центром внимания, за что Сандра была благодарна. Почему-то она не рвалась становиться объектом всеобщего наблюдения.

За сорок минут группа отыграла двенадцать песен. Хью успел научить Лили паре аккордов на электрогитаре, и она сыграла некоторые партии, пока фронтмен налегал на акустику. Эзра привел себя в порядок, и его барабаны еще никогда не звучали лучше. Толпа отвечала любовью. Конфессиональная лирика, гармония между Хью и Сандрой, завораживающие мелодии с оттенком ностальгии. Группа преобразилась до неузнаваемости. Шоу вышло просто отменным.

Рик, вооруженный фотоаппаратами, появился в «Хижине» на открытии шоу. Было удивительно, что он решил снимать живой концерт, учитывая, что обычно съемки проходили после. Рик расхаживал по залу, щелкая фотоаппаратами. Он запечатлел все: подготовку группы, ожидание, тревогу на лице Хью, а затем и само шоу, группу и толпу.

На следующий день после смены Сандры в A&P Хью позвонил ей и сообщил, что Рик проявил фотографии из «Хижины».

– Они просто отпадные, Сандра! – пропел он. – Ты обязана взглянуть!

Сандра услышала что-то еще на другом конце провода.

– Лил тоже говорит, что тебе нужно их увидеть.

Закрыв вместе с отцом магазин, Сандра первым делом отправилась в Каньон. Она приехала чуть позже, чем рассчитывала, поэтому все уже разошлись по домам. В темной комнате остался только Рик. Темная комната являлась еще одним строением за углом дома, и, как у гончарной мастерской, у нее тоже обвисла крыша. Сандра никогда раньше туда не ходила. Рик, казалось, ждал ее и был счастлив видеть. В приглушенном свете комнаты она боялась неловкости, но все оказалось не так страшно. Шагая по студии, Рик погружал бумагу в раствор и говорил с ней только о группе.

– Вам нужно официальное фото, – наставлял он, внимательно следя за фотографиями, как будто те выпекались на сковороде. Нэш поочередно вытаскивал их щипцами и вывешивал в ряд на веревку.

– Думаешь?

– Дела пошли в гору. Вам понадобится рекламный кадр для плакатов. Я надеялся, что найду что-нибудь интересное среди снимков, но у меня нет ни одного кадра, где вы вчетвером.

Сандра рассматривала подсыхающие фотографии актрисы.

– Она красивая. Отличные кадры.

Рик прекратил возню с фотографиями и встал позади нее.

– Где это снято?

– В «Рузвельте».

Угрюмая женщина с необычной внешностью сидела в халате у бассейна и со скучающим видом курила сигарету.

– Ты снимал лежа? – Сандра наклонилась ближе. Углы фотографии казались слишком резкими.

– Да, – засмеялся он. – Она была на взводе. Ломка. Нам пришлось увести ее в душ, чтобы хоть немного привести в чувство. Вот почему у нее мокрые волосы. Я сделал все что мог и решил, что художественный снимок сработает лучше. Это для раздела о стиле. Уверен, им понравится.

Темная комната была завешана фотографиями Джими Хендрикса в «Форуме», Джима Моррисона в «Лондонском тумане», Элтона Джона в «Трубадуре». Среди них висели кадры беспорядков на Сансет и неузнанной Сандрой актрисы в «Шато Мармон». Ее любимой фотографией стал кадр Дженис Джоплин в перьевом пальто и восьмиугольных фиолетовых солнцезащитных очках, снятый в гостиной Рика, где она погрузилась с кем-то в интересную беседу. Судя по фотографии в студии, это был излюбленный снимок Рика.

– Просто потрясающе.

– Держи. – Он вручил ей стопку фотографий группы.

По мере того как Сандра просматривала снимки, она заметила разницу. Группа выступала увереннее, чем раньше; музыка заметно преобразилась. Рик как будто запечатлел все то, чего они раньше не замечали; его кадры почти вдохнули жизнь в группу, сделав единым целым. Если бы не Нэш, Сандра сомневалась, что они увидели бы себя такими.

Она взглянула на фотографа, и свет комнаты осветил белки его глаз.

– Ты проделал великолепную работу.

– Думаешь?

– Да. Ты запечатлел то, чего мы сами не видим.

– Реальность? Знаешь, это все иллюзии. Мы никогда себя не видим такими, какие мы есть, и тогда на помощь приходит камера. Иногда она показывает то, чего мы совсем не хотим замечать. – Рик указал на фотографию Эзры и Лили, выходящих из туалета «Хижины». Хью при этом нигде не было видно. Рик сделал фотографию, но разорвал. – Хью рассказывал Ким, что твои родители не поддерживают музыкальную карьеру. – Он вывешивал на просушку еще один набор фотографий. – Дерьмово. Знаешь, ты прекрасно пишешь музыку.

Сандра не помнила, чтобы разговаривала с Хью о семье. То, что он поделился этим с Ким, показалось ей маленьким предательством. Почему-то все слова куда-то пропали.

Когда она не ответила, Рик поднял глаза от лотков с раствором.

– Я не хотел поставить тебя в неловкое положение.

– Нет, все в порядке, – солгала Сандра. – Они хотят для меня нормальной жизни, вот и все.

– Но ты и так нормальная. – Скрестив руки, Рик прислонился к стене. – Ты талантлива. Они должны гордиться тобой.

– Ты бы видел выражение их лиц, когда мой учитель по фортепиано позвал их поговорить после второго урока. Они ожидали услышать нечто вроде «Греби, греби, греби на лодке», а получили начало произведения Грига.

Сандра по-прежнему просматривала стопку фотографий, которые Рик сделал в «Хижине». Постепенно она начала замечать, что стала центром всех фотографий. Она просмотрела их второй раз, чтобы убедиться.

– Ты – чертов виртуоз. Они должны быть счастливы.

– Нет, виртуозом я не стала. Родители не хотели странного ребенка, поэтому ни на один урок меня больше не пустили. Хотя преподаватель еще год им названивал.

– Это ужасно.

– После тех уроков я стала одержима музыкой, но родители продали пианино.

– Продали твое пианино?

Сандра рассмеялась.

– Да, они посоветовали мне играть на флейте.

– И как успехи?

– Ужасно. Зато флейту разрешили оставить. – Сандра улыбнулась воспоминанию. – Но при любой возможности я оставалась в школе после уроков и бежала в актовый зал, чтобы поиграть на пианино.

– У меня тоже никогда не было нормального инструмента, – утешил Рик. – Когда я вижу Ким и Хьюберта, то понимаю, что я – чужак в этой жизни.

– Хью ненавидит отца.

Рик засмеялся.

– Хью – избалованный ребенок, который сам этого не понимает. Он расстроен, что его отец снова женился. Ким тоже расстроена, но все-таки старается его понять. Моя мать работала за гроши на заводе или в других местах и пользовалась добротой парней, которых приводила домой. Поэтому, быть может, я смотрю на жизнь через некую призму. Это своего рода барьер. – Он протянул руку. – И вот я здесь. Я вуайерист и смотрю на жизнь с безопасного расстояния, пытаясь поймать момент. Именно этим мы сейчас и занимаемся. Мы живем в таком времени, которое никогда не повторится, и я просто хочу его запечатлеть. В прошлой жизни я наверняка был художником или кем-то в этом роде, потому что мне нравится запечатлевать хронологию. Наверное, я сумасшедший.

Сандра ничего не знала о детстве Рика.

– А я знаю, кому суждено жить, а кто скоро умрет, – выпалила она, не понимая столь сильного порыва откровения. – Странно, да? – Девушка бросила взгляд на фотографии – три из них.

Рик переместился, выказывая легкую тревогу, которой Сандра раньше не замечала.

– Я бы сказал, что это странно, если бы не видел тебя прошлой ночью с Эзрой.

Сандра, посмотрев на фотографии, развернула их веером. Признание придало ей храбрости.

– Это все я.

Рик не сводил с нее глаз.

– Мне это известно.

Простота заявления – без всякого отрицания с его стороны – создала в комнате странную атмосферу.

– Откуда?

Рик не ответил. Тишина создала напряжение, которое, казалось, сблизило их. Он протянул руку, чтобы коснуться руки Сандры, и она не отстранилась.

Под льющуюся из радио песню Buffalo Springfield[71] «Mr. Soul» Рик приподнял ее подбородок и поцеловал. Его губы и руки казались такими чужими, но при этом он был ей знаком. И хотя это был первый поцелуй, который должен был означать начало всего, Сандра не могла избавиться от глубокого чувства потери.

На следующий день Рик предложил группе ранним вечером спуститься к берегу реки и сделать несколько рекламных фотографий для плакатов. Прочный бетон набережной был прекрасным фоном. Рик перемещал их с места на место на разную высоту, пытаясь получить нужный снимок. Он пересаживал их то так, то эдак. Они с Сандрой чутко понимали ситуацию, поэтому держались друг от друга на расстоянии.

Несколько недель девушка наблюдала за Риком и Ким в гостиной или фотографировалась вместе с группой, и желала его только больше. Она хотела слушать его рассказы. В глазах Рика проглядывала уязвимость, которую Ким, воспитанная миллионером, просто не чувствовала. Они оба пережили тяжелое детство – Сандра и Рик. А Хью и Ким просто притворялись.

Но была еще одна значимая фотография. Однажды вечером Ким и Сандра присоединились к закулисным съемкам в «Голливуд-Боул». Для выступления поставили рояль, и Сандра села играть. Зрителей на тот момент не было, за исключением уборщицы.

Рик, оставив Ким и Сандру одних на пустой сцене, ушел за кулисы, чтобы сфотографировать джазового пианиста за репетицией.

– Я не знаю, откуда у Хью все это, – вдруг сказала Ким.

– Что?

– Желание выступать. – Ким покачала головой. – Я не знаю, как вы с этим справляетесь.

Сандра, сидя перед роялем Mason & Hamlin, положила пальцы на клавиши.

– Давай представим, что ты на сцене.

Ким скользнула на сиденье рядом с ней.

– Тебе страшно?

Ким засмеялась, глядя в темноту.

– Нет. Здесь же кроме нас никого.

Лучше всего Сандра преуспевала в игре на фортепиано, и когда пальцы нажали первую клавишу, ей показалось, что руками овладел кто-то другой. Никогда еще она не играла с такой точностью; никогда еще ноты не извлекались так тщательно. Все это не могло не завораживать. Незаметно в первом ряду собралась уборочная бригада. Сандра уверенно пробежала по музыке Шопена, Рахманинова, Бетховена, Дебюсси и Сати.

Она была настолько захвачена моментом, что не заметила, как Ким соскользнула с сиденья, а Рик сделал снимок. На фотографии на фоне заходящего солнца Сандра играла перед пустым залом, если не считать трех человек, которые зачарованно сидели в первом ряду. Благодаря чистой случайности композиция стала отличным примером манипуляции с пустым пространством. В конце, сделав глубокий реверанс, Сандра помахала команде и снова попала в объектив Рика. Отвернувшись от пустых мест, она увидела его лицо. Нэш был очень бледен. Сандра не могла понять, длился ли этот момент пять секунд или пять минут. Время как будто остановилось, пока они стояли и смотрели друг на друга. Наконец Ким потянула Рика за рукав, призывая уйти со сцены.

Рик поместил фотографию Сандры на обложку журнала «Вест», и она стала определяющей фотографией в его карьере.

На следующей неделе Сандра уходила с репетиций и вдруг заметила Рика, который, зная ее расписание, подъехал на джипе.

– Хочешь, сходим куда-нибудь?

– С удовольствием, – ответила Сандра.

Рик нашел небольшой мотель на Олимпик-бульваре, и Сандра последовала за ним.

После неуклюжей и изможденной попытки супружеской измены они лежали под колючими одеялами. Чувство вины и нервозность слишком сильно отразились на качестве близости.

– Мне кажется, я влюбился в тебя в ту же секунду, как сделал то фото. – После этого признания Рик перестал быть мужчиной Ким и наконец-то стал ее, по крайней мере в сознании Сандры.

Вторая попытка уже не была омрачена неловким чувством вины, и они установили ритм и чувство завершенности. Это привело к тому, что пара провела вместе несколько часов в постели и испытала такую сильную близость, какую Сандра никогда не чувствовала с кем-то другим. И все же предчувствие недолговечности отношений неумолимо преследовало разум девушки. И дело заключалось не в вопросе непостоянства. Ей казалось, что на клеточном уровне она знала, что потеряет Рика.

Лето близилось к концу, и они виделись несколько минут в неделю. Однажды днем во вторник оба ускользнули и остановились на пирсе Санта-Моники. Для них не было ничего необычного в совместных прогулках, но Рик и Сандра старались не прикасаться друг к другу на публике, опасаясь быть узнанными кем-то из знакомых. Тем не менее на пляже в Санта-Монике Сандра ощутила невероятное чувство дежавю. Ей казалось, что Рик уже стоял вот так на пляже перед ней, пока она дрожала от холода.

Сандра, которая каждый год проводила бесчисленные часы на ярмарке в Пасадене, без труда выиграла игрушечного жирафа.

Сев на переднее сиденье джипа, она вдруг ощутила невероятную вину за то, что они делали. Девушка знала, что Ким начала оказывать давление на мужа и упрашивать родить ребенка. Это желание, казалось, подавляло Рика и создавало в его сознании еще больший контраст между двумя женщинами. Рик не был готов ни к детям, ни к остепенению; он был слишком сосредоточен на своем искусстве. Получая предложения из других журналов, он начал разговаривать с Сандрой о совместной поездке в Нью-Йорк. Для них это могло стать началом чего-то нового.

Пока они ехали по шоссе тихоокеанского побережья, Сандра не могла избавиться от расплывчатого изображения другого Рика. Тот, другой Рик был загорелым, курящим. Он шел по коридору на фоне океана, а брюки его колыхал ветер. Этот же Рик ей улыбался. Мысли смешались с воспоминаниями о дешевом жирафе, которого она сжимала в руках. И тогда Сандра увидела, что черная машина пересекла двойную сплошную. Рик, похоже, ничего не заметил.

Сандра внезапно очнулась. Она по-прежнему находилась в джипе.

– Столкнулись четыре машины, – сказал чей-то голос. – Еще двое за…

Медик еще не договорил, но Сандра все поняла. Она вылезла из джипа. Сжимая жирафа в руках, девушка гладила руками дешевый колючий мех, уверенная, что мертва. Она нашла Рика, выброшенного из джипа, и заметила носилки, с которых безжизненно свисала рука. Пахло дымом и горящим маслом. Потом раздался скрип сапог.

Сандра слышала, как они говорили, стоя над Риком, но не могла понять тему беседы. Фельдшер одарил ее мрачным взглядом. Сандра знала, что это значит.

Ноги ее подкосились. Хотя Сандра увидела огромную кровавую рану на джинсах, она знала, что выживет. На четвереньках она ползла к Рику по раскаленному бетону.

– Вам нельзя двигаться! – закричал чей-то голос, но Сандра поползла дальше.

– Вам знаком этот человек? – Голос был настойчивым, но для Сандры все казалось медленным, туманным, как будто она смотрела на сцену через пленку.

Знала ли она Рика? Сандра знала каждый дюйм его тела. Она смотрела ему в глаза, засовывала сладкую вату между губами, сжимала его волосы, когда получала оргазм.

– Да.

– Нам нужно имя.

– Рик Нэш.

Следующие несколько минут прошли как в тумане. Сандра умоляла Бога – кого угодно – спасти Рика от смерти. Она даже согласилась отпустить Рика, если он выживет. Это было единственное, что Сандра могла предложить, и она понадеялась, что оно того стоило.

Фельдшер покачал головой. Сандра коснулась предплечья Рика. Сцена, видимо, выглядела настолько ужасно, что медики даже не стали возражать. Пока ладонь Сандры испускала тепло, она ощутила запах.

– Вы ее осмотрели? – рявкнул пожарный.

Сандра отряхнула руки в перчатках.

Глаза Рика открылись. Он смотрел на нее тяжело, неуверенно.

– Все будет хорошо, – заверила Сандра. Она коснулась его горячего лица, понимая, что причина этого жара – она сама. Ощущение усиливалось; теперь жар можно было сравнить с раскаленной конфоркой. Только когда жжение исчезло, девушка наконец-то отстранилась.

Как и в случае с Эзрой, она ясно видела, что происходило под кожей: разрыв в селезенке и в сердце – оба от удара. Ей хотелось, чтобы раны закрылись, и, к ее изумлению, словно глядя под кожу в глазок, она увидела, что острые края раны срослись. Сандра ощущала невероятную боль, но с каждой секундой собственных мучений она возвращала Рика к жизни. Отняв руки всего на миг, девушка собралась с силами и вновь сжала его ладонь. Пальцы Рика вцепились в ее собственные. Невзирая на огненную боль, Сандра продолжала держать, чувствуя, как выхватывает его из объятий смерти. Запах постепенно начал угасать. Что-то и где-то пошло ей на уступку и вернуло Рика к жизни. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, но не мог говорить. Казалось, Нэш понимал, что происходило нечто необычное и что центром всеобщего внимания стала Сандра.

– Ты будешь жить, – прошептала Сандра. – С тобой все будет хорошо.

Они погрузили Рика в машину «Скорой», и Сандра наконец отпустила его. Пальцы Рика потянулись к ней.

Сандра пристально глядела на свою ладонь. Никаких ожогов она не заметила, хотя казалось, что плоть полыхала в огне.

И тогда она сказала сама себе вслух:

– Раз он выжил, я его отпущу.

Когда Ким появилась в приемной, она была очень взволнована. Лицо ее покраснело.

– Что случилось?

– Машина вылетела на встречную полосу.

– Ты была с ним в машине?

Сандра подняла глаза. В руке она держала бумажный стаканчик с прохладным кофе. В отделении «Скорой помощи» ее осмотрел врач: у нее остались только царапины, но вся футболка была в крови – крови Рика.

Она кивнула.

– С ним все будет в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

– Что за чертовщина, Сандра? – Голос Ким повысился. Она смотрела в коридор, пытаясь что-то понять. – Ты его любишь? – Она остановилась. – Он любит тебя?

Сандра уставилась на стену, думая о вопросах Ким. Они больше не имели значения.

Через два часа операция закончилась. Кровотечений нигде не нашли, но Сандра не удивилась. Еще одна жертва аварии умерла на операционном столе, а третья – по прибытии в больницу.

В течение дня Сандра держалась подальше от Рика. Наконец, узнав, что Ким ушла домой, она отправилась в его палату.

Рик встретил ее с улыбкой.

– А я все думал, куда ты пропала.

– Я не могла прийти. – Сандра села на стул рядом с ним. – Ей все известно.

Он коснулся ее руки, игнорируя слова. На этот раз жжения не было. Рука Рика стала теплой, нормальной.

– Иди ко мне. – Он потянул ее руку к кровати.

Сандра нежно поцеловала его и коснулась лбом.

– Что произошло тем вечером?

– Лобовое столкновение. Еще одна машина врезалась в тебя, а другая – в них.

– Я не об этом, и ты это знаешь. Не скромничай. Я умирал, Сандра. Я знал это. Ты это знала. А сейчас я сижу здесь. Это похоже на случай с Эзрой. Кто ты, Сандра?

– Никто. Ты попал в руки к блестящему хирургу.

– Это сделал не хирург.

Сандра села и посмотрела на него.

– Думаю, твое время пока не настало. – Она соскользнула с кровати и собрала свои вещи.

– Не уходи. – Он притянул ее к себе.

– Мне нельзя здесь находиться.

– Можно, – возразил он. – Я оказался на пороге смерти, и это меня изменило.

– В чем?

– Я хочу быть с тобой.

– Не говори так. Ким все знает.

– Мне все равно.

– Так нельзя.

– Я люблю тебя, Сандра. – Его пальцы пробежались по руке. – И знаю, что ты тоже меня любишь.

Сандра тяжело села на кровать. Потом наклонилась над ним и легонько поцеловала в губы.

– Когда ты лежал там, на дороге, ты умирал, Рик. И я умоляла Бога… всех, кто только слышал меня… спасти тебя. Я заключила сделку, и благодаря ей ты выжил.

Рик Нэш внимательно наблюдал за Сандрой.

– Я поклялась отпустить тебя. Понимаешь?

– Сандра, я не откажусь от тебя из-за какого-то безумного суеверия.

– Я не обманываю, и ты это знаешь. Что-то произошло. Ты же сам это почувствовал, разве нет? Но я не знаю, что это было. Я не знаю, Рик.

Сандра поднялась, пытаясь собраться с силами перед следующей фразой. Перед ней пищали мониторы и аппараты, как напоминания о том, что ей вернули.

– Никогда не сомневайся в моей любви к тебе, Рик, но… Но мы больше никогда не сможем быть вместе. Я не хочу искушать судьбу. Только не с тобой.

Сев на кровать, Рик схватил ее за руку и потянул к себе.

– Тебе придется смириться.

– Нет, Сандра. Я не проживу без тебя. – Он держал ее за руку, не желая разрывать связь.

– Ты сможешь жить и будешь. Не нужно все усложнять. – Она высвободила руку.

– Сандра?

Она обернулась.

– Дай мне минуту. Просто представь, что мы нормальная пара, и попрощайся так, как будто завтра мы вновь увидимся. Ты можешь это сделать? Ради меня.

Медленно Сандра вернулась к кровати, наслаждаясь последним моментом близости. Где-то в глубине она знала, что когда-то уже переживала эту сцену прощания. Это понимание стало для нее и утешением, и горем. Сандра наклонилась, подарив Рику последний поцелуй. В момент соприкосновения губ ее охватило удивительное ощущение чего-то большего. Хотя это казалось невозможным, в тот миг Сандра точно знала о существовании других Риков – других его версий и других версий ее. Ощущая его кожу, она знала наверняка, что это прощание уже состоялось, оставив в душе глубокую рану.

Протянув руку, Рик коснулся ее лица.

– Я люблю тебя.

Их слезы смешались. Пока грудь Рика Нэша вздымалась от слез, он держал голову Сандры не выпуская.

– Я тоже тебя люблю. И всегда буду любить.

Сандра повернулась, вытерла глаза и ушла, не оглядываясь. Если бы она обернулась, то никогда бы не решилась оставить его. В коридоре она прислонилась к стене, опустилась на пол и горько разрыдалась.

На следующей неделе No Exit дали лучший концерт на Сансет-Стрип в самом лучшем ночном клубе Била Газзарри – Gazzarri’s. Выступление в клубе Gazzarri’s зачастую открывало перед музыкантами огромные возможности. Сандра не знала, как Хью отнесется к ней после аварии. Даже если он и догадывался о романе между Сандрой и Риком или Ким сама ему рассказала, Хьюберт никогда бы об этом не обмолвился.

Как никогда раньше, носовой баритон Хью слился с гармоничной игрой Сандры, и солист, казалось, подпитывался энергией зала.

После концерта Сандру поджидал в углу высокий мужчина. Пробираясь сквозь толпу, она заметила, что он направился следом. Ее слегка взволновало, что после шоу с ней захотели поговорить. Более того, она даже раздавала автографы.

– Мадемуазель. – Акцент мужчины заставил Сандру обернуться.

– Да?

– За вами не угнаться. – Лицо мужчины было приятным, и в нем, казалось, было что-то знакомое, даже успокаивающее. – Потрясающее шоу вы тут устроили!

– Благодарю.

– Вы случаем не думали о записи альбома?

Сандра засмеялась.

– Шутите? Мы только об этом и думаем.

– Я могу посодействовать. – Мужчина вручил ей визитку. – Если вам интересно, у нас в студии будет окно через две недели. – Он кивнул, сунул руки в карманы и прошел мимо по Сансет.

Сандра взглянула на явно дорогую визитку – бледно-голубую, с тисненым золотом логотипом.

Студия звукозаписи

Pangea Ranch Studios

Кит Карсон-Роуд

Таос, Нью-Мексико

Люк Варнер, продюсер

– Эй! – крикнула Сандра вслед мужчине. – Как вас зовут?

– Поль де Пасс. – Мужчина улыбнулся и направился дальше по Сансет.

* * *

Хью сидел за рулем маминого «Крайслера» – кабриолета 1965 года выпуска. Бело-кремовый салон явно намекал на то, что автомобиль был женским, однако никто не осмеливался что-то говорить Хью, потому что это был единственный оставшийся от матери сувенир.

Предложение Поля де Пасса записать альбом поступило как раз вовремя. Сандре было необходимо ненадолго покинуть Лос-Анджелес и выполнить сделку, которую она заключила для спасения Рика. Возможно, девушка и была суеверной, но все-таки она чувствовала, что дальнейшее благополучие Рика зависело от выполнения обещания.

Группа загрузила в небольшой прицеп за «Крайслером» Хью оборудование: ударную установку Эзры, синтезатор и гитары. Сандра, сжимавшая ручки двух синих чемоданов – мать настояла, чтобы дочь взяла их с собой, – не знала, чего ожидать. Однако она никогда не видела такого большого чемодана, как у Хью.

