Микки Спиллейн

Возвращение гангстера

Глава 1

Ньюболдер и Шмидт вели себя вполне благопристойно. Они вошли, уселись, позевывая, за столик неподалеку со своим кофе, а мне дали спокойно закончить свой ужин. Иногда ты видеть не можешь полицию. Но только при появлении конов у тебя возникает азарт побега. Ты снова можешь испытать, каково это, когда стреляют по ногам. Нов такой игре дичи с хищником у тебя всегда есть шанс. Правда, здешний кафетерий слишком многолюдное место да и владелец его — мастер яичницы и пирога — вовсе не заслуживает получить случайную зуботычину в разгар часа пик.

Итак, я дремал чуть в стороне от копов, пусть знают, что я буду готов к их услугам, как только очищу свою тарелку. Тут не разговоры важны — остроумные они или жестокие, а величина бифштекса, лежащего передо мной. А это был большой бифштекс. Действительно большой. Меня подозревали в убийстве, и даже хорошо, что первыми судьба послала мне копов, потому что за окнами ошивались братья Стайпитто, от которых нечего ждать хорошего и для которых у меня кое-что припасено.

С ними бы я поиграл. Тут у меня кольт 45-го калибра с хорошим, крепким и чистым боем, но при копах, пожалуй, такой игры не сделаешь. А они молодцы. Кто-нибудь другой из полиции поторопился бы замести меня без всякого вежливого ожидания. Но со мной не все просто из-за прошлогодней истории, после которой я исчез на год, потому-то мне и подходили больше копы вежливые и терпеливые. Вроде генерала Арнольдса, который захомутает тебя не раньше, чем убедится, что ты достаточно настрадался. Понять можно и его.

Копы могли и не сторожить меня. Вот он я, весь у них на виду, в поле их зрения. Да они никуда и не спешат, даже рады посидеть в тепле, укрывшись от дождя и холода. Лица у них. как лица всех полицейских в мире, то есть такие, в которые трудно промахнуться.

Напротив, спиной к стене, сидел Вейлини, соревнуясь в обжорстве с Сэлом Перевертышем, потевшим над совершенно невообразимым количеством еды, уставившим его поднос. Он поглядывал исподтишка то на Ньюболде- ра и Шмидта, то на Иззи Голдвица, который тянул время у стойки, потому что во вчерашнем мешке у него находилось шесть больших наличными, а с Сэлом Перевертышем нет никаких гарантий, что он извинится, освободив тебя от этой ноши, или вернет ее назад. Когда Иззи уплатил кассиру и попятился со своим подносом, он уловил сигнал Вейли и стал белым. Но бледнеть было уже слишком поздно, вообще что-нибудь кроме как просто ужинать, поздно было предпринимать, поэтому он сел и попытался изобразить разыгравшийся аппетит.

Я бы мог, конечно, подойти к ним и кое-что шепнуть, чтобы они не дергались. Но что это меняло? Пусть себе потрясутся, зато им будет легче, если в ближайшее время придется протянуть ноги в перестрелке. Ньюболдер действует быстро, со своего места он вполне может их достать, только у него другая мишень; я один имел для него значение, и не его вина, что в ловушку попало больше ребятишек, чем надо. Что поделать…

Смешно, смешно.

Нью-Йорк с наступлением темноты становился ярким переливчатым хамелеоном; только что, днем, он был чешуйчатым драконом деловитости и церемоний, а ночью это мягкая трепещущая тварь, потому что из клоаки города выползают живущие внутри кишок паразиты и вторгаются в жизнь.

Некоторые гости города, туристы, верные Великому Белому Пути, как они привыкли это называть, собираются в клубах, танцевальных барах или идут посмотреть шоу. Но периметр жизни замыкается внизу, у самого сердца города. По какую сторону периметра происходит бытие? Некоторые артерии света и жизни протянуты через город, то поднимаясь, то опускаясь вглубь. Огромная дикая роза Центрального парка похожа на сверкающую драгоценность в оправе из многоцветных такси, шарящих перед собой парой лучей, как беспокойными, постоянно движущимися пальцами.

Кафетерий, который точнее было бы назвать ресторанчиком, шумел вокруг меня, битком набитый людьми из Джерси, Бруклина, с Айленда. Те, что уже получили свое, собирались домой; другие хотят добрать еще чего- нибудь в городе. Профессионалов здесь тоже хватает. Пригоршни туземцев, живущих будто бы в Манхэттене неизвестно как. Были и специальные ночные люди, такие, как я, Вейлини и Иззи; а многие приходят сюда просто потому, что здесь вкусно и недорого кормят.

А я все сидел и думал, как вышло, что мои шансы оказались равны нулю. Но, в общем-то, ситуация и не могла выглядеть лучше.

Кто-то разделался с Пенни Стайпитто. Незадолго до того я наказал его за погром старого Руди Макса — треснул Пенни под зад у пересечения Сорок Пятой улицы и Второй, да так, что он перелетел через дорогу и приземлился у ближайшего угла. А когда он очухался и, схватив револьвер, двинулся искать меня, раззвонив об этом по всему околотку и размахивая бутылкой фирмы «Эйч», взятой для куражу, его кто-то и перехватил.

Слово в этом городе путешествует быстро. Когда я получил весточку о его намерениях, я ответил ему, что готов и доступен в любое время, в любом месте и как только мы встретимся, он может действовать, как ему хочется.

Неприятно говорить, но первым его встретил не я.

Кто это был, я не знаю, но он вколотил мертвого Пенни Стайпитто, с дыркой в башке, в щель за парой мусорных баков.

Этого оказалось достаточно для остальных братьев Стайпитто. Они набросили сеть на весь город, да так эффективно, что ею мог воспользоваться любой коп, знай тащи себе за любую веревку, какого-нибудь чурбана и зацепишь, веревки крепкие, узлы надежные, так что обойдешься без рукопашной, арестуешь спокойненько, засадишь куда надо и иди себе, отдыхай.

Приговоренный человек вкушает обильную трапезу.

Черт, я даже рад, что Ньюболдер и Шмидт нашли меня раньше, чем братья. Это все же век просвещенного преступления, и шайка высовывается только при крайней нужде. Месть — вещь отжившая, экстремальные случаи не в счет. И если бы закон и право гарантировали ответную вежливость своим противникам, то пусть бы оно все так и шло. Действительно, братья Стайпитто готовы с радостью помогать кому угодно, даже полиции, лишь бы сгрести меня за шкирку. Представляю себе, как они проклинают меня. Кто-то из их зоны сказал мне, что Пенни слишком долго летел от моего пинка, слишком большую набрал скорость, слишком громко ругался. Да если бы у меня и нашлось алиби, братья сделали бы все, чтобы его уничтожить.

Иначе говоря, я мертвая дичь. Откуда ж взяться алиби, если сгоряча я убежал без попутчиков, и где я был. в каком притопе, никто не знает, никто нигде меня не видел. А вот в башке Пенни очень большая дырка, как раз такая, что получается из инструмента 45-го калибра. Пуля уже извлечена для экспертизы… У меня действительно был и мотив, и время, и подходящее оружие, а главное, я вообще опасняк, антиобщественная личность, которая, согласно утверждениям психушечников, делает смерть возможной для любого, кто окажется рядом.

Короче, я гангстер.

Ньюболдер дохлебал свой кофе и быстро взглянул на часы. Он не торопил меня, но я все думал: хорошо бы поменяться с ним на время местами. И вообще, как долго может ожидать коп, не нарушая приличий? В это время Вейлини и Иззи Голдвиц ловили мой взгляд, пытаясь умолить меня, чтобы я выкинул какой-нибудь адский номер и отвлек от них внимание копов: они ведь думали, что полиция здесь из-за них. Ну как же, такие интересные крапчатые личности!

«Пусть сами о себе позаботятся», — подумал я и обратил взор к бифштексу на своей тарелке. Все идет прекрасно, о чем говорить, где еще я нашел бы другое такое удобное место для обжорства?

Бифштекс почти заканчивался, когда ко мне подсела девица. Как они и делают всегда, она поместилась прямо напротив меня, им так больше нравится, чем садиться сбоку. Трудно понять, почему казалось, что она заняла весь стол. Похоже, она из пригородных, из тех, что никогда не ходят в один и тот же кафетерий. Ела она спокойно, вдумчиво склоняясь над блюдами, уставившими поднос.

Но что-то с ней было не так. Не знаю как в провинции, а в Нью-Йорке не принято долго глазеть на кого-нибудь, преднамеренно повторяя взгляды, потому что тайна — забавная вещь, она как опора в театре шапито: убери опору, и нет театра. Тайна существует до тех пор, пока ты притворяешься, что ничего не замечаешь, и даже в такой ситуации, как моя, стараешься соблюсти правила игры.

Но я все же разглядел ее, потихоньку, исподтишка, но разглядел и понял, что меня смущало. Высокая девица с темными каштановыми волосами, строго забранными вверх, напустила всю эту строгость скорее всего умышленно, маскируясь под классически красивую женщину, заслуживающую вашей приязни, но не более того.

Они любят маскироваться. У них слишком мало оригинальных идей и представлений, но очень много свободного времени. Я видел не^мало настоящих шедевров этого жанра в магазинах для битников, где приманки не редкость.

Кто ты сегодня, милочка? Одри Хепберн? Ты могла бы стать кем угодно, стоит тебе захотеть. У тебя сочный рот, этакие надутые губки, что могут целовать как сумасшедшие, но губная помада совсем не того сорта. Да и карандаш для подрисовки бровей тоже далеко не тот. Далеко не тот. И никакими косметическими ухищрениями не изгладить тебе из своего лица того, что выдает твое происхождение: не спрячешь экзотическое косоглазие и крупные скулы за искусно наложенными зелеными тенями и слишком бледным тоном грима.

Когда она поднимала голову, заметнее становились мелкие морщинки, заполненные белым. Лицо из тех, что с годами становятся все посредственнее, чего никак не скажешь о великолепии ее тела. Тело выражало ее гораздо лучше, чем лицо, такое большое, восхитительных форм тело.

Осужденный человек вкушает обильную трапезу. Так, во всяком случае, это выглядит.

Ну. и вот, пока эти, здесь, терпеливо ждали меня, те, снаружи, сторожили, чтобы эти, которые внутри, не помогли мне ускользнуть, и там, за окном, болтались еще какие-то, которых я не знал. Ну а я пировал, откусывая помаленьку и понимая, как я утомителен со своей кривой ухмылочкой, которая не спасет, конечно, но поможет хотя бы притвориться, что если ты жуешь так долго, то это потому, что пища слишком жесткая.

Ньюболдер малость передвинул свой стул, чтобы присмотреть и за девицей. Вежливость вежливостью, но полицейские привычки брали свое, заставляя слишком уж осторожничать. А я доел наконец бифштекс и придвинул кусок пирога.

И тут раздался голос праведный. Необычно низкий, бесстрастный, он, казалось, исходит из неведомой точки, неизвестно где находящейся. Голос, почти полностью поглощенный великим гудением голосов, совершенно выбил меня из колеи.

До сих пор я держался на процессе еды и тут продолжал делать то же самое, быстро соображая, как поступить, ибо девица обратилась ко мне тайно, без движения губ, без смены выражения на лице и даже продолжая есть, как если бы она была совершенно одна.

— Ты можешь говорить со мной без притворства?

В моем гастрономическом разгуле она явно уловила, что я чувствую себя уже мертвецом и что мне вообще нечего терять.

— Ступай себе, детка.

Так я ответил, и рот мой, подобно ее рту, не делал никаких движений, кроме жевательных.

Девица услышала и немедленно спросила:

— Тянешь время?

И вот здесь в голосе ее что-то дрогнуло.

— Нет. Не совсем… Просто бандиты вроде меня все равно однажды скатятся вниз.

— В армии служил?

Это что за эксцентричный способ заполучения клиента? А впрочем, вряд ли я мог заинтересовать ее, слишком я беспокоен сейчас для проститутки высокого класса, для такого персика с жарким предметом, готовым к продаже. Но эта сучка что-то темнила. Я мысленно пожал плечами и сказал:

— Всю войну, крошка, но это было двадцать лет назад. — Я усмехнулся — Даже получил несколько медалей.

— Я сражена.

— Не может быть!

Она намаслила кусок булки и, откусывая, рассеянно осмотрела все помещение. Ну а я возвратился к своему пирогу, ковыряя в нем вилкой и весь сконцентрировавшись на своей бесконечно длящейся трапезе.

— Тебе нужна помощь? — спросила она, заканчивая ужин.

Внимание мое раздвоилось, и я чуть не забыл про пирог.

— К чему этот вопрос?

— Ты один тут выглядишь способным…

— На что?..

Она подняла кофейную чашечку и отхлебнула.

— На все, даже убить, если понадобится.

Кусок пирога встал у меня поперек горла, я никак не мог сделать глоток и продолжал бесконечно жевать, удивляясь только одному, почему, черт возьми, я всегда привлекаю всех проституток? Раньше или позже, но они обязательно прыгнут тебе на колени.

— Оставь это, детка, — сказал я тихо.

Она и не пыталась меня уговаривать, а только сделала простое недвусмысленное заявление из тех, что могут вмиг повернуть ваше решение в любую сторону. Она сказала:

— Меня зовут Карэн Синклер. Запомни. Я государственный агент федерального ведомства. У меня во рту капсула с пленкой микрофильма, она должна быть доставлена в наше бюро немедленно. Это дело национальной безопасности. Ясно? Национальная безопасность впутана. Я раскушу верхнюю оболочку, а капсулу оставлю тебе. Когда я уйду, ты припрячешь ее и передашь в руки первому же агенту ФБР, которого ты встретишь. Ты можешь это сделать?

— Ладно.

Это было все. что я мог ответить. Происходящее не доходило полностью до моего сознания. Еще я спросил:

— Почему ты сама не сделаешь этого?

Она невозмутимо пояснила:

— Те трое, что торчат снаружи, пойдут на все, даже на то, чтобы убить меня, лишь бы вернуть себе пленку. Мы не должны этого допустить.

Я прикончил пирог и не мог больше тянуть застолье. Ньюболдер и Шмидт и так уже начинали терять терпение.

Она незаметно постучала ногтем по своей щеке, напоминая, чтобы я вовремя взял то, что она мне передаст, потом отпила кофе из своей чашечки.

— Они чуть не схватили меня на улице. Они уверены, что у меня нет здесь контактов, и только того и ждут, что я покончу с едой, но они не догадываются, что я их давно распознала.

— Послушай, если все это серьезно…

— Серьезно. — Ее голос звучал монотонно, однако в нем появилась новая нотка, щемящая и гибельная. Она не лгала.

— Черт, девочка, я могу…

— Вы ничего не можете, мистер. Если хочешь помочь, сделай все так, как я сказала… Выход только один: эта информация должна попасть к нужным людям. Ты мой единственный шанс. Я понимаю, это случайная встреча. И я слишком давно в это играю, чтобы не знать всех преимуществ, которые дает опыт, и ненавижу связываться с любителями, но у меня нет другого выхода, и потом, ты похож на человека хоть и живущего вне закона, но все еще сохраняющего определенные принципы. Надеюсь, я не ошиблась.

Она перекусила упаковку, положила ее в тарелку, а капсулу оставила в поднесенной к губам кофейной чашке, затем вылила остатки кофе в тарелку. Действовала она быстро, но не выглядела спешащей, застегнула пальто, убрала бумажник.

Перед тем как ей уйти, я почувствовал, что ее взгляд быстро скользнул по моему лицу, опалив меня каким-то зеленоватым жаром.

— Спасибо, — сказала она, повернулась и пошла.

Я с безразличным видом взял капсулу, опустил ее в кофе, отпил из чашки, и когда пластик капсулы оказался между зубами, вынул и незаметно спрятал в карман для часов.

Если это и мистификация, то красивая.

Если же это всерьез, тогда — большая беда, подкравшаяся так незаметно и стремительно, что я не успел даже осознать опасность.

Ньюболдер встал, я тоже. Настало время позаботиться о себе, и крепко позаботиться. Оба копа знали про мой 45-и калибр, и хотя они понимали, что я держу его для толпы Стайпитто, околачивающейся на улице, они понимали также, что им вряд ли удастся сохранить свои полицейские ручки чистыми, случись заварушка. В это время те, которых я не знал, там, за окном, незаметно приближались к приземистому автомобилю, напоминающему прежние времена. Что-то будет дальше? Поручиться ни за кого нельзя.

Я надел шляпу, взялся за пальто, как вдруг снаружи ночь огласилась двумя взрывами, с громким треском разбившими ресторанную витрину, веером по всему помещению рассыпались осколки стекла. Женщины кричали как резаные, люди, перевертывая столы, ринулись подальше от окоп и вопили почище безумных цимбал сумасшедшего оркестра.

Я видел Ньюболдера и Шмидта, достающих оружие и бегущих к дверям. С улицы послышалась целая серия выстрелов, и, когда копы выбегали, в открывшуюся дверь я увидел мою большую девочку, падающую возле машины на бордюрный камень. Оружие в ее руке дулом было направлено на что-то, находящееся вне поля моего зрения, и его ствол выпускал маленькие язычки пламени.

Ну что ж, решение принимал не я, она сама это затеяла, заодно прикрывая меня. Я сделал то, что сделал бы на моем месте каждый: побежал и смешался с толпой посетителей, дав укрыть меня. Разница между мной и толпой состояла лишь в том, что они не знали, куда бежать, ну а я знал. Я нырнул в дверь, ведущую в посудомоечную секцию, быстро прошел ее и остановился, ища другого выхода. Я увидел его внизу, в конце помещения. Но прежде оглянулся и бросил короткий взгляд в маленькое дверное окошко позади меня, и только теперь до меня дошло, что вся эта история с капсулой — не блеф. Вполне невинного вида тип, вроде огородного пугала, которого я заметил мимоходом, прорываясь сквозь мятущуюся толпу, навис над столиком, где я сидел, и ковырялся в объедках на тарелке моей девицы. Он закончил обыск и хотел было пойти в мою сторону, но остановился, задумчиво осмотрелся вокруг и направился вслед за толпой, к главным дверям на кухню.

Я предпочел бы, чтобы он шел туда мимо меня, но он так не шел, а ждать, когда он надумает пройти тут, мне уже было некогда.

Люди в панике метались по залу, какая-то девушка прорывалась на улицу, ничего уже не соображая и даже не боясь, что ее могут убить, но мне было не до нее. Я достал капсулу и рассмотрел ее внимательно. Прозрачная капсула с белым порошком. Ясно, что-то вроде наркотика. Но я заметил небольшое затемнение на пластике там, где уголок спрятанного микрофильма прикасался к стенке.

Коридор освещался единственной лампочкой. Над той дверью, что вела в зал, горела эта лампочка, и я выключил ее и теперь мог пройти коридор так, что из освещенной комнаты меня не заметят. Предпринятые мною меры предосторожности почти сработали.

Почти. Но не совсем.

Вообще, оказывается, это смешное и странное переживание, когда металлом бьют по черепу, а вы гораздо лучше слышите звук, чем ощущаете сам удар, но в конце концов это действует на нервы, и я еще успел подумать, что так и не выполнил порученного мне задания.

Глава 2

«Ну, ладно, хорошо, — подумал я, — но какого черта я здесь делаю?» Я обнаружил, что пришел в себя сразу, без всех этих странных изменений и искажений видимого и слышимого, которые обычны для человека, очнувшегося после глубокого сна. Сознание вернулось, но я даже не пошевелился, погрузившись в размышления, концентрируясь на моменте и пытаясь воспроизвести в памяти последние часы.

Вес вспомнилось сразу от физического ощущения скованности, когда, чуть напрягшись, я почувствовал веревки, скрутившие меня по коленям и запястьям. Я сидел на стуле, привязанный к нему за руки и ноги, рот полуоткрыт, голова безвольно опущена на грудь. Какое-то время я оставался в этой позе, глядя в пол и размышляя. Усиленно размышляя.

Сзади меня прозвучал женский голос:

Зачем ты притащил его сюда. Муха? Ты с ума сошел?

Неприятный нервный голос ответил:

— Может, у тебя есть идея получше? С чего ты взяла, что Большой Стэн оставит его там?.. Он знает этого парня и говорит, что он наверняка выкинет какой-нибудь помер, он уверен в этом.

— Большому Стэну он и здесь не нужен. Он не собирался тащить его сюда, они хотели поехать куда-то в Джерси.

— Ну да, хотели… Но кто знал, что этот панк повсюду расставит стволы? Снаружи у него торчало зри мэна, еще какая-то девица, которая начала палить, когда Карл и Мо обозначились. Ну их и подкосило. Там что-то ничего не понять было. А тут еще два копа выперлись из дверей, и все вообще пошло к черту. Никто ничего подобного не припомнит со времен той заварушки в Гаване, при Кастро.

— Меня это все пе волнует, — продолжала гнуть свое девица. — Ты лучше забери его отсюда и сунь в другое место.

— Ну нет, Лайза, почему я? Ты думаешь, Большой Стэн не потребует его? Особенно теперь. Сначала Пенни подох, теперь Малыш Стэн, Карл и Мо. Большой Стэн, он точит клык на этого панка, и теперь, кто что ни говори, а он уберет его наверняка, как пить дать.

— Слушай, Муха, ведь первое, что сделают копы, это перероют все места в городе, а это значит, первым делом заявятся сюда. Здорово получится, как ты думаешь? Вот с этим вот? Большой Стэн, кроме всего прочего, еще и похититель людей! Может, конечно, он тоже придет пострелять… А может, отсидится где-нибудь, пока идет большой шмон и может быть пальба. Но я знаю только, что здесь держать этого парня ему ни к чему.

Тот, которого звали Мухой, оттолкнул стул и прошелся по комнате. Я знал этого малого. Он воровал по мелочи на восточной стороне, выполнял всякие поручения братьев Стайпитто, от которых торговал вразнос.

— Ну так что мне делать?

