Виктория Ростокина

«ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ»

ДВОРЕЦ НА ДВОИХ

«ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ»

ДВОРЕЦ НА ДВОИХ

ЕЗДА БЕЗ ПРАВИЛ

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОДВАЛ

НЕСИ СВОЙ КРЕСТ

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЮБВИ

ЗДРАВСТВУЙ, СТОЛИЦА!

— Это Москва? — Девушка с пушистой русой косой смотрела на мелькающие за вагонным окном серые бетонные заборы и заводские трубы.

— Видишь, Наташка, написано «Москва-3», — высокий парень обнял ее и указал на название платформы.

Наташа прижалась к нему и вдруг зябко передернула плечами.

— Знаешь, Андрюшка, я почему-то боюсь, — тихонько шепнула она. — Что-то мне эта Москва не нравится…

— Прекрати, Наташа, это нервы… — Андрей уверенно улыбнулся и шепнул ей, покосившись на соседей по купе. — Думай лучше о том, что здесь мы будем вместе… совершенно одни…

Похоже, что такая перспектива и радовала, и пугала Наташу одновременно. С одной стороны, какой девчонке в семнадцать лет не хочется вести совершенно взрослую жизнь, вдали от родительского глаза, да еще наедине с возлюбленным. А с другой, пугает именно эта полная самостоятельность и это неизведанное «наедине»…

Постепенно замедляя ход, поезд остановился наконец у платформы Ярославского вокзала. И сразу же в вагоне возникла суета. Пассажиры разом бросились к двери, а встречающие, напротив, устремились в вагон, создавая в узеньком коридоре неимоверную толчею.

Наташа сжала руку спутника, чтобы не потеряться в толпе.

Она прилагала бешеные усилия, чтобы ее не оттерли от Андрюшиного локтя, в который она вцепилась мертвой хваткой. Другой рукой она крепко сжимала сумку, которую приходилось буквально выдергивать из плотной массы движущихся тел… А тут еще ремешок дамской сумочки постоянно соскальзывал с плеча, и не было никакой возможности остановиться и поправить его.

Андрей чувствовал себя более уверенно. Он был в Москве не впервые. К тому же, благодаря высокому росту, он мог лучше ориентироваться и никогда не позволил бы себе выказать свой провинциализм, униженно спрашивая у встречных: «Не подскажете, где здесь метро?», — и выслушивать высокомерное: «Да вот же, рядом стоите». Поэтому, увидев стеклянные двери входа, он облегченно вздохнул.

— Подожди, у меня есть пятачки… — Наташа поставила вещи и перевела дыхание. — Сейчас…

Она раскрыла сумочку, пошарила в ней рукой и растерянно подняла глаза на Андрея.

— Я… кажется, кошелек потеряла… — голос у нее дрогнул.

Она лихорадочно ворошила содержимое сумочки. И вдруг рука ее проскочила сквозь дно — кожа вместе с подкладкой были широко располосованы бритвой.

Андрей осмотрел разрез и выругался сквозь зубы:

— Вот гады! Профессионально сработано. А ты что, не почувствовала ничего?

— Так все толкались… Я же не думала…

— Много денег было?

— Не знаю… рублей пять… Остальные в чемодане.

— Ну… — облегченно протянул Андрей. — Чего тогда расстраиваться?

— Обидно… Только приехали, и сразу…

— А где твои документы? — вдруг всполошился Андрей. — Тоже в сумке были?

— Не… они там, с учебниками.

— Дай сюда! — Андрей отобрал у нее баул. — Еще не хватало потерять!

— Слушай, Андрей, может, мы зря приехали? — спросила Наташа. — У меня какое-то чувство дурацкое… Сразу не повезло…

— Это еще смотря кому не повезло, — резонно заметил Андрей. — Ты только представь: этот воришка долго высматривал жертву, потом пристраивался, притирался, резал сумку, тащил кошелек, чтоб никто не заметил, удирал подальше… И вот сейчас он потными руками твой кошелечек открыл, а там… жалкая пятерка! Вообрази его рожу! Небось, плюется и говорит: «Вот невезуха!»

— Мне нравится твой философский взгляд на жизнь, — в тон ему сказала Наташа и улыбнулась.

АБИТУРИЕНТЫ

Перед зданием Московского института международных отношений вся площадка была забита автомобилями.

— Пока, папочка! — небрежно бросила девчушка, ровесница Наташи, хлопнув дверцей черной «Волги» и, помахивая книжкой, направилась к входным дверям.

Андрей невольно проводил девчонку взглядом. Какая уверенность! Какой небрежный шик — косая асимметричная стрижка, широкий просторный комбинезон с огромными карманами. А нос задирает, словно она принцесса крови!

Сам он заметно стушевался. Перед институтскими дверями толпились стайки взволнованных мальчиков и девочек. Многие были с родителями, послушно кивая их наставлениям аккуратными головками. Все такие чистенькие и примерные, словно с картинки в книжке «Как надо себя вести». Андрей поставил чемоданы в сторонку и сказал:

— Значит, так. Я сейчас схожу в приемную комиссию, разузнаю все, а потом ты.

— Нет, лучше вместе, — сказала Наташа.

— Ну что мы как колхозники с чемоданами потащимся? Ты пока вещи посторожишь, а потом я…

Он быстро достал из сумки папку с документами и, не слушая Наташиных возражений, моментально скрылся за тяжелыми дверями.

Оставшись одна, Наташа принялась незаметно рассматривать собравшихся ребят. Ей не терпелось послушать, что так оживленно обсуждают абитуриенты, расспросить их о предстоящих экзаменах, но она не решалась вмешиваться в чужой разговор, да и чемоданы… После происшествия на вокзале она не рискнула бы оставить их без присмотра даже на секунду.

— Ох, глянь, вся провинция съехалась… — брезгливо протянул рядом с ней девчачий голосок. — В аудитории дышать нечем будет.

Наташа оглянулась. Две девчонки в белых блузках и черных кожаных пиджаках иронично оглядывали ее пожитки.

— Куда, интересно, столько шмоток притащила? — фыркнула коротко стриженная блондиночка.

— Так ведь небось всей деревней собирали… — усмехнулась вторая. — Тетя Маня — юбку, баба Даша — сапоги…

— У меня здесь книги, — громко сказала Наташа.

— Ой-ой… Она отличница! — хихикнула блондиночка. — Видишь, с косичкой!

— И куда же мы поступать будем? — обратилась к Наташе вторая девчонка.

— На международное право, — буркнула Наташа и отвернулась.

— Слышала, Динка? — залилась смехом блондиночка. — У нее по жизни призвание — стать женой дипломата.

— Дура, — не поворачиваясь, бросила Наташа.

— Ты сначала разговаривать научись, а потом в приличное общество суйся! — вскипела блондиночка.

— Хватит, Алена, не связывайся, — остановила подругу Дина. — Она же не на экономику идет, значит, нам не конкурент.

Наташа круто развернулась.

— А вы что, так конкурентов убираете? — Она сузила глаза и двинулась к девчонкам. — Ну, давайте!

Стоявшие поблизости ребята рассмеялись, услышав ее гневную тираду. А девчонки, став центром всеобщего внимания, заметно стушевались.

— Психопатка… — отступая, заявила Алена.

Худощавый парнишка в джинсах захлопал в ладоши:

— Браво, малышка! Знай наших!

А другой парень, лощеный и стильно одетый, подошел к подругам и что-то им тихо сказал, отчего они сразу же замолчали и смешались с толпой.

— Ты откуда? — подошел к Наташе худощавый.

— С Волги, — обиженно сказала Наташа.

— А я с Урала. Будем знакомы. Павлик. — Он протянул ей ладонь.

Наташе ничего не оставалось, как пожать ее и выдавить в ответ свое имя.

— Видала, как Олег их прищучил? — сказал Павлик. — Он на четвертый перешел, председатель студкома!

— Ты его знаешь? — спросила Наташа.

— Хе! — присвистнул Павлик. — Я уже много чего знаю. Я позавчера приехал. — Он склонился к ее уху и торопливо зашептал: — Здесь один хмыренок ходит, предлагает за бабки протолкнуть. А знаешь, сколько просит? На целый «Жигуль»!

— Серьезно? — изумилась Наташа.

— А что! Вон сколько богатеньких! Что им стоит отстегнуть ради своего чада! — Павлик завистливо вздохнул.

— И что, поступают?

— Как из пушки! Это для нас, безродных, конкурс, а у них свои игры.

Наташа заметила пробирающегося сквозь толпу Андрея.

Павлик проследил за ее взглядом и спросил:

— Это твой друг, что ли?

— Да, — почему-то покраснела Наташа.

Какой-то странный оттенок вложил Павлик в слово «друг»…

А Андрей едва уловимо изменился в лице, увидев рядом с ней незнакомого парня.

— Это Павлик, — торопливо сказала Наташа, словно была в чем-то виновата. — Он с Урала.

— Очень приятно, — буркнул Андрей. — Значит, так. Беги быстрее на третий этаж, там в холле крайний столик. Увидишь, на нем табличка «Международное право». Сдашь документы и попроси квитанцию на общежитие. На первом этаже касса. Заплатишь — и бегом сюда. Адрес я узнал.

— Общежитие! Вот здорово! — обрадовалась Наташа.

— Я тоже в общаге живу, — донесся до нее голос Павлика, когда она уже неслась по двору. — Могу проводить…

Павлик так и сопровождал их до самого общежития. Болтал без умолку всякую ерунду. Да к тому же упросил комендантшу дать Андрею место в его комнате.

— Да мне все равно. Можно в любой другой, — деликатно возражал Андрей.

Но комендантша обрадовалась возможности немного уплотнить абитуриентов.

Наташа получила место этажом ниже. Здесь селили по этажам: мужской — женский, мужской — женский.

— А на ночь двери запирают, — огладывая ведущие на лестницу массивные двери, хмыкнул Андрей.

— Не, не запирают, — хихикнул Павлик, и Наташа опять почему-то покраснела.

Ребята проводили ее до комнаты.

— Устраивайся, — сказал Андрей. — Я вещи брошу и зайду.

Смуглая симпатичная девчонка лежала на кровати и что-то бубнила, глядя в учебник.

— Привет! — весело сказала она застывшей в дверях Наташе. — Что встала? Вон, видишь, койка свободная. Как раз у окошка, пока не заняли.

Наташа бросила выданный кастеляншей комплект белья на матрас. В комнате оставалось еще две свободных кровати.

А соседка уже успела обустроиться. На тумбочке стояли чашки, тарелки, маленькая кастрюлька, на краю стола были сложены учебники и тетрадки.

— Ты посуду привезла? — спросила соседка Наташу. — А то у них здесь, кроме старого чайника и дырявого тазика, фиг чего допросишься. Ты после школы?

Наташа кивнула.

— А я уже третий раз поступаю, — вздохнула девчонка. — В том году полбалла не добрала. Вот обида! Кстати, меня Мариной зовут.

— Наташа.

— Может, повезет, вместе жить будем, — Марина пристально глянула на Наташу. — Ты вроде не неряха…

— Вроде, — улыбнулась Наташа. — А что ты зубришь?

— Географию… — простонала в ответ та.

— Так ведь первое сочинение.

— У меня своя Ахиллесова пята.

Марина взъерошила пятерней волосы и опять углубилась в книжку.

Стараясь не шуметь, Наташа быстро распаковала сумку, переоделась в брючки и пестрый свитерок и наконец-то распустила проклятую косу.

— Ты не знаешь, где здесь парикмахерская?

— М-м? — не отрывая глаз от учебника, промычала непонимающе Марина.

Наташа махнула рукой и выскользнула в коридор как раз в то время, когда к двери подошел Андрей.

Наконец-то они вдвоем! Если бы не невроз из-за предстоящих экзаменов, о лучшем можно было бы и не мечтать.

Держась за руки, они наугад блуждали по улицам, с любопытством глазея по сторонам. Набрели на шашлычную «Ингури» и устроили «праздник живота» в дешевом «самообслуживании» на первом этаже. У лестницы на втором стоял важный метрдотель, и они не рискнули подняться.

Потом они до одури катались в метро, то поднимаясь наверх, то вновь спускаясь по эскалатору и переходя со станции на станцию…

Да и кто, оказавшись на их месте, не проделал бы то же самое, приехав в огромную неизвестную Москву из небольшого города, где белое здание горкома — единственная достопримечательность.

— Давай теперь здесь выйдем, — водя пальцем по схеме, сказала Наташа. — Здесь пересадка.

— Нет, давай до конца, — заупрямился Андрей.

— Нет, здесь! — она потянула его к выходу.

— До конечной! — уперся Андрей.

И тут нахлынувший поток пассажиров оттеснил их друг от друга, разъединил и вынес Наташу на середину платформы.

Двери захлопнулись, и поезд унесся в туннель.

Наташа растерянно остановилась посреди зала, оглядываясь по сторонам. Где же Андрей? Она все еще надеялась увидеть в толпе знакомую шевелюру…

Наверное, он не успел выйти! Наташа вдруг ощутила панический страх. Она совершенно одна в абсолютно незнакомом городе! С Андреем было так легко и просто, а теперь? Что ей делать?

«Фу, дурочка, — успокоила она себя. — Он ведь собирался ехать до конечной. Он, конечно, сообразит выйти там и подождать меня…»

К платформе подошел поезд, и Наташа быстро вбежала в вагон.

Она встала у двери и выглядывала на каждой станции. Вдруг Андрей сошел раньше? Нет? Ладно, поедем дальше…

Толпа в вагоне постепенно редела. Поезд неожиданно вынырнул из тоннеля и понесся поверху.

Только сейчас Наташа заметила, что уже совсем темно. За окнами мелькали огоньки домов.

Господи, сколько она уже едет? И где же эта конечная?

— Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны, — наконец услышала она и выскочила на платформу.

Немногочисленные пассажиры прошли мимо, быстро спускаясь с платформы по лесенке. И все. Она осталась одна. Андрея не было!

«Дурак какой-то! — в сердцах подумала Наташа. — Куда делся? А вдруг он выскочил на следующей и вернулся за ней? А я поехала за ним? Вот идиотка! Он там наверняка ждет! Или едет следом?»

На всякий случай Наташа встретила несколько поездов. Напрасно. Значит, он ждет там. Хорошо, что она запомнила название, в которое тыкала пальцем, — «Площадь Ногина».

Только как ей теперь вернуться обратно? Поезда здесь ходили только в одном направлении и, высадив пассажиров, мчались куда-то вдаль, дразня пустыми вагонами.

Наташа попыталась было сесть в поезд, ведь они же где-то разворачиваются, чтобы пойти обратно, но резкий свисток смотрителя станции остановил ее.

— Не хулиганьте, девушка, — строго сказал он. — Поезд идет в депо.

— Но мне нужно обратно в центр, — жалобно пролепетала Наташа.

— Вниз по лестнице, в туннель и потом направо, — смотритель коротко махнул рукой, показывая направление.

Наташа вздохнула и побрела по лестнице вниз.

В туннеле подземного перехода было темно, страшно и грязно. Облупленные обшарпанные стены, лужи под ногами, неизвестно откуда взявшиеся посреди засушливого июля, и какие-то смурные личности, бредущие ей навстречу, сильно шатаясь.

Наташа прибавила шаг и шмыгнула в боковой вход, пока подозрительные типы не успели с ней поравняться.

Ну наконец-то… На открытой платформе толпились в ожидании поезда люди. Вместе со всеми Наташа втиснулась в распахнувшиеся двери, и поезд тронулся.

Наташа облегченно перевела дыхание и оглянулась.

Вместо мягких сидений вдоль стен были ряды деревянных скамеек. Она устроилась на свободном местечке у окна и устало прислонилась к стеклу головой. Утомленные непривычно долгой ходьбой ноги гудели, как у столетней старушки, а глаза сами собой слипались. Наташа закрыла их только на минутку, но когда открыла…

Поезд на полной скорости промчался мимо крохотной деревенской платформы, стоящей посреди чистого поля.

— Скажите, пожалуйста, где мы едем? — обратилась она к сидящей рядом пожилой женщине.

— Жуковский будет. Платформа «Отдых».

— Какой Жуковский?

— Город.

— Го… город? — еле выдавила Наташа и побледнела. — А Москва где же?

— Заблудилась, деточка? — участливо спросила та.

— Понимаете, я должна была сесть в метро…

— Не на ту платформу зашла, — понимающе кивнула женщина. — На Ждановской… — Она посмотрела на часы. — Ничего, еще обратная электричка будет. Ты уж лучше до самого вокзала поезжай, не промахнешься.

— Ты куда пропал? Я тебя искала!..

— Куда ты делась? Я все метро облазил!.. — напустились они друг на друга, едва встретившись у общаги. Андрей, поджидая ее, мерз на лавочке, как нахохленный воробей.

— Это я все метро облазила!

— Сама виновата, — буркнул он. — Выскочила как оглашенная… Я же волновался…

— А я? Почему не подождал на конечной?

— Ты что? Я там целый час проторчал! — искренне возмутился Андрей.

— Неправда! Я эту Ждановскую на всю жизнь запомню!

— Какую Ждановскую? Мы ехали в Медведково, — удивился Андрей.

— Значит, мы попали в искривление пространства. Эх ты, Иван Сусанин! — Наташа прислонилась к его плечу, и он погладил ее по голове.

— Устала? — осторожно чмокнул ее в щеку Андрей.

— Угу… Консультация в девять?

— Да.

— Вот ужас… — вздохнула Наташа.

— Ужас не в том, во сколько вставать, а в том, где ложиться, — философски заметил Андрей, наклонился и поцеловал ее…

…А СЧАСТЬЕ ЛУЧШЕ

Наташа сидела в кресле и наблюдала в зеркале, как прядь за прядью срезаются острыми ножницами парикмахерши ее длинные русые волосы.

— И не жалко такую красоту терять? — сокрушалась парикмахер. — Хоть бы косу на память оставила. Ох, дуры, девки, дуры, своей изюминки не понимают.

Наташа почему-то не чувствовала ни капли жалости, только огромное облегчение: не нужно долго мыть и расчесывать. Тряхнула головой — и порядок. Вот только мама, конечно, в обморок упадет.

Совсем другое сейчас занимало ее мысли. После консультации, когда Андрей остановился поболтать с ребятами, к Наташе в коридоре института подошел представительный мужчина в элегантном сером костюме, неброском, но явно очень дорогом.

— Я слышал, у вас золотая медаль? — вежливо осведомился он.

— Да, а что? — растерялась Наташа.

— Как ваша фамилия?

— У меня нет денег, — резанула Наташа, вспомнив Павлика.

— А разве я прошу у вас деньги? — с легкой иронией спросил мужчина. — У меня их вполне достаточно.

— Нет… просто… — растерянно пролепетала Наташа, желая провалиться сквозь землю.

— Желаю успеха, — мужчина чуть наклонил голову и отошел, оставив Наташу в смятении и недоумении.

Может, он ее с кем-то спутал? А может, это какой-то педагог интересуется медалистами? А она ему про деньги? Ужас… Может, она упустила свой шанс?

— Выбрось из головы и думай о сочинении, — выслушав ее сбивчивый рассказ, посоветовал Андрей. — Павлик в одном прав — здесь действительно всякие хмыри крутятся. Лучше ни с кем не связывайся.

Но Наташа поневоле все утро выискивала знакомую фигуру в толпе абитуриентов. И видела, что мужчина подходил еще к нескольким ребятам. А Олег, самоуверенный старшекурсник, которого она запомнила в первый день, рассыпался перед странным дядечкой в благодарности и слегка заискивал, гладя тому в глаза.

…Она посмотрела на себя в зеркало и в первое мгновение даже не узнала. Совершенно другая, стильная, современная девчонка… Неужели это она? Косая асимметричная прядь волнующе прикрывала одну щеку, а с другой стороны трогательно торчало открытое ушко, обрамленное топорщившимся ершиком волос.

Теперь бы еще купить что-нибудь из одежды… Наташа пересчитала деньги. Должно хватить. Марина подсказала ей, как добраться до «Женской моды», там можно найти советские вещи, но совсем как фирменные…

Наташа глянула на часы. Надо спешить. Андрюшка думает, что она занимается, и сам сидит зубрит с Павликом. То-то он удивится!

И действительно, у Андрея округлились глаза, когда Наташа в назначенный час постучалась в его комнату.

— Хватит учиться, пора развлекаться, — капризно сказала она, входя в дверь и с удовольствием ловя на себе изумленные взгляды мальчишек.

У нее даже манера изменилась. Такая стрижка просто обязывала держать голову вполоборота и слегка склонив набок. К тому же вельветовый комбинезончик с заклепками облегал ее стройную фигурку, делая похожей на очаровательного мальчишку.

— Ну, мы идем в театр? — протянула она, наслаждаясь произведенным эффектом. — Или ты передумал?

— Ну ты даешь! — только и смог вымолвить Андрей, торопливо подхватывая куртку.

В пустом коридоре он нетерпеливо прижал Наташу к стене и приник к ее губам. Рядом скрипнула дверь, и они испуганно отпрянули друг от друга.

— Ну никакой жизни… — рассмеялся Андрей.

Билеты они взяли в Малый театр, потому что в другие — не было. Пьеса была занудной, навязшей в зубах еще со школьной программы. Но они и не смотрели на сцену. Наташа с интересом оглядывала зал и сидящих рядом людей. Ей нравилась сама атмосфера старого столичного театра. Фойе, балконы, бельэтаж, ложи, мраморные коридорные переходы, тяжелые бархатные портьеры… и старушки-дежурные в белых кружевных воротничках, похожие на старых графинь. Подумать только, в этих креслах сидели когда-то дамы в пышных кринолинах и их спутники во фраках. Они подносили к глазам лорнеты и раскланивались со знакомыми князьями и княгинями… И так же сияли люстры, так же шуршал занавес… А может, и пьесу давали ту же самую… Ей уже лет сто, наверное… «Правда хорошо, а счастье лучше».

Андрей смотрел на Наташу, не в силах оторваться от ее изменившегося лица. Она стала какой-то новой, немного чужой… По отношению к той, с косичкой, он испытывал простые, спокойные чувства. А эта… Перед ней он слегка тушевался.

— Наташ, — шепнул он ей на ухо. — Давай уйдем… Лучше погуляем…

Она взглянула на него сияющими глазами:

— Ты что? Это же театр!..

— Ну да, — вздохнув, вынужден был согласиться Андрей.

Ничего не поделаешь, этой даме придется покориться…

Свое он наверстал потом, в сквере неподалеку от общежития. Их лавочка очень удачно оказалась прикрыта пышным кустом отцветающей сирени, и они нацеловались всласть, бормоча в перерывах между поцелуями о вечной любви и неразлучности…

— Сдадим экзамены и сразу поженимся, — шептал Андрей. — Паспорта у нас с собой.

— Не получится… — мотала головой Наташа, едва переводя дыхание. — До восемнадцати…

— Все равно ты будешь моей женой…

— Конечно, буду… Я люблю тебя…

— И я тебя… И еще сильней, чем раньше…

— Это из-за стрижки? — улыбалась она чуть лукаво.

— Из-за всего…

И он снова покрывал ее лицо поцелуями, которыми было невозможно насытиться, задыхался от желания целовать еще и еще…

Россыпь звезд в ночном небе, одуряющий запах сирени, перешептывание листьев под порывами теплого ветра… Минуты летели незаметно, и казалось, что они одни во всем мире…

— А ничего цыпочка!

Наташа и Андрей вздрогнули от неожиданности: перед их лавочкой, покачиваясь, стояли трое.

— В чем дело? — спросил Андрей. Голос его звучал глухо.

— Иди сюда! — один вдруг схватил Наташу за руку и потянул к себе. — Я тоже целоваться умею.

Андрей вскочил и с размаху заехал обидчику по скуле.

Тот выпустил Наташину руку и ответил крепким ударом.

— Андрюша! — крикнула Наташа и, набрав в легкие побольше воздуха, завопила во весь голос: — Помогите!!!

Один из парней обхватил ее сзади, зажимая рот, двое других набросились на Андрея. Они были гораздо мощнее его, хотя и нетвердо держались на ногах. Андрей отбивался как мог, но через минуту уже лежал на земле.

Наташа пыталась укусить зажимавшую ей рот руку и отчаянно молотила державшего ее парня ногами.

Увидев, что Андрей упал, она отчаянно изогнулась всем телом и что было силы влепила ногой по спине одного из дерущихся. Острый каблучок туфли разорвал рубашку и впился в тело. Парень молниеносно развернулся и ударил Наташу по лицу с такой силой, что даже державший ее парень покачнулся и ослабил хватку.

— На помощь! — снова заорала она.

Андрей с трудом поднялся и резко рубанул сложенными в замок руками под челюсть одному и сразу же с разворота по уху второму. Третий бросил Наташу и кинулся на подмогу дружкам:

Наташа кошкой набросилась на него, вцепившись сзади в волосы и продолжая вопить на весь парк. Парень едва сумел отодрать ее от себя и швырнул в сторону. Они втроем навалились на Андрея…

В общаге при ярком свете Наташа внимательно осмотрела своего защитника. Похоже, он легко отделался — синяком и разбитой губой.

— Как ты на экзамен пойдешь? — сокрушалась Наташа, меняя ему на глазу холодные компрессы.

— Где это тебя так отделали? — присвистнул вернувшийся из душа Павлик. — Небось к Наташке кто-то пристал?

— А ты откуда знаешь?

— Дедуктивный метод, — ухмыльнулся Павлик.

Он понаблюдал за Наташиными манипуляциями и решительно отобрал у нее мокрую тряпку.

— Не, так не пойдет. Завтра пол-лица черным будет. Беги, спроси у девчонок, кто сегодня борщ варил.

— Попросить борща? — не поняла Наташа.

— Капусты. Самая лучшая оттяжка.

Наташа пробежалась по этажам, заглядывая в каждую комнату. У одних девчонок действительно нашлась капуста.

Павлик, словно умелая знахарка, принялся колдовать над капустным листом: сгибая его, переворачивая свежей стороной, он то выдавливал немного сока и легонько втирал в опухоль, то накрывал им лицо Андрея и что-то тихонько шептал.

— Ты думаешь, это поможет? — с сомнением спросил Андрей.

— Плавали — знаем, — загадочно ответил Павлик.

И действительно, к утру опухоль опала. Только светлый лиловатый синяк красовался вокруг глаза. Но Павлик одолжил Андрею свои темные очки. Зато Наташа сгоряча, в хлопотах об Андрее, не заметила ноющей боли в скуле. Она даже забыла, что ей тоже попало. Теперь щека опухла и пылала. И Наташа то и дело поправляла падающую на лицо прядь, прикрывая пятно.

Они все трое не выспались перед сочинением, да еще и выслушали возмущенные высказывания соседей по комнате по поводу возни и ярко горящего света.

Наташа чуть не уснула в тишине сосредоточенно скрипящей ручками аудитории, с трудом формулируя мысли и вспоминая цитаты.

— Какие темы были? — сразу набросилась на нее с вопросами Марина, едва она переступила порог.

— Не помню…

— Ясно… — поджала губы Марина. — Я думала, ты нормальная девчонка, а ты такая же жлобиха…

— Да я правда не помню. Я свободную тему писала…

Наташа рухнула на кровать и сразу провалилась в сон.

— Потрясающие люди, — сказала Марина двум другим соседкам. — Всю ночь гуляют, а потом на экзамен!

У их факультета сочинение должно было быть завтра, и она обложилась тетрадками, лихорадочно хватаясь то за одну, то за другую. Поди угадай, к чему готовиться. Чехов и Гоголь были в прошлом году, Толстой и Достоевский в позапрошлом… Скорее всего, Горький…

— В своем романе «Мать», первом произведении социалистического реализма… — монотонно бубнила она. — … Романтические мотивы «Старухи Изергиль»…

И ее слова незаметно вплетались в Наташин сон.

…Наташина мама сидела за столом, подперев щеку рукой, и задумчиво смотрела в окно. Какая-то черная старуха с клюкой злобно шипела сквозь толстое стекло:

— Горит сердце Данко! Все горит! Все сгорите!

— Я знаю, где у Павлика листовки, — сказала мать. — Он прячет их в капусте.

— Все равно! — бесновалась старуха. — Все провалится в тартарары! Провалится… на первом же экзамене!

НИ ПУХА НИ ПЕРА…

— Мало ли что приснится, — утешал ее Андрей. — Ты просто перезанималась.

Они взволнованно просматривали вывешенные списки с оценками.

— Я не могу себя найти. — Наташа водила пальцем по строчкам, но буквы прыгали перед глазами.

— Да вот же! — сказал Андрей. — Четверка. И у меня тоже. — Он облегченно вздохнул. — Убедилась, что зря боялась?

— А что хорошего? — грустно покачала головой Наташа. — Теперь мне придется остальные экзамены сдавать.

— Это из-за меня, — сокрушенно сказал Андрей.

— Что носы повесили? — подлетел к ним сияющий Павлик. — У меня тройбан! Я узнал, надо пойти в комиссию, если недоволен оценкой, и подать заявление о претензии. Апелляция называется.

— Зачем? Какой смысл?

— Вы что, не понимаете? Может, тебе специально снизили оценку, чтобы своего протянуть? А ты им: «Предъявите, будьте так любезны»…

В углу около лестницы рыдала одна из Наташиных соседок — смешная конопатая малышка. Павлик ее растормошил и потянул за собой в комиссию.

Держа девчонок за руки, Павлик протиснулся сквозь толпу недовольных у кабинета русского языка.

Гладко прилизанная дама в очках долго листала «двоечные» сочинения.

— Как фамилия? — переспросила она конопатенькую. — Петрова Ира? Здесь только Петрова Света.

— А я где же? — хлюпала носом Петрова Ира.

— А у тебя тройка.

— Значит, в списке ошибка? — Конопатенькая моментально перестала плакать и засияла всеми своими веснушками.

— А какая, собственно, разница? — пожала плечами дама. — Все равно ты с тройкой не поступишь. — И повернулась к Наташе: — Вы?

— Почему у меня четыре? Можно посмотреть? — вежливо спросила она даму, кипя внутри от негодования.

— Нет, нельзя, — в тон ей с улыбочкой отозвалась дама.

— Почему это?

— Потому что у вас положительная оценка, а мы принимаем претензии только по неудовлетворительным.

— Но я хочу убедиться…

— Если вы не доверяете нашим педагогам — отправляйтесь в другой институт, — отрезала дама и бросила: — Следующий.