Эзра ехал на заднем сиденье вместе с Сандрой, и к тому времени, как они достигли пустыни Мохаве, он крепко спал у нее на плече.

– О, смотрите, что я нашла! Вы знали, что она здесь? – Лили вытащила из-под переднего сиденья кассету.

– Нет. Что за музыка?

Лили перевернула кассету.

– Пэтси Клайн[72].

– О, это Story, – добавила Сандра, выглядывая из-за плеча. Это был один из немногих альбомов, который одобрил Хью. – Люблю этот альбом.

Сандра громко запела одну из песен – Strange. Голос ее был настолько мощным, что даже спящий Эзра поднялся с сиденья.

– Черт! – Эзра свернулся клубком на другой стороне машины. – Я вообще-то спал.

– Здесь их две, – заметила Лили, изучая кассеты.

– Да, это был двойной альбом, – отозвался Хью, витая где-то. – Мама любила Клайн.

Первой заиграла песня She’s Got You. Сандра, большая поклонница Пэтси Клайн, начала подпевать. К ее удивлению, Хью присоединился и повернул голову, одарив ее улыбкой.

Эзра зажал уши руками.

Они ехали через опаленную солнцем пустыню Мохаве, поросшую кустарником.

– Почти как Палм-Спрингс! – подметил Эзра.

– Что за неудачное сравнение? – заявила Лили.

В такие моменты, когда они ссорились, как братья и сестры в семейной поездке, Сандра думала, что их четверка станет отличной группой – и друзьями. Каким-то образом Эзра до сих пор не срывался, а Лили и Хью сумели сосредоточиться на группе, а не на перепалках. Сандра переживала, что возложила на группу слишком уж большие надежды.

– Долго еще ехать, папуля? – Эзра откинулся на спинку сиденья и закрыл лицо руками. – Хочу в туалет.

– Нужно было раньше думать, – прохрипел Хью, подражая голосу отца. – Мы едем без остановок.

– Приятель, нам ехать четырнадцать часов, – засмеялся Эзра. – Если ты не хочешь, чтобы твои драгоценные белые сиденья пропитались моей мочой, лучше остановись.

– Пожалуйста, остановись, – невозмутимо попросила Сандра. – Мы в пути с трех часов ночи. Я не хочу сидеть в моче Эзры.

– Никто не хочет, – добавила Лили.

Сандра представляла себе красивый песок, как в воспоминаниях Лоуренса Аравийского[73], а не грязь, кусты и камни. На дорогах указателей почти не было, и каждый поворот выглядел одинаково. Они проехали Флагстафф и Альбукерке и вскоре повернули на север в Санта-Фе, чтобы направиться вверх в горы. К пяти часам вечера они въехали на городскую площадь, а затем Хью свернул на узкую улочку с высоким кактусом у входа и табличкой с надписью «Пангея», которую они почти не заметили. Забор представлял собой беспорядочную группу тонких веток деревьев.

Здание напоминало замок из бежевого песка с ярко-красной крышей и сливалось с остальным ландшафтом. Как только Сандра выбралась из машины, первое, что она почувствовала, – запах.

– Чем это пахнет?

– Камином.

Сандра обернулась и увидела высокого худощавого мужчину из Сансет, который теперь щеголял ужасным солнечным ожогом, видимым даже в темноте.

– Поль де Пасс? – Сандра протянула руку.

– Мадемуазель Кин. – Он поклонился и бросил взгляд на машину с прицепом. – Могу я помочь с багажом или еще чем-то?

– Конечно. – Сандра протянула ему сумку побольше, а себе оставила маленькую, в которой хранилось нижнее белье и туалетные принадлежности. – Я никогда не была в Нью-Мексико. – Сандра не знала, почему бормотала.

Поль просто кивнул и пошел дальше.

– Я тоже не был в Нью-Мексико, пока не начал работать в студии, мисс Кин, – сообщил он. – Таос… Я даже не знаю, как отношусь к этому месту. Не уверен, что погода меня любит.

Ввиду сильного акцента Сандра сначала не поняла, что он говорил.

– Климат не подходит?

– Да. – Поль улыбнулся. – Не уверен, что здешний климат мне подходит. И не любит меня, – снова повторил он, засмеявшись. – Скоро вы поймете.

– Этот запах. – Сандра вздохнула. – Просто потрясающий.

– Да, мадемуазель. Камины работают круглый год. Это от них запах. Запах Таоса. Чудесно, не правда ли? – Кашлянув, Поль указал на строение впереди. – Дом выполнен в стиле гасиенды. Он довольно старый.

Дом казался огромным. Две большие коричневые – даже, скорее, черные – двустворчатые двери вели в холл с темно-коричневыми круглыми балками и совершенно белыми стенами. В центре фойе висела внушительная хрустальная люстра с нежными золотыми прутьями. Из фойе открывался вид на большой двор, где стояло бунгало.

– Это…

– Бунгало? Да. – Поль постучал в окно. – Мистер Марквелл написал нам, что предпочитает спать на улице. Назвал это «жизнью среди природы».

– Серьезно? – Сандра оглянулась на Хью и Лили. – Простите, пожалуйста. Я надеюсь, это не доставило вам неудобств.

– Напротив, мадемуазель. Вам придется целый месяц сидеть взаперти, так что мистер Варнер побеспокоился, чтобы вам было комфортно.

– Хью любит природу только до тех пор, пока ему не понадобится современный душ, – пробормотала Сандра под нос.

Она коснулась одной из резных двустворчатых дверей. Что-то в архитектуре испанского стиля вызвало у Сандры удивительную грусть. С тех пор как она вернула Рика из мертвых, с ней начали происходить странные вещи. Зеленые кактусы во дворе почти светились, как будто Сандра находилась под действием кислоты. Кроме того, ей снились странные сны о ферме во Франции, и она могла поклясться, что понимала, о чем говорили французы.

– Откуда вы? – полюбопытствовала Сандра.

– Из Парижа, – ответил Поль, произнося слово «Париж» на французский манер.

Загорелый мужчина, подняв чемодан Сандры, направился к лестнице.

– Мистер Варнер будет ждать всех вас к ужину около семи тридцати.

– Нам бы очень хотелось посмотреть студию, – объявил Эзра, поднимая сумки. – И я не люблю спать на свежем воздухе.

– Не волнуйтесь, мистер Ганн. У вас будет отдельная комната. – Поль начал подниматься по лестнице. – Мистер Варнер с удовольствием проведет для вас экскурсию по студии, но позже.

Избавившись от странного ощущения дежавю, Сандра прошла через двор к лестнице, заметив старинную церковную скамью, тянущуюся вдоль всей стены. На мгновение она застыла и решила осмотреться, прежде чем отправиться в свою комнату. На первом этаже находилась гостиная с деревенским балочным потолком и большим камином, гармонирующим с лепными стенами. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, и Сандре показалось, что это место больше напоминает библиотеку, чем ранчо.

– Вы, должно быть, Сандра?

Обернувшись, она увидела женщину средних лет с длинными волосами и обвисшей грудью.

– Меня зовут Мари. Добро пожаловать на ранчо «Пангея».

– Благодарю за гостеприимство.

– Вы, верно, устали после долгой поездки. Мы помогли мистеру Марквеллу и мисс Леотте обустроиться в… бунгало. – Французский акцент женщины был не таким сильным, как у Поля. – Мистер Поль де Пасс забрал ваш багаж?

– Да. – Сандра последовала за Мари обратно в холл и поднялась по лестнице, украшенной декоративной плиткой.

– Вы прибыли в отличное время. В Таосе как раз шумиха. Актер Деннис Хоппер только что купил дом Мэйбла Лухана. В городе много людей из Голливуда. Говорят, с ним приехала Мишель Филлипс из The Mamas and the Papas[74]. Вы, случайно, не знаете ее?

Сандра улыбнулась. Она много раз видела группу на Сансет-Стрип. Их музыка чем-то напоминала музыку No Exit. Они с Хью надеялись стать такими же известными, как Мишель и Джон Филлипсы.

– Нет, но я ее видела.

– Повезло. Я бы тоже хотела ее увидеть. – Мари продолжала идти. – Мистер Варнер, с которым вы скоро встретитесь, увлекается искусством и музыкой. Однако здесь, в городе, он наиболее известен как целитель. Я уже давно на него работаю.

– Целитель? – Сандра остановилась. – В самом деле?

Таинственный мистер Варнер становился все интереснее.

– О да. Его здесь хорошо знают. Люди приходят и уходят в любое время суток. Этот человек святой.

– Какой он? – Имя Люк Варнер звучало знакомо.

Мари улыбнулась, дойдя до верха лестницы.

– Он потрясающий человек. У него есть галерея в городе, но это новое творение – студия звукозаписи – c’est magnifique![75] Его можно назвать… человеком эпохи Возрождения. Древняя душа… Но пусть он сам расскажет вам свою историю.

Сандра остановилась у двери и открыла ее, обнаружив спальню с двуспальной кроватью, простым покрывалом и шерстяным ковром. Комната выходила во двор и имела собственный балкон. Где-то вдалеке слышались хлопанье дверей и смех Лили.

Оставшись одна в комнате, Сандра рухнула на кровать. Все это – Таос и запись пластинки – казалось нереальным. Она заснула и проснулась, когда солнце уже садилось. Посмотрев на часы, девушка увидела, что было почти семь часов вечера. Сандра расчесывала свои длинные светлые волосы, пока они не засияли. Не зная, чего ожидать, она выбрала прозрачный сарафан с длинными рукавами и коричневые ботинки. Глядя в зеркало, Сандра нахмурилась – ей показалось, что она выглядит слишком бледной. Мари носила замысловатый пояс из ракушек и украшения из бирюзы, по звону которых можно было догадаться, что она спускается по лестнице. Поняв, что с бледностью лица уже ничего не поделать, Сандра вздохнула и направилась вниз ужинать.

Снаружи дом освещался фонарями. Когда на улице стемнело, в пустыне похолодало, что стало для Сандры большой неожиданностью. Ночью в Лос-Анджелесе тоже было холодно, особенно наверху, в Лорел-Каньоне, но здесь казалось даже морозно. Она услышала выстрел ружья и крик животных, нарушивших спокойствие пустыни.

Сандра слышала, что Лили уже пустилась в разговор.

– Нам нравится жить среди природы. – Сидя на полу перед проигрывателем, она разговаривала с очарованным Полем. – Мы живем в Каньоне. – Сандра была почти уверена, что Поль понятия не имел, что значит жить в «Каньоне».

– Да. Этим летом мы вырастили большую часть еды сами, – согласился Хью, подходя к Лили и сжимая ее руку. Они оба были пьяны. – Зеленая фасоль, кабачки, перец чили…

– C’est magnifique![76] – Мари вышла из-за угла как раз вовремя, оживившись при слове «чили». – Обед готов.

– Я не могу дождаться, когда мы пойдем смотреть студию! – выпалил Эзра.

– После ужина. – Мари столкнула его со стула.

Проходя по коридору мимо рояля, Сандра сразу же им заинтересовалась. Поскольку никого рядом не было, у нее возникло желание послушать, как звучит инструмент. Девушка решила, что это будет лишь маленькая остановка перед ужином. Быстро скользнув на сиденье, Сандра начала разминку с Грига, как делала с самого детства. От Грига она перешла к излюбленному произведению Сати. Закончив, Сандра убрала руки с клавиш и сняла ногу с демпферной педали. Звук фортепиано оказался чистым и глубоким. Это был самый совершенный инструмент, на котором она когда-либо играла.

– Великолепно.

Она обернулась и увидела мужчину, сидящего в готическом кресле из черного дерева, которое, должно быть, когда-то принадлежало епископу. Хотя он полностью погрузился в кресло с семифутовыми шпилями и спинкой, украшенной крылатыми фигурами и когтистыми лапами, мужчина определенно не терялся среди этой роскоши. Его загорелое лицо, щетина и грязные ботинки как будто издевались над подобной привилегией.

– Прошу прощения. Я и не предполагала, что меня кто-то слушает.

– Я знаю, – сказал мужчина, улыбаясь. – От этого было еще интереснее. – Скрестив руки, он не торопясь изучал ее лицо, как будто очень давно не видел.

– Вы сидите в довольно большом кресле, – заметила Сандра.

Мужчина провел по дереву рукой.

– Обожаю эту штуку! Я заполучил его в католической миссии в Альбукерке. Это епископский престол. Но простите меня за манеры. – Он поднялся. – Люк Варнер.

Он был худощав, не так высок, как Поль де Пасс или даже стул, на котором сидел, и обладал густым загаром, как будто дни проводил на улице. Кожа Люка Варнера по цвету напоминала ириску. Каштановые волосы были волнистыми, а на лице появился легкий намек на седую бороду. Бордовая рубашка на пуговицах и поношенные джинсы делали его похожим на работника ранчо из «Дымка из ствола»[77].

– Сандра Кин. – Она протянула руку. – Но вы уже и так знаете мое имя, мистер Варнер.

Он ничего не ответил, но жестом пригласил ее пройти по коридору на улицу, где стоял сервированный стол и пылала костровая яма. На крыльце располагался проигрыватель, и Хью уже вставил туда стопку пластинок. К тому моменту пластинка изменилась на Hurdy Gurdy Man Донована[78]. На ужин Мари приготовила курицу в шотландском соусе. Проходя мимо гостиной, Сандра также увидела пылающий огонь в камине.

Когда Люк Варнер зашел в комнату, все разом повернули головы. Мари начала суетиться, а Лили переключила внимание с Хью на хозяина. Хью, казалось, это заметил, но промолчал.

Сандра удивилась, что Люк Варнер показался ей таким привлекательным. Это было странно, что ей кто-то понравился настолько скоро после Рика. Она отнеслась к этому как к маленькому предательству. Однако было в Варнере что-то знакомое, как будто они когда-то встречались. Появилось ощущение, будто кто-то приоткрыл дверь в прошлое.

В тот момент Лили рассказывала, что впервые в жизни увидела калифорнийскую земляную кукушку. Беседа быстро перешла к Карлу Марксу, любимцу Хью. Когда Хью был рядом, разговор всегда переходил к Карлу Марксу.

– Он был отчужден от своей работы, – говорил Хью. – Вы не согласны?

– Мне кажется, что его переоценивают, – заметил Люк.

– Люк делает потрясающие вещи! – вмешалась Лили. – Мари говорит, что он не позволяет коррумпированным капиталистам эксплуатировать местных художников.

Хью тотчас заговорил об искусстве. Сандра не была уверена, что Хью что-то знал об искусстве, но это его не останавливало.

Раздался звонок в дверь, и Мари, извинившись, вышла. В фойе послышался шум и какое-то бормотание. Мари подошла к двери и кивнула Люку. Вся компания, увлеченная беседой, продолжала болтать и пить. Сандра подождала, но затем, движимая любопытством, поднялась и последовала за Люком в холл.

На полу лежал молодой человек. Из раны в его животе текла кровь. Говоривший по-испански пожилой мужчина что-то передал Мари (которая, к слову, свободно говорила по-испански). Сандра видела, что юноша страдает, и переживала, что не понимает язык. Как ни странно, Люк не торопился. Он просто слушал историю, вместо того чтобы помочь.

– Это его сын. В него случайно выстрелили, – перевела Мари. – Он не знал, что делать. Они слышали о вас, поэтому пришли сюда.

Люк опустился на колени рядом с молодым человеком. Вокруг его бедра уже образовалась густая лужа почти черной крови. Сандра чувствовала запах смерти – сладкой гнили, которая всегда исходила от тел. Этот юноша умирал.

Значит, Сандре предстояло увидеть то самое исцеление, о котором рассказывала Мари? Она затаила дыхание.

Люк взглянул на Сандру.

– Хочешь попробовать?

Сандра энергично покачала головой. Откуда он знал, что она умела лечить?

– Попробуй, Сандра, – призвал он. Это был не приказ, но и не просьба.

Люк Варнер отступил, следя за тем, что девушка будет делать дальше. Все это напоминало какое-то странное испытание.

Отбросив волосы, Сандра встала на колени и посмотрела на Люка в поисках совета. Тот факт, что он верил в нее, придавал уверенности. Сандра хотела попробовать. Пожилой мужчина плакал, и Мари старалась его успокоить. Точно так же, как и в случае с Эзрой, Сандра прикоснулась к животу раненого. Закрыв глаза, она увидела путь, по которому прошла пуля, разорвав ткани и кости. Она вошла с правой стороны, повредив печень. Мокрые, окровавленные руки Сандры начали постепенно нагреваться, и она увидела, как рваные края сливаются воедино. Не зная, что делать с пулей, она посмотрела на Люка, а потом в своем воображении начала уменьшать ее до размера песчинки. Кровотечение по-прежнему не останавливалось, поэтому Сандра принялась формировать в артериях раненого новую кровь. Тело юноши отреагировало на ее усилия, и рана затянулась.

Сандра привыкла к ощущению жара в руках, но на этот раз чувство усилилось. Юноша наконец-то закашлялся, что не могло не обнадежить. Сандра заметила, что Люк сосредоточил на ней все свое внимание. Когда она больше не смогла терпеть жгучую боль, девушка сняла окровавленные руки с живота и отлетела назад чуть ли не через весь коридор. Перевернув ладони, она думала найти волдыри, но вместо ожога обнаружила лишь розовую гладкую кожу. Сандра оторвала взгляд от своих рук и увидела, что все в доме – Мари, Поль, Хью, Лили, Эзра и отец мальчика – смотрят на нее сверху вниз.

Ошеломленный юноша поднялся при помощи отца. Его одежда настолько пропиталась кровью, что было странно видеть его живым, а уж тем более – на ногах.

Отец повернулся к Сандре, которая с помощью Поля так же медленно встала.

– Я слышал о чудесах на этом ранчо, но вы… – Мужчина схватил ее окровавленные руки. Его ладони были прохладными, и Сандра была рада утолить жжение собственной кожи.

Сандра не знала, что сказать. В комнате воцарилась тишина, и она не могла понять, хорошо или плохо только что поступила. Взглянув на Люка, девушка заметила его довольный, но не шокированный вид. Она пыталась прочитать выражение лица, но то мало что выдавало. Тем не менее Сандра была совершенно сбита с толку. Ей фактически приказали исцелить юношу, отчего все это напоминало какой-то дешевый фокус.

Будучи таким же изумленным, юноша задрал рубашку. На месте попадания пули остался шрам, Как будто выстрел произошел год назад.

Отец повернулся к Люку.

– Я не знаю, как вас благодарить.

– Это наша работа. – Люк проводил мужчину и сына, и спустя миг гигантская черная дверь с громким стуком захлопнулась. – Это было чертовски круто, Сандра.

– Вот что за дерьмо она с тобой делала, Эзра. – Хью схватил ее и поцеловал в губы. Он был пьян.

Лили закатила глаза.

– Это была самая невероятная вещь, которую я когда-либо видела, а я немало дерьма повидала.

Молчал только Эзра. Сандра встретилась с ним взглядом. Они никогда не говорили о его спасении, когда он умирал от передозировки. Эзра выглядел пораженным.

– Мне нужно переодеться. – Сандра посмотрела на себя, залитую кровью, с двумя отпечатками ладоней на платье, о которое она рассеянно вытерла руки.

Пошатываясь, она направилась к лестнице и с помощью перил поднялась наверх.

К счастью, у нее была собственная ванная комната с глубокой ванной на ножках. Налив ее, Сандра погрузилась в воду. Что с ней происходило?

Позже, сидя на балконе, закутавшись в халат, она услышала стук в дверь. Открыв ее, Сандра увидела на пороге Люка Варнера.

– Хотел тебя проведать, – с ходу объявил мужчина, спрятав руки в карманы.

Сандра жестом пригласила его войти. Она подошла к кровати и села, пока Люк Варнер прислонился к комоду. Они оба молчали. Сандра не знала что говорить. Слова для нее больше не имели значения.

– Что это было?

– Ты только что спасла человеческую жизнь.

– Откуда вы узнали, что я умею лечить? Даже я сама не знаю, как это делаю.

– Сложно объяснить.

– Это было испытание?

– Да. – Люк вздохнул и, казалось, хотел сказать больше. – То, что ты сделала… Я никогда не видел подобного.

– Я слышала, вы целитель, мистер Варнер. Наверняка вы видели нечто подобное.

– Помимо меня, я имел в виду, – со смехом добавил он.

– Вы умеете лечить? – Сандра наклонилась к нему, вытянув руки.

– Да. – Люк снова вздохнул. – Но никогда не видел, чтобы ты… – Он замолчал. – Я никогда не встречал других целителей. Могу я спросить? Как ты это делаешь?

– Понятия не имею, – честно ответила Сандра. – Я умею определять, умрет человек или выживет. У умирающих людей есть свой запах. Уже потом я поняла, что в силах изменить их судьбу. Я просто уговариваю тело делать то, что хочу.

– Ты всегда обладала способностями?

– Запах я ощущала с самого детства. – Сандра взглянула на свои руки. – А вот целительство стало для меня неожиданной новостью. Думаю, это происходит через руки. – Перевернув ладони, она внимательно их изучила. – Не знаю наверняка, но в эти моменты они начинают гореть.

Внезапно Сандра задумалась.

– Что-то еще?

– Что вы имеете в виду?

– Сила внушения? Ты умеешь влиять на чужие мысли?

– Вы шутите? – Она посмотрела на ладони. – Я думаю, что все это из-за моих рук. Я даже на пианино не училась играть, навык появился сам.

– И ты сразу начала играть так же хорошо, как тогда внизу?

Сандра кивнула.

– У тебя очень сильный дар.

– Это не дар. Это проклятие, – прошептала она, как будто боясь озвучить последующие слова. – Я странная…

– Ты не странная. – Люк грустно улыбнулся. – Мне жаль, что тебя вынудили так думать. Добро пожаловать в «Пангею», Сандра. Здесь твой дом. – Он повернулся к двери и постучал руками по дереву. – И ты еще не видела студию звукозаписи.

Сандра расплылась в улыбке.

– Спасибо, мистер Варнер.

– Можешь звать меня Люк.

– Спасибо, Люк.

На следующее утро они начали запись. Люк открыл заднее крыло, разделенное на две комнаты. Первая была диспетчерской; за стеклом находилась студия.

– Эта штука просто потрясающая! – воскликнул Хью, подняв руку над кнопками и рычагами.

– Не трогай, – отрезал Люк.

Хью быстро убрал руку.

Эта панель была самой сложной из всех, что Сандра когда-либо видела, с более чем тремя сотнями кнопок и рычагов. Все это казалось невозможным – их нахождение в этой студии, знакомство с потрясающим Люком Варнером, который пригласил записать альбом.

– Начнем с барабанов, – Люк обратился к Эзре. – Как только получим звук, наложим на него остальное.

– Как это работает? – Эзра смотрел из-за стекла на ударную установку, вокруг которой появилось штук шесть микрофонов. – Что делать?

Обстановка выглядела устрашающе. Всего у группы было пять песен. Они репетировали их в «Хижине» в течение последних двух месяцев и сглаживали грубые места, но сейчас как будто читали мысли друг друга: «Черт побери! Готовы ли мы к этому?» Впереди был месяц, чтобы вместе поработать над музыкой под руководством звукорежиссера. Им представилась уникальная возможность, и ребята об этом знали.

– Лучшего звучания мы уже не добьемся, – произнес Хью настолько тихо, что его слышала только Сандра.

– Нет, – возразила она. – Это не так.

Люк поднял глаза.

– О, отлично. Кавалерия прибыла. – Он повернулся к Эзре. – Эти ребята объяснят вам, как записывают альбомы.

В дверях стояли двое мужчин.

– Это Бекс Мартинес, – представил Люк, указывая на более высокого мужчину. – Он будет временным бас-гитаристом. Поль говорил, что у вас нет своего басиста. Бекс родом из Санта-Фе.

Мартинес оказался высоким, даже долговязым. На нем была ковбойская шляпа и футболка с рваными рукавами. Вместо ответа он просто кивнул.

– Если что, Бекс также играет на соло-гитаре и электрогитаре.

– Банджо тоже, – заметил Бекс.

– Да, и на банджо. – Хлопнув в ладоши, Люк повернулся ко второму мужчине у двери – низкорослому лысому парню с длинной бородой, который напоминал эльфа из рождественского фильма. – А это Ленни Брандт. Ваш звукорежиссер. Прибыл прямо из Англии. – Он повернулся к Хью. – Только ему позволено трогать оборудование.

– Отпад, – промолвила Лили.

* * *

– Хочу послушать, с чем имею дело, – заявил Ленни, который оказался не англичанином, а австралийцем.