— Пойди пригони тачку, — сказала Лайза, — мы его отвезем на ваш склад, пусть побудет там, пока не придут вести от Большого Стэна.

Муха обрадовался, что есть кто-то, кто может принять решение за него. Довольно мурлыча что-то себе под нос, он подошел ко мне и поднял мою голову. Я, не открывая глаз, изображал покойника.

— Ты проснулся, Райан? Давай, панк, вставай, просыпайся же!

И он ударил меня в челюсть, что было с его стороны ошибкой, ибо убавило страниц в книге его жизни.

— Кончай блефовать, Райан. Ты слышишь меня?

— Дай ему очухаться, — сказала Лайза. — Что ты к нему пристал?

— Проклятье! Этот парень таскает большие куски. Ты видела его пушку 45-го калибра, которую я у него забрал?

— Видела, — ответила Лайза равнодушно.

— А ты знаешь, что на нем была кепка со знаком фирмы «Эйч»?

На этот раз Лайза заговорила более заинтересованно.

— Постой! Кажется, я его знаю, этого большого простофилю, нападающего на всех подряд.

— У него кое-что было. В кармане для часов.

— Да, точно, я его вспомнила. Я знала его раньше, тогда… Он был хладнокровным и отчаянным. А теперь я вижу, он такой же, как все остальные. Но какие надо нервы тягаться со Стэном…

— Один он не стал бы… Я бегаю высунув язык, мы все вокруг него бегаем большими и малыми кругами, но мне не хотелось бы бегать так быстро, чтобы добежать до Эрни Южанина.

Я продолжал сидеть неподвижно и слушать всю эту никчемную болтовню. Ох, не трогал бы он только мою голову, ведь разобьет, назло разобьет. Откину-ка я ее на всякий случай резко назад. Вот так.

Надо все-таки собраться с мыслями. Действительно, неразбериха. Одно терзало меня: обещание, данное мною в ресторане… Вещица, пропавшая из верхнего кармана, паршивая капсула, она пропала. Эта новость была хуже всех.

«Думай, мальчик, — говорил я себе, — думай крепко. Вспоминай свою жизнь в колледже, в те два давно прошедшие года, используй опыт прочитанных тобой книг. Шевели мозгами. Ты идешь один против всех, ты один, совсем один, костлявый убаюканный панк, а девочка Большого Стайпитто наверняка возьмет его сторону. Насколько они опасны!..»

Изрядно опасны. Прежде, чем я додумал, Муха размахнулся сзади, и где-то далеко прозвучал металлический звук удара по кости, небольшой слой кожи смягчил удар, но не настолько, чтобы вызволить меня издалека, откуда- то, где я опять погружался в чернила.

Когда чувства, слух и зрение вернулись, пришла и боль, она обожгла мне затылок и ушла в позвоночник. Это длилось несколько минут. Боль равномерно и сильно пульсировала в основании черепа. Я лежал на полу, руки и колени связаны впереди и притянуты друг к другу. Я смотрел на свои пальцы. В прежние дни им приходилось набрасывать на шею галстук, аккуратно вывязывая узел. Теперь же я с радостью набросил бы галстучную петлю на шею, чтобы убежать от этой мучительной боли.

— Смотри, он очухался, — сказал Муха. — Ты в порядке, Райан?

Я выругал его.

— Ну вот, я ведь говорил тебе, что он в порядке. Не пойму даже, почему ты, черт возьми, о нем беспокоилась? Придет Большой Стэн и, самое маленькое, прибьет его. Ладно, ты сиди здесь и не уходи, поняла?

— Нет, я не останусь…

— Наверняка тебе лучше самой передать его Большому Стэну. А не то он снова расплющит твое личико. У него и без тебя неприятности, а от тебя вообще одно беспокойство. Не бойся, никакие копы сюда не придут, и без них найдется, кому управиться с этим типом.

— Поторапливайся, — рассердилась Лайза.

— Чокнулась, беби? — задиристо заговорил Муха, хотя голос его звучал неуверенно. — Никто не может торопить меня, кроме Большого Стэна. Сначала я похожу вокруг этого. Ну что, попался, везунчик, теперь за тебя возьмутся, тебе — крышка. Ответишь за Пенни и за Малыша Стэна… Может быть, Большой Стэн потому и не бежит сюда бегом, что ему приятно потянуть время, наслаждаясь мыслью о предстоящей расплате. А ты, Лайза, сиди здесь, и точка.

Муха удалился, ничего больше не добавив. Я лежал, уставясь широко открытыми глазами в темноту, пока где- то не загорелся свет, обрисовав прямоугольник двери. Потом и в комнате, где я находился, щелкнул выключатель, и свет, мучительно яркий свет ослепил глаза.

Я услышал голос Лайзы:

— Ты, Райан, однако, большой баламут.

Некогда Лайза Вилльямс была великолепной куколкой. Она солировала в двух мюзиклах на Бродвее и казалась вполне созревшей для Голливуда. В одном она была до сих пор бесподобна. Здесь не видали девочек с таким телосложением, как у нее. Полногрудая, тяжелобедрая, одним словом, полный сексуальный набор, даже смотреть на который было сплошным удовольствием. Затем ты охватывал взором ее лицо. Но вот с ним случилась беда. Следы ли это автомобильной аварии или пары жестоких кулаков…

— Привет, Лайза. Веселенькие, я гляжу, у вас тут развлечения, жаль, что слишком затянуты.

— У меня даже и этого нет. — Она помолчала, быстро взглянула на свои руки, затем рассеянно сказала: — Чего ты добился, ввязавшись в свару с Большим Стэном?

— Не знаю… Я просто гам оказался.

— Ох уж, действительно, этот старый хрен… Всякий, кто только пальцем касался его младшего братца, тот встречался с ним лицом к лицу. Но ты не мог бы убить мальчишку.

— Смотри-ка… Я не мог бы убить мальчишку.

— Ох, Райан…

Я задержал дыхание, сильно выдохнул и потряс головой, пытаясь выкинуть из нее боль и гул.

— Пенни Стайнитто сам нарывался в тот день. Ну и получил. Но он вернулся от меня живым. Если бы я захотел, я убрал бы его так, что и следов не нашли бы. Кто- то из своих угрохал его, я так думаю. Только не я.

— Райан… Я не знаю… Я не могу тебе помочь…

— Забудь это, малышка.

Но она смотрела на меня, покусывая зубами нижнюю губу и твердила свое:

— Не могу я забыть. Я все помню… еще и другие вещи.

— Хорошо, тогда не повторяй ошибок.

— Это нелегко.

— Пошли все это к чертовой матери.

— Хоть бы ты не ругался, Райан. Может быть, я просто не люблю оставаться у кого-то в долгу. Как я забуду, что это ты заслонил меня от сумасшедшего Доу Вензеля и взял его вшивую пулю себе… О, черт!

— Слушай, — сказал я, — забудь все, что прошло. Ты мне ничего не должна.

Тут мне судорога скрутила поясничные мышцы, и я постарался выгнуться вопреки веревкам. Я чувствовал, как вздуваются сухожилия шеи, и эта парализующая агония продолжалась целую минуту, немилосердно корча не- гнущееся тело.

Прежде чем я успел остановить ее, она уже стояла на коленях и, тихо плача, распутывала грубые узлы веревки. и вот наконец мне вернули свободу движения, по облегчение было таким внезапным, что даже казалось мучительным. Мне пришлось полежать еще немного, стараясь вернуть тело к нормальному состоянию. Медленно, но я это сделал, и тогда сказал:

— Благодарю тебя, Лайза.

— Что бы ни было, я все равно пропала…

Мы услышали стук наружной двери. Я тотчас вытолкал ее из комнаты и быстро захлопнул дверь, к которой приник ухом. Муха вошел в ту, соседнюю комнату, я слышал его тяжелое дыхание и напряженный от возбуждения голос:

— Я нашел Большого Стэна, сразу ему дозвонился. Ругается на весь город, он сейчас придет, слышишь?.. Сейчас! Хорошенькая тут будет компания. Но как он ругается!.. Этому панку, если он умный, надо встретить его поприветливей, для собственной безопасности. Мы уж покайфуем через пяток минут. Вот что, дорогуша, пойду-ка я к этому хмырю, поразвлекусь, рассказывая ему все это!

Шаги Мухи приблизились к моей комнате, он с размаху толкнул дверь, а перед ним стоял я, ухмыляясь ему прямо в лицо. Это были хорошие три секунды. Его оптимистически настроенные мозги еще предвкушали удовольствие, которое он хотел себе доставить, и он не успел даже огорчиться, как я уже вырубил его одним- единственным ударом в челюсть. Я тренировался раньше на разных бешеных. Но этот бешеный был слишком мал для меня. Он пролетел половину комнаты, тормозя спиной, потом один раз дернулся и вот теперь лежал неподвижной кучей, кровь струилась по полу, а дыхание его почти остановилось из-за свернутой челюсти.

Я достал из-за пояса его брюк свой инструмент 45-го калибра, потом поискал в карманах. Капсулы там не было. Я обшарил все швы, подкладку, ботинки, и каждое место. где он мог спрятать маленький предмет. Но увы, ничего не нашел.

Сзади послышался голос Лайзы:

- Райан… Большой Стэн!

Я кивнул:

— Н-да-а!.. Пяток минут.

Я не мог позволить себе слишком уж засиживаться в гостях и вот встал, посмотрел на Лайзу и просто сказал:

— Он стянул мою кепку. Мне она нужна.

Глаза ее стали квадратными, и я добавил:

— Не думай, Лайза, я не барахольщик. Там, в этой кепке, кроме буквы «Эйч», было еще кое-что.

— Ладно, Ирландец… Я поищу, — сказала она растерянно.

— Все, девочка. Еще раз благодарю тебя. А сейчас ты расскажешь Праймо Стайпитту, что Муха сделал ошибку, привязавшись ко мне. Зачем он меня ударил? Мне пришлось дать ему сдачи, отчего он и впал в задумчивость.

На прощанье она пожелала мне никогда не продаваться, а еще объяснила, что и как я должен сделать перед тем, как уйти. Я так и поступил, ударил ее правой, чтобы ни у кого не возникло подозрений в том, что она помогла мне бежать. Это будет важно, когда сюда вломится Большой Стэн. Я положил Лайзу поудобнее на пол и удалился оттуда.

Пришло словцо от Пита Собаки. Он назначил мне встречу возле закусочной Тони Бея и давно уже прохаживался там, изображая из себя любителя посмаковать сандвичи на свежем воздухе. Он выложил свои новости. Мы двигались довольно проворно, потому что Пит сказал мне, что оба копа, Ньюболдер и Шмидт, застолбили участок возле моего отеля и попеременно дежурят. Уже даже захомутали одного малого, новичка, не привыкшего к копам в гражданской одежде, его выследили и замели, а заодно и еще нескольких. Знали бы они, что сейчас предполагаемый убийца болтался неподалеку, только площадь перейти, изображая из себя обыкновенного пешехода.

— Вы чудак. Райан, расхаживать среди бела дня!

— У меня нет выбора, малыш. Смотри же, ты должен ловить любое слово о Пенни Стайпитто.

— Слово? Да все, что разведаю, все ваше. Только ведь вы их парень, вы должны знать что к чему.

— Но ты узнай больше.

— Конечно, — сказал Пит. — Я сделаю все, но Большой Стэн… После убийства младшего Стайпитто он озверел, он любил его больше, чем всех своих братьев. и он все приписывает вам. Я слышал такие угрозы, что ими можно легко напугать удава.

— Я что, Пит, прославился как убийца?

— Только об этом и слышно… Только об этом…

— А ты знай себе расспрашивай. Наверняка кто- нибудь что-нибудь видел или слышал об этой истории, что случилась с Пенни.

— В этом городе, в двух кварталах отсюда, есть еще кое-кто, кроме завсегдатаев скачек. Да только вот их страх перед Стайпиттами больше, чем любовь к Ирландцу. Все эти дни идет настоящая нервотрепка.

— Так порасспроси вокруг. Договорились? Да не подставляй без нужны свою шею, смотри, чтобы тебе выбраться отсюда.

— О’кей, так я и сделаю. А вашей шее кто опаснее? Полиция или Стэн?

Я усмехнулся. Вот стоит перед тобой щупленький паренек с, недомерок с бумажным кульком в руке, но сердце у него, как у тебя, такое же большое, жаркое и готовое сделать для друга все. Вот стоит он и задает свои вопросы.

— Кто-нибудь из них мне поможет, не те, так другие, им ведь всем хочется превзойти друг друга.

Он издал короткий смешок и предложил мне сандвич, завернутый в бумагу.

— Мне кажется, мэн, ваши связи близки к тому, чтобы скоро прокиснуть. Я имею в виду ваши связи с полицией, оставшиеся  с прошлых лет. Слушайте, у вас в роду много было героев?

— Никто ничего со мной не сделает, не бойся. Кто же тронет убийцу, если видит, что тому сейчас дьявольски везет? Они дают мне передышку. Но вряд ли предложат вторую.

— Круто. Вам что-нибудь нужно из дому?

— Нет. Если что понадобится, пойду и возьму. А теперь лучше сменить обстановку, хотя бы на время. Если ты что-нибудь узнаешь, поищи меня возле «Энди».

— Понято, шеф.

Я мельком взглянул на бумагу, в которую был завернут сандвич. Ну и ну! Последняя бледная копия полицейского донесения.

— Это мне?

Пит Собака кивнул, довольно улыбнулся и пошел прочь. А я нырнул в дверь закусочной, переглянулся с Тони Беем, прошел через зал и открыл дверь, ведущую в переулок.

Описание моего приключения занимало на странице весьма обширное место.

Вкратце там излагалось, что при попытке ареста подозреваемого в убийстве произошло два взрыва и перестрелка, в результате чего в течение короткого времени четыре человека были убиты и несколько человек ранены. Среди убитых опознан Винсент Стайпитто (Малыш Стэн), Карл Гувер и Мо Грин, соучастники пользовавшегося дурной славой Прайхмо Стайпитто (Большой Стэн). Другой убитый был опознан как Льюис Коэн, адрес неизвестен. Еще два человека, участвовавшие в перестрелке, скрылись, так же, как Райан (Ирландец), подозреваемый в том, что он застрелил Фреда Стайпитто (Пенни).

О стрельбе на улице в докладе было сказано крайне мало и туманно. Я, подозреваемое существо, мишень для Стайпитто, подозреваюсь, оказывается, еще и в том, что люди Стайпитто были на моей стороне, поскольку их отвлекающая пальба дала мне возможность выскользнуть из ловушки. Вообще-то трудно соединить одно с другим, и если копы соединяют это, то прессе не сообщают.

Карэн Синклер серьезно ранена и находится в госпитале Федеральной комиссии связи, она опознана как секретарь этой Федеральной комиссии связи с офисом в Манхэттене, вот и все, что им известно.

А я был в центре всей этой превосходнейшей кутерьмы. Как и раньше, повторяется ситуация, когда у каждого есть причины разделаться со мной, ну а пока они примеряются, я озабочен доставкой потерянного государственного секрета кому-нибудь, кто арестует меня сразу же, как только я заявлюсь.

Великолепная жизнь для гангстера вроде меня.

Из закусочной возле Седьмой я позвонил в госпиталь, назвал чужое имя, сказав, что являюсь корреспондентом Ассошиэйтед пресс, и спросил дежурного о состоянии Карэн Синклер. Он сообщил мне, что общее состояние ее улучшилось, и соединил меня с дежурным по этажу. Тот сказал, что Карэн Синклер отмечена в списке тяжелых больных и дать интервью не в состоянии. Я поблагодарил и повесил трубку. Следующий звонок я решил сделать из другого места, посчитав, что если госпожа Синклер говорила мне правду, то федеральная полиция не дремлет и о каждом движении около Карэн они тотчас узнают.

Привратник выбранного мною здания провел 1Меня в офис, и скоро я услышал в трубке сонный голос:

— Здесь Ныоболдер.

— Сержант, это я, Райан.

После тяжелой паузы Ньюболдер сказал:

— Хорошо, мальчик. Где ты?

— Я говорю из автомата. Ты не дергайся зря. Я слиняю отсюда в секунду.

Он поверил, что так оно и будет, и решил не суетиться. А может, потихоньку припоминал прошлые годы.

— Ты придешь?

— Еще рано. Я кое-что должен предпринять раньше всех.

— Смотри ты! — его голос был тих, как и воспоминания.

— Допустим, есть нечто, что я должен заполучить первый. Ну а ты смотри не ошибись, пытаясь навесить на меня убийство Пенни Стайпитто. Мне этого не потянуть. Да и какие счеты у меня могли быть с этим битником? Ты пошуруй вокруг, порыскай по ихним углам и закоулкам, может, что и найдешь. Ну что молчишь?

После продолжительной паузы он, наконец, заговорил:

— Мне тоже как-то не верилось, что ты убил. Ты слишком хорошо смотришься для убийцы такой шутеры. Но лучше бы тебе посидеть у нас под арестом, чем подставлять свою глотку когтям Большого Стэна.

— Он меня не очень нервирует.

— Нет? Зато теперь он нервирует меня. Он начинает устанавливать в городе свои порядки.

— Пусть его… Лучше скажи, что слышно о малышке Синклер?

— А что с ней? — Ныоболдер тоже быстро переключился.

— Она говорит?

— О чем ей говорить?

— Ну о том, например, что я хотел бы знать.

— Дерьмо ты, Райан…

— А ведь она в картинке, сержант. Ты и не заметил? При этой кутерьме прошлой ночью Большой Стэн держал двух своих парней снаружи, они меня поджидали. Ну тут само небо послало мне ее.

— Райан… Подожди!

Я знал, что он уже машет рукой, подзывая филера, что он проклинает себя, что сразу же не послал кого-нибудь на коммутатор.

— Я еще позвоню тебе, малышок, — сказал я и повесил трубку.

Зато теперь Ныоболдер получил от меня ценную информацию. Пусть себе думает, будто госпожа Синклер сидела со мной за одним столиком совсем не случайно, и я получил возможность слинять, когда она, выйдя, подняла переполох на улице. Пусть теперь думает обо мне, как о человеке, играющем в более крупные игры. При моих обстоятельствах это весьма удачно. Во всяком случае, теперь я в любой момент смогу подключить полицию к реализации своей программы, как только мне это понадобится.

Глава 3

Портье отеля «Вулси-Ливэ» Ленни Эймс был мне кое- чем обязан. Два года назад в один прекрасный день он заполнял за конторкой книгу, когда в помещение влезла команда копов из отдела по борьбе с преступлениями против нравственности. Они все никак не могли накрыть Ленин, чтобы наклеить, наконец, ярлычок на его заведение. На их горе, я оказался тут, сразу заметил их и выручил приятеля, умыкнув некий чемоданчик, присутствие которого выдавало Ленни с головой. Я спокойно вышел с этим чемоданчиком и вернул его после того, как угроза миновала. Ленни никогда больше не играл в опасные игры. Ну а я до сегодняшнего дня никогда не ждал от него благодарности.

И вот я вошел в потрепанный бродвейский отельчик, и Ленни, едва приметив меня в дверях, сильно побледнел. Он просматривал мои документы точно так же, как он просматривал их у всех, кто решил снять номер в этом отеле. но он знал, что я пришел неспроста, и понимал, что из этого может выйти. Неприметным кивком он указал мне на дверь, ведущую в служебное помещение, я вошел туда и стал ждать. Минуты через две явился и Ленни, быстро и плотно закрыл дверь и плюхнулся в свое кресло возле стола.

— Ирландец, — пробормотал он. — ради Пита…

Я не дал ему договорить, а сразу выложил:

— Сегодня, приятель, я собираю старые долги.

— И ты решил начать именно с меня, парень? С тех пор как эти нахалы заявились меня трясти, они больше не появлялись. Но каждую ночь какие-то люди в штатском болтаются вокруг. А вчера приходил следователь из конторы федерального прокурора и задавал тут всякие вопросы.

— Все, что мне требуется, Ленни, это комната и никаких неприятностей.

— Ты носишь свои неприятности с собой.

— Мне надо кое-что привести в порядок.

Он встал, подошел к окну, посмотрел сквозь жалюзи и закрыл их.

— Слушай меня, Райан, копов я еще смогу отсюда направить, но что мы будем делать, если шайка Стайпитто застукает тебя здесь? Ты думаешь, они не смогут вычислить тебя? Они знают все твои дела. А меня они просто прижмут слегка, и я сразу расколюсь. Я ведь трус, парень. Я уже прямо сейчас готов рвать отсюда когти. Большой Стэн всадит в меня любую из своих паршивых пуль сразу, как только узнает, что я тебя прячу.

— Я не помню, Ленни, чтобы когда-нибудь я просил тебя об одолжении.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах смятение.

— Хорошо, Ирландец, я немного потерплю.

Он стал прикуривать сигарету, но пальцы его так дрожали, что потребовалась не одна спичка.

— У нас есть одна служебная комнатенка на четвертом этаже, с выходом на северо-запад. Мы ее зовем кладовкой для припасов. Но там есть умывальник, складная койка и выход на пожарную лестницу, ведущую на задний двор. Одно время в ней жил у нас мастер на все руки, но он умер в санатории месяца три тому назад, и мы, как и прежде, держим там припасы. Еще там у нас рядом постоянно торчит человечек для всяких разных услуг. Он выполнит любое твое поручение и сделает все, что тебе понадобится. Но меня уволь, я даже не хочу знать, что ты там живешь.

— Договорились. А как у твоего человечка с ночным сервисом?

— Этот паникер страшно нервный, шарахается даже от своей тени. У него куча каких-то своих неприятностей. Никто, кроме нас, не хотел давать ему место и работу. Он этим дорожит. Особенно моим покровительством.

— Так ты его предупреди обо всем, как положено.

— Черт побери, он все знает, его и предупреждать не надо. Конечно, не мешает лишний раз напомнить… Я скажу, что ты из него котлету сделаешь, если он откроет рот.