— А про себя чего не спросил? — глянула на Павлика Наташа.

— А меня все устраивает, — хмыкнул он. — Я думал, пара будет.

— Ну и ладно! — махнула рукой Наташа. — Буду сдавать остальные.

Две долгие недели один день был похож на другой. Все бродили сумрачные и сосредоточенные, измученные экзаменационным марафоном.

Наташа и Андрей почти не виделись днем, честно отсиживая положенное для подготовки время. А поздно вечером, когда соседи по комнате засыпали, они встречались на лестнице между этажами и до самого рассвета целовались у подоконника, пока ранняя пташка Павлик, отправляясь на пробежку, не разгонял их по койкам.

— Как кошки, ей-богу, — говорил он сочувственно. — У нас в доме Мурка с Васькой вот так же любовь крутят.

Наташа с Мариной остались одни. Соседки срезались и со слезами собрали чемоданчики. Марина уверенно получала «отлично», и только Наташа видела, чего ей стоила каждая оценка. Марина стала похожа на тень и безумно завидовала тому, с какой легкостью, словно играючи, получает свои пятерки Наташа, да еще и целуется ночи напролет.

Андрей не отставал от Наташи. С каждым сданным экзаменом он чувствовал себя все увереннее. Все-таки это очень приятное ощущение — быть одним из лучших и ловить на себе завистливые взгляды неудачников.

— Тьфу-тьфу, дурак паршивый, чтоб тебя… — бормотала Наташа, держа пальцы на руках крестиком и неотрывно глядя на дверь аудитории. Надо ругаться, это к счастью. Наташа уже знала все счастливые приметы.

Шел последний экзамен по географии, и Андрей как раз отвечал.

В холле вдоль подоконников толпились, замирая от страха, те, кому еще предстояло попасть на растерзание.

Комиссия злобствовала. Один за другим вылетали абитуриенты в коридор в слезах. Видно, педагоги решили на последнем экзамене срезать всех, кто послабее.

— Ну, что? — бросилась Наташа к Андрею, едва он появился из-за двери.

Он растопырил пятерню и шумно выдохнул воздух.

Завистливый вздох пронесся по холлу. Счастливчик…

Наташа постучала по деревянному наличнику, потом по Андрюшиной голове и шагнула в аудиторию.

— Ни пуха! — крикнул Андрей.

— Пошел к черту, — тихонько сказала Наташа, прикрывая за собой дверь.

— Что вы сказали? — повернулся к ней толстый краснолицый преподаватель.

— Я поздоровалась, — быстро нашлась Наташа.

— Да?.. — недоверчиво протянул он. — Громче надо говорить, девушка. Берите билет.

Наташа медленно провела рукой над разложенными на столе листочками. А! Была не была!

Мамочки! Именно эту тему она только что повторила…

— А можно без подготовки?

Члены комиссии разом повернулись в ее сторону. Редко доводится видеть на вступительных, таких нахалок.

У пожилой преподавательницы мелькнула в глазах жалость.

— Может, ты все же подготовишься? — с намеком спросила она.

Но краснолицый толстяк уже указывал Наташе на стул.

— Прошу…

Видно было, что он с удовольствием готовится отплатить Наташе за самоуверенность.

А Наташа словно видела перед собой страницы учебника и считывала с них слово за словом, практически не напрягая память.

После нескольких фраз краснолицый разочарованно откинулся на спинку стула, не находя к чему придраться. Он повернул голову к сидящему рядом моложавому мужчине.

— Может, сделаем перерыв на полчасика? — вполголоса спросил он. — Так есть хочется…

«Еще бы, — продолжая тарабанить ответ, злорадно подумала Наташа. — При такой толщине надо лопать не останавливаясь».

Толстяк поелозил на стуле, шумно отдуваясь и вытирая со лба пот, и опять наклонился к соседу.

— Представляешь, вывожу сегодня Чаппи на прогулку, а у подъезда сосед своего питбуля прогуливает. А у него здоровая сука, течная и без поводка. Чаппи как рванется…

Наташа замолчала, выжидая, пока толстяк закончит.

— Я ему говорю, а он хохочет… А эта каракатица как зарычит… Не поверишь, вот такие зубищи! Такая вцепится — мало не покажется…

— Вы закончили? — спросила Наташу пожилая дама.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

Наташа разозлилась. Люди готовятся, нервничают, а этот жирный издевается.

— Пусть или он говорит, или я, — дерзко заявила она.

— Продолжайте, — сказал моложавый.

Толстяк обиженно засопел, подняв на Наташу скучающие злые глазки.

— А причины экономического кризиса тридцать первого года?

— Я только что перечислила, — глядя на него в упор, отчеканила Наташа. — Повторить?

— Не надо, — буркнул толстяк.

Он демонстративно прикрыл глазки, напустив на себя утомленный вид.

— Я думаю, нет смысла слушать дальше, — вдруг сказала пожилая дама. — Мне уже все ясно. А вам? — повернулась она к моложавому.

— М… Бойко… — замялся он.

— Давайте экзаменационный лист, — сказала дама Наташе и что-то быстро черкнула в нем ручкой, поставив жирную круглую роспись.

«Ну все… — в ужасе подумала Наташа. — Довыступалась…»

Дрожащими руками она взяла свой листок с оценкой, строчки прыгали перед глазами… Теперь главное не разреветься и выйти с достоинством.

— Большое спасибо… До свидания… — едва ворочая языком, выдавила она и на ватных ногах выбралась за дверь.

— Все… — Она так растерянно и отчаянно смотрела на Андрея, что он, испугавшись, взял из ее рук листок…

И тут же подхватил Наташу и закружил по коридору.

— Все, Наташка! Молоток! Прорвались!!!

— Что? — растерянно спросила Наташа. — Подожди…

Она освободилась от Андрюшиных рук и, не веря своим глазам, уставилась на оценку.

«Отлично» — было выведено пожилой дамой.

Действительно, верно говорят, что нахальство — второе счастье. Наташка засмеялась от этой мысли. Ей хотелось, чтобы все, кто дрожал сейчас перед экзаменом, взяли у нее частицу уверенности. И тут сна увидела того самого мужчину, который подходил к ней в первый день. Без него поступила!

Марина лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене. Она даже не сдвинулась, когда громко хлопнула дверь и Наташа вихрем ворвалась в комнату.

— Маринка! Мы сдали! Мы с Андрюшкой проходим!

Наташа, не в силах сдержать радость, скакала по комнате, как коза. Она рывком сгребла со стола учебники и сунула в сумку, с глаз долой. Быстро стянула юбку, извлекла из-под груды одежды новый комбинезончик и майку.

— Маринка! Хватит спать! Пошли с нами, отметим!

— Отстань… — процедила сквозь зубы Марина.

Наташа притихла, подошла к ней и присела на краешек кровати.

— Что с тобой? — Она осторожно тронула Марину за плечо. Но та рывком сбросила руку.

— Отстань! Не трогай меня!

— Что?.. Опять география? — догадалась Наташа. Она вдруг почувствовала себя виноватой. И забормотала, не зная что сказать: — Ты не расстраивайся… Вот на следующий год…

— Фиг у меня будет следующий год! — выкрикнула Марина. — Ты моего отца не знаешь! — Она всхлипнула.

— Убьет?.. — потерянно спросила Наташа.

— Хуже!.. Замуж отдаст…

Наташа вытаращила глаза. Вот дурочка! Радоваться надо, а она рыдает.

— А ты разве не хочешь?

— Ты русская? — вдруг спросила Марина.

— Да… А что?

— А у меня отец армянин. — Марина исподлобья глянула на Наташу. — Я же его капитал! Он с моего рождения мечтает с Саакянцем породниться… А он старше папы… — Марина гадливо передернула плечами.

— А ты не возвращайся, — посоветовала Наташа.

— Тогда убьет, — вздохнула Марина. — Или хуже, в горы отправит, коз пасти, пока не одумаюсь.

— Ну, слушай… — потрясенно протянула Наташа. — Прямо средневековье какое-то!

Марина кивнула, судорожно вздохнула и вытерла слезы. Тут ее взгляд упал на разбросанные по Наташиной кровати вещи.

— Если ты сдала, то это еще не повод разводить свинарник, — заявила она. — Сначала убери, а потом развлекайся. Кстати, сегодня твоя очередь мыть пол.

ПТИЦЫ НАД ГОРОДОМ

В кафе было прохладно. За огромными стеклянными витринами шумела плотным потоком транспорта улица Горького и спешили по тротуару прохожие.

Наташа оглядывалась по сторонам. Она впервые в жизни была в настоящем кафе, где между столиками сновали официанты, а на улице у входа змеилась длинная очередь из таких же, как они с Андреем, парочек.

— Слушаю вас? — склонился над ними официант.

— Нам мороженое…

Официант удивленно приподнял брови, не торопясь отходить.

— И бутылку шампанского, — быстро добавил Андрей.

За соседними столиками тесно сидели шумные компании, курили, хохотали, целовались…

— Сигареты? — спросил официант.

— Да… — смутился Андрей. — Если можно…

— Наши или болгарские?

— Все равно.

— Ты же не куришь, — шепнула ему Наташа, когда официант отошел.

— Придется учиться, — тихонько ответил Андрей. — Видела, все ребята курят.

— И девчонки… — вздохнула Наташа и первая вытянула сигарету из принесенной официантом пачки.

Затянулась и едва подавила кашель. В горле запершило. Она поспешно отпила большой глоток шампанского.

— Эй, торопыга, а тост? — засмеялся Андрей. — Давай выпьем за нашу удачу! Ты только представь, Татка! Это же МГИМО! А мы с тобой — с первого раза! И только по одной четверке!

— Если бы тебя не отлупили, мы бы и за сочинение получили отлично, — сказала Наташа.

— Да ладно! Все равно у нас проходной балл! — Андрей потянулся к ней с бокалом. — Представляешь, как всё наши обалдеют?

— Да… — Наташа помрачнела, представив себе, как «обрадуется» ее поступлению Андрюшин отец. Он небось спит и видит, чтоб она поскорее отвязалась от его сыночка.

Андрей словно услышал ее мысли и заглянул в глаза.

— Сразу снимем себе комнату и поженимся. И плевали мы на всех, — горячо сказал он.

— На комнату у нас не хватит денег, — грустно покачала головой Наташа. — А пожениться мы до восемнадцати не сможем.

— Но никто же не мешает нам жить вместе. Ты только представь, вместе в институте, вместе дома, — он засмеялся. — Не надо на свидания бегать. Мы же об этом мечтали!

— На лестнице целоваться… — добавила Наташа. Андрей помрачнел.

— Я заработаю. Павлик говорил, что дворникам комнаты дают. Утром метлой помахать… А что? Вместо зарядки. Или ты передумала?

— Нет, что ты! Нет… — она улыбнулась и кокетливо тряхнула стрижкой. — Помнишь, как мальчишки на заборе написали: «Любовь до гроба — дураки оба»?

Андрей снова наполнил бокалы.

— За любовь?

— За любовь…

— Официант! Еще шампанского!

Этот долгий летний вечер, казалось, никогда не кончится. Опьяненные вином и счастьем, они бродили по улицам и строили планы на целую пятилетку. Да что там на пятилетку — на всю оставшуюся жизнь, предвкушая ее безмятежное, безбрежное течение и вечное, безмерное счастье… Ведь они везунчики, судьба подхватила их на крылья и несет, опекая от невзгод и горя.

Громада недостроенной высотки белела в сумерках за деревянным забором.

Андрей заговорщицки подмигнул Наташе и отогнул висящую на гвозде доску.

— А вот здесь нам дадут квартиру, — заявил он.

— Ага, как раз к нашей пенсии закончат, — хихикнула Наташа.

Они забрались на стройплощадку. Кругом валялись трубы, бетонные блоки, мешки с цементом. Крадучись, чтоб никто не заметил, они обогнули бытовку сторожа и влетели в подъезд, давясь от смеха.

— В чем дело? — спросила Наташа. — Почему лифт не работает?

— Извините, товарищи, неувязочка вышла. Вот сюда, по лесенке…

Андрей сделал вид, что раскатывает перед ней ковровую дорожку.

Пыхтя и отдуваясь, они поднялись на самый верх.

— Все… Я больше не могу… — взмолилась Наташа. — Давай мы будем жить пониже…

— Ни за что! — воскликнул Андрей. — Хочу, чтоб все были у наших ног!

Он подобострастно изогнулся и «перерезал» перед Наташей воображаемую ленточку.

— Ой, Андрюшка! — она выглянула в окно и засмеялась. — У меня голова кружится!

Далеко внизу загорались окна пятиэтажек, гудели троллейбусные провода. В сумерках угадывался вдали шпиль высотки университета, а еще дальше — пологая чаша Лужников. А над этой безбрежной панорамой багряным золотом горело закатное небо.

Они притихли и замерли, глядя на открывшуюся их взору прекрасную картину. Даже дыхание захватило… Это Москва действительно лежала у их ног, покорившись их дерзости.

Странное чувство охватило Наташу и Андрея — словно они, как две птицы, распростерли крылья в полете над игрушечными домишками в безбрежном золотисто-пурпурном небе… даже дух захватывало…

Наташа подняла на Андрея сияющие глаза и лукаво улыбнулась.

— Ну, в общем, вид из окна меня устраивает…

— Нахалка… — весело протянул Андрей.

— Только есть некоторые недоработки… — смешно наморщила лобик Наташка. — Здесь даже сесть некуда.

— Как? Разве ты не видишь? — преувеличенно «удивился» Андрей и окинул взглядом пустую квартиру. — Весело потрескивает огонь в камине, вдоль стен расставлены мягкие диваны, а ноги ваши утопают в роскошном персидском ковре…

Он взял Наташу за руку и медленно провел по рассыпанным по полу толстым слоем древесным опилкам, огромная куча которых была навалена в углу комнаты.

— Это ковер? — приподняла брови Наташа.

— Ну, разумеется… — ответил Андрей.

— Ага…

Она наклонилась, подхватила горсть опилок и со смехом швырнула в Андрея.

— Ах! Ты так?! — шутливо зарычал Андрей. — Ну, держись!

Он набрал полные пригоршни и метнул их в Наташу. Она увернулась, отбежала подальше и, приплясывая, высунула язык.

Андрей зажал в кулаке опилки и погнался за ней по пустой квартире. Наташа взвизгивала, оборачиваясь на бегу и продолжая дразнить. Резко затормозила, когда он уже догнал и был готов схватить ее в охапку, и пронырнула под его поднятой рукой. А потом вдруг резко пихнула в спину так, что Андрей не удержался и бухнулся прямо в кучу пахнущих сосной опилок.

— Отдохните у камина, ваше высочество!

Наташа стояла над ним, весело блестя глазами и заливаясь смехом.

Андрей обеими руками взметнул опилки вверх, осыпая Наташку с головы до ног золотистым ароматным дождем.

Лучи заходящего солнца из окна зажигали сверкающие блики в ее волосах, подсвечивая сосновые крупинки… словно золотой дождь пролился на Данаю…

Наташка тряхнула головой, взметнув вокруг себя сияющее хвоистое облако, и рухнула на Андрея сверху, осыпая целым градом бессильных от душившего ее смеха ударов маленьких кулачков.

Андрей перехватил ее руки, вывернулся, и они забарахтались в шутливой борьбе, как два щенка, зарываясь спинами в мягкие опилки и вздымая вокруг себя целый сонм золотистых звездочек с дурманящим запахом хвои.

— У… вредина!.. Противный… — задыхаясь, бормотала Наташка.

Андрей ощущал в своих руках ее разгоряченное напряженное тело, все пропитавшееся сосновым ароматом, и близко-близко видел бесшабашные, как у бесенка, глаза и шаловливо смеющиеся губы… Он изловчился и поймал их своими губами, прижавшись на мгновение, но Наташа быстро отвернула голову, упершись ладошками Андрею в плечи. Однако он не хотел больше шутить, взволнованный ее близостью, и настойчиво повернул ее к себе, побарывая сопротивление, чувствуя на своем лице душистую волну разметавшихся волос и тычась наугад в ее шею, щеку, ухо…

Она все еще смеялась тихонечко, уворачиваясь и шаля…

Андрей наконец нашел ее губы и приник к ним долгим горячим поцелуем.

Наташа замерла, пораженная странным, необычным чувством. Это был какой-то новый поцелуй — пугающе-волнующий, настойчивый и нетерпеливый. От него томительно сжималось сердце и в голове возникал сладкий туман… А тело слабело, покорно отдаваясь на волю его ищущих рук, и каждое прикосновение словно током отзывалось в каждой клеточке…

Она несмело хихикнула, оторвавшись от него и переводя дыхание… И тут же поневоле потянулась к нему вновь, зажмурившись, не в силах бороться с этим новым, словно волной захлестнувшим ее чувством.

— Таточка… — шепнул Андрей, покрывая поцелуями ее раскрасневшееся от игры лицо. — Я люблю тебя… — его дыхание прерывалось.

— Я… тоже… люблю… — выдохнула Наташа.

Игра кончилась. Детская шалость уступила место такому же детскому безудержному порыву, смешанному с любопытством.

Андрей потянул вниз молнию комбинезончика, и Наташа помогла ему освободить ее от ставшей такой тесной, мешающей одежды. И на ощупь принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, боясь раскрыть сомкнутые веки, чтобы не увидеть его пугающей наготы…

Словно вспышка молнии, пробежал по их прильнувшим друг к другу телам электрический разряд, и Наташа почувствовала, что отрывается от земли и улетает туда, в багряно-закатное небо, увлекая за собой Андрея, отдаваясь во власть нетерпеливой стихии, замирая от щемящей неизведанности и смело бросаясь ей навстречу…

«Как странно… — думала Наташа, отвечая на его поцелуи. — Люди обычно думают: я был счастлив, или: я буду счастлив… А я счастлива сейчас… Какое необычное чувство: я счастлива…»

— Ты теперь по-настоящему моя жена, — благодарно сказал Андрей, покрывая ее лицо поцелуями.

«Да, я теперь настоящая женщина, — гордо подумала Наташа. — Я совсем взрослая».

Она открыла глаза и посмотрела на Андрея. В его карих глазах, казалось, не было дна — такая ласковая пучина… Если бы можно было всю жизнь лежать так в его объятиях, положив голову на плечо, и слушать, как взволнованно колотится его сердце…

ПРОХОДНОЙ БАЛЛ

Перед дверью, за которой заседала приемная комиссия, толпились взволнованные абитуриенты. За ней сейчас окончательно решалась их судьба.

Заносчивая Алена, которая сцепилась с Наташей в первый день, стояла рядом с высоким элегантным мужчиной и нервно кусала ногти.

— Папочка, поговори с дядей Костей, — умоляюще просила она.

— Стой спокойно, — тихо отвечал отец. — В конце концов, у тебя медаль.

— Да здесь почти у всех медали, — чуть не плакала Алена. — А у меня две четверки!

В общей массе опытный глаз мог бы безошибочно вычислить безоговорочных кандидатов, получивших все пятерки. Только они были уверены и невозмутимы, весело перешучивались и хохмили, уже чувствуя себя студентами.

Андрей с Наташей крепко держались за руки и счастливо улыбались. Ничто на свете не могло быть важнее того, что они стоят рядом и держатся за руки. Словно горячий ток пробегал сквозь их сплетенные пальцы, а мысли поневоле уносились далеко от кипящей вокруг суеты в пустую квартиру недостроенного дома, где среди мусора и отбитой щебенки лежит снятая с петель дверь…

Андрей уже побывал в ректорате, выслушал короткое поздравление с зачислением в славные ряды студентов лучшего из вузов страны и теперь успокаивающе шептал Наташе:

— Что ты дрожишь? Это совсем не страшно…

— Я не дрожу… — Она залилась краской смущения. — Это из-за тебя…

Он быстро оглянулся по сторонам и уткнулся губами в ее шею.

— Ты что! Все смотрят…

— Плевать!

Скорее бы закончилась эта нудная процедура. Ведь под тонким шелком блузки вздымается ее грудь, а под длинной скромной юбкой приличной девочки бесконечно тянутся вверх стройные загорелые ноги…

— Ну все! Каюк! — Павлик как ошпаренный выскочил из кабинета и подлетел к ним.

— Пролетел? — сочувственно спросила Наташа.

— Да я, собственно, и не надеялся…

Павлик вовсе не выглядел расстроенным.

— Меня бы так и так не взяли, — сообщил он. — Я детдомовский. А здесь родословная нужна, как у дворян.

— Зачем же ты тогда сдавал? — удивился Андрей.

— Да так, размялся слегка. — Павлик задорно вскинул голову. — Потолкался среди элиты. Не дурнее многих…

— А что же ты теперь делать будешь? Домой? Ой, прости, — смутилась Наташа.

— Не, мне возвращаться некуда, — неунывающим голосом заявил Павлик. — В педагогический подамся, имени жены Ильича. Там через неделю экзамены, а пацаны в дефиците. Буду МГПИявкой. Там мое происхождение как раз в жилу. — Он хлопнул Андрея по плечу. — Бывайте! Москва тесная, еще встретимся. Сейчас побегу документы отдам, а потом вещички в ту общагу перекину. Заходите в гости, это недалеко, на Ленинском.

Он помчался к выходу, и его забавная мордочка так победно сияла, что несколько девчонок проводили его завистливыми взглядами, решив, что у этого живчика все в полном порядке.

Наташа удивленно смотрела Павлику вслед и даже сразу не поняла, что секретарша выкрикнула ее фамилию.

— Иди, тебя! — подтолкнул ее Андрей, с сожалением выпуская Наташину руку.

Она замерла посреди небольшого кабинета перед длинным столом с застывшей на губах глуповато-счастливой улыбкой.

Человек двадцать членов комиссии смотрели на нее молча и изучающе.

Секретарша в полной тишине зачитывала вслух ее личное дело, школьную характеристику и полученные на экзаменах оценки.

Члены комиссии с невозмутимыми лицами выслушивали похвальные слова, написанные классной руководительницей, и текст свидетельства о награждении золотой медалью.

— Сумма набранных баллов соответствует проходному, — закончила секретарша и села на место.

На мгновение в кабинете воцарилась полная тишина. Даже стало слышно, как в закрытое окно с жужжанием бьется муха.

— Ну что ж, хорошо… — сказал сидящий с краю мужчина и кашлянул. — Вы показали хорошие знания и достойны стать студенткой любого другого института нашей страны.

Продолжая улыбаться, Наташа не поняла смысл сказанной фразы. «Любого другого?..»

— К сожалению, специфика нашего вуза заставляет нас с особой тщательностью подходить к отбору кандидатов, — продолжал председатель комиссии. — И полученные оценки играют не самую важную роль. По нашему мнению, ваши личные качества не соответствуют выбранной вами специальности.

Наташа потрясенно переводила взгляд с одного на другого, не понимая, о чем они говорят. Проклятая улыбка словно приклеилась к губам.

— Вы, наверное, ошиблись, — хрипловато выдавила она и не узнала своего голоса. — У меня проходной балл и медаль…

— В данном случае это не имеет значения, — пронзительным голосом сказала худощавая женщина с плохо скрытым раздражением. — Документы вы можете получить в приемной комиссии на первом этаже.

— Зовите следующего, — велел секретарше председатель.

А Наташа продолжала стоять, не в силах двинуться с места. Что это значит? Ее не приняли?

Она словно погрузилась в ватную пустоту, потеряв ощущение времени и пространства.

— Пойдемте, девушка…

Секретарша подошла к ней, повернула за плечи и вывела из кабинета, громко выкрикнув очередную фамилию.

Наташа бессильно прислонилась к стене, оглушенная такой непонятной несправедливостью.

— Что случилось, Татка? — перепуганно теребил ее Андрей. — Наташа, очнись! В чем дело?

Она подняла на него полные слез глаза и уткнулась в его плечо, чтобы не видеть и не слышать ничего вокруг.

— Меня не приняли, — с трудом вымолвила она и разрыдалась горько и безутешно.

— Что за чушь?! — возмущенно воскликнул Андрей. — У нас одинаковые оценки!

Он прижимал к себе плачущую Наташу и не знал, как ее утешить. Он сам был готов сейчас разреветься. Мир рухнул внезапно и сокрушительно, разом лишив обоих нарисованного в счастливых мечтах будущего.

Один из членов комиссии — сухонький сгорбленный старичок — вышел в коридор и на секунду приостановился рядом с ними, сочувственно глядя на Наташу.

— Я полагаю, у вас непорядок в анкете, деточка, — доверительно шепнул он. — Так что не тратьте зря сил… — И поковылял дальше, глядя на толпящуюся молодежь грустными усталыми глазами.

Они оба были похожи на побитых собак. Голова отказывалась верить, а сердце — чувствовать. Как же им жить дальше?

Андрей довел Наташу до ее комнаты. Всю дорогу от института они оба молчали, погруженные в свои мысли. Да и не было нужды в словах. Он каждой клеточкой нервов чувствовал ее состояние и ничем не мог ни утешить, ни ободрить.

— Я хочу побыть одна, — сказала Наташа бесцветным голосом, берясь за ручку двери.

— Хорошо, — потерянно согласился он.

Она переступила порог, глянула на Маринину постель и вдруг истошно завопила:

— Андрюша!!!

Он вихрем ворвался следом.

В одно мгновение, как моментальной вспышкой, он зафиксировал в сознании кровавую лужу на полу и лежащую на койке Марину с бессильно откинувшейся головой.

Одна рука свисала вниз, от запястья тонкой струйкой стекала по пальцам кровь, и капли, отрываясь, падали с жутким блямканьем.

Аккуратная Марина, прежде чем свести счеты с жизнью, поставила у кровати общежитский тазик. Но кровь просочилась сквозь дырявую жесть и растеклась по доскам пола…

— Жгут… жгут надо… — растерянно бормотал Андрей.

После секундного панического ужаса Наташа словно пришла в себя. Она метнулась к Марине, схватила висевшее в изголовье полотенце и крепко стянула ей руку выше локтя, чтобы остановить кровотечение.

— Звони в «Скорую»! Скорее! — крикнула она Андрею, пытаясь нащупать пульс на второй Марининой руке.

Андрей с бешеной скоростью слетел вниз по лестнице и забарабанил в окошко вахтерши.

Та в это время безмятежно трепалась по телефону:

— Я здеся сосисок взяла, ты зайди забери, Катюшке на ужин сваришь… Что некогда? А дите пусть голодное? — Она на мгновение оторвала трубку от уха и с негодованием уставилась на Андрея. — Что колотишься?

— Освободите телефон! — Андрей весь кипел. — Мне надо «скорую» вызвать!

— Вон, автомат висит, — кивнула вахтерша.

— Там самоубийство! — выпалил он.

Вахтерша побелела, быстро нажала рычаг, распахнула окошко и испуганно сунула ему телефон.

— На! Сам говори!.. Господи, и почему это в мое дежурство?..

До приезда «скорой» Наташа и Андрей пытались привести Марину в чувства. Еле заметное биение пульса давало крохотную надежду…

Андрей отчаянно хлестал Марину по щекам, тряс за плечи, кричал ей в самое ухо…

А Наташа изо всех сил растирала похолодевшие ноги, заглушая в груди подступающие рыдания.

— Ну, что здесь у вас? — Молодой врач в сопровождении фельдшера вошел в комнату, опытным взглядом оценив ситуацию. Он приподнял Марине веки, глянул на лужу крови и буднично произнес: — Понятно… Грузить будем, тащи носилки.

Фельдшер медленно отправился обратно.

— Вы побыстрее можете? — нетерпеливо сказал Андрей.

— А в чем дело?

— Человек же умирает! — выпалил он.

— Поспешишь — людей насмешишь. Знаешь такую пословицу? — невозмутимо ответил врач.

Он неторопливо раскрыл чемоданчик, наполнил шприц лекарством и повернулся к Наташе.

— Расстегните ей блузку, девушка.

— Сейчас…

Наташа непослушными пальцами затеребила пуговицы.

Длинная игла впилась Марине в область сердца…

Она застонала и чуть приоткрыла глаза…

— Ну вот… — Врач послушал пульс, сделал еще один укол в вену и процедил сквозь зубы: — Дуреха… Свет клином сошелся на вашем международном, что ли? Дипломатки, мать вашу…

— Вы ее в больницу повезете? — дрожащим голосом спросила Наташа.

— Не бойся, не в морг, — чуть усмехнулся врач.

— Тогда мы поедем с вами, — сказала Наташа.

— А ты ей кто?

— Соседка… по комнате…

— Вот и сиди в своей комнате. У нас без вас забот хватит, — отрезал врач. — Вон пол лучше вытри.

— Надо же ее родителям сообщить, — растерянно пролепетала Наташа.

— А ты ее адрес знаешь?

— Не-ет…

— Сама напишет. Обрадует…

Врач с помощью фельдшера переложил Марину на носилки и велел Андрею:

— Давай-ка, парень, лучше вниз помоги снести.

И Наташа в последний раз глянула на бледное лицо Марины со страдальчески закушенной губой…

ЗАБАСТОВКА

«Что у меня за «непорядок» в анкете, — ломала голову Наташа. — Неужели та детская забастовка в девятом классе?»

Забастовка! Это слово всегда было для них чужим, каким-то архивным и посторонним. Забастовки устраивали несчастные русские рабочие, стонущие под гнетом самодержавия. Забастовки устраивают люди доброй воли и передовых взглядов в странах капитала против засилия чистогана. Но все это где-то там и тогда, а советские люди не бастуют, потому что власть в стране народная.

А вот они, девятиклассники девятнадцатой средней школы, решили забастовать, потому что они против несправедливости — математичка не имела никакого права устраивать контрольную работу, не предупредив их хотя бы за три дня. Она решила, что ей все позволено. Что она может просто сказать: «Дети, завтра мы пишем контрольную работу», — и все, как бараны, придут на заклание.

Нет, они не бараны. У них есть гордость, и они не позволят. Это несправедливо.

Впрочем, если быть честным до самого конца, то весь класс и пришел бы на контрольную, если бы не Наташка. Она вдруг встала и заявила:

— Вы должны были предупредить нас заранее. Хотя бы за три дня.

— Ничего, ничего, контрольная нетрудная, справитесь, — отмахнулась математичка. — Садись, Денисова. За тебя я спокойна, а вот Михалеву и Чарину придется попотеть…

— Вы не имеете права, — тихо сказала Наташа.