В течение следующих суток Ленни и Люк прослушали все пять песен. Ленни останавливал их, вносил корректировки, предлагал изменения. Его пальцы с обкусанными ногтями быстро двигались по шкалам. Он постоянно что-то строчил в маленькой записной книжке, и каждая песня занимала около семи страниц.

К вечеру все были измотаны. Мари пришлось принести ужин прямо в студию. За исключением походов в туалет, группа целый день оттуда не выходила.

– Что-то еще? – Ленни посмотрел на Сандру и Хью.

– Нет, на данный момент это все, – ответил Хью.

– У меня есть две песни. – Эзра высунул голову из-за барабанной установки.

– Вы их играли? – Ленни повернулся к Сандре и Хью, которые в ответ только покачали головами.

– Ладно, ребята, репетируйте по вечерам, если придется. Пока что у нас есть пять песен. Попробуем записывать по одной в день. Но мне лично кажется, что нужно больше времени. – Ленни повернулся к Бексу. – Что думаешь?

Бекс кивнул.

– Думаю, мы с Хью можем наложить гитары.

– Отлично. Я как раз об этом думал. – Он повернулся к Сандре. – Здесь нужен обычный синтезатор. Либо так, либо придется тащить фортепиано, хотя я понимаю, что его нужно настраивать.

– Это точно, – согласилась Сандра.

– На мой взгляд, во всех песнях слишком много реверберации. У вас отличные, содержательные тексты, и вы пытаетесь представить себя Хендриксом, вот только Хендрикс – это Хендрикс. Поняли? Найдите собственные голоса. – Ленни прислонился к стеклу. – Ладно, а теперь настало время для косячка.

– Да, черт возьми, – подхватил Хью.

На следующее утро они начали записывать первую песню, наложив барабанные партии, затем ритм-трек, затем клавишные и, наконец, вокал. Когда первая песня была закончена, Ленни вручил им кассету с восемью треками и бутылку текилы.

– Отнесите эту крошку в особенное место.

Хью улыбнулся, и вскоре все пятеро – так как Бекс Мартинес стал полноправным членом группы – сидели в «Крайслере», слушали треки и передавали друг другу текилу. Они никогда раньше не слушали себя.

Ленни сделал барабаны чуть громче, чтобы сбалансировать звук, и смиксовал гитару, наложив ее на партию Бекса. Процесс завершила песня, в которой не было чрезмерного усложнения, но зато она была досконально отполирована.

– Господи, – прошептал Эзра. – Неужели это мы?

У Сандры перехватило дыхание, и она с трудом сглотнула, чтобы не заплакать. Они никогда не звучали настолько целостно. Они были хороши. Они справились.

В течение следующих двух дней группа расходилась по утрам и работала по отдельности, а затем собиралась, чтобы посмотреть, что получилось. Когда они записали еще два трека, странные сны продолжились. Франция стала чем-то вроде «Приключений Алисы в Стране чудес», и Сандре начало казаться, будто она живет в теле другого человека. Ей снился художник. Секс с этим мужчиной, которого звали Маршан, был необузданным, грубым. Утром она спускалась по лестнице в изнеможении, но более ярко воспринимая окружающие цвета и звуки.

Как ни странно, сны оказали на творчество Сандры положительное влияние. Слушая песню, которую они играли уже шесть месяцев, Сандра вдруг посмотрела на нее по-другому. Она решила, что нужно добавить немного романтики и сбавить темп. Бекс, видя, к чему она клонит, достал электрогитару и попросил Эзру смягчить малый барабан. В результате получился сочный, запоминающийся звук, похожий на ее сон.

На третью ночь, к изумлению Сандры, в снах появилась версия Люка Варнера. Девушка Джульетта стала жить с ним в Париже. Она играла на пианино Грига и Сати – произведения, которые были очень знакомы Сандре. Когда Джульетта спрыгнула с моста Пон-Неф, Сандра проснулась от недостатка воздуха и выплюнула на подушку настоящую воду.

– Боже… – девушка уставилась на деревянные балки над головой. – Что, черт возьми, со мной происходит?

На следующее утро за завтраком Люк сел за стол напротив.

– Позволь мне кое-что тебе показать.

Последовав за Варнером по коридору, Сандра очутилась в комнате с роялем. В тот же миг Люк достал несколько сборников сочинений. Сандра видела, что это были музыкальные композиции, по крайней мере, в четырех томах.

– Может быть, они тебя вдохновят? Ленни говорит, что вам нужно написать еще четыре песни.

Взглянув на ноты, Сандра ощутила нечто странное. Она узнала несколько первых строк и наклонилась, внимательно их изучая.

– Кто написал эту музыку?

– Сейчас это не важно. Просто попробуй сыграть.

Сандра села и открыла рояль, а потом положила перед собой сборники, которые, казалось, не открывались годами: страницы пожелтели, хотя цвет чернил оставался насыщенным. Что-то в нотах казалось ей очень знакомым. Скинув босоножки на высоком каблуке, Сандра поставила босую правую ногу на педаль. Внимательно читая музыку, она споткнулась на первых нескольких тактах, пока что-то ее не сразило. Она остановилась, отодвинулась от клавиш, как будто коснулась горячей сковороды.

– Я знаю эту песню.

Сандра просмотрела оставшуюся часть книги. Сыграв несколько первых тактов, она закрыла глаза и продолжила уже по памяти. Закончив, сняла ногу с педали, пока затихала последняя нота.

– Что это?

– Ты действительно хочешь знать?

– Конечно, я хочу знать. Эта музыка мне снится. Я потратила годы, пытаясь записать ее, и вот она здесь… прямо передо мной. – Сандра пролистала тетрадку, просматривая остальные произведения. – Есть музыка, которую я никак не могла понять. – Она открыла ноты и начала проигрывать, но остановилась на середине первой страницы. – Она тоже здесь. Как это возможно?

– Ее написала ты.

Сандра посмотрела на ноты, после чего перевела взгляд на Люка.

– Нет.

– Ты мне не веришь? – Он сел рядом на банкетку. – Хотя зачем я спрашиваю? Я знаю, что ты веришь.

– Никто в здравом уме не поверит вам, мистер Варнер.

– Люк.

– Никто в здравом уме не поверит тебе, Люк.

Он выдвинул скамейку и встал, протягивая руку.

– Давай пройдемся, ладно?

Сандра последовала за Люком, не решаясь услышать, что он собирался сказать. Как только они открыли дверь и вышли на крыльцо, их встретил холодный ветер. После вчерашнего земля была усеяна полными окурков пепельницами и пустыми пивными бутылками. Сандра, пнув камень, скрестила руки на груди.

– Тебе снятся сны? – Люк Варнер направился по тропинке к дороге.

Она осторожно посмотрела на него.

– Да.

– Я в них присутствую?

Сандра остановилась.

– Приму это за утверждение. – Отломив ветку, он начал расчищать путь к месту для костра. – Держу пари, ты видела художника и девушку по имени Джульетта.

Сандра нахмурилась. Лицо побледнело, его начало покалывать. Она прикоснулась к щекам, чтобы поверить в реальность происходящего.

– Откуда ты знаешь?

– Разве я не показался тебе знакомым, когда мы встретились?

– Да, но я решила, что это нечто подсознательное… или результат наркоты. – Сандра щелкнула рукой по высоким кустам, откуда резко выпрыгнул кролик, напугав ее до чертиков.

– Между прочим, это и есть подсознательное. – Люк достал из заднего кармана пару перчаток и начал складывать камни. – Лучше делать это утром, пока солнце не село. Эти сны, Сандра, – твоя прошлая жизнь. Разве ты никогда не думала, что отличаешься от остальных? – Он посмотрел на нее. – Вот видишь, ты думала.

– Да, но я ничего хорошего в этом не видела.

– На самом деле, Сандра, это потрясающе. Ты играла на пианино, но родители тебе не позволили.

– Откуда ты…

– Ты боялась своей странности, хотя ты вовсе не странная. Ты видела, как твоя мать… вернее, мать Джульетты… ну, ты видела, что она сделала.

Сандра кивнула.

– Это проклятие. Связующее проклятие. Ты возвращаешься в этот мир снова и снова.

– Ты хочешь сказать, что я – это та девушка? Бред какой-то.

– И все же часть тебя знает, что я говорю правду.

– Поэтому ты позвал меня сюда? Неужели запись альбома была просто уловкой?

Люк проигнорировал ее слова.

– Если ты уже видела Джульетту в Париже, то скоро тебе приснится другой сон, и ты станешь Норой Уилер. Действие будет происходить в Голливуде тридцатых годов… По крайней мере, тебе будет интересно посмотреть.

– И меня, наверное, посетит Призрак прошлого Рождества?

Люк рассмеялся.

– Нет, только призрак Норы Уилер, но мне нельзя рассказывать. Тебе придется узнать самой.

– А целительство?

– Это стало большим сюрпризом. – Он повернулся и направился обратно в дом, дав понять, что разговор окончен.

Днем, когда группа находилась в студии, Сандра застала Мари за просмотром «Тайной бури»[79].

– На этот раз я довольна телевидением, – заметила женщина с сильным французским акцентом.

Сандра не совсем поняла, что она имела в виду, но могла поклясться, что видела Мари и Поля в своих снах.

Люк оказался прав. Совсем как в романе Диккенса, Сандру вновь посетил призрак – призрак Джульетты, а затем и Норы Уилер. Сопоставив истории Норы и Джульетты, Сандра еще больше оценила Люка. Нора его любила. Они жили вместе, пока Нора не погибла прямо на городской площади Таоса, где накануне стояла Сандра, покупая открытки.

Сандра начала просматривать музыкальные записи Норы – свои музыкальные записи. Она как будто нашла потерянную часть себя. Ответы на все вопросы Сандры были написаны на выцветших страницах, и они стали практически единственной ее физической связью с Норой. Сандра всегда держала записи при себе, никогда не выпуская из поля зрения. Нора послала их через время, и они казались драгоценными.

Двумя днями позже Люк нашел девушку на скамейке, где она перерабатывала некоторые композиции в пригодную для пластинки музыку.

– Что делаешь? – Он снова сел в кресло-трон, что заставило Сандру улыбнуться.

– Ты выглядишь нелепо в этом кресле.

– В этом кресле любой выглядел бы нелепо. В этом-то и дело.

Сандра снова переключилась на сборник сочинений. Держа карандаш, она написала несколько новых композиций на чистом листе бумаги.

– Я смогу использовать ее записи, если чуть-чуть поменяю. Раньше у меня не получалось подобрать мелодию для одного из стихотворений Хью, но теперь меня осенило.

Люк встал, пролистал оригинальный сборник на один разворот дальше.

– Ты ведь уже изменила. Вот, смотри. – Он указал на место тремя страницами позже. – Так лучше?

Сандра взглянула на ноты и наиграла мелодию. Люк оказался прав.

– Как ты…

– Я знаю их наизусть.

– Конечно, – мягко ответила Сандра.

В студии звукозаписи происходило нечто волшебное. Команда перенесла рояль, и Сандра целый день настраивала инструмент. Ленни тем временем переключил Хью на акустическую гитару.

– Уберите театральность, – велел он Хью и Сандре. – Просто верьте музыке, которую вы написали.

Хью хотел попробовать новую песню. Он написал несколько текстов и базовые аккорды и теперь начал играть. Бекс подхватил идею и принялся сочинять басовую партию, которая действительно оживила композицию. Сандра решила, что аккорды Хью хорошо сочетаются с одной из композиций Норы. Она начала импровизировать на фортепиано. Трое из них – Сандра, Хью и Бекс – разработали основную мелодию и текст. К полудню они были готовы добавить барабаны Эзры. Ленни нажал кнопку «ЗАПИСЬ», и группа несколько часов проигрывала песню. Это станет образцом для остальных их работ. Каждую ночь они слушали дневную версию и обсуждали, что еще можно добавить.

В тот редкий день, когда у ребят появлялся выходной, Сандра и Мари осматривали Таос. Мари каждое утро вставала раньше всех и варила кофе. Утренние прогулки по большому дому были одним из любимых занятий Сандры. Ей нравилось вставать рано. Обычно в столь ранний час не спала только Мари, поэтому они садились вдвоем на заднее крыльцо и потягивали горячий кофе. Мари обладала обширными познаниями в области художественной истории Таоса: Д. Г. Лоуренс, Джорджия О’Кифф[80], Альфред Стиглиц[81], Пол Стренд[82], Ребекка Салсбери Джеймс[83] и Мейбл Додж Лухан[84].

Когда они направились в город, Сандра заметила, что все в Таосе было изношено: от джинсов до ботинок, от одеял навахо с протертостями до старого «Шевроле», на котором Мари разъезжала по городской площади в поисках перца чили. Мари была превосходным поваром. Она жарила красный и зеленый чили с чесноком и добавляла их в блюда из свинины и курицы. Сандра никогда не видела, не нюхала и не пробовала ничего подобного. В отличие от суетливого Лос-Анджелеса, Таос был спокоен.

Хью научил Лили и Сандру стрелять из пистолета. Они садились на грязные велосипеды и отправлялись в глубь пустыни, чтобы стрелять в пивные банки, зайцев и – однажды – в гремучую змею. Бекс и Эзра любили ездить в Санта-Фе, но каждый из участников группы всегда внимательно следил за любыми изменениями в поведении Эзры. К счастью, барабанщик оставался сконцентрированным на работе и «чистым».

Спустя несколько недель квартет записал в общей сложности восемь песен, и безумно гордился своим демо – тем, которое Ленни дал им для предварительного прослушивания в «Крайслере». Однако, послушав ее снова, Хью попросил ее перезаписать. В четвертой песне они добавили звук, которого не было в более ранних версиях.

Несмотря на свои проповеди марксизма, Хью сделал исключение для одной из крупных капиталистических индустрий – музыкальной – и приобрел у друзей из Лос-Анджелеса свежие пластинки: новые альбомы Дженис Джоплин, Мелани, The Doors и других музыкантов. Фаворитами Сандры стали 13th Floor Elevators «You’re Gonna Miss Me», The Guess Who «No Sugar Tonight», Can «Mother Sky». «Season of the Witch» Донована стала песней, которую она играла чаще всего, и Хью прозвал эту композицию «ее песня». Получив в начале октября известие о смерти Дженис Джоплин от передозировки, вся группа провела день на диване в глубоком трауре. Они снова и снова играли Try, пока не пришлось поехать в город за новой иглой для проигрывателя.

Однажды вечером после ужина Сандра увидела Эзру, стоящего в одиночестве и смотрящего на закат. Она тихо закрыла дверь, чтобы не напугать его.

– Ты в порядке?

– Разве тебе не интересно, сколько раз ты снова увидишь закат?

– Ты как Пол Боулз[85], – заметила Сандра.

Он посмеялся.

Сандра знала, сколько раз она видела закат. И на этот раз ее снова не станет, как не стало Норы. Однако Эзра был другим. При желании он мог выбрать для себя иной финал.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Эзра.

Он покачал головой.

– Боюсь, это невозможно. Я хочу, чтобы наш альбом получился, Сандра. Как доказательство того, что я был здесь.

Когда он произнес эти слова, ноги Сандры чуть не подкосились. Она прекрасно понимала, к чему он ведет. Подобно тому, как Нора оставила ей сборники сочинений, этот альбом может стать доказательством того, что сама Сандра жила и сделала что-то хорошее в этой дурацкой ситуации.

– Я пообещал себе, что доведу запись до конца.

Сандра умела читать между строк. Эзра знал, что ему осталось недолго. Она протянула руку и коснулась его руки. Некоторое время они стояли вместе, и она положила голову ему на плечо.

Последние две песни альбома были написаны Эзрой. Первая из них называлась «Ангел каньона», и текст получился невероятно пронзительным. Теперь группе оставалось сочинить рифф, или основную мелодию, и начать накладывать на нее песню. Хью вернулся к гитаре и увеличил реверберацию на аккордах. Песня Эзры обрела интересную отличительную черту: после первых двух куплетов атмосферного текста Хью исполнил гитарное соло. Ленни был рад, что записал песню, потому что все в студии чувствовали, что она отличается от других и звучание заметно улучшилось.

К тому моменту у ребят появилось ощущение, что все происходящее является каким-то священнодействием. Они знали, что никогда не смогут воссоздать подобное с другими людьми. По мере приближения Хеллоуина в воздухе начала витать тяжесть – все знали, что запись альбома подходит к концу.

– Интересно, все гребаные музыканты так себя чувствуют? – К тому времени Хью уже освоил звукозаписывающую консоль и точно знал, какая комбинация кнопок и рычагов приводит их музыку в жизнь.

– Если они знают, что справились, тогда да. – Ленни откинулся на спинку стула. – А ваш альбом чертовски хорош. Однако есть суеверие, что второго шанса на успех не бывает. Думаю, любой художник со мной согласится.

Прямо перед Хеллоуином Сандра нашла на столе в холле адресованное ей письмо. Почерк оказался очень знакомым. Она видела его на фотографиях, где жирной ручкой указывались номера кадров для вырезки или подписи на оборотной стороне. Открыв конверт, Сандра удивилась, насколько быстро ей удалось выбросить Рика из головы. Чуждость Таоса и сны, которые она видела по ночам, перегружали ее чувства, тем самым отдаляя от Рика. Но, снова увидев почерк Нэша, Сандра ощутила душевную боль, как будто он никогда не исчезал из ее жизни.

20 октября 1970 г.

Сандра,

надеюсь, у тебя все хорошо. Хью рассказывает Ким о вашей работе и говорит, что записи просто отпадные. Я всегда знал, что шестой группе суждено добиться успеха. Я все время о тебе думаю, но, как ни странно, не могу представить тебя в Нью-Мексико. Надеюсь, ты счастлива. Ты заслужила успех.

Я столько раз писал и переписывал это письмо. Мне не хватало слов, чтобы выразить все эмоции, которые я испытываю по отношению к тебе. Я понимаю, почему ты ушла, правда. Расстояние и время дали представление о том, что на самом деле произошло между нами, но при этом они не уменьшили мою любовь. Ничто не сможет этого сделать.

Я согласился на съемку во Вьетнаме. Там есть история, которую нужно осветить, и я хочу ее запечатлеть. Думаю, мне нужно почувствовать себя частью чего-то большего. Я научился этому у тебя. В нас есть что-то, что выходит за рамки времени и пространства. Я знаю, что плохо описываю, но все это – мои чувства к тебе. Все то, что произошло со мной в больнице, изменило меня. Ты меня изменила.

Когда я закончу, то обязательно тебя найду. Как говорят французы, ты – это мой «raison d’etre»[86]. Мы должны быть вместе, Сандра, и я думаю, ты это знаешь.

Я буду любить тебя вечно,

Рик.

Люк встретил Сандру в фойе на старой церковной скамье. В руках она держала письмо.

– Плохие новости?

– Рик едет во Вьетнам. – Она собирала волосы резинкой, чтобы чем-то занять руки, но вдруг почувствовала на губах что-то влажное. Прикоснувшись, Сандра увидела кровь.

Люк хотел пойти за салфеткой, но она лишь отмахнулась и вытерла кровь подолом рубашки.

Варнер сел рядом на скрипящие доски старой скамьи.

– Сделка, которую я заключила с тобой… – Сандра подняла глаза на мужчину, после чего вновь посмотрела на письмо. – Я просила за него. Он умирал…

– Я знаю, – перебил Люк. – Маршан.

– Конечно, ты знаешь, – засмеялась Сандра. – Или скорее думаешь, что знаешь. Он не Маршан. Он – Рик.

– Нет, – возразил Варнер и вздохнул со скучающим видом. – Он – Маршан. Замаскированный под Рика, но Маршан. Никогда не забывай этого, Сандра. Ты видела его во сне – сначала в роли Маршана, затем в роли Билли Рэппа… Он как актер, играющий роль.

– Но он Рик. На этот раз он был особенным. Ты ошибаешься, Люк. Маршан, Билли, Рик – они разные. Но Рик… он уникальный. – Скрестив руки, Сандра взглянула на Люка.

Что-то в ее позе или чертах, казалось, заставило его отстраниться и посмотреть на нее.

– В чем дело?

– Значит, все мы связаны? Ты, я и Рик?

– Ты и Маршан.

– Рик, – поправила она. – Как действует это проклятие?

– Что ж, твоя жизнь течет нормально до тех пор, пока ты не встречаешь Маршана или какую-то его версию, а потом все идет кувырком. И тогда ты… – Люк взял паузу. – Просишь моей помощи. Этот цикл постоянно повторяется, и твои сны являются его частью. Все версии тебя должны сойтись в одном человеке, поэтому начинаются сны. Однако они приходят только тогда, когда ты меня позовешь. Я твой опекун, и я о тебе забочусь. Считай меня ангелом-хранителем.

– Или наоборот.

Люк кивнул.

– Или наоборот. Как ты на это посмотришь, зависит только от тебя.

Сандра подняла письмо.

– Рик добровольно едет во Вьетнам… фотографировать. Он говорит, что вернется за мной.

– Я бы не рекомендовал ему этого делать, а тебе не стоит его поощрять. – Люк наклонился, взял ее лицо в ладони и притянул к себе – так близко, что их губы почти соприкоснулись. – Ты заключила сделку, Сандра. – Варнер, покачав головой, горько засмеялся. – Это всегда… всегда… была ты. У меня есть выбор, запомни это. У Маршана выбора нет, но у меня он есть всегда. Мне запрещено любить тебя. Моя любовь к тебе возымела последствия, но я все равно снова и снова люблю тебя. Ты ошибаешься, если думаешь, что эта его версия подлинна. Он не такой. Он на это не способен.

– С какими последствиями ты столкнулся?

– Это не имеет значения.

– Имеет. Нельзя вот так заявлять о чем-то, а потом недоговаривать. Кто ты? Какие последствия?

Люк встал и направился прочь, но, казалось, переосмыслил что-то и вернулся обратно. Схватив Сандру в объятия, он подарил ей глубокий поцелуй. Сандра поднялась, прижалась к нему, слегка покачиваясь на ногах. Каким-то образом она помнила каждый волосок на гладкой коже его лица.

Наконец она отстранилась.

– Нет.

Люк, пожав плечами, ждал объяснений.

– Что? – спросил он.

– На этот раз я не попаду на крючок. Ты контролируешь мои воспоминания и решаешь, что мне можно знать, а что – нет. Кто мы, Люк?

Варнер выглядел озадаченным.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Его глаза были темно-голубыми, как небо в Таосе.

– Я не знаю, кто я.

Люк опустил глаза.

– Это имеет значение?

– Да. Большое значение. Я не злюсь на тебя, что ты не рассказал Норе о грядущей смерти, но я кое-что заметила. Ты от меня что-то скрываешь. Ты думаешь, что мне лучше не знать, но не имеешь права решать за меня.

И снова Варнер опустил взгляд.

– Ты думаешь, что помогаешь мне, но это не так. А раз я здесь из-за проклятия, я смею полагать, что ты какой-то демон? Разве демон может быть опекуном? А Поль и Мари, они тоже? Я заметила, что в каждой из моих жизней существует их версия.

Их глаза встретились, и во взгляде Люка мелькнуло удивление.

– Они младшие демоны.

– Значит, я тоже демон?

– Нет. – Люк запустил руки в волосы. – Ты – ведьма. Как и твоя мать.

Сандра посмотрела на письмо.

– Что за чушь собачья? Ты спас Рика, а не я. Ты дал мне силу, чтобы поразвлечься, точно так же, как и создал фикцию студии звукозаписи. Если бы Хью не мечтал о пластинке, я бы никогда не позволила тебе продолжать эту шараду. – Она отстранилась и направилась к лестнице.

– Ты ошибаешься, Сандра, – тихо возразил Люк. – Не я спасал Рика. Это сделала ты. Разве ты не помнишь, как Нора заставила Лиллибет забыть о своем существовании? В тот раз я впервые заметил в тебе нечто большее. С каждой новой жизнью ты становишься все сильнее.

– О чем ты говоришь? – Сандра склонила голову.

Он молчал.

– О, ты снова решил поиграть в молчанку? Это безумие, Люк. Безумие, что ты позволяешь этому повторяться снова и снова.

– А ты не думаешь, что я сам этому не рад? – Никогда еще Люк не смотрел на нее с таким напряжением. – Я бессилен, Сандра. Знаешь, какова единственная причина моего существования? Ты.

– Что ж, если я твоя единственная цель, тогда тебе не повезло. – Сандра знала, что зашла слишком далеко.

Он горько засмеялся и посмотрел на люстру над головой.

– Может быть. Каждый чертов раз я наблюдаю за твоей любовью к Маршану. И каждый раз собираю за ним осколки. Как и сейчас.

– Что ж, это твоя работа, разве не так?

Люк кивнул:

– Да. И это грустно, потому что я знаю, что через сорок лет все повторится сначала с другой твоей версией. Единственная надежда в том, что в следующей жизни она не будет такой же стервой, как ты.

Развернувшись, он ушел и даже не оглянулся.