Ленни выдвинул ящик, бросил мне ключи и добавил:

— Пользуйся. Но впредь не делай мне больше никаких одолжений, и я никогда не буду тебе ничего должен.

— Ладно. — сказал я, пряча ключи и уходя.

В моем распоряжении оказалась небольшая комнатенка. отгороженная от более крупного помещения перегородкой, но мне этого было достаточно. Я мог проводить здесь дни и пользоваться телефоном. Дверь изнутри закрывалась на шпингалет, а окно легко открывалось. Глядя из окна, я исследовал двор, заметил узкий проход в шестифутовом заборе, который вполне может пригодиться, затем плюхнулся на койку.

Пришло время пораскинуть мозгами.

Я окунулся в адскую неразбериху создавшейся ситуации. Большой Стоп думает, что я убил его братца, думает, что у меня была причина, время и возможность так поступить. Воз он и возненавидел меня.

Полиция относится ко мне не намного лучше, поскольку руководствуется сведениями своих бесчисленных информационных служб, неутомимо собирающих по всему городу компромат на Ирландца. Я побил все рекорды по количеству арестов, и даже если бы не было никаких юридических доказательств моих злодеяний, они все равно были бы счастливы увидеть мой провал — так я им действовал на нервы. Они просто волосы на себе рвали при одном упоминании моего имени.

Теперь — Карэн Синклер. Если она сказала правду — а причин лгать у лее не было — я оказался в самой середине чужой игры. Она назвалась федеральным агентом, и никто не возразил ей. Но ее работа в Федеральной комиссии связи США может послужить мне хорошим прикрытием. Она передала мне нечто, от чего зависит наша национальная безопасность, и я, получается, достоин высокого доверия.

Проклятье, я чувствовал себя голодной форелью в маленьком озере в день открытия рыболовного сезона! Вшивый кролик, удачно перемахнувший изгородь, чтобы угодить прямо в пасти своры гончих.

Ну что ж, я мог бы натянуть нос Большому Стэну, да и копам тоже, но для этого мне нужно изловить убийцу Пенни Стайпитто. Остается еще Карэн Синклер и те пар- ни, что сидели у нее на хвосте, не подозревая, что она их вычислила. И остается еще этот треклятый Федеральный комитет связи, который глотку мне разорвет, лишь бы получить эту капсулу. А капсулу стибрил Муха.

В таком случае сначала найдем Муху. Пойдем в задний двор к Большому Стэну и найдем Муху. Это не так-то легко. Маленький зверек никогда не прячется дважды в одном месте, и у него столько спальных мест, сколько он успевает выкопать, но скушают его не тогда, когда он спит в очередной своей норке, а когда перебегает из вчерашней в сегодняшнюю… Муха сказал Лайзе, что в кепке, которую он снял с меня, он нашел героин. Если это так, будут неприятности. Если же не так, будут большие неприятности. Надо бы все это выяснить.

Сумерки спустились на город в начале восьмого, и как только вечерняя толпа на улицах поредела, я спустился вниз, незаметно проскользнул мимо дежурного, стоявшего за стойкой, и вышел на улицу. Из аптеки на углу я позвонил Биллу Грейди, заядлому сборщику информации для колонки о проблемах нации.

Секретарша спросила, кто звонит, и я назвался именем одного государственного деятеля, что дало быстрый эффект. Она сказала, что Билли сейчас в своем отеле, даже дала номер телефона, и прежде чем она успела его предупредить, я уже опустил монету, набрал номер и сказал:

— Грейди?

— Рождер, ты, что ли?..

— Нет. это Ирландец.

На другом конце провода молчали. Наконец послышался голос:

— Самое удивительное, что ты еще жив. Ты где, парень?

— Тут, рядом. Мы могли бы поговорить?

— Приходи.

— А ты помнишь о статье, карающей за соучастие?

— Помню. Но кроме этого, есть еще свобода прессы и неписаный закон, защищающий всякого, кто дает информацию. Я чую сенсацию.

— Буду у тебя через десять минут.

— Жду. Я один.

Билл Грейди жил в отеле на Семьдесят Второй Западной улице, в старом районе, сохраняющем еще аромат давних времен. Я поднялся в лифте на шестой этаж, позвонил и, когда он открыл, вошел. Он совершенно не изменился. В последний раз мы виделись три года назад: пара армейских приятелей, которые провели вместе немного времени, только и всего.

Мы слегка выпили, наконец он сказал:

— Садись и говори. Ты ведь самая горячая точка в этом городе.

— Ты преувеличиваешь, дружище.

— Да ну!

— Наше золотое времечко миновало.

— Ладно скромничать. Обрисуй-ка ситуацию, да покороче.

Я рассказал ему все и уже давно молчал, а он все еще не дотронулся до выпивки, и хоть лицо его казалось непроницаемым, но пальцы так стиснули стакан, что побелели костяшки суставов. Я спросил:

— Ты чего?

Он отхлебнул из своего стакана и поставил его на стол.

— Я-то думал, что все это пустые слухи, но, послушать тебя, выходит, что так оно все и было… Я правильно понял?

— Ты правильно понял. Но что ты скажешь на это?

Грейди колебался, было заметно, что внутри у него происходит бурное совещание. Наконец он повернулся и уставился на меня.

— Я не раз доверял тебе свою жизнь, — сказал он, — и не вижу, почему тебе нужно просить меня дважды возвратить должок. Ты читал о советских океанографах, копошащихся у нас под боком примерно с 46-го года?

— Что-то читал… Они вроде сделали карту океанского дна со всеми течениями, приливами и отливами и всякой этой фигней. Но зачем им?

— Ты в курсе, как «Поларисы» выпускают ракеты?

— Примерно. Что-то там с нагревающимся сжатым воздухом, он выталкивает ракету из лодки, а потом включается наводящая система и отправляет эту хреновину в цель. Что из всего этого?

— Красные плещутся в международных водах не один год, причем всего-навсего в двенадцати милях от наших берегов. А мы ничего не можем сделать, разве что присматривать за ними. Предполагается, что они осваивают ракеты типа «Поларис», чтобы натыкать их вдоль всего нашего берега. Полдюжины хватит на все наши главные морские порты и военные базы, стоит им только кнопку нажать. Они могут сидеть там не обнаруженными до тех пор, пока им не захочется нажать эту кнопочку. И где мы все будем?

— Ты же сказал, что они под нашим наблюдением.

— Слушай, Ирландец, океан — большое место. А подводные лодки все время совершенствуются, и подводная разведка все время развивается. Они вполне могут водить нас за нос какими-нибудь радиомиражами, а реальные подлодки проскользнут мимо наших экранов, ничем их даже не побеспокоив. Мы же все только рассуждаем о ядерном разоружении, ведем разговоры и мирные переговоры, изображая из себя Большого Брата на радость всем слюнтяям этой планеты. Советы ведут тайный подкоп на тот случай, если официальные переговоры пойдут не так, как им хотелось бы. Вот тогда они и вдарят. А мы все никак не очухаемся. Мы, как идиоты, все сокращаем и сокращаем военные ассигнования. Тупицы, которые воевали во Вьетнаме воздушным флотом времен второй мировой войны и столько наших ребят из-за этого угробили. Это те самые, что выгнали Макартура, который помог нам выиграть корейскую кампанию. Те самые, что выставили нас дураками на весь свет, а теперь роют нам всем и себе тоже уютные могилки. Покуда они только и хлопочут о том, чтобы пропитать все газетные пространства красивой болтовней, которую они высиживают в своих офисах, мы все не жильцы на этом свете…

— Билл, кончай лекцию! Не заводись.

Грейди кивнул, помешал лед в стакане и сделал пару глотков. Потом заговорил спокойнее:

— Из кое-каких моих источников я узнал, что Карэн Синклер — федеральный агент. Я полистал даже ее личное дело. Она была майором-океанографом при Университете Западного побережья. Она начинала с назначения, в котором вместе с нею действовало еще шесть человек, и все они, кроме нее, погибли при невыясненных обстоятельствах. Дальнейшая проверка выявила ее связь с неприметным отделом Министерства военно-морского флота. Они там в этом отделе занимались подводными исследованиями, картографией шельфа нашего побережья. Допустим, что ее секретная миссия состояла в выяснении расположения возможных подводных ракетных точек. Предположим, что она это выяснила. Ты думаешь, Советы не учитывают возможность утечки подобной информации и не постараются предотвратить ее? Они наверняка установили, как и где эта утечка произошла. Давай еще предположим, что ей одной из семи удалось где-то там выскользнуть от них с записью их позиций. Разве они оставят ее жить? И как ей осуществить свою связь? У них богатые возможности, и они пошлют столько людей, сколько понадобится, чтобы ее убить. Да, собственно говоря, почти уже и убили… И не тебе ли, дружище, они поручили столь значительное и важное задание?

Столь неожиданный вывод заставил меня так резко вскочить, что даже зубы лязгнули.

— Почему мне?

— Да потому, что она нечто сделала, а теперь это нечто оказалось у тебя. И вообще, ты ведь был л ам, когда…

— Чокнутый! — я хлопнул рюмку и уставился на него. — Проклятье! — Подозрений так много, что это уже становится подозрительным.

— Ну, хорошо, давай исходить из того, что кто-то так и думает про тебя.

— Почему, черт побери, я угодил в самую середину этого дерьма?

— Судьба, приятель, судьба! А может, тебе повезло. — Он отпил еще глоток. — Может, всем нам повезло?

Он смотрел на меня и выжидал.

— Ладно, Грейди, давай подобьем бабки. Если я пойду к копам, они засадят меня в камеру за убийство. Я подвергнусь допросу с пристрастием… Уф, даже вспотел. Если же я попрусь к федералам, они отправят меня к тем же копам, потому что если я расскажу им эту историю, то как они мне поверят, ведь я не могу принести им эту вшивую капсулу. А Карэн Синклер валяется и молчит. Если она умрет, мне тоже крышка. Если я буду бродить по улицам, меня угрохает Большой Стэн, а не он, так те же копы. Ну ты посмотри, Билл, что же мне остается?

Впервые за время моего визита Билли Грейди улыбнулся, да и то — сардонически.

— Не знаю, старина, но это начинает все больше меня забирать. На худой конец, если у тебя ничего не выйдет, даже твой некролог, написанный созерцательным человеком, прибавит нам подписчиков.

— Ну спасибо тебе, благодарю, Билли.

— Пустое, не за что.

— Ты собираешься мне помогать?

— Нет. Я собираюсь сидеть здесь и наблюдать. Я хочу увидеть большого героя войны, который разыгрывает роль крутого гангстера, постепенно проникающегося патриотичностью, и не потому, что он этого хочет, а потому, что должен. Весьма интересно в смысле изучения человеческого характера. Ты всегда был для всех загадкой, Ирландец, а теперь получил шанс преумножить свою славу. Я хочу заполучить эту историю.

— Так иди, покрутись сам.

— Физически невозможно, — он опять засмеялся. — Да я бы и пошел, но сделаю все гораздо хуже тебя, к тому же пошлю куда подальше все эти твои нравственные соображения. Уж лучше просто понаблюдаю за твоими действиями, у тебя ведь нет выбора, так и так? Ты единственный, кто знает все факты, и ты сам должен выбраться из капкана. Если ты все сделаешь как надо и останешься жив, я сорву на тебе большой куш. Не возражаешь?

Я поставил стакан и встал.

— Может быть. Билли, может быть…

— Что это еще за может быть?

— Слушай, мне нужен человек для связи. А ты, если хочешь заполучить сенсацию, впрягайся-ка со мной в одну упряжку.

Он растянул свой рот в подобие улыбки, потер руки и сказал:

— Я должен хорошенько подумать… Но что ты конкретно хочешь?

— Устрой мне свидание с Карэн Синклер.

— Как? Тебя сразу возьмут! Ее охраняет гвардейская полиция в униформе, кроме того, там дюжина хорошеньких мальчиков в штатском постоянно толпится в окрестностях ее палаты. Нет, это невозможно.

— Давай думай. Придумай что-нибудь, — сказал я ему.

В десять утра знакомый гример напялил на мою коротко стриженую голову парик, нацепил мне очки с обыкновенными стеклами, снабдил лондонскими усами, и я с «грейфлексом» в руке прибыл вместе с Биллом в клинику в качестве манчестерского газетчика, чья пресс- карточка была реквизирована у владельца за час до того. Перед этим походом мы оба уговорили галон имбирного эля, а Билли решился еще и на двойной виски, это сработало, придав ему необходимое количество отваги.

В клинике мы подошли к первому посту, где коп сказал нам, что Карэн Синклер находится не в таком состоянии, чтобы давать интервью. Группа поджидающих чего- то репортеров приблизилась на всякий случай, но, видя, что и наши попытки не удались, похихикав, удалилась и возобновила картежную игру по-походпому, то есть на коленях.

Но Грейди не смутился. Он прилип к полицейскому, одетому в штатское, и не отклеивался от него.

— Постой, парень, может, конечно, она и в плохом состоянии, и не говорит, но мы хотим убедиться в этом сами.

Коп сказал:

— Извини, но к ней нельзя.

— В чем дело? Может быть, здесь кроется что-то большее, чем мы об этом знаем? С каких это пор случайных свидетелей перестрелки делают объектом такой охраны?

Я думаю, эта профессионалочка, лакомый, должно быть, кусочек, а? Ты как?

Молодой парень в голубом габардине насупился:

— Послушай!..

— Я никогда никого не слушаю, мистер. Я только пишу. Делаю колонку и имею полную свободу действий. Я и тебе, если ты хочешь, могу задать кучу интересных вопросов.

— Ладно, подождите здесь, — сказал парень.

Он подошел к телефону, набрал номер и говорил минуты две. Вернувшись, кивнул нам и пригласил следовать за ним.

— Можете только взглянуть. Это все. Она без сознания, ее считай что нет, только тело. А полицейская гвардия при ней из-за дела Стайпитто, надо же обеспечить ее безопасность как очевидца, видевшего все, что там произошло.

Я сообразил быстрее, чем Грейди.

— Что ты имеешь в виду, парень? Что там еще могло произойти кроме того, что ее ранили?

Парень понял, что сказал лишнее, смутился и пробормотал:

— Извините, но…

Он собрался было идти, но я схватил его за руку:

— Так, значит, там было что-то еще, кроме простой перестрелки?

Когда он повернулся, он уже взял себя в руки, либо обрел профессиональную непроницаемость.

— Вы же криминальный репортер, вы должны знать, что я имею в виду, говоря о безопасности очевидца. Теперь, если вы не передумали увидеть госпожу Синклер, поторопитесь, у вас всего минута.

— Уговорил, — ответил я. — Но ты же знаешь, у нас, репортеров, всегда есть вопросы.

— Идемте же. Вы первые, кому разрешили посмотреть на нее, и никаких снимков.

Он кивнул на мою камеру. Я согласился с ним и убрал «грейфлекс». Поднявшись в лифте на шестой этаж, мы с нашим провожатым дошли по коридору до палаты, у дверей которой стоял врач. Он сказал нам, чтобы мы не шумели и не задерживались возле больной, сказал еще что-то, заглянув в палагу, сиделке и пропустил нас внутрь.

Кто-то причесал Карэн Синклер, наложил ей грим, и в первую секунду я увидел ее такой, как она была в кафетерии. Даже здесь лицо ее густо загрунтовано белым тоном. А вообще, перед нами лежала сногсшибательная женщина, простыни старательно обрисовывали каждую линию этого потрясающего тела, а яркий блеск каштановых волос подчеркивал ее красоту, не испорченную даже грубой косметикой. Одно плечо ее было заковано в гипс, другой гипсовый плен захватил ее талию.

Кроме нас в палате находилась сиделка, она привычно проверяла пульс раненой и, сняв руку, казалась удовлетворенной итогами.

— Она сильно ранена? — спросил я.

— О, ей повезло, рана чистая. Нули прошли удачно, не задев ничего жизненно важного.

— Так она не умрет?

— Об этом спросите доктора. Теперь, со ¡и вы не против…

Она подошла к двери, открыла ее, выразительно придерживая и глядя на нас. Грейди последовал приглашению выйти, но я еще чуток задержался. Я заметил на лице Карэн едва заметное мерцание глаз, затем она их тихо приоткрыла, она смотрела на меня.

Я должен действовать быстро. Надо узнать нечто, и я надеялся, что, несмотря на свое состояние, девочка не утратила сообразительности. Вряд ли. конечно, она узнала меня под париком, в очках и с усами, но я мог повторить прежний трюк. Не двигая губами, я тихо спросил:

— Что за порошок в капсуле? Героин?

Полминуты не было ответа, потом она шевельнулась и так же, без движения губ, шепотом ответила:

— Сахарная пудра.

Ее глаза закрылись, и мне больше ничего не оставалось, как выйти.

Наш сопровождающий, поджидавший нас в коридоре, спросил:

— Ну как, все нормально?

Билл кивнул и пожал плечами.

— Извини, друг, что добавили тебе хлопот. Но как приятно бывает убедиться во всем, посмотрев своими глазами.

— Пресса будет официально уведомляться о любых изменениях. Мы идем вам навстречу, но только вы не должны искажать информацию или медлить с официальным сообщением.

— Прекрасно. Спасибо, приятель, что проводил.

Парень кивнул и сказал:

— Только не говорите об этом… я имею в виду… другим репортерам.

Когда мы вышли и спускались по наружным ступенькам госпиталя, я отвел Грейди в сторону и зажег ему сигарету.

— Ты понял, что он сказал вначале? Они явно чуют в этом деле что-то горяченькое.

— Ты уверен?

— Да.

— Давай позвоним. У меня есть кое-кто солидный в верхах. Они оплатят любые сведения, если я пообещаю не раскрывать их до тех пор, пока они все сами не выяснят до конца.

Мы пересекли улицу, подошли к аптеке, и я ждал, когда Билл позвонит. Наконец ои вышел, лицо его было серьезно, глаза потемнели, он весь подобрался. Сигарету курил нервно и выпускал дым через ноздри.

— Удачно?

— Ты прав, Ирландец! Она действительно была федеральным агентом, так что ты близок к разгадке, все правильно.

— Нет, Билл, это не то, о чем ты сейчас думал.

Он бросил окурок и раздавил его каблуком.

— Полиция получила извлеченные из ее тела пули и провела экспертизу. Эти пули, которыми ее ранило, выпущены из чего угодно, но только не из оружия полиции или Стайпитто. Те же пули достались Винсенту Стайпитто и Мо Грину. — Он жестко взглянул на меня. — Ты можешь сейчас эго объяснить мне?

— Полагаю, — сказал я, — шайка Стайпитто обвиняет меня. Когда госпожа Синклер вышла, те. на улице, стали палить почем зря и парни Стайпитто замешкались, заметались и решили, что все уже кончилось, что и меня угрохали без них. У этих никогда не хватает терпения довести дело до конца. Тут еще оба копа. Ньюболдер и Шмидт включились в спектакль, а те, что охотились за Карэп. палили уже во всех подряд. Они увидели, что Карэн падает, и, возмутившись, что кто-то палит в их цель, на всякий случай вырубили и этих. Копы видели все, но ничего не поняли, связали меня с парнями Стайпитто. А те ушли. Копы, возможно, их тогда и не видели.

— Тогда не видели! Они и сейчас не видят! — сказал Билл.

— И что они решили?

— Что они могут решить? Пока Синклер не заговорит, им и решать нечего. она — загадка. Вещь в себе. Становится как-то неуютно при мысли, что никто так и не разгадает ее. Ну а пока она жива, и ты пока жив.

— Так ты уже начал писать мой некролог?

— Нет еще, — сказал Билли, — но я подумаю.

Глава 4

Через Пита Собаку я передал одно, лично нацарапанное мною словцо для Мухи. Он воровал в районе фирменного магазина «Эйч», там же, скорее всего, пристроился жить, неподалеку от источника снабжения, и, будучи удачливым торгашом, имел кому в тех местах сдать наворованное. Если он нашел тайное содержимое капсулы с сахарной пудрой, он наверняка смекнул что к чему, и, я опасаюсь, как бы он второпях не наломал дров, не предпринял бы безумный скачок в надежде получить воображенное им вознаграждение. Он никогда даже и не пытался быть осторожным, а мое словцо могло подействовать как заградительный огонь и удержать его от смертоносного шага. Еще я опасался, что он выбросил капсулу с микрофильмом на такую помойку, где мне никогда не найти ее. Наркоман с разрушенной психикой способен выкинуть любой номер. Если мне повезет, он возьмет кепку и сбудет ее своему постоянному толкачу или торговцу наркотиками. Возле торгового дела он ошивался давно, имел даже некоторые солидные контакты, но эти деятели уже начали потихоньку избегать надоедливого упрямого наркомана. А между тем Мухе надо прямо сейчас начинать беспокоиться из-за того, что я на свободе. Я не просто на свободе, но мне еще нанесен ущерб, и это угрожает его существованию жесткой удавкой.

Кабачок Чака Винсона имел боковой вход, но, войдя в него, трудно было пройти незамеченным через бар к уютной стойке в задней комнате. Чуть дальше была дверь для прислуги. В нее-то я и позвонил. Старый Хеппи Дженкинс повернулся в мою сторону с овсяной лепешкой в одной руке и с миской, набитой солеными крендельками, в другой. Он всмотрелся в меня поверх очков, чертыхнулся, сильно сглотнул слюну и обернулся к фасадной стороне зала. В глазах его застыл внезапно нахлынувший ужас.

— Ты чокнулся, Ирландец? Последнего ума лишился? Зачем, черт тебя побери, ты сюда приперся?

— Надумал хлебнуть пивка.

— С полчаса, как Большой Стэн сам объявлялся здесь и задавал вопросы Чаку, мол, не видел ли Чак, случаем, кого, сам знает кого, и не прячет ли тебя в задних комнатах.

— Брось, все утрясется… Могу я, наконец, получить здесь пива?

— Слушай, Ирландец… мотай отсюда. Стэн ходит с этим новым парнем из Майами. Они тебя ищут, мужик. Они задумали недоброе.