— Садись, Денисова, — повторила учительница с легким раздражением. — Или ты хочешь, чтобы я поговорила с твоей матерью?

— Я и сама могу ей сказать, что это несправедливо.

Вот тогда впервые прозвучало это слово.

И на перемене Наташка сказала всем, что ни на какую контрольную они не пойдут. Они устроят забастовку. И все очень серьезно ее поддержали. Во-первых, потому, что справедливость должна восторжествовать, а во-вторых, Наташу вообще поддерживали всегда. Взрослые это называют — пользуется авторитетом.

И Наташа действительно все сказала маме совершенно честно, впрочем, та уже была в курсе дела — математичка опередила.

— Нет, Наталья, не надо этого делать, — сказала мама. — Вы обе не правы. Я так и сказала Антонине Петровне. Но забастовка — не метод.

— Мам, но это несправедливо.

Мать усмехнулась:

— Слишком сильное слово. Я ведь учу вас беречь слова. Но даже если так — с несправедливостью нельзя бороться несправедливостью. Подумай хотя бы над этим. Я уж не говорю о том, каково будет мне, если вы действительно не придете на контрольную.

Наташа подумала. И на следующий день была забастовка.

…Собирались прямо в сквере напротив школы.

Отчасти это был, конечно, вызов: они не прятались, они честно заявляли: да, мы бастуем. Но, с другой стороны, это было еще и удобно, потому что многие жили рядом, а кроме того, можно было проследить, кто из класса испугается и пойдет-таки на уроки.

Но была и еще одна причина, о которой не говорили и даже старались не думать. В сумках у многих под бутербродами и полотенцами лежали учебники — на тот случай, если забастовка провалится. Это была уже впитанная от времени и родителей осторожность.

— Едем на острова, — сказала Наташа и, не ожидая обсуждения, двинулась к остановке автобуса.

Остальные послушно пошли за ней, подбадривая себя шуточками, боевыми кличами, свистом, прыжками и всякими прочими бессмысленными действиями, прущими из молодых и бесшабашных тел.

А погода! Какой же солнечный день! Какой синий и свежий! Они всегда в это время сидят в классах, и солнце светит зря. Да ради одного этого можно было прогулять уроки.

На острове, конечно, первым делом решили развести костер, пацаны стали собирать хворост, а девчонки устраивать «стол». Потом эту затею бросили и пошли купаться.

Барахтались в воде до посинения. Верная Наташина подруга Машка чуть не утонула, потому что на нее в воде выплыл огромный уж. Машка перепугалась, уж, видно, тоже, и они никак не могли отвязаться друг от друга. С перепугу Машка заплыла так далеко, что обратно плыть у нее не было сил. Она стала звать на помощь, но все решили, что она дурит, и просто ржали. Пока наконец Машка не стала как-то странно нырять.

Симонов спас ее в два счета.

Потом решили, что пришла пора обедать. Стали доставать из сумок свои продукты. Все это было собрано в сумки тайно от родителей. У всех были бутерброды и помидоры. Только Машка зачем-то взяла гречневую кашу в кастрюльке, но каша рассыпалась.

Правда, Андрей Багин принес не бутерброды, а целую палку сервелата, кусок ветчины и несколько банок болгарского салата.

А еще он вдруг достал из сумки две бутылки вина.

— Ну, ты даешь! — сказал классный поэт Вадька, не зная, осудить или похвалить Андрея.

— Ничего, по грамму. Чисто символически, — сказал Андрей.

После обеда снова купались и дурачились, но уже немного подустали упиваться собственной смелостью и свободой, поэтому компания распалась окончательно. Пацаны пошли охотиться на ужей, которые обидели Машку, девчонки тихо сплетничали в кружочке. Андрей и Сильва куда-то пропали. Машка и ее верные оруженосцы Симонов и Шубенков играли в «дурака», Вадик читал Наташке свои новые стихи про амазонку с русыми косами, прозрачно намекая на саму Наташку.

Вадик писал неплохие стихи, немного подражая Маяковскому. Он всегда сам делал стенгазеты, устраивал кавээны и «голубые огоньки», мать Наташи считала его лучшим своим учеником и вполне серьезно была уверена, что Вадик станет поэтом или писателем. Она часто в классе вслух зачитывала его сочинения на вольную тему и говорила:

— Оценка — пять, три. Пять за литературу, три за грамотность. Я бы поставила два за грамотность, но ты потом напишешь в своих мемуарах, что в школе тебя травили.

Вадик обожал Наташину мать, мог подолгу разговаривать с ней и даже спорить о Есенине, любимом своем Маяковском, о Пушкине, Лермонтове и даже о Мандельштаме, которого уже успел где-то прочитать.

Наташка относилась к Вадику точно так же, как мать — она считала его талантливым парнем, но с какого-то времени Вадик, всегда бывший под рукой, стал ее не то чтобы раздражать, нет, но как-то утомлять, что ли. Его послушание было слишком явным и даже навязчивым. Впрочем, Вадик тут же почувствовал ее настроение и написал стихи о беззащитности влюбленного. Они были такими грустными, что Наташка устыдилась своего высокомерия.

Ей было немного обидно, что их протест против несправедливости превратился в банальный пикник, что энтузиазм единения куда-то испарился и все даже забыли причину, по которой они сегодня оказались здесь. А ведь причина была — о-го-го! Вряд ли во всей стране найдется класс, который бы вот так дружно взял и забастовал! От этой мысли у Наташи захватывало дыхание, но ее уже начинал тревожить завтрашний день, когда начнется разбирательство. А то, что оно начнется, Наташа не сомневалась. Наверное, даже приедет кто-нибудь из гороно. Вызовут родителей, устроят собрание, Наташу накажут. Остальным тоже всыпят. Будет и тяжелый разговор с мамой, и требование просить прощения у математички. И тут, Наташа уверена, тут класс совсем развалится. Большинство начнет каяться, всю вину валить на Наташу…

Время шло, и настроение у ребят становилось все более мрачным и даже агрессивным.

Кто-то никак не мог найти своего полотенца и злился на других, кто-то накануне сгорел на солнце и мазался сливочным маслом, а другие над ним издевались. Всем вдруг захотелось домой. Наташу стали как-то сторониться. И она поняла, что ее темные предвидения начинают сбываться уже сегодня.

Словом, несколько пацанов и девчонок на плоту перебрались на другой остров и на пароме отправились домой.

Но Наташа, конечно, Вадик, Симонов, Шубенков, Андрей, Машка, Сильва и еще две девчонки-подружки остались.

Андрей снова залез в свою волшебную сумку и достал еще две бутылки вина.

— Ну, за самых стойких, — сказал он.

Вино было кислое и Наташе не очень понравилось. Первый раз она вообще не стала пить, но теперь почему-то решилась. Андрей налил ей в небольшой пластмассовый стакан, и она выпила. И сразу же ей стало как-то легко и весело. И даже когда Андрей предложил сыграть в бутылочку, Наташа, ненавидевшая эту игру, тоже вдруг согласилась.

— Только целоваться по-настоящему, — решил Андрей.

— Нет, я не буду целоваться, — сказала Машка, которая ко всем играм относилась серьезно.

— Да ничего страшного, будем уходить в кусты, — внес предложение Шубенков. — А там уж как договоришься с партнэром!

Шубенков некоторые слова любил произносить с этаким высокоинтеллигентным, как ему казалось, прононсом.

Но и эта игра оказалась скучной: почему-то то и дело Андрею выпадала Сильва, а Сильве выпадал Андрей.

Они честно уходили в кусты и возвращались, чтобы снова уйти.

— Да у них уже рука набита! Эй, можете не возвращаться, — распорядился Шубенков. — Мы будем играть без вас.

И они стали крутить бутылочку без Андрея и Сильвы.

Наконец выпало счастье и Вадику. Он встал и подал Наташе руку.

— Ну, это тоже надолго, — сказал Шубенков. — Вы не торопитесь, ребятки, мы тут без вас как-нибудь.

Наташа поднялась одним прыжком и побежала в кусты. Почему-то ей стало весело. Не смешно, нет, а весело, какой-то азарт появился в ней.

Вадим догнал ее и взял за руку.

Но она вырвалась и побежала от него.

— Догони!

— Подожди, Наташа, — срывающимся голосом попросил Вадим. — Ну подожди, пожалуйста.

— Ну, я жду.

— Если не хочешь, не будем целоваться.

— Нет, я хочу! Только ты догони.

И она снова побежала, а Вадим нехотя поплелся за ней.

Она нырнула в кусты и затаилась. Вадим прошел мимо, не заметив ее. Лицо у него было грустное, а Наташке было все еще весело. Она решила тихонько пробраться в обход и выпрыгнуть к Вадиму из кустов.

«Это все вино, — подумала она весело. — Кислое, а такое сладкое. — Наташа сама улыбнулась своим мыслям. — Вот Вадим испугается!..»

Сначала она не разобрала, что такое увидела за кустами, в зеленом гроте из сплетшихся веток ивы. Ей показалось, что кто-то борется или тяжело работает, придыхая на каждом движении. Потом до нее дошло, что это Андрей и Сильва. Зачем же Андрей ее душит, зачем он с ней борется? Почему они оба так громко дышат?..

Наташка чуть не вскрикнула от испуга.

Андрей и Сильва не боролись, не душили друг друга. Это было то, о чем девчонки шептались с самыми близкими подругами, да и то редко. Это было у взрослых, думать про это Наташе было страшно. Она терялась перед этим, как перед смертью. Она только знала, что у нее это если и будет, то очень не скоро. Когда-нибудь потом, лет через десять. Она и представить себе не могла, что в их возрасте это возможно.

Наташа отползла назад, ее чуть не стошнило.

«Мамочка родная! Что они делают! Они сумасшедшие, они мерзкие, гадкие, потные, бесстыдные звери! Как они могут?! Я сейчас же… Я пойду… Я им не позволю…»

Она помчалась через кусты, обдирая руки и ноги о ветки, и вылетела как раз на Вадима, который действительно испугался. Правда, Наташка испугалась еще больше.

— Что с тобой? — испуганно спросил Вадим.

И она вдруг изо всех сил зло толкнула его.

— Негодяй! — сказала Наташа и убежала.

Вадим недоуменно посмотрел на нее и поплелся следом.

Наташа стала быстро собираться.

— Все, я уезжаю! Мне все надоело! — закричала она, когда Симонов спросил, чего это она заторопилась.

А она действительно торопилась. Она боялась, что сейчас из кустов выйдут Андрей с Сильвой и тогда… Она даже представить себе не могла, что будет тогда.

Так толком и не собравшись, она прыгнула на плотик и стала грести к другому острову.

— Подожди! — закричал Вадим. — Я с тобой.

Но она даже не обернулась.

«КАК ХОРОШО, ЧТО Я ЕГО НЕ ВИЖУ»

Мать не разговаривала с ней. Даже не спросила, где они провели свою забастовку. Она молча открыла дверь и ушла в свой кабинет.

А Наташка заперлась в своей комнатушке, содрала с себя одежду и бросилась в ванную. Она хотела побыстрее смыть всю гадость, которая словно бы прилипла к ней за сегодняшний день…

Как ни странно, никаких грозных событий после этой забастовки не произошло. То есть вообще никаких. Словно ничего и не было. На следующий день Антонина вошла в класс и просто стала объяснять новую тему, не обращая внимание на то, как переглянулись ученики.

Только директор заглянул к ним на уроке истории, но тоже ничего не сказал, просто покачал головой.

— Что будет! — сказала на перемене Машка. — Страшно подумать!

Всех такое начало испугало сильнее, чем если бы устроили разгромное собрание и вызвали родителей. Но день прошел, прошел другой — и ничего.

Только мать не разговаривала с Наташей и не вызывала ее на уроках. Наташа сделала несколько попыток помириться, попросить прощения, но мать была непреклонна. Она словно и не замечала дочь в своем доме.

Впрочем, Наташу даже это теперь почему-то не волновало.

Так получилось, что на следующий после забастовки день Наташа столкнулась с Андреем прямо в дверях. Уж как она старалась прийти пораньше, чтобы забиться в классе на свое место и там в некоей безопасности просто не видеть Андрея и Сильву. Но вот получилось — столкнулись в дверях.

Наташа так покраснела, что даже увидела красные круги в глазах. Она сейчас хотела раствориться в воздухе, пропасть, исчезнуть. Она хотела, чтобы Андрей просто ее не увидел, ослеп, оглох… Но он сказал:

— Привет. Чего ты вчера так быстро ускакала?

Наташа даже не попыталась ответить. Не могла.

«Надо успокоиться, надо просто взять себя в руки, — внушала она себе. — Да что я за дура такая?! Подумаешь, увидела! Я же не ребенок! Ну пусть они себе там что хотят, то и делают! Чего это я так взбеленилась?» Но эти разумные мысли никак не утешали и не успокаивали ее.

С матерью Наташа помирилась только на годовщину смерти отца.

Каждый год в этот день начала июня они с матерью ходили на кладбище, молча сидели у отцовской могилы, а потом возвращались домой и устраивали генеральную уборку. Мыли полы, окна, выбивали ковры и дорожки, стирали пыль в самых укромных уголках. Это началось как-то само собой, через полтора месяца после смерти отца, когда дом казался таким мрачным и холодным. Мать, ходившая все эти долгие дни тенью, вдруг резко встала, вытащила из кладовки ведро, наполнила водой и стала мыть пол. Наташа, сначала смотревшая на это с недоумением, вдруг почувствовала, что и сама должна что-то начинать делать. И она включилась в уборку. Они тогда мыли и драили все до поздней ночи. Это была какая-то очень верная мысль. Отец сам любил устраивать такие уборки. Он мыл, скоблил, чистил их маленький деревянный домик очень заразительно, словно занимался увлекательной и мудрой игрой. И мать и дочь нашли теперь в этом действии свое успокоение.

В тот день случилось нечто удивительное. Когда уже уставшие и умиротворенные они сидели на кухне и пили чай, о чем-то негрустном разговаривая, вдруг со шкафа слетел голубь. Как он попал в дом — никто не знал. Он стал кружить над столом, а мать и дочь смотрели на него завороженно. Потом мать встала и распахнула окно, чтобы голубь мог улететь. Но он сначала коснулся своими крыльями головы Наташи, потом сел на стол и попил из блюдца матери и только после этого исчез в ночи за окном.

Мать заплакала.

— Это он с нами прощался.

Наташе, которой тогда было всего двенадцать, эти слова показались смешными. Словно мама рассказывала ей, уже взрослой девчонке, какую-то сказку.

Это уже потом, позже она где-то услыхала, что душа умершего покидает землю на сороковой день. И удивилась, что ее мать, учительница, коммунистка, атеистка, интеллигентка, верит в это церковное мракобесие.

В этот раз они собирались на кладбище молча, но вышли вместе и рядышком сидели в автобусе.

Могила отца была ухожена любовно. Наташа и мама приходили на нее не раз в году, а каждый месяц, а то и по два раза.

Мама любила сюда приходить, и скоро Наташе это тоже стало нравиться. Нет, тут не было никакой мистики, но Наташа невольно начинала разговаривать с отцом, и словно что-то он ей отвечал, потому что вдруг находились ответы на все вопросы.

Вот и сейчас она мысленно спросила у него про Андрея и Сильву, но ответа не было.

Мать, когда они возвращались с кладбища, вдруг заговорила с ней.

— Скоро экзамены. Ты бы помогла Михалеву с математикой.

— Хорошо, мам, — сказала Наташа, еле сдерживая слезы. Она так любила мать, что это примирение казалось теперь самым важным в жизни.

Потом они убирали дом, пили чай и говорили обо всем понемножку.

— Мам, я хочу тебя спросить…

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — вдруг перебила мать. — Я была за то, чтобы вашу забастовку честно и откровенно обсудить. Я предлагала собрать родителей, устроить собрание. Я предлагала исключить тебя из комсомола…

— Ты…

— Не перебивай. Я и до сих пор уверена в своей правоте. Но… То, что я скажу тебе сейчас, не должно выйти за порог дома. Ты поняла, Наталья?

— Да.

— Директор был в гороно. Мы уже готовили заседание педсовета. Но нам вдруг сказали, чтобы мы этой темы вообще не касались.

— Почему? Из-за… Андрея? — Наташа с трудом выговорила это имя.

— Я сначала тоже подумала, что это из-за Багина, из-за того, что он сын секретаря горкома. И даже позвонила его отцу. Но оказалось, что в гороно просто испугались. Понимаешь, эти чиновники испугались политической окраски вашего банального прогула. Они испугались слова — забастовка. Они предпочли сделать вид, что ничего не произошло.

Мать говорила это с затаенной обидой и сдержанным гневом. Ее убеждения требовали во всем и всегда придерживаться правды. Она часто вспоминала слова Ленина о том, что в правде сила власти.

— А твой Багин здесь ни при чем.

— Он не мой! — воскликнула Наташа несколько громче, чем следовало.

Удивление мелькнуло в глазах матери, но тут же погасло. Она решила, что Наталья просто взволнована только что услышанным.

На лето она поехала в лагерь помогать матери. Та устраивалась на две смены воспитательницей в старший отряд.

Наташка купалась, загорала, ходила в походы и на танцы. Несколько раз к ней приезжал Вадик, и они гуляли по лесу и собирали грибы, а больше ничего интересного не произошло.

Только каждый вечер, засыпая, Наташка говорила сама себе: «Как хорошо, что я сегодня не видела этого Багина!»

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС

Первого сентября Наташа шла в школу, словно собиралась учиться в первом классе. Волновалась, как девчонка какая-то, нервничала, даже поспорила с мамой из-за туфель. Ей летом купили чудные югославские босоножки, и она, разумеется, хотела надеть их на первое сентября, но мама сказала, что это будет слишком вызывающе, надо поскромнее. Вообще-то у Наташи споров из-за одежды с мамой не было. Она очень рано стала понимать, что денег у них не так уж много, особенно не пошикуешь, маму или папу просить о чем-либо совершенно нет никакой необходимости. Они и сами купят, если посчитают нужным. Конечно, она видела, как шикарно одеваются на вечера девчонки из класса, но почти не завидовала, вообще любила смотреть человеку в лицо, а не на одежду. И вот теперь поспорила. И настояла на своем.

Собирались на школьном дворе, потому что должна была состояться торжественная линейка. Наташе предстояло взять на руки первоклашку и пронести по кругу, а та будет звонить в большой колокольчик, объявляя о начале нового учебного года. Почему Наташе? Да потому, что была она по всем предметам круглая отличница, гордость школы, всего района и города. Обязательно придут корреспонденты из молодежной газеты, а может быть, даже с радио. Наташа видела, как фотографировали и брали интервью у старшеклассников в прошлые годы. На этот раз ее очередь.

…И снова первым, кого она увидела возле школы, был Андрей Багин. Он как раз выходил из отцовской «Волги», которая подвезла его к самой школе.

— Привет, — сказал Андрей. — Как отдохнула?

— Нормально, — легко ответила Наташа, почему-то не чувствуя прежней неприязни. — А ты как? Как там Куба?

— Отлично! Океан, бананы, солнце, мулатки! — засмеялся Андрей.

Он этим летом ездил со студенческим отрядом на Кубу, об этом знал весь город.

— Вот придешь в гости, покажу тебе сушеного крокодила.

— Я не люблю крокодилов, тем более сушеных, — сказала Наташа.

Она поняла, что теперь Андрей совсем не волнует ее. Ну было и было. Это его дела, а ей все равно.

Потом была линейка, и Наташа действительно носила на руках мальчишку-первоклассника, очень, кстати, тяжелого. А тот еще постоянно ронял на землю колокольчик, и приходилось его все время опускать и поднимать.

И были корреспонденты сразу двух газет и радио. Наташа отвечала на их вопросы весело и даже остроумно. Она и не думала, что это так легко и приятно — давать интервью. Только одно ее немного смущало. Рядом с ней все время фотографировали Андрея. Он хоть и не был двоечником, но учеником — так себе, «ударником». Только по английскому учился отлично, но не скрывал, впрочем, что занимается еще с преподавателем из пединститута.

Их задержали во дворе дольше всех. Сделали еще несколько снимков, пошутили, поболтали о том о сем.

А когда отпустили, Андрей сказал:

— Первого урока не будет. Пойдем погуляем.

— Куда погуляем? — глуповато спросила Наташа.

— Да просто по улице.

— А что это ты вдруг? Сильва не может?

— Не знаю. Не спрашивал.

— Нет, я лучше пойду к ребятам.

— Успеешь еще с ребятами. Поговори со мной.

— О чем?

— Ну о чем в таких случаях разговаривают? О погоде, об отдыхе, о фильмах, музыке…

— Ты любишь музыку?

— А что, люблю.

— Какую?

— Разную. А ты какую?

— Тоже. Ну, все? Поговорили?

— Да, — сказал Андрей. — Спасибо.

Он сказал это как-то грустно, не с насмешкой, а словно ожидал такого пренебрежения к себе.

«Мама родная! Да не такой уж он и сытый, — подумала Наташа с удивлением. — А может быть, ему просто в первый раз сказали «нет»?»

— Ну не грусти, Багин, погуляешь с кем-нибудь еще, — несколько вызывающе сказала она и пошла в школу.

А Андрей остался посреди солнечного двора один. И было в его фигуре что-то такое жалкое и трогательное, что Наташа неожиданно для себя вернулась.

— Ну, так о чем же ты хотел со мной поговорить?

Они специально выбрали самую дальнюю дорогу по набережной, но начать разговор ни у нее, ни у него не получалось. Они действительно поговорили о погоде, о кино, о музыке и замолчали. Ритуал был исполнен, надо было переходить к главному.

— Давай сядем, — сказал Андрей.

— Хорошо.

Они сели на скамейку и оба уставились на реку. По ней плыла баржа, груженная песком, сушилось на веревке чье-то белье, а из громкоговорителя неслась бодрая песня: «Я, ты, он, она — вместе — целая страна!..»

— Наташа, помоги мне, — вдруг сказал Андрей.

Если бы он сейчас прыгнул с парапета в воду, Наташка удивилась бы меньше.

— Тебе? Я?

«Нет, — подумала она, — это он имеет в виду какие-нибудь предметы. Какие предметы? Что за глупость! Он совсем о другом…»

— Можно мне с тобой дружить? — сказал Андрей известную детскую фразу, которая подразумевала вовсе не дружбу.

И эта наивная фраза, и то, как Андрей ее произнес, вдруг сделали Наташу совершенно беспомощной. Все накопившиеся язвительные слова, вся саркастическая ирония, предназначенная этому мальчику, сыну секретаря горкома всего города, подъезжающему к школе на папиной машине, живущему в трехэтажном особняке в самом центре, запросто вынимающему из сумки сервилат и ветчину, имеющему половую связь в неполные шестнадцать лет, ездившему по всем соцстранам и носившему только самые дорогие вещи, всегда державшемуся особняком их шумной детской компании, глядящему на них несколько свысока — вся Наташкина честная ненависть к этому сытому мальчику вдруг пропала.

Правда, осталось недоверие. Уж очень странными были его слова.

— Знаешь, Багин, это очень лестно. Ты мальчик видный, красивый, богатый. То есть у меня причин согласиться на, как ты говоришь, дружбу более чем достаточно. Но вот чем я-то тебе так приглянулась? У тебя есть Сильва — красавица, мягкая, уступчивая… Да любая девчонка…

— Мне не нужна любая.

— Тогда обоснуй свой выбор.

— А ты не будешь смеяться?

— Если будет смешно — буду.

— Тогда я не скажу.

— Тогда я пойду. — Наташа встала.

— Ладно. Только ты дослушай, а потом смейся. Хорошо?

— Говори уж, что ты все условия ставишь? — Наташа села.

— Мне отец приказал.

— Не смешно.

— Это правда. Только это еще не все…

— Еще один отец! Интересно. Какие послушные мальчики растут в нашем классе. — Наташа вспомнила Вадика.

— Но ты дослушаешь или нет?

— Говори-говори…

— Ты меня совсем не знаешь…

— И очень этому рада.

— Ты видишь только внешнее — машина там, особняк, шмотки…

— Особняк я не видела. У вас там трехметровый забор.

— Наташа… Ты права, ты во всем права. Я папенькин сынок, я езжу по заграницам, я встречаюсь с Сильвой, и она действительно уступчивая девушка. Я ничего плохого про нее не хочу сказать. Но она мне больше не нравится.

— Ага, теперь не нравится?

— Когда — теперь? — осторожно спросил Андрей.

— Ну, теперь, после всего. — Наташа не знала, как назвать поприличнее то, что имела в виду.

— После чего? — не понял Андрей.

— Тебе сказать?

— Скажи.

— Я все видела там, на острове.

Андрей покраснел.

— Ты можешь мне не верить, да я и не хочу оправдываться. Но если честно, Сильва сама этого захотела.

— А ты сопротивлялся, да?

— Нет, я не сопротивлялся.

— Но если ты ее не любишь, как ты мог? — спросила Наташа и сама почувствовала, как неискренне ее возмущение.

— Тогда мне казалось, что я ее люблю.

— А теперь отец тебе приказал полюбить другую. То есть прости, подружиться?

— Да. Но это не все. Понимаешь, родители Сильвы замешаны в каких-то там махинациях. Их скоро будут судить. Отец считает, что я не имею права с ней встречаться.

— Это гадко.

— Да. Но дело-то все в том, что я и не хочу больше с ней встречаться.

— И отец приказал тебе встречаться со мной?

— Вот и нет. Это я сам.

— О! Героически! Ты просто какой-то Володя Дубинин, пионер-партизан. Только ведь я не Сильва, мальчик.

— Вот именно…

— Что — вот именно?

— Ты мне нравишься.

— Верю. Сейчас. А потом?

— Ты мне очень нравишься.

— А потом?

— Наташа, помоги мне…

— Да в чем помочь-то? В чем?

— Я не могу без тебя.

— Перестань, Багин. Прекрасно можешь! Сколько лет мы знакомы, обходился ведь как-то.

— Нет. Не обходился. Просто боялся тебя.

— Ну вот вам! Только что был пионер-партизан, а теперь какой-то дезертир.

Андрей встал.

— Поиздевалась, да? Довольна, да?! Радуйся! Молодец! Крепкая девочка! Как отшила! Как высмеяла! Как ловко! И как просто! Не дай тебе Бог, Денисова, чтобы и с тобой так же обошлись, когда ты будешь в моем положении! Не дай тебе Бог!

— Бога нет, Багин! — ответила Наташа с улыбкой. В эту минуту она сама себе была противна.

Андрей взял свою сумку и, не оглядываясь, быстро пошел прочь.

Эта улыбка, с которой Наташа произнесла свою последнюю фразу, так и осталась на ее лице. Уже ненужная, неуместная, прилипшая. Но Наташа не замечала ее. Какая-то каша была сейчас в ее голове. Ей одновременно хотелось и расплакаться, и рассмеяться. Все-все, о чем они вчера толковали с матерью, пошло насмарку. Какой-то дурацкий бес не позволил ей просто поговорить с Андреем нормально. Он дергал ее за язык и делал из нее такую дешевую кокетку, такую мелкую дурочку. Ведь она же видела, Андрей искренен, искренен до конца, до самого донышка. Зачем же она? Плакать хотелось!

Но вместе с тем ей было весело. И трудно было признаться себе почему. А признаться надо было — она ждала, она хотела, она мечтала об этом признании. Кажется, всю жизнь мечтала. Хотя еще год, месяц, неделю назад она бы просто рассмеялась в лицо тому, кто ей сказал бы, что она мечтает «дружить» с Багиным. А теперь ей это казалось вечным. Это вот и было весело. Но и страшно одновременно.

ЗАПРЕТ

Как потом все завертелось, Наташа уже даже не очень и помнит. Кажется, с того «голубого огонька», который устроил Вадик по случаю ноябрьских праздников.

Андрей пригласил ее танцевать. И она пошла, а потом они до ночи провожали друг друга домой.

Сначала говорил Андрей. Он рассказывал о странах, в которых побывал, о людях, которые были гостями в их доме, очень смешно рассказывал о гордости города штангисте — чемпионе мира.

Этот штангист был простой парень, а вот жена у него оказалась еще та акула. Она науськала знаменитого мужа, и он потребовал построить ему дом с тремя бассейнами для тренировки. Город поднатужился и построил. Тогда жена решила, что ее муж плохо питается. Теперь город отдавал чемпиону всю черную и красную икру, которая ему перепадала. Неловко чемпиону мира ездить на «жигуленке», тем более что с его огромными габаритами туда трудно было помещаться. Город заказал чемпиону специальную машину. Жене захотелось почета для мужа — и чемпиона сделали почетным гражданином города. Открыли детскую спортивную школу его имени. Он одновременно находился на трех спортивных сборах, при этом сидел дома. Наконец жена решила, что мужу пора становиться членом горкома партии. Город и на это пошел бы, но, как назло, чемпион вдруг очень плохо выступил на каком-то турнире. И из Москвы поступила команда — не очень-то потакать.

И тогда наш чемпион пришел к вечному огню возле парка Победы и торжественно сжег ленту почетного гражданина, сказав при этом, что город недостоин настоящего спортсмена. И уехал в другой город, не забыв при этом продать особняк какому-то торговцу.

Рассказывал Андрей и про художников и писателей, про артистов и музыкантов, которые бывали у них дома запросто. Но эти рассказы не были хвастовством. Наоборот, Андрей как бы стеснялся того, что он — никто. Просто папенькин сыночек. Оказалось, что он много читает. Даже таких писателей, которых читать запрещено. Отец позволял ему. И вообще, об отце он говорил только самое доброе.

А потом рассказывала Наташа. О матери, тоже об отце; они, кстати, были очень хорошо знакомы с Багиным-старшим, вместе когда-то воевали.

А потом Андрей стал говорить о себе и о Наташе. Это были какие-то удивительные слова, они ложились прямо на сердце. Наташка чувствовала их искренность. И тогда она рассказала Андрею о себе.

— Знаешь, я так долго отталкивала от себя эту правду. А после того, что увидела на острове, просто возненавидела тебя! На каникулах я каждый вечер засыпала с мыслью о том, что, к счастью, не видела тебя сегодня. Как же я тебя ненавидела!

— Я ужасно виноват перед тобой…

— Да, я знаю, но мне теперь как-то все равно. Это было испытание для нас.

— Да, наверное, испытание, которое я не выдержал. Но у меня есть и оправдание. Я хоть попытался выкарабкаться.