Остаток дня в доме царила тишина. В студию Люк тоже не заглянул.

Поздно вечером Мари зажарила гамбургеры с чили и плавленым сыром и оставила один на столе для Люка, однако еда так и остался нетронутой. По радио на кухне президент Никсон выступал перед нацией с речью о войне. Теперь, когда Рик находился во Вьетнаме, война стала чем-то более личным, и Сандра обнаружила, что опускается на диван рядом с Мари, чтобы послушать, о чем говорит президент. Когда наступил вечер и температура упала, девушка извинилась и пошла в свою комнату. Шагая по коридору, она постучала в дверь Люка. Он открыл, и Сандра сразу заметила его изможденный вид.

– Думал, это Мари с ужином.

– Можно войти?

– Конечно. – Люк отступил от двери.

– Я не хочу с тобой ссориться, – призналась Сандра, до сих пор ощущая на губах жар поцелуя.

Варнер сел на кровать, скрестил руки.

– Прости меня за мои слова. Я наговорил лишнего.

– Я тоже. Знаю, ты стараешься изо всех сил. – Люк напоминал заключенного, выжидающего часа для побега. – Я думала, ты ждал, когда я увижу сны о Норе, чтобы продолжить то, на чем они… вы остановились.

– Мы были счастливы. – Варнер нервно запустил руки в волосы. В тех жизнях, которые ей показали, он никогда не выглядел настолько напряженным, даже старым. – Ты кажешься несчастной. Знаешь, я могу помочь, если ты позволишь.

Сандра рассмеялась – чересчур громко.

– Ты можешь, но никогда не помогаешь. Ты что-то скрываешь от меня.

Люк напрягся, как будто ожидая новой ссоры. В качестве примирительного жеста Сандра села на кровать рядом с ним.

– Мне нужно объяснение. Почему я вспоминаю свою жизнь, а Рик или Билли – нет? Начнем с этого.

– Потому что ты ведьма, а Маршан – нет.

– Чушь собачья. Получается, что мы втроем пешки, и у нас нет свободной воли. Я скоро с ума сойду.

– Бессмысленно переживать, Сандра. В самый первый раз, еще с Джульеттой, я тоже переживал. Я мучился из-за своей неудачи, когда она спрыгнула с моста Пон-Неф, и подумал… – Он помолчал. – Я подумал, что отбыл наказание. Что после ее смерти меня отпустят. Но вместо этого мне вернули некоторые из воспоминаний… и новую тебя. Я был в отчаянии, Сандра. Я любил Джульетту, и она вернулась, но не помнила обо мне. В этом и оказался смысл наказания.

– Да, но Нора вернулась с воспоминаниями Джульетты.

– Не сразу. Видеть ее и знать, что она ничего не помнит, было мучительно. И вот однажды я зашел в дверь, а она сидит за пианино. И тогда в ее глазах вспыхнуло признание – любовь на лице!

– Разве проклятие со временем не исчезнет?

Варнер покачал головой.

– Нет. Оно связывает навсегда, но с каждым возвращением ты становишься сильнее. – Он продолжал тереть голову, а затем упал на кровать. – Рассмотрим вариант. Ты живешь под действием проклятия. Я контролирую что-то в его пределах. То, как я убью Билли Рэппа или заставлю Клинта это сделать, не имеет значения. Я защищаю тебя и занимаюсь финансами в течение нескольких поколений, покупаю дома и тому подобное. – Люк смотрел в потолок, как будто на звезды. Его загорелая кожа казалась еще темнее на фоне белоснежных простыней. – Но целительство и контроль над мыслями не имеют ничего общего с проклятием. Все это исходит от тебя. На самом деле эта сила лишь усложняет мне задачу. Каждый раз, когда ты возвращаешься, ты хочешь собрать себя заново, поэтому Джульетта начинает с собственных воспоминаний, посылая навыки игры на фортепиано. В этом и есть твоя суть.

– Но зачем?

Поцелуй что-то пробудил в Сандре. Она знала, каково это – заниматься с Люком любовью. Она испытывала невероятное искушение заползти на него сверху. Однако в этой жизни они стали по-своему чужими. Сандра хотела протянуть руку и прикоснуться к нему, зная, что он почувствует, но остановилась. Варнер всегда что-то скрывал, даже невзирая на их отношения. Хотя в прошлом она и питала к нему любовь, сейчас она не имела права простить Люку его оплошности.

– Ты спрашиваешь как шестилетний ребенок. Ты ведь это знаешь?

Сандра расхаживала взад-вперед перед кроватью.

– Тогда помоги мне. Получается, моя мать была младшей ведьмой. Ну и что с того? Я ее видела. Она всего-то баловалась травами и приворотными зельями.

– Потому что главная ведьма – ты.

– Очень забавно. – Схватив с комода носок, Сандра швырнула его в Люка. Варнер лениво протянул руку и поймал его с идеальной точностью.

– Я не шучу. – Он наклонился вперед, вертя носок в руках. – У тебя огромный темный талант, как и у твоего отца.

– Это безумие. Мой отец – отец Джульетты – был фермером.

Люк покачал головой, прежде чем заговорить. Он как будто подготавливал девушку к дальнейшему разговору.

– Нет, Сандра. Отцом Джульетты – твоим отцом – был Филипп Анжье.

Имя показалось знакомым. Сандра склонила голову и вернулась к воспоминаниям.

– Филипп Анжье?

Она вспомнила Нору, после чего перешла к памяти о Джульетте. И наконец-то поняла…

– Маг, убитый на дуэли? Тот, кого ты обсуждал в магазине Эдмонда Байи? – Сандра вспомнила композитора и художника, болтающих об Анжье.

– Много лет твоя мать работала его помощницей. Она была его любовницей. Анжье славился тем, что оплодотворял помощниц, а затем убивал детей, принося их в жертву. Он был настоящим принцем тьмы, и ты унаследовала его навыки.

– Ты был на его похоронах. Я следила за тобой.

Люк кивнул.

– Я должен был убедиться в его смерти, как и в том, что одна из его невест не станет тебя преследовать.

– Женщина в красном? Та, которую ты убил на улице Норван?

– Та самая. Но она была не первой, я ведь прав?

– Все верно, – прошептала Сандра. – В то утро, когда Джульетта уезжала в Париж, ее преследовала женщина в желтом кружевном платье.

– О, у него наверняка был целый гарем. – Люк засмеялся. – Твоя мать носила синее платье. Когда она забеременела, то сбежала из Парижа в Шаллан с гримуаром Анжье. Там она познакомилась с Жаном ЛаКомптом, который вырастил тебя как собственную дочь.

Сандра вникала в слова Люка. Он наконец-то сложил все кусочки головоломки. Мать Джульетты упоминала, что жила в Париже. Девушка вспомнила фиолетовую мантию и краску на лице. Все выглядело настолько театрально, потому что Тереза ничего толком не знала о магии. Она не осознавала, что вышла за рамки своей стихии, или находилась в таком отчаянии, что ей было все равно. И гримуар… Сандра вспомнила ту старую книгу с именем демона.

– Филипп Анжье никогда не прекращал поиски. Он лихорадочно искал тебя перед дуэлью – особенно перед дуэлью. Он чувствовал тебя в городе, поэтому все бросились на твои поиски.

– Чтобы убить?

– Чтобы принести в жертву. Если бы они добрались до тебя, Анжье остался бы жив. Вот почему я не хотел, чтобы ты переодевалась в мальчишку и скакала по Монмартру. Ты, однако, преследовала собственные интересы.

Момент легкомыслия вызвал в Сандре желание ткнуть Люка пальцем.

– О, Джульетта, как же ты ошибаешься… – повторила Сандра слова Варнье, чтобы посмеяться над Люком. – Именно это я и собираюсь сделать. Запру тебя дома! – Она тяжело плюхнулась на кровать.

– Хм, а я не так уж и плох!

– Черт, нет! Это напоминало тюрьму «Алькатрас» на Сен-Жермен!

Закрыв лицо руками, Люк расхохотался.

– Я защищал тебя. Мы постоянно играли в кошки-мышки.

Они оба уставились в потолок. Люк слегка прикоснулся к Сандре пальцами, взял ее за руку.

– Почему Анжье хотел смерти Джульетты?

– Он думал, что его дети дают ему силу. Пока ты оставалась в живых, он был уязвим. – Люк остановился, обдумал слова. – Он получил бы невероятную мощь, Сандра. Филипп Анжье был настоящим магом. Он не показывал фокусов и театральных шоу. Его силы исходили от демона. Когда твоя мать узнала о вас с Маршаном и поняла, что ты беременна, ей пришла в голову безумная идея наложить проклятие. Она злилась на Маршана из-за твоей потерянной невинности, а также из-за того, что Анжье узнал о беременности. Он чувствовал это. Ты находилась в реальной опасности. Конечно, она слегка переборщила… Ее гнев оказался настолько сильным, что она пожелала Маршану смерти и в результате необузданных эмоций напортачила с заклинанием.

Впервые гнев матери на Маршана обрел для Сандры смысл. Вот почему мать никогда не хотела, чтобы Маршан ее рисовал. Она боялась, что картина с изображением Джульетты появится где-то в парижском салоне и Анжье отыщет свою дочь.

– К сожалению, твоя мать не отличалась талантами в области магии. Она видела Анжье за работой и пыталась ему подражать. Но вызывать демонов? Боюсь, у нее было больше эмоций, чем навыков. Печальная ирония заключалась в том, что у нее вообще не должно было получиться.

– Почему?

– Она украла гримуар. – Люк пожал плечами, как будто дав простое объяснение.

– И что?

– Гримуар – это живое существо. Это был контракт между демоном – в данном случае Альтаказуром – и Анжье, который передавался по родословной. По этой же причине Анжье не хотел наследников. Демон передал Филиппу часть своей магии. Как ты понимаешь, чем больше у тебя наследников, тем слабее ты становишься. Ты стала законной, кровной наследницей. Ты полноправно владела гримуаром и обладала силой. Сам Анжье не мог тебя тронуть. Альтаказур увидел бы твои права на гримуар.

– Но моя мать этого не знала.

– Да, и она случайно обратилась к Альтаказуру за защитным заклинанием.

– Зачем он это сделал?

Люк засмеялся.

– Ты хоть представляешь, сколько людей прямо сейчас охвачены связующим проклятием? Ведут свою повседневную жизнь так, будто являются архитекторами собственных судеб?

Сандра не ответила.

– Миллионы, Сандра.

– Миллионы?

– Это бизнес. Это то, чем мы, демоны, занимаемся. Мы собираем людей и привязываем к контрактам на вечность. Альтаказур нашел ту ситуацию забавной и забрал душу твоей матери… – Его голос затих.

Наконец он продолжил:

– Что в значительной степени подводит итог всему. Вот почему с тобой всегда были проблемы. Это похоже на попытку сдержать джинна пробкой кувшина. Когда у Норы пробудились воспоминания о Джульетте, я изумился. Я не знал, что делать. Ты не должна была видеть воспоминания. Все это усложнило мою работу. Я слышал, что Альтаказуру ужасно весело наблюдать за моими попытками тебя удержать. Ты должна была просто подчиняться и оставаться благодарной за помощь. А моей задачей было продление контракта каждые тридцать четыре года или около того.

– Но ты?

– Что я?

– Кто ты?

– Тебе и так известно. Я солдат, меньший по силе демон.

– Звучит ужасно. Похоже на младшую ведьму.

– Демоны – такие сильные, как Альтаказур, – не любят иметь дело с людьми. Главные ведьмы – это тоже люди, поэтому всю работу выполняем мы, младшие демоны. Я надеюсь получить свободу, когда проклятие будет снято. Тогда я смогу двигаться дальше или снова стать человеком.

– Люк?

– Что?

– Мы в ловушке до скончания веков. Как ты думаешь, когда именно ты обретешь свободу?

Он ничего не ответил, но Сандра что-то увидела в его лице.

– Подожди! Из этого проклятия есть выход?

Люк по-прежнему ничего не говорил.

– Ты что, не можешь ответить?

– Тебе не кажется, что на сегодня и так уже довольно информации?

– Спасибо. – Она поцеловала его в лоб, внезапно ощутив невероятную усталость. Она провела рукой по волосам Люка, почувствовав при этом что-то родное. Они не разговаривали. В следующее мгновение Сандра наполовину расстегнула блузку, и Люк закончил, сбросив ее с плеч. В янтарном свете лампы, что лился из ванной комнаты, она изучала его лицо, обводила пальцами контуры губ. Люк притянул ее к себе, и Сандра принялась снимать его рубашку. В пылу страсти она училась замедляться, смакуя наслаждение. Гладя руками гладкую кожу спины Люка, Сандра раздевала его, касаясь пальцами каждого дюйма тела. Когда они наконец занялись любовью, это не было похоже на страстный порыв Люка и Норы, а скорее на близость двух людей, которые слишком хорошо знали тела и мысли друг друга.

Сандра рассматривала тонкие волоски на его груди, а затем целовала. Солоноватый вкус кожи, как и реакция Люка, были ей очень знакомы.

– Когда-то ты был человеком? – Их пальцы переплелись, и Сандра знала, что Люк собирался с нею чем-то поделиться. – Ты ничего не помнишь из своей прежней жизни?

Люк покачал головой.

– Я только знаю, что убил. Я действовал против мужчины и злился на любимую женщину. Вот только она меня не любила.

Сандра изучала его лицо. Для него это было болезненным воспоминанием.

– Ты убил его.

– Да, что было неправильно. И я понес наказание.

– За плохой поступок.

– За необдуманный поступок.

– Значит, я адское наказание? – Сандра провела рукой по прохладным простыням. Издалека, откуда-то снизу, до них доносились звуки аккордеона.

– Лоуренс Уэлк?[87]

– Думаю, да. – Люк усмехнулся. – Мари любит телевидение.

– Еще один гость из ада.

– Да, но надеюсь, это не портит тебе настроение. – Притянув Сандру, он слился с ней в поцелуе. – У тебя всегда были очень красивые волосы, – почти прошептал он. – Теперь они чуть светлее. Ты возвращаешься в этот мир совершенно иной и ничего обо мне не помнишь. Зато я помню все. И хуже ничего быть не может – не иметь понятия, кем ты станешь на этот раз. Ты утверждаешь, что Рик другой, но ты тоже для меня всегда разная. И это настоящий ад.

– Ты скучаешь по Норе?

– Да, скучаю. Мы были очень счастливы. У тебя ее воспоминания, но при этом ты – не она. Я тоже так думал когда-то. Считал, что все твои версии одинаковы, но вы трое все-таки не одно и то же. Нора мертва. Моя Нора мертва. Прямо как твоя версия Рика.

Его слова задели девушку, хотя он и не думал обижать ее.

– Я любила его. – Она сказала это потому, что это было правдой, а еще потому, что его слова о любви к Норе причинили ей боль – большую, чем она ожидала.

Люк погладил волосы Сандры.

– Все то, что ты просишь рассказать… не имеет значения. Проклятие – это просто механизм. Все, что имеет значение, это время, когда ты со мной. Нора это понимала.

– Но ты ошибаешься, – возразила Сандра, коснувшись лица и опустив подбородок вниз, чтобы видеть в темноте его глаза. – Нора не задавала вопросов, потому что не хотела ответов. Она их боялась. Ты это знаешь, Люк.

– Она была счастлива.

– Ты сделал ее счастливой, это правда, – согласилась девушка. – Но она никогда не хотела копать слишком глубоко.

– Я не в праве ее винить и не буду. Она пережила тяжелую жизнь в роли Джульетты и Норы.

Сандра что-то слышала в его голосе. Ревность?

– Рик сделал тебя счастливой.

– Да, это так. Я знаю, ты считаешь, что я не могу быть счастлива с Маршаном, но я была с ним счастлива в образе Рика.

Впервые Сандра почувствовала, что Люк больше ничего не скрывал. Но она также впервые поняла, что он разочаровался в новой версии Норы. Он любил ее, и, к сожалению, Сандра не вернулась в точности такой, какой покинула Варнера. Они были похожи на пару, которая прожила в браке долгое время. Они сильно любили друг друга, но знали пределы каждого посредством пережитых сожалений, горя, ошибок и времени.

В течение следующих нескольких недель группа закончила альбом – всего девять треков. Прямо перед Днем благодарения Лили, Эзра и Хью вернулись в Лос-Анджелес. Сандра знала, что она больше не вернется – ни на День благодарения, ни в другое время. Она не являлась созданием того времени. Она принадлежала этому месту. Принадлежала Люку, Полю и Мари.

Глава 26

Хелен Ламберт

Вашингтон, округ Колумбия, 16 июня 2012 года

На обратном пути в Джорджтаун к Малику я упала в обморок. Прямо в такси. А когда очнулась, то увидела над собой водителя. Он сильно ругался, пока я пускала слюни на его кожаное сиденье. Поклявшись, что я не пьяна и что действительно могу заплатить, я поднялась с заднего сиденья и побежала вверх по лестнице в магазин мадам Ринки. Теперь я выяснила, что прихожусь дочерью Филлипу Анжье. Я ведьма. Ведьма, живущая под гнетом связующего проклятия.

Из комнаты ожидания я услышала, что Малик кому-то гадает. В настоящий момент я ощущала то же покалывание и жжение, как тогда, когда прикоснулась к Мариэль Фурнье в доме престарелых. Тогда я решила, что заметила улучшение ее состояния, и оказалась права.

Мне стало интересно узнать о группе No Exit, и я быстро ввела запрос в интернете. Я услышала, что Малик уже заканчивает, поэтому специально покашляла, чтобы сообщить о своем присутствии.

Просматривая миллионы упоминаний Жан-Поля Сартра, я наконец-то нашла одну любопытную запись – сообщение на веб-сайте Лос-Анджелеса, в котором упоминалось о выступлении группы в 1970 году в Gazzarri’s на Сансет-Стрип. Из сообщения мне стало ясно, что тем летом группа стала настоящей сенсацией, но исчезла со сцены так же внезапно, как и появилась. Существовало еще несколько версий случившегося. В некоторых сообщениях упоминалось об утерянной записи, а в одном из источников был указан адрес Хью Марквелла в Техасе.

«Какого черта», – подумала я.

У меня не хватало времени, а я хотела как можно быстрее узнать историю Сандры.

В поисках Хью Марквелла я нашла телефонный номер в Остине. Хью, как выяснилось, был профессором экологических исследований в Техасском университете в Остине. Я узнала его по фотографиям. Поседевший Хью не сильно изменился и до сих пор выглядел как хиппи из 70-х, только с более полным лицом, отмеченным глубокими морщинами.

Я позвонила, набрав код Остина, но попала на автоответчик. Я надиктовала голосовое сообщение, в котором говорилось, что я, Хелен Ламберт, редактор журнала «В кадре», хотела бы услышать историю утерянных записей группы No Exit для статьи в нашем сентябрьском номере.

История Сандры стала для меня последней, но, как и в случае с другими моими версиями, мне очень хотелось узнать, что с ней в итоге произошло. Значит, Люк выпустил пластинки еще в Таосе? Я чувствовала замешательство Сандры относительно ее сил и желания быть нормальной. Пока я собирала по кусочкам собственные раздробленные жизни, мне казалось, что я по-прежнему не цельная личность, а группа женщин.

Я взглянула на часы.

Дверь открылась, и Малик вывел из комнаты молодую женщину, которая с плачем обнимала его. Впрочем, похоже, то были слезы радости. Мне пришло в голову, что я никогда не обнимала Малика. Наверное, решила я, у меня какие-то изъяны в социальном мышлении. Однако вряд ли кто-то бы стал обнимать его, узнав о давлеющем над собой проклятии.

Я села. Малик тем временем вынул из сумки декоративный кинжал и положил его на стол. Затем, окунув кисть в сосуд с кровью, начал наносить тонкий слой крови на лезвие, поворачивая его во всех направлениях, чтобы покрыть полностью. Наконец медиум положил нож на стол.

– Что вы делаете?

– Сушу кровь.

– А заклинание тоже потребуется?

Малик кивнул:

– Как только высохнет кровь.

Я слышала громкое тиканье часов и задавалась вопросом, зачем мадам Ринки повесила в своем салоне часы, которые мешают сосредоточиться. От занавесок по-прежнему исходил запах несвежих благовоний, хотя догорели они весьма давно.

Как только Малик все устроил, он положил ладони на стол по обе стороны от кинжала и заговорил со странными певучими интонациями. Я уже слышала подобное раньше. Точно так же пела мать Джульетты в ту ночь, когда наложила на меня проклятие. Глаза Малика закатились, но он продолжал говорить, не меняя ритма, высоким, встревоженным голосом. Наконец он протянул руку и схватил меня за запястье, до ужаса напугав. Все его тело сотрясала дрожь. Мои руки при этом как будто вспыхнули жаром, а на языке появился странный привкус. Я поняла, что из носа пошла кровь. В ту же секунду Малик упал со стула и покатился по полу, по-прежнему дрожа.

Я не могла понять, нужно ли вызвать «Скорую помощь».

– Малик? – Я наклонилась над мужчиной и похлопала по лицу. – Малик?

Его глаза открылись настолько внезапно, что я в страхе отпрыгнула.

– Вы меня до смерти напугали! Вы в порядке?

И вдруг я поняла, что на меня смотрит вовсе не Малик. Его голос изменился до неузнаваемости.

– О, моя прекрасная девочка! – Малик сел и неуклюже повернулся, точно кукла из «Сказок Гофмана». – Est-ce toi?[88]

Я отползала в сторону, скрипя подошвами ботинок, пока не наткнулась спиной на стену.

– Ты испугалась? Ты меня не узнаешь?

Я склонила голову.

– Maman?

– Джульетта… Моя Джульетта, – промолвил Малик, который в тот момент им не являлся.

– Maman, это ты? – Я внимательно смотрела на Малика в поисках признаков матери Джульетты. – Прости, но… ты выглядишь немного иначе, чем раньше… Как довольно старый мужчина с Ямайки.

– Ты тоже изменилась. – Малик улыбнулся. – У меня мало времени. Я сделала ужасную вещь и хочу перед тобой извиниться. Мне очень жаль.

– Перед кем ты извиняешься?

– Что ты имеешь в виду?

– Нас много, Maman. Я живу уже сто лет и снова и снова умираю в тридцать четыре года.

Похоже, она уловила печаль в моем голосе.

– О, non, – промолвил Малик. – Мне очень жаль, Джульетта.

– Ага… Что ж… – Я наклонилась. – Где ты? Где именно?

Малик покачал головой.

– Мне нельзя говорить. – В его лице я заметила боль.

– Ты страдаешь, Maman?

– Прошу тебя, милая, не спрашивай меня об этом месте. Я просто хочу посмотреть на тебя, моя прекрасная девочка. У тебя рыжие волосы. – Малик-Maman казался обеспокоенным этой подробностью.

– Да. – Я прикоснулась к волосам, понимая, что похожа на Филлипа Анжье. – Maman, мне известно о Филиппе Анжье.

Было странно наблюдать, как Малик перенимает манеру речи матери Джульетты. Иногда я даже не замечала сидящего передо мной мужчину, – настолько совершенно воплотилась Тереза ЛаКомпт в его теле. Лицо медиума исказилось.

– Я никогда не хотела, чтобы ты узнала правду. Мы каждую ночь вместе выходили на сцену. Я до сих пор вижу его таким, какой он был в те времена: высоким, с угольно-черными волосами. Он повелевал сценой. Анжье начинал с гипноза, хватая кого-нибудь из публики, затем переходил к картам и, наконец, заставлял меня левитировать. Сначала я думала, что это уловка, но он никогда не использовал веревки. Я решила, что так поступают все фокусники, и мне даже в голову не приходило, что у него была и другая сторона. Что его магия была реальна. Я была самой ценной его ассистенткой, а заодно и любовницей. Тем не менее я знала, что нас таких много. Мы год были вместе, а потом я забеременела. И вот тогда все изменилось. Сначала изменения показались мне незначительными. Он запирал меня на ночь, хотя никогда раньше этого не делал, – для моей «безопасности». Как только Филипп удостоверился, что я рожу в срок, он сказал мне, что я стану ему полезной. И я хотела оказаться полезной. Я его любила. Он был волшебником – величайшим человеком, которого я когда-либо встречала. Вот только он имел в виду совершенно другое. Филипп отвез меня в дом и обещал, что после твоего рождения он станет нашим. Мне дали комнату и заперли, а у него тем временем появилась новая помощница. Однажды я столкнулась с ней в коридоре. Она, в отличие от меня, всегда носила красное платье. Я же всегда была в синем. Так Анжье начал называть нас по цвету платьев. Вскоре я познакомилась с Красной, Фиолетовой и Желтой, потому что все мы были заперты в этом доме. Мы с Желтой были беременны.

Я вспомнила платье, которое описывала Maman. Я видела Желтую и Красную.