— Ну что еще они там могут задумать?

Хеппи облизнул губы и снова поджал их.

— Коны сядут на хвост Стопу, только если он тебя угрохает.

— Представляю себе эту живописную картинку. Ну а теперь, старина, давай неси мне большой «пиелс» с пенной шапкой, и я сдую ее совсем как тот рекламный малый по телевизору. Заодно спроси Чака, можно ли мне от вас позвонить.

Хеппи кивнул, первый испуг уже отпустил его, и он стал чуть повеселее. Волоча ноги, он удалился.

Через пару минут он вернулся с кружкой пива, толканул ее через всю стойку ко мне, потом и сам подошел и сказал:

— На вот, держи, позвони этому.

Он передал мне спичечный коробок с коряво нацарапанными на нем цифирьками.

— Давай, парень, доставай их первый, иначе… Чак велел тебе передать, что ему не очепь нравится, когда его заведение употребляют как офис, да еще в то время, когда так сильно припекает.

Когда он ушел, я отпил пол кружки пива, нашел десятицентовик и юркнул в телефонную будку, стоящую тут же. Номер относился к Трафальгарской телефонной станции, это в районе Западных Семидесятых, но телефонный номер мне ни о чем не говорил. Дозвонился я не с первого раза, но когда, наконец, дозвонился, то услышал осторожный голос:

— Да?

— Это Ирландец. Кто меня ищет?

— Где ты?

— У Чака Винсона.

Ответ, казалось, удовлетворил его. Он сказал:

— Пит Собака говорил со мной сегодня. Сказал, что ты спрашивал о Мухе.

— Есть что-нибудь?

— Нет, но я знаю, где он держит свой хлам. Он приторговывает для Эрни Южанина. Эрни оплатил его 1 очку при фирме «Эйч». Так что, если тебе нужен Муха, порасспроси Эрни.

— Спасибо, дружище. Я что-нибудь должен тебе?

— Ничего. Ты выдернул меня однажды из переделки, ну так теперь мы квиты.

Он сразу повесил трубку, а я стоял еще с минуту, соображая, кто бы это мог быть. Черт, куча людей ходит у меня в должниках. Я вернулся к стойке, прикончил свое пиво и удалился. Пройдя немного по улице, я смешался с толпой, вливающейся в двери подземки.

Эрни Южанин свой бизнес начинал лет пятнадцать назад, в оптовой торговле сластями и всякой мелочовкой. Работал он в районе Гарлема, прежде чем переключился на наркотики. Начал торговать он и краденым для Трито- на Коултера, еще до того, как присел отдохнуть в Синг-Синг. Когда он вышел из тюрьмы, что-то они там не поделили с Тритопом и тот свернул свой бизнес. А Эрни перебрался на территорию Большого Стайпитто, ухитрившись расположить к себе этого босса и прославившись после одной истории, когда он ловким трюком провел копов, сорвав им одну операцию, да так, что копы даже ничего не поняли.

Каждый в этих местах наслышан об Эрни Южанине. Он и Пенни Стайпитто были неразлучны, как кровные братья. Когда Большой Стэн, поставив на рога весь первый район верхней части города, бежал на помощь к своему младшему братцу, узнав про обрушившийся на него удар, Эрни был с ним. Пенни Стайпитто очухался не сразу, и с тех пор они уверены, что и убил его тоже я. И Эрни Южанин вполне может попытаться меня достать.

Смерть Пенни произошла в левой стороне района, и пока Большой Стэн метался туда и сюда и замышлял всякие варианты, один лейтенант уже затеял расследование. Да и Эрни кружился вокруг этого дела.

Дерьмо! Я должен был держать себя в руках. Но когда Пенни ворвался к старику Руди Максу в лавку и все у него порушил за то, что тот не хотел оплачивать непрошеную защиту, вот тут я не смог сдержаться. Сломал ему челюсть и четыре ребра, выпустил в сутолоке его хреновую кровь прогуляться по улице. Двое ихних людей торчали прямо здесь, когда это случилось, и ни один не нашел в себе сил для возражений, они знали про ствол у меня за поясом, знали, что я вырублю их, стоит им только шевельнуться. Они стояли и смотрели, и больше ничего. Они просто решили ждать, что из этого выйдет дальше. А дальше Большой Стэн засобирался ответить мне, если Пенни не сможет. Только Пенни Стайпитто не хотел, как последний трус, наблюдать со стороны, кто и сколько заплатит за его обиду. Нет, он хотел идти стрелять в меня сам.

И кто-то еще подловил его на слове, подогрел его. Зачем?

Поиски Эрни Южанина не доставили мне слишком больших хлопот. У меня в этом районе водились кое-какие приятели, которые, хоть и завязали уже с наркотиками, но все еще испытывали большие трудности в делах из-за вторжений Эрни. Они счастливы были засечь его в грязной забегаловке, где гвоздем программы был танец живота, и сообщить мне. Ничего, пусть потрудятся и для самих себя, а не из благодарности ко мне или взаимных старых симпатий. Они, черти, прекрасно знают, какую цепу даст за мою голову любая из заинтересованных сторон, но они давно живут, терпя вымогательства рэкетиров Большого Стэна, они слишком давно пользуются насильственно навязанной им защитой. Я пообещал им лично заняться их охраной, не без их же совместных попыток противостояния. Я помогу им. Себе я дал слово, что не обману их надежд и буду упорно вести это дело до конца.

В течение полутора часов я стоял против одного дома, остерегаясь быть замеченным кем-нибудь из клиентов Эрни и пережидая, когда они все пройдут, наконец, и местность опустеет. И вот я увидел Эрни в окне. Он стоял, повернувшись к бармену, и о чем-то с ним разговаривал, оба они казались взбудораженными. Потом Эрни зашагал к дверям.

Он смотрел в западный конец улицы, поджидая такси. Я подошел, упер 45-и калибр стволом в его ребра и сказал:

— Привет, Эрни.

Дрожать он начал еще до того, как повернулся, поскольку всегда старался оставаться в стороне от любых стычек и разборок. Он буквально окаменел, казалось, даже вытянулся на носках, потом как-то искривился, ровно настолько, чтобы увидеть меня. На какой-то миг его глаза встретились с моими, по губам скользнула улыбка, и он перевел дыхание, теперь он держался почти небрежно.

— Ты, Ирландец, в эти дни берешь много шансов…

— Не из твоих же, панк. — Я подтолкнул его стволом, похлопал но карманам, проверил за поясом и, уверясь, что он безоружен, сказал: — Смелее, шагай за порог, прогулка не повредит тебе.

Я не торопился с действиями. Я мог бы, конечно, разбросать его кишки по улице так же быстро, как в этот раз, когда Эрни был свидетелем подобной штуки, и он знал это. Но знал также и то, что мне это ни к чему. Так что он просто махнул рукой в сторону Бродвея, и мы неторопливо двинулись рядышком друг с другом. изображая прогулку двух приятелей.

— Напрасно ты шляешься по городу, Ирландец. Большой Стэн повсюду расставил своих людей.

— Ну что ж, надеюсь, что никто из них не высунется, иначе ты первый поймаешь пулю.

Я замечал по обеим сторонам улицы их нервные быстрые взгляды, но был уверен, что Эрни не даст им сигнала к действию. Наркоманами Эрни еще мог командовать, но вот мною — не мог.

— Так в чем загвоздка? — спросил он. — Что меня-то припутывать? Я не участвую в вашем спектакле. Что ты от меня хочешь?

— Я ищу Муху. Он ведь приторговывает для тебя, это ведь ты, я слышал, откупил ему точку в «Эйч»? Где он?

— Черт возьми, откуда мне знать?

— Когда я видел его последний раз, он был раздражен, просто заходился от брани. Это ты его довел?

Эрни Южанин ничего не ответил. Он вытащил сигарету и трясущимися руками прикурил.

Я сказал:

— Эрни, из этого ствола я хочу попасть тебе в ногу. И знаешь как? Я выстрелю в спину, а попаду в колено, а потом укачу отсюда, пока кто-нибудь не появился. А ты будешь всю жизнь, до самого своего конца, вращаться вокруг этакого колышка из пластика и алюминия.

— Ты не сделаешь этого, — через силу пробубнил он.

— Помнишь Джуниора Свэна? Не забыл его клешни? Он ведь до сих пор не может ими пользоваться. А Бака Харриса помнишь? И Сая Грина? Бак-то все еще сидит в кресле-каталке и мечтает только об одном: забыть ту ночь.

Эрни все это прекрасно помнил. Я заметил на лбу его, под полями шляпы, струйки пота. Он сглотнул слюну, закрыл лицо руками и еле слышно прошептал:

— Ну, Муха… он вне игры. Он теперь ничего ни от кого не получает, ни товара, ни наркоты.

— Почему?

— Большой Стэн так велел. Он наказал Муху за глупости вроде той, что он сделал с тобой.

— Где он, Эрни?

— Я не знаю! Я…

Он, конечно, не мог не слышать щелчка наполовину взведенного курка моего 45-го калибра, этот крошечный звук наверняка показался ему громче грома.

— Правда, Ирландец, я не знаю, где он. Попробуй расспросить кого-нибудь еще.

— Кого, например?

— Кортеса, может быть, Кони Морса или Джоя Гом- на с Девяносто Шестой улицы. Он иногда ошивался там у них.

— Это все еще не территории Большого Стэна?

— Точно. И они все прервали с ним отношения. Поищи в нижней части города. У Мухи были там кое-какие связи, только не спрашивай меня, с кем. Я кручусь здесь, а тамошних парней знать не знаю.

Я не сомневался, что он говорит правду. Эрни Южанин знал, что в такой ситуации, как сейчас, врать вредно для здоровья.

— Где они толпятся, Эрни?

— В каком-то подвале на пересечении Стиве Дайнер и Второй.

Я уловил едва промелькнувшую перемену в его лице и дал ему почувствовать дуло револьвера.

— Договаривай, Эрни.

Он попался и видел это. Знает, что, если не выведет меня на прямую дорогу, уже от меня не отделается.

— У Большого Стэна, — сказал он, — есть человек, который прикрывает это место.

— От кого?

— От Мухи. Боится, что тот выдаст его притон, если Стэн соберется там что-нибудь припрятать.

— Прекрасно. Говорят, Стэн держит большого сумасшедшего. Это правда?

— Сам скоро узнаешь, — злобно выпалил Южанин.

— Кто убил Пенни Стайпитто, Эрни?

Тот остановился, повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Его зрачки расширились от ненависти, все лицо казалось намалеванной мелом маской. Я выдержал его взгляд и сказал:

— Ведь не я же, парень.

— Ты мертвец, Райан. Лучше уж тебе сразу самому прыгнуть на рельсы подземки и покончить с этим.

Я убрал большой палец с курка и сунул свой 45-и калибр за ремень.

— Когда я пойду, Эрни, это будет опасно, но ты знай, я здесь не один. А Большому Стэну передай, что я слежу за ним.

Он добрался до угла почти бегом и скрылся, а я пересек улицу, прошел через аллею и оказался на другой стороне. Здесь я взял тачку и доехал до кафетерия. Большой Стэн, Ньюболдер со Шмидтом и все остальные могли сколько угодно вынюхивать мой след, но вот догадаться, что я вернусь туда, где раньше пять раз в неделю ужинал, они не смогли бы. А мне достаточно бродвейской толпы, всегда готовой укрыть меня, бесследно растворив в себе, лишь бы ее, эту толпу, никто не спугнул.

Вейли ни увидел меня первым, от неожиданности он даже расплескал свой кофе и тотчас дал мне понять, что беседовать со мной не готов, а указал глазами в дальний угол, где Иззи Голдвиц с обычным своим наслаждением приканчивал мясной пирог. Я взял кофе и с чашкой подошел к Иззи, сел за его столик, повернувшись спиной к остальным. Это, конечно, было неосторожно и могло иметь роковые последствия, по очень уж мне сейчас не хотелось, чтобы кто-то видел мое лицо. Ну а Иззи при взгляде на меня поперхнулся, его будто даже затошнило под моим взглядом, так что он не мог доесть свой пирог и потянулся к кофейной чашке, чтобы успокоить бурю, поднявшуюся в желудке. Наконец он поставил чашку, и глаза его вперились в меня.

— Сгинь, Ирландец! Уйди прочь от меня, ты понял? Ты уже оглушил этот город на оба уха, ну а я не хочу быть там, где ты, потому что там, где ты, всегда вспыхивает перестрелка.

— Не потей, Иззи. Все, что я хочу, это найти Муху. Ты не видел его здесь?

— Ме-с-с… Я ничего не вижу. Давай сматывайся отсюда, о'кей?

— Муха потерял своих поставщиков.

— Знаю. Большой Стэн решил его прикончить. Муха раздобывал лекарство, не спрашиваясь Стэна, вот его и угрохают в конце концов, так что он сам попался на собственный крючок. Зачем он тебе? Тут еще один разыскивал его… А что, Педро-посудомойка все еще трясется?

Я уставился на него:

— Почему?

— Не знаю. Спроси Педро. И убирайся от меня подальше.

— Хорошо. Иззи, спасибо и на том.

— От тебя мне ничего не надо, даже твоего спасибо. Маленький Педро Пуэрториканец, обладатель множества имен, которых никто не мог выговорить, работал из последних сил, перемывая горы посуды, чтобы поддержать шестерых братьев и сестер. Он был стремителен, как бойцовый петушок, и всегда на его лице сияла большая улыбка. Но только не сейчас. Я нашел его в задней комнате за кухней, и он не улыбался, а сидел на перевернутом ящике, склонив голову на руки. И стоило мне подойти поближе, как он подскочил, лицо его исказилось, а руки обхватили живот.

— Эй, Пит, — сказал я.

— Мистер Райан, — мягко откликнулся он.

— Что случилось, сынок?

— Я думать, ничего не случилось, пожалуйста.

Подцепив пустую коробку из-под цыплят, я поставил ее возле Пита и присел.

— Ну, давай поглядим, Пит, кто тебя напугал?

— Это есть никто.

- Давай не ври мне, я ведь все равно узнаю. Так что сам выручай себя из любой беды, гони ее и не давай возвращаться.

Внезапно ужас наполнил его глаза, он скорчился возле стены, зубы его стучали. Он смотрел на меня жалостно и безропотно.

— Один человек ищет Муху. Он ищет вас тоже, — наконец выдавил он из себя.

— О ком он спросил сначала?

— О вас, мистер Райан. Он спрашивал о вас прошлой ночью. Я думал, он из полиции, и сказал ему, как вы хотели уйти отсюда тогда… Сказал, как Муха сидел здесь и ждал…

— Что еще?

— Ничего, пожалуйста. Я не мог сказать, где вы. Только сказал, где живет Муха. Они меня ударили, я сказал.

— Опиши его.

— Не такой большой, как вы. мистер Райан. Смешной голос, как я имею плохо говорить по-английски, только он говорит не так. Очень плохой человек. Бешеный.

— А где сейчас Муха? Ты знаешь?

Он покачал головой:

— Не знаю. Я не видел его с тех пор.

— Это же твой дружок. Пит. Ты знаешь, что он на крючке у «Эйч»?

— Да, знаю это.

— И у кого он получает дурь?

— Раньше у Эрни Южанина. Теперь не знаю у кого.

— Может быть, вообще ни у кого?

— Никто не даст теперь Мухе… Он из-за этого пошел на плохую дорогу.

Я встал и потрепал его по голове.

— Хорошо, малыш, спасибо. А насчет парня, который тут рыскает, ты не беспокойся. До тех пор пока все это не кончится, я устрою тебе небольшое прикрытие.

— Пожалуйста, вы не иметь… не…

— Не трясись, Пит.

Я улыбнулся ему, и на этот раз у него получилась настоящая маленькая улыбка. Я спросил:

— Здесь поблизости есть телефон?

Он показал на дверь.

— Прямо внутри кухни, пожалуйста.

В полиции Ньюболдера не было, но мне удалось добиться от дежурного, чтобы тот дал мне домашний номер. Ныоболдер снял трубку и сказал:

— Сержант Ньюболдер у телефона. Кто это?

— Твой приятель, Ирландец.

Тот молчал несколько секунд, и я слышал его дыхание и щелчок зажигалки.

— Хорошо. Я, правда, не могу посылать агента по розыску пропавших вещей всякий раз, как ты мне звонишь, ты уж извини, Ирландец. Ну? В чем там у тебя дело?

— В кафетерии есть малый, посудомой Педро Пуэрториканец. Было бы неплохо, если бы ты прикрыл его на несколько дней. Ему только что пообещали заказать гробик. Знаешь кто? Неизвестный, которому, возможно, пришлась бы вполне впору ваша камера-одиночка.

Я слышал на том конце провода скрип карандаша.

— Разве у тебя нет друзей, которые могут сделать это. Райан?

— Есть. Но тогда для чего нам полиция?

— Не плачь. Для тебя, — сказал он. — Только твоя очередь еще не подошла. У тебя все?

— Наркоман, которого все кличут Мухой.

— Ас этим что?

— Ваши нигде его случайно не видели?

— Сигналов на него нет.

— Тогда тебе лучше быстро за ним побежать, а не то получишь на руки труп. Большой Стэн отрезал его от всех поставщиков, и если Муха не остановится, изувечит кого- нибудь, вышибая дозу.

— Где он прячется?

— Я бы сказал тебе это, коп, если бы знал. Впрочем, если уж я собрался выбраться из этой заварухи, мне все придется делать самому.

— Ты все делаешь не так. Ты вот второй день болтаешься по городу, а твое везение может остаться дома.

— Я давно играю в эти игры.

— Ну, если тебе сделают бо-бо, не обращай внимания. Вот сейчас федералы, которые шили на тебя дело пару лет назад, снова дышат тебе в затылок. Твое имя мелькает во всех сводках. Не сегодня завтра тебя прищучат. И Большой Стэн… Мы ведь не можем тронуть его. пока он только мечтает, но когда он тебя угрохает, будет уже поздно. Поэтому опять рекомендую тебе охранное попечительство пашей камеры.

— В награду за убийство Пенни Стэна? И даже не за убийство, сержант, а за то, что я его ушиб ненароком?

— Этот путь ты сам выбрал, друг.

Прозвучало неожиданно — друг…

— Да уж… — только и нашелся сказать я. Потом спросил — Между прочим, а как там Карэи Синклер?

Ответ прозвучал как-то сразу, будто Ньюболдер только и ждал моего вопроса.

— Там — это где? Час назад ее похитили из палаты.

Похоже, я снова в дураках.

— Что? Повтори!

— Себя вини, ненормальный Ирландец. Обмозгуй-ка теперь все это, если, конечно, у тебя еще остались мозги.

Мои пальцы так сильно сжали трубку, что даже побелели суставы.

— Как они это сделали?

— Двух врачей под дула, третьего застрелили. Один из их парней напялил докторский халат и с двумя врачами под прицелом пошел в ее палату. Они забрали ее в амбулаторию, а оттуда, под гвардейский шумок, вывели наружу. А теперь она может быть где угодно.

— Проклятье!

— Можешь записать на свой счет, гангстер, одну мертвую девочку. Ну что ты там молчишь? Мы взяли Билла Грейди, и он нам все рассказал. Вы прибавили людям хлопот. Ты еще только мечтал об этой прелестной крошке, а она уже была обречена. Теперь валяется, небось, на какой-нибудь свалке.

Едва переведя дыхание, я начал ругаться, затем замолчал, горло перехватил спазм. Послать бы все к черту и разбить телефонную трубку о стену. Но я так не сделал. Я просто сказал копу:

— Они не убьют ее.

— Нет? Почему?

— У меня есть кое-что, что они разыскивают. Они волоску с ее головы не дадут упасть, пока не узнают, куда она дела ту мизерную вещицу, за которой они гоняются как полоумные.

Я повесил трубку и уставился на телефон. Прошла минута, прежде чем я очнулся, пересек кухню и вышел через служебный вход.

Итак, Муха — ключ ко всему. Где-то он бродит, сам не зная, что носит бомбу сногсшибательной информации, достаточной для того, чтобы взорвать мир. Они знали это, и я знал это, но не мог отловить Муху без риска стать мишенью для копов, Стэна и команды советских убийц.

Черт побери, что я мог?

Я ждал такси, когда черная свободная тачка проезжала мимо. А в Нью-Йорке, если мимо вас медленно, но не останавливаясь проезжает свободное такси, вы должны соображать быстро. Задайте себе вопрос — почему он не останавливается? Я-то быстро смекнул, почему, мне все эти трюки нью-йоркских таксистов слишком хорошо известны, я часто видел подобные игры, меня ими не удивишь.

И действительно, оттуда начали палить. Но не успел первый выстрел вырваться, как я уже был на земле, я катился и карабкался в сторону укрытия, к паре захламленных мусорных баков у края тротуара, а за мной прогремело еще два выстрела, и пули, отрикошетив, ударились в стену. В свете уличного фонаря я успел разглядеть повернутое на мгновение ко мне лицо, острое, звероподобное, под смоляными волосами, с одной прядью, упорно падающей на лоб.

Машина скрылась за углом так быстро, что я не успел даже выхватить свой ствол, а вокруг, за исключением какого-то пьяного, никто даже не заметил происшествия. Хотя не могли ничего не слышать даже в проезжавших мимо машинах. Две парочки, увертываясь от транспорта, пересекали улицу, но не успели они дойти до тротуара, не успел я сам что-либо сообразить, как был уже на ногах, отряхнул с одежды пыль и двинулся прочь.

Пьяный показал мне язык и засмеялся:

— Ну и хорошие у вас друзья, мистер.

— Самые лучшие.

Итак, меня обложили со всех сторон. Кто-то пронюхал, что я продолжаю поиски Мухи, кто-то таким образом хочет дать мне понять, что знает о моих поисках. Я предупрежден весьма внушительно, а периметр городских джунглей становится для меня все меньше и меньше. Хорошо, но я ведь местный житель и не собираюсь облегчать им задачу.