— Если бы не отец…

— Да и без отца я бы…

— Давай больше не будем об этом говорить никогда.

— Я страшно виноват перед тобой.

— Ну и все, забудем. Я, если хочешь, тебя простила.

— Правда? Простила?

— Ну да, да…

— И теперь мы сможем дружить?

— Дружить? Сможем. Конечно. Я ведь тоже этого хочу.

Потом, вспоминая этот их первый вечер, Наташка весело корила себя за такую безоглядную откровенность и податливость. Но иначе она не могла. Если бы она по-прежнему играла роль строгого судьи, которому еще надо многое доказать, она бы перестала себя уважать. Нет, на искренность она должна была отвечать искренностью. И это было так здорово.

Теперь они встречались с Андреем каждый день. Он бывал у нее дома. Она у него. Познакомилась с Багиным-старшим. Иван Степанович, которого знал весь город, косточки которого перемывали на каждом углу, в каждой очереди, оказался вовсе не монстром, а уставшим грустным человеком с открытым и добрым лицом. Он рассказывал смешные анекдоты про Василия Ивановича, расспрашивал о школе и молодежной музыке. Однажды повез их на зимнюю рыбалку, но, поселив в уютном домике с камином, сам уехал по каким-то срочным делам.

В этом домике было здорово. Телефон, телевизор, сауна, бильярдный стол. Наташка, оказывается, отлично играла в бильярд.

И так пролетела осень, зима, началась весна, очень ранняя в том году. А там и выпускные экзамены.

Наташку в городе теперь окрестили принцессой, имея в виду, что она скоро станет женой принца, сына местного царя. И Наташе это даже нравилось. Ничего обидного в этом не было. Они с Андреем действительно решили пожениться сразу же, как только поступят в институт.

А поступать они решили в Московский государственный институт международных отношений.

Мама отговаривала Наташу. Дескать, в этот институт девочек не принимают. Да и учиться там будет трудно, не стоит. Лучше в МГУ. То, что Наташа будет учиться в Москве, — не обсуждалось. Это было решено раз и навсегда. Она точно выходила на золотую медаль, и это тоже было уже известно. Но вот по поводу института мама с Наташей никак не могла согласиться.

Впрочем, это казалось самим Наташе и Андрею еще таким далеким. Надо было ведь сначала сдать экзамены в школе.

И хотя Наташа была уверена в своих знаниях, она стала усиленно штудировать учебники, пособия, задачники и много другой литературы, которая на экзаменах в школе и не пригодится, а вот в институт будет в самый раз. Андрей занимался вместе с Наташей. Они с утра уходили в маленький сад возле Наташиного дома, расстилали одеяло и, греясь на солнышке, читали, задавали друг другу вопросы, спорили и запоминали.

Андрей предлагал готовиться у них дома, там условия были куда лучше, но Наташе почему-то не хотелось, она чувствовала себя у Багиных скованно.

Их отношения перешли в спокойное русло. Они были рады видеть друг друга, и им грустно было расставаться. Андрей дарил Наташе кучу всяких безделушек, пока она не сказала, что больше не будет принимать подарков. Она и так ему всегда рада, а подарками он словно бы ее покупает. Андрей немного с ней поспорил, но подарков больше не носил.

Одно странно было в их отношениях на взгляд постороннего: молодые и красивые парень и девушка не позволяли себе не то что целоваться — даже держаться за руку. Андрей робел, а Наташа и мысли такой не допускала. Она была в этом отношении совершенно несовременная девушка. Очевидно, так ее воспитали мать с отцом и хорошая литература. Кроме того, между ними стояли Сильва и остров. Андрей понимал это особенно остро.

Первый экзамен оба сдали на «отлично», и у них появился свободный день. Андрей предложил все-таки пойти к нему домой, отец очень хотел видеть Наташу.

Наташа быстренько переоделась, ведь в школу она ходила только в форме.

Было уже совсем жарко, и Наташа надела легкое простенькое платье и те самые югославские босоножки. Ей этот визит казался очень важным. Андрей сказал, что отец специально ждет их. Значит, будет разговор серьезный.

По дороге они нигде не задерживались. Андрей был слегка напряжен. Он тоже чувствовал какую-то ответственность момента.

А когда уже подходили к дому, Андрей сказал:

— Знаешь, я волнуюсь что-то.

— Я тоже, — призналась Наташа.

Андрей открыл дверь своим ключом, кивнул охраннику, который дремал в прихожей, и повел Наташу на второй этаж, туда, где был кабинет отца.

Перед дверью они остановились, чтобы перевести дух.

— Ну, стучи, — сказала Наташа, глубоко вздохнув.

Андрей улыбнулся и постучал…

Никто не ответил. Андрей постучал еще раз и тихонько приоткрыл дверь.

Кабинет был пуст.

Андрей рассмеялся.

— Он, наверно, в саду.

Но когда они спускались, охранник, зевнув, сказал:

— Товарищ Багин уехали. Просили вас позвонить ему, как только вернетесь.

Так бывает, когда готовишься к чему-то серьезному, а это не случается, потом на душе как-то муторно. У Наташи сразу испортилось настроение.

— Ну чего ты? Его и по ночам вызывают. Сейчас я ему позвоню.

Андрей усадил Наташу в кресло, а сам набрал номер.

— Мне Багина Ивана Степановича… Это сын… Хорошо, я подожду… Алло, пап, мы пришли, а тебя нет. Нехорошо… Да, Наташа здесь. У тебя что-то случилось? Когда будешь?..

А потом Андрей молчал и только слушал.

Наташа взяла со стола «Огонек» и стала его перелистывать. Она редко читала этот журнал, он был очень уж скучным.

Андрей все еще слушал. И Наташа вдруг заметила в его лице какие-то непонятные перемены. Оно стало напряженным и каким-то чужим. На Наташу Андрей не смотрел, специально отводил глаза. И она поняла вдруг, что речь идет о ней. И поняла, что эта речь какая-то ужасно неприятная.

— Я все понял… Да, я все понял… Мы еще поговорим… Нет, это я сам решу… Нет. Это я буду решать сам. Пока.

Андрей положил трубку и сказал бодренько:

— Ну-с, так!.. Пойдем погуляем?

— А мы не будем ждать отца?

— Нет. Он… он очень занят… Он поздно вернется. Пойдем.

— Что-то случилось?

— У отца? А! Да, там… Ерунда, в общем… Ну, пошли?

— Вы говорили с отцом обо мне? — тихо спросила Наташа.

— О тебе? Нет, что ты? Так, ерунда. Ну, пойдем?

— Куда?

— Да просто…

— Ты мне хотел показать свой фильм о Кубе, — напомнила Наташа.

— Он… еще не совсем готов. Пошли?

Наташа поднялась.

— Андрей, что-то случилось, но ты не хочешь мне говорить. Почему?

— Да не случилось ничего страшного. Ничего вообще не случилось.

— Тогда давай дождемся твоего отца. Я уже настроилась…

— Ну я же говорю, он вернется поздно… Он не сможет… Да! Случилось! — вдруг закричал Андрей. — Только все это не имеет никакого значения. Это я буду решать!

— Что решать? Андрей, ради Бога! Что?

— Наташа, какая-то ерунда. Что я, в конце концов, мальчишка ему, что ли?! Мне уже надоело!

— Сядь и расскажи толком.

— Нет, мы должны уйти, я не могу здесь оставаться.

— Хорошо. Пошли.

Их уход из дома был скорее похож на бегство. Андрей так торопился, по улице почти бежал, все время оглядываясь, до тех пор, пока их особняк не скрылся из виду.

— У отца неприятности? Что-то с тобой связано?

— Наташа, ты будешь смеяться, но мой драгоценный папаша… Нет, это даже не смешно! Он запретил мне встречаться с тобой!

Наташа даже остановилась.

— Со мной?! Почему?! Я не понимаю, — сказала она, запинаясь.

— Думаешь, я понимаю? Он говорит — есть веские причины. А какие — не скажет.

— Но ты бы спросил.

— Он сказал — и не спрашивай.

— Подожди. У меня мать не торговка, не бухгалтер, не завхоз. Она известная учительница. Я…

Наташа вдруг замолчала. Губы у нее дрогнули, а глаза наполнились слезами.

— Да что я оправдываюсь? Что я навязываюсь?! Это мерзко! Твой отец!.. Это стыдно!

Она повернулась и побежала.

— Наташа! Постой! Ну куда ты?! — догнал ее Андрей.

— Катись к своему папочке, пусть он сам выберет тебе девушку! На него не угодишь!

— Да он не будет решать за меня! Я ему так и сказал! Ты же слышала. Я тебя не оставлю! Я плевать хотел на его запреты! Я уже не мальчик? Послушай, поверь мне, я даже не хотел тебе говорить! Ты меня заставила. Я на эти запреты — тьфу! Я не буду жить без тебя! Слышишь? Я же люблю тебя, Наташка!

И она вдруг сама прижалась к его груди, обняла крепко-крепко.

— Не бросай меня, Багин, слышишь, не бросай, потому что и я люблю тебя!

До поздней ночи они бродили по улицам, мучительно ища причину отцовского запрета. Ничего не понимали. Потом они бросали мучиться догадками и целовались, потом снова говорили.

Андрей обещал прийти утром, как обычно. Они снова поцеловались, и он побежал домой.

Но утром Андрей не пришел. Не пришел и на следующий день. До самого экзамена Наташа его не видела.

Что она пережила за эти дни! Она сотню раз мысленно прощалась с ним навсегда. Но тут же снова встречалась, чтобы сказать ему, какой он слабый, безвольный, униженный. Потом снова прощалась и даже старалась забыть. Это превратилось в какую-то навязчивую идею — забыть, срочно забыть о нем!

Потом она позвонила. Спрятала подальше свою гордость и позвонила. Специально выбрала автомат в безлюдном месте, чтобы никто не мешал говорить.

К телефону долго никто не подходил, потом ответил совсем чужой голос, наверно, охранника:

— Кто спрашивает? Андрея дома нет. Когда будет, неизвестно.

Мать видела, что творится с дочерью, и не знала, что ей посоветовать. На все вопросы Наташа отвечала одинаково:

— Ничего не произошло. Все нормально.

— А почему Андрей не приходит?

— Занят. У него дела.

— Вы поссорились?

— Нет. Все нормально.

Она не могла готовиться, часами смотрела на одну страницу и не понимала, что написано. Она засыпала под утро, вернее, не засыпала, а забывалась каким-то тяжелым мороком.

Она много раз за эти дни спрашивала себя — зачем, почему? Ну не было в ее жизни этого мальчика, жила же как-то. Надо было ей тогда отшить его раз и навсегда. Если бы знать…

А потом наступил день накануне экзамена. Теперь Наташа уже ни о чем не думала, она просто ждала, когда наступит завтра. Она увидит Андрея, она просто посмотрит ему в глаза, и ей все станет ясно. А когда все ясно, с этим можно справиться.

День был пасмурный, дождливый, скучный. Наташа сидела в своей комнате и читала учебник. Теперь она уже хоть что-то понимала из написанного. Как-то успокоилось ее сердце. Мать не тревожила ее, понимая, что с Наташей сейчас лучше не говорить — дочь со всем справится сама.

А после обеда в дверь вдруг постучали.

— Я открою! — крикнула мать Наташе, но та, конечно, все равно выглянула из своей комнаты.

На пороге их дома стоял какой-то незнакомый человек.

— Здравствуйте, — сказал он. — Денисова Наталья здесь проживает?

— Да, это моя дочь, — сказала мать слегка встревоженно.

— Это я, — сказала Наташа.

— Вы должны проехать со мной, — сказал человек.

— Куда? Вы кто? — спросила мать еще тревожнее.

— Я по поручению товарища Багина. Я водитель. Товарищ Багин просил вас приехать сейчас к нему.

— Хорошо, — сказала Наташа. — Я сейчас. Только переоденусь.

— Мне поехать с тобой, Наталья? — спросила мать.

— Нет-нет, я сама.

Водитель привез ее в горком партии, провел через посты и оставил в приемной, где секретарша усадила Наташу в кресло, а сама зашла в кабинет.

— Товарищ Багин вас ждет, — сказала она Наташе через минуту, раскрыв дверь кабинета.

Наташа почему-то совсем не волновалась. Почему-то ей было даже немного весело. Вся эта чиновная церемония рассмешила ее.

Багин вышел из-за стола, он улыбался и протягивал Наташе руку:

— Ну, здравствуй, гордость города! Садись. Будем толковать с тобой. Чай? Кофе?

— Спасибо.

— Спасибо, да или спасибо, нет? — улыбнулся Багин.

— Спасибо, нет.

— Как знаешь. Горкомовский чай вообще-то славится. С лимончиком, с пряником, а, не соблазнишься?

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда давай к делу. Я тоже люблю сразу быка за рога. Бык в данном случае — это я. Так вот, Наташа, только с тобой я могу поговорить откровенно, только у тебя могу просить помощи. Я знал твоего отца, больше чем знал. Война, понимаешь, делает людей братьями. Я знаю твою мать. Прекрасный педагог, удивительная женщина. Я немного знаю тебя. Думаю, мы сговоримся. Сговоримся, а? — весело подмигнул он.

Наташа пожала плечами.

— Сговоримся, — сам ответил Багин. — Речь, как ты догадываешься, об Андрее. Парень он славный, добрый, мягкий. Да что я тебе рассказываю — ты знаешь. Правда, растет без матери, а у меня времени на его воспитание маловато. Но не в этом дело, хотя и в этом тоже. Словом, так. Ты мне очень нравишься. Лучшей пары для своего сына я бы и желать не смел. Не знаю, что уж он тебе там про меня нарассказал, но вся правда в том, что я теперь действительно против ваших отношений. Никаких загадок здесь нет. Просто парень должен выполнять свои обязанности до конца. А у него такие обязанности, как оказалось, есть. И связаны они, увы, не с тобой. Да, я понимаю, он там увлекся, повел себя легкомысленно, понимаю, что у вас, наверное, все намного серьезнее. Но мужчина должен отвечать за свои поступки.

— Какие поступки? — спросила Наташа, хотя уже догадывалась, о чем вдет речь.

— Ты же знаешь, что он встречался с вашей одноклассницей, Сильвой Беридзе. Более того, у них была интимная связь.

— Да, я знаю. Но они расстались. И вы сами…

— Да, я сам был против. Сильва ему не пара, я и до сих пор так думаю. Но все дело в том, что она беременна от Андрея. А это, согласись, в корне меняет дело.

Наташа опустила голову. Ей хотелось сейчас же встать и уйти. Теперь все стало на свои места. Больше не о чем было говорить. И, как знать, если бы она действительно ушла, все в ее жизни сложилось бы иначе. Но она почему-то сидела, уставившись в пол, и только качала головой.

— Он, конечно, мучается. Он к тебе ведь прекрасно относится. Но и сам постепенно начинает понимать, что я прав. Пойми и ты меня. Я ведь не враг ни тебе, ни ему. Но я сам отец и считаю, что, если он бросит Сильву, это будет нечестно.

— А что я должна сделать?

— Просто немного помочь ему. Этот разговор останется между нами. Завтра вы с ним увидитесь. Ты просто скажи ему, что больше не хочешь с ним встречаться… Ну что там еще говорят в таких случаях? Помоги и ему и мне. Я очень тебя прошу. Хотя понимаю, что это совсем непросто.

Может быть, уйди Наташа вот сейчас, все было бы по-другому, но у нее просто не было сил подняться. И тогда Багин сказал:

— Это совсем непросто… И я понимаю это прекрасно. Готов даже компенсировать твои душевные затраты в разумных пределах.

Наташа так посмотрела на Багина, что тот, смешавшись, суетливо проговорил:

— Ну, скажем, тысяч пять тебя устроит? Можно купить машину.

— Я подумаю, — сказала Наташа вдруг спокойным и даже немного насмешливым голосом. — Это очень заманчивое предложение.

Она встала.

— Так мы договорились? Я могу на тебя рассчитывать?

— Я подумаю, — повторила Наташа. — До свидания.

Вот теперь все действительно было ясно. Хотя загадок снова было полно.

Впрочем, Наташа решила сначала проверить свои догадки и, найдя в сумочке двушку, из автомата позвонила Сильве.

— Привет, — сказала она. — Как готовишься?

— Нормально, — пробурчала Сильва. Она, конечно, не очень-то рада была Наташе, но любопытство взяло верх. — Слушаю тебя.

— Я чего звоню. Мы расстаемся с Андреем. Я считаю, что он должен вернуться к тебе. Это уже решено, мы с ним все обговорили. Только у меня одно условие. Пригласишь меня на крестины.

Минуту на том конце провода молчали.

— Вы правда расстались? — наконец осторожно спросила Сильва.

— Позвони ему, если не веришь, — напропалую врала Наташа. — Так ты позовешь? Когда, кстати, должен родиться ребеночек? По тебе же ничего не видно. — Наташа говорила как можно беззаботнее. Она словно чувствовала, как Сильва мучается.

— Да нет никакого ребеночка, Наташка, — наконец выдавила из себя Сильва. — Только ты — никому, ладно? Мой отец вдруг начал мне внушать, что я беременна. Глупость какая-то. Слово с меня взял, что я так всем и буду говорить.

— Надо слушаться отца, Сильва, — торжествующе произнесла Наташа. — А по поводу Андрея я пошутила. Мы с ним скоро поженимся.

На следующий день она увидела Андрея. Он был осунувшийся, бледный. Наверное, она выглядела не лучше. Они не успели поговорить до экзамена, но зато уж после…

— Я сбегу из дома! — кричал Андрей. — Это подлость с его стороны. Знаешь, я ведь и сам поверил.

— И я поверила! Если бы он не начал про деньги… Это был уже перебор! Ему не надо было про деньги.

— Все, решено. После экзаменов сразу едем в Москву. Только, знаешь, давай не будем это время встречаться. Я боюсь, мой папаша может еще что-нибудь учудить. Он же все эти дни не выпускал меня из дому. Охраннику приказал, представляешь?

— Противно это… Но с волками жить…

— Отец не волк… Он просто…

— Да что же я ему так не глянулась?

— Ох, не знаю. Да и знать не хочу!

Наташа обо всем рассказала матери, и та вдруг встала на их сторону.

— Езжайте в Москву, поступайте. А Багин, пройдет время, одумается. Родителям вообще трудно привыкнуть, когда дети покидают родное гнездо.

Они сдали экзамены. Прошел выпускной бал. Наташа, как и ожидалось, получила золотую медаль.

На следующее утро кто-то постучал в дверь.

— Кто это может быть? — спросила мать. У Наташи екнуло сердце. Она боялась новых каверз со стороны Багина-старшего.

Мать открыла, на пороге стоял мужчина. Наташа потом даже не смогла бы вспомнить его лица, настолько оно было невыразительным.

— Здравствуйте, — бесцветным голосом сказал мужчина. — Денисовы здесь живут?

— Да. А вы от товарища Багина? — спросила мать, зная, каких гостей можно ждать.

— Багина? — переспросил мужчина. — Нет-нет, я не от Багина. Я из горстройуправления. Мы просто предупреждаем всех жильцов, что на этой улице будут сноситься деревянные дома и жильцы будут расселяться. А это ваша дочь? — кивнул мужчина на Наташу.

— Да.

— Значит, вас двое? Квартира, стало быть, вам нужна однокомнатная.

— Наверное. А что строить здесь будут? — спросила мать.

— Ну что ж, приятно было познакомиться, — не ответил на вопрос мужчина, попрощался и ушел.

— И чего приходил? — сказала мать. — В жэке все списки есть.

Наташа пожала плечами. Тревога была напрасной — этот человек был для нее не опасен.

А через неделю ребята сели на поезд и уехали в Москву.

Наташа вспомнила слова Вадика о том, как разлетятся они в разные стороны и даже вспоминать друг друга не будут. Это было грустно. Но это была — жизнь.

Наташе казалось, что эта грусть будет в их с Андреем жизни единственной.

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

— Мамочка! Мама! Алло! Ты слышишь меня?

Междугородний телефон-автомат безжалостно глотал одну пятнашку за другой.

В трубке трещало и шумело. Ну и хорошо: сквозь помехи мама не услышит, как Наташе плохо.

Услышав мамин голос, такой родной, такой ласковый, она будто бы вновь стала маленькой девочкой. Эх, если бы мама была рядом! Она бы прижала дочку к себе, успокаивая: «Наталья, не надо, не надо, все пройдет!»

И вдруг из телефонной трубки донеслось:

— Ну что ты, Наталья, не надо, не надо, все пройдет!

— Мамочка, все хорошо! — выкрикнула Наташа.

— Что случилось, дочка? — не поверила мать. — Двойку получила?

— Не-ет! Вся пятерки и одна четверка.

— Значит, поступила?

— Не-ет!

— Не понимаю… — растерянно сказала мать.

В автомате звякнуло: еще одна монетка провалилась.

Наташа поняла, что надо взять себя в руки, иначе она не успеет ничего выяснить.

— Я тоже ничего не понимаю! — сказала она. — Говорят, это из-за анкеты.

— Что из-за анкеты?

— Не приняли.

— Ты что, неправильно заполнила анкету? Так попроси чистый бланк и перепиши! Глупость какая-то.

— Да нет! Там вроде бы что-то не в порядке… как это… с биографией.

Мать долго молчала. Целых две монеты.

— Какая у тебя биография? — наконец сказала она. — Тебе же всего семнадцать, только школу окончила! Причем с золотой медалью. Натворить-то ты еще не успела ничего! Член ВЛКСМ, всегда на хорошем счету.

— Там вроде бы что-то с родственниками. Родственники не те.

Мама даже рассердилась:

— Какие еще родственники! Отец воевал. Я всю жизнь работаю учительницей. Я не министр, конечно. И не депутат Верховного Совета. Но профессии своей мне стыдиться нечего. Мы ведь с тобой одни на белом свете — больше у нас родных нет. А преступников или диссидентов в нашей семье никогда не было. И не будет!

В трубке пискнуло: предупреждение, что говорить осталось тридцать секунд.

— Ты пойди и скажи им: так и так! — горячилась мать. — Скажи: моя мама всегда учила детей только добру! Какие еще родственники? Пусть проверят, здесь какая-то ошибка!.. Этого не может…

Послышались короткие гудки. Разговор окончился. Больше пятнашек у Наташи не было.

Наивная мама! Она думает, что справедливость всегда торжествует.

Наташа по маминому совету пошла в отдел кадров МГИМО, чтобы выяснить ситуацию, но с ней там и разговаривать не стали.

Наверное, надо было собираться домой.

А Наташа представила себе, как знакомые начнут спрашивать маму:

— Как же так? Дочка учительницы — и провалилась? Разве вы не могли ее подготовить получше?

Вот мама входит в учительскую, и коллеги молча поворачиваются в ее сторону: кто сочувствующе, а кто и со злорадством. Маму любят далеко не все учителя, потому что ее слишком любят все ученики.

Нет, Наташа не должна возвращаться домой с позором.

И потом, как уехать, если Андрей останется в Москве? Неужели расстаться?

Нужно искать какой-то выход.

А что его искать, он же есть, и очень простой!

Еще мама говорила.

Сейчас июль. Надо просто забрать документы и отнести их в другой институт, в котором приемные экзамены в августе.

МГУ? Вот, пожалуй, то, что надо.

Высотное здание, Ленинские горы, Москва-река. Место, где Герцен и Огарев давали свою клятву. Там красиво.

Да, надо поступать в МГУ…

Это, конечно, не МГИМО, но все же…

Но какое разочарование!

Философский факультет, который выбрала Наташа, находился вовсе не в высотном здании университета, как она предполагала, а в расположенном возле проспекта Вернадского гуманитарном корпусе.

Корпус этот представлял собой огромную одиннадцатиэтажную серую прямоугольную коробку и выглядел весьма непривлекательно.

Зато дорога к нему была приятной.

Выйдешь из метро — и на тебя тут же пахнет садом. Будто пропитанная выхлопными газами столица осталась где-то позади, уступив место зеленой деревеньке…

По обе стороны проспекта в два ряда посажены яблони. Год выдался урожайным, и ветви были увешаны плодами, едва начавшими наливаться.

«Никогда не ешь зеленых яблок», — всегда строго выговаривала ей мама. Но Наташа обязательно каждый год нарушала этот запрет.

Что может быть вкуснее кислого-прекислого, твердого-претвердого крохотного яблочка! Откусишь чуточку, сморщишься от оскомины и наблюдаешь, как на месте укуса мякоть на глазах становится бурой, ржавой. Глотаешь понемножку, с трудом. Если удастся доесть до сердцевины, то семечки там беленькие, мягкие. Их тоже разжевываешь, у них свой, особый вкус.

И вот надо же — здесь, в Москве, где все только магазины, яблоки растут прямо посреди улицы!

Наташа поднялась на цыпочки и потянулась к нижней ветке, предвкушая удовольствие.

Вдруг откуда ни возьмись выскочила на нее огромная тетка в оранжевом рабочем жилете.

Она держала лопату. И не просто держала, а замахнулась на Наташу, точно собираясь рубануть.

— Много вас тут, умных таких! — завопила она. — Яблочек им на халяву! Ты их сажала?

— Нет, — Наташа отступила с газона на тротуар. — А вы сажали?

Тетка даже задохнулась от такой наглости:

— Я асфальт кладу! А ты мотай отсюда, соплюха!

— Извините, — сказала Наташа и пошла дальше вдоль стройной чугунной решетки, ограждавшей территорию университета.

За университетской оградой не было яблонь, зато росло много вишневых деревьев.

«Представляю, как тут красиво весной, когда все цветет, — подумала девушка. — Вот поступлю — погуляю тут, все осмотрю. Только бы поступить. Я должна поступить!»

С первого экзамена — сочинения — жарища стояла за тридцать.

Весь огромный поток абитуриентов впустили в большую лекционную аудиторию на первом этаже гуманитарного корпуса, где столы были расположены амфитеатром.

Наташа слегка замешкалась, и ей досталось место у окна, на самом солнцепеке. Окна без штор, духотища, дышать нечем, щека и ухо, кажется, сейчас расплавятся.

Однако темы оказались для Наташи несложными. Она писала о Гоголе — ее и мамы любимом писателе. Кроме того, как опытная учительница, мама предвидела, что во многих вузах среди тем сочинения будут гоголевские, ведь в этом году исполнилось 130 лет со дня смерти писателя.

Поэтому Наташа писала не только легко, но и с удовольствием.

Она словно бы воочию видела и разросшийся плюшкинский сад, и нелепую беседку Манилова с надписью «Храм уединенного размышления». Ей казалось, что она чувствует вкус балычков и пирогов с осетриной и груздями, которыми лакомятся гоголевские герои, и трясется на бричке по пыльному тракту вместе с Чичиковым.

Она позабыла и про жару, и про экзаменационные волнения, и про свою предыдущую неудачу в МГИМО. И будто бы в руке ее была не простая школьная шариковая ручка за тридцать пять копеек, а белоснежное гусиное перо. Это было настоящее вдохновение!

И оно принесло свои плоды.

Наташа сдала свою работу первой — другие абитуриенты еще трудились над черновиками, а она уже успела переписать все набело.

Проверяла тщательно: а вдруг где-то случайно пропущена какая-нибудь коварная запятая?

Когда она положила свое сочинение на стол, экзаменатор посмотрел на нее удивленно:

— Вы что, решили не дописывать? Не справились?

— Кажется, справилась, — ответила она. — Не знаю.

И пошла из аудитории, покачиваясь и уже плохо что-либо соображая.

На улице она жадно ловила ртом воздух.

Лишь теперь Наташа заметила, что лицо у нее пылает, а волосы на лбу слиплись от пота.

Она пошла по дорожке под деревья, в благодатную тень, откуда веяло прохладой.

Перед ней блеснула вода: тут были два бассейна, или искусственных пруда.

Вокруг, на травке, сидели и лежали парни и Девушки — спокойно, безмятежно, сонно. Тоненькая девушка в гимнастическом трико выделывала на берегу умопомрачительные сальто, и никто на нее не обращал внимания.

Наташе безумно захотелось окунуться в воду — и лучше бы с головой. Она оглянулась: нет, никто не купается. И она ограничилась тем, что сбросила босоножки и зашла в бассейн по колено. Умылась, смочила волосы и, не боясь помять или испачкать свое экзаменационное платье, уселась по-турецки прямо на землю. Ох, хорошо!

— Что, с экзамена? — раздался рядом насмешливый женский голос.

Наташа подняла глаза — и оторопела.

«Наверное, кинозвезда!» — подумала она.

Перед ней стояла стройная брюнетка с огромными ярко-зелеными глазами. На плече у незнакомки висела разноцветная спортивная сумка, явно иностранная, из которой торчала ручка теннисной ракетки. Она шла со стороны кортов — видимо, только что закончила играть. И тем не менее ее пышные волосы были в идеальном порядке.

— Ну, и что это мы такие очумелые? — дружелюбно улыбнулась красавица, присаживаясь рядом с Наташей. — Не сдала, что ли? Срезалась?

Наташа была удивлена и польщена ее вниманием:

— Нет, мы сочинение писали.

— А, тогда понятно. В большой аудитории, что ли? Значит, перегрелась. Летом там духовка. Зато зимой — морозильник. Ты на какой факультет идешь?

— На философский.

— О! — обрадовалась незнакомка. — Коллега!

— Вы там учитесь? — восхищенно спросила Наташа.

— В аспирантуре, — ответила красавица.

Со стороны теннисных кортов к ним приближались несколько парней с ракетками.

— Ирина! — позвали они. — Идешь?

— Сейчас, сейчас! Я тут новичков к культуре приобщаю. Это в перспективе наш человек.

Она достала из сумки пачку сигарет и зажигалку, протянула Наташе:

— Хочешь? Нервишки успокоятся.

Та испуганно отпрянула, вспомнила сигарету в кафе:

— Что вы, спасибо, я не курю.

Ирина рассмеялась:

— Молодец. Правильно делаешь. Я тоже собираюсь бросать. Только никак не дождусь лунного затмения.

— Почему затмения? — не поняла Наташа.

— А как же! В затмение можно легко избавиться от дурных привычек и вообще всяких пороков. Только перед этим надо три дня поститься.

— Вы что, верующая? — спросила Наташа.

Ирина звонко рассмеялась:

— Ну, девочка, ты совсем не в курсе! Разве верующую возьмут в аспирантуру? Тем более на философском факультете. У нас же сплошной материализм.