– Больше всего мне помогла Фиолетовая. Ее звали Эсме. Я всегда называла ее по имени. Она единственная предупредила меня о том, что должно было произойти. Что я рожу тебя и тебя принесут в жертву.

От этой истории мурашки ползли по коже. Я только что услышала ее от Люка, но что-то подсказывало мне, что эта версия окажется еще хуже.

Maman продолжала:

– Красная стала его ассистенткой, и мы все оказались у нее под пятой. Она говорила, что служба Анжье – это почетное дело и что ребенок – это величайший подарок, который я могу сделать. Но я не хотела отказываться от тебя. Эсме рассказала, что тебя зарежут в первое полнолуние после твоего рождения. До этого дня у меня оставалось еще несколько месяцев, и я не собиралась допускать подобное. Эсме велела убедить их в своем желании отдать тебя. Нас с ней заключили в клетку, когда другая девочка – та, которая работала на сцене до меня, – родила мальчика и принесла его к алтарю. Девочка ослабла после родов, которые случились всего за два дня до того, поэтому я простила ее. Не думаю, что она полностью отдавала отчет в своих действиях. По крайней мере, я на это надеюсь. На церемонии мы с Эсме были прикованы цепями, но должны были смотреть. О, это была ужасная церемония. Мне пришлось трижды засвидетельствовать. Там были свечи, мантии, а потом… – голос Малика стих. – Я знала, что никогда не позволю этому случиться, но должна была согласиться, иначе бы они убили меня при твоем рождении и все равно бы тебя забрали.

– Зачем?

– За несколько недель до родов Эсме велела мне бежать. Она сделала вид, что больна. Она была актрисой и достаточно умело обхитрила Красную. Эсме, порезав руку, слила кровь в чашку. Когда Красная отвернулась, она вылила кровь на фиолетовое платье. Красная была в ужасе. Она решила, что с Эсме происходит нечто ужасное, например чахотка. Пока она занималась моей подругой, которая очень драматично каталась по полу, я сбежала через открытую дверь и бросилась через холл. Это был единственный шанс, Джульетта. Мне пришлось пробежать мимо большого алтаря, где на пьедестале я увидела гримуар. Эсме посоветовала при возможности забрать переплетенную в кожу книгу – гримуар твоего отца. Она говорила, что тогда демон разозлится на чародея, а у меня появится шанс на побег. Я схватила фиолетовую мантию Анжье и вывернула наизнанку. Внутри она была черного цвета, поэтому я могла использовать ее, чтобы согреться. Когда я выбралась через боковую дверь в ночную тьму, то слышала, как они пытали Эсме. Она говорила мне, что не вынесет очередной беременности. Сказала, что предпочла бы смерть. И это, дитя мое, именно то, что они с ней сделали.

– Мне очень жаль, Maman. – Новость меня изумила. Я чувствовала себя так, будто меня ударили по голове. – Куда ты отправилась?

– Я разбила окно в магазине и украла обувь. Она оказалась слишком мала, но это было лучше, чем ничего. Должно быть, я выглядела нелепо в своей длинной черной накидке и маленьких туфлях, когда на вокзале в Шаллане встретила твоего отца, – отца, который тебя вырастил. Меня мутило от голода, и срок беременности подходил к завершению. К тому же меня высадили из поезда в Шаллане за безбилетный проезд – денег у меня, конечно, не было. В тот момент я решила, что все это было бесполезно и что нас все равно обнаружат, ведь я не сбежала далеко. Но, как ни странно, никто никогда за тобой не приходил. По мере твоего взросления ты становилась сильнее, что, без всяких сомнений, должно было привлечь родного отца. Ты бы стала ценной жертвой. Когда Маршан начал тебя рисовать, я переживала, что тебя узнают, поскольку ты очень напоминала Анжье. – Малик коснулся волос. – Особенно волосами. Его волосы стали рыжими чуть позже. Я думала, он узнает тебя на одной из этих картин и найдет. Я потратила годы на изучение магии в надежде нас защитить. Я знала, что гримуар могущественен, поэтому призвала его. Какой же я была глупой.

– Maman, ты не ошиблась. Женщина в красном и женщина в желтом приходили за мной, но меня защитили. Ты спасла меня. Филипп Анжье погиб на дуэли сто лет назад.

– Тебя хранил опекун. – Малик улыбнулся.

Я кивнула.

– Значит, оно того стоило.

– Ну… Без сложностей все равно не обошлось.

– Каких сложностей?

– Твое заклинание связало меня с Маршаном на четыре жизни.

На лице Малика застыло изумление.

– Но я пытаюсь снять проклятие. Есть идеи?

– Я должна предупредить, что это опасно.

– Я знаю это, Maman.

– Мне очень жаль, моя прекрасная девочка. Прошу тебя, прости меня, – сказал Малик и рухнул на пол.

Я сидела и смотрела на медиума, пытаясь убедиться, что он дышит.

– Я прощаю тебя, – прошептала я.

Малик очнулся через несколько минут, потирая голову.

– Малик?

– Да.

– Это вы?

– О чем вы? – Схватившись за стул, он приподнялся.

– Ну, для начала, на несколько мгновений вы были одержимы.

– О, тогда это объясняет головную боль. – Мужчина потер виски.

– С вами такое часто происходит?

– Это досадный профессиональный риск. Смею заметить, что на этот раз вселение длилось необычайно долго. – Малик взглянул на часы. Прошло двадцать минут. Он сел на стул, взял нож и сунул его в кожаный футляр.

– Что не так?

– Ничего, – рассеянно ответил мужчина.

– Ничего?

– Думаю, вы становитесь очень сильной. Я даже на пару минут не могу призвать духов.

– И? – Поднявшись с пола, я села напротив.

– Вы очень могущественная ведьма, но это проклятие связывает на вечность – сквозь века и пространство. Такие вот неприятные мелочи.

– Вы часто с ними сталкиваетесь?

– К сожалению, да. Мое заклинание. Оно снимет связь. Все просто. – Малик потер голову. – Кем я… только что был?

– Моей матерью. Ведьмой, которая наложила проклятье.

– Это очень хорошо, но и очень плохо.

– Почему очень плохо?

– Очень хорошо в том смысле, что мы все сделали верно. Очень плохо в том, что мы привлекли к себе внимание. Демон узнает.

– И что теперь?

Малик протянул руку, коснулся моей руки и вручил нож.

– Держите.

– И что я должна с этим делать?

– Я думал, вы знаете.

Я почувствовала, как по телу пополз холодок.

– Знаю что?

– Вы должны ударить им своего опекуна. Убить его ударом в сердце. Только это аннулирует договор с демоном. – Он положил руку на грудь, как ребенок, произносящий клятву верности.

Я уставилась на нож в кожаном футляре, чувствуя, как ускользает воздух из легких. Желудок сжался до такой степени, что я испугалась, как бы меня не вырвало. Малик смотрел на меня в полном ужасе, и тогда мне стало понятно, что носовое кровотечение снова открылось.

– Малик, я не смогу.

– Почему нет?

– Потому что я люблю его.

Он серьезно покачал головой.

– Тогда у нас проблема.

А потом комната закружилась.

Глава 27

Сандра Кин

Таос, Нью-Мексико, декабрь 1970 года

Группа согласилась вернуться в Нью-Мексико в первую неделю декабря, чтобы закончить еще две песни, однако за неделю до их до отъезда Хью позвонил и сообщил, что Эзра попал в больницу. В результате пришлось перенести запись на новый год. Ленни Брандт оказался недоступен до февраля, поэтому они согласились отложить запись. Хью очень хотел закончить переработку нескольких первых треков, но без Ленни это было невозможно.

В горах Таоса выпало восемнадцать дюймов снега; ранчо покрывал более тонкий слой. В Рождество город выглядел просто волшебно. Сандра и Мари отправились туда, чтобы посмотреть на огни рождественской елки и насладиться горячим шоколадом с корицей на том месте, где когда-то погибла Нора.

В канун Рождества Люк предложил поехать в Таос Пуэбло, чтобы посмотреть шествие в сочельник – священную церемонию, во время которой статую Девы Марии несли вниз по церковной лестнице. Костры и камины окрашивали небо красным заревом на фоне розовых глинобитных стен. Пока Сандра шла среди костров, ей пришло в голову, что она никогда не видела столько огня.

– Весь этот огонь, – прошептала девушка, – зачем он?

Люк помолчал.

– Чтобы отпугивать тьму.

Когда в церкви раздался бой часов, Сандра подняла глаза, но Варнер не смотрел на нее.

Они двое были той самой тьмой, о которой он только что сказал.

– Нам нельзя здесь находиться, Люк, – позвала Сандра, взяв его за руку.

После Рождества Сандра удивилась, получив письма – сначала от Лили, а затем от Хью, в которых говорилось, что они поженились в Лас-Вегасе. Эзра то ложился в больницу, то выписывался, как будто возвращение в Лос-Анджелес его подкосило. Хотя группу и двигала энергия Сандры и Хью, срыв Эзры стал последним гвоздем в гробу. Без него исчезла та странная энергия, которую они создавали в студии. В письме, написанном Хью, чувствовалась нотка прощания, как будто он знал, что группа изжила свое. Его женитьба словно намекала, что всем им пора повзрослеть. Сандра задавалась вопросом, как Люку удалось организовать студию звукозаписи, но потом решила, что пообещать славу четырем наивным детям было не так уж и сложно. Тем не менее в притворстве больше не было надобности. Мир Сандры теперь состоял из нее и Люка. Она думала, что это печально, потому что те месяцы в студии с Хью, Лили, Эзрой, Бексом и Ленни стали одним из лучших периодов во всех ее жизнях.

По вечерам в парадную дверь постоянно стучали, и Сандра лечила людей. Она начала принимать деньги от благодарных покровителей. Хотя теперь девушка знала, что сила исходит из темного русла, она убедила себя, что использует ее для благой цели. Она помогала людям.

Однажды, просматривая записи с нотами, Сандра обнаружила любопытную вещь. Чернильное пятно образовало отпечаток пальца – пальца Норы. Для Сандры он стал драгоценным доказательством ее существования. Налив чернила на клочок бумаги, девушка прижала к нему собственный палец, а затем сопоставила отпечатки. Они оказались совершенно идентичными.

Ранним весенним утром Сандра открыла дверь и увидела на крыльце мужчину в низко надвинутой шляпе. Первым делом она обратила внимание на его черный мешок, который напомнил чехол для одежды, но более громоздкий.

Мари сразу же подошла к двери и начала переводить. Мужчина объяснил, что его дочь сбил грузовик, когда она шла по шоссе. Прежде чем отвезти ее в похоронное бюро, он настоял на встрече с Сандрой – он слышал о чудесах на ранчо «Пангея».

Но когда он расстегнул сумку, Сандра поняла, что голова девушки лежит отдельно. Как, впрочем, и остальные части тела. Лишившись дара речи, Сандра опустилась на колени возле пакета.

– Я надеялся… – прошептал мужчина.

Сандра слышала шаги по ступеням и знала, что Люк уже стоит позади. Покачав головой, она повернулась, коснулась Люка и прошептала ему на ухо:

– Я не могу. Она… она слишком мертва.

Сандра была несказанно рада, что в тот момент Люк пришел к ней на помощь.

Мужчина, съежившись перед ними, потянулся за чехлом.

– Я смогу, – заявил Люк. – Оставь ее здесь и возвращайся утром на рассвете.

Мужчина снял шляпу.

– Вы сможете?

– Возвращайся на рассвете, – повторил Люк, засучив рукава.

Когда отец ушел, заговорила Сандра:

– Чем ты ей поможешь, Люк?

– Лучше тебе не знать.

– Люк. – Она взяла его за руку. – Не нужно этого делать. Послушай меня. Это неестественно. Это неправильно.

– Все это неестественно, Сандра.

– Это нечто темное, Люк. У нас всегда есть выбор.

– Мы и есть тьма, Сандра.

Варнер сел на церковную скамью и уставился на чехол. Сандра неохотно присоединилась к нему.

– У нас нет выбора, – засмеялся он.

– Что мне делать? – Она положила руку ему на колено.

– Ничего.

Некоторое время Люк смотрел в пол, а затем кивнул в сторону мешка, который начал шевелиться. От столь мрачного зрелища Сандру чуть не вырвало. Одна только мысль о том, что из мешка вот-вот что-то вылезет, до ужаса ее напугала.

– Готово, – объявил Варнер. – Пойду выпью что-нибудь. Сегодня у меня настроение для вкусного бурбона.

Сандра наблюдала, как Варнер уходил по коридору. Он вел себя так, будто сделал что-то банальное: подмел крыльцо, например.

В чехле не прекращались движения, и спустя несколько минут оттуда начала выбираться собранная по кусочкам девушка. Сначала появились длинные темные волосы, рассыпанные по плечам, затем тонкие бедра и длинные ноги. Она была обнажена, и Сандра сразу же бросилась за покрывалом. Когда она дотронулась до существа – в этот момент существо так и оставалось существом, – оно отпрянуло в сторону, как побитая собака.

– Люк! – позвала Сандра.

– Она в замешательстве, – спокойным голосом крикнул Люк из коридора, держа в руке стакан с янтарным бурбоном. – Вот почему я попросил отца вернуться поутру. Ей нужно время, чтобы приспособиться к миру. – Он взболтал напиток.

– Что, черт возьми, ты наделал? – Сандра завернула девушку в одеяло. – Мы заплатим за это, Люк…

– Ей нужно поспать, – перебил Люк, не обращая внимания на Сандру.

Варнер поднялся и пошел обратно по коридору.

– Отведи ее в старую комнату Эзры.

– Люк, – повысила голос Сандра.

Он повернулся.

– Это неправильно.

Но Люк лишь отвернулся и направился прочь.

Утром мужчина пришел забрать свою дочь, предложив Сандре лошадь и мешок денег, но она отказалась. Как ни странно, Люк все утро не появлялся и не давал инструкций, поэтому Сандра просто вернула девушку отцу. Та по-прежнему молчала, но мужчина, казалось, ожидал перемен.

Сандра нашла Люка на заднем крыльце. Было холодно – слишком холодно, чтобы сидеть на улице. Посиневшие губы Варнера резко контрастировали с оранжевым огоньком зажженной сигареты.

– Зачем ты это сделал?

– Не знаю, – пожал плечами Люк. – Может, потому, что мог? Иногда забавно быть демоном, Сандра.

– Она станет прежней?

– Нет. Это больше не его дочь, но ему плевать. Ему и этого достаточно. Человеческие иллюзии на многое способны.

Сандра вспомнила, как однажды Варнер сказал те же слова об отце Джульетты. В голосе Люка звучало что-то горькое. Он, очевидно, что-то недоговаривал.

Она села рядом, взяла сигарету из его руки, затянулась. Что-то в их поступке взбудоражило ее чувства. Сандра осознала новую связь с Люком, которой в этой жизни пока не ощущала. Еще раз затянувшись, девушка бросила сигарету и затушила ботинком. Спустя мгновение их руки нашли друг друга. Сандра, выдохнув пар в морозный воздух, поднялась на ноги. Она потянула за собой Люка, и он встал, окутав ее тело теплом. В следующую секунду Сандра уже вела его за руку в комнату, а приведя, закрыла за ним дверь.

Спустя неделю поутру Сандра заметила почтальона. Он бросил письмо в ящик, после чего многозначительно кивнул, заводя свой джип. Увидев почтовый штемпель Лос-Анджелеса, Сандра подумала, что оно от матери, но, присмотревшись, поняла, что почерк ей не принадлежал. На бумаге виднелись каракули, чем-то напоминающие медицинские карточки пациентов. Это был Хью.

2 марта 1971 г.

Дорогая Сандра!

Не могу поверить, что мы виделись три месяца назад. Я скучаю по нашей четверке. Знаешь, трудно жить с призраками – с твоим и Эзры. Вы здесь повсюду в Лос-Анджелесе.

Мне трудно тебе говорить, но неделю назад Рика убили во Вьетнаме. Я не знаю всех подробностей, но Ким решила, что ты захочешь знать.

Она ждала отчетов армейской дивизии, с которой он отправлялся, но, насколько я понимаю, они понесли тяжелые потери. Отсутствие подробностей вселяет надежду, что когда-нибудь он войдет в дверь, но в глубине души я знаю, что у моей сестры все равно не будет третьего шанса. Ким говорит, что после автомобильной аварии Рик стал другим человеком, но, думаю, ты и так это знаешь.

Осенью собираюсь поступать в аспирантуру в Беркли. О новой группе я больше не думаю – точно не после всего того, что мы пережили в прошлом году. Ничто и никогда не станет мне настолько близким, как те месяцы и песни. Мы с Лил довольно много говорим о тебе. Мы очень по тебе скучаем.

Я надеюсь, что в Нью-Мексико у тебя все хорошо. Передай Люку, Полю и Мари, что мы часто о них думаем.

Надеюсь когда-нибудь увидеть тебя снова!

Хью.

Сандра, закрыв глаза, прислонилась к перилам крыльца. Собравшись с силами, она поспешила в кабинет Люка.

– Рик погиб, – сообщила ему Сандра.

Люк в ответ только кивнул.

– Ты знал?

– Я всегда узнаю, когда с вами двумя что-то происходит. Вы оба – моя ответственность.

– Почему ты мне не сказал?

– А что я должен был сказать?

– Ну, для начала: «Рик погиб».

– Это забота Хью. Не моя.

Сандра подошла к нему, положила руки на стол.

– Я любила его.

– Я знаю. Так всегда…

– Нет, – вмешалась Сандра. – Он был необычным для меня, как Нора для тебя. Он был лучшей версией самого себя, как Нора была лучшей версией меня.

– Я этого не говорил…

– Тебе и необязательно, Люк. У тебя это на лице написано каждый раз, когда ты на меня смотришь.

Он откинулся на спинку стула и немного наклонился. Их взгляды встретились.

– Я так и не смог ее забыть.

– Я очень тебя понимаю, – уверила Сандра, повернувшись, чтобы уйти.

Два дня она провела в своей спальне, в основном лежа в постели, думая о смерти Рика. Потерять его снова казалось невыносимым.

На третий день она наконец-то набралась смелости, приняла душ и отправилась на кухню. Люк тем временем готовил завтрак. Игнорируя Сандру, он деловито расхаживал, что-то взбивая и перекладывая в сковороду. Напряжение между ними заметно выросло. Мари оставила попытки помочь, и теперь они с Полем читали газеты, как хорошие актеры второго плана, которыми оба были во всех ее жизнях.

Люк предложил омлет Мари, затем Полю, и только потом Сандре. В центре стола разместили тонкий хрустящий картофель и тосты. Все трое молча ели яйца, ожидая, пока Люк заговорит.

Он тяжело поставил свою тарелку во главе стола и схватил газету, которую Поль только что отложил.

– Та девушка. Та, что была в мешке для трупов…

– Что с ней? – Сандра подняла глаза. Она почувствовала облегчение, что Люк наконец-то нарушил молчание. Все за столом, казалось, выдохнули.

– Тебе следует пойти к ней и убедиться, что с ней все в порядке. Я имею в виду… в порядке, насколько это возможно.

Сандра попыталась установить зрительный контакт. Ей пришлось опустить голову и поднять глаза, поскольку Варнер не отрывался от газеты.

– Ты не хочешь сходить со мной?

– Нет. – Он перевернул страницу. – Не хочу.

Хотя поведение Люка и показалось ей странным, оно вызвало настолько сильный интерес, что Сандра отправилась искать адрес. В почтовом отделении ей подсказали, где найти дом, и дали ориентир в виде зеленого ящика. Сандра медленно ехала на старом пикапе Мари по пустыне в поисках ненумерованных почтовых ящиков, которые определялись лишь по именам и цветам. Когда девушка нашла нужный дом, он показался ей слишком тихим, как город-призрак на Старом Западе. Перед простым ранчо из глины и бетона машин не оказалось. Ввиду хорошего состояния дома Сандра сделала вывод, что семья в деньгах не нуждалась. Собрав волосы в хвост, девушка надела солнцезащитные очки, чтобы лучше рассмотреть строение. Трехногая кошка, которая прихрамывала возле крыльца, присела, чтобы понаблюдать за гостьей, – так в фильмах делают местные жители перед большой перестрелкой. Сандра взошла на крыльцо, нарочно громко стуча каблкуками, чтобы объявить о своем присутствии, и так же громко постучала в дверь. Странное ощущение почему-то не покидало ее.

Женщина открыла дверь и ахнула. Она начала говорить по-испански, но Сандра сразу покачала головой.

– No hablo Español…[89]

Женщина, не обращая внимания, продолжала что-то тарахтеть, постоянно показывая в коридор. Наконец Сандра поняла, что ее звали пройти в комнату. Шагая по длинному коридору, она почувствовала лечебный запах шалфея, который, как она поняла, исходил от горящих ароматических палочек. Понимая, что кто-то отгонял злых духов, Сандра нерешительно кралась вперед. Эта суеверная ерунда явно не работала – не отгоняла духов и не сдерживала ее. Они с Люком являлись такими же воплощениями зла, как и все, что ей довелось видеть. У этой семьи получилось бы лучше, если бы они засыпали дом гвоздикой. На стенах висели фотографии, и Сандра узнала женщину, отца в шляпе, молодого человека и девушку, которая лежала в мешке. Как только Сандра подошла к нужной двери, женщина кивнула из гостиной. Она постучала, но ответа не услышала. Тем не менее женщина жестом пригласила ее внутрь.

Сандра медленно открыла дверь и обнаружила не разлагающееся тело – как она боялась, – а девушку, сидящую на подоконнике и курящую сигарету.

– Ой, прости… я не знала…

Длинные темные волосы девушки ниспадали локонами на спину. Это была красивая молодая женщина с мускулистыми руками и тонкими пальцами.

– Что ты не знала? Что я здесь? – Девушка не смотрела на Сандру. – Я не говорю по-испански, поэтому нет смысла даже пытаться с ними общаться. Они думают, что я вернулась с повреждением мозга. – Девушка наконец-то повернулась к Сандре. – Вау, а ты действительно изменилась. Но не так сильно, как я.

– Не уверена, что понимаю… – Сандра отступила на шаг.

– Ты меня узнала? Мое сердце не выдержит, детка. – Девушка выпустила дым.

– Мне очень жаль… но я не…

– Дай-ка напомню. – Голос девушки казался сердитым, и Сандра отступила в коридор. – Однажды я ехал в джипе с тремя другими журналистами. Мы освещали историю в Ханое, и нас убеждали, что мы в безопасности. Мы просто рассказывали историю без каких-либо политических штучек. Я был гребаным фотографом. – Девушка засмеялась.

Живот у Сандры сжался от ужаса. В уме она вычислила дату письма Хью и ночь, когда тело девушки принесли в «Пангею».

– Рик.

Не обращая внимания, девушка продолжила.

– Следующее, что я помню, – жгучая боль в спине, как будто меня ужалили. А потом снова ужалили. Странно, что выстрел не вызывает такую сильную боль, как может показаться. Сначала вообще не больно, а потом приступы накатывают волнами. – Она вздохнула. – В любом случае, я ничего не почувствовал. Шок, наверное. Я видел других парней в джипе. Их тела изгибались, когда в них попадали пули. Я, видимо, тоже так выглядел, потому что меня расстреливали со всех сторон. Только когда я увидел кровь, я понял, что не выберусь. Последний выстрел, должно быть, попал мне в голову, поскольку в следующую секунду я уже видел белый холст в огне.

Девушка потерла руки, явно удивляясь происходящему.

– Прости, – прошептала Сандра. – Я не понимаю.

– Я видел самые безумные вещи. Я рисовал в маленькой студии с каменным полом, а потом была опера, и ты была там, но на самом деле это была не ты. Я имею в виду, что ты выглядела немного иначе, чем сейчас. Я видел, как обидел тебя и как ты плакала. Ты изо всех сил пыталась скрыть это, но я знал, что те слезы вызвали мои слова. А потом появились мерцающие изображения солнца, похожие на поврежденную пленку. Потом я видел эту чертову лошадь, но ты снова стала другой. Ты выглядела как богиня в бронзовом платье, но опять плакала. Мне было больно видеть твои слезы. Мне казалось, будто меня вталкивают в тяжелый плащ. Было очень больно… Меня как будто вытягивали из кожи и заставляли влезть в другую шкуру.

Сандра чувствовала, как подкашивались ноги. Как эта девушка могла описывать ее жизнь? Как это возможно?

– Я…

Хриплый голос девушки оборвал ее:

– Я очнулся на полу… в мешке. – Она остановилась, посмотрела на Сандру, как будто ждала объяснений. Затем она затушила сигарету в ближайшей пепельнице и тут же закурила другую. Что-то в ее манере казалось Сандре очень знакомым.