Впрочем, я думал не столько о себе, сколько о прелестной Карэн Синклер, девушке, которая тоже рискует жизнью не за просто так. Теперь они держат ее… Я знаю, почему и зачем. Ее похитители хотят обмена. Девушку за микрофильм, хотя для нее это все равно гиблое дело: как только они вернут себе свою информацию, они тотчас ее прикончат, это несомненно. Но сейчас то, что они ищут, было во владении сумасшедшего наркомана, который спрятался и с ужасом ждет, что я вот-вот найду его. Если, конечно, не найду его.

Глава 5

Пару лет назад команда федеральной полиции схватила меня. Я в этом не нуждался. Впрочем, в тот момент для меня это оказалось более удачным, чем гулять на свободе. Из всего этого вышла остроумная игра по принуждению, очень уж им хотелось заполучить меня вместе с моими оригинальными методами в свою команду. Мой арест был для них единственным способом осуществить этот проект. Они перекрыли мне дыхание, и я не имел выбора, так что пришлось мне изображать из себя копа, одного из них, и эта сделка превратила меня в некий тип гангстера- патриота. Зато потом я долго не мог отмыться от запаха этого чуждого мне по духу учреждения. Люди подобные мне не могут долго находиться в одной упряжке с копами, даже если они завербованные гангстеры.

Но вот опять пришло время, когда я должен возвратить себе их благосклонность. Карточка поистерлась в бумажнике, облохматилась по краям, покрылась пятнами и царапинами, но телефонный номер сохранился достаточно хорошо, и я позвонил нм. Там кто-нибудь всегда дежурит при офисе, днем и ночью, так что я мог не волноваться, что никого не застану. Трубку сняли, и чей-то голос сказал:

— Служба импорта. Что я могу для вас сделать?

— Для начала попытайтесь вспомнить меня.

— Вас? — голос был озадаченный.

— Мое имя Райан… Ирландец, как вы привыкли меня называть.

— Подождите, пожалуйста, минуту.

Я отчетливо слышал, как он с кем-то говорит, затем в трубке возник другой голос, хорошо знакомый мне. Этого человека я запомнил надолго. В нем, в этом голосе, не было ничего дружелюбного. Он прозвучал холодно и безлико:

— Чего тебе, Райан?

— Смотри ты, Шеффер. Да ты никак поднял для меня плату за свои услуги?

— Райан…

— Ах-ах! Но учти, я разговариваю из автомата, ты не успеешь проследить вызов, так что не суетись, а лучше топай сейчас к пересечению Восьмой авеню с Сорок Пятой улицей и начинай прогуливаться в северном направлении по западной стороне. Когда я удостоверюсь, что ты один, я подойду. Десять минут, это все. чем ты располагаешь.

Я положил трубку и усмехнулся себе под нос. Шеффер прискачет, куда он денется. Он нюхом чует, что моя ситуация может оказаться им на руку.

Понятно, он попытается снова захомутать меня, и я на всякий случай предупредил приятеля, владельца независимого такси с бляшкой, возвещающей о независимости, на передке машины.

Не успел Шеффер пройти и пятидесяти футов, как я уже маячил у него за спиной, направляя его к вестибюлю отеля, что стоит на перекрестке, на углу Восточно- Западной улицы, и следовал за ним прогулочным шагом. Оружие использовать я не собирался. Шеффер никогда не доверял мне и наверняка захватил что-нибудь с собой на всякий случай. Когда он увидел, что я вовремя начал игру, он лишь пожал плечами и тоже начал играть. Он не боялся вооруженных людей.

В этих местах кормили всю ночь, так что мы взяли кофе и сандвичи и направились к столику. Я смотрел на него, сидящего здесь неподвижно, и видел, что он ничуть не изменился: грубый коп, каким он был всегда. К небольшой седине, правда, прибавилось несколько ¿морщин в уголках глаз, но парень этот по-прежнему возглавлял крепкое маленькое агентство, предназначенное только для специальных, высоко приоритетных разработок.

Он настороженно посмотрел на меня и сказал:

— У тебя, Ирландец, не очень-то много шансов.

— Но я же еще жив.

— Надолго ли? В этом городе за тобой повсюду следят. И того гляди Большой Стэн достанет тебя первым.

— Ты брось свои расхожие штампы, старина.

Рука, подносящая спичку к погасшей сигарете, остановилась на полпути.

— Ты, Райан, слишком ¡иного знаешь.

— Нет, не много… Но вполне достаточно. Я хочу остаться живым, и ты, дружище, выходи мне на подмогу.

— Кой черт! Ты посмотри, что ты навытворял теперь, когда перестал чувствовать ответственность. Ты для меня сейчас ничуть не лучше любого другого гангстера, и если мне удастся пригвоздить тебя к нарам в назидание городской молодежи, я сделаю это с удовольствием.

Он взглянул на меня и возобновил раскурку своего чинарика.

— Ну так пригвозди заодно Карэн Синклер. Не давай мне искать и выловить этого идиота… Я ничего не могу разузнать, сколько ни расспрашиваю повсюду. Мне нужны твои люди. И я устал… Я устал быть пешкой.

— Откуда, — тихо спросил он, — ты берешь информацию, Ирландец?

— Когда-то я учился в колледже, помнишь? Я воевал и был героем. Я умный.

— Ты паршивый гангстер, вот что я тебе скажу.

— Пусть так, но мне нравится моя жизнь. Я могу обвести вокруг пальца мошенника и перехитрить хитреца, но не по мне выказывать почтение респектабельным телефонным политикам, которые тянут нас к величию, а все для удовлетворения своих дешевых эгоистических амбиции. И не по мне брести со всеми этими овцами, которые кричат и блеют о бытовых пустяках. Я хочу что-то реальное делать в жизни. Если бы сейчас был 1776 год, я подался бы в революционеры и предъявил бы счет всем, кто желает играть с огнем. Уж я бы сумел сразить врагов, пытающихся нас уничтожить и стать главными заправилами. Говорю тебе, я не хочу быть овцой. Давай закрывай тему.

Его ледяные глаза впились мне в лицо, а улыбка казалась почти мертвенной.

— Расскажи о Карэн Синклер.

— А может, еще и об океанографии? — поддел я его. — Или лучше о пленке с микрофильмом, на которой зафиксированы установленные кем-то точки подводных советских ракет, натыканных вдоль нашего побережья?

С притворным спокойствием Шеффер сплел пальцы и поместил руки перед собою на стол.

— Я не думал, что это серьезно, что это может быть так дьявольски опасно. Мы все удивлены и пытаемся сопоставить разрозненные факты, но никак, в сущности, не действуем.

— Зато некто выследивший ее и укравший умеет действовать достаточно быстро.

Он игнорировал мои слова и, демонстрируя свое вышколенное самообладание, погрузился в размышления:

— Итак, ты единственный, кому она решила передать пленку. Она могла бы сказать нам об этом и давно сказала бы, но не знала, кто ты и что ты и где тебя разыскивать. Мы кое о чем догадывались, но полной уверенности не было. Мы вообще не думали, чем это все кончится.

— Кто они, Шеффер?

— Где пленка, Ирландец?

— Кто они, я тебя спрашиваю.

Шеффер позволил своей улыбке вылезти на губы, но она была слишком натянутой и неприятной.

— Менос Деккер. Он возглавляет то, что мы называем Проект Фреди, это в Аргентине. Тот самый, что убил в Мадриде Карлоса Амиго и саботировал деятельность наших служб во Вьетнаме.

— Сейчас он здесь, — заявил я.

— Ирландец, я пришел за тем, чтобы рассказать тебе одну историю.

— Ну так вперед!

— Они вычислили наших людей, устроившихся на работу в невинный океанографический отдел, занятый исследованием побережья. Чтобы не выпустить информацию, они поставили на карту все и разнесли Фарватер-II на куски. Но до наших людей не дотянулись, потому что за ними вовремя не пришла моторная лодка. А Карэн Синклер и Тим Риис ушли с картами, которые они там нацарапали, и потом, в Майами, Тим их фильмокопировал. Тима они все же схватили. А Карэн опять улизнула вместе с микрофильмом, но доставить по назначению у пее никак не получалось, они наступали ей на пятки. Кое-как она достигла Нью-Йорка. Ей, правда, не стало от этого легче, у них и тут повсюду натыканы агенты, они перекрыли все мыслимые маршруты и ждали ее появления. К счастью, она узнала их и получила большой шанс. К несчастью, этим шансом оказался ты. Теперь, Ирландец, говори, где пленка?

— Подавайся, как я, в гангстеры, и, возможно, ты ее найдешь.

Он медленно расплел свои пальцы и достал сигарету.

— Что?

— Я знаю, где пленка. И мог бы вернуть ее. Но как это сделать, когда у тебя на шее сидят копы? Я не могу действовать, когда на меня навесили подозрение в убийстве, а за мной с проклятьями тащится все семейство этих Стайпитто.

— Извини, Ирландец, но я-то чем могу тебе помочь?

— Не помогай! Живи себе… Но только потеряешь федерального агента и все, что он для вас сделал.

— Черт возьми, Ирландец!.. Но как?..

— Мне все равно, как. Главное, срочно, сейчас. Ты, мужик, располагаешь большими возможностями, ты ведь заправляешь крупными делами. Раньше ты помогал мне, когда я этого не хотел, ну так помоги теперь, когда я прошу тебя. А если нет, то я выкопаю всех мертвецов, так и знай. Я всем открою глаза, устрою такой бум, всем газетам дам сделать сенсацию.

— Да ты, Ирландец, как я посмотрю, совсем патриотом заделался.

— Не трепыхайся с такими словами. Я спасаю собственную шкуру.

— А как насчет Карэн Синклер? Мне показалось, ее имя ты произносишь с нежностью.

С нежностью? Да. я не мог изгнать ее из своих мыслей. Все время с тех пор, как увидел ее, я только о ней и думаю.

— Ты эго оставь, Шеффер. Давай решай!

— Сейчас у меня нет выбора, ведь лак?

— Так.

— Только одному удивляюсь. Неужели ты, производя все свои безумные действия, надеешься выйти из этой катавасии чистым?

Я посмотрел на него и промолчал.

Шеффер улыбался мне, но прочесть что-либо на его лице было невозможно.

— Могу выдать тебе разрешение на ношение оружия. Раз уж ты решил возобновить с нами сотрудничество…

— Черта с два я это решил!

Он продолжал, будто и не слышал.

— …тогда тебе не поставят штрафную печать в ту бумаженцию, что ты подписал у нас пару лет назад. Мы разрешаем, мы же и наказываем.

— Ты сукин сын, Шеффер. Я больше не играю с копами.

— Ирландец, детка, а разве раньше ты уже не говорил нам свое «черта с два»? Ты знаешь, где меня найти. Звони. Я наверняка за твое возвращение буду поощрен. Ну а заботу об остальном бери на себя. Ты сейчас достаточно сильный, хитрый и злой для того, чтобы сделать все то, что ты собрался сделать.

— Слушай-ка, Шеффер…

Но он не хотел слушать, тряс головой и выставлял руки, как бы отодвигая меня, а сам торопливо говорил:

— Мы пошлем нашего человека тоже. Перетряхнем весь город для твоей Карэн Синклер, но ты знай, что мы против. Это не простой киднепинг, не просто похищение для выкупа. тут все тщательно спланировано и осуществлено. Тот, кто за этим стоит, имеет гораздо более мощную мотивацию, чем обычный похититель людей, и возможностей у их управления побольше, чем у криминального элемента. Хотя их приемы мало чем отличаются от приемов уголовников. В этой истории, как гласит старая поговорка, вор у вора дубинку украл. Доброй охоты, Ирландец! Если тебе потребуется, чтобы мы снабдили тебя ценными указаниями, сразу звони. Номер телефона у тебя есть. Да, чуть не забыл, советую заглянуть к нам и посмотреть нашу фототеку.

Он повернулся и пошел прочь, а я стоял, смотрел ему вслед и беззвучно проклинал каждый дюйм его пути до двери. Тупой служака, пытается опять в меня вцепиться, ловит меня, пользуясь моим тяжелым положением. Даже моего раздражения он не стоит. Я такой как есть, таким останусь. Уж больше я не сверну со своего пути и не попрусь в чужой огород. К этому возврата не будет.

Дерьмо!

Шеффер предупредил свой конторский штат. У него там сидели вышколенные, чистенькие, выбритые мальчики, и двое из них следили за мной, не отрывая глаз, пока я перелистывал полицейский фотоальбом. Взгляды у них были цепкие и неодобрительные. На одном из столов я заметил свое досье, без сомнения тщательно ими просмотренное вплоть до последней даты моего дела прошлых лет. Одна лишь девица за секретарским столом казалась живой и попавшей на эту работу случайно. Это было видно даже по принятой ею позе; она сложила ноги так, что приоткрылись белые полоски кожи над нейлоновыми чулками, а когда зазвонил телефон, она приняла другую позу, умышленно наклоняясь и даруя, таким образом, мне милость сколько хочешь созерцать ее пышные груди, стремящиеся выпрыгнуть из платья. Один из парней раздраженно поджал губы, бросил мне под нос три фотографии 8 х 10, а девушке дал знак удалиться.

— Менос Деккер, — сказал он.

Снимки были не студийные, а сделаны с большого расстояния при помощи сильных линз, но, хотя они и не отличались четкостью, лицо, запечатленное там, говорило очень много. У Деккера на лице не было ни малейшего намека на принадлежность к какой-нибудь определенной национальности, но жесткость его взгляда, безвольный рот и тонкая горбинка носа изобличали в нем убийцу, причем убийцу, явно получающего удовольствие от своей работы. Я слишком много перевидал людей с такими, казалось бы, несущественными, специфическими особенностями, чтобы ошибиться. Профессия накладывает на их лица несмываемый отпечаток.

Этого человека мне пришлось хорошенько запомнить, после чего я положил снимки к другим, отобранным мною фотографиям агентов, действующих в этой стране. Двоих я узнал сразу, но был еще один… На гуманном, сильно увеличенном снимке вырисовывалось лицо достаточно характерное и нестандартное, отличающееся чем- то от вереницы лиц на других фотографиях. Мне казалось, что я уже видел это лицо. Но где? Парень, маячивший у меня за спиной, уловил мои сомнения и сказал:

— Сфотографирован на коммунистическом митинге, на Айленде. Не идентифицирован.

Я кивнул, долистал альбом до конца и захлопнул его. Парень сказал:

— Благодарим вас за беспокойство.

— Ну, какое там беспокойство, — ответил я.

— Я должен предупредить, каждый, кто контактирует с этими персонами, должен докладывать об этом нам.

— А как же! Обязательно доложу. Живой или мертвый.

— Не смешно.

Лайза Вилльямс старалась оставлять как можно меньше следов, почти не выходила из дому. Но ей приходилось всегда, по первому зову Большого Стэна, обходить его мальчиков для сбора денег, и она всегда делала это очень долго. Когда-то он изувечил ее своими кулаками, и с тех пор она жила в страхе; причиненное ей зло не изглаживалось из памяти еще и потому, что отметина этой злобы всегда была на ее лице, к тому же не было никого, кроме Стэна, кто решился бы прикоснуться к ней.

Обычно она обходила верхний Бродвей, собирая со всех этих джонни деньги и тратя их в кабаке. Подневольная сборщица выручки, взимающая деньги с бесчисленных сбившихся с пути истинного молокососов, у каждого из которых за плечами короткая, но тяжелая история жизни.

Непросто было увидеться с ней, избежав нежелательных контактов с кем-нибудь из шайки Стайпитто или с теми же Джонами, из которых любой был бы счастлив передать новости боссу. Я входил на беспокойную территорию, но, как я уже говорил, это и мой город, в нем не так уж много темных аллей и тупиковых ловушек, которых я бы не знал. Я действовал на одной с ними дороге, только они работали с большим размахом и это, черт возьми, действовало мне на нервы.

Я нашел ее в задней комнате заброшенного, запущенного особняка, знавшего лучшие времена. Было четыре часа утра. Одинокий голос Лайзы глухо доносился из дома, звуча слабо и неверно от большого количества выпитого ею спиртного. Она распевала песенку из модного некогда шоу-спектакля, в котором участвовала когда-то. Я постучал в дверь, и это было как если бы кто-то нажал на клавишу проигрывателя, — так резко оборвалось ее пение. Наступила почти физически ощутимая тишина, и я чувствовал, как Лайза там, внутри, насторожилась, застыла, напряженно прислушиваясь, и сердце ее колотилось от неизбывного, одуряющего страха.

Наконец она спросила:

— Кто?.. Кто здесь?

— Это я, Ирландец, открой, крошка.

Очень медленно дверь приоткрылась, сдерживаемая накинутой цепочкой, и Лайза всмотрелась в темноту, глаза ее отразили красный сполох от рекламы большого ночного бара напротив, волосы были в беспорядке, а один особенно непослушный локон падал на лицо. Убедившись, что это действительно я, она немного успокоилась, но дверь не открывала, отступила немного внутрь, безмолвно тряся головой.

— Да впусти же меня.

— Нет… Пожалуйста. Если кто увидит тебя…

— Меня скорее увидят, если я буду торчать под твоими дверями.

Это убедило ее. Она прикрыла дверь, сняла цепочку и нехотя впустила меня. Внутренне я поблагодарил ее, запер за собою дверь, прошел в комнату и сел на ручку покрытого мохнатым пледом кресла, стоявшего возле зашторенного окна.

— Почему?.. Зачем ты пришел?

— Я ищу Муху. Ты знаешь, где он?

Она приоткрыла рот, явно собираясь солгать мне, но догадалась, что я понял ее намерение, уронила голову в ладони.

— Зачем только Большой Стэн не добил меня тогда… — она отрывисто всхлипнула.

— Что случилось, детка?

Лайза уронила руки, и они безвольно повисли вдоль ее тела.

— Лучше бы он разорвал меня на куски еще тогда… Я и так уж… А тут этот новенький из Майами, они зовут его Голубем, он вытворял такое…

Обильные слезы покатились по ее щекам. Не глядя на меня, она опустилась на стул с прямой спинкой и уставилась в пол.

— Этот Голубь, он ненормальный. Он… извращенец. Что он только вытворял со мной…

— Лайза, если не хочешь, не рассказывай.

— Со мной никогда такого не было, хотя некоторые и пытались… изнасиловать меня. Он сделал это…

— Лайза, успокойся.

Она взглянула, и я увидел, как безнадежно тускнеют ее глаза.

— Они причинили мне боль. А Стэн смеялся и смеялся. Он говорил, что это я помогла тебе уйти… Ну, из-за того, что мы с тобой когда-то были знакомы. Так оно и есть…

Как марионетка на веревочках, она подняла руку и запустила пальцы в волосы. Улыбка коснулась уголков ее губ, она продолжала:

— Я убыо этого подонка в один прекрасный день. В один прекрасный день. Да, это будет замечательно.

Я обратил внимание на какую-то странную монотонность ее голоса и только теперь сообразил, что она мертвецки пьяна. Постоянная практика опорожнения бутылок и необыкновенно сильный организм обеспечивали ей способность поддерживать видимость трезвости, даже когда она почти теряла рассудок. Ее постоянный страх, скрываемый сначала, теперь вылезал наружу.

— Где Муха, Лайза? — спросил я как можно более осторожно.

Взгляд ее мало-помалу возвратился ко мне.

— Муха хороший. Он всегда предупреждает меня… Го- ворит, когда Стэн… когда он меня ищет, и я успеваю смыться. Когда я совсем подыхала… он вызвал врача. Да, да! Он потом ухаживал за мной целую неделю.

— И сколько ты платила ему, Лайза?

— Это… Разве это важно? — Ее улыбка была безучастной.

— Муха не лучше остальных, малышка. Скажи, где он?

— Ты… пришел искать его?

— Нет, — я наклонился к ней, чтобы привлечь ее внимание. — Он кое-что взял у меня. Так я хочу это вернуть.

Она нахмурилась, усиленно что-то припоминая, потом помрачнела и сказала:

— Да ты… ты свихнулся, Ирландец… Гоняешься за таким хламом… Ты ведь можешь купить себе сколько хочешь этого в любое время.

— Нет, я не свихнулся, крошка. Я ищу капсулу, которую взял Муха. Где она у него?

— Он нуждается в этом.

Ее лицо выражало явное презрение ко мне, и я не знал, как переломить это. Я просто сказал:

— Там не героин, Лайза, а сахарная пудра. Ничего, кроме лишних забот, он не получит, держа у себя эту штуковину.

Нет, не о Мухе она заботилась. Просто этот хлипкий паренек, жалкое создание, сломанное существо, был таким же, как она сама. Двое несчастных детей, цепляющихся друг за друга и друг друга жалеющих, потому что им жалко самих себя, люди в одиночном окопе, задыхающиеся и готовые в любой момент умереть страшной смертью.

— Не героин?.. Правда?..

Я кивнул.

Она беззвучно заплакала, слезы потоками струились по щекам.

— Он бросит… когда-нибудь, позже. Позже завяжет, он так сказал. А теперь он не приходит к своей точке…

— Я слышал, Большой Стэн послал одного из своих головорезов подстеречь его и убить.

Она отрешенно вытерла слезы.

— Он в курсе, что Эрни Южанин… Эрни забрал его товар. Муха все потерял и… — слезы ее внезапно иссякли. — Ты знаешь Эрни Южанина? — спросила она.

Странное дело, она отрезвела, будто все выпитое вытекло из нее слезами.

— Мы встречались. Пустой, ничтожный человек.

Лайза поджала губы.

— Ирландец… — Она не договорила, будто вообще раздумала говорить, потом рассеянно сказала: — Муха, он… Героин его бог… Отрава — все для него!

— Скажи, ты знаешь, где он?

— Кофейный магазин Тербуша. У Эрни там склад. Так Муха украл… Он у Эрни украл ключ. Я не знаю, что теперь будет…

— Да он с ума сошел! Эрни же его разжует и выплюнет. Он не должен был этого делать.