Ирина глядела на нее со снисходительной жалостью, как на больную:

— Ну, и что это мы такие запуганные? Отличницей небось в школе была?

— Да.

— Будь готов — всегда готов? Служу Советскому Союзу?

Наташа промолчала, чувствуя издевку.

Аспирантка примирительно похлопала ее по плечу:

— Ладно, ладно, не обижайся. Такая уж я стерва. Прости.

Она вынула изящный блокнотик в кожаной обложке, вырвала оттуда листок и нацарапала на нем несколько цифр:

— Вот мой телефон. Тебя как зовут-то?

— Наталья.

— Натали! Красивое имя. Слушай меня, Натали. Будут неприятности во время экзаменов — звони мне, не стесняйся. Посодействую. У меня тут есть… кое-какие связи. Не будет неприятностей — все равно звони. Я тебе покажу в Москве много интересного. Познакомлю с нашими компаниями. Ты ведь откуда-то из глубинки?

— А что, это очень заметно? — уязвленно спросила Наташа, но листок, однако, приняла с благодарностью.

— Ничего, поступишь — окультуришься, — утешила ее Ирина. — Гарантирую: будешь иметь успех. Приодеть только тебя чуть-чуть, а то у тебя прикид, как на полотнах передвижников. Мужчины любят модных девочек.

— С мужчинами я не могу, — покраснела Наташа. — У меня уже есть.

— Ты замужем, что ли?

— Н-нет. Но мы…

— А, понятно, понятно. Любовь до гроба, да? Ох, прости, прости, ты опять обижаешься. Тогда мужчинки отменяются, а насчет всего остального — звони, не стесняйся. Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда чао! И береги свою любовь до гроба.

Ирина легко поднялась и мягкой походкой направилась к группе парней, терпеливо ожидавших, когда она освободится. Видно было, что они готовы были бы ждать ее хоть час, хоть день, хоть месяц.

И неудивительно, ведь таких женщин — одна на миллион.

Когда компания скрылась за деревьями, Наташа опустила взгляд на свое платье.

Еще сегодня утром это платье казалось нарядным и было любимым, а теперь вызывало лишь отвращение. Как на полотнах передвижников, надо же! На ум пришла картина «Бурлаки на Волге». Вот-вот. Лохмотья. Старье.

А как хочется встречать повсюду, как эта ослепительная Ирина, восхищенные взгляды!

Ничего. Зато у нее, Наташи, есть Андрей. И он принадлежит ей одной.

Обращаться к Ирине за содействием не понадобилось.

За сочинение Наташа получила «отлично», и на этот раз ее золотая медаль сработала: остальные экзамены сдавать не пришлось, зачислили сразу.

Никаких претензий к злополучной анкете тоже не возникло. Видимо, в МГИМО тогда просто ошиблись, а потом не захотели устраивать лишнюю возню с проверками и перепроверками. А может, такой уж там институт «блатной» и поступить туда могут только «позвоночные» — то есть по звонкам «сверху». Остальным просто отказывают под каким-нибудь предлогом.

Ну и что ж, пускай.

Наташа уговаривала себя: «Университет ничуть не хуже, чем МГИМО. Не хуже. Не хуже. А даже лучше».

Поначалу эти самовнушения действовали плохо. Она все равно чувствовала себя уязвленной, несправедливо обиженной.

Даже новенький студенческий билет в хрустящей синенькой корочке не доставил ей радости. Хорошо хоть фотография на нем была приличная, не слишком унылая. Ведь они с Андреем ходили фотографироваться перед экзаменами в МГИМО, когда Наташа была полна надежд и уверенности в себе.

Во время зачисления, когда председатель приемной комиссии пожал ей руку и объявил: «Поздравляю вас, Денисова! Теперь вы студентка университета!» — она в ответ не смогла даже улыбнуться.

Оттого, что удача пришла к ней не сразу, она ощущала себя как бы студенткой второго сорта, не совсем настоящей.

Ей постоянно вспоминался тот солидный человек в хорошо сшитом костюме, который подходил к ней в коридоре МГИМО, предлагая помощь. Ничего у нее не вышло. С мечтой пришлось проститься.

Но что теперь делать! И она упрямо и методично повторяла про себя, а иногда и вслух: «Университет лучше, лучше, лучше!» И сама себе не верила.

Однако время шло, и Наташа начинала постепенно оттаивать.

Первый толчок к этому произошел еще до начала занятий.

На последние дни августа было объявлено общефакультетское собрание. А так как места для студентов всех курсов не хватило бы и в самой большой аудитории, то сбор назначен был в спортивном зале.

После зачисления Наташа прогулялась немного вокруг гуманитарного корпуса и увидела одноэтажное прямоугольное здание с плоской крышей.

Подойдя к нему, она едва не вскрикнула.

Прямо перед ней из-за угла здания, точно в ужасном сне, вдруг возникла шеренга бегущих негров-великанов. Негры были по пояс голые, в разноцветных трусах и громко пыхтели.

Это тренировались члены университетской баскетбольной сборной, в которой, как она узнала позже, было много африканцев и латиноамериканцев.

Наташа решила, что здание, вокруг которого бегают негры, и есть спортзал.

И в день факультетского собрания направилась прямиком туда.

Распахнула дверь и опешила.

Вместо ректора, декана и прочего университетского начальства ее встретила рыжая лошадь! Она подошла к Наташе и доверчиво положила морду ей на плечо.

Девушка боялась пошевелиться — не от страха, а от восторга. Лошадь шевелила толстыми губами и, казалось, что-то шептала. Делилась с Наташей своими секретами.

— Матильда! — позвал парень в жокейской кепочке. — Иди сюда, родная!

Но Матильда не хотела покидать Наташу.

Парень подошел ближе.

— Вы ей понравились, — сказал он. — Матильда разбирается в людях. Вы — хороший человек.

— Спасибо, — растерянно ответила Наташа не то ему, не то лошади.

— Записывайтесь. Станете нашей первой ученицей. Мы конноспортивную школу открываем.

— Мне надо на собрание. В спортзал. Это сюда?

Парень рассмеялся:

— Нет, это не спортзал, это называется манеж. Спортзалы во-он там!

— Спасибо, извините.

— Придете заниматься-то?

— Обязательно! — воскликнула Наташа и побежала в указанном направлении.

«А ведь, пожалуй, МГУ и в самом деле лучше!» — подумала она — впервые искренне.

А потом начались занятия, и для нее стало окончательно ясно, что ничего на свете лучше университета быть не может.

Конноспортивную школу, правда, так и не открыли, лошади вскоре куда-то бесследно исчезли из манежа, и никто о них больше не вспоминал.

Но теперь уж ей нравилось тут все. И напряженная сосредоточенность лекций, и шумное многолюдье перерывов. И буфет, в котором долго-долго стоишь в очереди и наконец-то, как награду за терпение, получаешь крошечную порцию салата из капусты и стакан сладкого чая. И разговоры! Разговоры обо всем! Вольные, умные, честные! Веселые разговоры о будущем! Студенческие беседы!

Наташа полюбила даже сам гуманитарный корпус, который вначале показался ей таким безликим. Теперь это было уже не просто строение, а источник, из которого можно было черпать разные удивительные сведения о мире древнем и мире настоящем. И строить разные концепции о мире грядущем.

Университет превратился для нее в «альма матер» — в полном смысле этих древних латинских слов.

Да это же просто удача, что ее не приняли в МГИМО!

Настроение омрачалось лишь одним: они с Андреем жили в разных общежитиях.

— Татка, Татка, ну иди же скорей!

Андрей с силой притянул ее к себе и начал жадно целовать, подталкивая к дивану.

— Подожди, Андрюша, подожди. Я не могу вот так… сразу. Ты бы хоть сказал мне сначала что-нибудь…

— Ну что, что сказал?

— Что-нибудь ласковое!

— Вот я и говорю — иди ко мне!

Чувствуя, что она медлит, Андрей подхватил ее на руки и сам уложил.

— Глупенькая, — торопливо зашептал Андрей, украдкой глянув на часы. — У нас времени мало. Скоро вернется чилиец.

Наташа испуганно оттолкнула его, опустила ноги на пол:

— Скоро — это когда?

И она тоже посмотрела на часы.

— Боже мой! — Она суетливо засобиралась, поправляя на себе одежду. — Я же не успею до одиннадцати добраться к себе в общагу! Меня ведь на вахте не пропустят!

Андрей в сердцах так пнул этажерку с книгами, что она рухнула и учебники рассыпались по полу:

— Я не могу так больше, не могу, не могу!

— Я тоже, — тихо сказала Наташа и выскользнула из комнаты, не попросив проводить ее.

Андрей ничком бросился на диван и застонал.

Надо было что-то предпринимать. Это невыносимо — жить в разных общежитиях. Порядки драконовские. Заходит кто-то посторонний — обязан оставить на вахте документ и сообщить, в какую комнату идет. Гости — только до одиннадцати. А в одиннадцать входную дверь вообще запирают — ни войти, ни выйти.

Что делать?

Снять квартиру? На это двух стипендий не хватит. Отец, как назло, не шлет ни копейки.

Хоть в дворники иди.

А что? Это идея. Дворникам, говорят, предоставляют жилье. И одновременно это — заработок.

Но ведь какой позор! Однокурсники просто засмеют. Где им понять: ведь многих из них на занятия и с занятий возят на родительских черных «Волгах», а то и «Чайках».

Андрей вспомнил, как отец частенько повторял одну и ту же фразу — назойливо и нравоучительно:

— Учись хорошо, сынок, а то дворником станешь!

«Ну и стану, папочка, а что! И в твоей помощи я не нуждаюсь! И буду любить кого захочу! И женюсь на ком захочу!»

— Наташа! — произнес он вслух. — Татка!

Ради Наташи он готов на все. В дворники — так в дворники. А от однокурсников это можно и скрыть…

ДОМОВОЙ

— Ну и что вы, детки, делать думаете? Пахать или так, для вентиляции веником махать?

Наташа и Андрей переглянулись.

Человек, сидевший перед ними, был похож не на домоуправа, а скорее на домового. Особенно почему-то бросались в глаза его уши: большие, мясистые, красные, и из каждого торчит клок седых волос. Прическа — не то дореволюционная, не то молодежная, длинные пряди забраны за уши — наверное, чтоб не скрывать от чужих взоров столь уникальные «локаторы». Бороду, видно, пытались аккуратно подстричь, и все равно она торчала клочьями, причем разноцветными: кусок белый, кусок черный, кусок рыжий. Сказочный персонаж, да и только!

Однако помещение жэка было вполне приличное, чистенькое, с новеньким полированным письменным столом и мягкими стульями и вовсе не напоминало логово нечистой силы.

На задней стене, как положено, красовался большой портрет Брежнева в золоченой раме.

А прямо под портретом был прикреплен лист бумаги с крупной, старательно выведенной надписью: «Иван Лукич Козлец. Начальник».

Само собой понятно, надпись относилась не к портрету, а к человеку, сидевшему за столом.

Иван Лукич пристально, не моргая, испытующе глядел на посетителей.

Наташе стало как-то не по себе: в его взгляде было что-то гипнотизирующее, а что именно — она не могла понять. Наконец до нее дошло: ресницы у домоуправа тоже были разноцветные, на одном глазу — черные, на другом — рыжие.

Наконец Иван Лукич моргнул, и ребята вздрогнули: им почудилось, что веки «домового» громко хлопнули, сомкнувшись. Но нет, конечно же нет, это просто в коридоре кто-то захлопнул дверь.

— Ну так как? — напомнил домоуправ. — Пахать или махать?

— Пахать, — хором выпалили Наташа и Андрей.

— Ладно, беру с испытательным сроком, — важно сказал Иван Лукич и почесал узловатым пальцем в ухе. — Дворники — профессия наиглавнейшая. От дворников, можно сказать, зависит все здравоохранение Союза Советских Социалистических Республик!

Наташа из вежливости спросила:

— Почему?

И тут же пожалела о своем вопросе. Потому что домоуправ торжественно налил себе водички из графина в стакан, глотнул и прокашлялся, явно собираясь держать долгую и продуманную официальную речь.

Он даже приподнялся со стула и оперся о поверхность стола, как о трибуну. Сейчас он напоминал докладчика на какой-нибудь партийной конференции, только вместо темного костюма с галстуком — вышитая косоворотка из пожелтевшего льна, подпоясанная кожаным ремешком. Да еще микрофона не хватало.

— Я не кто-нибудь, я Козлец! — он стукнул себя кулаком в грудь. — Я профессию дворника как свою башку знаю! Гигиена — раз! Сохранность костной системы — два!

Иван Лукич выждал минуточку — не последуют ли после этой тирады бурные аплодисменты. Их не последовало: слушатели были в полной растерянности.

— Н-да, молодо-зелено, никакого понятия, — протянул Козлец, но не осуждающе, а скорее снисходительно. А может быть, даже и с завистью. — Который вам годок-то? Небось третий десяток не разменяли? Эх, кабы мне такой теперь! А мне уже за семьдесят перевалило. Не верите?

Андрей нетерпеливо отозвался:

— Верим, верим, но давайте уже…

Иван Лукич его не слушал. Он опять задумчиво вертел пальцем в ухе:

— Вижу, что не верите. Ну и не верьте, все равно не смолодите. Э-эх, помирать мне скоро!

Старик шмыгнул носом, Наташе показалось, что на его разноцветных ресницах вот-вот повиснут слезы.

«Интересно, какого цвета слезы у домовых?» — мелькнула у нее мысль. Ей стало жалко Ивана Лукича. Он явно начинал ей нравиться. Захотелось сказать этому чудаку что-нибудь хорошее, но в голову пришло лишь затертое, банальное утешение, обычное для таких случаев:

— Что вы, Иван Лукич! Вы очень молодо выглядите!

Козлец просиял:

— Не врешь?

— Честное комсомольское! — твердо ответила Наташа. — У вас очень интересная внешность!

Андрей дернул ее за рукав. Он изнывал от нетерпения. Скорей бы оформиться на работу, заполнить трудовую книжку и, главное, увидеть обещанное жилье! Интересно, что полагается дворникам? Комната? А может быть, целая квартира? Вот это было бы здорово! Но это, в конце концов, не так важно. Главное, что они с Наташей наконец-то будут жить вместе, вдвоем. Не будет больше этих унизительных общежитских проверок после двадцати трех ноль-ноль. Не понадобится просить соседей по комнате сходить в кино на вечерний сеанс. Да плюс еще зарплата. Целых шестьдесят рублей — это же просто богатство!

Он уже полез в карман ветровки за документами, но тут заметил, что Козлец повернулся к ним спиной. Домоуправ гляделся в отсвечивающее стекло портрета Брежнева, прихорашиваясь перед ним, как перед зеркалом.

В этом было что-то такое смешное, трогательное и детское, что и Андрей проникся к старику невольной симпатией. И вместо того, чтобы вытащить из кармана документы, он вытащил свою расческу:

— Вот, возьмите, пожалуйста.

— Спасибочки, сынок, — Иван Лукич с благодарностью принял гребешок. — А то пальцами несподручно. Особенно бороду. Она у меня ершистая!

Причесавшись и опять заложив волосы за уши, он снова сел на свое начальственное место. Сразу было видно: теперь он не сомневался, что этих молодых людей не только можно, но и нужно брать на работу. Такие не подведут!

— Душевный ты человек, сынок, — сказал он, возвращая Андрею расческу. — Вижу, вижу: трезвенник. А то до тебя тут работал один… Важный такой — сигаретку с мундштуком курил! Работать — ни-ни, ему бы пожить, хлебца пожевать, с винцом погулять. Питущий был мужик. Я ему с уважением: лед бы сколол, ты, сволочь! А он знай по-матерному ругается. А тут жилица шла по дорожке, на ней новые сапожки, поскользнулась, кувыркнулась, да за урночку запнулась, уронила сумочку, разорвала юбочку, упала на дорожку, поломала ножку!

Все это домоуправ выпалил на одном дыхании, будто оттарабанил деревенскую частушку. Ребята заулыбались, несмотря на то, что рассказанный сюжет носил явно трагический характер.

— Вот вам и сохранность костной системы, — подытожил Иван Лукич. — Поломала жилица весь свой опорно-двигательный аппарат. Дворник в социалистическом государстве — первейший человек!

— Мы понимаем, — кивнул Андрей, изо всех сил пытаясь сохранить серьезное выражение лица. — Спасибо за доверие.

— Вы не бойтесь, Иван Лукич, мы будем хорошо работать, — поддержала Наташа.

— И два участка возьмете? — уточнил для верности Козлец. — Как семейный подряд?

— Возьмем, возьмем! Сколько надо, столько и возьмем! — наперебой затараторили они.

Иван Лукич протянул руку за документами:

— Будем оформляться.

И Андрей наконец-то вручил ему паспорта.

Козлец водрузил на нос очки с такими исцарапанными стеклами, что через них, похоже, вообще ничего невозможно было разглядеть. Однако, видно, зорким человеком был Иван Лукич. Внимательно пролистав паспорта, он разглядел-таки, что фамилии у кандидатов в дворники — разные, а штампы загса отсутствуют.

— Тю! — присвистнул он. — Вот-те на-те и семейный подряд. Вы не расписаны, что ли?

Наташа покраснела.

— Да, мы не расписаны! — вызывающе сказал Андрей. — А что, в дворники только женатых людей берут?

— А ты не кобенься, — осадил его Иван Лукич. Сам знаешь — не положено холостых вместе селить. Незаконное сожительство называется.

Наташа почувствовала, что вот-вот расплачется.

Домоуправ строго посмотрел на нее поверх мутных очков и покачал головой:

— Вот вызовут меня в отделение, в паспортный стол — и выговор: ты почему это, товарищ Козлец, потворствуешь? А? Что там у тебя на участке происходит? А? Разврат? Как это называется?

— Любовь, — тихонько произнесла Наташа.

В кабинете повисла пауза.

Все трое примолкли, ссутулившись.

Первым встряхнулся Иван Лукич:

— Любовь, говорите?

— Ну! — набычился Андрей. — И что?

— Любовь — штука кудрявая. — Козлец снял очки и зачем-то принялся царапать ногтем и без того исцарапанное стекло. — Я вот по молодости тоже девок проворил. А жена померла — больше не женился. Дрожжей новых не хотел разводить! Н-да… Любовь…

Он покосился на Андрея и вдруг что было силы стукнул кулаком по столу.

Андрей вскочил от неожиданности.

Домоуправ смотрел на него, и огромные его уши при этом слегка шевелились.

— Говори! — рявкнул она на Андрея. — Какие у тебя к ней намерения?

Парень, оторопев, промямлил:

— Серьезные.

Козлец перевел взгляд на Наташу:

— Слыхала? И пусть попробует отвертеться! Ты с ним построже, а если что — приходи ко мне, уж я ему порку обеспечу как родному сыну!

Наташа во все глаза смотрела на домоуправа, не зная, как ей реагировать. А тот, разгорячившись, налил себе полный стакан воды и выпил залпом.

— Ишь ты, семейный подряд, — проворчал он. — Думают, с милым, мол, рай в шалаше! А я, Козлец, говорю: не будет вам шалаша!

«Все кончено», — подумала Наташа и поднялась, чтобы уйти прочь.

Но в этот момент Козлец пророкотал:

— Не шалаш, а дворец я вам предоставлю! Барские хоромы! Живите, дети! Богатейте и толстейте!

Он секунду помолчал и добавил:

— Только чтоб любовь была между вами…

«ДВОРЕЦ» НА ДВОИХ

Помещение, в которое поселил ребят этот странный человек-домовой Иван Лукич, и впрямь было настоящими хоромами, только очень древними, полуразвалившимися, почти в руинах.

Это оказалась бывшая коммуналка в полуподвальном этаже старого московского дома. Войдя в подъезд, нужно было спуститься на несколько ступенек по темной выщербленной от времени каменной лестнице. Наташа была в восторге: это походило на спуск в таинственное подземелье какого-то средневекового замка.

В квартире было влажно и сумрачно. Андрей, впервые войдя сюда, поежился. Наташе же и малая освещенность пришлась по душе: она всегда любила полумрак. Он напоминал ей раннее детство, когда она погружалась в дрему под толстым ватным одеялом, а рядом мама и папа при слабеньком свете небольшой настольной лампы проверяли тетради своих учеников, исправляя красными чернилами ошибки. А из окна, пока не вставят на зиму вторые рамы, веяло такой же сыростью. Правда, у них в доме жил сверчок, поющий по ночам. Такого, конечно, в Москве не будет.

— Эй! — крикнула Наташа, и крик ее прокатился негромким эхом по комнатам — пока еще совсем пустым.

— Нравится? — спросил Иван Лукич с гордостью короля, показывающего свои владения.

— Очень! — искренне ответила Наташа.

Андрей — с некоторым даже испугом — поинтересовался:

— Сколько же здесь комнат?

— Не знаю, не считал, — сказал Козлец. Принялись считать, заглядывая во все закоулки.

Оказалось, пять комнат, целых пять! И еще кладовка без окон.

— Чуланчик, — скромно пояснил домоуправ.

По размерам «чуланчик» ничуть не уступал комнате в общежитии МГИМО, где жили три человека.

Кухня была такая огромная, что старенькая газовая плита казалась совсем крошечной.

Наташа подошла к проржавевшей чугунной раковине и с трудом повернула кран, почти приросший к основанию из-за длительного отсутствия жильцов. В раковину тонкой неровной струйкой побежала холодная вода.

— Уж не серчайте, — развел руками Иван Лукич, — ванной нет, горячей водицы тоже. Ну ничего, сходите в баньку, пар костей не ломит, а простуду вон гонит!

Наташа держала руки под струей ржавой, с металлическим запахом, воды, и ей казалось, с пальцев стекают, навек скрываясь в дырочках старой раковины, все заботы и треволнения. Жизнь будет лучезарной и безоблачной. Королевская жизнь — в королевском дворце!

Андрей щелкнул выключателем — и под потолком загорелась чудом сохранившаяся голая лампочка на витом проводе.

— Живите, детки! — улыбнулся Козлец. — Меня-то детьми Бог не благословил, как с ними и быть — не знаю. Так что вы уж тут сами хозяйничайте. Ну как, не в обиде вы на старика Козлеца?

Наташа вместо ответа подбежала к нему и, обняв Ивана Лукича мокрыми руками, поцеловала в разноцветную ершистую бороду.

Дворник — первейший человек в государстве.

Потому что он просыпается всегда первым.

И это очень выгодно — особенно для новоселов.

Вот, например, сегодня, выйдя подметать в пять утра, Андрей с Наташей обнаружили возле мусорных баков совершенно обалденное кресло. Сиденье на нем было продавлено и провисало почти до земли, зато кверху устремили свои острия лопнувшие пружины.

Но какое это имеет значение? Рук, что ли, нету, перетянуть нельзя?

— Класс? — Андрей вертел находку так и эдак.

— Отлично! — одобрила Наташа.

Потом по-хозяйски нахмурилась, оглядывая свои дворницкие владения:

— Погоди, я знаю, где готовое сиденье взять!

И они, на время отставив метлы, деловито направились к троллейбусному парку. Здесь их уже знали: мойщики троллейбусов работают в несколько смен, и сейчас заканчивалась последняя, утренняя.

— Здорово, братья по духу! — приветствовали ребят рабочие.

— Физкульт-припух! — помахал им в ответ Андрей.

Одни троллейбусы-счастливчики были отмыты до блеска и гордо сияли синими боками, готовясь к первым утренним маршрутам.

Другие, бедолаги, предназначались на слом. Они стояли прямо на брюхе, без колес. Много пришлось им претерпеть на своем веку. Бока их были помяты, окна выбиты. Возле иных блестела хрустальная россыпь стекол, рассыпавшихся на мелкие крупинки, — считалось, что такие стекла, которые не разбиваются при ударе на крупные осколки, безопаснее. Эти троллейбусы Наташа брала на заметку: сюда надо будет прийти попозже с метлой.

Они влезли в один из троллейбусов-покойников: в нем еще сохранилась парочка сидений, не изрезанных бритвами несознательных пассажиров. Чудесные поролоновые сиденья, обитые коричневым дерматином! Их жизнь продолжится: они перекочуют в королевские хоромы!

— Что, ложе для новобрачных устраиваете? — заулыбался один из троллейбусников, увидев, как ребята тащат свою добычу.

— Не, сиденье для усидчивых! — ответил Андрей.

— У-у, — разочарованно протянул рабочий. — Ну и дураки.

И занялся своим делом.

Усидчивые дворники ускорили шаг: сейчас им предстояло углубиться в изучение международного права и марксистско-ленинской философии.

— ЧП! ЧП! Бежим на ЧП!

Стайка мальчишек с вожаком лет десяти с воплями неслась через двор.

Они летели сломя голову, не разбирая дороги, так что наскочили на Наташу с Андреем, вышибив у них из рук мусорные ведра. Очистки, объедки, бумажки рассыпались по чистенькому тротуару, сведя на нет работу дворников.

Наташа только ахнула, Андрей же изловчился и схватил вожака за шиворот:

— А кто убирать за вами будет, молодой человек?

«Молодой человек», извиваясь, канючил:

— Дя-адь, ну дя-адь! Пусти-и! Мы больше не бу-удем!

— Пустить-то пущу, — сурово сказал Андрей. — А уберется-то кто, я спрашиваю? Александр Сергеевич?

Вожак зыркнул глазами по сторонам.

Его приятели подзадержались поодаль, но видно было, что они готовы в любой момент сигануть прочь, оставив своего лидера на расправу свирепому дядьке.

Вожак скривился:

— Дяденька, нам некогда! Мы потом придем и все уберем!

Андрей хорошенько тряхнул его:

— Интересно, куда это вы так спешите?

— На ЧП. Тут рядом.

Наташа заволновалась:

— Где ЧП? Что случилось? Какое ЧП?

Мальчишка поглядел на взрослых дяденьку и тетеньку как на полных идиотов:

— Ничего не случилось.

— Соврал, значит?

Мальчишка оскорбленно дрыгнул ногой:

— Почему это соврал? ЧП — это чехословацкая помойка.

— Чего-чего? — нахмурился Андрей.

— Там помойка так помойка, чего хочешь есть, — с азартом заговорил пацан.

Андрей с Наташей переглянулись.

— Мальчик, — ласково сказала Наташа. — А ты нам дорогу покажешь?

— Чтоб вы потом моей мамке? Ни фига!

— Маме не скажем, я тебе обещаю, — серьезно попросила Наташа, так что мальчишка поверил. — А мебель там выбрасывают?

— Мебель — муть, — скривился пацан. — Там шприцы есть!

— Какие шприцы? — испугалась Наташа. — Вы что, колетесь?

Ну и непонятливые эти взрослые! Мальчишка терпеливо, сдерживая раздражение, объяснил:

— Ими колоться уже нельзя. Ими уже кололись. Мы из них брызгалки делаем. Клевые.

— А! — успокоилась Наташа. — Ну, веди! Андрюша, отпусти его.

Едва пальцы Андрея разжались, как пацан припустил со всех ног. Его приятели — тоже.

— Куда? — завопил Андрей.

— Опоздаем! — обернулся мальчишка. — Мусоровоз приедет и все заберет!

Андрей с Наташей понеслись следом.

Куча рассыпанного мусора так и осталась на асфальте, обезобразив весь двор.

Добежали до Васильевской улицы, где сверкало полированным гранитом и зеркальными стеклами посольство Чехословакии. Юркнули за угол, стараясь не попасться на глаза милиционеру в будочке. Здесь, у задней стороны здания, стояло много-много мусорных баков, гораздо больше, чем возле обычных домов.

Мебели, конечно, тут не было, зато всего остального — видимо-невидимо. Мальчишки рылись в мусоре, выискивая использованные одноразовые шприцы.

Наташа же нашла брошку — из чешского стекла, но на вид совсем как из настоящих драгоценных камней. Почти целую, только один камешек вывалился.

— Татка! Посмотри! — азартно крикнул Андрей. — То, о чем ты мечтала!

К одному из баков сбоку было прислонено большое зеркало. Не простое, а золотое. В прямом смысле слова. Амальгама на нем была золотисто-розоватой.

По краям зеркало было окаймлено черным сверкающим стеклом, по которому вдобавок шел еще и рисунок в виде красных сердечек. Крошечный уголок черного обрамления был отколот. Хорошо же живут наши браться из Чехословакии, чтобы выкидывать такие ценные вещи!

Наташа присела перед находкой на корточки и погляделась. И она, и все окружающее казалось в этом чудо-зеркале персиково-бежевым.

Откуда ни возьмись выскочила маленькая болонка и уселась у Наташиных ног, тоже глядя на свое отражение. Собачонка, чистенькая и беленькая, в глубине Зазеркалья была розовой.

— Я тут плеер нашел, может, починим! — подбежал Андрей.

От подъезда соседнего дома позвали:

— Дэзи! Дэзи! Ко мне, паршивка! Помоечница!

Видя, что взрослые дяденька и тетенька осознают великую ценность ЧП, мальчишки прониклись к ним доверием и даже уважением.

Конопатый вожак подошел к ним и авторитетно предостерег:

— Пора смываться. А то засекут.

Андрей кивнул на зеркало:

— Поможете дотащить?

— Можете на нас рассчитывать, — заверил его вожак.

Он свистнул, и вся компания тут же послушно сбежалась, ухватив находку по краям. Наташа с Андреем все же страховали, не надеясь на надежность своих шустрых помощников.

Когда молодые обставляют квартиру — о чем они думают в первую очередь?

Ну, естественно, о том, куда лучше поставить кровать!

Кровать не кровать — старый диванный матрас без ножек. Продавленный — зато широченный!

Стали выбирать комнату, в которой он должен лежать.

Выбрали. Затащили. Поставили прямо в центре.

Чем не ложе для новобрачных! Обнялись, рухнули на него со всего размаху.

С музыкальным звоном из матраса вылезла лопнувшая пружина и, прорвав дряхлую обивочную ткань, впилась Наташе в спину, прямо под лопатку.

— А-а-а! — заверещала она.

Андрей, придавив ее своим телом, стал аккуратно отцеплять острие.

— Спокойно, пациент, спокойно. Небольшой укол. Чтоб поднять тонус!

Наташа притворно ужаснулась:

— А что, доктор, прививку надо делать каждый раз перед тем, как… ммм…

Андрей не дал ей договорить. Он прижался к ее губам своими.