– Я думал, что нахожусь в Ханое, но потом посмотрел вниз и ничего не понял. Мне показалось, я видел, как ты протягивала покрывало, и подумал про себя: «Это самый абсурдный сон, какой только мог присниться. Сандра протягивает мне проклятое одеяло». А на следующий день ты отправила меня к этому человеку, который не знает ни слова по-английски. И вот тогда я понял, что попал не в сон, а в фильм ужасов.

Сандра закрыла глаза, чувствуя подступающую к горлу желчь.

– О, Рик.

– Да, это я, но я больше на него не похож. Какого черта я здесь делаю, Сандра? Я видел, как ты провернула это с Эзрой. – С легким стуком девушка спустила ноги с подоконника и сделала три шага к Сандре, которая теперь возвышалась над ней. – Как я здесь очутился?

Сандра заметила унитаз в комнате напротив и бросилась туда, задыхаясь от подступившей к горлу рвоты. Она упала на колени, прижалась к краю, но ее снова вырвало. Она видела, как девушка-Рик снова приблизилась к ней.

– Ты и раньше это делала, Сандра? Со мной.

– Нет, этого я не делала.

– После автомобильной аварии. Ты вернула меня к жизни.

Сандра кивнула:

– Но не так. Это было по-другому.

– Что ж, кто-то вернул меня и поселил… в это. – Девушка потянула за кожу на своей руке.

Сандра встала, не удосужившись смыть воду в унитазе, протиснулась мимо девушки, вылетела из дома, прыгнула в грузовик и уехала прочь. Проехав несколько грунтовых дорог, она заметила участок тополей и съехала с дороги. Это был кошмар. Наконец мимо нее проехал мотоцикл, и Сандра проследовала за ним на главное шоссе. Вернувшись на ранчо, Сандра первым делом нашла на кухне Люка, который разговаривал по телефону.

– Вешай трубку. – Она ходила перед ним, хватаясь за волосы. Спустя мгновение, не в силах больше ждать, она сама нажала отбой.

– В чем дело? – Люк, казалось, совсем не разозлился. Положив трубку, он скрестил перед собой руки. – Видимо, что-то интересное.

– Как ты мог? – выпалила Сандра.

– Как дела у Маршана?

– А как ты думаешь?

– Зато не мертв.

– Он предпочел бы умереть.

– О, все они так говорят, но никто на самом деле этого не хочет. – Люк направился по коридору. – Маршан всегда был гребаной примадонной.

– Не уходи от темы. – Сандра бросилась за ним.

Он резко развернулся.

– Скажи мне, что плохого в моих действиях? Какая разница, в каком он теле?

– Ты ревновал?

– Господь знает, что я слышал о твоей любви к Маршану достаточно раз, поэтому нашел чертову лазейку для вас обоих. Теперь вы можете быть вместе. Пожалуйста. Иди и будь счастлива.

– Это неестественно.

– О, ну простите. – Он усмехнулся. – А мы с тобой естественны, не так ли? Мы – чертова семейка Адамс, Сандра, на случай, если ты не заметила.

– Ты не имел права…

– Не читай мне нотаций. Ты бы предпочла, чтобы он умер? Да?

Сандра помедлила, а потом ответила вопросом:

– Ты остановил проклятие? Теперь все закончится?

– О, милая, – засмеялся Люк. – Если бы все было так просто. Как опекун этого фиаско, в котором мы живем, уверяю тебя, что мог бы вытащить этого ублюдка из его тела и вселить вон в ту банку с печеньем, и угадай что? Он все равно оправится и встретится с тобой в следующей жизни. Я не в силах изменить заклинание, но это не значит, что я не захочу поразвлечься!

– Ты ужасный человек. Как ты вообще это сделал?

– Что ты имеешь в виду? Как еще я могу это сделать? Как мы делаем все, что делаем? Я гребаный демон. Ты все время твердишь мне, какие мы плохие.

– Рик ничего не понимает. – Она знала, что это прозвучало жалко.

– Господи, Сандра. – Люк взъерошил волосы. – Так объясни ему. К тому же он снова в красивом теле. Раз Рик для тебя такая родственная душа, то ты примешь его в любом образе, не так ли? Иди и трахни его… ее… что угодно… сколько душе угодно раз, пока он не перестанет понимать. Люби его и скройся из виду. С меня хватит этого дерьма.

– Ты сделал это назло мне.

Он раздраженно вздохнул.

– Нет, Сандра. На самом деле… Я сделал это с чистыми намерениями. Каким бы я ни был дураком, я думал, он сделает тебя счастливой. Меня тошнит от твоего нытья о Маршане. И ты несчастна здесь, со мной.

Последнее слово так и повисло в воздухе.

– Я пыталась быть счастливой… с тобой.

– А теперь иди и попытайся с кем-то другим. – Люк вышел через обтянутую сеткой дверь на задний двор.

Сандра подождала несколько дней и вернулась к Рику, ныне Авроре Гарсия. Она нашла Аврору на крыльце, пьющей пиво как мужчина.

– Вернулась. – Аврора осторожно посмотрела на Сандру.

– Ты ведешь себя не очень женственно, – заметила та. – А ведь мог хотя бы попробовать.

– Я никогда не тренировался быть женственным, Сандра. – Аврора пожала плечами и кивнула в сторону дома. – Ты не могла бы сказать им, что в результате травмы я потерял способности к испанскому? Они планируют изгонять дьявола… Однако тобой там тоже недовольны, так что вряд ли тебя примут. – Аврора качнула пивной банкой в сторону кухни.

– Хочешь убраться отсюда?

– Черт, да! – Аврора уронила бутылку на пол и сошла с крыльца.

На день они поехали в Санта-Фе, где гуляли по городской площади, а потом остановились в кафе «Санта-Фе-Плаза», окна которого выходили на площадь. Посидев в тишине несколько минут, Аврора кивнула за окно.

– Это ведь не Лос-Анджелес?

– Нет. Это полная противоположность Лос-Анджелесу.

– Я скучаю по нему. Может быть, я вернусь туда.

– В Лос-Анджелес? – голос Сандры стал громче. Она попыталась представить себе ужас Авроры, пытающейся вписаться в жизнь Рика. Об этом не могло быть и речи. Рик не сможет вот так просто рассказать эту безумную историю Ким и Хью.

Сандра, сидя на диванчике, прислонилась к спинке. Ее одолевали противоречивые чувства: Аврора ее не привлекала, но при этом внутри женского тела находился Рик. Она замечала в этой девушке намеки на Рика: манеры, интонацию. Вероятно, все те, кто знал Аврору раньше, сейчас ее просто не узнавали. Закрывая глаза, Сандра без труда представляла лицо этой девушка до вселения в нее души Рика.

– Тебе нельзя возвращаться в Лос-Анджелес.

– Почему нет?

– Потому что для них ты уже мертв.

– Я стал новым человеком.

– Авророй Гарсия?

– Авророй Гарсия.

– Скорее всего, это не сработает, Рик.

– Значит, мне стоит остаться здесь и выйти замуж за батрака?

– Я позабочусь о тебе.

Однако последняя фраза вызвала в душе Сандры нарастающий гнев. Огюст Маршан прекрасно себя чувствовал, оставив Джульетту выходить замуж за батрака. А теперь, получается, два перевоплощения спустя Рик не желал этой участи. Сандра скрыла свое раздражение.

– Хватить нудить. Ты умеешь фотографировать. Представь себя современной Джорджией О’Кифф. Ты снова можешь стать фотографом, но на этот раз… Авророй Гарсия.

Аврора посмотрела на Сандру с презрением.

– Я рад, что ты все за меня решила. Как и всегда.

– Я здесь ни при чем. У тебя появился еще один шанс. Считай это подарком. – Она слышала в своих словах отголоски фраз Люка.

– Позволь мне перефразировать. Если бы не ты, я был бы мертв.

Сандра опустила глаза на свои руки.

– Это все твоих рук дело.

Сандра заплатила за обед, и они направились к машине. За городом Аврора указала на мотель.

– Мы можем остаться здесь на ночь? Я не хочу возвращаться в тот дом.

– Конечно.

Сандра подъехала к гостинице и сняла комнату. Вернувшись к пикапу, она обнаружила, что Аврора куда-то ушла. Сандра прошла к бассейну в задней части мотеля и увидела, что Аврора плавает обнаженной, в то время как двое мужчин – работники отеля – с восторгом за ней наблюдают.

Сандра наклонилась.

– Вылезай из бассейна, Рик.

– Почему бы тебе не присоединиться?

– Вылезай из бассейна. Сейчас же.

Ожидая, пока Аврора вылезет из воды, Сандра собрала разбросанную одежду. Спустя мгновение Аврора следовала за Сандрой в номер, но одеваться, похоже, не собиралась. Как только дверь в их комнату открылась, Аврора упала на кровать, оставив на покрывале большое мокрое пятно.

– Тебе нужно вытереться, – как-то слишком по-матерински заметила Сандра. Неужели она превратилась в Бетти Кин?

Подняв голову и заметив над кроватью картину со сцепленными в молитве руками, Сандра тут же ее сняла.

– Иди сюда, – позвала Аврора.

Сандра вздохнула. Она не знала, чем все обернется, но просто не могла вернуться к Люку, не попробовав. Сандра села на кровать рядом с Авророй. Рывок за рубашку притянул ее к Авроре, и они легли рядом бок о бок, как половые доски.

Аврора приподнялась на локте и поцеловала Сандру, что смутило девушку еще больше, чем она могла предположить. Раньше она никогда не целовала женщину, причем Аврора, будучи женщиной, женщиной не была. Спустя мгновение Рик в роли Авроры уже стаскивал с Сандры одежду.

Ничего ужаснее Сандра и представить не могла. Это был не Рик; этому существу отрубили голову почти две недели назад. Вместо того чтобы чувствовать возбуждение, Сандра подумала, что ее вот-вот вырвет.

– Нет. Стоп.

Аврора, казалось, чему-то порадовалась.

Сандра оделась и направилась к бару «Бродячий койот», расположенному прямо через дорогу. Аврора последовала за ней, но села на противоположной стороне бара. Пиво оказалось отличным, поэтому Сандра пила еще и еще в одиночестве. Аврора тем временем пила виски с двумя мужчинами. С ее стороны было ошибкой думать, что она справится с крепким напитком так же хорошо, как раньше справлялся Рик. После двух рюмок Аврора, раскачиваясь, врезалась в мужчину рядом с ней.

Сандра заказала еще пива и услышала громкий голос Авроры сквозь музыку. Устав от бойкота, Сандра заплатила бармену, сходила в уборную и, спотыкаясь, отправилась в мотель. По дороге она встретила Аврору, которая, стоя у красного «Форда», трахалась с белым мужчиной в ковбойской шляпе.

Сандра громко хлопнула дверью, но даже этот шум не заглушил финальные стоны Авроры.

– Как же было круто! – воскликнула Аврора, влетая в комнату и натягивая нижнее белье. – Мне нравится быть женщиной.

Сандра впилась в нее взглядом.

Аврора села на кровать.

– Не будь занудой. Хочешь сказать, что если бы ты проснулась с членом, ты бы не попробовала то же самое?

– Да пошел ты. Все иллюзии, которые у меня были на твой счет, сегодня разбились.

Сандра сидела в дешевом колючем кресле с деревянными подлокотниками. Она посмотрела на деревянное покрытие и обнаружила вырезанные на нем номера телефонов и имена женщин.

– Я никогда не думал, что ты настолько нервная.

Неужели Рик всегда был таким засранцем? Может, Сандра его вовсе не знала?

– Мне пора, – отчеканила Сандра, хватая сумочку и ключи. – За номер я заплатила. Ты сможешь найти дорогу домой?

– Конечно, детка.

Пока Сандра заводила грузовик, Аврора вышла из номера мотеля, подняла палец, чтобы Сандра подождала, и подошла к водительской двери. Сандра опустила стекло.

Аврора, притянув Сандру к себе, поцеловала ее. Этот поцелуй был долгим и нежным. Сандра внезапно ощутила приближение чего-то глубокого, грустного.

– Я думаю, что это конец нашего пути, – прошептала Аврора со слезами на глазах. – Отпусти меня на этот раз, ладно?

Сандра заглянула в карие глаза Авроры. Она видела в них Рика, но это был не ее Рик.

– Эй! – крикнула Сандра, когда Рик отвернулся. Ей наконец-то пришла в голову правильная формулировка. – Здорово, что ты больше не помнишь меня и жизнь Рика Нэша.

Аврора на мгновение застыла, глядя на Сандру.

– Ты больше не помнишь ни меня, ни Рика Нэша, – повторила она.

– Я чем-то могу помочь? – озадаченно спросила Аврора.

Сандра не сказала ни слова – не смогла. Она просто кивнула, оцепенев.

Аврора направилась в мотель и закрыла за собой дверь.

* * *

Вернувшись на ранчо, Сандра встретила Люка, который складывал наколотые дрова.

– Ты знал, что он изменится.

– Нет, не знал.

Варнер монотонно вздохнул, не отрываясь от работы. Закончив, сел рядом с Сандрой и положил ее ноги на свои.

– Я ничего не знал, но догадывался. Обычно так и бывает.

– Это был не Рик.

– О, это был он, но другое тело и другие обстоятельства изменяют прежнюю версию.

– Как нас с Норой?

Он встретился с ней взглядом.

– Я сделал это не для того, чтобы обидеть тебя, если ты так подумала.

– Да, именно так я и думаю. Посмотри вокруг. Ты забрал меня сюда, а не в Париж. Ты ничего не изменил в том доме с тех пор, как она умерла. Вернее, как я умерла. Ты злишься на меня, потому что я не вернулась в точности как она.

Люк откинулся на спинку.

– Да.

– Ты преподал мне урок.

Он пожал плечами.

– Может быть.

– Нет, ты хотел, чтобы я знала, каково это – быть тобой, – возразила Сандра и указала на него. – Ну, для начала, я не люблю женщин.

– Ты не так уж плохо справлялась.

Сандра в ужасе на него посмотрела.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю все, что ты делаешь. Это часть моей работы.

– Ты засранец. – Она слегка толкнула его ногой. – Тебя это не беспокоит? Все то, что мы делаем? Потому что меня – беспокоит. Мы вмешиваемся в природу, Люк, в результате чего умирают люди. Мы плохие.

– Ты проклята, Сандра. У тебя нет другого выбора. – Он взял паузу, прежде чем продолжить. – Меня беспокоит то, что мы делаем. Не то чтобы я не отличал хорошее от плохого, но если я делаю что-то плохое ради твоей защиты, то меня это не волнует. Ты можешь ненавидеть меня за это, но на этом свете я преследую только одну цель.

– Твоя цель давно выполнена, Люк. Мы должны положить этому конец. Ты должен мне помочь.

Варнер молча поднялся и ушел.

С наступлением темноты в дверь неистово постучали, и Сандре оставалось только простонать. Сегодня к ним приходили еще два нуждающихся в лечении человека. Как только она закончила с последним из них, то вернулась в свою комнату. Под носом появилась кровь. Девушка скрыла это от Люка, как и многое в последнее время, но ей потребовалась большая часть ночи, чтобы прекратить кровотечение, и она не была уверена, что будет в состоянии кого-то исцелить.

Открыв дверь, Сандра обнаружила, что на крыльце никого нет. Она вышла, огляделась и с тревогой вернулась в коридор. Но стоило ей обернуться, как она тут же увидела стоящего возле кухни мистера Гарсию.

– Мистер Гарсия, – засмеялась Сандра. – Вы меня напугали.

Мужчина завел правую руку за спину, и лишь потом сформировал отрепетированную фразу на английском:

– Что ты за дьявол? – Подняв руку, он нацелил на девушку дробовик.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнесла Сандра, повышая голос.

Суматоха на крыльце привлекла внимание Мари, которая говорила по-испански:

– Он утверждает, что к нему вернулась не его дочь. Вместо нее пришел какой-то монстр.

– Скажи ему, что Аврора – не монстр. И я не знала, что она изменится.

Мари начала спорить с мужчиной.

– Он говорит, что ты играешь жизнями людей. Ты ведьма.

Сандра удивилась его правоте.

Мужчина покачал головой. Он был очень возбужден, и пока он говорил, ствол оружия постоянно прыгал между Мари и Сандрой.

– О ужас, – промолвила Мари с бледным лицом. – Он говорит, что убил свою дочь, чтобы отправить ее обратно.

– Нет! – Сандра выдохнула. – Только не Рик. Не снова.

– Ты дьявол, – прошипел мистер Гарсия на ломаном английском, делая два шага к ней. Инстинктивно Сандра попятилась.

– Что он сделал с Авророй?

Мари повторила вопрос по-испански. Казалось, ей было больно рассказывать Сандре.

– Скажи мне.

– Он ее утопил, – ответила женщина. – Говорит, что утопил ее как собаку, а затем сжег тело, как тело ведьмы, чтобы ты никогда не смогла ее вернуть.

– Вы сами пришли к нам, – возмутилась Сандра, пытаясь урезонить этого человека. – Вы сами привели ее к нам.

Мужчина оживленно заговорил на испанском, и Сандра все понимала по выражению его лица. Она также заметила, что ружье для него было тяжелым и явно непривычным.

– Вы… – Сандра не договорила – мужчина нажал на спуск.

Все случилось настолько быстро, что девушка даже не успела среагировать. Как и рассказывал Рик, она не чувствовала боли, только дурноту и теплую струю крови. Затем появилась жгучая боль. Сандра опустила глаза. Для человека с небольшим опытом мистер Гарсия на удивление точно угодил между ребер. Сандра почувствовала тяжесть и упала на колени. Дышать стало очень непросто. Ей казалось, что она находится под водой. Кровь хлынула в легкие, и девушка начала захлебываться. Сандра засмеялась, гадая, сможет ли исцелить саму себя, прикоснувшись к ране. Но затем услышала еще один выстрел и поняла, что на этот раз упал мистер Гарсия. Он не хотел больше жить.

– Нет! Нет! Нет! – Люк бежал, и она слышала, как его ботинки стучат по изношенному дереву и крови. Схватив Сандру за голову, он поднял ее, пытаясь помочь ей дышать.

Говорят, что перед смертью жизнь вспыхивает перед глазами, и воспоминания Сандры показались ей крайне унизительными. Зная, что умрет, она за десять секунд вспомнила свою жизнь, и самыми важными моментами стали касса в A&P и Форд Тремейн; безжизненное тело Эзры в руках Сандры в Лорел-Каньоне; группа на сцене в Gazzarri’s; и, конечно, поцелуи Рика и Люка. Это все, что у нее осталось? Тот факт, что жизнь оборвалась, стал для нее большим разочарованием.

На лице Люка застыла ярость, которую она раньше не видела.

– Я сомневаюсь, что смогу себя исцелить, – засмеялась девушка. – Может, стоит попробовать, а? – Пытаясь сесть, она почувствовала вкус крови во рту.

– Я могу это сделать, – выпалил Люк. И он прикоснулся. И она почувствовала, что снова смогла дышать. – У нас все впереди. – Он прижал ее сильнее. – Мне очень жаль, Сандра. Я был таким ревнивым дураком.

Их глаза встретились. Было так заманчиво побыть с ним еще немного и уладить отношения, но она покачала головой:

– Не надо, Люк.

Варнер опустился на колени, и этот момент стал для Сандры последним. Она помнила, что такое уже происходило во время смерти Норы, только на этот раз все выглядело намного хуже.

– Пожалуйста, Сандра! – молил он, держа ее голову. – Не покидай меня. Дай мне попробовать.

– Не надо, Люк, – вновь прошептала она – настолько тихо, что он наклонился, чтобы расслышать слова. – Возможно, в следующий раз.

– Не говори так!

– В следующий… – Сандра кивала, чувствуя, как он целует ее в лоб. – Увидимся… в следующей жизни.

Затем возникла внезапная тяжесть, как будто кто-то дернул ее из-под пола. Ей казалось, что незримые руки тащат ее сквозь половицы. Эти руки были такими горячими, а сама Сандра – такой холодной…

Глава 28

Хелен Ламберт

Вашингтон, округ Колумбия, 17–18 июня 2012 года

У меня кружилась голова. Рассказ Сандры сложил для меня большую часть головоломки. В каком-то смысле это была история, которую я так ждала. Сандра знала, что проклятие должно прекратиться, но не успела придумать, как его остановить.

Сандру застрелили. Я потянулась вниз, чтобы коснуться ребер, почти ожидая шрама, однако его там не оказалось. Осознание того, что Люк знал все, даже то, что Сандра делала с Авророй Гарсия, вызвало дрожь по спине.

Он говорил, что это часть работы… Получается, он знал и о моей поездке во Францию, и о ноже… И все же он спал рядом со мной, делая вид, что ничего не знает. Я также вспомнила вопрос Сандры о том, можно ли снять проклятие, – Люк тогда отказался отвечать. А знал ли он, что это возможно? Или просто позволил мне принять решение самой?..

Я быстро приняла душ и надела любимое платье от Missoni. Глядя на него, я понимала, что это платье – трикотажное, с розовыми, коричневыми и бежевыми нашивками – напоминает мне о доме в Таосе. Я надевала его десяток раз, но никогда не замечала по-настоящему. А вот теперь поняла, почему оно так сильно меня привлекает. Заглянув в шкаф, я обнаружила целых шесть его версий.

Я пропустила два звонка от мамы и один с кодовым номером Остина, который, как я поняла, был от Хью Марквелла. Я ощутила вину за то, что не ответила маме. До дня рождения оставалось несколько дней, и мама начала расспросы о подарке. У меня не хватило духу рассказать ей о том, что в этом году он мне больше не понадобится. И тогда мне стало грустно. Что еще я потеряю в этом мире?

Пробравшись в дверь издательства, я увидела, что июльский номер журнала только вышел из принтера и лежит в коробках в холле. Приоткрыв одну из них, я вытащила блестящую копию с лошадью на обложке. Вероятно, этот выпуск станет моим последним. Что же будет с журналом после моего ухода? Все, что у меня было, достанется матери, но я не видела ее в роли владелицы журнала.

Я много думала о маме. Я не разделяла чувства Сандры и считала свою мать настоящей мамой. Сев на диван, а не за стол, я скинула туфли и свернулась калачиком. Пока я просматривала журнал, меня поразил сладкий запах чернил. Чернила на бумаге – один из моих любимых запахов. Рассматривая офис, я задумалась о своей жизни. Мне она нравилась. Конечно, она была не самой идеальной, но если мне не удастся снять проклятие, эта жизнь окажется не самым плохим вариантом. Хелен пережила и взлеты и падения, но все это не выходило за рамки нормальности. Я думала о Джульетте, Норе и Сандре. Моя жизнь, по сравнению с их жизнями, казалась приземленной. У нас с Роджером не было такой драмы, какая происходила между Билли и Норой или даже Риком и Сандрой. Мы с бывшим мужем были нормальными людьми.

Телефон напомнил мне о непрослушанном сообщении.

«Здравствуйте. Это Хью Марквелл. Вау. Я хотел бы поговорить с вами о группе. Не знаю, как вы меня нашли, но я не говорил об этом много лет. Мой номер…»

* * *

История Сандры оставила у меня странное чувство целостности. Теперь я многое поняла о своей жизни. Мне казалось бессмысленным, что все это сотрется через пять дней после того, как я собрала все воспоминания. Я испытывала невероятную ностальгию по Хью и группе. Я почти чувствовала запах эвкалиптов возле дома Рика и Ким. Я набрала его номер, и он ответил с первого гудка.

– Хью Марквелл.

– Мистер Марквелл, здравствуйте. Это Хелен Ламберт из журнала «В кадре».

– Приятно слышать вас, мисс Ламберт. Прежде чем перезвонить, я изучил кучу ваших работ. У вас действительно хороший журнал. – Он усмехнулся чудесным чистым смехом Хью, по которому я так соскучилась. – Скажите мне, как вы узнали о группе?

Я никак не ожидала этого вопроса и дернула себя за волосы в поисках ответа.

– Я недавно вернулась из Лос-Анджелеса. Один мой друг рассказывал, что однажды видел выступление этой замечательной группы, но не знает, что с ней стало.

Хью вздохнул.

– О, это так… приятно, что кто-то о нас помнит. – В его голосе послышались особые нотки, которые он, вероятно, приобрел в Техасе. – Мы понятия не имели, что делали. Это была моя шестая группа, но и в тот раз опять ничего не вышло. Мы с Лили были молоды и любили друг друга. Лили была моей первой женой.

И вот снова я слышу эти имена. Я только что пережила эту жизнь, и воспоминания оставались слишком живыми.

– Лили Леотта?

– Да. Она стала Лили Марквелл, но… – его голос стих. – Лили утонула у залива Стинсон в семьдесят восьмом году. В те времена погибло много людей. Мы репетировали в доме моей сестры в Лорел-Каньоне. Мы побывали на горе Лукаут, где выступали крутые группы. Черт, Мама Касс[90] была нашей соседкой. Муж моей сестры погиб во Вьетнаме, и она переехала к отцу. И на этом все как будто закончилось. А когда-то мы ездили в Таос… Один парень предложил нам записать пластинку, и мы всей нашей компанией набились в машину. Лил, Эзра Ганн, Сандра Кин и я.