Лайза ухмыльнулась и почти съехала со стула. Глаза ее наполовину закрылись, и она сказала:

— Нет?..

После этого она вырубилась, и я едва успел подхватить ее, чтобы она не грохнулась на пол. Лайза Вилльямс погасла, как выключенная лампочка^ но пришедший на ее лицо покой смыл и пьяную ухмылку, блуждавшую до того по ее губам. Я поднял ее, уложил в постель и ушел, проверив, хорошо ли захлопнулся за мною замок.

Дойдя до парадной двери, я заметил мелькнувший на другой стороне силуэт. Я прижался к стене, затаясь в тени и радуясь, что лампочка над подъездом не горит. В этот момент дверь резко открылась, и в промельке света я успел увидеть стоящего парня с тупой ухмылкой на лице, а ниже, в его руке, страшно блеснуло отразившее свет открытое лезвие ножа. Потом он закрыл дверь и бесшумно двинулся за угол, к дверям Лайзы.

Когда я тюкнул его рукояткой своего ствола 45-го калибра, он свалился, как вялое растение, так, что я еле успел подхватить его, чтобы он не ушибся при падении о землю. Даже в полумраке я разглядел на бледном лице скрытую угрозу, вся злоба нутра выразилась на этой образине. Темно-серый костюм того сорта, что продаются в Джексонвилле, содержал в кармане водительское удостоверение, принадлежащее некоему Вальтеру Виеру из Майами, штат Флорида.

— Привет, Голубь, — сказал я и пихнул его бумажник на прежнее место.

Он прикатил сюда на подержанном «бьюике» десятилетнего возраста, все еще носящем флоридские номера. Никто не уполномочивал меня волочить его на плечах: они ведь и сами никода не заботились о доставке своих противников, сраженных в битве, в места более комфортабельные, чем поле боя. Я оттолкнул его, и это была вполне заурядная картинка: кто-то оттолкнул пьяного, не бывшего редкостью в этом районе даже в предрассветные часы. Правда, я оттолкнул его так аккуратно, что он упаковался в глубокую тень, чтобы не бросаться в глаза прохожим.

Вальтер Голубь, встретившись на моем пути, сделал мне большое одолжение. Благодаря ему мне не пришлось рыскать в поисках такси. Я проехал на его драндулете шесть кварталов на север и три квартала после поворота и оказался там, где Тербуш держал свой кофейный магазин: на невероятно маленькой площадке, пользовавшейся тем не менее большой популярностью благодаря всевозможным уловкам Тербуша. Тербуш, правда, постоянно платил штрафы за го, что все ночи у него в кофейне торчали подростки, но он возмещал убытки с лихвой, имея кое- что из Элмайры. Ну а предоставляя Эрни Южанину возможность пользоваться его складским помещением, он к тому же давал этим понять, что никогда не отвернется от старинных приятелей.

Голубь, полагаю, сегодня не объявится здесь после того, как я похлопотал, чтобы он смог слегка передохнуть среди бешеной скачки бурлящей жизни. Пусть он отдохнет там, лежа в тени, никому не бросаясь в глаза, чтобы никто не мог побеспокоить его.

В этот момент я увидел медленно крадущийся в мою сторону автомобиль с погашенными фарами, на всякий случай пригнулся на переднем сиденье и подождал, пока он проедет. Потом выскользнул из голубиного «бьюика» и осторожно двинулся по узкой аллейке, соединяющей ближайшую дверь гаража с кофейным магазином Тербуша.

В кофейне горел неяркий свет. Единственная тусклая лампочка, света которой, однако, хватало, чтобы осветить ряды столиков, низкую стойку и громоздящиеся на ней кофейные аппараты. Но фасадная секция кофейного бизнеса меня не интересовала. Я повернул за угол. Боковые окна здания были закрыты, а в дальнем конце мое внимание привлекла окованная железом дверь, казавшаяся совершенно недоступной для взломщиков. Я затаил дыхание, подошел и на всякий случай подергал замок.

Дверь беззвучно и неожиданно резко открылась внутрь. Мой 45-и калибр сам выпрыгнул из своего укрытия мне в руку. И я вошел, закрыв за собою дверь и оказавшись в такой темноте, будто на голову мне накинули одеяло. Если здесь кто-то есть, его глаза уже привыкли к темноте, и я в таком случае — прекрасная мишень, меня можно грохнуть за будь здоров. Итак, я стоял и ждал выстрела, проявляя достаточно выдержки и даже благородства. Если они видят меня, они понимают, что первая же вспышка выстрела вернется назад, а это может быть не очень полезно для их здоровья.

Целая минута прошла до того момента, как я понял, что я здесь один. Переведя дыхание, я прислушался к тишине, потом чиркнул спичкой. Да, здесь никого не было, все хорошо. Но только, что это?

На полу между обрывками картонных коробок и рассыпанных повсюду жестянок с кофе, скомканной тряпкой валялось жалкое тело Мухи. Он лежал здесь с открытыми во тьму глазами, его горло было изуродовано, будто шею скручивали, сама голова лежала под углом, неестественным по отношению к телу, а сбоку на шее темнела синеватая рана.

Кто-то остудил Муху и весьма жестоким способом. Одежда его валялась в стороне, разорванная по швам и с вывернутыми карманами. Я видел, черт побери, что Муху обыскали. Но сам он никогда уже не узнает об этом. Глядя на него, я понял, что он использовал все свои силенки, какие имел, чтобы отбиться от смерти, и отметины, оставленные этой борьбой, были здесь, на теле. Не менее полудюжины ударов оставили свои жуткие следы.

Что делал здесь Муха? Подрабатывал, открывая банки с кофе? Или… Зачем он пришел сюда? Ночевать? Лайза говорила, он украл у Эрни ключ… Он что-то искал здесь?.. В стороне валялись две пластиковые сумки, перевязанные бечевками. Их пренебрежительно отбросили, даже не заглянув в них, ибо сам вид их говорил о никчемности содержания. Кто-то убил Муху, обыскал его, но только его, не подозревая, что именно может таскать он в пластиковом пакете с копеечным барахлом.

Я опять посмотрел на Муху и увидел синяк под одним глазом и разбитые губы. Пальцы правой руки перемазаны кровью. Я представил себе, что здесь происходило. Менос Деккер выискивал Муху, пока не напал на его след, но он вряд ли знал, что имел дело с наркоманом, находящимся на краю безумия от наркотического голода. Он не ожидал, что Муха окажет столь бешеное сопротивление, даст свой последний бой. И вот Муха повержен быстро и эффективно, даже не поняв толком^ что с ним происходит.

Среди хлама, выброшенного из его карманов, блеснул новенький медный ключ. Спичка погасла, и я зажег другую. Потом я подобрал ключ и вставил его в наружный замок. Ну и дурачок же ты, Муха! Ты не закрыл дверь на засов с внутренней стороны. В своей шебутной торопливости ты, Муха, не запер двери, и сам, выходит, впустил убийцу.

И вот дичь мертва. Охотник скрылся.

Я покинул склад, вышел к машине, сел и поехал к ближайшей станции подземки. Дорогой я вспоминал Голубя. Хорошо, что я оттащил его к пожарному крану. И правильно сделал, что забрал у него нож, с которым он пробирался к Лайзе. Пока я тащил его, он ни разу даже не застонал. Но я знал, что завтра он очухается и может заявить громко и отчетливо об угоне машины. Поэтому я взял носовой платок и не поленился дочиста протереть руль и дверные ручки. После этого я бросил машину и двинулся к киоску делового квартала, чтобы раздобыть свежие местные новости.

Глава 6

Статистика утверждает, что большинство криминальных преступлений удается раскрыть благодаря содействию информантов. Существует три разновидности этого типа людей: одни доносят, чтобы втереться в доверие к полиции, другие выбалтывают сведения после того, как с ними хорошенько поработают копы, а третьи анонимно информируют главное полицейское управление, сообразуясь с необходимостью жесткой конкурентной борьбы.

Но есть другой сорт людей, знающих, что есть вещи, не приемлемые для них, тех, кто ведет странный образ жизни и совсем не похож на остальных. И я был одним из них. Когда-то. До тех пор пока они не выяснили, что я из себя представляю.

Я пришел в отель, когда наступало утро, и хотел было быстренько проскочить мимо конторки. Ночной уборщик, только что вошедший и потряхивающий кистями рук, делал лицо обиженного ребенка при каждом взгляде на Эймса. Вестибюль был пуст, но когда я направился к лифту, я увидел, что Эймс меня заметил и махнул рукой. Он вышел из-за конторки и отвел меня в сторону.

— У тебя есть что-нибудь в номере?

— Кажется, ничего плохого. А что?

— Да Поль… один из коридорных, заметил новенького, он в твой номер заходил. Поль мне сказал об этом… Проныра получил, конечно, от меня хороший разгон. Но что он это так любопытничает? Уж не идет ли охота за твоей шкурой?

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Послушай, Ленни…

— Кстати. Тебе будет интересно. Он проделал все это в присутствии кое-кого, кто все это видел. Я имею в виду копа, который торчал неподалеку. Но новичок не обращал на него внимания. Поль говорил, что впечатление было такое, будто коп в курсе. Может, они его просто шантажируют, зная кое-что о его любовных шашнях?..

— Тоже мне шантажисты! Я ему покажу!..

— Не беспокойся, я сам этим займусь. Проверь получше свое барахлишко. Не доверяю я этим парням, которые слишком часто меняют работу.

— Да уж…

Я передернул плечами, бросил мрачный взгляд в сторону стойки и увидел парня, повернувшегося, чтобы уходить, а следом за ним шел нервный маленький шантажист. Пропадать из моего номера было особенно нечему, но все же я поторопился пойти и проверить свои вещички, которым грозили такие опасности. Позже я внимательно присматривал за новеньким, используя свои собственные методы, и больше он свой нос никуда не совал.

Я вернулся к конторке, застал Эймза до того, как он ушел, и дал ему номер телефона Пита Собаки. Эймз набрал номер и передал мне трубку. Пит все никак не мог проснуться, две минуты потребовалось мне, чтобы он начал соображать, но он наконец встряхнулся, и я сказал ему все, что хотел сказать. Я дал ему знать о похищении Карэн Синклер из госпиталя и просил распространить эту новость среди наших людей как можно быстрее. Вокруг всегда слишком много глаз, которые все видят, и тут уж не важно, хороший вы человек или плохой, они сделают свои выводы. В Нью-Йорке, по-моему, чересчур много людей, которым не спится, и они только тем и заняты, что высматривают, выслушивают и вынюхивают все подряд, чтобы на досуге соединить разрозненные наблюдения в некую картину. Среди них немало и наших. Пит сказал, что он понял, что делать, и дал отбой, после чего, полагаю, скорее всего плюхнулся обратно в постель и закрыл глаза.

Когда я проснулся, шел дождь. Часы показывали десять минут шестого. За окном, в преждевременно наступивших от дождя и тумана сумерках было видно, как начали пустеть конторы и офисы, вытряхивая своих временных постояльцев в такси и подземку. Я умылся, побрился, оделся и направился в нью-йоркский Гранд-Каньон.

На углу я купил газету, внимательно просмотрел ее, чтобы узнать, не найдено ли тело Мухи. Я готов был держать пари, что оно еще не обнаружено, и, судя по отсутствию информации, я это пари выиграл бы. На ходу я достал коробочку, засунул в нее героин и завернул все это в бумагу для упаковки праздничных подарков. Потом надписал адрес и отправил бандерольку Ньюболдеру, в полицейский участок. Думаю, у них не уйдет много времени на то, чтобы подвергнуть экспертизе несколько кофейных зерен, полученных ими по почте неизвестно от кого; не сомневаюсь, они быстро разберутся, откуда поступает товар и к кому. Несколько голов покатится, и это будет сделано наипростейшим из всех возможных способов.

Пит Собака регулярно бегал в газетный киоск, он был у нас чем-то вроде мозгового центра, в котором все есть из того, что может нам потребоваться. Он всегда был в курсе всех событий, знал, кто и где под ударом и какой кролик где от кого прячется. А если кому-нибудь хотелось прыгнуть так быстро, чтобы опередить копов, Пит умел наладить любые нужные связи и контакты и передать куда надо любую свежую новость. Нам ведь приходилось быть большими конспираторами.

Я увидел Пита на углу, где он сидел за одним из столиков уличного кафе и сосредоточенно жевал гамбургер. Я подсел к нему.

— Как дела, Пит?

Я заказал кофе, и когда его принесли, сделал первый глоток.

— Вы тянете большую рыбину, Ирландец. Хорошо, что у вас повсюду натыкано друзей. Вы помните Милли Слейкер?

— А как же! Она все активничает?

— Еще как! Вот послушайте, что тут с ней недавно было. Она берет и оставляет клиента там, где они сбрасывают наркоту. Потом показывает это своим парням, а сама выходит и возвращается назад, на угол, где у нее другая машина. И вот как-то Милли стоит в дверном проеме, который считает самым безопасным местом в случае чего, стоит, значит, и слышит, как двое собираются идти к Биг-Топу, перекусить перед тем, как вернуться. Милли вышла оттуда и кое о чем дала знать мне, ну я и заскочил к Бутерброднику, и Мексайн Чу вспомнил их, потому что они оба иностранцы. Теперь, правда, Мексайн там за главного, крутится будь здоров, так что ему некогда слушать, о чем они говорят. Но Милли немного кумекает по- польски, достаточно, во всяком случае, для того, чтобы уловить смысл ихнего разговора. Они упоминали кабак Мэта Кевулски, тот, что внизу, у Бруклинского моста. Что-то они там собирались проверять, цены или еще что, и соображали, сразу идти или подождать. Она ведь и специализируется на их вшивом бизнесе, так что до того, как им уйти, она сообразила все, что нужно. Я послал Бенни вниз порасспросить Мэта, но у того столько матросни ошивается, что он не берется сказать, кто новенький, кто старенький. Кроме того, половина всех этих моряков не говорит по-английски, да и Мэт слишком, черт, занят, чтобы напрягаться из-за ихней болтовни.

— Милли тебе описала их.

— Конечно, черт побери, — буркнул Пит. — Один — обыкновенный, средний по всем показателям, такого встретишь в толпе и не узнаешь. У него, правда, пол-уха отстрижено. Мексайн о парне с такой приметой не говорил, но он мог просто его не видеть с той стороны. Ну а другой, она сказала, новичок, крепкий простак, нос сломан, в общем, типичный бандит. Больше ничего.

— Этого достаточно.

— Вы куда сейчас? Вниз?

— Загляну туда сегодня вечером. Собери наших ребятишек вокруг.

— Хорошо, они здесь, на улице, я их сейчас предупрежу. Они будут торчать там столько, сколько понадобится, но все же вы пошибче крутитесь. Они ведь еще и баксы делают, а это нелегко. У нас в коллективе немало таких, у которых карманы забиты награбленной добычей.

Я посмотрел на часы.

— Не волнуйся, Пит. Я все проверну быстро.

Пит Собака схватил меня за руку, будто что вспомнил.

— Да, хотел спросить, что Большой Стэн? Случаем не рехнулся?

— А что такое?

— Кэрни сказал, что Стэн снял своего человека с точки Мухи. Можно подумать, что он Муху больше не ловит. Плюнул на него? Все время он держал там этого жирного Мартино, чтобы тот поджидал Муху, если он объявится. А теперь Мартино не торчит там больше…

Я мысленно свел разрозненные фактики вместе, и они прекрасно сложились в картинку. Когда Тербуш открыл склад и увидел там труп Мухи, он сообщил об этом Эрни Южанину. Пришли ребятки с тайного склада «Эйч», а у них не бывает времени на всякие игры и шутки, поэтому они с помощью Большого Стэна быстро отволокли Муху в его конуру и оставили там, мол, пусть его находит тот, кому охота. Прекрасный трюк, да еще средь бела дня! Но это могло сработать. Эрни, правда, теперь должен кубарем уматывать с этого склада со своей наркотой. Хотелось бы мне иметь побольше времени, чтобы как следует полазить по этому складу.

— Нет, Пит, не переживай, Стэн не рехнулся. Ну, пока…

— Пока!

Уже совсем стемнело, когда я добрался до заведения Мэта Кевулски. Это был дрянной грязный кабак на углу улицы, выходящей на набережную вонючей реки, несущей сточные воды, вырвавшиеся из всех своих задних проходов, за город. Затхлое пиво и примитивная клиентура. Но зато заведение торчит на виду у всех дневных и ночных моряцких толп и служит отличным приютом для всех городских бездельников, изгоев, посетителей домов терпимости, которых в этой местности хватает. Я не был здесь лет пять, так что мог не волноваться, что кто-то меня узнает. А Мэт не узнает даже и свою собственную мать- старушку.

Я ухитрился зацепить Мэта в задней кухне и даже не стал задавать вопросов. Да и нужды не было. Не успел я войти, как он уже вовсю говорил:

— Голубой почтовый фургон и последняя модель «седана» припаркованы за газетным магазином моего соседа Морта Гилферна. Раньше он никогда не держал здесь машин.

— Не из тех ли он, что сбывают коммунистические газетенки?

— Да. Раздает их щедро, а морякам часто бесплатно. Играет, правда, осторожно. Работает на связь между кораблями, поддерживает требования непримиримых.

Я что-то не вижу его с майского парада. Говорят, он либерал. Но я-то знаю про него другое.

— Откуда ты знаешь?

— Билли говорил. — Он бросил быстрый взгляд в сторону полуоткрытой двери и убрал с лица приторную улыбочку. — Слушай, этот парень с пол-ухом…

— Что с ним?

— Билли видел его выходящим из этого «седана». Билли говорит, что он видел его там, у Морта, и раньше.

— Спасибо, Мэт.

— Ты что, надумал устроить здесь маленькую заварушку?

— С чего ты взял?

— Да мне-то что, устраивай, если хочешь… Тут хватает парней, готовых присоединиться, если что. Они, правда, разные. Есть и такие, из верхнего города, что еще и поворовывают в окружности.

— Я позову их, если будет нужда.

— Такие, как ты, ни в ком не нуждаются, — буркнул он и вернулся к крану мыть свои горшки.

Похоже, он все-таки узнал меня.

Дождь из моросящего превратился в настоящий ливень, хлещущий как из ведра. Туман рассеялся, но небо нависло над городом, как низкий потолок, отчего казалось, будто ты уже лежишь в могиле. Небольшие ручейки сбегали вдоль обочин вниз, к сточным трубам, шины проезжающих машин чмокали и шипели по мокрому покрытию. Все звуки были приглушены. Даже короткие гудки буксиров на реке и грузовых барж в доках доносились глухо, а звук портовых сирен из Ла-Гардии и Международного был не громче буксирных гудков, больше всего он напоминал жужжание пчелы, которого почти не слышно.

Улицы обезлюдели. Если кто и появлялся, он тотчас прятался в дверном проеме или находил сухую щель в близлежащих зданиях, где можно не только спрятаться от дождя, но и выпить кружечку пивка или немного виски.

Я вышел от Мэта один, в застегнутом наглухо пальто, надвинув шляпу на лоб и шатаясь из стороны в сторону, как утренний пьяница, не замечающий даже дождя. На тот случай, если кто наблюдает за мной, я даже, опершись о стену двумя руками, заставил себя блевануть, не пожалев съеденного для достоверности картины. Это был прекрасный спектакль. Хотя бы уж потому, что дал мне возможность пройти мимо газетного магазина Морта Гилферна и быстро его обследовать. Окна были закрашены, и я знал, что двери на замке. Но сквозь почтовую щель, над которой красовалось имя Морта, я заметил желтую полоску, означавшую, что внутри горит свет.

Дальше идти было некуда. Противоположная сторона улицы хаотически громоздилась конструкциями с очертаниями свалки и горами булыжников, между которыми проглядывали остатки построек, гигантские завалы, ожидавшие, когда их разберут. На склоне стояла хорошо освещенная караульная будка, внутри которой маячила пара сторожей в униформе.

Зайдя за угол, я обнаружил в боковой стене здания, занимаемого книжным магазином, открытую дверь и вошел в нее. Там я перелез через ограждение и попал в конец коридора, на лестничной площадке нашлась и пожарная лестница. Ступеньки, ведущие на чердак, все до одной были на месте, но проржавели чуть не насквозь, так что пришлось ставить ноги ближе к боковинам, где больше надежности. Передо мной оказался чердак, по которому можно прочитать всю историю здания, воспоминания о летнем времени, бесчисленные улики любовных встреч, виднеющиеся на каждом шагу, вонючая армия кошек, отсыревшие тюфяки, пустые винные бутылки, разбросанные где попало. Я перешагнул через порожек, держась ближе к густой тени, и вот я на чердаке здания, нижний этаж которого занимал Морт Гилферн. Передо мной в темноте угадывалось нечеткое очертание чердачной двери.

Смерть и та теряла тут свой шанс на добычу, потому что здесь возвышалась пожарная дверь с засовом изнутри. Окованная железом, совершенно новая, и засов на месте. В отличие от других чердаков здешний вообще не имел доступа дневного света. Единственным выходом и дорогой вниз была пожарная лестница, вертикально прильнувшая к наружной стене и имевшая сверху донизу пятнадцать футов. Находясь на этой лестнице, я был бы превосходной мишенью. Пришлось снять пальто, хотя мне и не хотелось этого, но оно слишком светлое, потому я снял его, сложил наружу подкладкой и оставил на чердаке в укромном местечке. В черном костюме меня можно было принять за простое пятно, если, конечно, в меня направленно не ударит сноп света.