Оторвавшись от Наташиных губ — таких горячих, таких послушных, он произнес прерывающимся голосом:

— Вот так пациент. Искусственное дыхание рот в рот.

Наташа почувствовала руку Андрея на своей груди.

— Доктор, вы перешли к непрямому массажу сердца?

— И к прямому тоже.

Андрей расстегнул ее кофточку.

— Дышите!

— Дышу!

— Глубже дышите! Вот так!

— Вот так! Хорошо?

— Хорошо! Очень хорошо, доктор. А вам?

В этот момент что-то заскрежетало под ними, и проклятое брачное ложе разъехалось на две половинки — спинка в одну сторону, сиденье — в другую.

Они вновь оказались на полу.

Наташа рассмеялась:

— Пациента уронили с операционного стола!

— Уволю сестру-хозяйку! — рявкнул Андрей.

Дальше они не говорили ничего — хирургу ведь нельзя отвлекаться.

И все вокруг исчезло. Не было больше ни серых стен, ни старого дивана, ни доктора, ни пациентки. Ни прошлого, ни будущего. Ничего не было, мир растворился.

Наверное, подействовал наркоз…

ПРОФЕССОР ФИЛОСОФИИ

— Будьте добры, помогите, пожалуйста!

Наташа оглянулась. Профессор Мартынов смотрел на нее и улыбался.

— Вы меня? — удивилась Наташа.

— Разбираетесь? — кивнул профессор на своего «жигуленка».

— Нет, Владимир Константинович, к сожалению, я даже не могу отличить «Москвич» от «Запорожца».

— Ну ничего. У вас есть минут пять? Особых технических сведений от вас не потребуется. Просто сядьте за руль, — профессор распахнул дверцу машины, — вот так. Теперь поставьте ногу вот на эту педаль, хорошо. И когда я вам скажу, нажмете на нее. Договорились?

— А у меня получится?

— Я в вас верю, — улыбнулся профессор.

Он залез под капот и стал трогать там какие-то проводки, шланги, рычажки, что-то дергать и прижимать.

— Давайте!

Наташа нажала на педаль.

— Отлично! Достаточно! — сказал профессор. Он снова подошел к Наташе. — Теперь задача усложняется. Видите вот этот ключ?

— Да.

— Повернете его, когда я скажу, а потом снова нажмете на педаль. Только на ту же самую.

— Попытаюсь.

— Я вас просто умоляю. Вы спасете меня и машину, — улыбнулся Владимир Константинович.

Он снова углубился в мотор, снова что-то подергал и махнул рукой. Наташа все сделала как надо, и вдруг машина заработала.

— Ура! — закричал профессор. — У вас счастливая рука.

— Вернее, нога, — засмеялась Наташа.

— Вам куда?

— Ой, что вы? Я сама.

— Еще чего?! Я довезу вас до самого дома! Вернее, не я, а эта развалюха. Надеюсь, она меня не подведет.

Профессор сел за руль. Наташа — радом.

— Не возражаете? — спросил профессор, доставая трубку.

— Нет-нет, пожалуйста.

— Спасибо. — Он набил в трубку пахучего табаку и раскурил ее. — Ну вот, паровоз дымит, можно ехать. — И они поехали.

— Нравится у нас? — спросил профессор.

— Нравится, — ответила Наташа.

— Вот и здорово. Впрочем, я мог вас и не спрашивать.

— Почему?

— Вас ведь зовут Наташа, правда?

— Да.

— Вот, — сказал профессор. — Наташе нравится учиться. А мне, скажу вам по секрету, нравится учить.

Мартынов читал у них курс критики буржуазных течений в философии.

С первой же лекции он пояснил, что слово «критика» имеет несколько более широкий смысл, чем просто ругательство. Критика — разбор, изучение, осмысление. Так он и читал свои лекции. Просто рассказывал о разных философских школах, а выводы предоставлял делать самим студентам. После школы, где все раскладывалось по полочкам, Наташе было трудновато. Но потом ей понравилось. Оказывается, она и сама может судить «что такое хорошо и что такое — плохо».

И еще профессор на лекциях шутил. Это вообще казалось Наташе каким-то чудом! Это так в ее представлении не вязалось с самим понятием — преподаватель, профессор, университет, а оказалось — очень даже вяжется.

Весь Наташин курс очень скоро был влюблен в Мартынова, да и не только их курс. Наташа замечала, что на лекции приходят ребята даже с других факультетов.

А еще она запомнила слова профессора, которые он сказал на первой лекции:

— Чем занимается философия? Ну, кто скажет?

Ответов было много. Наташа тоже сказала, что философия пытается осмыслить мир. Профессор выслушал всех и потом весело произнес:

— Да мне просто нечего здесь делать! У вас на все готовы ответы! Давайте просто поболтаем о жизни. Скажем, поговорим о том, зачем живет человек. В чем смысл его существования на земле? Ну, кто ответит?

И теперь уже ответов у ребят не было.

— Нет, видно, мне придется-таки читать вам лекции. Потому что философия пытается ответить как раз на этот вопрос — в чем смысл жизни. Но, скажу вам по секрету, пока безуспешно. Теперь такая возможность появилась у вас… Знаете, — сказал профессор, — послезавтра я читаю у вас первую пару. Разрешаю вам не приходить.

— Почему? — опешила Наташа.

— Две причины — во-первых, лекция будет скучная, об утопистах, а во-вторых, вы сможете выспаться.

Наташа густо покраснела.

— Вы только не обижайтесь. Я ничего дурного сказать не могу — вы не спите на лекции. Но мне кажется, это стоит вам героических усилий. Правда?

Наташа молча кивнула.

— Подрабатываете уборщицей? — спросил профессор.

— Дворником.

— О! Коллеги! Я сам когда-то мел Чистые пруды. Тоже не высыпался. Дам один совет — убирайте лучше с ночи. А утром только так, чисто косметически. Потом. Где берете метлы?

— В жэке дают.

— Барахло. Я вас сведу с одним человеком, вот у него метлы! Не беспокойтесь — он денег не возьмет.

— Спасибо.

— Ну а уж зимой придется хитрить. Я один раз заставил скалывать лед ватагу парней. Сказал, что под ним десятка лежит. Мигом убрали. Правда, потом я долго от них убегал, — рассмеялся профессор.

— А вы тоже учились в МГУ?

— И в МГУ. У меня два образования. По первому я вообще — астроном.

— Астроном?

— Да, вот не знаю, правильно ли я бросил эти звезды? Так, знаете ли, спокойно там. Безопасно, — почему-то грустно произнес профессор.

— Вот мой дом, — сказала Наташа. — Большое вам спасибо.

— Это вам спасибо. Все-таки не пешком. Значит, договорились, послезавтра я вас не увижу.

— Нет, — сказала Наташа. — Я все равно приду!

ЧУЖОЙ

Андрей немного задержался в столовой и поэтому, когда он прибежал в раздевалку, все уже были в спортзале. Быстро раздевшись, он натянул на себя спортивные штаны и кеды. Посмотрев на часы, он понял, что опаздывает на пять минут.

— Черт побери, — ругнулся он и поспешил в спортзал, натягивая по дороге майку.

Когда он вошел в зал, вся группа уже построилась и физрук что-то объяснял студентам, перебрасывая из руки в руку баскетбольный мяч. На Андрея никто не обратил внимания.

— Извините, я немного опоздал, — сказал Андрей и хотел встать в строй.

Вдруг раздался взрыв смеха. От неожиданности Андрей даже вздрогнул. Он не понял, почему над ним смеются. Пожав плечами и виновато улыбнувшись, он тихо пошел в конец строя и пристроился возле Вовки Козлова. Он даже не заметил, что Вовка брезгливо улыбнулся и немного отодвинулся от него, когда он встал рядом.

— Все всё поняли? — спросил физрук, когда смех улегся.

— Да, — ответил за всех староста.

— Тогда разбивайтесь по командам и вперед!

Андрей понял, что они будут играть в баскетбол. Он очень любил эту игру и довольно неплохо в нее играл, а поэтому очень обрадовался. Он с нескрываемым интересом смотрел, как из группы сразу вышло два капитана, которых, кстати, никто не назначал, и как они стали набирать команды.

Хоть это и может показаться довольно странным, но капитаны эти были не ахти какими игроками, да и свои команды они набирали как-то странно. Они брали себе не высоких сильных парней, которые больше ценятся в баскетболе. Эти капитаны брали к себе в команду каких-то своих дружков, подходя к ним и похлопывая их по плечу. После дружков они брали знакомых, долго скептически их осматривая и наконец еле заметно кивая им головой. Ребята, которых выбрали, долго бормотали капитанам слова признательности и свысока посматривали на тех, кто остался в строю.

Людей становилось все меньше и меньше, а Андрея так никто и не выбирал. Сначала это его совсем не волновало, но потом ему стало немного обидно. Он стал ловить на себе насмешливые взгляды игроков, которых уже выбрали, и презрительные взгляды капитанов, одному из которых он только на прошлой паре помог с английским, а второму помог еще на экзаменах.

Наконец их осталось двое, Андрей и еще один парень. Тот капитан, чья очередь была выбрать, долго смотрел на Андрея и наконец повернулся к его соседу.

— Я беру этого, — сказал он.

Андрей со всех сил сжал скулы. От обиды он покраснел и на глазах у него выступили слезы. Но он даже не подал вида, что это хоть сколько-нибудь задело его, и шагнул к той команде, в которой ему предстояло играть.

Физрук, взявший на себя роль судьи, выбросил мяч, и игра началась. Андрей бегал по полю вместе с остальными игроками, но на него никто не обращал внимание, как будто его вообще не было на поле. Ему даже не было обидно, его это просто бесило. Сначала он кричал игрокам своей команды, чтобы дали ему пас, когда он был под самой корзиной, делал им какие-то знаки, но потом перестал это делать, потому что его не замечали ни свои, ни соперники!

— Ну ладно, посмотрим… — прошипел он про себя и начал играть так, как ему этого хотелось.

Подбежав к сопернику, длинному парню, который лениво стучал мячом об дощатый пол и оглядывался по сторонам, выискивая, кому бы передать этот бесполезный кусок резины. Андрей выбил мяч у него из рук и, пока тот с каким-то удивлением и возмущением смотрел на него, в три прыжка оказался у корзины и открыл счет.

— Два — ноль! — крикнул физрук и свистнул в свисток.

Андрей гордо посмотрел на парней. Но никто даже не обратил на него внимания. Все разговаривали о чем-то и собирались у своих ворот.

Следующий мяч Андрей забросил через пять минут. А потом еще один. И еще, и еще. Под конец игры ему стали пасовать, но никто даже не сказал ему ни слова.

Наконец физрук поднял руку, свистнул в свисток и сказал:

— Все, урок закончен. Можете переодеваться.

Раньше, когда Андрей еще учился в школе, на такие заявления учителя никто не обращал внимания и все продолжали играть до конца перемены. А здесь вдруг все сразу потянулись в раздевалку.

Андрей, разгоряченный и несколько разочарованный, бросил мяч и пошел вслед за остальными. У выхода из спортзала его остановил преподаватель.

— Подожди, — сказал он, подбирая мяч. — Я хочу с тобой поговорить.

Андрей остановился, вытирая пот со лба.

— Ты раньше занимался в секции? — спросил физрук.

— Да нет, — ответил Андрей, тяжело дыша.

— Ты неплохо играешь.

— Я знаю, — улыбнулся Андрей.

— Где ты научился?

— В школе.

— Понятно, — кивнул головой физрук и задумался. — Мы набираем институтскую команду по баскетболу, — сказал он наконец. — Ты не хотел бы записаться в нее?

— Я пока не знаю, — сказал Андрей, пожав плечами. — А можно, я подумаю?

— А чего тут думать? — удивился физрук. — Ведь я не каждому предлагаю это. Ты не из Москвы?

— Нет.

— Ну, тогда понятно, — ухмыльнулся учитель.

— Что — понятно? — не понял Андрей.

— Просто ты еще многого не знаешь.

— Чего не знаю?

Физрук посмотрел на него пристально и сказал:

— Участие в сборной института дает тебе много привилегий.

— Каких?

— Ну… — Физрук немного помялся. — Ну, если ты начинаешь ходить в секцию и отстаивать честь нашего института на универсиадах, то другие преподаватели начинают более снисходительно относиться к твоей успеваемости. Теперь понял?

— Да, понял, — кивнул головой Андрей.

— Вот и отлично, — улыбнулся учитель. — Ну что, ты согласен?

— А когда у вас тренировки?

— Как положено — понедельник, среда, пятница с семи до девяти.

Андрей почесал затылок в нерешительности.

— Тебя еще что-то беспокоит? — спросил физрук.

— Да. Дело в том, — вздохнул Андрей, — что я еще работаю после учебы и поэтому у меня вряд ли получится.

— Ты работаешь?! — удивился учитель.

— Да, а что?

— Да нет, ничего. Просто у нас в институте почти никто не работает. Разве родители не помогают тебе?

Вместо ответа Андрей развел руками. Ему не очень-то хотелось объяснять учителю о своих отношениях с отцом, и поэтому он предпочел уклониться от ответа.

— Жаль, очень жаль… — вздохнул физрук. — Из тебя мог бы получиться очень даже неплохой нападающий. Ты все-таки подумай. Если надумаешь, всегда можешь найти меня на кафедре. Договорились?

— Договорились, — кивнул головой Андрей.

— Ладно, беги в раздевалку.

Все еще переодевались, когда Андрей вошел в раздевалку и стал пробираться к своей сумке.

— Что хотел физрук? — как бы невзначай спросил Никита, тот парень, у которого он в самом начале игры отнял мяч.

— Хотел, чтобы я ходил в секцию, — ответил Андрей, снимая майку.

Никита еле заметно повел бровью.

— И ты согласился? — спросил он.

— Я сказал, что подумаю.

— Что?! — удивился Никита. — Ты сказал, что подумаешь?!

— Да, а что здесь такого? — Андрей пожал плечами и стал расшнуровывать кеды.

Все парни, которые до сих пор болтали о своем, вдруг замолчали и удивленно уставились на него.

Андрей заметил это и огляделся по сторонам. Он никак не мог понять, что же так сильно удивило окружающих.

Но как только он посмотрел на всех остальных, они опять принялись заниматься своими делами, не желая подавать виду, что он их удивил.

— Да-а, ну ты и кадр… — наконец сказал Никита.

— В каком смысле? — не понял Андрей.

— А ты не сечешь?

— Нет.

— Тогда я вообще не могу понять, как ты здесь оказался, — ответил парень, закинул сумку на плечо и вышел из раздевалки.

Андрей пожал плечами, упаковал кеды в пакет, положил его в рюкзак и направился к выходу. На пороге ему перегородил дверь Антон, который сидел к нему спиной и застегивал рубашку. Андрей тронул его за плечо и сказал:

— Пропусти, будь добр.

Антон покосился на Андрея через плечо, ухмыльнулся и ни на миллиметр не сдвинулся с места.

— Ты слышишь? Пропусти меня, пожалуйста, — чуть громче повторил Андрей, которого все это стало порядком раздражать.

Антон не сказал ни слова, но подвинулся ровно на столько, чтобы Андрей мог протиснуться мимо него.

Когда Андрей вышел и закрыл за собой дверь, он услышал голос Антона:

— Он бы еще в лаптях сюда приплелся. Прямо нищета какая-то, — сказал и засмеялся. Вслед за ним засмеялись и другие.

Теперь Андрей понял, почему к нему так холодно отнеслись. Все это, оказывается, было из-за спортивного костюма. Андрей сразу вспомнил всех остальных, которые были одеты в дорогие спортивные костюмы. Ни на ком не было ни кед, ни отечественных кроссовок, все у них было заграничное.

Андрей понял, почему все так смеялись над ним, и краска стыда и обиды залила его лицо. Никогда раньше ему не приходилось стесняться своей одежды, а теперь он вдруг почувствовал, что одет намного беднее их.

Раньше, еще в школе, он сам считался одним из самых богатеньких учеников в классе. Он одевался намного лучше всех остальных, мог позволить себе пригласить весь класс на день своего рождения, удивив всех богатством своего дома и праздничного стола… Но никогда он не гордился этим и не задумывался над тем, что он чем-то лучше окружающих. Его дорогая, на общем уровне, одежда доставляла больше удовольствия отцу, чем ему самому. Да и когда ухаживал за Наташей, он никогда не обращал внимания на свою одежду, наверное, потому, что она сама не была большой модницей и кривлякой, как это бывает у многих девчонок в таком возрасте, скажем у Сильвы.

А здесь он столкнулся с чем-то, чего раньше никогда не было в его жизни. Он столкнулся с явным и очень сильным пренебрежением к нему из-за того, что от него даже не зависит. Ведь он прекрасно знал, что ни Димка, ни Антон, ни остальные ребята не покупали себе одежду сами, не зарабатывали на нее. Все это им досталось от родителей. И стоило только Андрею написать письмо отцу, стоило только попросить у него прощения за свою выходку, как, он был в этом уверен, у него будет все то же самое, что и у всех остальных.

Но Андрей знал, что никогда не сможет сделать этого, потому что любит Наташу и не сможет ее предать. А это значило, что ему придется терпеть насмешки друзей или пытаться выглядеть на их уровне. Но выглядеть на их уровне он не мог потому, что на это ушло бы слишком много денег. Для того чтобы выглядеть так, как выглядит каждый из его сокурсников, Андрею пришлось бы работать около года и совсем не тратить денег ни на еду, ни на квартиру. Андрей понимал, что это было невозможно, и еще больше бесился от этого.

— О чем грустишь? — услышал он вдруг голос за своей спиной и обернулся.

Перед ним стоял Антон и широко ему улыбался, как будто перед этим ничего не произошло.

— Да так, задумался, — сказал Андрей и притворно улыбнулся. В душе он сразу же возненавидел себя за эту улыбку, улыбку нищего существа, улыбку раба.

— Перестань думать, пошли, — сказал Антон и хлопнул Андрея по плечу. Андрей послушно закинул сумку и поплелся вслед за Антоном. — Куришь? — спросил Антон по дороге.

Андрей кивнул головой и достал из кармана пачку «Астры». Антон посмотрел на сигареты, выхватил их из руки Андрея и бросил пачку в открытое окно.

— Побереги здоровье, кури лучше вот эти, — сказал он и протянул Андрею пачку «Пэл Мэлл».

Андрей осторожно взял пачку, покрутил ее в руках и протянул обратно Антону.

— Нет, спасибо, конечно… Но я такие курить не могу.

— Почему? — искренне удивился Антон.

— Это… Это дороговато для меня, — честно признался Андрей и покраснел.

— А при чем тут деньги? — спросил Антон и улыбнулся. — Ведь я тебе их так даю.

— Спасибо, — поблагодарил Андрей и спрягал пачку в карман.

— Послушай, — сказал Антон, — мне кажется, что ты пока многого не понимаешь и мне придется тебе кое-что объяснить, чтобы ты мог органично влиться в наш, так сказать, коллектив. Пойдем покурим?

— А мы не опоздаем? — спросил Андрей и посмотрел на часы.

— Есть еще время.

— Ну, тогда пошли.

Ребята вышли во двор. Андрей достал свою пачку сигарет, но Антон остановил его.

— Кури пока мои, а эти лучше оставь себе, — сказал он и протянул Андрею другую пачку.

Андрей послушно взял сигарету. Антон дал ему прикурить, щелкнув дорогой зажигалкой, и сказал:

— Понимаешь, Андрей, здесь в Москве все по-другому, чем у вас там в провинции.

— Понимаю…

— Ты, конечно, не виноват, что родился там, а не здесь. — Антон затянулся и выпустил облако голубого дыма. — Но тебе нужно перестраиваться, если хочешь, чтобы к тебе относились по-человечески. Ну вот и делай выводы. У тебя ведь родители есть?

— Конечно, есть, — не понял Андрей. — Родители у всех есть.

Антон рассмеялся.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь! — сказал он сквозь смех. — У тебя ведь родители тоже шишки, насколько я знаю.

Андрей кивнул головой. Он догадался, о чем говорит Антон.

— Ну так в чем же дело? Надави на папашу, пусть он обеспечит тебе безбедное существование в этом учебном заведении, иначе тебя просто никто за человека не будет считать.

— Я не могу, — тихо сказал Андрей.

— Почему? — искренне удивился Антон.

— Потому… Потому, что я поругался с отцом и он мне не помогает.

— А-а-а, так ты у нас Ломоносов, — ухмыльнулся Антон. — Ну, тогда понятно. Но это ты зря. Не стоит плевать в колодец, пригодится водицы напиться. Слыхал такую доктрину?

Андрей кивнул головой и вздохнул.

— Ты пойми, — продолжал Антон, — без родителей нам никак нельзя. Мне мои тоже не очень-то нравятся, но я без них пока никуда. Так что ты подумай. А уж если не можешь ладить с отцом, то в этом институте есть великое множество способов обеспечить себе безбедное существование.

— Каких способов? — удивился Андрей.

— А больше я вам, буржуям, ничего не скажу, — сказал Антон и стрельнул окурком в клумбу. — Думай сам. Ладно, пошли учиться.

Антон ушел, а Андрей остался сидеть на месте. Андрей никак не мог понять, что это за способы существования такие, о которых так тонко намекнул ему Антон. Ему бы хотелось разузнать об этом подробнее, но он понимал, что никогда не станет расспрашивать об этом из принципа, да ему никто и не скажет.

Вздохнул Андрей, достал из кармана пачку сигарет, повертел ее в руках, спрятал обратно и поспешил на лекцию.

ИСТОРИЯ КИЕВСКОГО КНЯЖЕСТВА

Когда Андрей вернулся домой, Наташи еще не было. Он бросил сумку на стол и сел на кровать. Настроение у него было препаршивое. Он обвел взглядом свое убогое жилище, и настроение от этого нисколько не улучшилось.

Нужно было что-то делать. Андрей не привык быть на вторых ролях в этой жизни и поэтому не мог примириться с тем, что произошло. Но он понимал, что изменить ничего не в силах, а вот это его удручало и даже бесило. Странно, но впервые за все время Андрей был рад, что Наташи нет дома. Он почему-то не хотел ее сейчас видеть. Андрей не знал, не мог понять, почему так происходит, но он почему-то обвинял во всем именно ее. Нет, умом он все прекрасно понимал, но легче от этого не становилось. Поэтому он предпочел бы пережить это плохое настроение в одиночестве, иначе сорвался бы на Наташке и обидел бы ее ни за что. А ему этого совсем не хотелось.

Но не успел он об этом подумать, как в прихожей хлопнула дверь и через минуту Наташка влетела в комнату. Она с ходу подбежала к Андрею, быстро, как всегда это делала, чмокнула его в щеку и сказала, потянув его за рукав:

— Вставай, пошли быстрее!

— Куда? — раздраженно спросил Андрей.

— Там в гастрономе масло дают. Я заняла очередь.

— А ты сама не можешь?

— Там дают только по двести грамм в руки, а вдвоем мы возьмем четыреста. Так ты идешь или нет?

Андрей тяжело вздохнул и встал.

— Ладно уж, пошли, — сказал он.

Наташа заметила, что у Андрея плохое настроение, но не стала ни о чем спрашивать. Она просто бросила сумку на стол и побежала к двери, крикнув Андрею на ходу:

— Догоняй!

В гастрономе было полно народу. Все толпились, что-то кричали. Какой-то лысый мужик пытался записывать номера, но обнаружилось, что он вписал себя первым, хотя был только восьмым, и его вообще вытолкали из очереди. Мужик долго бегал по магазину, требовал книгу жалоб, но на него никто не обращал внимание.

Андрей пристроился на подоконнике. Он нашел глазами Наташу, кивнул ей, еле улыбнувшись. Наташа отыскала свою очередь и подошла к Андрею. Она тоже уселась на подоконник рядом с ним, заглянула ему в глаза и сказала:

— Что-нибудь случилось?

Андрей не ответил, только отвел взгляд.

— Ты обижаешься на меня за что-то? — спросила Наташа.

— Нет, конечно нет, — ответил Андрей.

— Так в чем же дело? Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

— Почему ты так решила? Хочу.

— Тогда давай поговорим.

— О чем? — буркнул Андрей.

— Что-то случилось, я же вижу, — сказала девушка.

— Ничего со мной не случилось.

— Я ведь не слепая, Андрюша. Ну не хочешь говорить — не надо. Пошли, наша очередь уже подходит.

Всю дорогу до дома Андрей молчал. Наконец Наташе это надоело, и она сказала:

— Андрей, я больше так не могу. Мне начинает казаться, что я в чем-то виновата перед тобой.

— Ни в чем ты не виновата, — сказал Андрей и тяжело вздохнул. — Просто… просто у меня плохое настроение.

— Что-нибудь в институте?

— Да так… ничего.

— Значит, что-то все-таки случилось.

— Я же сказал — ничего, — раздраженно буркнул Андрей.

В этот момент он злился на весь свет. Он злился на Наташу из-за того, что она была невольной виновницей его унижения, злился на себя, злился на отца за то, что он отказался ему помогать. Андрей злился на этих маменькиных сынков из института, злился на продавцов в магазине, на прохожих, на всех.

Он подошел к мусорному ящику, который стоял на тротуаре, и изо всех сил пнул его ногой. Ржавый контейнер глухо ухнул, и из него вылетела куча мусора.

— Да что с тобой! — воскликнула Наташа и схватила его за рукав.

— Ничего, отстань! — раздраженно сказал Андрей, вырвался и побежал по улице.

— Постой! Ты куда?! — услышал он, но даже не обернулся.

Андрей пробежал три квартала, повернул за угол и побрел по переулку. Домой ему не хотелось.

Он нашел какой-то тихий скверик, сел на лавку и достал пачку сигарет. Потом долго чиркал спичками и никак не мог их зажечь. Спички ломались одна за другой. Наконец одна из них нехотя загорелась, и Андрей прикурил сигарету.

«Пэл Мэлл» был несравненно приятней на вкус, чем дешевая «Астра», и от этого стало еще противней. Выпустив облако дыма, Андрей поморщился и швырнул сигарету в детскую песочницу. Сигарета упала на бортик, и из нее к кронам деревьев потянулась тоненькая струя дыма. Андрей долго угрюмо смотрел на нее и потом подумал, что глупо швыряться дорогими сигаретами, огляделся по сторонам и, никого не заметив вокруг, поднял окурок и сел на прежнее место.

Домой он вернулся поздно вечером. Он осторожно открыл дверь ключом, разулся прямо на пороге и пошел в свою комнату.

Наташа еще не спала. Она сидела на диване с книгой на коленях и ждала его. Она не сказала ему ни слова, только кротко посмотрела в глаза и улыбнулась.

Андрей снял куртку и сел рядом.

— Есть хочешь? — тихо спросила Наташа.

Он кивнул головой. Наташа вышла из комнаты и через минуту вернулась с тарелкой жареной картошки с мясом.

— Она немного остыла, — сказала Наташа извиняющимся голосом.

Андрею стало стыдно. Он встал, подошел к ней, обнял ее, нежно поцеловал в щеку и сказал:

— Прости меня. Я был не прав.

— Ничего, — вздохнула Наташа. — Я все понимаю.

Она нежно улыбнулась ему и прижалась к его груди.

— Ладно, ешь, — сказала она через минуту, — а то все остынет.

Андрей сел за стол, взял в руки вилку и жадно набросился на еду, потому что он действительно проголодался.

На следующий день Андрей вошел в аудиторию уже не так уверенно, как обычно.

Но группа отнеслась к нему на удивление дружелюбно. Ребята улыбались ему, хоть и несколько свысока. Это немного успокоило Андрея, и внутреннее напряжение, которое не покидало его, постепенно отступило.

За парту к нему подсел Антон, хлопнул его по плечу и спросил:

— Ну что, старик, как делишки?

Никакого намека на издевку не было. Андрей дружески улыбнулся и ответил:

— Нормально.

— Это плохо.

— Почему? — удивился Андрей.

— Потому, — ответил Антон наставительно, — что должно быть отлично. Иначе незачем жить на этом свете.

— Ну, в таком случае у меня все отлично.

— Точно?

— Точно! — уверенно ответил Андрей.

— Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я! — воскликнул Антон и встал из-за парты. — Прости, но я пойду к себе, а то скоро пара.

— Если хочешь, можешь сесть со мной, — сказал Андрей и убрал сумку со стула.

— Спасибо за приглашение, — ухмыльнулся Антон, — но у меня своя компания.

— Ну смотри, хозяин — барин, — натужно улыбнулся Андрей и развел руками. Он изо всех сил старался не подать виду, что слова Антона хоть сколько-нибудь задели его.

В аудиторию вошла пожилая накрашенная преподавательница истории, и началась пара. Читала преподавательница интересно, хотя и немного тихо, поэтому минут через пять все разговоры в аудитории прекратились, а продолжал звучать только ее низкий монотонный голос.

— Таким образом, — бормотала она, уткнувшись в свой потрепанный талмуд, — сложились все предпосылки для возникновения единого государства с централизованной властью. Экономическая ситуация в это время…

Андрей достал из сумки тетрадь и стал честно конспектировать лекцию. Он решил не упускать ничего с самого начала.

Но постепенно внимание Андрея ослабело и мысли его обратились к другому. Не дописав предложения до конца, он остановился, а через минуту стал рисовать на листе бумаги какие-то каракули. Потом эти каракули стали приобретать очертания кроссовки. Андрей очень удивился этому рисунку. Он сначала просто нарисовал силуэт обуви, а потом стал рисовать и протектор на подошве, и кожаные нашивки сверху, и даже плетение шнурков. Кроссовка приобретала все более натуральный вид.

Закончив рисовать, Андрей начал писать в столбик названия всех известных ему заграничных фирм. «Адидас», «Сейка», «Панасоник», «Наполеон»…

— …С течением времени Киевское княжество становилось все более могущественным, — продолжала бормотать преподавательница.

«Мальборо», «Риорда», — продолжал писать Андрей. Делал он это машинально. А думал об отце, о доме, вспоминал о том, как в общем-то неплохо ему жилось, как, рано или поздно, у него всегда появлялась та вещь, желание иметь которую он высказывал…

— Лекция закончена! — громче сказала историчка и захлопнула свой талмуд. — На следующем занятии будет семинар по пройденным темам. Всем просьба подготовиться.

Андрей очнулся от своих размышлений и тоже стал собираться.

В коридорах было полно народу. Со всех сторон — разноголосая речь парней и девушек, которые о чем-то спорили, что-то обсуждали, над чем-то смеялись.