По тишине я поняла, что воспоминания приносят ему боль.

– Те восемь недель, которые мы провели в Таосе, были одними из лучших в моей жизни. К нам туда приезжал звукорежиссер, австралиец. Я забыл его имя.

Ленни Брандт. Я хотела ему напомнить, но не стала.

– Мы записали около восьми песен, и этот человек собрал отпадный альбом. Наверное, он куда-то уехал. Мы вернулись в Лос-Анджелес, чтобы немного отдохнуть, и тогда я узнал, что мужа моей сестры убили. Она очень во мне нуждалась. Знаете, их брак так и не сложился. А потом, после Рождества, Эзра Ганн умер от передозировки. И тогда от нашей группы ничего не осталось. Мы с Лил решили пожениться, потому что хотели чего-то основательного. Потом меня приняли в Беркли, и мы прожили там несколько лет.

Я не знала о смерти Эзры. Я закрыла глаза. Не то чтобы это стало сюрпризом, но просто слышать, что милый мальчик с копной кудрей встретил свой конец, оказалось душераздирающе больно.

– Но вот в чем загадка. Мы оставили Сандру на ранчо. У них с продюсером что-то намечалось. Вроде бы его звали Люк. Я уже смутно помню. Мы оставили их и уехали в Лос-Анджелес с мыслью, что вернемся обратно. Больше я о ней ничего не слышал. Я просто предположил, что каждый пошел своим путем. Ну, понимаете, это были семидесятые. Только потом я узнал, что Сандра пропала без вести. Я пытался найти ранчо и тех, кто мог знать, что с ней случилось. – Я слышала, как он усмехнулся. – Мы с Лил даже ездили туда, чтобы воочию увидеть это место и убедиться, что все это на самом деле с нами происходило.

– И что нашли?

– Ничего. Все исчезло. Дом оказался пуст, а вывеска исчезла, как будто ее никогда не существовало. Я всю жизнь об этом думаю, мисс Ламберт. Дом принадлежал французу, но никто вокруг не помнил его. Наша пленка тоже исчезла. Мне еще повезло, что у меня были фотографии группы, которые сделал муж моей сестры. Все эти годы я только на них и ссылался, доказывая, что все это было на самом деле. Понимаете?

– Понимаю.

И я действительно понимала.

– У меня сейчас урок, мисс Ламберт. Мне было очень приятно с вами побеседовать. Знаете, через две недели я буду в Вашингтоне на конференции и по другим делам. Я бы с радостью выпил с вами кофе. Мне было приятно поговорить. Этот альбом… Этот альбом, мисс Ламберт, стал чем-то особенным… если он вообще когда-либо существовал.

Я закрыла глаза. Скорее всего, через две недели меня уже здесь не будет – я кану в небытие точно так же, как Сандра Кин. Я ощущала огромное чувство вины перед этим человеком. Он потратил всю жизнь на размышления о том, были ли Сандра, «Пангея», альбом и Люк настоящими.

– Со следующей недели меня не будет в городе. У меня запланирована месячная поездка в Европу. Но я собираюсь как-нибудь заехать в Остин и буду очень рада с вами встретиться.

– Было бы чудесно.

– Берегите себя, мистер Марквелл.

– И вы себя берегите.

Не выдержав прилива эмоций, я разревелась. Я плакала о тех жизнях, которые прожила, об историях, которые видела.

Во время разговора с Хью я по привычке пролистывала последний выпуск журнала, и вдруг, к своему изумлению, заметила рекламу в разделе статей об искусстве. Откуда она взялась?

Я вскочила, поймала такси и велела водителю отвезти меня на Мэйн-авеню – в «Ганновер». Галерея только что открыла двери для посетителей. Сначала я встала в очередь, чтобы купить билет, но потом решила, что могу пройти и так, и никто меня не остановит.

– Я просто войду. – Я улыбнулась женщине на кассе, которая с энтузиазмом помахала мне рукой.

Свернув за угол, я спустилась по лестнице на площадку для фотографов, выходящую на Потомак. Внизу лестницы я увидела тщательно продуманную инсталляцию из рекламы: «Ричард Нэш – фотография и перспектива». На следующей панели висела фотография Рика, каким я его запомнила. Это был снимок, который я сделала в «Форуме». Я. Это была моя работа. Доказательство того, что я жила. Рик смотрел вниз и улыбался, глядя в сторону от камеры.

– О, Рик.

Проходя инсталляцию, я увидела фотографии дома в Лорел-Каньоне; полицию, выстроившуюся вдоль бульвара Сансет во время беспорядков; Джими Хендрикса, играющего на гитаре; стадион «Доджер»; башни Уоттс; строительство 405-й автострады; Дженис Джоплин на диване в гостиной с пепельницей; и самую известную фотографию Сандры Кин где она кланяется уборщицам в пустом концертном зале на фоне садящегося солнца и кроваво-красных сидений.

Последние инсталляции рассказывали о задании Рика во Вьетнаме. Аэродромы, джунгли, джипы, американские солдаты, проститутки, змеи в корзинах на рынке.

Он запечатлел все. Это была работа, которой можно было гордиться всю жизнь, но он достиг конца за двадцать восемь лет. В стеклянной витрине меня привлекла серия объектов с надписью: «ПРЕДМЕТЫ, НАЙДЕННЫЕ НА ТЕЛЕ РИЧАРДА НЭША». На витрине лежала старая камера Leica, пачка окровавленных сигарет с дырой в том месте, где прошла пуля, и старый красный пластиковый брелок для ключей. Это был ключ от двери гостиницы. Мне казалось, будто все это произошло только вчера. Образ номера 41 до сих пор оставался ярким в моей памяти. Я пошатывалась, стоя на каблуках, и слезы наворачивались на глаза. Он взял этот ключ во Вьетнам.

Поняв в чем дело, я спустилась на лифте на второй этаж в медиацентр. Когда двери лифта открылись, я сразу наткнулась на указатель, ведущий к специальной выставке: «СКРЫТЫЕ ТАЛАНТЫ ГОЛЛИВУДА: ПОТЕРЯННЫЕ РЕЖИССЕРЫ 1930-х ГОДОВ». Проходя по коридору, я обнаружила знакомые плакаты «Поезда в Бостон» и «Цирка “Звездный свет”». На центральном плакате «Поезд в Бостон» Нора Уилер смотрела через плечо. Там же я увидела закадровые фотографии Билли Рэппа, Билли и Форда Тремейна и даже редкую фотографию со свадьбы Норы Уилер. И гроб Билли, который знаменитости несли на кладбище Форест-Лоун.

Следующий показ фильма «Поезд в Бостон» должен был начаться через пятнадцать минут. Продолжая бродить по залу и рассматривая инсталляции, я нашла письмо Билли Рэппу от Холстеда с предложением контракта в «Монументал». Логотип студии и подпись Холстеда вызвали у меня волну ностальгии. Будучи Норой, я получила именно такое письмо.

За пределами театра висело объявление, что 25 июня в одиннадцать утра Элизабет Тремейн будет говорить о своем дедушке Форде Тремейне и его работе с Билли Рэппом. Я, конечно, надеялась, что доживу до этого события, но почему-то очень сомневалась.

До рассказа Сандры я не учла, что Люк знал все, что я делала. Я была уверена, что он знает, где я сейчас нахожусь. Но почему он ничего мне не сказал? Ответ был очевиден – я не представляла для него угрозы. Я не справлюсь с этой задачей, и меня снова отправят в другую жизнь. Эти короткие жизни казались потраченными впустую. Я просто не успевала выяснить достаточно. Почему-то мысль об этом казалась невыносимой. Мне нравилась жизнь, которую я создала. Пусть она была далеко не идеальной, учитывая конец брака с Роджером и отсутствие детей, но я всегда надеялась, что лучшее не за горами. Сидя в кинотеатре, я наблюдала, как старый логотип студии «Монументал» снова вспыхнул на потрескивающей пленке с драматической партитурой. Экран потемнел, затем появилась платформа и гудок поезда. Камера выхватила обувь Норы Уилер – она быстро шла, даже бежала, чтобы успеть на поезд. Нора была одета в длинное пальто с меховой оторочкой, а из-под черной шляпы выглядывали светлые волосы. Она стала настоящим воплощением стиля 1930-х годов. Наблюдая за собой на экране, я была поистине очарована. Образы в моих снах казались реальными, но просмотр настоящего фильма меня просто изумил. Она существовала. Я существовала в те времена и отчетливо помнила тот день на съемочной площадке. На сцене было жарко, но мне приходилось притворяться, что я дрожу от холода в этом пальто. Билли кричал и командовал. Вскоре я поняла, что такое случается от ужасного похмелья, но в тот день на съемках я его слишком плохо знала. Закрыв глаза, я вспомнила запах кожаного чемодана, который несла, и его нежно-голубой цвет, а не белый, как в фильме. Я мысленно восполнила недостающие цвета – сине-красный цвет помады, пальто коричневое, а не черное, униформа ярко-красная, а не серая. Полутоновые изображения на пленке не соответствовали ярким цветам 1930-х годов.

– Что ты здесь делаешь?

Обернувшись, я увидела за спиной Роджера.

– Смотрю фильм. А ты почему здесь?

– Это мой музей, Хелен.

– Я большая поклонница Билли Рэппа.

– С каких это пор?

– Ой, заткнись, Роджер. Дай мне спокойно посмотреть фильм.

Роджер подошел и уселся рядом со мной.

– Я не знал, что ты любишь Билли Рэппа. Когда вдруг появилась эта любовь?

– Т-с-с-с.

– Хелен, здесь нет никого, кроме тебя и меня. Мы можем разговаривать при нормальной громкости.

Я огляделась. Роджер был прав.

– Его не оценили по достоинству, и он умер слишком молодым. Этот фильм – один из моих любимых. А вот эта актриса, Нора Уилер, – я указала на себя на экране, – одна из моих любимых актрис. Она снялась всего в четырех фильмах, но играла просто восхитительно. Я слышала, что Билли не дал ей роль вместе с Фордом Тремейном, потому что был любовником Форда. Ты знал, что Билли был женат на Норе?

– Да, – ответил Роджер. – Я знал. Я привез эти фильмы в «Ганновер», потому что мне нравятся работы Билли Рэппа, но не знал, что тебе он тоже нравится.

– Вот. Это и был симптом болезни нашего брака, – заметила я, завороженная экраном. – Мы слишком мало разговаривали.

– Хелен, у тебя все хорошо?

– И Ричард Нэш, – добавила я. – Его выставка внизу просто восхитительна! Еще один потерянный талант. Помнишь его знаменитую фотографию, на которой девушка кланяется пустому концертному залу?

– Да. Сандра Кин.

– Верно, – подтвердила я, тронутая его знаниями. – Есть еще одна прекрасная серия фотографий, которые он сделал с группой No Exit. Сандра Кин была участницей коллектива. У тебя они есть?

– Нет. – Роджер потер подбородок, как будто что-то обдумывал. – Но Ким Нэш Кларк будет сегодня вечером на открытии выставки. Спроси у нее.

– Кларк? – Я уловила смысл его слов. – Ким снова вышла замуж?

– Откуда мне знать? – Роджер смотрел на меня как на сумасшедшую. – Тебя никогда не интересовал музей. Почему вдруг сейчас такое рвение к знаниям?

– Потому что все это связано.

– Я не понимаю. – Роджер ерзал на сиденье, нервно потирая подлокотники. – Дай угадаю: ты стала поклонницей творчества Огюста Маршана? Если ты скажешь это, я отключусь прямо здесь.

– «Босоногая девочка» была написана в тысяча восемьсот девяносто пятом году, а не в девяносто шестом.

Я бросила на Роджера многозначительный взгляд. В темноте я заметила знакомый профиль всех версий художника – Маршана, Билли, Рика, а теперь и Роджера с его большими зелеными глазами. Все они идеально сочетались друг с другом.

– Откуда ты знаешь? – Глаза Роджера расширились от изумления.

– Потому что я там была.

Он засмеялся и покачал головой.

– Хватит шуток, Хелен. Слушай, у меня есть секрет. Ты знаешь, что у меня в коллекции Маршана появилась новая картина? Я никому не показывал. Она пришла на этой неделе.

– Что за картина? – спросила я, наблюдая, как меня убивают в поезде. Мне пришло в голову, что я понятия не имела, чем закончился фильм, потому что Нора никогда не смотрела финал.

– «Джульетта».

Имя как будто ударило меня в живот, и я резко развернулась на стуле.

– Что?

Роджер не понимал значения картины и ее роли во всей этой истории. Она стала искрой, зарождением всего, причиной нашего брака и этого музея.

– Можно я посмотрю?

Роджер выглядел взволнованным.

– Да, она в хранилище. Оценщикам нужно взглянуть на нее, прежде чем я смогу ее повесить.

Последовав за Роджером по коридору, я в последний раз оглянулась. На экране Нора лежала мертвая на полу.

Роджер быстро направился к двери с надписью «Вход только для сотрудников», ведущей в главный коридор хранилища. Он провел картой доступа по считывателю, и мы вошли в подвал. Роджер, похоже, не помнил, что я приходила сюда два дня назад и украла кисть Огюста Маршана.

Роджер подошел к ящику и осторожно вытащил большой холст. Положив его на стол, он снял крышку. Драпировка, тени, кожа Джульетты, взгляд, которым она одарила художника, – взгляд, полный желания и плотских познаний, которые для девушки ее возраста были запретны. Я коснулась холста. Это была оригинальная картина, которую мать Джульетты забрала в ту ночь, когда ворвалась в мастерскую Маршана, а не один из эскизов с обгоревшими краями, о котором упоминала Мариэль Фурнье.

Я думала, что мать Джульетты уничтожила картину. Видимо, этому помешала ее внезапная болезнь.

– Где ты ее взял?

– Эта картина – жемчужина моей коллекции, – восхищался Роджер. – Она привлекает меня больше, чем какая-либо другая. В ней есть что-то особенное. – Он махнул рукой в сторону холста.

– Да, – согласилась я. – Верно.

– Я не могу представить, чтобы кто-то на меня так смотрел. – Роджер склонил голову. – Знаешь, она чем-то на тебя похожа.

Кажется, я фыркнула вслух.

– В самом деле?

Он моргнул.

– В самом деле.

Хотя у Роджера не было воспоминаний о его жизнях, его странным образом тянуло к разным версиям самого себя.

– Во всяком случае, большинство картин Маршана попали ко мне через парижского брокера.

Я закрыла глаза.

– Поль де Пасс очень мне посодействовал.

– Понятно, – с улыбкой ответила я.

– Как бы то ни было, я много лет умолял его об этом, но продавец не сдвинулся с места до настоящего времени. Здорово, правда? Знаешь, ходят слухи, что Джульетта была любовью всей жизни Маршана.

– Нет, не была. Она была его музой. Только музой.

– Маршану повезло. Посмотри на нее.

– Зато не повезло ей.

– Не уверен. На самом деле о ней ничего не известно. – Он поднял картину и накрыл ее крышкой. – Но муза – это творческий генезис. Она намного более могущественна, чем любовница или жена. Для художников важнее муза.

– Точно не в те времена, – прошептала я едва слышно, в последний раз изучая «Джульетту», пока картина спускалась обратно в ящик. – Мир тогда принадлежал мужчинам. Муза ничего не значила.

– Ну, ты можешь представить себя художником после окончания отношений?

Я не понимала, к чему он клонит.

– Не совсем тебя поняла.

– Ты создаешь искусство, в котором муза находится в центре внимания. Потом по какой-то причине отношения заканчиваются. В этот момент искусство оборачивается против тебя. Ты больше не можешь смотреть на свои работы, потому что они становятся чем-то далеким, почти чуждым. – Роджер рассмеялся. – Я не могу представить.

Но я знала, что Роджер знал эту эмоцию. Он понимал ощущение предательства собственного искусства.

Когда мы выходили из хранилища, я обернулась.

– Есть идеи, кто был настоящим владельцем картины?

– Думаю, я знаю, – ответил Роджер. – Есть один французский коллекционер, который внес большую часть денег в фонд Ганноверской коллекции.

– Дай угадаю. Варнье. Люсьен Варнье.

– Боже, ты сегодня полна сюрпризов! – изумился Роджер. – Откуда ты знаешь Варнье?

– Читала о нем.

– А ты читала, что его интерес к Маршану соперничает с моим? Я бы не удивился, если бы узнал, что он украл картину у члена семьи во Франции. Он много лет поддерживал меня.

Я вспомнила мешок с деньгами, который Варнье дал отцу Джульетты, и предположила, что картина всегда была у Люка.

– Хочу еще разок посмотреть работы Огюста Маршана, – сказала я.

– Ты будешь не против, если я присоединюсь?

Я посмотрела на Роджера.

– Я была бы рада. – Я коснулась его лица, и он позволил мне.

Роджер одарил меня озадаченным взглядом.

– Хелен, ты сегодня очень странная.

– Я любила тебя, Роджер. Когда-то… давным-давно.

– Я тоже любил тебя, Хелен, но это было не так давно.

Я улыбнулась. Это было своего рода прощание. Когда мы поднимались по лестнице через главное фойе в крыло французских художников, я держала его под руку. Инсталляция Маршана выглядела так же, как и месяц назад, когда меня сюда привел Люк, но с тех пор многое изменилось. Просматривая картины, я увидела Джульетту совсем молодой девушкой; Джульетту и Марселя; а затем «Босоногую девочку». Роджер вел меня по залам, указывая на интимные моменты каждой картины. Образы меня – всей моей жизни с Маршаном – были запечатлены в этих стенах. Мы существовали вместе. В той жизни мы любили друг друга и создавали эти шедевры.

Работа всей жизни Роджера – галерея «Ганновер» – стала для нас святыней. В отличие от музея, соревнующегося со мной за привязанность мужа, галерея стала невероятным подарком, который я даже не заметила.

А Люк… Люк за все это заплатил.

Глава 29

Хелен Ламберт

Вашингтон, округ Колумбия, 21–22 июня 2012 года

Я больше не делала вид, что возвращаюсь домой. Если завтрашний день должен был стать последним, то я хотела провести его с Люком.

Все мы – Джульетта, Нора, Сандра и я – снова стали одним целым. Потребовались сутки, чтобы история Сандры слилась с остальными. С 1895 года по сегодняшний день мы все стали свидетелями истории. И я почувствовала себя наименее достойной. Все они были лучшими женщинами и больше меня боролись против своего времени. Однако их информация стала ценной в попытке положить конец проклятию. Но я тоже обладала очень хорошим качеством: я знала, как добиваться целей.

Я подумал о ноже в сумочке, ноже, покрытом засохшей кровью Мариэль Фурнье. Если Малик прав, это единственная надежда на выживание. Но смогу ли я нанести удар?

Когда я наконец-то добралась до дома, Люк готовил ужин, как будто мы были нормальной парой. Мне это показалось милым.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Расскажи мне о Сандре.

Варнер вздохнул.

– Что рассказать? Я облажался. Как обычно. Кажется, я нашел способ испортить всем вам жизнь. Я ревновал ее к Рику Нэшу и в результате стал причиной ее смерти. Она была сильной и задавала правильные вопросы. Она заслуживала от меня лучшего. – Люк снова повернулся к плите, как будто не мог на меня смотреть.

– Кстати, о Рике Нэше. Я была сегодня в галерее, – объявила я, недоумевая, почему вообще потрудилась рассказать. Он и без меня все знал.

– С Роджером повидаться? – Голос его оставался спокойным, но с легким оттенком ревности.

– Я встретила Роджера, но меня больше интересовали инсталляция Ричарда Нэша, киноинсталляция Билли Рэппа и новейшая картина в коллекции Огюста Маршана. «Джульетта».

– Понятно. – Он добавил вино во все, что делал. От чеснока пахло просто великолепно.

– Я знаю, Люк.

– Знаешь что?

– Что картина принадлежала тебе. Ты купил ее у месье ЛаКомпта.

– Да.

– И финансирование галереи тоже поступало от тебя?

– Я ничего не скрывал. Мое имя выгравировано на чертовой стене в холле. Ты просто ни разу не удосужилась туда посмотреть.

А ведь он прав. Я прожила эту жизнь, упустив много вещей. Я подошла к Люку и обняла его.

– Сегодня я поняла кое-что еще.

– И что же?

– Линия любви на моей руке… это не я и Маршан. Нас никогда не было. Только первая история Джульетты и Маршана была реальна, а дальше все просто должно было идти своим чередом. Моя настоящая любовь… это ты.

Люк перестал резать овощи.

– Нашей любви никогда не должно было быть, но все же она есть. Я возвращаюсь снова и снова, но не к Маршану. Я возвращаюсь к тебе.

В комнате воцарилась тишина. Он закрыл лицо рукой, и я увидела, что у него на глазах застыли слезы.

– Неужели ты только сейчас поняла это? Почему в последний день, Рыжик? Почему?

Я крепче его обняла.

– Не знаю. Ты – любовь всех моих жизней.

Я задумалась на мгновение.

– Может быть, мне не придется завтра умирать.

Он уставился в пол.

– Ты не можешь дожить до возраста матери. Таковы правила. Они написаны в проклятии. Я не могу это изменить, и ты знаешь. Если бы я мог, я бы уже это сделал.

– Тогда давай не будем терять ни минуты?

Мы не ложились спать до утра, зная, что принесет этот день. Я также знала, что мне предстояло сделать. Вот мы и добрались до дня, когда кто-то из нас должен был умереть. И я не знала, что будет хуже. Масштабы решения не могли не устрашать. На уровне инстинкта я хотела защитить человека, которого любила, а не убивать его. Честно говоря, я не была уверена, что меня все устраивало в нынешней жизни, однако я не имела ни малейшего представления, кем я стану в следующий раз.

Кровать рядом со мной оказалась пуста. Я встала и вышла в гостиную, обнаружив открытые двери на балкон. Люк сидел на черном кованом стуле, курил сигарету и смотрел на разросшийся куст жимолости. Я наклонилась, поцеловала его в лоб.

Все происходящее напоминало ожидание палача возле двери. Я вспомнила абсурдную историю Марии Антуанетты, извиняющейся за то, что наступила на ногу человеку, который вскоре отрубил ей голову.

– А что, если я не буду выходить из дома?

– Бесполезно. Ты и сама это знаешь. Даже не говори об этом. – Он затушил сигарету и вошел в дом, оставляя меня одну.

Я ощутила одиночество. Не стоит забывать, что смерть – это путь, по которому вы идете в одиночку. Тяжесть ситуации легла на меня непосильным грузом. Не знаю, чего я хотела. Может быть, не видеть борьбу, которую переживал Люк? Но в каком-то смысле ему предстояло умереть вместе со мной. Он вновь начал бы ждать меня, а этот процесс, как я знала, доставлял ему огромные муки. И все-таки хорошо, что после сегодняшнего дня я довольно долго не буду о себе вспоминать.

Я потянулась за пачкой на столе и вытащила сигарету. Зажгла. Та оказалась для меня слишком крепкой, но запершившее горло хотя бы напомнило о том, что я жива. В ту же секунду я испугалась, что именно сигарета может стать причиной смерти. Я подняла глаза. Нависающая надо мной решетка могла упасть на голову в любой момент. Вокруг угрожающе стояла бытовая техника; напитки представляли потенциальную опасность – я могу умереть от удушья, а лестница… ну, утром я без всяких казусов спустилась, доверяя перилам. Я больше не повторю своих глупых ошибок.

Затушив сигарету, я отправилась на кухню, опасаясь молчания Люка. Прошла по коридору в его поисках и застала в кабинете. Он что-то пытался убрать в конверт.

– Я скоро вернусь, ладно? – спросил он.

– Ладно.

Мне и в голову не приходило, что из всех наших дней он бросит меня сегодня. Если бы он знал, что я задумала, возможно, он бросил бы меня раньше. Когда-то Варнер уже меня предавал, пусть и не так жестоко, но я и не планировала его убивать. Кроме того, Малик предупреждал не доверять ему.

Он даже на меня не взглянул, проходя мимо в дверном проеме. В животе возникло тревожное чувство. Быть может, это все-таки аневризма, которая вызывает кровотечения во всем теле?

Я осторожно поднялась наверх, избегая окон. Проверив изголовье кровати, села на пуховое одеяло и уставилась на свою сумку. Внезапно у меня возникло странное и непреодолимое желание вспомнить всех прежних «я»: пессимистичную Джульетту, оптимистичную Нору и мудрую Сандру. Я чувствовала невероятную любовь к каждой из них, как к моим собственным, порочным, детям.