Дождевая вода быстро пропитала ткань, не успел я проделать и половину пути. На середине лестницы я сделая привал и стоял здесь минуту. Рядом со мной находилось грязное запертое окно. Голубиный помет и насыпи угольной пыли и песка вдоль подоконника говорили о том, что помещением давно никто не пользуется. Я продолжал спускаться по лестнице, и тут, глянув вниз, заметил топкую полоску света, падавшую на песчаник фундамента. В тот же миг сверкнула молния, пробив слоистое одеяло туч, и я похолодел. Гром не замедлил явиться следом, сначала глухо где-то заворчав, а затем ударив гораздо ближе резким оглушительным треском. Я даже обрадовался молнии и грому, заставившим меня замереть от неожиданности, они сделали это весьма своевременно, ибо в эти секунды я заметил внизу, на земле, слабый одиночный промельк вспыхнувшей сигареты. Видно, маячивший там парень курил тот сорт сигарет, что могут загореться, если ими затягиваться слишком усердно.

Между вспышками огня небесного я начал снова подниматься к верхней площадке пожарной лестницы. Как вдруг, поровнявшись с окном, заметил трещинку в углу стекла и легонько стукнул. Осколок выпал, открыв путь к шпингалету. Надеясь, что снизу этого звука не слышали, я подцепил шпингалет, поднял окно и через пару секунд уже был внутри комнаты. Все эти старые здания здесь выстроены по стандартным проектам, почти не отличаясь друг от друга внутренним расположением помещений, и я мог не заботиться о том, куда и как мне двигаться. Я это знал и быстро вышел к нужной мне лестнице, по которой спустился на несколько ступенек, вздрагивая от малейшего их скрппа и замирая в промежутке между звуками, пока не оказался на первом этаже.

Дверь слева от меня была заперта, но перекос старого дверного проема позволял видеть вдоль двери просвет, который показывал, что дверь, хотя и заперта на замок, даже намека на металлическую цепочку с той стороны не имеет. Конечно же они заперли дверь, я был уверен. Но это еще не причина для того, чтобы волноваться. Открыть ее можно быстро и красиво. Здесь нечего ждать, когда повезет вторично. Эти профи натренированы в школе, специализирующейся на подготовке агентов экстра класса, и они не стали бы сидеть здесь слишком непринужденно, тем более, что у них тут есть нечто важное.

Так тихо, как только возможно, я приблизился вплотную к двери, 45-и калибр сидел в руке как приколоченный.

И вот я услышал за дверью задыхающийся всхлип, а следом внезапно раздался грубый голос:

— Тихо, я говорю!

Была какая-то иноземная резкость в том, как он произнес английские слова, но точно я не мог определить, из какой страны занесен сюда этот акцент.

Вновь послышались всхлипы, и я уже знал, моя догадка верна. Это плачет женщина, и это может быть только одна единственная женщина. Тут же другой голос, тоже с небольшим акцентом сказал:

— Мадам, я же хочу вас успокоить.

Он бы успокоил! Представляю себе! Я услышал скрежет отодвигаемого стула, и тот, первый, быстро затараторил что-то на чужом языке, напоминающем польский. Ждать было нечего, и я, чертыхнувшись, ударил в замок рукояткой 45-го калибра и выбил дверь ногой, так, что она расщепилась с сухим треском и широко раскрылась, повиснув на одной петле.

Они что-то там закрутились, и я успел засечь, что только у одного ствол находится под рукой, лежит рядом на столе. Я разнес его лицо в кровавую пенную массу с первого выстрела, а так как второй тащил из-за пояса «люгер», думая, что уже имеет меня, я достал его на полпути к успеху, да так здорово, что он отлетел назад и летел половину комнаты, успев еще крикнуть:

— Алекс!

Но крикнул он только один раз. Он стал мертвецом раньше, чем его голова с глухим стуком ударилась о батарею. Больше делать здесь было нечего. Я трижды пальнул в пол, вернулся в коридор, минуту прислушивался, а потом сбежал со ступенек и стал ждать.

Прошло не больше десяти секунд, может, даже меньше, как я увидел его. Тот, бывший снаружи, вошел с глупым выражением на лице, которое появляется при внезапном возбуждении и забвении устава и правил. Он, конечно, тотчас вспомнил и устав и правила, но слишком поздно, потому что уже ощущал на своем затылке массивное дуло моего ствола. Колени его подогнулись от страха, ибо он знал, здесь не спортивное стрельбище, в этой игре, и он станет мертвецом раньше, чем двинется с места.

Я сказал:

— Наверх!

И пошел за ним, носом 45-го калибра подталкивая его в поясницу. Он издавал какие-то странные звуки, напоминающие тихое поскуливание, и когда он увидел тех двоих на полу, он заткнулся и тут же выплеснул весь свой ужин прямо себе на костюм.

Карэн Синклер лежала на скомканной постели, неподвижная, в светлом госпитальном халатике. Грязное одеяло небрежно наброшено на ноги, а руки связаны на животе. Обе щиколотки тоже связаны, и веревка прикручена к металлической спинке кровати.

Кто-то, видно, очень нуждался здесь в том, чтобы подробно рассмотреть, как она выглядит, поэтому халат ее был задран до пупа. Она была в сознании, глаза широко открыты… Но и теперь я видел, что она прекрасна. Я одернул на ней халат, легким ударом открыл нож, который всегда ношу в кармане, и срезал веревки, стягивавшие ее запястья и щиколотки. Она улыбнулась, но глаза от меня отвела.

Потом я очень медленно повернулся и посмотрел в лицо тому, кто прибежал с улицы.

Их глаза всегда имеют это выражение, когда они знают, что смерть здесь, рядом. Этот пустой стеклянный взгляд, и вялое лицо, и бессловесность, потому что они понимают, что некто на другом конце ствола так же бесстыден, как и они сами, и может выстрелить шутки ради, просто так. Они с трудом говорят, это от страха, и в такой ситуации они не способны лгать. Они могут только надеяться, что умрут быстро и безболезненно, без этих огромных ран в животе, без этих рваных кишок, не убивающих сразу, а продляющих жизнь на несколько часов, проведенных в страшной агонии, пока, наконец, не придет милосердная чернота.

— Менос Деккер… где он? — спросил я.

Длинная струйка слюны стекла из его рта. Он повернул голову и смотрел в грязный пол. Снаружи пробился блеск новой молнии и следом — резкий раскат грома.

— Он…

Парень смолк, вспомнив, возможно, снова о правилах и инструкциях. Он сглотнул, вытер губы и подбородок и закрыл, наконец, свой рот.

Я приподнял ствол и дал ему заглянуть в дуло.

Он видел дуло. Он видел взведенный курок, и он обонял запах пороха и крови, наполнявший комнату.

— Он может вернуться… Факт.

— Где он?

И я знал, что он говорит правду, страх вернулся к нему, и он безнадежно развел руками, показывая, что не знает. Страх был слишком велик, чтобы он мог солгать. Запах крови действует сильно.

Я подтащил его и развернул.

— Смотри на него, — сказал я.

Он машинально посмотрел вниз, на труп неизвестного. оставшегося совсем без лица. Тогда я резко повернул 45-и калибр рукояткой вниз и ударил его сбоку по голове так сильно, что разбил ему череп, и кровь забрызгала мою руку. Он беззвучно осел, упав так, что почти касался безлицего неизвестного тела, лежащего возле радиатора.

Я вернулся к Карэн и спросил:

— Они причинили тебе боль?

— Нет… пока нет. Они… выжидали.

— Ты можешь идти?

— Попробую.

— Может, мне понести тебя?

— В этом нет нужды.

— Надо уходить отсюда. Здесь еще не все кончено.

Презирая себя, она с большим трудом последовательно перенесла через ребро кровати сначала одну ногу, затем другую и потихоньку начала приподниматься, пока не оказалась в сидячем положении. Гримаса боли исказила ее лицо, но она тут же справилась с собой.

— Подожди, я скоро, — сказал я.

Собрав гильзы в кобуру из-под «люгера», взятого мной у второго парня, я зашвырнул кобуру за лестницу и отправился на чердак. Открыв железную дверь, я нашел пальто там, где оставил его, натянул на себя и вернулся вниз.

Женщины! Все одинаковы. Смерть могут встретить с гордо поднятой головой, но публичное обнажение?.. Никогда. Она улыбнулась мне, но как-то криво, не прощая себе и того, что именно мне пришлось выручать ее, попавшую в столь унизительное положение. Затем последовала за мной вниз по лестнице. Мы прошли через весь магазин печатной продукции, и я сам открыл дверь, чтобы никого не беспокоить. Я нашел телефон, набрал номер Шеффера и, когда он снял трубку, назвал себя.

— Ирландец! Ты где?

— Внизу, возле Бруклинского моста. Тут есть площадка, рядом магазин печатной продукции Морта Гил- ферна.

— Знаю, где это.

— Тогда двигай сюда. Здесь два мертвеца, а еще один коченеет в ожидании.

— Твоя работа?

— Все происходило при мне. Кстати, у меня есть для тебя новость.

— Ну?

— Я обнаружил здесь еще и Карэн Синклер.

— Ты дьявол, Ирландец, ты…

Я перебил его:

— Ты же сам просил меня об этом, приятель, ну так я и выполнил твою просьбу тем способом, который выбрал сам.

Он тихо выругал меня, но я уже вешал трубку.

Через пару кварталов удалось остановить свободное такси. С восьмой попытки. Поддерживая Карэн, я обнял ее за талию и почувствовал, какая она живая, теплая, большая и прекрасная. Даже та скованность, которую придавало ей серьезное ранение, не мешала чувствовать, что она представляет собой именно тот женский тип, который считается страстным.

Такси довезло нас до «Вулси-Ливэ», и мы прошли с ней через коридор, изображая занятых деловых людей. Дождинки блестели в ее роскошных влажных волосах, некоторые стекали на лоб, и я впервые услышал ее смех, свежий и звонкий. Дежурный скользнул по парочке быстрым взглядом и вернулся к коммутатору, отвечая кому-то с недовольным сопением; он толком и внимания не обратил на то, как мы идем к лифту.

Как только мы поднялись в мой закуток для хранения продуктов, я снял с нее пальто, сбросил на стул больничную одежду и осторожно уложил на складную кровать. Оба ее бандажа были сбиты, сквозь ткань кое-где проступала кровь. Когда я накрыл ее простыней, она сквозь явную боль усмехнулась и закрыла глаза.

Обнаженная она была так хороша! Она вообще была хороша, даже ее обдуманная маскировка под грубо размалеванную проститутку, которую я наблюдал тогда, в кафетерии, нисколько не мешала видеть ее красоту. Я не мог смотреть на нее долго, не мог решиться прикоснуться к ней, и остро ненавидел всякого, кто когда-либо видел ее так, как видел я.

— Ты будешь меня ждать?

Она приоткрыла глаза, опять улыбнулась и ответила:

— Всегда, если ты хочешь. Как тебя зовут?

— Ирландец.

— Нет. Имя?

— Райан.

— Что ты будешь теперь делать, Ирландец?

— Не спрашивай меня. Спи.

— Хорошо.

Я достал одеяло, приподняв ее, подложил под голову подушку и осторожно уложил обратно.

Есть в городе место, где смерть ожидает некую персону, не знающую еще об этом. Но я знал. Я знал, где искомая вещь и где эта персона.

Теперь я не нуждался ни в чьей помощи.

— Ирландец…

— Что, детка?

— Только… запомни… Там отмечены точки их подводных ракет…

— Ну?

— В этой капсуле. Надо шесть… шесть месяцев, чтобы установить их заново… И все равно будет слишком поздно. Я… не могу говорить… наши люди…

— Примерно я догадывался. Не беспокойся об этом. Спи.

Я уловил едва мерцающий отблеск ее зрачков, она смотрела на меня.

— Хорошо, Райан, я буду спать.

Глава 7

Я люблю ночь. Я растворился в ночи, в ее дожде, огнях, отражениях. Все в этом городе так близко касалось меня лично, будто прямо на меня и пошито, и я носил этот город, как плащ.

Я махнул рукой, останавливая такси, которое прощупывало себе путь парой фар, вскочил в него и назвал место, находящееся за два квартала от берлоги Мухи. Когда мы проезжали Парамаупт-билдинг, я взглянул на часы. Было начало первого.

Дождь снова усилился, крепко колотя по капоту машины. Стеклоочистители трудились с идиотским упорством, гребя и гребя своими клешнями, будто торопясь выплыть из сумасшедшего ливня. Когда мы остановились, я расплатился с водителем, вышел и подождал, пока он уедет. Остаток пути я проделал в полном одиночестве.

Подъезжать прямо к дому Мухи было бы слишком шумно и слишком заметно для всякого, кто в этот час может оказаться на улице. Осторожность и еще раз осторожность. Сейчас я нуждаюсь в ней как никогда.

Жилище Мухи располагалось в одной из полуподвальных комнат особняка, сдаваемого внаем по умеренным ценам. Безобразная местность, ровесница Нью-Йорка. Дома, гнилыми зубами торчащие в челюсти города, машины, припаркованные впритык друг к другу вдоль обочины, повсюду громоздящиеся кучи всякого хлама. Те, другие, владельцы дорогостоящих авто, захватывали под парковку любой клочок свободной земли, сооружая закрытые стоянки, чистенькие, как прихожие благопристойных квартир. А эти, паркующиеся здесь, счастливы бывают уж тем, что поутру застали все свои колеса на месте, так что могли сразу сесть и поехать.

От места высадки из такси до нужного дома я шел по противоположной стороне улицы. Затем, изображая из себя ходячую мишень, на виду у любого окна и чердака, пересек улицу и немного вернулся назад. Впрочем, времени для выцеливания и пристрелки у них было не так уж много; едва достигнув здания, я в два прыжка перелетел лестницу, скрылся в тени подъездной ниши, толкнул первую, решетчатую дверь и прислушался. Но шум дождя заглушал все остальные звуки. Вторую дверь открыли до меня и даже приперли кирпичом, чтобы не закрывалась.

Держа наготове 45-и калибр, я вошел и, продвигаясь на ощупь, приблизился к дверям Мухи. Так осторожно, как только возможно, я повернул дверную ручку, мягко подтолкнул дверь локтем, придерживая ее, пока она не уперлась во что-то внутри помещения. Единственный свет проникал в комнату от окна, от уличных фонарей, чьи слабые бледно-желтые отсветы едва просачивались сквозь дождь и грязное оконное стекло.

Но этого света было достаточно. Я увидел тело Мухи, оно находилось здесь, все правильно, его шея вывернута под неестественным углом.

Этого света оказалось даже более чем достаточно, потому что он позволил мне увидеть и другое тело, повернутое лицом вниз. Оно лежало в нескольких футах от первого, почти скрываясь в густой тени дивана.

Я стоял, прижавшись к косяку дверного проема, давая глазам привыкнуть к темноте, и вслушивался в малейший шорох. Мало-помалу стало вырисовываться разоренное жилье Мухи, поломанная мебель с открытыми или оторванными дверцами, разбросанный по всему полу хлам.

Да, дело сделано. Два мертвеца и разоренная комната, ты этого хотел, так получи! Шагнув внутрь, я подошел ко второму телу, лежащему на полу, и повернул его голову.

Это был Мартино, охранник Большого Стэна. Я поддел его ногой и перевернул. Кто бы ни всадил в него нож, он сделал эго мастерски, точно и аккуратно; более профессиональной работы мне не приходилось видеть. Классно исполнено, Мартино отправлен на тот свет, вряд ли успев осознать, что его убивают. Так сработать мог только тренированный спец вроде Меноса Деккера. Мелкой шушере такое не по плечу.

Осматриваясь, я подумал, что картина здешнего разорения чем-то напоминает ту, что я видел на складе кофейного магазина Тербуша. Все, что могло служить тайником, выломано и отброшено в сторону. При обыске, похоже, ничего не пропало.

И ничего, скорее всего, не обнаружено, хотя жалкая постель Мухи обрыскана сверху донизу по нитке и сброшена на пол, стол перевернут… Я ухмыльнулся, я знал, что и мне поискать не поздно. Капсула лежит себе где- нибудь тихо, потому что при таком обыске, который здесь учинен, ее вряд ли могли найти. Менос Деккер знал, где заурядные люди могут припрятать горяченький предметик, но он не имел дела с заурядными наркоманами. Он не догадывался, как хитроумен наркоман, прячущий самое ценное, что у него есть, свое страшное лекарство, спасающее его от медленной смерти и ведущее его через наслаждение к медленной смерти.

Я стоял посреди комнаты и всматривался в полумрак, предметы становились все отчетливее. Деккер сделал за меня большую часть работы, ее грубую часть. Мне осталось только найти некий твердый предмет, который не был бы разбит или расколот, а просто валялся бы, отброшенный при таком тщательном и тщетном обыске в сторону.

И я видел этот предмет. Они слишком уж увлеклись поисками какой-то изощренной уловки, они думали, что прячущий выдумал какой-то оригинальный трюк. Нет, Муха действовал примитивно, в чем и был залог успеха. Я просто поднял с пола дешевую керамическую лампу с надтреснутым полым основанием, удалил остатки разбитой лампочки и вывернул патрон. Потом, перевернув лампу, легонько потряс ее, и компактный сверточек выпрыгнул мне на ладонь. Капсула, которую искало так много людей, была у меня. Вот она, я держу ее в руке.

А сзади раздался голос Большого Стэна.

— Не двигайся, Райан. Ни одного движения, или ты получишь дырку в башке, достаточную, чтобы в нее блевать. Положи свою пушку на стол. Спокойно.

А вот это конец. Конец всего пути. Мускулы под кожей дрожали от напряжения, но я понимал, что выстрелить первым не успею. Все, к чему я мог теперь стремиться, это как можно дольше оставаться в живых. Я дал капсуле выскользнуть из моих пальцев и даже расслышал, как она упала на пол. Затем, очень осторожно двигаясь, давая ему видеть все мои движения, я положил свой 45-и калибр на стол и только тогда повернулся.

Большой Стэн был не один. Эрни Южанин маячил у него за спиной, и в руке его тоже был ствол, но ухмылка, которую он напялил на себя по случаю нашей встречи, созрела, я бы сказал, для предсмертной секунды. Стэн подтолкнул Эрни локтем.

— Ну-ка задерни-ка шторы.

Эрни кивнул, обошел меня и подергал за веревку жалюзи, потом потянул ткань на себя. Маленьким облаком поднялась пыль, и я в эту секунду подумал, что теперь, в темноте, мне, пожалуй, имеет смысл шевельнуться. Но Большой Стэн тоже подумал об этом и включил свет. Мой шанс исчез вместе с исчезнувшей темнотой.

— А я ведь знал, что ты притопаешь, Ирландец. Я знал, что ты сунешься прямо мне в руки.

— Ишь какой я тупица!

— Большой тупица. Мы ведь ждали тебя наверху.

Он вяло ухмыльнулся, но его глаза, полные ненависти, чернели дикой страстью.

— Тот, кто убил Муху, просто идиот, вот что я скажу тебе, Ирландец. И зря ты думал, что вляпаешь нас в это дерьмо, бросив трупешник у Тербуша. Мы вот взяли и притаранили его сюда, не поленились. Ну а когда ты вставил затычку в старого Мартино, так мы даже восхитились. Ведь копы так и подумают обо всем этом, как я говорю, что это ты пырнул его не глядя, и хорошо еще, что не свернул ему шею, как Мухе, и не избил его; а дал умереть сразу.

— Где нож, Стэн?

— Брось, панк! Кому это интересно? В другой раз мы оставим его там, где он торчал.

Он отошел от двери и сел на старый скрипящий стул, стоявший у стены.

— Итак, ты поймал Муху, летавшего по складу Эрни. Ты думал, что он большие ценности здесь прятал, и пришел взглянуть на них, да только Мартино поспел раньше тебя, вот ты и вставил ему перо. — Он медленным взглядом обшарил всю комнату, потом повернулся ко мне. — Муха, если что и спрятал, то сделал это надежно. Но стоит Эрни разобрать тут все по досточке и щепочке, как все, что он спрятал, найдется. Наверняка Муха успел здесь прикнокать кучу наворованного. Что ж, бросить все и уйти? Мы так не делаем. Ну а я, Ирландец, пришел сюда за тем, что искал. Я пришел за тобой.

Эрни сказал:

— Куда он заховал те пакеты от «Эйч»? Стэн, не кончай его, пока он не скажет. — Он посмотрел на меня, злобно скаля зубы, и добавил: — Да ты, Стэн, сам знаешь, что тебе делать.

Я с удивлением разглядывал их обоих, будто вот-вот сделаю некое открытие по поводу этих характеров, этой немудрящей психологии мелких воришек.

— Я не нуждаюсь в твоем барахле.

— Ты побереги себя, мужик, — процедил сквозь зубы Эрни, — а не то я с удовольствием поиграю с тобой.

Он обошел меня и встал сзади. Я едва начал разворачиваться, как он рукояткой оружия с треском ударил в мой череп, но я этого треска уже почти и не слышал, все видимое и зримое смешалось с водоворотом чернил, и я потерялся, падая с большой высоты.

Кажется, я очнулся не скоро. Говорить не мог. Внезапно, вместе с сознанием проснулась боль, метнулась вниз от макушки и растеклась по всему телу. Руки и ноги связаны сзади, и когда я сделал судорожное движение, петля на моей шее затянулась, почти перекрыв мне дыхание.

Большой Стэн сидел напротив, с приятностью улыбаясь при наблюдении этой сцены.

— Тихо, тихо, не дергайся, это ведь петля Капоне. Капоне ее изобрел. Каждое движение затягивает ее туже и туже. Скоро у тебя начнутся судороги, и ты получишь возможность, не теряя сознания, дюйм за дюймом приближать свою смерть.

— Где то, что ты взял, Ирландец?

Я замычал и тряхнул головой. Черт! Какого дурака я свалял! Большой Стэн говорил правду, двигаться тебе не рекомендуется, пыхти, сопи, но только не двигайся, иначе сам себя потихоньку удавишь. Женщина будет ждать тебя напрасно, и весь мир может погибнуть, раз ты такой вшивый идиот! Тупица! Ведь все, что тебе надо было сделать, идя сюда, это позвонить по телефону.

Большой Стэн приподнялся и развернул стул так, чтобы лучше меня видеть. Усевшись, он вытянул ноги.