А Андрей брел совершенно один среди этого столпотворения, стараясь не смотреть по сторонам. Ему было не по себе от своего одиночества, которое на фоне всеобщего веселья и возбуждения становилось еще более явным. Он вдруг подумал, что они совсем одни в этом большом чужом городе, он и Наташа.

Ему очень захотелось к ней, захотелось так сильно, что он еле сдержал себя, чтобы не убежать с занятий прямо сейчас. Ах, как он хотел сейчас оказаться вместе с ней в их полуподвальном «дворце». Просто сидеть рядом, разговаривать о всякой всячине, взявшись за руки. С каким наслаждением он положил бы голову ей на плечо, слушал бы ее спокойный тихий голос и чувствовал бы прикосновение ее щеки. С ней он бы сразу забыл обо всем: о том, что одет намного хуже других, о мусорных баках, которые вынужден убирать по утрам, о холеных и прилизанных студентах, которые так гордятся достижениями своих высокопоставленных папаш…

— …Эй, ты что, уснул?!

Андрей очнулся от своих мыслей. Антон тряс его за плечо.

— Ты куда побрел? — спросил он, ухмыляясь. — Следующая пара совсем в другом конце института.

— А?.. Да-да, я знаю… — забормотал Андрей.

— Ну, а если знаешь, куда бредешь? Пойдем покурим.

Он взял Андрея под локоть и потащил к выходу.

Во дворе стояло несколько ребят из их группы.

— …Так что ты не прав! — доказывал Леша Никите. — Я могу перечислить тебе много имен.

Антон с Андреем подошли и тоже закурили. Андрей при этом не стал вытаскивать из кармана свою пачку «Астры», а достал только одну сигарету.

— Ну, перечисли, — сказал Дима.

— Есенин, Маяковский, да тот же Пушкин, не говоря уже об Омаре Хайяме, — стал перечислять Алексей. — Так что о вреде алкоголя в работе можно очень даже сильно поспорить, не находишь?

Последние слова были обращены к Андрею. От растерянности он покраснел и невнятно пробормотал:

— Ну… я не знаю…

Но его ответ нисколько не интересовал Леху, который ткнул пальцем в Андрея только для того, чтобы был еще один неоспоримый аргумент.

Ребята продолжали что-то доказывать друг другу, а Андрей никак не мог вникнуть в суть их спора. Дима говорил что-то о точных науках, о математике и об акробатах, а Леша утверждал, что во Франции пьют все прямо с шести лет, и о том, что на подводных лодках матросам каждый день выдают по сто пятьдесят граммов красного вина, чтобы поддержать их здоровье. В результате каждый говорил о своем, и получалась полная белиберда.

Но не это было главное для Андрея. Он теперь не чувствовал себя таким уж одиноким. Он был в компании, его приняли. И не важно, что на него никто не обращает внимание. Главное, что его сюда позвали, что его сюда допустили.

Через несколько минут Никита, которому надоело спорить, посмотрел на часы и сказал:

— Ну ладно, ребята. Нам пора, а то Артемон опять разругается.

Артемоном они называли преподавателя по марксистско-ленинской теории, потому что его звали Артемий Павлович.

Все сразу замолчали и потянулись в вестибюль. Андрей пошел вместе с ними, стараясь не отставать.

Пара прошла довольно скучно. Все усердно конспектировали, боясь попасть в немилость к плюгавому лысому толстячку, который читал один из ведущих в этом институте предметов.

Андрей тоже усердно записывал. Но все было так запутано, так скучно и неинтересно, что он пугался при одной только мысли, что это необходимо будет сдавать.

Когда наконец преподаватель замолчал, все вздохнули с неподдельным облегчением. Из аудитории вылетели быстрее, чем обычно. Был обеденный перерыв, и студенты потянулись в столовую. Но Андрей уселся на подоконник и стал перелистывать учебник: у него не было денег.

— А ты почему не обедал? — несколько насмешливо спросил Леха, когда через полчаса вся компания однокурсников вернулась из столовой, оживленно обсуждая что-то.

— У меня от столовской пищи всегда была изжога, — соврал Андрей.

Леха понимающе кивнул, как будто это было самое обычное дело, и уселся радом.

— Что читаешь? — спросил Антон, увидев в руках Андрея книгу.

— Да так… — сказал Андрей и показал обложку. — К паре готовлюсь.

— Похвально. Ученье — свет, а неученье — тьма. — Антон тоже сел на подоконник, заставив Леху и Андрея немного потесниться.

— Ну так вот, — продолжал рассказывать Вовка, — я ей говорю, чтобы она одевалась быстрее, а то предки вот-вот нагрянут, а она уставилась на меня, ресницами моргает и просит, чтобы я ее хоть поцеловал.

Ребята засмеялись. Андрей засмеялся тоже.

— Послушай, — сказал Антон, — у нас тут сегодня вечером небольшой сабантуйчик намечается. Как ты?

— Это ты мне? — удивился Андрей.

— Тебе, кому же еще.

— Ну-у, я не знаю, — растерялся Андрей.

— А чего тут знать? Приходи и все.

Антон протянул Андрею клочок бумаги.

— Это адрес, — сказал он и спрыгнул с подоконника.

Вслед за ним спрыгнул и Алеша, и все вместе побрели по коридору. Только Андрей остался сидеть на месте, недоуменно крутя адрес в руках.

— Да перестань ты… Нормальный парень… — услышал он краем уха возглас Антона…

Домой Андрей бежал быстрее ветра. Он ворвался в комнату и, отметив, что Наташи еще нет, вывалил на кровать все свои вещи и стал подбирать, что бы ему надеть. Он рылся очень долго и наконец подобрал самый приемлемый вариант — строгие серые брюки с манжетами и голубую рубашку с воротником-стойкой.

Андрей очень спешил. Он хотел уйти раньше, чем вернется Наташа, а для этого нужно было поторопиться. Быстро переодевшись, благо рубашка и брюки были выглажены заботливой Наташиной рукой, Андрей уже собрался было уходить, но потом из тетрадки вырвал лист и написал размашистым почерком:

«Ушел на тренировку по баскетболу. Буду поздно.

Всем сердцем обожаю Вас, моя дорогая.

Навеки Ваш Андрей!!!»

Сложив записку домиком, он поставил ее на самую середину стола.

СКОРО ЗИМА

— Только не говори мне, что твои шубы привезли тебе из-за бугра! — пьяным голосом воскликнул Леха и звонко хлопнул себя по коленке.

— А я и не говорю! — потупилась на него Инна, ярко накрашенная девица в спортивном костюме и кроссовках.

— Вот и не говори, — повторил Алеша и хлопнул себя по коленке второй раз.

— Мне их предки в «Березке» купили, — гордо заявила Инна и закурила.

Комната была полна народу. Кто-то смотрел телевизор, кто-то разглядывал иностранные каталоги мод, кто-то, надев наушники, кайфовал под одному ему слышную музыку.

Андрей сидел в самом углу в полном одиночестве, если не считать какой-то девицы, которая напилась до непотребного состояния и теперь периодически отрывала отяжелевшую лохматую голову от подушки, смотрела на него мутными глазами и спрашивала:

— Парниша, а парниша… Который теперь час?

Андрей послушно смотрел на часы и отвечал, после чего голова девицы падала на прежнее место.

— А ты знаешь, — продолжал Леха с настойчивостью, достойной лучшего применения, — что в «Березке» продают одно дерьмо, которое там никто не хочет брать.

— А ты сам что, весь оттуда? — ответила обиженно Марина.

— А вот это видела?! — воскликнул он и стал расстегивать ширинку.

Глаза у Андрея расширились от удивления. Но девица спокойно, хотя и несколько тяжеловато, поднялась с кресла, подошла к Лехе и стала рассматривать изнанку его джинсов. Леху шатало от выпитого, и поэтому девице было трудно читать одной ей видную этикетку.

Андрей взял со стола свою рюмку, уже не первую за этот вечер, и отпил немного коньяку. Коньяк был французский.

— Да-а-а! — восхищенно промычала Марина, ухитрившись наконец рассмотреть внутреннюю сторону Лехиных джинсов. — Это я понима-а-ю.

— То-то! — сказал Леха, застегнув ширинку, и плюхнулся обратно в кресло, да так сильно, что оно покачнулось и немного отъехало от стола.

Андрея уже ничего не удивляло. В квартире было полно людей, все они пили коньяк и ликер, постоянно курили, разбили несколько рюмок, но Антона это ни капельки не смущало. Андрею было очень интересно, а что же скажут родители Антона, когда вернутся домой и застанут весь этот беспорядок.

Хозяин квартиры в это время вел оживленную беседу с одной из девушек, шаг за шагом увлекая ее в коридор. Но девице что-то не понравилось, она фыркнула и уселась на подоконник, процокав высокими каблуками через всю комнату.

Антон огляделся по сторонам и уселся рядом с Андреем, придавив лежащую там девицу. Девица подняла голову и, разглядев того, кто на ней сидит, заулыбалась.

— A-а, это ты, Антоша?.. А который теперь час?

— Спи, Жанночка, время еще детское, — ответил он.

Девица послушно плюхнулась носом в подушку.

— Ну, как тебе тут? — спросил Антон у Андрея.

— Здорово… — откровенно признался он.

— Ну вот видишь, а ты не хотел, — сказал Антон.

— Слушай, Антон, а с предками забот не будет?

— Не-а, — мотнул головой хозяин.

— Ты уверен?

— Есесенно, — пьяно выговорил Антон. — Они у меня сейчас далеко. Папаша брюссельскую капусту трескает, а мамаша в Будапешт укатила. Так что расслабься.

— О’кей, — улыбнулся Андрей и допил свой коньяк.

Антон тут же наполнил рюмку снова, взял со стола вторую, полную, чокнулся с Андреем и произнес постоянный тост:

— За дружбу…

— За дружбу, — кивнул головой Андрей.

Ребята выпили.

— Если друг оказался вдруг… — запел Антон, фальшивя и перевирая мотив, — …и не друг и не враг, а так.

— Если сразу не разберешь, плох он или хорош! — подхватил Леха.

— Парня в горы тяни, рискни! — запели уже все вместе. — Не бросай одного его…

Девица на диване очнулась и ошалело смотрела на окружающих. Поняв наконец, что происходит, она насупилась и со всей серьезностью заявила:

— Там поймешь, кто такой!

Скоро все разговоры в комнате стали постепенно угасать, гости клевали носом. Выпито было слишком много. Лехе надоело убеждать Марину в том, что не стоит покупать вещи в магазинах «Березка», и он смирно сидел в кресле, периодически затягиваясь потухшей сигаретой и тупо уставившись на свои туфли.

Правда, пришла в себя девица, до сих пор дремавшая возле Андрея. Она поднялась со своего места, добрела до стола и попыталась налить себе рюмку коньяку, но Антон ей не дал. Он отобрал у нее бутылку и сказал:

— Жаннет, ты уже в кондиции!

— Нисколько, — убежденно ответила Жанна и икнула.

— На место! — цыкнул Антон.

— Как скажешь. — Жанна тяжело вздохнула и повалилась опять на диван.

— Видик хочешь посмотреть? — спросил Антон у Андрея.

Андрей глянул на часы.

— Нет, пожалуй, мне пора, — сказал он и встал.

— Да перестань, куда тебе спешить? — Антон хлопнул его по плечу. — Оставайся — не пожалеешь.

— Да нет, мне действительно пора, — попытался отказаться Андрей. Но от некоторых людей очень трудно отвязаться, потому что они не хотят считаться ни с чем, кроме своих желаний. Антон принадлежал именно к таким людям. Он очень хотел, чтобы именно сейчас Андрей остался и смотрел видик. Он вообще несколько своеобразно относился к Андрею. Антону нравился этот наивный провинциал, ему доставляло удовольствие учить его столичной жизни, которую он сам, как ему казалось, знал очень хорошо. Антону нравилось удивлять и поражать Андрея своим богатством, своим небрежным отношением к деньгам, своим покровительством.

— Да ладно, перестань, ну куда тебе спешить? — начал настаивать он. — У тебя что, дети дома плачут?

Но Андрей долго извинялся, говорил, что у него еще дела.

— Я обижусь на тебя, если ты уйдешь, — сказал наконец Антон — и это решило все.

Андрей больше всего боялся обидеть кого-нибудь из сокурсников, а тем более Антона. Поэтому он тяжело вздохнул и наконец сказал упавшим голосом:

— Ну ладно, ненадолго.

— Вот и прекрасно! Вот и чудненько! — оживился Антон. — Я тебе такой фильм поставлю — закачаешься.

Андрей послушно поплелся за Антоном в другую комнату, где находился этот самый видик.

Антон включил телевизор, заговорщицки подмигнул Андрею, открыл антресоль шкафа и долго рылся там, приподнимаясь на цыпочки. Наконец он нашел то, что искал.

— Ты садись, — кивнул он на кресло, и Андрей послушно сел.

Антон вставил кассету в магнитофон, взял с телевизора пульт управления и сел радом с Андреем.

— Ну, приготовься, — сказал он. — Такого ты в своей провинции никогда не видел.

Он нажал на кнопку, и на экране появились первые кадры. Гнусавый голос переводчика сказал: «Сильвия Кристель в фильме «Эммануэль».

— Изображение неважное, — констатировал Антон, в который раз увлекаясь картиной, — но содержание!..

Была уже полночь, когда Андрей вышел из метро и быстрым шагом направился к дому. От выпитого и увиденного его немного покачивало. Никогда раньше ему не приходилось видеть таких фильмов. Сплетенные женские и мужские тела так и стояли у него перед глазами. Семнадцатилетние с каким-то болезненным интересом относятся ко всему, что так или иначе касается самого интимного. В этом смысле Андрей ничем не отличался от своих сверстников. Поэтому он совсем забыл о времени, о том, что дома его ждет Наташа. Все его мысли крутились вокруг увиденного фильма. К тому же в гостях он хорошенько выпил, и это тоже добавляло остроты в его восприятие.

Добравшись наконец до своей квартиры, Андрей долго тыкал ключом в дверь и никак не мог попасть в замочную скважину. Наконец ему все же удалось открыть дверь, что избавило от необходимости звонить и будить Наташу.

Войдя в прихожую, Андрей тихо разулся и на цыпочках засеменил к своей комнате. Больше всего сейчас он хотел избежать встречи с Наташей. Хотя прекрасно знал, что она никогда не ляжет спать без него.

Так и было. Наташа не спала. От ее взгляда Андрею стало неловко, как будто она его мать, а он — провинившийся мальчик. Но Андрей постарался выглядеть как можно естественней.

— Как дела? — спросил он беззаботно.

Наташа не отвечала. Андрей понял, что дела плохи, но уже не мог остановиться. Он посмотрел, на нее, весело подмигнул и стал врать:

— Да уж, подзамотался я на этой тренировке. Зато в баскетбол наигрался на полгода вперед.

Наташа не проронила ни звука.

— А спортзальчик у нас очень ничего, не то что в школе, даже сравнить…

Тут взгляд Андрея упал на стол. На том самом месте, где он оставил записку, теперь красовались его кеды. Врать дальше не имело никакого смысла. Больше всего в этот момент он хотел бы провалиться сквозь землю и как можно дольше оттуда не показываться. Но, как известно, чудес не бывает, и поэтому он оставался стоять на прежнем месте, даже не зная, что следует делать в таких случаях.

— Так с чем его нельзя сравнить? — услышал он наконец голос Наташи. — Ты продолжай, продолжай, у тебя очень даже неплохо получается.

Теперь молчал Андрей.

— Так, значит, ты ходил на баскетбол? — продолжала мучить его Наташа.

— Если говорить честно, то я был… — попытался он наконец сказать правду, но Наташа его перебила:

— А мне неинтересно слушать, где ты весь вечер был.

— Почему?

— Потому, что у меня нет никакой гарантий, что ты меня опять не обманешь. Так зачем же мне заставлять тебя опять врать?

Андрей нервно сглотнул.

— Я… я не хотел, — выдавил он из себя.

— Ну конечно, ты не хотел, — сказала Наташа. — Это у тебя как-то само собой получилось. Ты мне это хотел сказать?.. А хочешь, я скажу сейчас за тебя все то, что ты готов мне наврать?

Андрей промолчал.

— Сейчас ты скажешь, что кто-то из твоих друзей пригласил тебя в гости. Нет, ты совсем не хотел задерживаться там так долго! Но там подобралась интересная компания, и вы немного выпили. А потом по телевизору шел интересный фильм, и ты просто не мог уйти, пока не досмотришь его до конца. Угадала?

Андрей поднял на нее глаза и робко пробормотал:

— Но ведь именно так все и было.

— Мог бы придумать что-нибудь пооригинальней! — рассмеялась Наташа.

— Я не собираюсь ничего выдумывать, — упрямо сказал Андрей.

— Что ты говоришь?! А как же тогда быть с твоим баскетболом? Или тут ты тоже совсем не хотел меня обманывать?

— А почему я, собственно, должен перед тобой отчитываться? — вдруг разозлился Андрей.

Этот вопрос поставил Наташу в тупик. Она уставилась на Андрея удивленными глазами, не находя ответа.

— Нет, ты мне все-таки ответь! — все больше и больше заводился Андрей. — Разве ты моя мать?! Или, может быть, ты моя жена?! Ответь мне, а то я чего-то не понимаю!

Он посмотрел в ее лицо и увидел, что она вот-вот расплачется. Но даже это не могло его остановить.

— И не смей меня допрашивать! — продолжал он. — Я пока не твой муж и не твоя собственность!

— Андрей, что ты говоришь?.. — тихо спросила Наташа.

— А то и говорю! — грубо ответил он. — Я хожу туда, куда считаю нужным, и не собираюсь ни перед кем отчитываться, так и заруби себе на носу!

Закончив свою тираду, Андрей замолчал и тут же испугался того, что только что сказал. Но теперь уже было поздно.

Наташа сидела и смотрела на него глазами, полными ужаса. Потом она встала, прошла мимо него, словно мимо пустого места, и вышла из комнаты. Андрей ненавидел себя в эту минуту. Мало того, что он обманул Наташу, единственного близкого ему человека в этом городе, он еще и жестоко обошелся с ней, очень сильно ее обидел.

Андрей даже представить себе не мог, что теперь делать.

Через пять минут Наташа вернулась. Андрей подошел к ней, когда она села на кровать, и тронул ее за плечо.

Наташа вдруг резко повернулась к нему и влепила ему звонкую пощечину.

— Видеть тебя не могу! — воскликнула она и, разрыдавшись, упала на подушку.

Никто никогда не поднимал на Андрея руку, если не считать тех случаев, когда он дрался. Поэтому после полученной оплеухи он долго не мог прийти в себя, сидел на кровати рядом со всхлипывающей Наташей, машинально потирал щеку и смотрел в одну точку.

Потом встал и произнес сквозь зубы:

— Истеричка, терпеть тебя не могу…

В ту ночь он спал на полу.

А утром ушел пораньше, чтобы не разговаривать с Наташей. Да и о чем теперь им разговаривать?

Как Андрей ни старался, он никак не мог сосредоточиться на русской литературе. Мысли его неизбежно возвращались к вчерашнему скандалу. Он никак не мог простить Наташе того, что она его ударила. А ведь именно из-за нее он поссорился с отцом, отказался от его помощи. Именно из-за нее над ним теперь смеются все, кому не лень. И теперь она еще посмела поднять на него руку!..

Вырвав из конспекта листок бумаги, Андрей покусал ручку и стал писать:

«Здравствуй, отец.

Прости меня за мое долгое молчание. У меня все отлично. На курсе у нас подобрались очень даже неплохие ребята. Учиться здесь интересно, и я рад, что поступил именно в этот институт, а не в какой-нибудь там университет.

В нашем институте прекрасные преподаватели. Предмет дают основательно, не то что Нина Сергеевна. Так что знания здесь можно получить крепкие, если только сам того хочешь.

Но вот со временем у меня напряженка. Все дело в том, что на одну стипендию в Москве не проживешь, поэтому я устроился на работу.

Работаю я дворником. Профессия, конечно, не самая подходящая, но ты ведь сам говорил, что не место красит человека. Да и что-нибудь более подходящее для будущего дипломата найти здесь очень трудно.

Конечно, хотелось бы побольше времени уделять учебе, но и жить на что-то надо.

Ну вот, пожалуй, и все. Передавай приветы всем знакомым…

Ах да. С Натальей я все-таки расстался. Наверное, ты был прав, когда говорил, что она мне не ровня и что мне с ней будет очень трудно.

Ну, вот теперь точно все. Целую и обнимаю тебя крепко.

Твой Андрей».

Дописав письмо, Андрей аккуратно сложил его пополам, сунул в карман.

Он еле дождался конца пары. Как только преподаватель попрощался и стал складывать свои записи, он вылетел из аудитории и побежал на первый этаж, где был книжный киоск.

Но конвертов там не оказалось.

Андрей не без интереса поболтал с Антоном о том, что теперь сильно холодает, а это значит, что совсем скоро начнется зима. Ему вдруг стало как-то весело и легко на душе, словно он избавился от кошмара.

После занятий Андрей по привычке помчался домой, но вспомнил о письме. В киоске на остановке он купил несколько конвертов, один из них подписал, сидя на корточках, а потом сунул в него письмо и запечатал.

Нигде не попадалось подходящего почтового ящика. Все, которые встречались Андрею по дороге домой, или были на противоположном конце улицы, или заботливо взломаны, или просто не внушали доверия.

Подходящий ящик попался только у дома. Достав письмо, Андрей уже хотел опустить его в Щель, но вдруг стал рвать конверт на мелкие кусочки. Ветер подхватил эти кусочки и погнал их вдоль улицы, словно крупные хлопья снега… «Действительно, скоро зима», — подумал Андрей. Но ему совсем не было грустно.

БИБЛИОТЕЧНЫЙ ДЕНЬ

А Наташа в тот день проснулась ни свет ни заря, но Андрея уже не было.

Ушел подметать двор? Решил ее не будить, пожалел? Обиделся за вчерашнее? Конечно, обиделся… А все она виновата! Она мало делает для него. А ведь знает, что раз он учится в МГИМО, то должен выглядеть не хуже остальных. У него должно быть все, что есть у других. Он не должен стесняться своей квартиры.

Видео, конечно, им не купить, тем более что к нему нужен какой-то особый телевизор. Но надо бы напрячься и осилить хотя бы маленький черно-белый. Ведь Андрюша с его специальностью должен быть в курсе всех международных новостей.

Правда, и самый плохонький «ящик» стоит сто сорок рублей. Ужас! Где их взять?

Откладывать? Не получается. И зарплата, к стипендия расходятся как-то очень быстро.

Вчера, как раз перед возвращением Андрея, заглядывал Иван Лукич. Предлагал устроить ее еще на полставки, а то некому мыть подъезды.

— Берись, детка, берись, милая, — упрашивал он. — Лестницу помыть — не горы своротить. Я бы и сам взялся — да солидность не дает: начальник я все же. Да и ноги-то уже не те, мозоли болят, и хребет хрустит.

Да, сложный денек вчера въедался!

Еще эта оплеуха! Это уж она совсем зря. Ведь оба хороши! Ничего, сейчас попросит прощения, обцелует…

И Наташа соскочила с кровати на деревянный пол, отскобленный, как в деревне, до белизны.

Но Андрея во дворе не было.

Наташа обежала все участки — везде замусорено, к приборке сегодня не приступали.

Заглянула в подсобку: может, он там. В комнатке было пусто, все инструменты — на месте.

Наташа с колотящимся сердцем побежала к троллейбусному парку.

Знакомый рабочий поприветствовал ее:

— Здрасте, дети, я ваш папа, я работаю уже в гестапо! А где твой физкультурник-припух?

— Не знаю. А здесь его разве не было?

— Муха зеленая! — изумился троллейбусник. — Что, и не ночевал?

— Ночевал.

— Чего ж тогда дергаешься? Придет, куда он денется.

Наташа была в панике. Куда он денется? Да куда угодно!

Нет, зря-таки она вчера его ударила!..

В университет ей сегодня не идти — библиотечный день. И она так радовалась. А оказывается, нет дня хуже! Не знаешь, куда себя девать.

Она уже подмела все дорожки, сгребла в кучки опавшие листья на газонах.

Дома приготовила обед на случай, если Андрей внезапно вернется. Он ведь ушел, не позавтракав.

Как невыносимо ожидание! Если б не свободный день, сидела бы она сейчас на лекции и не терзалась бы сотней самых ужасных догадок и предположений. А думала бы о каком-нибудь древнем греке Гераклите, который был помешан на огне и считал, что из огня сотворено все, в том числе и человеческая душа. Чем бы еще заняться? Наташа стала протирать пыль на книжной полке, перетряхивая учебники по одному, чтобы продлить это занятие.

Внезапно на пол спланировала какая-то бумажка, завалившаяся между страниц.

Наташа подняла. Это был телефонный номер, и под ним размашистым почерком — имя: Ирина.

Прекрасная незнакомка из университетского сквера.

Наташа вспомнила: «Будут неприятности — звони. Не будет неприятностей — тоже звони».

Наташа отыскала в кошельке двушку и побежала к ближайшему автомату, зажав в потной ладошке листок с телефоном.

Только бы Ирина оказалась дома. Она так похожа на сказочную фею и наверняка сможет помочь замарашке-Золушке Наташе каким-нибудь ценным советом.

— Алло! — ответил Наташе бархатистый мужской голос, отчего-то показавшийся смутно знакомым. — Ирину? Сейчас попробую.

Наташа ждала минуту, две, три.

Ну наконец-то!

— Ммм? — услышала она. — Я еще сплю. А что, петушок уже пропел?

Наташе стало неловко:

— Извините, я вас разбудила. Я тогда попозже позвоню…

— Не откладывай на попозже то, что можно пораньше, — Ирина зевнула в трубку. — А кто это?

— Меня зовут Наташа, вы, наверное, не помните… Вы разрешили позвонить, если будут неприятности.

— Наташа… Наташа… — Ирина никак не могла понять, кто с ней разговаривает.

— Ну, с философского факультета. Помните, летом, во время приемных экзаменов? Вы еще сказали, что у меня прикид, как на полотнах передвижников.

— А! — обрадовалась Ирина. — Натали! Так ты поступила? Молодец! Тогда в чем проблема?

А собственно, в чем? Наташа и сама не знала, как объяснить.

— Да так… Нет никаких проблем… Вы извините…

— Вас понял, — сказала Ирина. — Жди. Ровно через час у левой ноги Маяковского.

Наташа не поверила своим ушам:

— А… это удобно? У вас ведь свои дела…

— Не комплексуй, Натали. Я сегодня свободна, как негры в Африке. Я как раз думала, с кем бы оттянуться. Так что — до скорой встречи. Вот только ополосну морду лица…

Бывают же на свете такие хорошие люди!

И муж у нее, судя по голосу, замечательный. А может, это и неофициальный муж. Но человек он наверняка чудесный. Уж кому-кому, а Ирине должно везти в жизни.

Тишинский рынок — студенческий рай!

Здесь можно купить все что угодно: от сломанного манекена до венгерских сапожек, и притом за бесценок.

— Клапаны, клапаны для раковин и унитазов!

— Не берешь, не задерживайся, а то дождик пойдет, товар раскиснет!

— Таминамбур — клубни, круглый год на кухне!

— Дай вам Бог столько здоровья, как на вас сидит этот пиджак! Берите — не пожалеете!

Наташа устала вертеть головой, глаза у нее разбегались.

Товары разложены были прямо на земле, на тряпочках и газетках. Столько удивительных вещей — кунсткамера!

Но Ирина решительно тащила ее к дверям комиссионки. Она решила Наташу приодеть.

— Парень должен своей девушкой гордиться, понятно? Чтоб ты вошла — и все отпали. А здесь иногда тако-ое попадается! Улёт! Пьеру Кардену делать нечего.

Они вошли в крошечный зальчик, вдоль стен которого на вешалках-плечиках тесно висели сотни разномастных одежек всех размеров, времен и народов.

Ирина принялась рыться в них, безошибочно извлекая вещи Наташиного размера.

— О! Посмотри, годится?

В ее руках болталась какая-то длинная вязанная кишка серовато-зеленого цвета, вся в узелках.

— Что это? — не поняла Наташа. — Варежка для слона?

— Что б ты понимала! Это платье-чулок, самый писк. Иди примерь.

Наташа послушно зашла в кабинку, Ирина втиснулась вместе с ней.

Наташа принялась выворачивать эту странную вещь, которую ее спутница почему-то назвала платьем.

— Что ты делаешь, надевай же!

— Как — что? — удивилась Наташа. — Оно же наизнанку, вон и нитки торчат.

— Тундра! Это букле. Так надо.

Платье-чулок облепило Наташу от горла до самых щиколоток. Она стала похожа на шершавую змею.

— Опупеоз полный, — одобрила Ирина. — Француженка! От Кутюр, как раз для твоей фигуры.

— Оно уж слишком в обтяжку, — засмущалась Наташа. — Неудобно как-то.

— Неудобно зонтик в кармане раскрывать. Наивная чукотская девочка! Погоди-ка…

Ирина вынырнула из примерочной и через пару минут вернулась с кружевной косынкой, щедро украшенной по краям длинной бахромой.

— А сверху — вот это.

Наташа набросила косынку на плечи, как это делала в холодные зимние дни ее мама.

— О терпение, не покидай меня, — вздохнула Ирина и небрежно повязала платок вокруг Наташиной талии вместо пояса.

— Девушка! — позвала она продавщицу. — Мы это берем. Пойдем прямо так, а наше вы нам упакуйте.

Продавщица кивнула и, подойдя, сняла написанные от руки ценники с выбранных вещей.

— Пять пятьдесят и два рубля, — сказала она. — Пробейте чек в кассе.

— Семь пятьдесят! — огорчилась Наташа. — А у меня всего трешка.

Ирина снисходительно улыбнулась:

— Оставь ее себе на развод. У меня есть бабки. Я выбирала, я и платить буду.

— Неудобно! — запротестовала Наташа. — Навязалась я на вашу голову.

— Опять за свое? — Ирина готова была рассердиться. — Я ведь уже объяснила тебе, что неудобно!

— Зонтик…

— Спать в почтовом ящике: ноги не вытянешь и сквозит!

Они пробили чек и вновь вышли на рыночную площадку, где шумела и галдела барахолка.

Наташа вся съежилась под устремленными на нее взглядами, в новом обтягивающем платье она чувствовала себя точно обнаженная.

— Н-да! — Ирина неодобрительно тряхнула пышными темными локонами. — До мировых стандартов нам еще далеко. Ну что ж, переходим ко второму этапу обучения. Систему Станиславского знаешь?

— Слышала. Это для актеров.

— Это для всех. Универсальная и гениальная система. А стихи Николая Заболоцкого знаешь?

Наташа просияла:

— Да, да! Это я знаю!

Ирина глянула на нее озадаченно: она никак не ожидала такого ответа. Пожалуй, впервые с момента их встречи в ее зеленых глазах не искрилась насмешка.

— Правда знаешь? Откуда? Его ведь в школе не проходят. А ну, прочти что-нибудь!

Они пошли вдоль рядов, и Наташа декламировала стихи, счастливая, что может хоть чем-то блеснуть перед своей покровительницей:

Сидит извозчик, как на троне,

Из ваты сделана броня,

И борода, как на иконе,

Лежит, монетами звеня.

А бедный конь руками машет,

То вытянется, как налим,

То снова восемь ног сверкают

В его блестящем животе!

Наташа остановилась:

— Здорово, да? Вроде все так неправильно — а здорово! Конь так бежит, что ног кажется восемь, да еще руки! Как будто маленький ребенок эту картинку нарисовал.

Ирина молчала, пристально разглядывая девушку.

Потом взяла с прилавка большую гроздь крупного прозрачного винограда и протянула ей:

— Жуй. Витамины.

Платить она и не думала: вместо этого улыбнулась хозяину-грузину, и тот, улыбнувшись в ответ, только развел руками. Ирина была столь ослепительна, что он потерял дар речи.

— Однако — ближе к телу, — призвала она. — У Заболоцкого есть другие стихи:

Как хорошо, что дырочку для клизмы

Имеют все живые организмы!

— Ага. — Наташа с наслаждением отщипывала виноградину за виноградиной, заглатывая их вместе с косточками.

— Ну так вот. Сосредоточься на своей дырочке для клизмы.

— Зачем?

— По Станиславскому. Будем отрабатывать походку. Сосредоточилась?

— Вроде бы.

— Теперь представь, что в дырочку вставлен карандаш. Грифелем, естественно, наружу. Представила?

— Да. — Наташе стало смешно.

— Теперь иди, и чтоб кончик карандаша рисовал в воздухе восьмерку, лежащую на боку.

— То есть знак бесконечности?

— Совершенно справедливо. Давай, вперед.

Наташа сделала несколько шагов, извиваясь и едва не давясь от смеха.

— Плечи пусть не дрыгаются. Они должны плыть ровно, по одной прямой, а двигается только карандашик и дырочка. Научишься — все мужчинки твои. И тот, который до гроба любимый, — тоже.

Наташа, закусив от усердия губу, прошлась, стараясь тщательно выполнить указания.

И тут же молодой парнишка, торговавший с рук книгами, бросил ей вслед реплику:

— Девушка, вашей маме случайно зять не нужен?

Она обернулась на ходу, не прерывая упражнения:

— Моя мама очень разборчива!

Наставница и ученица переглянулись — и одновременно расхохотались во все горло.

И, будто они послали окружающим какой-то неуловимый импульс, люди вокруг них тоже начали смеяться.

Смеялись торговцы.

Смеялись покупатели.

Смеялись ротозеи.

Хохотала вся Тишинка — студенческий рай.

А виновницы всего этого веселья победоносно вышагивали средь толпы, выписывая воображаемыми карандашами перевернутую восьмерку — знак бесконечности.

ФЕЯ

Андрей, видно, дома так и не появлялся: обед, приготовленный Наташей, остался нетронутым.

Некому было продемонстрировать новое платье и новую походку.

Однако на душе у Наташи не было так тяжело, как утром. Внутри у нее что-то разрядилось. Как будто там, после долгого томления, наконец сверкнула молния, пророкотал гром, пролился благодатный ливень, и теперь было свежо, чисто и солнечно.

Девушку переполняла какая-то новая энергия. Хотелось двигаться: бегать или танцевать.

Но лучше соединить приятное с полезным: вместо танцев Наташа пошла мыть лестницы.

Глупо, конечно, но отправилась она прямо в новом платье-чулке: очень уж не хотелось расставаться с обновкой. Она уж постарается работать поаккуратней.

Ведро и швабра — вот поистине реквизит для роли Золушки. И Наташа начала свой танец на лестничных клетках.

Раз-два-три, раз-два-три — в ритме вальса.

Раз-два-три, раз-два-три — где там мой прекрасный принц?

Раз-два-три, раз-два-три — сейчас выкатится тыква и превратится в карету.

А новое платье у нее уже есть — не хватает только хрустальных башмачков.

Наташа кружилась с тряпкой возле равнодушно молчащих дверей квартир. Они были разные, как люди.

Одни — простенькие, фанерные. Другие — бронированные. Эти стояли на военной службе: они бдительно охраняли неприкосновенность границ территории, принадлежащей хозяевам.

Третьи — неженки-мерзлячки, утепленные стеганой обивкой.

Четвертые — недоверчивые и подозрительные, с глазком.

Были и страдальцы с отщепленными краями, обвалившейся у косяков штукатуркой, снизу обляпанные грязью: видно, жильцы, имея обыкновение забывать ключи, частенько открывали двери ударами ноги. К таким Наташа была особенно внимательна, она заботливо протирала их тряпочкой, точно обрабатывала рану.

Из-за одной двери на нее басом залаял пес.

— Свои, свои, — сказала Наташа, и страж, поворчав для порядка еще чуточку, затих.

Как это чудесно, когда грязное становится чистым, а серое обретает цвет!

Раз-два-три! Раз-два-три!

Наташа, работая, напевала и кружилась.

Она так увлеклась, что не заметила, как дверь одной из квартир открылась и оттуда вышли люди.

И-раз! — Наташа крутанулась в пируэте — и попала ручкой швабры первому из них по подбородку.

Мужчина отшатнулся, вскрикнув, зацепился ногой за тряпку, свисавшую из ведра, ведро с грохотом опрокинулось и покатилось вниз по лестнице.

Мутная жижа выплеснулась пострадавшему на ноги, он как-то неловко подпрыгнул и, не удержав равновесия, растянулся на мокром кафеле.

И тут же — не успела Наташа осознать, что случилось, — на лестничной площадке молнией метнулись две высокие мужские фигуры в черном. Одна — к упавшему, чтобы помочь ему подняться, другая — к Наташе. Ее схватили за предплечья и заломили ей руки за спиной.

Наташа часто моргала: вот тебе и королевский бал для Золушки! Плохо она справляется со своими обязанностями, нанося ущерб, как выразился бы Иван Лукич Козлец, опорно-двигательному аппарату граждан.

Упавший с трудом поднимался на ноги.

Это был грузный мужчина в сине-черном кителе, отделанном золотыми галунами.

Лица не разобрать: морская фуражка съехала на глаза. Только золотые зубы сверкают.

Наташа с удивлением заметила, что у него на шее, поверх отложного воротничка, висит на ленте блестящее украшение, вроде бы женское, в форме пятиконечной звезды. Украшение было отделано блестящими камешками наподобие той брошки из чешского стекла, которое Наташа подобрала на помойке.

Сопровождающий — атлетически сложенный человек в форме лейтенанта Военно-морского флота — вытянулся в струнку перед пострадавшим:

— Разрешите вас отряхнуть, товарищ адмирал?

Наташа, приподнявшись на цыпочки, глянула на погоны своей жертвы. Так и есть: на темном фоне — одна крупная золотая звезда.

Уборщица покалечила адмирала! Не видать ей больше ни своей работы, ни своей квартиры. Да и бедному милому Ивану Лукичу не удержаться на должности начальника жэка.

Лейтенант услужливо стряхивал собственным рукавом грязные подтеки, портившие адмиральские брюки с лампасами.

А сам адмирал поправил фуражку и воззрился на Наташу выцветшими глазами.

Второй телохранитель — тот, что стоял у Наташи за спиной и больно сжимал ее руки, — подобострастно спросил:

— Что прикажете с ней сделать, товарищ адмирал?

«Казнить, нельзя помиловать!» — мелькнуло у девушки в голове.

Мучительная неизвестность длилась, кажется, целую вечность.

«Скорей бы уж!» — подумала виновная.

И вдруг тишину нарушил мелодичный, певучий женский голос, будто глас ангела:

— Отпустите ее!

В проеме двери той самой квартиры, откуда вышел незадачливый адмирал, стояла высокая женщина в длинном, до полу, черном платье.

Свет падал на нее сзади, из глубины коридора. И от этого женщина казалась окруженной золотистым нимбом, точно неземное, бесплотное существо.

Она сделала плавный, умиротворяющий жест, и на длинных пальцах тонкой руки таинственно сверкнули крупные перстни, тоненько звякнули браслеты на запястье.

Адмирал склонился перед ней в почтительном поклоне. А затем обернулся к Наташиному мучителю и рявкнул:

— Отставить!

— Слушаюсь, товарищ адмирал! — козырнул тот и отпустил пленницу.

Он присоединился к своему сотоварищу и тоже активно включился в операцию по чистке адмиральских брюк.

А женщина в черном, чуть склонив голову, выжидательно смотрела на адмирала.

Наконец она спросила — с мягкой улыбкой, но укоризненно:

— Ну что же вы, Николай Петрович? Я жду.

Адмирал Николай Петрович глянул на нее вопросительно. В его взгляде были непонимание и робость.

Женщина повелительно протянула руку в сторону пристыженной Наташи:

— Благодарите же ее! Она благодетельница ваша.

Адмирал чуть не свалился вторично:

— К-кого благодарить? Ее? За что?

— Неужели вы не понимаете? — пожала плечами странная женщина.

Адмирал промолчал. Ведь рядом были подчиненные, и признаться при них в своей бестолковости было свыше его сил.

Хозяйка квартиры шагнула к нему — точно проплыла по воздуху. Взяла его руку со вздувшимися венами и развернула ладонью к себе.

— Я же вам объяснила, — почти пропела она, водя пальцем по его ладони. — Вот здесь у вас — лунный холм. Сюда идет ветка от линии судьбы. Видите?

— Вижу, — послушно кивнул повелитель флота.

— И вот здесь, на холме Луны, — продолжала женщина, — линия судьбы образует крест.

— Крест, — упавшим голосом повторил адмирал.

— Это значит, что вас подстерегает опасность от воды.

— Это ужасно! — воскликнул Николай Петрович. — Ведь я моряк, и вся моя жизнь связана с водой.

— На семидесятом году жизни, — уточнила женщина.

Адмирал сказал сипло:

— А мне как раз шестьдесят девять.

— Вот видите! Как раз в этом году.

Заметив, что лейтенанты с интересом прислушиваются к разговору, он скомандовал:

— Кру-ом! Шагом марш! Ждать меня на лестнице!

Телохранители с готовностью выполнили приказание.

Адмирал шепотом спросил гадалку:

— Что же делать? Выходить в отставку?

— Уже не надо, — ответила та. — Ведь опасность миновала.

— Почему?

— Благодаря этой замечательной девушке.

Наташа вздрогнула: такого поворота она конечно же не ожидала. Адмирал — тем более.

— Как это — благодаря девушке? — не поверил он.

— Очень просто. Она подвергла вас опасности, не так ли?

— Еще бы! — проворчал Николай Петрович. — Я мог из-за нее шею сломать.

Таинственная женщина указала на его вымокшие брюки, на валявшееся внизу пустое ведро:

— Но ведь это и была опасность от воды!

Адмирал вдруг заулыбался по-мальчишески, сверкая золотыми зубами:

— Точно!

— Только в миниатюре, — улыбнулась прорицательница. — Выходит, девушка отвела от вас настоящую, серьезную опасность, подменив ее пустячной.

Адмирал раскатисто расхохотался и стал вдруг симпатичным:

— А-ха-ха-ха! Адмирал советского флота чуть не утонул в помойном ведре! О-хо-хо-хо.

И, откланявшись, пошел мимо вниз по лестнице пешком, забыв о существовании лифта.

Проходя мимо злополучного ведра, помедлил секунду и, решившись, озорно отфутболил его в сторону, как в детстве футболил консервные банки.

Они остались на лестничной площадке вдвоем — Наташа и загадочная прорицательница.

Девушка завороженно разглядывала свою спасительницу. Это была женщина лет, видимо, сорока. Но с таким же успехом ей можно было бы дать и три тысячи лет: от нее веяло чем-то древним, загадочным и непознаваемым. Египетскими фресками, быть может.

Она была смугла и черноброва. Глаза… Неясно было, какого цвета ее глаза. Наверное, все-таки черные. Но они были такими блестящими, лучащимися, что, казалось, могли обрести любой оттенок.

Глубокое декольте, длинная, чуть изогнутая шея — как у царицы Нефертити. На золотой цепочке — причудливый талисман в виде непонятного иероглифа с круглым черным камнем в центре, напоминавшим зрачок великана.

Небольшой, но четко очерченный подбородок с ямочкой.

Тонкие губы, над ними слева — четкая черная родинка. Нос с небольшой горбинкой. Тяжелые, блестящие темные волосы собраны сзади в свободный низкий узел. В мочках маленьких изящных ушей — серьги из темных рубинов без оправы, свисающие двумя большими тяжелыми кровавыми каплями.

Но самым удивительным в этой женщине была ее манера двигаться. Словно именно про нее написал Пушкин в «Сказке о царе Салтане»: «А сама-то величава, выступает, будто пава». Ее жесты плавно и слитно переходили один в другой, точно не имея промежуточных стадий. А голос звучал тягуче, низко и увлекал, обволакивая слушающих.

— Ну что же, давайте знакомиться, — сказала женщина. — Меня зовут Виана.

— Наташа…

Виана протянула свою сказочную, как будто лишенную суставов, руку. Куда до нее Майе Плисецкой! Великая балерина по сравнению с Вианой — просто угловатый, нескладный подросток, как гадкий утенок рядом с настоящей Царевной-Лебедью.

Наташа засуетилась: она не могла ответить на рукопожатие, ведь только что отжимала половую тряпку. Забывшись, она отерла ладошки прямо о новое платье.

— Пожалуйста, успокойся, — мягко произнесла Виана и, взяв Наташу за руку, повела прямиком в свою квартиру.

Окно и почти вся поверхность стен были мягко задрапированы темно-фиолетовыми бархатными шторами. Освещалась комната мерцающим пламенем витых белых свечей. Такие же свечи, только других цветов — красные, желтые, даже черные — были расставлены на маленьких кубических столиках, сделанных, кажется, из стекла.

Виана задула свечи и включила электричество — причудливые светильники-бра в каждом углу.

Люстры в комнате не было. Вместо нее из центра потолка свисал на тонком золотом шнуре резной хрустальный шар величиной с небольшой арбуз.

— Садись, пожалуйста, — Виана кивнула на глубокое мягкое кресло, покрытое пушистым мехом.

Наташа послушно села — и утонула. Да, это тебе не троллейбусное сиденье.

Хозяйка подошла к ней и коснулась прохладными кончиками пальцев ее лба меж бровями, потом висков, потом затылка. Потом щек, крыльев носа, уголков губ, темени и опять лба.

Ритмичные, едва ощутимые прикосновения, казалось, оставляли на коже точечный узор. Точки сливались в линии.

Наташины глаза сами собой закрылись.

Теперь ее самой словно бы и не было, оставался лишь тонкий рисунок, создаваемый волшебными пальцами. Как искусная татуировка на лице индейского вождя.

Как маска, которую можно снять.

Снять с чего?

С кого?

Ни с кого, ведь ни лица, ни тела больше нет. Есть только легкость, необъяснимая легкость, полное отсутствие земного притяжения.

А какая красивая у нее маска! Она принимает очертания радужной бабочки. Верхние крылья — как раз на том месте, где когда-то, давным-давно были глаза. Нижние — где-то на месте бывших щек.

Бабочка живая. Она снимается с места и летит. Выше, еще выше. В черноту, украшенную звездами.

Это летящее существо и есть настоящая Наташа. Она уже совсем высоко. Совсем далеко.

Далеко от кого?

От Наташи.

Но ведь Наташа там, вверху!

И здесь, внизу, тоже. И еще женщина, зовущая кого-то с берега…

Так не бывает.

Не бывает, но это факт.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы притянуть себя обратно, на Землю.

Наташа с трудом разлепила веки и обнаружила себя в мягком кресле, покрытом пушистым мехом.

Хозяйка сидела в таком же кресле против нее в свободной позе, раскинув руки по широким подлокотникам. Она улыбалась. Видимо, она сидела так уже долго.

Наташа хотела спросить, что же это было, но лишь беззвучно пошевелила губами. Голос, кажется, остался там, в небесах. Его унесла улетевшая бабочка.

Понадобилось еще одно усилие, и наконец девушка смогла произнести:

— Это был гипноз?

— Ну что ты! — ответила Виана. — Гипноз — грех. Только Господь может заселять свою волю в человека. — Она усмехнулась: — А это, как сказали бы мои очень умные друзья-ученые, всего-навсего глубокая релаксация. Не пугайся, ты просто отдохнула. Ведь ты была измучена, правда?

— Но вы же меня усыпили?

— А разве ты спала? По-моему, ты летала.

— Откуда вы знаете?

— Я же не слепая!

«Шутит», — подумала Наташа.

Спорить не хотелось. Ей было тепло и уютно.

Они сидели и молчали. Виана — спокойно. Наташа — начиная нервничать. Она чувствовала себя неловко. До сих пор никогда в жизни она не общалась с людьми вот так, в полной тишине. Правила хорошего тона вроде бы обязывали вести беседу.

И Наташа решилась начать разговор, тем более что и в самом деле хотелось спросить о многом:

— Наверное, вы настоящий экстрасенс? Я о них слышала, но никогда не видела вот так, рядом.

Виана еле заметно поморщилась:

— Экстрасенс… Фи, какое слово. Мне не нравится. Похоже на «ультразвук» или «фокстерьер». Я люблю человеческие слова. Я занимаюсь магией.

Наташа оторопела. Что она городит! Вроде бы взрослая разумная женщина. Опять шутит? Да нет, она вполне серьезна. Ведь невозможно действительно верить в то, что…

— Возможно, — перебила ее Виана.

Постойте, но ведь Наташа ничего не произнесла!

— Произнесла, — возразила Виана.

Про телепатию Наташа тоже слыхала. Но считала это уделом каких-то особенных, уникальных людей, которые живут обязательно где-нибудь на краю света — например, на Филиппинах.

— А чем Филиппины лучше России? — улыбнулась Виана. — Елена Петровна ведь была русской.

— Какая Елена Петровна?

— Блаватская. Не слышала?

— Нет, — призналась Наташа.

— Кого же вы там изучаете? Ты ведь учишься… ммм… — Она прикрыла глаза и слегка потерла пальцами лоб, считывая информацию, — на философском факультете? Маркс, Энгельс, Ленин? В лучшем случае — Фейербах и Чернышевский? Материализм. Материя первична, сознание — пшик! Так вас учат? Ты сама-то в это веришь?

Наташа медлила с ответом. Привычный, понятный, правильный мир и так рассыпался на куски, но пока еще мог собраться в какое-то новое единство.

А это новое, только еще зарождавшееся представление о мире было жутковато, но зато так заманчиво! Кажется, Мартынов говорил о том же, только другими словами.

— Не веришь ты в материализм! — уверенно сказала Виана. — Ты веришь в чудо! Разве я не права?

— Не знаю… Может быть.

— Не «может быть», а точно. Ты ведь представляешь себя Золушкой? Ну?

Господи, эта женщина видит самое сокровенное, самое тайное. Ведьма?

— Не ведьма. Я никому не делаю зла. Я фея. Та самая, которую ты мысленно звала, когда мыла лестницу. Можно сказать, — она рассмеялась, — что ты сама опровергла Маркса.

— Как?

— Экспериментально. Сначала ты подумала, потом появилась я — материальное существо из вида гомо сапиенс. Мысль-то была раньше, значит, сознание первично.

Виана вдруг задорно тряхнула головой, и рубиновые серьги весело сверкнули в ее ушах:

— Духовное, конечно, вначале, но о материальном забывать нельзя. Я, например, хочу есть! А ты?

Едва она это спросила, как Наташа с ужасом почувствовала, что от голода у нее сейчас громко заурчит в животе. Вот будет позор-то!

Но фея уже вскочила на ноги и выпорхнула на кухню, пригласив гостью следовать за ней.

В кухне что-то мерцало и потрескивало. Наташа ахнула: это был маленький, но самый настоящий камин, прямо как в фильмах-сказках.

— Люблю живой огонь, — объяснила Виана. — Магия без огня — ничто.

— Я тоже люблю. — Наташе вспомнилась печка в их доме в Верхневолжске.

— Вот видишь, ты тоже фея. Помоги-ка!

Кухонный подоконник был уставлен железными противнями, на которых была насыпала земля. Из нее торчали маленькие, только что проклюнувшиеся зеленые росточки. Виана протянула Наташе ножницы:

— Стриги.

— А что это? — поинтересовалась девушка, срезая нежную травку.

— Спраутс. Эликсир молодости.

Наташа недоверчиво покосилась на нее, и та пояснила:

— А попросту говоря — проросшая пшеница. А на другом противне — гречиха. А здесь — овес.

— Вы питаетесь травой?!

— Разве я похожа на корову? — засмеялась хозяйка. — Я ем все. Притом самое лучшее. Клиенты снабжают меня всем необходимым.

И она принялась выставлять из холодильника яства, от одного вида которых у Наташи потекли слюнки. Они раскладывали по тарелкам заморские фрукты, паюсную икру, тончайшие ломтики розовой телятины и болтали непринужденно, как старинные подруги.

— Виана, а где вы работаете?

— Я? Нигде не работаю. Ко мне приходят на дом. Кто полечиться, кто узнать будущее. Официально-то я не имею права практиковать, у меня нет медицинского диплома. А предсказание вообще считается шарлатанством. Вот они и бегают ко мне потихоньку, все эти шишки. Из Совмина, Политбюро и так далее. Вроде этого адмирала.

— Он что, болен?

— Они там, наверху, все больны. Туда ведь иначе как по трупам не пролезешь. А такой путь — не оздоровительная прогулка по тенистым аллеям. Этот Николай Петрович в свое время такого натворил! — На лице Вианы появилась гримаса отвращения, и она замолчала.

Наташа постаралась припомнить облик адмирала. Старик как старик.

— А что это за кулон у него такой на шее висит? — спросила она. — Блестящий такой?

— Кулон? Да это же маршальская звезда. Бриллианты чистой воды. Такие звезды вручаются самым большим генералам, адмиралам и маршалам.

Ничего себе! А Наташа-то сравнила эту штуковину с брошкой из мусорного бака. Но ведь брошка, пожалуй, гораздо красивее.

— Налетай! — скомандовала Виана, и больше уж Наташа не думала ни о чем, кроме еды.

Странно: она совсем не стеснялась этой женщины, позволяя себе есть жадно и быстро до неприличия.

Виане, казалось, зверский аппетит гостьи доставлял радость. Сама она ограничилась черенками спраутса и несколькими ломтиками помидора.

За окном раздался шум подъехавшего мотоцикла. Виана порывисто встала и выглянула во двор. Потом она опустилась на свое место, но теперь в ее позе чувствовалась напряженность. Движения вдруг потеряли свою плавность и стали резкими. Она тревожно ждала кого-то.

Через минуту хлопнула входная дверь, и по коридорам кто-то громко протопал. Что-то громыхнуло. Создавалось впечатление, что некто очень сердитый нарочно старался производить как можно больше шума.

Заслонив собой весь проем кухонной двери, перед ними возник высокий широкоплечий парень — примерно ровесник Андрея. Он был очень похож на Виану, только в мужском, более грубом варианте. К тому же он был, в отличие от светящейся Вианы, насуплен и угрюм.

Глядя себе под ноги и потому не заметив Наташу, парень двумя широченными шагами пересек кухню и открыл холодильник. Он запустил руку в дальний угол и извлек оттуда кольцо ливерной колбасы.

Наташа изумилась: это была хорошо ей знакомая «кошачья» колбаска по шестьдесят четыре копейки за килограмм. Даже они с Андреем ею не питались.

А парень отломил большой кусок ливерки и втиснул в рот, не чистя. Только после этого обернулся и… наконец увидел Наташу.

Девушка вскочила — тоже с набитым ртом. И, не успев проглотить кусок бутерброда с икрой, произнесла:

— Ждраштуйте!

— Ждрашьте! — ошарашенно ответил любитель ливерной колбасы.

— Познакомьтесь, — сказала Виана. — Это мой сын Александр. Возможно, гений. А это Наталья Денисова. Возможно, фея.

Ее легкая ирония была натянутой.

Парень во все глаза глядел на Наташу и быстро-быстро работал челюстями, но кусище колбасы никак не дожевывался. Наташа невольно вспомнила, как по весне в приволжской степи точно так же столбиком стоят суслики и работают зубками. Она засмеялась.

Он в конце концов проглотил пищу и засмеялся в ответ. Протянул девушке огромную смуглую руку в мазутных пятнах:

— Очень приятно. Правда, очень приятно. Я вас уже видел. Вы — наш дворник.

Наташа смутилась:

— Это я так… подрабатываю. А вообще-то я студентка. Учусь в университете.

— Дворник — это замечательно. Вы простите, что я тут… это… нагромыхал. Я думал, у маменьки опять кто-то из этих старперов.

Виана поняла, что гроза миновала и сын не сердится. Ее отпустило, и она снова стала собой — естественной и волшебной.

— Саша недолюбливает моих клиентов, — объяснила она.

— Недолюбливаю? — фыркнул сын. — Очень деликатно сказано!

Наташа не удержалась от вопроса:

— А что такое старперы?

Виана с хитрецой глянула на сына и развела руками: мол, выкручивайся сам.

— Н-ну… — замялся он. — Это старые…

Наташа догадалась и густо покраснела.

— Простите меня, — сказал Александр. — Я придурок.

Виана хмыкнула:

— Признался наконец! Может, поешь хоть раз человеческой пищи? — она кивнула на богато накрытый стол. — Это все не отравленное, Наталья подтвердит.

— Совсем не отравленное! — с готовностью подтвердила Наташа.

Саша передернулся брезгливо:

— Все эти кушанья — из партийных спецбуфетов!

— Но ведь вкусно же! — простодушно возразила девушка.

А Виана тем временем уже поставила сыну тарелку и накладывала в нее всего понемногу. А вернее, всего помногу.

— Спецбуфеты — народу! — Она погладила сына по встрепанному затылку. — Угощайся, пролетарий-гегемон. Вернее, деклассированный элемент.

Александр пробурчал что-то в ответ, однако взял вилку и через минуту уже уплетал «поганые подношения» Вианиных клиентов с не меньшей жадностью, чем Наташа.

— Я не верю в политику, — сказала Виана, когда Саша, поглотив неимоверное количество деликатесов, вновь умчал куда-то на своем мотоцикле. — А Александр верит. Он думает: сменятся власти — и жизнь потечет по-новому, счастливо и замечательно. Это юношеское. На самом деле счастье вот здесь, внутри.

Она постучала пальцем по груди.

Ох уж эти знаменитые «московские кухонные разговоры»! Наташа была наслышана о них. До Верхневолжска докатывались слухи, даже легенды о том, что коренные москвичи любят устроить посиделки — причем почему-то обязательно в кухне! — и позлословить по поводу государственного устройства.

Но коренная москвичка Виана не злословила и не ругала власть имущих. Скорее наоборот.

— Саша считает, что я не должна помогать всем этим членам Политбюро, гэбистам, аппаратчикам. Мол, если им плохо — так по заслугам. А я думаю, человек есть человек. Когда он страдает — нужно помочь. И пища есть пища — из спец-буфета она или из универсама. Она создана для того, чтоб ее ели.

Наташа не решалась принять участие в беседе на рискованную тему: она понемногу начинала чувствовать себя настоящей москвичкой.

— Но вы же говорили, что они все пролезли «туда», — она указала в потолок, — по трупам?

— А Христос говорил: «не судите да не судимы будете». И когда блудницу, грешницу из грешниц, собирались забить камнями, Он сказал: пусть первым бросит в нее камень тот, кто сам без греха. Люди подумали и разошлись. Каждый из нас в чем-нибудь да виноват. И все мы предстанем перед Судом, где не люди будут взвешивать наши прегрешения. И я, и ты. И генералы… И даже самый Генеральный из всех секретарей.

По ночам раскрывают свои створки морские раковины в пучине океана.

Они хотят испить свет звезд, проникающий сквозь толщу воды.

И когда раковины напьются вдоволь, в них начинают расти жемчужины. И в глубинах становится светло.

Но этой ночью звезды в небесах были не настоящие — маршальские. Не из живого сияния сделанные, а из холодных бриллиантов. Они ярко блестели, но были бесполезны.

Когда падает такая звезда — не загадывай желание, оно не исполнится.

В такую ночь лучше просто спать. И не видеть снов.

Спи, Наташа.

Набирайся сил. Они тебе пригодятся.

И Наташа спит, ведь завтра ей опять вставать с рассветом.

Издательский дом «Дрофа»

„ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ“

ДВОРЕЦ НА ДВОИХ

ЕЗДА БЕЗ ПРАВИЛ

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОДВАЛ

НЕСИ СВОЙ КРЕСТ

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЮБВИ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Виктория Ростокина
«ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ»
ДВОРЕЦ НА ДВОИХ

ЗДРАВСТВУЙ, СТОЛИЦА!

АБИТУРИЕНТЫ

…А СЧАСТЬЕ ЛУЧШЕ

НИ ПУХА НИ ПЕРА…

ПТИЦЫ НАД ГОРОДОМ

ПРОХОДНОЙ БАЛЛ

ЗАБАСТОВКА

«КАК ХОРОШО, ЧТО Я ЕГО НЕ ВИЖУ»

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС

ЗАПРЕТ

ЯБЛОНЕВЫЙ САД

ДОМОВОЙ

«ДВОРЕЦ» НА ДВОИХ

ПРОФЕССОР ФИЛОСОФИИ

ЧУЖОЙ

ИСТОРИЯ КИЕВСКОГО КНЯЖЕСТВА

СКОРО ЗИМА

БИБЛИОТЕЧНЫЙ ДЕНЬ

ФЕЯ