Я услышала резкий хлопок двери, за которым последовал звук шагов Люка Варнера. Они никогда не менялись. Он остановился в дверном проеме, и я подняла голову. Его глаза выглядели запавшими и усталыми, темными, тускло-синими. За все эти годы я ни разу не видела такого Варнера. В тот момент я заметила, как сильно он страдал и как сильно любил меня.

– Вот, держи. – Он протянул мне коробку.

Открыв ее, я обнаружила знакомую кожаную книгу с символом козла – Альтаказура. Люк хранил ее все эти годы.

– Это твоя сила. – Он поцеловал меня в шею.

Я уставилась на коробку с книгой. Почему он отдал ее только сейчас? Он рассказал мне все и вернул гримуар. Неужели думает, что я смогу остановить проклятие? А если мне не удастся, то в следующей жизни я получу информацию о книге и Филиппе Анжье. Он мне помогал?

Пока мы сидели рядом, я старалась запечатлеть в памяти каждую черточку Люка: светлые волоски на руках, покрой джинсов, дыхание. Я потянулась к нему и притянула к себе. Если эта кровать буквально должна была стать моим смертным одром, то я уходила так, как хотела. Нора и Сандра не обладали даром этих знаний. Я обхватила его лицо ладонями, вероятно более грубо, чем когда-либо. В каждом поцелуе, в каждом прикосновении проявлялась такая сильная признательность, как будто я ваяла этого мужчину собственными руками. Мне нужно было помнить расположение каждого мускула, каждой морщинки, каждого волоса и контура.

Когда мои руки потянулись, чтобы снять через голову его футболку и расстегнуть джинсы, здесь присутствовала не только я. Я чувствовала Джульетту, Нору и Сандру – их желание и разочарование. Как будто во мне жила энергия, эмоции и чувства трех разных женщин, и все мы были сосредоточены на одном мужчине. Я вспомнила, как пыталась приготовить карамельный соус и испортила три партии, потому что царапала стенки сковороды. А нужно было просто оставить ингредиенты в покое. То же самое сделала и я. Я позволила каждой женщине внутри меня не торопиться. Я знала, что, возможно, мы никогда с ним больше не встретимся. Думаю, он тоже это знал, – черт, он знал все.

Хотя моих воплощений было много, Люк Варнер всегда оставался одним и тем же. Когда я провела руками по изгибу его спины, я почувствовала знакомый легкий слой пота, который всегда начинал образовываться до того, как он достигал кульминации.

Когда мы закончили, он обнял меня. Потом взял мою руку и прижал ее к ребрам слева. Его голос был мягким, и он держал меня за руку.

– Когда ты это сделаешь, нужно поднять лезвие наверх. Это очень важно. Ты меня слышишь?

Я почувствовала, как внутри все сжалось; дыхание как будто остановилось. На глаза навернулись слезы.

Он взял меня за подбородок.

– Посмотри на меня. – Голос звучал мягко, терпеливо. Я вспомнила все его версии: как он стоял в столовой, положив руку на плечо Джульетте; как на катере уверял Нору, что Клинт никогда ее не найдет; как держал на руках истекающую кровью Сандру.

– Я не могу это сделать.

– Ты должна. – Он встретился со мной взглядом. – Мне нужно, чтобы ты это сделала.

Я резко покачала головой и села.

– Но я слишком сильно тебя люблю.

– Тогда ты обязана помочь. Я больше не могу это выносить, Рыжик. Ты сама знаешь, что я больше не могу. Все было неправильно. Я думаю, мы неплохо справились, но в следующий раз ты можешь не вернуться собой. Было хорошо, но настал конец всему. Я тебе больше не нужен.

Я подумала о Ганноверской коллекции. Он собрал все под одной крышей для меня и Роджера. Это и есть доказательство жизни. Наших жизней. Его тоже.

– Пора, Рыжик, – велел он. Его пальцы переплелись с моими. – Тебе осталось недолго.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него.

– Я не могу больше смотреть, как ты умираешь.

Я встала, открыла сумку. На дне лежал нож, невинно скрывающийся за моим iPhone. Я подняла его и села на край кровати. Он был тяжелым, и я ощутила сладкий запах кожаного футляра.

– Достань его, Хелен. Ты знаешь, что нужно делать. – Меня поразило, что он назвал меня по имени.

– Что с тобой будет?

– Я не знаю. Но разве это не здорово? Может, я снова стану свободным – мы оба.

– Я не могу смириться с неопределенной судьбой. С моей смертью все просто – я хотя бы знаю, что тогда произойдет с проклятьем. Этот сценарий уже написан, и мы просто сыграем его снова. Снова увидимся.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Его рука на мгновение задержалась на моей голове.

– Хелен, я тебе не нужен в этой жизни, и я больше не могу это терпеть. Пожалуйста, Хелен.

Я вынула нож из футляра. Красная кровь потускнела и превратилась в пятно от каберне. Я нашла взглядом место на его груди, которое он мне указал.

– Я люблю тебя. – Он улыбнулся. – Всех вас.

На этих словах я разрыдалась.

– Я тоже тебя люблю.

– Нужно спешить.

Он взял меня за руку и приставил нож туда, куда нужно, даже поправил угол, не сводя с меня глаз. Думаю, удар тоже нанес он. Я хотела так думать. Трудно согласиться с тем, что я сделала это по собственной воле – воткнула нож ему в грудь. Подобно притяжению, которое почувствовала Джульетта, когда прыгнула в Сену, мне показалось, что я ощутила рывок на запястье в том месте, где Люк меня держал. Или, возможно, я вообразила все это и то была моя рука.

Комната закружилась. Я не понимала, то ли у меня возникало головокружение, то ли действительно предметы вращались. Затем двери распахнулись, и я услышала, как задрожали окна. Звук приближался.

Сначала была кровь, очень много крови. Как ни странно, окровавленный Люк выглядел спокойным и умиротворенным. Я держала его до тех пор, пока он не начал меняться. Кожа его стала жесткой, как гладкий камень. Я наблюдала, как его тело затвердевает, и на мгновение мне показалось, что я увидела его таким, каким он был на самом деле. Вскоре все черты стерлись, как будто лицо окаменело. Я тотчас прикоснулась к нему, но он начал распадаться. Я касалась его, желая, чтобы это прекратилось, но тело Люка превращалось в груду светло-серого пепла. А затем этот пепел начал трансформироваться, становясь все мельче и тоньше, пока не превратился в частицы, которые иногда видны в солнечных лучах.

Спустя несколько секунд я смотрела на простыни. Чистые, белые, пустые.

Как будто Люка Варнера никогда там и не было.

Эпилог

Хелен Ламберт

Мауи, Гавайи, июнь 2013 года

Свадьба Микки будет продолжаться до заката, так что времени у меня хватало. Я отправилась на пляж Хукипа сразу за Пайей, чтобы полюбоваться серферами. Я слышала, что на этой полосе можно встретить профессионалов, ловящих лучшие и опасные волны, – «челюсти», как их называют. После того как я столько лет прожила на Восточном побережье, мне захотелось увидеть настоящий серфинг. Это желание превратилось в навязчивую идею. Неожиданно запищал телефон – Микки написал мне, что к полудню ему понадобится моя помощь. Он сочетался браком с двойником Скалы, как и предсказывала мадам Ринки.

За год, прошедший после смерти Люка, моя жизнь кардинально изменилась. Через неделю после его исчезновения у моей двери появился таинственный пакет. Мне написал парижский адвокат, который утверждал, что я стала наследницей поместья Люсьена Варнье. К письму прилагались два ключа. Ощутив тяжесть первого, я поняла, что это был ключ от старой квартиры в Латинском квартале – нашей старой квартиры. Никакой информации о втором ключе не указывалось, поэтому я позвонила юристу, который назвал адрес дома – Ранчо «Пангея», Нью-Мексико. Я засмеялась, когда на меня снизошло понимание. На самом деле я никогда не использовала ключ в Таосе.

Я продала «В кадре» по хорошей цене и переехала в парижскую квартиру. Мне очень хотелось, чтобы Люк Варнер оставался со мной. Я нашла его старый портрет, который висел над камином, пока ему на смену не пришла картина Огюста Маршана. Прислонив ее к дивану, я часами смотрела на портрет, играя любимого Сати. Думаю, я надеялась на какое-то заклинание, но ничего не происходило. Я исполнила свое желание – стала чертовой смертной, способной умереть по-настоящему. Я пыталась использовать коллективную мудрость жизней Джульетты, Норы и Сандры, но мы все были безнадежно в него влюблены, поэтому все четверо, как семья, находились в трауре. С мыслями о них я ходила по улицам Парижа в поисках Варнера, однако нигде его не встречала.

Моя мать, Марджи Коннор, согласилась поехать со мной зимой на ранчо «Пангея». Она скептически отнеслась к состоянию, которое я унаследовала, и еще более скептически к тому, что я за одну ночь стала пианисткой концертного уровня. Невозможно было объяснить ей, что со мной произошло, поэтому я солгала, что тайно брала уроки игры на фортепиано. Она была моей мамой, поэтому какая-то ее часть хотела в это поверить. Я вспомнила, как Люк говорил мне о силе самовнушения.

Зимний запах Таоса, наполненный ароматом каминов, вызвал прилив эмоций. Я прослезилась, когда увидела старый телевизор, который так сильно любила Мари, и почти ожидала увидеть Поля, но их отсутствие стало очередным доказательством, что проклятие исчезло. В отличие от того времени, когда Хью Марквелл заходил в дом в конце 1970-х, он не был пустым. Как по волшебству, все вернулось на свои места. Открыв старый «Стейнвей», я долго сидела перед ним, прежде чем заиграть. Потом нашла в банкетке, в пустом пространстве под сиденьем, старые ноты и долго играла на расстроенном пианино.

Я прошла по коридору к тому месту, где раньше находилась студия, и открыла дверь. Консоль Neve по-прежнему была на своем месте. Целых сорок лет она простояла в унылой тишине. Сквозь стекло виднелась старая ударная установка Эзры с микрофонами, а рядом с ней – мой Gibson G-101. Я заметила, что даже пепельницы остались на прежних местах, хотя были пусты. Открыв ящик, я нашла их – записи No Exit, последняя из которых датировалась 15 ноября 1970 года. Поскольку воспоминания о Сандре были живы в моей голове, я помнила, как перемещаться по студии. Мне казалось, будто все это происходило вчера. Протолкнув пленку в проигрыватель, я вернулась к консоли и нашла нужные мне кнопки. О No Exit не слышали уже сорок лет. Когда я снова прослушала саундтреки из своего прошлого, на глаза навернулись слезы. Это был особенный момент. Упаковав пленки в коробку, я отправила их Хью Марквеллу из Техасского университета в Остине с запиской: «Это было реально».

Помимо Люка, именно пианино и музыка связали мои жизни. Иногда, заканчивая игру, я оборачиваюсь, ожидая увидеть Люка и услышать скрип его ботинок по полу, но в зале никогда и никого нет.

– Я скучаю по тебе, – говорю я пустому холлу, но в ответ лишь разносится эхо.

Примирить все мои жизни оказалось нелегко. Я не уверена, что все мы должны были жить в одном теле, как матрешки. Да, у меня есть воспоминания, но ведь все эти женщины повлияли на меня и точкой зрения. Сейчас я похожа на Сандру, на дитя 70-х. Я все подвергаю сомнению. Я чувствую тяжесть жизни, как Джульетта, и все же полна надежд, как Нора, которая привела меня сегодня на пляж, чтобы я научилась серфингу. Волны, конечно, не могли не устрашать своим размером, и я, безусловно, не собиралась с них начинать. Мне просто хотелось посмотреть на настоящих серферов, художников в действии.

И я не разочаровалась.

Когда я проснулась на следующее утро после своего тридцать четвертого дня рождения, я поняла, что проклятие снято. Тем не менее мне довелось испытать невероятное чувство потери. Я стала смертной, и пусть я не боялась смерти, но теперь воспринимала ее по-новому и впервые почувствовала себя уязвимой. Больше не будет новой жизни – никакого перезапуска, как в видеоигре. Жизнь обрела значение, но мне пришлось дорого за это заплатить.

Надо мной по-прежнему нависала тьма. Люк забрал гримуар Анжье (теперь уже мой) из дома в Шаллане и хранил его все эти годы. Я знаю, что гримуар защищает меня, но для этой защиты от меня что-то требуется. Я решила не использовать силу – не вызывать источник, который с ней связан (даже с той целью, чтобы предоставить Микки пожизненный запас бесплатных латте в Starbucks). Когда я остаюсь наедине со своими мыслями, я знаю в душе, что есть только одна вещь, которая могла бы меня соблазнить…

Я сняла шлепанцы и зарылась пальцами в песок. Найдя стол для пикника, я села на скамейку и стала смотреть, как волны разбиваются о камни. Серферов было двое, что неудивительно, учитывая ранний час.

– Ты серфишь?

Я обернулась и увидела мужчину около тридцати лет с доской под мышкой. Лицо его сияло великолепным загаром, а волосы чуть посветлели от солнца.

– Нет, но хотела бы научиться.

– Я даю уроки, если вдруг надумаешь.

– Гавайские волны слишком для меня велики. – Я закатила глаза. – Я утону.

– Что ж, это ты верно заметила. – Он улыбнулся. – Я сам в прошлом году неплохо приложился. Несколько недель в коме лежал. Я только начинаю возвращаться в строй. Было бы полезно учить других.

– О… Будь осторожен.

– Да все нормально, – заверил парень. – Волны сегодня довольно спокойные.

– Тот случай не повлиял на желание заниматься серфингом?

– Нет, – уверенно ответил он, уткнув конец доски в песок. – Этот опыт меня изменил. Семья утверждает, что я очнулся другим человеком.

– Да, иногда это и правда помогает. – Я смотрела на берег, думая, что пережила то же самое.

Когда он повернул голову, чтобы посмотреть на других серферов, я уловила что-то знакомое – озорной взгляд темно-синих глаз, карамельный загар и волосы, растрепанные после нескольких часов нахождения на ветру. Неужели?..

Я вскочила из-за стола.

– Так где ты даешь уроки?

– В Лахайне. Для новичков там спокойнее.

– Отлично. Я попробую. Но предупреждаю: я до смерти боюсь. – Мне эти слова показались странными, и я сразу о них пожалела.

– Эй, мне говорили, что я тогда умер. Я сам не помню, но когда очнулся, мне было страшно начинать. Главное – сделать первый шаг. – Он вытащил доску из песка. – Лахайна, Призон-стрит, дом девяносто девять. Завтра в то же время?

– Конечно. Почему бы и нет.

– Не переживай. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Ловлю тебя на слове!

– Увидимся завтра, Рыжик. – Он повернулся и направился к океану.

Я наблюдала, как он уходит, а затем уплывает к горизонту. Какое-то время он сидел на доске, глядя на приближавшийся водяной вал; потом нырнул под него, скрывшись в синей толще. Оседлав большую мощную волну, он скользил на ней, пока та не утихла, бросив его у берега, словно заглохшую машину. Я видела его радость, его свободу в каждом движении, даже когда доска замерла в конечной точке заезда. Он спокойно посмотрел на бескрайние просторы перед собой, а затем развернулся и снова поплыл к горизонту.

Благодарности

Хочу выразить благодарность своему замечательному и неутомимому агенту Роз Фостер за то, что она поверила в меня и мою работу. В этом волшебном путешествии вы оказали мне колоссальную поддержку. Также хочу поблагодарить своего редактора, Сару Гуан, чье понимание книги сделало ее лучше, чем я даже могла представить! С первого же телефонного звонка она прониклась персонажами. Мне очень повезло, что я нашла свой дом с командой Sandra Dijkstra Literary Agency и Orbit/Redhook.

Спасибо моей сестре Лойс Сэйерс, которая всегда была первым читателем. Ее мнение безгранично важно. Если ей что-то не нравится, то на страницы книги это не попадает. В Бостоне она купила картину, которая и положила начало всей этой творческой деятельности, и я настолько ей благодарна, что даже сложно описать словами.

У каждой книги есть преданная группа первых читателей. Я бескрайне благодарна Амину Ахмаду за его мнение о книге. Его критический взгляд и крепкая дружба сделали ее намного лучше. Лаверн Мура, мой верный друг и преданный читатель, спасибо! Благодарю Хелль Хаксли за рассказы о Лос-Анджелесе и за то, что познакомила меня с Голливудским музеем в здании Max Factor Building. Спасибо Парфенону Хаксли за закулисные познания в музыкальной индустрии, и Даниэле Фэйер за прекрасные детали о Лорел-Каньоне из ее детства. Выражаю благодарность Дэниелу Джозефу за то, что он всегда был рядом с отличной чашкой кофе, Карин Танабе спасибо за мудрость, а Марку – за поддержку и вдохновение. Также выражаю благодарность моему маленькому лучшему другу Баттерсу, который стал бы отличным критиком, если бы только умел читать!

Этой книги не было бы без поддержки моих коллег из Atlantic Media. Спасибо Дэвиду Брэдли за то, что он изменил ход моей жизни в сентябре 2000 года. В частности, я хочу поблагодарить Тима Хартмана за долгую дружбу и за то, что предоставил мне такую вдохновляющую работу.

Написание исторического романа любого рода требует серьезного первичного исследования: «Прекрасная эпоха: Париж в девяностые» Реймонда Рудорфа; чудесная статья Марка Уолкера об Уильяме Бугро «Бугро за работой» на сайте ARC (Art Renewal Center); «Бугро» Фронии Э. Виссман и «Оккультный Париж: Утраченная магия прекрасной эпохи» Тобиаса Чартона. Я благодарна Дарреллу Руни и Марку А. Виейре за прекрасную книгу «Харлоу в Голливуде». К сожалению, курорта Agua Caliente больше не существует, но книга Дэвида Хименеса Бельтрана «Аква Кальенте»: Воспоминания о легендарном ипподроме Мексики» стала основным источником материалов для главы о мексиканских ипподромах. Я бы посоветовала каждому посмотреть фильм «В Кальенте» (1935), чтобы получить представление об этом великолепном курорте, который теперь потерян для истории.

Я должна добавить, что моя книга – роман, в котором вымышленные персонажи смешиваются с историческими личностями. Все инциденты и диалоги являются продуктом моего воображения и не могут быть истолкованы как реальные.

Примечания

1

Манхэттен.

2

Роман Барбары Кингсолвер.

3

Фо – блюдо вьетнамской кухни, суп с лапшой, в который при сервировке добавляют говядину или курятину, а иногда кусочки жареной рыбы или рыбные шарики.

4

Бетти Пейдж – американская фотомодель.

5

У поросячьего копыта (с французского).

6

Препарат для лечения бесплодия.

7

~122 см.

8

Колдунья (с французского).

9

Американский киноактер, авто- и мотогонщик. Самые известные работы – «Афера Томаса Крауна», «Великолепная семерка», «Большой побег».

10

Ссылка на героя фильма «Невероятная жизнь Уолтера Митти», скромного журнального клерка, который однажды пускается в невероятное приключение.

11

~2,5 см.

12

Оператор крупнейшей сети небольших магазинов.

13

Тициан Вечеллио – итальянский живописец.

14

Нет (с французского).

15

Мама (с французского).

16

Прозвище французского градостроителя Жоржа Эжена Османа (1809–1891 гг.), во многом определившего облик современного Парижа.

17

Да (с французского).

18

Это месье Варнье (с французского).

19

Бледно-серо-желтый или светло-серо-желто-коричневый цвет.

20

Пожалуйста (с французского).

21

Спасибо (с французского).

22

Не так ли? (с французского).

23

Названия французских газет.

24

Говядина (с французского).

25

День начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей.

26

Что за варварство! (с французского).

27

Время после 17.00, прозванное так потому, что в конце XIX-го века абсент пользовался бешеной популярностью. По вечерам его употребляли в барах, бистро и кабаре Франции практически повсеместно.

28

Сакре-Кер, он же Basilique du Sacre-Coeur, буквально «Базилика Святого Сердца» – католический храм в Париже, построенный в 1875–1914 гг.

29

Так называли абсент из-за характерного зеленого цвета и свойства вызывать галлюцинации.

30

MGM (сокращенно от Metro-Goldwyn-Mayer) – американская кинокомпания, с 1924 по 1942 годы – безоговорочный лидер голливудской индустрии.

31

Канадско-американская актриса, обладательница премии «Оскар».

32

Концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом.

33

Американский продюсер и режиссер. Открыл для широкой публики комический дуэт Стэна Лорела и Оливера Харди, один из которых был худым, а другой – полным.

34

Американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х годов.

35

В ходе рекламной кампании ассоциации WAMPA в 1922–1934 годах составлялся список из тринадцати молодых актрис, получавших обширную рекламную поддержку.

36

Люсиль Фэй Лесюр – американская актриса, известная под псевдонимом Джоан Кроуфорд.

37

Американская актриса и обозреватель светской хроники.

38

Американская журналистка и колумнист, самый влиятельный кинообозреватель своего времени.

39

Американский продюсер, фактический глава Metro-Goldwyn-Mayer.

40

Американская актриса, номинантка на премию «Оскар», жена Кларка Гейбла.

41

Американский актер театра и кино.

42

Американский кинорежиссер, сценарист, продюсер.

43

Канадско-американская актриса, обладательница премии «Оскар».

44

~4,5 кг.

45

Американский актер и кинорежиссер, известный своими немыми комедиями.

46

Легендарный чернокожий блюзмен. Джонсон рассказал байку о том, что есть некий магический перекресток, на котором он заключил сделку с дьяволом – отдал душу в обмен на умение играть блюз.

47

Ирландский кинорежиссер и актер, застреленный в собственном доме при невыясненных обстоятельствах.

48

Роско Конклинг «Толстяк» Арбакл – американский актер немого кино, комик, режиссер и сценарист, ложно обвиненный в изнасиловании и убийстве.

49

Имя (с французского).

50

Цель визита (с французского).

51

Четвертая слева (с французского).

52

Это возможно (с французского).

53

Простите, мадемуазель. У меня нет денег… но, пожалуйста, можно мне кофе с молоком и круассан? (с французского)

54

Конечно! (с французского)

55

Саманта Стивенс – персонаж телесериала «Моя жена меня приворожила», добрая ведьма.

56

Проходи! (с французского).

57

Эдмунд Персиваль Хиллари – новозеландский альпинист. Вместе с напарником-шерпом первым из людей покорил Эверест 29 мая 1953 года.

58

Американский певец и актер, один из самых успешных исполнителей в истории США.

59

Театр и кинотеатр в Голливуде.

60

«Выхода нет» (с английского).

61

Американский преступник, создатель и руководитель деструктивной секты «Семья», члены которой в 1969 году, подчиняясь его приказам, совершили ряд жестоких убийств, в том числе убили жену кинорежиссера Романа Полански – актрису Шэрон Тейт, находившуюся на девятом месяце беременности.

62

Американский актер, один из величайших комиков немого кино.

63

Английский актер, прославившийся исполнением роли Шерлока Холмса, создав ее канон.

64

Американская актриса, певица, модель.

65

Американский кантри-музыкант и певец.

66

Рэй Манзарек – американский музыкант, певец и продюсер, клавишник и один из основателей группы The Doors. «Лондонский туман» – ночной клуб в Лос-Анджелесе, где The Doors давали свои первые регулярные концерты.

67

Ссылка на пьесу «За закрытыми дверями». Один из вариантов названия: «Выхода нет» (No Exit).

68

«А ты все спала» (с английского).

69

«Падение» (с английского).

70

Популярный американский телесериал 1968–1973 гг. Роль Джули сыграла актриса Пегги Липтон.

71

Американский музыкальный коллектив, образовавшийся в 1966 году в Лос-Анджелесе.

72

Американская певица, одна из величайших вокалисток в истории музыки кантри.

73

Томас Эдвард Лоуренс – британский археолог, путешественник, военный, писатель и дипломат.

74

Американский музыкальный коллектив.

75

Это просто великолепная идея! (с французского).

76

Великолепно! (с французского).

77

«Дымок из ствола» – американский телесериал в жанре «вестерн».

78

Шотландский музыкант, певец, автор песен и гитарист.

79

Американская мыльная опера.

80

Американская художница-модернистка.

81

Американский фотограф, галерист и меценат, повлиявший на формирование эстетики фотографии как искусства.

82

Американский фотограф, один из родоначальников документальной фотографии.

83

Американская художница-самоучка, известная рисунками на стекле.

84

Американская светская львица и меценат, покровительница искусства.

85

Классик американский литературы XX века. Возможно, автор намекает на дебютный роман Боулза «Под покровом небес».

86

Смысл существования.

87

Американский аккордеонист и телеимпресарио.

88

Это ты? (с французского).

89

Я не говорю по-испански (с испанского).

90

Касс Эллиот, американская певица, вокалистка группы The Mamas & the Papas.

Content

Констанс Сэйерс
Четыре жизни Хелен Ламберт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Благодарности

Примечания