— Будешь помирать медленно, Ирландец. Это тебе за Пенни и Малыша Стэна, за моих братьев. — Неподдельное страдание исказило его лицо. — Они мертвы, Ирландец. Это ты убил их. И как бы ты, дьявол, не сделал этого, они будут отомщены. — Он посмотрел на Эрни и добавил: — Если он и на этот раз вывернется из наших рук, все равно мы его достанем. У нас много времени.

Эрни утвердительно кивнул и сказал:

— Да он заговорит, вот посмотришь, и пары минут не пройдет.

— Конечно, заговорит, куда денется… Заговоришь, Ирландец? Скажи Эрни, куда ты сплавил его краденое добро, тогда я убью тебя быстро.

От двери раздался голос:

— Он не убивал Пенни, Стэн.

Я не смел и на дюйм повернуться, мог только ворочать глазами. Эрни и Большой Стэн, оба они дернулись к своим стволам, заткнутым за пояса, но уже не успевали достать их. В дверном проеме, прислонясь к косяку, стояла Лайза Вилльямс с черным автоматическим пистолетом, гладко отсвечивающим в ее руке. Уши Лайзы горели, сумасшедшая хмельная улыбка плясала по губам, глаза блестели, мокрые волосы в беспорядке свисали с головы. Сломанный нос, шрамы на лице — все было синевато- багровым, придавая ее лицу-маске угрожающе жуткое выражение.

Они оба, Эрни и Большой Стэн, понимали, что она обязательно выстрелит, как только они попытаются отнять у нее оружие или попробуют вытащить свое. Она может выстрелить, даже не дожидаясь, пока они дернутся. Тогда Большой Стэн почти безнадежно заговорил, просто чтобы снять первоначальное горячечное возбуждение, сделав ситуацию менее опасной. Оп обыденно переспросил:

— Что, Лайза? Ты что-то сказала?

— Ирландец не убивал твоего брата, Стэн. Но вот я пришла убить тебя. Я давно обещала себе это. — Она заметила двух мертвецов на полу, и ее губы поджались в сдерживаемом рычании. — Ты убил Муху и этого… Теперь хочешь убить Ирландца. Ты, дохлая вошь!

— Смотри ты, пьяная задница…

— Разве не ты убил Муху, Стэн?

Тот осторожно привстал со стула.

— Брось, Лайза. Муху уделал вот этот панк. А ты подумала, что я?..

— Сядь-ка, Стэн. — Она направила дуло прямо ему в грудь, но, заметив движение Эрни, перевела ствол на него. Потом снова обратилась к Стэну: — Что ты мне можешь сказать? Я сама все вижу. И знаю то, что знаю. Говорю тебе, я даже знаю, кто убил Пенни.

Большой Стэн, бросив на нее злобный взгляд, кажется, прирос к стулу.

— Кто, Лайза? Кто?

— Эрни Южанин, вот кто!

Она посмотрела на него и бессмысленно засмеялась.

Большой Стэн что-то глухо проворчал, повернулся и пристально всмотрелся в лицо Эрни.

— О чем это, черт возьми, она здесь толкует?

Я тоже смотрел на Эрни и ждал, что он скажет. Он деланно рассмеялся и почти небрежно сказал:

— Э-э, да она же пьяная в стельку!

— Конечно, я пьяная, — ответила Лайза, — зато ты — мертвый. Эй, Стэн, ты думал, что они с Пенни закадычные дружки? Черта с два! Ты ведь заправлял тут всей округой, как же ему было не дружить с твоим братцем, ведь это ему выгодно. Но он твоего Пенни ненавидел до самых кишок. Он сдавал ему весь навар без обмана, а сам только и делал, что ждал удобного случая… Вот и дождался. Когда твой Пенни объявил всему свету, что идет поквитаться с Ирландцем, Эрни тут как тут, очень удачно прихлопнул дружка, на него никто даже и не подумал.

Здесь, я чувствовал, становилось действительно жарковато. Большой Стэн все нагревался и нагревался, хотя внешне сохранял обычное свое спокойствие. Он перевел глаза от Эрни к Лайзе и спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

— Муха мне сказал.

Эрни был в ярости, руки его дрожали.

— Да что ты слушаешь эту чертову пьянь, Стэн! Неужели ты веришь ей?.. Этой…

— А что, Эрни, ведь это похоже на правду, — сказал Стэн. — О чем-то похожем шумели мои ребятишки, Мо Грин намекал и Карл Гувер тоже… Да только вот я их не слушал, а теперь вижу, что зря.

Его рука потянулась к ремню, но опять задержалась. Он повернулся к Лайзе.

— А Муха-то, детка, откуда знал?

Она опять засмеялась, наведя на него жуткое дуло.

— Да Эрни сам выболтал все Мухе. Рассказал, что он видел, как Ирландец ударил Пенни из-за какого-то там старика… Да только Муха помалкивал об этой истории, ну, о том, что Эрни задумал, он ведь зависел от него, иначе откуда ему было взять товар? Все из-за проклятых наркотиков. Он помалкивал и трясся от страха, а теперь лежит и даже не трясется… — Ее лицо медленно стало меняться, по щекам побежали слезы. — Что ты со мной сделал, Стэн? И Муху тоже убил… Теперь сам подохнешь!..

Я видел ее скучный взгляд, направленный на Большого Стэна. Это был смертоносный вгляд, и временами он переходил на лицо Эрни Южанина. Торговец наркотиками был белее мела, и каждая жилка на шее этого торговца вразнос вздулась и тряслась.

— Ты сука, Лайза!.. Она все врет… Она…

Он не договорил. Его рука метнулась к стволу, заткнутому за пояс, он мгновенно выхватил его и выстрелил в Лайзу, стоявшую в дверном проеме. Пуля попала ей прямо в живот.

Но звук его выстрела был перекрыт более мощным грохотом пушки Стэна, которую он держал в руке, проделав в кумполе Эрни порядочную дыру. Тот, не пикнув, повис на спинке кровати, почти одновременно с падением Лайзы. Стэн спокойно поднялся со стула и, улыбаясь так, будто произошло обыденное каждодневное событие, подошел ко мне.

— Ты, Ирландец, тоже дерьмо. И я бы плюнул на тебя, да только вот не хочу, чтобы ты потом бегал повсюду и вякал свое «я знаю! я знаю!». Не резон мне тебя оставлять.

Он прицелился мне в голову, и я закрыл глаза.

Звук выстрела, резкий треск удара… Я успел почувствовать только сотрясение моих щек, но не боль. Боли совсем не было. Я с трудом разлепил веки, посмотрел, уже почти задыхаясь в петле, и вот что я увидел. Надо мной аркой изогнулся Большой Стэн. Он выгнулся, будто исполняя какое-то сложное финальное на в пляске смерти. Его глаза светились удивлением, из дыры, пробитой пулей от затылка к горлу, толчками выбрасывалась кровь. Он постоял еще и рухнул мертвой грудой кост ей и мяса на пол.

Тогда я увидел Лайзу, все еще держащую дымящийся ствол. Лицо ее говорило о том, что каждый мускул ее тела раздираем болью. Мне нечего было ей сказать. Я только надеялся, что она успела подробно рассмотреть гибель своего губителя. Ведь это был ее подарок себе, так давно обещанный, — убить ненавистного Стэна, который изувечил ее тело и душу. Она решила развязать петлю Капоне, и я видел, что она из последних сил, медленно ползет по полу ко мне. Я чувствовал как ее пальцы очень долго, с перерывами, копошились возле моей шеи. Наконец, собрав остаток сил, она освободила меня от мерзкой петли, грустно улыбнулась и свалилась назад.

— Спасибо, дорогая, — сказал я, осторожно прикоснувшись к ее лицу.

Я подождал, пока пальцы обретут чувствительность, и окончательно освободился от веревки. Когда это было сделано, я опустился на пол рядом с ней.

— Не двигайся, детка. Я вызову врача…

Она с трудом открыла глаза, весь хмель из нее совершенно испарился. Взгляд имел какое-то новое выражение.

— Нет, Ирландец, не надо никого звать… Я не хочу…

— Лайза…

— Ты лучше поцелуй меня на прощанье…

Произошло чудесное превращение: не было ни разбитого носа, ни уродливых багровых шрамов, она вдруг стала такой, как тогда, когда была звездой Бродвея. Я осторожно склонился к ней и коснулся губами ее губ, потом долго сидел над ней и видел, как она все больше бледнеет. И вот она издала свой последний прощальный вздох.

Я встал и нашел капсулу. Она лежала там, где я ее выронил. Отвинтив крышечку, я проверил, на месте ли пленка. Она была здесь, тогда я закрыл капсулу и положил в карман.

С улицы в этот момент послышался звук полицейских сирен и стук дверей. Ну вот, поспели! Как же теперь быть? Нужно переиграть копов и уйти, а если уж они меня сцапают, нужно держаться нахальнее черта, изображая из себя большого убийцу, все еще шныряющего на свободе. Я подергал оконную решетку, по она устояла, только стена, в которую она была вделана, затряслась и накрыла меня густым облаком пыли. Совсем близко я услышал шаги и треск выстрелов. В кого они там еще палят, эти копы?

Крепко, однако, я тут засел, как гвоздь в доске, и нет надежды выкарабкаться. Бежать поздно. Первый же патрульный автомобиль перехватит меня своим пронзительным визгом «стой!», прижмет к обочине… Я переложил капсулу из кармана в обшлаг брючины и стал ждать.

Ньюболдер и Шмидт не верили мне. Пять трупов в комнате, а я здесь один живой и с 45-м калибром за поясом, для них это все будто заранее приготовлено, осталось только скушать, как подано.

Они крепко прищучили меня и наслаждались этим. Но на чем они думали меня взять? На пакетиках с героином? Из-за них я, что ли, убил пятерых? Тогда я спросил Нью- болдера, что он обо всем этом думает и что собирается писать в своем рапорте. Может, он и сам не знает, потому и держит меня здесь, не давая Шмидту отбуксовать меня в патрульную машину? Он задумался, потом сказал:

— Давай, говори все, Ирландец. Договаривай, раз уж начал.

— Ну нет. Не здесь, не сейчас и не тебе. А ты лучше вызови-ка по вашему радио вот этого. — И я протянул ему карточку с телефонным номером Шеффера. — В твоей конторе должны знать, кто он такой. Если ты скрутишь меня сегодня, завтра будешь расплачиваться с дьяволом.

Шмидт потянул меня за рукав, намереваясь вывести из помещения, и сказал Ньюболдеру:

— Да пусть его поговорит с городом из машины.

— Ну нет, ждать некогда, пока он дозвонится, пока что… Этого связанного барашка надо раскрутить теперь, здесь же. А повезем, так обязательно застрянем в заторе или еще что случится… Ты тут еще с этим телефоном, только задерживаешь…

Наконец он посмотрел на карточку Шеффера, которую до того крутил между пальцами, и, не сказав ни слова, вышел и направился сквозь толпу любопытных к патрульной машине.

И пяти минут не прошло, как он вернулся. Он тряс головой, а лицо было удивленное и озабоченное.

— Кой черт послал тебя делать это, Райан? Кто додумался поручать тебе такую работу?

— Что там? — спросил Шмидт.

— После. Потом скажу. А теперь пусть проваливает!

— Ты рехнулся?

— Я-то нет, а вот ты точно рехнешься, если мы сейчас же его не отпустим. Завтра нам пришлют рапорт по всей форме. Я хочу, чтобы все было задокументировано, пусть это клепаное агентство со всем своим клепаным персоналом делает что хочет, но бумажки пусть завтра положат мне на стол: санкции, объяснения, пояснения и все такое прочее. Я хочу знать все от начала до конца, они у меня не отвертятся, и обязательно в письменном виде, чтобы я мог сесть, внимательно изучить все материалы и сделать свои собственные выводы. А ты, Райан, давай, ноги в руки, и чеши отсюда, и куда бы ты ни пошел, делай это быстро, а не то я передумаю и возьму тебя в стальной зажим.

Выпустив пар, Ньюболдер вернул мне оружие, всем своим видом показывая величайшее отвращение, и я поторопился покинуть эту мертвецкую, находящуюся под надежной охраной копов.

Перед тем как выйти на улицу, я переложил капсулу из брючного обшлага обратно в карман.

Лифта я ждать не стал, а почти бегом поднялся по лестнице, миновал коридор и только возле дверей своего импровизированного номера остановился. Дверь была приоткрыта на дюйм, и когда я толкнул ее, передо мной предстала вся комнатенка, залитая ярким верхним светом. Кровать была пуста.

Карэн Синклер ушла.

Я медленно вошел, стоял, глядя на открытое окно, выходящее к пожарной лестнице, затем выключил свет. Ветер сменил направление и забивал дождевые струи внутрь, у окна натекла целая лужа, и она продолжала увеличиваться в размерах. Конечно, у них было время и доступ в это жалкое помещеньице в мое отсутствие. Меня слишком долго не было, я участвовал в чужих разборках и разных полицейских мероприятиях, а здесь не тратили времени на разговоры, а просто взяли ее, и все.

Я тяжело опустился на кровать, склонил голову на руки и постарался мысленно прокрутить и просчитать все происшедшее здесь. Наверняка я оставил какой-то след в отеле, и они пронюхали. Но как?

Черт, разве я новичок? Я слишком долго продвигаюсь по жизни опаснейшим из возможных маршрутов. Привык учитывать и замечать всякую мелочь. А на этот раз что- то упустил…

Сколько я так просидел, не знаю. Пол и край постели намокли, мои башмаки и уставшие ноги — тоже. Я ничего не видел, не чувствовал, но из этого оцепенения меня вывел телефонный звонок.

Трубку я снял автоматически.

— Алло.

Даже голоса своего не узнал.

— Добрый вечер, — сказал кто-то.

Голос грубый, с сильным акцентом, но интонация завлекающая, будто на том конце провода ожидают вопросов или приглашают к остроумной беседе.

Я медленно приподнялся, явственно ощущая холод, поднимающийся по позвоночнику. Я сказал:

— Менос Деккер.

— Вы человек, убивающий твердой рукой, — услышал я вновь этот жесткий голос, смягченный доброжелательными интонациями. Я молчал, и он продолжал: — У меня тут кое-что есть из того, что необходимо вам. А у вас, я знаю, находится нечто, позарез нужное мне. Думаю, ничего, кроме обмена, нам не осталось.

Я еще молчал. Я еще думал, как и что ответить, и тут услышал пару щелчков на линии, будто связь прерывалась, а потом ее снова восстановили. Я сказал:

— Я согласен. Как, где и когда?

Выбора у меня не было. Не было выбора вообще.

— Ну вот и прекрасно! Тогда я все устрою сам.

— Сначала я должен с ней поговорить. Я ничего не хочу менять на труп.

Правда, я знал, что она жива, но мне так нужно было услышать в эти минуты ее голос. Наступила пауза, я слышал, как он, отойдя от телефона, что-то говорил. В это время связь опять прерывалась. Наконец я услышал ее голос:

— Не делай этого, Ирландец.

Рядом с ней послышался смех Меноса Деккера, потом, забирая у нее трубку, он говорил ей:

— Еще как он это сделает! Он ведь добропорядочный американец. Классический тип. Я знаю таких. Очень сентиментальны.

— О'кей, Деккер, ты это сказал, я это слышал.

— Да, и настаиваю на этом. — Он опять засмеялся, теперь в трубку. — Ну а теперь вот что: я найду способ, как сообщить о месте и времени обмена… Не хотелось бы, чтобы в таком деле случилась заминка. Ты меня понимаешь, конечно?

— Понимаю.

Мой голос был ровен и холоден, но это от страха любой заминки. Он повесил трубку раньше меня, а я еще некоторое время держал ее, соображая как-то странно медленно.

Потом я стал думать. Где-то здесь в цепи событий и обстоятельств должно быть слабое звено. Капсула лежала в моей ладони. Я должен все просчитать. И вот, минута за минутой, слово за словом, событие за событием я стал перебирать все с той секунды, как Карэн Синклер села за мой столик в кафетерии. Я все вспоминал очень подробно, на это ушло много времени. Но я нашел это слабое звено.

Теперь я почти был уверен, что знаю, где она и как мне надо действовать.

Я дослал заряд в казенник 45-го калибра, взвел курок и пошел к лифту. Мой пуль лежал вниз, в вестибюль. Младший служитель стоял у стола спиной ко мне, отвечая на вызов коммутатора. Дойдя до стойки, я обошел ее и ткнул дулом в его спину, наблюдая страшное окостенение этого тела. Наконец он осторожно повернул голову, лицо его побледнело, губы дрожали, он увидел мое лицо и узнал меня.

— Ты, коммунистический выродок… — сказал я.

— Прошу вас… — он поднял руки, как бы защищаясь.

— На чем они захомутали тебя? На сексуальной резвости?

— Я… Я не…

— Заткнись! Я наводил о тебе справки в спецкартотеке федеральной полиции, где все вы числитесь. Ты отмечен как симпатизирующий этим комми, у них даже есть твоя фотография. Мне и еще кое-что известно о тебе, щенок, я все связал и вычислил тебя. Да ты и сам мне помог. Ты ведь подслушивал мой разговор с Деккером, а ручонки у тебя, сучонка, тряслись от страха, когда ты подсоединялся к линии, это было слышно. Стоило Ленни Эймсу упомянуть мое имя, ты сразу донес. Эймс мне еще вон когда говорил, что ты, как последняя старая задница, шнырял в моем номере. Ты все обо мне докладывал: где я, что я… Ты видел, когда я вернулся с девушкой, и сразу стукнул им, а теперь они звонят мне прямо сюда, в мой номер, и предлагают сделку на своих условиях. Умно, пацан, действительно умно.

Я продемонстрировал ему свою лучшую улыбку — все зубы — и дал разглядеть и оценить рыльце моего 45-го калибра. Потом сказал:

— Она здесь, в отеле, приятель, в отеле. Скорее всего, в твоей конуре. Я угадал?

Взгляд, брошенный им на меня, подтвердил мою правоту. Я залез в его карман и извлек ключ. Номер 309.

— Пошли! — сказал я.

Теперь я не торопился. Я шел делать это один, шел делать это легко, своим собственным методом.

От лифта мы медленно и непринужденно проследовали по вестибюлю, правда, ноги этого гаера как бы приплясывали, очевидно из-за слабости в коленях.

Этот был хуже всех. Хуже Деккера. И пусть теперь платит. Готов держать пари, это не первая операция, в которой его использовали. Вот он шпионил, шпионил, теряя мало-помалу жирок и собственное имя, и все это время даже не знал, чего ему больше бояться. Так много людей просиживают штаны в департаментах и агентствах Вашингтона, занимаясь только одним — играми с подобными типами, которых, естественно, переигрывают и уничтожают, как вредных ничтожных насекомых. А ведь особенно крутые ребята в тех ведомствах, которые связаны с ракетными угрозами Советов.

Когда мы достигли дверей 309-го номера, я бесшумно вставил ключ в замочную скважину, поворошил дулом в спине парня, намекая, чтоб он и пикнуть не посмел, потом очень медленно повернул ключ, ощущая, как язычок замка отходит назад, и, чуть приоткрыв дверь, понял, что она не закрыта на цепочку. Тогда я повернул дверную ручку, резко толкнул дверь и что есть силы впихнул в нее конторского служащего.

Деккер оказался проворен, это хорошо. Револьвер, казалось, сам прыгнул ему в руку, и тотчас выстрел прошил грудь летящему клерку. А я получил ту самую крупицу времени, которая была моим преимуществом. Мне этого должно хватить. Менос Деккер понял игру, он ее видел и оценил ситуацию правильно: он не успеет выстрелить прежде, чем выстрелю я. В отчаянии он попытался осуществить другое, применив наиболее отвратительный из всех методов, а именно: взять на мушку то, за чем я пришел сюда. Он начал передвигать ствол по направлению к кровати, но раньше, чем он успел нажать курок, грохнул мой 45-и калибр и в клочья разнес и пушку в его руке, и пальцы, и всю кисть. Деккер смотрел на кровавую мешанину на месте своего запястья. Хватит тебе быть убийцей, фанатик политической машины, которая вполне соответствовала уровню твоих собственных притязаний и вожделений и делала тебя своей существенной деталью, винтиком адской машины. Он оглянулся на меня, а я пытался угадать, что сейчас последует. Он просто открыл рот. Открыл его широко, и я выстрелил в эту разинутую дыру. Сначала он отлетел и ударился головой о стену, разбрызгивая повсюду кровь и мозги, потом свалился на пол.

С кровати смотрела на меня Карен Синклер. Он не причинил ей никакого вреда. Я вынул из кармана капсулу и протянул ей. Она открыла ладонь, и я положил в нее капсулу.

Дорогой она смотрела на меня, и я, повернувшись к ней, сказал, что теперь это безумие для нас с нею кончилось. Дорогу для прогулки мы выбрали достаточно длинную и прошли ее вместе. А вот дальше гангстер ушел, потому что моя дорогая могла не отпустить меня, а история еще не закончена, так что нравится это мне или нет, а я шел по другой стороне улицы.

Ну а Шеффер вряд ли по-настоящему понял, в какой истории он участвовал и что именно получил.

Карен смотрела на капсулу в своей руке, когда я наклонился поцеловать ее. У нее были полные нежные губы, влажно и жарко раскрывшиеся навстречу моим, и упругий язык, пробующий меня на вкус. Потом я встал и пошел к телефону, чтобы набрать номер Шеффера.

— Скажи, Ирландец, много ли в Нью-Йорке народу?

— Много миллионов, милая.

Карен вновь взглянула на капсулу и улыбнулась мне. Красота ее сияла, как звезды сияют в чистом ночном небе.

И тогда она сказала:

— Изо всех миллионов я доверила эту капсулу тебе одному. И смотри ты, не промахнулась!

Примечания

1

Рейдер— военный корабль, ведущий отдельно, вдали от баз. самостоятельные боевые операции. — Прим. пер.

2

Вид наркотика. — Прим. пер.

Content

Микки Спиллейн
Возвращение гангстера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания