Леонид Симачев

Ленинградский коверкот

СИМАЧЕВ Леонид Алексеевич родился в 1950 году в городе Сковородино Амурской области. Работал в зейской экспедиции Мосгипротранса на участке Бам — Тында. Закончил в 1971 году Дальневосточное мореходное училище города Находки. Плавал начальником радиостанции китобойного судна флотилии «Владивосток». В настоящее время работает инженером на телевизионной приемной станции «Орбита». В 1982 году закончил заочное отделение Литературного института имени А. М. Горького.

Рассказы Л. Симачева публиковались в альманахе «Приамурье мое», журналах «Октябрь» и «Студенческий меридиан». Он участник первого зонального совещания молодых литераторов Дальнего Востока в Петропавловске-Камчатском 1981 года, VIII Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве.

Меня всегда обнадеживает густо насыщенная событиями биография молодого писателя, особенно прозаика. Такому есть что сказать. Он много повидал и людей, и разных мест, а это значит, что в его произведениях будут самые различные по характеру и труду персонажи, будут и разнообразный ландшафт и пейзаж, что тоже немаловажно для художника. Такая насыщенная событиями биография говорит о том, что писатель и сам немало испытал и перенес невзгод и трудностей, что опять же благотворно для создания настоящих полнокровных книг.

Вот такая биография и у Леонида Симачева. Родился он на Дальнем Востоке в семье железнодорожника. Такой житейский факт позволяет домыслить то, что уже с малых лет в сознание будущего писателя вошли разговоры о поездах дальнего следования и путях, которые ведут в новый, неведомый еще мир, и о людях, которые всегда находятся в движении. И как следствие — конечно же, такое не может остаться безответным — возникает желание повидать то, что находится за отцовским порогом.

Основная тема, конфликты рассказов — социально-нравственные. Потребность поделиться с окружающими мыслями об увиденном и пережитом есть в каждом из нас… Сберечь душу — задача, которую хотелось поставить подборкой этих рассказов. Сохраним в душе все хорошее и чистое — значит сохраним океан и землю, реку и лес, озеро и луг… Убережем сердца близких нам людей.

Благородная задача. Сегодня особенно актуальная.

Сергей ВОРОНИН,

лауреат Государственной премии

РСФСР

ДВОЕ

К лагерю они подошли утром. Солнце только выкарабкивалось и осветило умытую росой осеннюю тайгу, по всем правилам поставленные палатки, а река сразу отдала синевой.

Первой, хромая на переднюю ногу, шла олениха, за ней плелся олененок. Почуяв людей, олениха встрепенулась, застыв на мгновение, потом снова пошла, но пошла медленнее и изящней, легко и грациозно поджимая ногу. Одну палатку они миновали не останавливаясь. У другой замедлили шаг. Олениха подошла к дощатому столику на вкопанных березовых ножках, раздувая ноздри, обошла кругом и замерла, нехотя пощипывая еще росный мох. Олененок, доковыляв до матери, потянулся было к столику, но, сделав всего шаг, устало подогнул ноги и лег на землю. Стояла тишина…

Воздух был колким и резким, пьяняще пах, и в носу приятно пощипывало. Пашка стоял на берегу реки, голый по пояс; на ветках тальника, качаясь, висело полотенце. Река шуршала галькой там дальше, на повороте, а здесь, у берега, была пленка тонкого утреннего льда, покрытая мозаикой немыслимых узоров. Не смея нарушить этот первый воздушный лед, он долго стоял, пока кожа на теле не стала гусиной, потом осторожно сделал первый шаг. Хр-русть… Хрусть… Пашка ощутил тяжесть воды, сдавившей ноги в резиновых сапогах. Лед треснул. В кустах испуганно закричала сойка. «Все. И нет тишины, — подумал Пашка. — Наступило утро». Пузыри воздуха, булькая, вырывались из-под ног. Он шел, пока позволяли сапоги, ставшие холодными и неприятно облегающими голень при каждом шаге.

Мылся он, шумно фыркая и ухая от каждой пригоршни воды. С наслаждением растирал покрасневшие плечи, грудь, живот. Кусок льда колыхнулся и, неуклюже поворачиваясь, тихо двинулся к середине реки. Осторожно, боясь поломать, Пашка отделил его от воды, которая будто вцепилась в лед, присосалась и, чмокнув напоследок, все же отпустила. Он поднял кусок над голевой; вода стекала по рукам и капала на волосы. Он посмотрел на солнце сквозь лед. Огненная гвоздика расползлась по льду, и чем ближе к себе подносил его Пашка, тем больше она становилась. И уже целый букет растекается по льду… Хруп! И в руке остался один кусочек. Очень уж тонок первый лед… Размахнувшись, Пашка бросил его. Что-то блеснуло на солнце: раз, другой, и тихий всплеск на воде.

Сапоги хлюпали на босой ноге при каждом шаге, когда Пашка поднимался по крутой тропе от реки. Этот противный звук всегда раздражал Пашку, и он побежал, тяжело топая и махая руками, чтобы разогреться.

У палатки он увидел олененка, только что вскочившего и широко раскрытыми глазами смотревшего на него. Пашка растерянно остановился… За три недели в тайге он такого еще не видывал и подумал: «Неужели дикие?..»

В голове все смешалось, и он обалдело смотрел на оленей с жадным любопытством человека, увидевшего впервые что-то новое, недоступное. И всем существом он желал, чтобы они не исчезли сейчас и постояли еще хоть капельку и чтобы олениха вот так, подрагивая губами, потянулась к олененку, рывком вытянув шею, на которой болталась веревка. «Нет, домашние. От стада отбились, что ли?» — и он еще раз глянул на обрывок веревки и понял, что они никуда не уйдут. Сейчас, по крайней мере.

Бросив на березовый сук влажное полотенце, он нырнул в палатку. В дальнем углу, сплошь оклеенном журнальными вырезками, где стояла рация, ворочался Игорь, раскладушка пронзительно скрипела. В палатке было холодно. Ночью не топили.

— Игорь! — окликнул Пашка, натягивая на себя энцефалитку. — Игорь, вставай! К нам олени пришли!

— Пошел к черту… Все бы оригинальничать, — сонно раздалось из спальника.

— Серьезно! Вон они, смотри. — И Пашка откинул полог…

Олениха била копытом здоровой ноги землю, рыхлила ее. Олененок стоял и ждал, а затем с матерью жадно набрасывался на комки земли и лизал их.

— Зачем они землю-то лижут?

— А здесь Мирон тогда соль просыпал. Помнишь? Старик все ругался, говорил, к ссоре. — Игорь уже встал, но не оделся и, втянув голову в плечи от утреннего холода, стоял у Пашки за спиной. — Целую пачку. Им ее только подавай, — продолжал он. — Ты дай им хлеба. И посоли тоже. А я пойду умываться. — Он, шлепнув Пашку полотенцем, побежал напрямик к реке, прыгая через кусты.

Олениха подняла голову и тревожно уставилась на подходившего Пашку. Когда осталось совсем немного, два-три шага, мать ткнула мордой олененка, и они отошли.

«Здорово же они напуганы. И что это они?..» — Пашка с гримасой посмотрел на ногу оленихи, покрытую засохшей коркой крови. У копыт шерсть смерзлась в красные сосульки.

— Да возьми, дурочка. Ну, на… на, бери! — Он бросил два круто посоленных куска хлеба. Съев хлеб, олени улеглись на жухлый мох. Пашка стоял и наблюдал. Близко не подходил — не спугнуть бы… Потом его позвал Игорь. Тот красиво и как бы играючи нес, ни капли не плеская, два ведра воды. И Пашка пошел готовить завтрак.

Они ели макароны с тушенкой — пока единственное блюдо, приготовление которого Пашка усвоил в совершенстве. В лагере они второй день одни. Все уехали в поселок. Закупить продукты, помыться в бане, посмотреть какой-нибудь фильм, в общем, отдохнуть, пока шеф получит новое задание на октябрь. Игорь, заказав кучу деталей, делал профилактический ремонт радиостанции, а Пашка захотел побродить по тайге, привыкнуть к ней. Ему еще не разонравилось лежать на сухих листьях в короткие перекуры, смотреть сквозь веки вверх, туда, куда стремились всеми своими лапами сосны, и казалось, будто облака повисали на этих пахучих ветках… Но тонкие папиросы «Север» курились на редкость быстро. И мужики заводили буровые станки. Еще Пашка хотел поближе сойтись с Игорем. Радист был большой и сильный, а сильные люди всегда притягивали к себе Пашку: у него не было старшего брата. Игорь покровительствовал Пашке, кое-чему научил, а тот, кто работал когда-нибудь в тайге, знает, чего стоит поддержка в первое время. И Пашка тянулся к Игорю…

— Искать их никто не будет, — неожиданно произнес Игорь.

— Кого?

— Оленей. А что? Отбились они от стада, видимо, давно, — продолжал он. — И как только на волков не напоролись, не понимаю. — И он, как бы восхищаясь везением оленей, помотал головой. — Что ты так смотришь? Вишь, их уже пробовал кто-то «приручить». — И он кивнул на огрызок веревки. — Чудак, оленины отведаем! — Игорь радостно улыбнулся и натянул капюшон Пашкиной энцефалитки тому на глаза. И налил чаю.

Поперхнувшись куском хлеба, Пашка недоуменно смотрел то на оленей, мирно дремавших на опушке, то на Игоря, мерно размешивающего сахар в кружке.

— Ты… Ты что, резать их будешь?.. — наконец сглотнув, пробормотал Пашка.

Скребущий звук, издаваемый ложкой о дно кружки, прекратился.

— Если хочешь — застрели, — Игорь отхлебнул чай. — Ведь у тебя ружье. Это даже лучше будет. Оленины-то еще не пробовал? Ну во-от… — протянул Игорь. — А Фенимора Купера, конечно, читал. — Тут он сделал паузу и с некоторым пафосом произнес: — Кусок оленьей спины, зажаренной на углях… A-а? Пашка?! И у нас в вигваме запахнет мясом!

Пашка поднял глаза. Игорь, повернувшись к нему широкой спиной, смотрел на поляну, уже полностью залитую солнцем. Разморенные олени по-прежнему лежали там.

Пашка отодвинул кружку, встал из-за стола и не оглядываясь пошел в палатку.

Он прилег на раскладушку. Дернул зачем-то замочек энцефалитки. Вверх… вниз… «А было хорошее утро… Ну и что из этого? Ну не он, так волки! В конце концов, я же — пас… А по правде: не знаю… Казалось: чего проще. Смешно. Ночью, просыпаясь от холода в палатке, испытываешь по-детски силу воли — засыпаешь в холоде снова, ждешь, когда кто-нибудь из стариков выпутается впотьмах из спальника и загремит дверцей печки. И кет у тебя силы воли-то…»

Пашка поднялся. Пошел к выходу. На глаза попалось ружье, стоявшее в головах постели. Он остановился. Подумав, взял его, сорвал со стойки патронташ и вышел.

— Далеко?

— Да нет…

— Ружье бы оставил.

— Может, рябчиков встречу.

Он спустился к реке. Поднялся до переката и перешел на другую сторону реки, куда еще не ходил. Перед глазами серая длинная марь. Какая-то мертвая. С обгорелыми пнями и тусклыми отвратительными озерцами, где никогда не водилось уток, а рыбы — тем более. Они были с вонючими торфяными берегами, кое-где желто-грязные, как смешанная в банке акварель с водой. И даже лягушек там меньше.

Пашка месил ногами моховой покров, оттаявший после заморозка. За Пашкой оставалась залитая водой неровная полоса, внизу, под мхом, — вечная мерзлота. Ее можно прощупать хорошо заостренной палкой, если прилично навалиться: здесь она не глубже метра. Мох ее надежно защищал от солнца. Местами виднелись заросшие, давным-давно поваленные обгорелые лесины. Когда-то был пожар, вся марь выгорела дочерна. После — сухая весна и сухое лето. И все: кроме моха и ерника, здесь ничего не выросло. Пашка чувствовал себя как на кладбище, старом и заброшенном. «Ночью здесь страшновато», — и круто взял вправо, срезал угол и шел, пока не ощутил под ногами припорошенные хвоей камни. Услышал шум ключа, по берегу которого и пошел к реке.

Днем солнце пекло по-летнему. Вода в реке была неестественно синей с мелькавшими то здесь, то там золотыми полтинниками листьев. В заливах, глухих и тихих, вода была устлана разноцветным ковром из листьев, а деревья на берегу, все более и более обнажающиеся при каждом порыве ветра, кланялись внезапно и сбрасывали с себя остатки летней одежды.

В просветах между деревьями сверкали, переливаясь на солнце, нитки паутины. И они обволакивали лицо, когда Пашка натыкался на них. Свистели рябчики. Их свист ватно повисал в воздухе.

Под мощной лиственницей Пашка остановился и ударил легонько прикладом по стволу дерева. Желтый дождь покрыл игольчатой кольчужкой голову, плечи… Иголки струились по лицу и шее, сыпались за шиворот… Ударил еще раз — лиственница стала совсем нагой…

…На опушке стояла олениха. Она стояла, повернув шею к кустам, из-за которых проглядывали конусы тента. Едва подрагивая ноздрями, она поводила высоко поднятой головой из стороны в сторону, прислушиваясь к чему-то.

Когда подошел Пашка, она нервно встрепенулась и посмотрела на него. Безумно горевшие глаза и сама поза оленихи выражали страх. Страх вместе с отчаянием, с дикой, неведомой Пашке болью.

Он увидел эти зрачки, эту вдруг ставшую жалкой, дрожащую фигуру, и ему сделалось нехорошо. Будто стволы двустволки смотрели на него. Грянул выстрел.

Олениха изогнулась, присела на задние ноги и, припадая, рванулась в сторону; кусты затрещали, раздался топот.

«Она одна… Неужели все-таки Игорь?..» Пашка все понял. Ноги потяжелели и путались в ернике. «А чего ты хотел? На что надеялся? — Пашка ало усмехнулся. — Никчемные сантименты…» Запинаясь, вышел к палаткам. Ружье нестерпимо давило плечо. Он остановился…

Ловко орудуя ножом, Игорь разделывал тушу олененка. Он разделся по пояс. Пашке сразу захотелось услышать сочный комариный писк, но их уже не было — вымерзли. Вот, чтобы удобнее было, Игорь присел на корточки. Узкие брюки натянулись, рельефно выделяя мышцы ног. Цепочка с медальоном на шее ритмично покачивалась с каждым взмахом ножа… Кисти рук у него были в крови, лоб тоже: увлекшись, неудачно смахнул пот. Пашку передернуло, и он, бросив ружье и патронташ, направился к Игорю.

— Зачем? Зачем ты это сделал? — сдавленно произнес он. — Они же к людям шли! Понимаешь?.. Волков прошли! К человеку! — Пашка не заметил, что уже кричит, а эхо отдается где-то на реке. — А ты?! — бросал он в голую спину Игоря. — Ты! Тебе что, жрать нечего? Да?..

Игорь поднял голову, по-хозяйски вытер сухой травой нож. Он походил сейчас на мясника. И эта черная борода. Он резко выпрямился и спокойно глядел на Пашку.

— Будь мужчиной, мальчик! — Он засмеялся. — И не нервничай. Ступай в палатку и не высовывай носа, пока не закончу. Не смотри, ежели не можешь! — Игорь засмеялся, подрагивая бородой.

Пашка напрягся. Пальцы сами сжались в кулак. И, неумело размахнувшись, он ударил в аккуратную бородку.

Этот удар не столько причинил боль Игорю, сколько удивил его. На какое-то мгновение он опешил. Потом сильный удар сбил Пашку с ног, бросил на землю, наполнив голову звоном. «Встань!» — приказал себе Пашка. Как в полусне, Пашка пригнул голову, шагнул чуть в сторону и кинул вперед левую руку. И сразу шаг назад — и всей тяжестью тела удар с правой. Но его выброшенные вперед руки вяло ткнули пустоту.

— Да ты что, с ума сошел?! — закричал Игорь. Он схватил Пашку в охапку, повалил на траву и прижал к земле. — Сопляк!.. Учить вздумал! Пускают детей в тайгу!..

— Мясник! Садист! — злобно рычал Пашка, тщетно пытаясь вырваться. Коленом Игорь давил на грудь, а руки завел за голову и, вывернув кисти, прижал к земле. Пашка, злясь еще больше от своего бессилия, оттого, что лежит, словно припечатанный, стал ругаться, понимая, что ругаться ни к чему, но Игорь все еще держал его, а Пашке было больно, и он перестал сопротивляться… Игорю надоело слушать Пашку, и, пробормотав: «Успокойся», — он оставил его и пошел в палатку. У входа виновато и как бы растерянно оглянулся.

Во рту было солоно от крови. Болел прикушенный язык. Пашка сплюнул тягучую слюну. Сорвал сосновых иголок, пожевал их, снова сплюнул. Вкус крови исчез. И, обходя стороной тушу олененка, которая тепло парила, он побрел во вторую, ранее пустовавшую палатку…

А вечером, когда взошла луна, к палаткам вышла олениха. Над обеими палатками поднимались два ровных столба дыма. Над одной из них серебрилась в лунном свете антенна. Из этой палатки пахло жареным мясом. Олениха простояла всю ночь, поджимая ногу, а временами поднимала голову и прислушивалась, но ничто не нарушало морозную тишину.

Утром выпал иней. Она тихо, как и пришла, исчезла в белесом лесу.

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА

— Ты не права.

— Почему ты так всегда говоришь? Ты отлично знаешь, что в любом вопросе человек занимает определенную позицию, всегда найдется какая-то правильная моральная подоплека, и ты опять сейчас заговоришь о долге…

— Не говори так…

— Но почему тебе необходимо быть там?

— Потому что скоро осень и этот участок начинал изыскивать я.

— Опять мальчик без тебя пойдет в школу.

— Мы должны завершить съемку до снега. И с первым снегом я появлюсь…

— Вот именно, появишься…

— Прости, это и правда звучит плохо.

— Опять его день рождения пройдет без тебя…

— Я успею вернуться.

— Мне каждый раз становится все труднее и труднее. Невыносимо. Я не смогу.

— Я люблю вас…

— Не кощунствуй ради бога…

— А ты не смей так говорить! Слышишь! И не восстанавливай мальчика против меня… Я тоже так рос! И моя мать не заводила этих глупых разговоров с отцом. И, кстати, не мне тебе объяснять, что еще отец начинал эту дорогу. И если бы не война… А с мальчиком я сам поговорю.

— Поступай как хочешь.

Терраса дома, где происходил этот разговор, была увита хмелем. Лучи солнца, поглощаемые листьями, струились сквозь стекла зеленоватым светом. Лица спорящих были тоже мертво-зеленого цвета, будто мужчина и женщина находились на дне крохотного, казалось бы, надежно укрытого скалами морского заливчика, когда наверху начинается шторм, но солнце еще светит, и жгуче-белыми высверками на гребнях волн появляются первые барашки пены.

Под окном террасы, среди кустов красной смородины, стоял мальчик. В руке у него было зажато несколько кистей ягод, но он не ел их. Он нечаянно подслушивал спор родителей.

Когда мама стала слишком сильно кричать, а потом заплакала, он осторожно обошел террасу и очутился во дворе дома. У летней кухни положил на стол кисти смородины. Там же нашел обрывок оберточной бумаги, вынул из кармашка шорт карандаш и написал на обрывке: «Я уплыл на тот берег». Вышел на середину двора, где натянутая веревка для сушки белья провисла пониже, и прикрепил записку прищепкой. Снял рубашку и шорты и тоже повесил на веревку. И в одних плавках направился к калитке. Не брякнув щеколдой, отворил ее и вышел, так же бесшумно закрыв.

Через минуту он с наслаждением входил в упругую гладь озера.

…Вода была зеленая и теплая даже на вид. А там, где вода сливалась с кромкой леса, она казалась золотой, и от солнечных лучей было больно глазам. Но мальчик всегда плавал с открытыми глазами. Так он плыл и теперь. Старался плыть спокойно. Он не хотел устать. И потому заставлял себя не думать сейчас о том, что плывет, не думать о воде и вообще ни о чем не думать. Просто плыть. А потом, когда уже будет берег и тот домик на берегу, он выйдет из воды, и его сразу окружат гудящие оводы; он почувствует боль от укусов. И вместе с этой болью придет ощущение того, что плыть больше не надо, что под ногами песок о сухими сосновыми шишками, которые приятно и колко отдаются в ступне.

Он давно хотел научиться плавать быстро. Не просто хорошо — а быстро и красиво. Ему уже двенадцать лет. И он очень хотел бы плыть вдоль пляжа, быстро и мощно работая ногами. И чтобы кто-то смотрел на него с берега. И девочки чтобы смотрели тоже.

Ноги у него стали какими-то жесткими и напряглись. Устал. Нужно отдохнуть. У него никогда не сводило ноги судорогой. И он боялся, что именно сейчас, вот сегодня… Мальчик перевернулся на спину, расслабился, медленно шевеля руками.

Небо было оранжевым сквозь прищуренные веки, а если зажмуриться, а после сразу открыть глаза, то небо падало вниз, летело, нехотя останавливаясь, когда привыкали глаза.

Как хорошо было раньше, когда они не ругались. Они были хорошими. Было все по-другому. И небо другое… Он вспомнил себя в маленьких санках. Отец закутал его в свой полушубок. Кисловатый запах кожи смешивался с морозным воздухом; вдали шумели электрички, а они шли впереди и вместе — он одной рукой, а она другой — легко везли его и смеялись… Мать с отцом… Нет, это он сейчас их так называет. Снег хрустел у них под ногами равномерно и слаженно, даже когда они бежали. Он капризничал и кричал: «Быстрее!» Они бежали и смеялись. А потом мать подходила к нему, красивая, белая, в инее и, чуть задыхаясь, целовала.

— У-у… Замерз, карась?

— Не-а…

И небо плыло над головой, снег сухо скрипел под полозьями. Звезды мигали доверчиво и добро, и он пытался отыскать ковш из семи больших ярких звезд с немного страшным и чудным названием Большая Медведица… Отец показал давно ему этот ковш, и он всегда вечером, когда отец был рядом, находил созвездие, протягивал руку к нему и говорил:

— Смотри, папа, Большая Медведица!

— Ух ты! Мой астроном! — Смеясь, отец подхватывал его на руки.

И вот он у отца на плечах и слушает длинную-длинную сказку про старуху медведицу и маленького мальчика-охотника с волшебной стрелой — такую длинную, что она никогда не кончалась и которая с таким нетерпением заставляла ждать его каждый новый вечер, когда небо становилось темным и появлялись первые звезды…

Потом отец уезжал и надолго увозил с собой в тайгу эту бесконечную сказку. А перед отъездом говорил: «Дружище, вы здесь с мамой ищите вечером Большую Медведицу… И я там тоже. Только, чур, чтобы вместе смотрели, одновременно! Будто мы рядом. И не скучайте! Хорошо, карась?»

Он снова плыл, головой зарываясь в воду. Он плыл упорно, и это упорство могло казаться спокойствием. Мальчик плыл к зеленой кромке леса, туда, где сосны выходили прямо к озеру и роняли в жаркий день желтые слезы в лениво набегавшие волны. Сосны плакали янтарем, и вокруг стоял сочный смоляной запах.

Последнее время отец бывал дома часто, но встречи были короткими. И от этих частых приездов отца, от этих длинных, кажущихся отчаянно долгими в своей неразрешимости споров по ночам, во время которых он просыпался и заворачивался с головой в одеяло, чтобы их не слышать, но все равно слышал, и когда он с трудом подавлял желание встать и выйти к ним, сказать, нет, прокричать, что он слышит, что он боится и что нельзя же так, ведь ему плохо, ведь он не может без них и, наконец, они же любят его!..

Ему было больно. Что-то случилось. Все перевернулось и никак не может стать по-прежнему. А почему не может — этого не говорят. «Ты у нас еще маленький…»

А на берегу озера, у бревенчатого домика под соснами, к которому плыл мальчик, стоял дед в белой выгоревшей робе, какие летом на кораблях носят матросы. У него чисто выбритое загорелое лицо, и он совсем не похож на старика, если бы не короткие седые волосы и частая паутина глубоких морщин.

Старик ждет мальчика, следит, как тот подплывает к берегу. Останавливается первый раз, но еще не достает дна, а потому погружается с головой, выныривает, отплевываясь, и снова плывет. Потом тяжело бредет, с приятной усталостью освобождаясь от воды.

— Дед, здравствуй… Это ничего, что… что я приплыл… — Мальчик устало перевел дух и потряс головой, прогоняя туман, стоявший у него перед глазами.

Дед, поначалу озабоченно смотревший на измученного мальчика, улыбнулся печально, но тут же прогнал с лица и печаль и беспокойство и сказал:

— Да ладно уж, если приплыл. Только они опять тебя наругают.

— А мне все равно, — мальчик взглянул на деда. — Да я и не боюсь. Я уже немаленький. Пусть ругают. — И мальчик запрыгал на одной ноге, склонив голову набок, как петух в драке: он никак не мог избавиться от воды в ушах.

— Да и мне попадет, — продолжает дед. — Мамка у тебя очень строгая. Железная прямо-таки, скажу. — Затем посмотрел на все еще прыгавшего мальчика и снова улыбнулся, теперь по-детски открыто и беззаботно: — Не так же! Набери воздух в рот — и сглотни… И уши, уши заткни пальцами! Ну, как в самолете… Летал, нет? — Наблюдая, как мальчик пытается все это проделать, он расхохотался. — Ну, пошли.

Они были одни на берегу. Они работали вместе. Вместе чистили картошку и рассказывали друг другу каждый о своем. Рубили сухие сосновые дрова: дед наполовинку, а потом еще раз, а уж после мальчик — маленьким охотничьим топориком. И вечером, отказавшись от печки, разводили на берегу озера костер, раздували его, стукаясь лбами и смеясь.

Деду было хорошо, когда приплывал мальчик. Дед жил здесь и зимой. На пустом замерзшем озере, которое оживало только по выходным дням, когда приезжали рыбаки. Летом было веселее. На другом берегу селились дачники и изредка заплывали к нему. Да и то не в гости, а посмотреть на одинокое жилище и на него самого. А в последнее время к нему стал плавать мальчик. Впервые, когда он к нему приплыл, дед испугался. А вечером, когда мальчика нашли родители и мать накричала на деда, дед стоял, и слушал, и ничего не говорил. Не говорил он и потом, в следующий раз, не возражал и лишь сказал, что мальчик хорошо плавает и совсем ему не мешает. Он еще хотел сказать, что мальчику хорошо здесь, но не осмелился, боясь показаться нетактичным, как теперь говорят.

Деду было хорошо в такие вечера, и он, сам того боясь, часто ждал мальчика. А если тот долго не приплывал, дед расстраивался, нервничал и ругал зачем-то себя.

Они сидели у костра на хвойном сухом песке. Воздух был свежий, ночной и чуть сыроватый, как и везде, если рядом вода. Но мальчику было тепло в залатанной дедовой тельняшке, старой, но теплой и мягкой. Он натянул ее на колени, а босые ступни зарыл в горячий от огня песок. Мальчик пил чай с дикой смородиной, слушал деда и совсем не смотрел на огоньки того берега, про который забыл и не хотел вспоминать. Он никак не мог представить в этот вечер, что на даче, возможно, они проводят последнее лето. И больше не будет этого маленького костерка, озера, которое тяжело ворочается и дышит, словно засыпая на ночь, а у него больше не заслезятся глаза от горького дыма, который, цепляясь за мокрый песок, долго не исчезает. И деда, этого старого чуткого деда, сидящего напротив. Голова у него в полутьме совсем белая, а отблески огня выкрасили робу в розовый цвет, и сам старик как-то нежно светится, рассказывая ему про маралов с огромными рогами и трубным ревом весной, про заброшенные зимовья и солонцы, про ягоду моховку и про быстрые ключи с еще более быстрыми рыбами, и название у которых странное, гортанно-певучее — ха-ри-ус… Он рассказывает про далекое, про то, что так напоминает детство с такими же рассказами отца и те давние звездные вечера…

Мальчик встрепенулся. Со стороны озера едва слышно раздался тарахтящий, со стуком, звук мотора.

— Вот и все. Это, дед, за мной.

Они оба повернулись от костра и стали вглядываться в темную, холодную даль озера, будто могли увидеть лодку и своими взглядами остановить ее.

— Мы завтра уезжаем, дед. И они больше сюда не приедут никогда. Наверное. Но я приеду, дед. Я буду приезжать к тебе каждое лето, и мы опять разведем здесь костер. А ты мне что-нибудь расскажешь. Про море. Ведь ты же был моряком?.. — Мальчик вдруг умолк, и почти сразу же исчез звук мотора. Лодка, зашуршав дном, ткнулась в песок.

— Ну, беги… А тельняшку возьми на память, — дед грустно улыбнулся. — И зимой вспоминай меня.

Мальчик поднялся. Он было задумал побежать, но остановился. Под ногами был холодный росный песок. И кажется, впервые остро ощутил эту внезапную необходимость уйти. Уйти, чтобы завтра не быть здесь, и послезавтра, и еще через день. Быть вместе, быть, а потом наступает вот такая минута, и все. Мальчик подумал о зиме, о первом снеге, о промерзшем городском асфальте и автобусе, большом междугородном автобусе, на каком они приехали сюда. А на озере будет легкий морозный пар, когда выпадет первый снег, и лед вдоль берегов.

Его окликнули.

— Дед, ты хороший. Я тебя никогда не забуду. Ты… ты даже не знаешь, какой ты хороший… — Мальчик хотел еще что-то сказать, но слов, нужных сейчас, найти не смог. И он хотел уйти, как всегда, будто завтра вновь будет долго плыть, и будет солнце, и вода покажется ему золотой… — Ты — настоящий… — И, сглотнув комок последних детских слез, он побежал к лодке.

…Они плыли по ночному озеру. Кое-где появились огоньки, похожие на пламя свечек, — рыбаки начинали лучить рыбу. Мальчик с отцом сидели на корме и вместе держали румпель руля. Мать на носу. Она курила, смотрела на озеро и о чем-то думала. Когда она обернулась, то увидела, что отец и сын сидят обнявшись и смотрят в мерцающее топазовыми звездами небо. Они смотрели на Большую Медведицу.

И ДАЖЕ ЕСЛИ СРОЧНАЯ…

Киты появились два дня назад.

Это был трудный месяц. Мы пропахали всю северную часть океана. Изредка натыкались, но на одиночек, и тогда на время охоты все оживлялись, излишне суетились, думали: а вдруг?.. Но соседи молчали: у всех было пусто. Понимали, что это опять отшельник и китов рядом нет. Марсовый матрос злой залезал в бочку, а потом казалось, что его там и нет вовсе — до того тягостно он молчал. И погода, как назло, была рабочей: наступили самые длинные дни. На тридцатой параллели, куда мы спустились, стояла нестерпимая жара. Из-за отсутствия ветра вода была синяя-синяя и спокойная, как в болоте.

И вот наконец флотилия «зацепилась», все работали.

Близился полдень. Я сидел в радиорубке, подставив затылок воздушной струе вентилятора. Было душно. Несло жаром от работавших передатчика и приемника. Передал на базу несколько радиограмм и перешел на прием. Уши под наушниками вспотели, а когда брал чистый бланк, чтобы заправить его в машинку, то на нем оставались влажные следы от пальцев.

С самого рассвета мы охотились, и очень хотелось спать. В пять часов я проснулся с первым выстрелом и по тому, как китобоец затрясся, загремел, отрабатывая задний ход, понял, что Стас попал и кит на лине. Утром хорошо работалось, все получалось, и того кашалота мы быстро «поставили на флаг», потому что в миле заметили еще фонтан. Так торопились, что я, когда ставил радиобуй, чуть не забыл его включить. А тут еще марсовый крикнул с бочки, что наблюдает три фонтана. Но мы пошли к тому, который заметили раньше, он был ближе. И вот до сих пор с ним работаем. Очень упрямый и чуткий кашалот. Никак не подпускает на выстрел.

Судно то сбавляло ход (подходили к кашалоту), то, описав круг, замирало в ожидании ушедшего под воду кашалота, то, внезапно загрохотав, дергалось, а потом мчалось полным ходом на появившийся фонтан. Снова ход постепенно сбрасывался, и я всем существом хотел наружу, посмотреть: подпустит ли? Но не мог. Пальцы стучали по клавиатуре. Я уже принял три радиограммы, все одному имениннику, и вот пошла последняя. Стасу.

Машины затихли, и китобоец по инерции двигался вперед. Кит был рядом или уже ушел вглубь. Я подумал о Стасе, что ему депеша, и о том — попадет ли он сейчас?.. Но тут пошел текст, и до того он был неожиданным и страшным, что пальцы у меня отяжелели и словно прилипли к клавишам: «СЕГОДНЯ ВРЕМЯ ОПЕРАЦИИ УМЕР ПАПА = ЖЕНЯ».

Я распрощался с базой. Снял наушники, выключил приемник, потом передатчик. По-прежнему было тихо. Тихо, как и всегда перед выстрелом.

Я и раньше принимал такие известия. Но сейчас я испугался. Я испугался гораздо сильнее, чем в тот первый раз, когда своими руками принял и вручил такую радиограмму. Умер человек, которого я хорошо знал. Умер отец моего лучшего друга.

Крутнув валик машинки, я вынул радиограмму, еще раз прочитал. Попытался представить себе девятиклассницу Женечку и не смог… А Стас сейчас у пушки. И я все еще ждал выстрела…

Мы родились со Стасом через год после войны. Жили в одном дворе неподалеку от шумной железнодорожной станции. Летом спали в сарае; сквозь щель в стене пробивались лучики паровозных прожекторов, а по утрам мы просыпались от резкого клекочущего объявления со станции, что на второй путь прибывает московский пассажирский. Наспех одевались и бежали на вокзал искать брошенные пассажирами пустые спичечные коробки. Мы искали их на перронах и шпалах, под платформами и у шумных, пахнущих жареной навагой ларьков. Странная эпидемия гуляла в то лето у нас: все ребята собирали спичечные этикетки. Порой находили коробки с редкими тогда, блестящими и гладкими, яркими (мы их звали «масляные») картинками и, как правило, дрались, оспаривая, кто заметил первым. От коробок веяло дорогой, красивыми городами, незнакомыми людьми, тонкими духами и не виданным еще, загадочным и уже любимым морем.

В детстве я завидовал маме: она родилась у моря. Отца я не помнил. По непонятным мне тогда причинам мама о нем не рассказывала. Единственное, что я знал, — он был моряком. Незнакомым людям врал, что отец утонул, после чего мне всегда было нехорошо. Я был стеснителен и неразговорчив, в дружбе доверчив и предан. Правда, в глубине души я немного ревновал Стаса к его отцу.

Стаськин батя, Сергей Леонидович, был машинистом паровоза. Летом он часто брал нас с собой в поездки. Вернувшись, мы втроем шли в деповский душ. От нас пахло углем, сажей, машинным маслом, едким котельным паром. Нежились под горячими струями и с презрением думали о городской бане, куда нас каждую неделю отправляли мамаши. Сергей Леонидович присаживался на корточки, ухватывался рукой за стенку кабины и, подставив спину, говорил; «А ну-ка, пехота!» Мы становились по бокам и крепко терли ему рогожками спину. Пена хлопьями летела в стороны, и дядя Сережа приговаривал: «Во-о! Так, так ее…» Когда я был с левого бока, то старался не смотреть ему под мышку: там вдоль ребер тянулся огромный сизый шрам. Когда мыльная пена все закрывала и я, забывшись, натыкался рогожкой на шрам, то, будто обжегшись, отдергивал руку: мне казалось, что дяде Сереже очень больно. В паху и на бедрах тоже было несколько рваных рубцов. «Это рычагами его так», — говорил мне Стас. В войну дядя Сережа воевал на танке.

В конце августа начинались заморозки. Картофельная ботва была по утрам черной; днем солнце припекало, и ботва становилась коричневой. Открывался охотничий сезон. Дядя Сережа ночевал вместе с нами в сарае, а рано утром уходил на озера, что тянулись вдоль железной дороги, километрах в пяти от станции. Как-то ночью, проснувшись, я вздрогнул, услышав стоны. Дядя Сережа тихо постанывал. Он спал внизу, и я свесился с настила, но было темно, и я его не видел. Мне стало страшно. Я толкнул Стаса. Он, оказывается, не спал.

— Бать! — тревожно окликнул Стас. — Может, мать позвать?..

— A-а? А, нет. Вы, это, спите, сегодня рано вставать. А я ничего. Так, что-то приснилось. Пойду воздухом подышу, и все… Спите. Скоро разбужу.

Мы услышали, как скрипят пружины, как он тяжело дышит поднимаясь. Потом дверь сарая хлопнула. Было холодно, и я думал: зачем ему воздух, когда и здесь холодно? Я кутался в одеяло и прижимался к Стасу.

— Мать ночью врача вызывала, — сказал Стас. — Осколок у него в боку… Вот.

Гудели паровозы, в воздухе стоял сырой предрассветный туман. Я лежал и думал о войне. Сбоку, вздыхая во сне, ворочался Стас.

Мы часто играли в войну на старом паровозном кладбище. Забирались в груды металлолома и представляли себе, что мы в танке. Пахло окалиной и полынью. Мы кидали ржавые костыли и болванки в паровозные котлы, и те глухо гремели. Для нас это был артобстрел. Мы сидели в засаде — выжидали, чтобы через несколько минут наши моторы взревели (ревел обычно я) и мы рванулись мощным бронированным потоком вперед. Командовал Стас. У него был ребристый отцовский шлем, от которого пахло гарью и потом; он пах боями. На броне наших «танков» сидели автоматчики, и мы дрались, освобождая Польшу. У дяди Сережи был друг Станислав, командир танка. Он был поляк. Во время боев в Померании их танк подбили. У дяди Сережи это был третий танк за два года на фронте. Появилось чадящее пламя. Искореженными рычагами дяде Сереже заклинило ноги, он потерял сознание. Я представлял горящий танк, и как из люка вываливается Станислав. Комбинезон у него дымится. Он, перегнувшись, с усилием вытягивает дядю Сережу, и они сползают по броне на землю. Станислав обхватывает руками, сбивает языки огня с товарища, а потом падает сам, ожесточенно катается по разбитой гусеничными траками хляби. Поодаль смятая немецкая пушка. Станислав подхватывает дядю Сережу под мышки и оттаскивает от нелепо застывших фигур немецких артиллеристов. Вдруг один из них поднимает окровавленную голову, шарит под собой рукой. Станислав поднимает руку с пистолетом; навстречу летит, кувыркаясь в воздухе, граната. Хлопает выстрел. Фашист утыкается в развороченную землю. Станислав с мучительной гримасой смотрит на упавшую поблизости гранату и ничком падает на друга, плотно вдавливая его в грязь. Замеревшей в ожидании спиной чувствует взрыв. Осколки густо вспарывают обгоревший комбинезон…

Отец Стаса рассказал нам это, когда мы оканчивали первый класс. На подоконнике, в банке с водой, расцвел багульник. Дядя Сережа сидел у окна. Медали на груди светились солнечными зайчиками и мелодично звенели. Иногда он брал в руки гитару. Едва касаясь, пощипывал струны. В открытую форточку проникал запах земли. Он смешивался со сладковатым ароматом оттаявших весенних лиственниц, росших во дворе. Где-то далеко в парке, среди свежевыбеленных тополей, играл духовой оркестр. Городок праздновал День Победы.

Дядя Сережа тихо пел. Все песни были незнакомые. Много позже, когда мы повзрослели, я находил знакомые строчки, читая фронтовые стихи, и вспоминал гитарный перебор, темные пальцы на грифе, глухой голос дяди Сережи. Он напевал под незамысловатые аккорды, вернее, читал нараспев:

Я пил за тебя под Одессой в землянке,

В Констанце под черной румынской водой,

Под Вязьмой на синем ночном полустанке,

В Мурманске под белой Полярной звездой…

Было торжественно тихо. На кухне всхлипнула тетя Варя. И мы впервые сидели со взрослыми за одним столом.

…Судно мелко задрожало, затряслось и накренилось вправо. Кашалот вынырнул. Разворачиваясь, дали полный. Кресло подо мной скрипнуло, и я тоже развернулся вправо. Потом встал. Я держал радиограмму в руке и не знал, что делать. Подумав, положил ее на стол, под вахтенный журнал. Провел рукой по лицу: оно было потным. Вышел в штурманскую, включил коммутатор трансляции и, взяв микрофон, вызвал именинника. От него пахло камбузом, и я машинально отметил, что уже обед. Протянул радиограммы. Он поблагодарил, развернулся и пошел, читая на ходу и улыбаясь. Я спохватился:

— Валентин!

— Да?..

— Поздравляю!..

— Спасибо.

Поднялся на верхний мостик. Наверно, я снова вспотел, и третий штурман сказал:

— Ты что как курица?..

Я смахнул пот со лба и вытер ладони о шорты. Я все еще боялся поднять голову и посмотреть вперед. Там, на баке, был Стас.

Он стоял у пушки и смотрел из-под ладони прямо по курсу на периодически появлявшийся фонтан. Фонтан был похож на постепенно увеличивающийся одуванчик, каждый раз новый, существующий какие-то пять-шесть секунд. Вот уже стали видны плавник и спина выходившего из воды кашалота. Вот опять белесый фонтан; Стас поднял руку и склонился над микрофоном, который я ему прикрепил к пушке:

— Командир, сбавь на пару зубчиков!

Капитан щелкнул реверсами. Потом еще раз. Я спросил:

— Так ни разу и не подпустил?

— Нет, — ответил третий. — Метров на полтораста подпустил бы хоть…

Кашалот был крупный, с тугой широкой спиной, которая блестела на солнце, когда он выныривал. Вот он вновь вышел. Очередная порция воды рассыпалась в воздухе на миллионы капелек. До него было с кабельтов. Интуитивно почувствовали, что это его последний выход. И точно. Кит как-то подобрался, замер на мгновение, а голос Стаса уже прорвался из громкоговорителя на верхнем мостике: «Полный, командир!» Но капитан опередил его: секундой раньше раздалось щелканье. Чуть-чуть больше шума, тряски. Стас напружинился. Сто пятьдесят метров… сто сорок… Кашалот пластично выгнулся и пошел головой в воду. Он уходил по дуге, красиво и медленно, словно нехотя. Сто двадцать метров. На прощанье он резко вскинул хвост вверх. Широкая «махалка» хвоста была похожа на хвосты русалок, которые вытатуированы у нашего повара на плечах. Хвост завис, кашалот уходил уже колом. «Бах!» Облако голубого дыма взвилось над пушкой; едко и приторно пахнуло порохом. Кашалот мощно повел навстречу нам «махалкой», сообщая себе последний толчок. Гарпун и хвост стремительно сближались. Когда казалось, что они уже не встретятся, гарпун вырвал кусок «махалки» и одновременно с исчезнувшим хвостом упал немного впереди в воду.

Как взорвалась граната, не было слышно. Похоже, она взорвалась с опозданием, но подводный взрыв нарушил моцион кашалота, а может быть, от боли в хвосте он вынырнул минут через пять рядом с нами, слева по борту. Круто положив руль, дали полный. Пушку уже перезарядили, и Стас, ткнув ногой стопор, немного развернул ее. Потом расслабился и стал смотреть на фонтан.

Кашалот удивительно спокойно подпустил нас на выстрел, потом еще ближе и еще. Мы видели, как он огромной сигарой плывет под водой. Затем вода вскипала, и на поверхность выходила голова, похожая на рубку подлодки; следом прорезал воду заплывший салом спинной плавник, и появлялись тугие, темно-коричневые на солнце бока кашалота. Ближе к хвосту кожа была в мелкой ряби и походила на гофрированную жесть после дождя. На позвоночнике, протянувшись к хвосту, торчали треугольные наросты. Он равномерно погружался, на выходе, отдуваясь, давал фонтан — до мостика доносилось свистящее «у-уф!» — и снова погружался. Мы сбавили ход и шли параллельно, чуть отставая. И вот после очередного фонтана Стас застыл, слившись с пушкой. Все затихли.

Звук выстрела напугал кашалота; он рванулся, неуклюже сгорбился, поднимая хвост, но было поздно. Мы видели, как летит гарпун, а за ним стремительно увеличивающейся спиралью тянется линь. Послышался глухой удар гарпуна. Защелкал реверсами капитан, давая задний ход, чтобы линь не намотался на винт; зашумела лебедка, понемногу стравливая линь, который теперь натянулся как струна и косо резал гладь океана, и по линю было видно, куда идет под водой кашалот.

Пахло порохом. Рваные клочья сизого дыма редели, сносимые в сторону, и таяли над водой в жарком морском воздухе.

— Трави! Слабо держать!.. Слабо держать! — кричал Стас лебедчику.

Протяжно стонали блоки. Линь бешено несся по ним, уходя в воду. Было азартно, а еще жутковато.

На баке суетились боцман с помощником гарпунера. Они заряжали в пушку «добойный», без лап, гарпун с гранатой и коротким линем. Стас, хищно замерев и прищурившись, смотрел из-под руки влево, на линь, с шуршаньем резавший воду, а там, на воде, засветлело пятно, и марсовый с бочки закричал в микрофон:

— Выходит! Выходит! Градусов двадцать слева…

И тут линь ослаб, провис и почти скрылся под водой, а на месте светло-зеленого пятна тяжело, с хрипом, вырвался кровавый фонтан, и кашалот шумно вышел, пыхтя, заворочался, непрерывно фонтаня и окрашивая все большую площадь кровью. Он кувыркался и бил хвостом по воде, со звучным шлепаньем взбивая розовую пену.

Лебедка работала вперебой, вытравливая слабину линя, как только она появлялась. Мы сближались. Кашалот слабел. Он погружался в воду, пытаясь нырнуть, но линь не давал, туго вздрагивал, и с него на палубу сыпались капли воды, кит дергался, фонтанил и вновь старался погрузиться.

Кричали чайки и кружились над китом. Животное подвели почти к борту. Линь ослабили, перестав «вирать». Кашалот успокоился, устал, не рвался в глубину — боль от крепко засевшего гарпуна держала его наверху. Он осторожно, рывками шел в десятке метров от нас и по-прежнему слева; за ним, расширяясь и розовея, тянулась кровавая полоса.

Помощник был маленького роста, а стрелять нужно было почти сверху вниз. Он бросил себе под ноги рыбине — деревянную решетку, встал на нее, как-то странно, от живота, прицелился, сморщился и нажал на крючок.

Стас давно ждал выстрела: он смотрел на кашалота, ладонями зажав уши. Звук выстрела слился с ударом гарпуна о тело кашалота, я тот судорожно взвился: линь зазвенел, а потом донесся приглушенный, как из-под земли, взрыв гранаты. Кашалот провалился хвостом в глубину, встал, как поплавок, и, провернувшись, словно осматривая все окрест, вновь выправился и замер на боку — ом был мертв. Завизжали лебедки, подтягивая его к борту, чтобы обработать и «поставить на флаг».

— Ты что не готовишь радиобуй?

Я посмотрел на капитана и замялся. Наверное, по моему виду он понял, что случилось непредвиденное. Охотничий азарт пронял, и он смотрел на меня тревожно и выжидающе.

— У Стаса отец умер…

— Что? Что? — переспросил рулевой, а третий штурман глухо повторил ему:

— У Сергеича отец умер.

Капитан взял микрофон коротковолновой радиостанции, вызвал базу и сказал, что у нас еще один и что он пойдет подбирать первого, потому просит «добро» на сдачу, и добавил, что потом все объяснит. Затем взял другой микрофон и над палубой раздалось:

— Берем под борт.

Стаса это удивило, но он ничего не сказал. Коротко отдавая команды, следил, как завели на кашалота хвостовик, предварительно накачав тушу воздухом, как подтянули его к правому борту, как закрепили, лязгнув заржавевшими цепями.

Потом двинулся к нам по переходному мостику. Видно было, что он хочет узнать, что, мол, они там, на базе, зачем идти на сдачу, если есть еще работа и еще нужно взять хотя бы пару, а уж после думать о сдаче? Но капитан ничего не объяснял и даже не смотрел в его сторону. Это злило Стаса, но он шел спокойно и не кричал, не ругал начальство. Он никогда не ругался во время охоты, хотя по его виду всегда можно было понять, что он хочет я о чем думает. Он не умеет притворяться. Он никогда не умел притворяться…

Прошлой осенью, придя с промысла, мы с ним вырвались на неделю домой. Стоял конец октября. Последнюю ночь в поезде не спали. Вагон был почти пустой. Мы курили, смотрели в темный квадрат окна, где рябиновыми гроздьями мелькали паровозные искры. В тамбуре хлопали двери, жужжал пылесос: проводница жестко шаркала по ковровым дорожкам. Искры исчезли, и Стас открыл окно. Шум ворвался в вагон, свежий холодный воздух плотно сдавил лицо. В горле запершило от паровозной гари, смешанной с запахом сухого березняка. Стас сдавленно вздохнул. За плечами была долгая путина.

К утру пошел снег. Он падал в тишине. Поезд стоял на пустынном разъезде. Пятна света выхватывали сухой белеющий лес. Гудок локомотива завис в снежной пелене. Поехали.

Это был первый снег в том году, и день спустя мы пошли тропить зайцев. Снег был неглубокий, словно еще ждущий яркого солнца, чтобы растаять. Он пронзительно скрипел у нас под ногами. Мы были в тяжелых, грубых ботинках. Казалось, мы целую вечность не ходили по лесу. Да, собственно, так и было. От нас за милю несло охотничьим магазином.

Взошло солнце. Окраинные дома отчаянно засверкали разноцветными ставнями. Бревенчатые стены, все в красноватых жилах застывшей смолы, потеплели с виду. Они ласково встречали взгляд, отведенный от нестерпимо белого снега. Стояла тишина. Природа, выдохнув снег, затаила дыхание. Печной дым отвесно тянулся в вышину.

Войдя в лес, мы перестали щурить глаза и не спеша двинулись по заброшенной дороге в сопки, на старые солонцы.

К вечеру, подстрелив несколько рябчиков, брели вдоль еще не совсем замерзшего ключа. Временами наплывал гул проходящих составов. Возвращаться обратно по лесу не хотелось: ноги в тяжелых ботинках устали и промокли. После моря было еще тяжело. Дядя Сережа посмеивался.

Прихватил морозец. Ключ, замерзая, парился. Перед самой дорогой вошли в мелкий осинник. Русло стало шире, и в просвет среди ветвей мы увидели впереди небольшой бетонный мост и насыпь. Прибавили шагу. Вдруг серый камень, лежавший среди ерника на берегу ключа, резко подлетел вверх и помчался длинными скачками по берегу. Стас сорвал с плеча двустволку и стал целиться.

Заяц не успел до конца полинять. Ранний снег застал его врасплох. Этот снег его сейчас предательски раскрывал. Заяц выглядел непристойно грязным на белом снегу. Он рванулся было вправо, в осинник, но в той стороне яростно проревел паровоз: приближался очередной состав. Заяц заметался, запетлял.

Стас выстрелил. Картечь звонко зацокала, срезая мерзлые ветки осин. Выстрел придал зайцу храбрости, и он стремглав кинулся к мосту. На мгновенье слился с обледенелым серым бетоном, мелькнул снова и исчез под мостом.

Я взглянул на Стаса. Он и не думал стрелять второй раз. Старательно рассматривал ружье, но было ясно, что ружье здесь ни при чем. И дядя Сережа шутливо сказал: «Эх ты… Это тебе не по китам стрелять!» Лязг и грохот налетевшего на мост состава заглушил ответ Стаса. Он виновато улыбнулся и прокричал сквозь ухающий шум: «Пусть живет!»

Сухие метелки полыни торчали из-под снега по откосам насыпи. Я набрал снегу в рот. Он чуть-чуть горчил. Мы взобрались на насыпь и пошли по промерзшим шпалам вслед заходящему солнцу.

Я шел и думал о предстоящей зиме и о сильном приморском ветре, который прошивает тебя насквозь. Я подумал о нем и сразу ощутил колючий и плотный снег, обжигающий щеки, тепло пустых перед обедом кафе, когда пахнет пельменями, а снежная круговерть за окном напоминает почему-то повесть Пушкина «Метель». Быть может, оттого, что родились мы здесь, где никогда не бывает метели, где в трескучие морозные вечера дым из печных труб поднимается высоко в небо, а струи прямые-прямые, а в самом верху огненно-красные и матово светятся, похожие на игрушечные сосульки с новогодней елки, и ты смотришь на них и чувствуешь солнце, которое только что зарылось в ряде западных сопок; вокруг скрип шагов — на дощатом виадуке снег всегда мелодично скрипит, — а смотреть на вечерний город лучше с виадука над железнодорожной станцией, слушать паровозные гудки, стук вагонных колес, видеть заиндевелые составы со снегом на крышах и думать о далеком, ненадолго забытом море, о тех днях, когда тебе захочется чего-нибудь земного и ты, зажмурившись, станешь вслушиваться в шум океана, возвращая себя к действительности, а потом долго не открывать глаза…

Острая радость жизни наполнила весь этот день. Жизнь казалась полной и удивительной, счастливой и бесконечной. Эту радость приятно было осознавать после длинных морских месяцев, после долгой и непрерывной, без выходных, работы, которой ты посвятил жизнь, и почти половину ее уже прожил. Чувство хорошо сработанного дела овладело мной. К черту разговоры о прошедшем и неувиденном! Ради нескольких таких дней стоит жить и работать!

Сизые сумерки обволакивали станцию. Звездным светом замерцали зеленые, синие, красные огни семафоров. Над хлопающими дверьми нового вокзала поднимались клубы пара.

В буфете было шумно и накурено. Время от времени буфетчица беззлобно кричала в зал скорее для порядка: «А ну перестаньте курить! Дышать нечем. А то не буду отпускать!» Гул на мгновенье стихал. Железнодорожники тыкали папиросами в спичечные коробки, чтобы через минуту опять задымить. Все поздоровались с дядей Сережей и с любопытством оглядели нас.

Стас подошел к стойке. Я смотрел на картину местного художника, висевшую со времен нашего детства на стене в буфете. На полотне заснеженная речка плавно изгибалась среди запорошенных ив. По едва заметной колее катился воз с сеном. Маленькая мохнатая лошадка бойко перебирала ногами, торопясь засветло в конюшню. Казалось, возчик, шедший сбоку, не успевает за ней.

Я не заметил, как Стас вернулся. Луч далекого прожектора за окном лениво пополз по стеклу, коснулся стола. Сергей Леонидович зажмурился — он сидел против окна. Сразу стало заметно, как он устал за день. Морщины пересекали щеки, заросшие сединой. От этой седины морщины были жесткими и такими глубокими, что становилось ясно: уже ничем на свете их не разгладить.

Сергей Леонидович расправил шарф, влажный от растаявшего инея, повел освободившейся шеей и, глубоко вздохнув, улыбнулся:

— Намаялись, китобои?!

Сжав в кулаке радиограмму, Стас отрешенно смотрел в дверной проем радиорубки.

Океан сверкал, весь в бликах полуденного солнца. От форштевня со снежным шорохом, шипя ослепительно белой пеной, разбегались две волны. Тихо стрекоча крылышками, как кузнечики на лугу, стаями летали летучие рыбы, наполняя воздух стеклянным звоном. Снизу, с палубы, доносились голоса матросов.

— Как же так… — хрипло сказал Стас. — Ну как же так… — повторял он, тяжело спускаясь по ступенькам трапа к себе в каюту.

Остаток дня мы не охотились — подбирали туши китов, которых добыли другие китобойцы. С заходом солнца, заняв клюзы обоих бортов и погрузнев, как баржа, пошли к базе, буксируя лоснящиеся туши и оставляя за кормой широкий светлый след.

Ночью я не спал: подошла очередь дежурить на частоте бедствия. Мы лежали в дрейфе. Было тихо. Лишь временами приемник, словно проснувшись, звонко сыпал морзянкой.

Перед рассветом в рубку вошел Стас. Сел на продавленный диван, сгорбился, сцепив на коленях руки. Я развернулся к нему, стараясь вырваться из круга света от настольной лампы.

Мы долго молчали. Потом он сказал:

— Душно.

Я указал глазами на вентилятор. Он отрицательно мотнул головой:

— Нет… Радиограмму передал?..

— Днем еще. И о переводе тоже. Днем перевели, — сказал я.

Он снова замолчал. Я пододвинул сигареты к краю стола и чиркнул спичкой. Мы закурили.

В таких случаях лучше ничего не говорить. Да я и не знал, что мог бы ему сейчас сказать.

— Отец старался не говорить про осколок. Жил и работал, и будто осколка не было. А операцию нужно было давным-давно делать. И все. А он не хотел… А может, боялся. То я был маленький, то Женька… А он — все нормально, и работал, работал… Пока уже выбирать не пришлось… Или — или! — закричал неожиданно Стас и закурил снова.

К запаху табака примешивался едва ощутимый аромат кофе. Внизу, у себя в каюте, старпом перед вахтой варил кофе. Стас, успокаиваясь, глубоко затягивался, почти не делая передышек между затяжками.

Светлело. Наступал день. Где-то далеко, в средней полосе страны, люди еще только шли с работы. А у нас в эти короткие ночи по берегам таежной речки цвел шиповник. Утром выпадала обильная роса. Солнце появлялось, и она, дымясь, начинала также обильно испаряться. Бледно-розовые, молочные, бордовые лепестки цветов влажно блестели, отражаясь в черной воде. Удилище сладко пахло ивовой корой. В это время начинали клевать хариусы. Они всегда брали поверху, как только зацветал шиповник. Мы ловили их на красные мушки, искусно сделанные из петушиных перьев. Хариусы выпрыгивали из воды. Острый, мгновенный блеск рыбы заставлял вздрагивать, замирать, проглатывать комок в горле, а потом ждать. От нетерпения ноги сводило судорогой. И снова блеск, и ноги мягко согнуты в коленях, и леса звенит комариным писком, а рыба, рассыпая множество маленьких солнц, падает на сырую гальку. В верхушках лиственниц, росших на другом берегу, кукует кукушка…

— Не могу представить его в гробу, — сказал Стас. — Завтра, наверное, похороны…

— Я тоже.

— И вообще, ничего этого не могу представить. Ни заплаканную маму, ни Женьку, ни венки. Заставляю себя — и не могу. А это плохо, как ты думаешь? Мы очерствели, да?..

Этот вопрос исподволь мучил нас всех. Мы чуть ли не каждый день убиваем китов. Морских исполинов, как любят писать в газетах. Каждый день мы убиваем самых крупных живых существ, которые остались на планете. И это делал Стас. Тяжесть свершаемого каждый день висела над нами. Мы жестоки к природе. Все китобои в глубине души терзаются этим…

Раздалось стрекотанье морзянки. Сигналы были сильные и четкие. Работала береговая станция на Гаваях. Я записал в журнал время и позывной.

— …Ну что ты молчишь?

— Это не черствость, Стас. Мы моряки. И сейчас мы в море… И это плохо, что именно сейчас мы в море.

— Днем меня убила безысходность. Страшно, что я ничего не могу сделать, что я даже не могу сорваться и улететь. А нужно что-то делать, добираться, стремиться… Ты понимаешь?

— Тебе не нужно расслабляться.

— Не говори напыщенно.

— Прости, Стас…

— Говорят, к этому нужно готовиться. А это ведь нелепо и подло. Мол, так легче переносить?.. Ведь это подло?.. Ну что ты молчишь? — закричал он.

— Это дрянно.

Я вспомнил, как хоронят у нас дома машинистов. Длинная, черная от железнодорожных тужурок колонна. Впереди деповское знамя. Сосредоточенные, смотрящие прямо музыканты духового оркестра. Обнаженные, сплошь седые головы в первых рядах. Скребущие звуки медных тарелок. Люди медленно поднимаются в сопки. Там заросшее, терпко пахнущее багульником кладбище. Солнце жгуче светит. Блестят трубы оркестрантов. Блестят пуговицы на тужурках. Блестят ордена на алой подушечке… Сначала тихо и печально, потом все громче и громче раздается паровозный гудок. Его подхватывает другой, третий… Где-то на перроне пассажиры перестают суетиться. Поезд трогается. Локомотив осторожно набирает скорость, плавно проскальзывает по мосту над рекой и прежде, чем исчезнуть в скалистой выемке, долго и протяжно кричит…

— Ты на вахте? — спросил Стас.

— Уже сдаю. — Я взглянул на часы.

Вызвал по радио следующий по очереди китобоец и сдал дежурство. Доложил на базу. Заполнил журнал. Хотел выключить приемник, но, подумав, переключил на телефонный режим, зашарил по диапазонам. Японская, английская, малайская речь вперемежку с музыкой и помехами наполнили рубку. А вот и «Маяк». Женский приятный голос, приглушенный дальностью, сказал, что сейчас прозвучит мелодия из болгарского кинофильма «Что может быть лучше плохой погоды».

— Ты смотрел этот фильм?

— Нет.

— И я нет. Какое странное название, — сказал Стас.

Издалека, будто несмело крадучись, прорвались первые аккорды. И превратились в капли только что прошедшего дождя, когда уже поздняя осень и подрезанные весной ветки деревьев в городских скверах подросли и роняют последние листья, влажные и тяжелые, они падают прямо, почти не вращаясь. На аллеях курятся прибитые дождем костры из палой листвы. Кора на старых липах с наветренной стороны потемнела от дождя. Пахнет дымом и арбузными корками. Утихающие порывы ветра вытягивают ветви кленов вслед уходящей туче; костры шипят и начинают густо дымиться, а черный лакированный асфальт в нервной ряби от сыплющихся капель. Старые тополя тихо поскрипывают.

Мы думали об одном и том же — об осени, когда вернемся во Владивосток. О густом тумане утром, который потом спадет, и мы увидим берега, светлые коробки домов, услышим оркестр. Будет холодный, почти неуловимый запах хризантем, редкий дождь, шахматные клетки на машинах и клетчатые женские длинные пальто с неожиданными, притягивающими взгляд разрезами. В оконных стеклах, в витринах магазинов, аптек, парикмахерских, в лужах дождя на асфальте — везде размытые цветные отражения зонтиков, косынок, плащей. Под зонтами мягкие волосы в капельках не то дождя, не то тумана. Пахнет знакомыми духами. Название духов назойливо вертится в голове. Мокрые глаза, в которые ты смотришь в упор… Все женщины красивы и счастливы…

— Этой осенью он собирался наконец-то приехать во Владивосток. Встретить нас.

— Помнишь, Стас, он пел «Бригантину»?

— Ну?..

— Я записал его на пленку.

Я вынул из целлофана маленькую кассету, долго хранившуюся в столе. Я берег ее до сентября — мы родились со Стасом в сентябре. Выключил приемник и включил магнитофон. Раздался шорох, шум вагонной суеты, звонкий хохот Женьки, звон струн и голос Стаса: «Спой «Бригантину», батя?!»

Стас откинулся на спинку дивана, сжал кулаки, закрыл глаза. Было видно, как он осунулся за ночь.

Я вышел из рубки.

Уже совсем рассвело. Вот-вот взойдет солнце. Духота спала, но ненадолго. Платиновая гладь океана коробилась небольшой зыбью. Вода у бортов изредка хлюпала. Палуба была теплой. Черная смола, которой залиты щели, покрылась упругой пленкой. Босые ступни давили эту пленку, как ягоду, и появлялось желание пошаркать.

Я остановился у иллюминатора и стал слушать, как взволнованно и старательно пел Сергей Леонидович: в купе мы были не одни.

Мы тогда замерзли на перроне, ожидая поезда. И когда он подошел, юркнули в вишневый вагон «России», где было тепло и светло. В нашем купе сидели два лейтенанта. Мы поставили вещи, и тут Стас заметил гитару и попросил отца спеть, пока поезд еще стоит. Сергей Леонидович, спросив разрешения у офицеров, взял гитару, подышал на замерзшие пальцы и запел. Он пел азартно, как мальчишка. Он резко дергал в такт музыке коротко остриженной головой и даже подмигнул проводнице.

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза:

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

Я облокотился о леера и подумал, что тоже не могу представить дядю Сережу в гробу. Это нужно видеть. И в этом, пожалуй, наше — моряков — преимущество: мертвые в нашей памяти остаются живыми…

Внутри заворчали дизели, китобоец содрогнулся. В трубе захлопало, и вырвался дым. Мы снимались с дрейфа в поиск.

Небо на востоке было красным. Выше оно розовело, желтело, а далеко на западе становилось иззеленя-жемчужным. Небо отражалось в океане, и океан словно был покрыт влажной акварелью.

Я не заметил, как подошел Стас. Мы стояли и ждали солнце. Оно вынырнуло из воды быстрее чем за минуту — свежее, выкупанное, готовое жечь нас весь день. Стас как-то сказал, что самое красивое, что он видел в жизни, — это восходы и заходы солнца в районе Курил.

Вот в такое же утро началась война, подумал я, вспомнив слова Стаса о войне. Как жестока порой бывает жизнь по отношению к нам. Весть о смерти, выраженная в музыкальных напевах морзянки… Какое же сердце нужно было иметь почтальонам в войну? Разносить похоронки и вручать их своим товарищам, односельчанам, родным…

— По приходу я сразу поеду домой, — сказал Стас. — Ты поедешь?

— Конечно, — я ткнул его в плечо.

Мы шли на запад, и дым из трубы висел слюдяным маревом, а солнце тлело сквозь него раскаленным клубком стекла. За кормой тянулся пенный шлейф, будто мы оставляли в воде негашеную известь.

Раздался длинный звонок, потом еще один и еще.

— Что-то заметили, — сказал я.

— Пойдем охотиться…

— Зайди к чифу выпей кофе.

Он шел к пушке и только махнул рукой.

Впереди были еще месяцы напряженной работы… Жизнь продолжалась. И она ждала нас каждое утро рассветами: то солнечными и тихими, то хмурыми и дождливыми, то снежными и холодными. Был океан — великий и загадочный, любимый и такой же красивый, как жизнь. А потом тот последний за путину рассвет, когда Курилы уже за спиной… И светлые коробки домов в желтеющем тумане, и запах поздней осени, и лишь воспоминания об изнурительном тайфуне, у которого школьное имя Агнесса — так звали первую учительницу. И пресловутый комок в горле, и счастье… Если бы вы знали, какое это счастье!..

В ЛАДОНЯХ ДЕТСТВА

Мальчик брел рядом с дорогой. На нем были вельветовые короткие штаны с лямками, которые переплетались на груди крест-накрест. Вылинявшая майка с динамовской эмблемой была явно велика ему, и буква Д постоянно сползала с груди куда-то вбок, под мышку, и мальчик временами, как бы спохватываясь, поправлял майку.

Он шел, и песок шуршал под новыми сандалетами. Дорогу недавно асфальтировали, и в воздухе пахло битумом. Мальчик был здесь в первый раз, ему все было интересно, и он очень хотел попасть на реку, а потому удерживался от соблазна свернуть в сторону какой-нибудь дачи.

Еще ему хотелось вырезать красную бузиновую тросточку в кустах. Сегодня они ездили в город и долго ходили по нему, а дедушка все показывал и показывал, а на рынке купил внуку ножичек: два лезвия и круглое колечко на вишневой ручке — это, пояснил дедушка, чтобы не потерять. И теперь ножик лежал у мальчика в кармане. Бечевка накрепко связывала одну из лямок штанцов с колечком, и мальчик то и дело тянул за нее, и новый ножичек тяжело ощущался рукой, словно пескарь на удочке, а мальчик думал: как хорошо, что придумали колечко.

Утром они ехали на автобусе. Они ехали там, где дорогу еще только покрывали асфальтом и кусочки гравия липли к колесам, а потом отрывались и с шелестом стучали по крыльям автобуса. Солнце взошло недавно, и в автобусе было прохладно. Мост появился неожиданно — ровный, с двусторонним движением. Перила бросали четкую тень на утреннюю реку. Дед, обняв мальчика, сказал: «А вот и Москва-река!» И тогда мальчик прижался к еще не запыленному стеклу автобуса, он прижался лицом так, что нос его расползся, стал еще курносей. Мальчик захотел на реку к тем дядькам в длинных резиновых сапогах, которые бродили в воде около берега и махали удочками и почти все были в шляпах. Но дед сказал, что сейчас некогда, и, увидев кривящегося мальчика, пояснил, что автобус здесь не останавливается, и пообещал, что обратно они пойдут пешком. Вволю побродят по песку, где есть маленькие ракушки. И что он попросит у рыбаков удочку и они поймают пескарика. Мальчик сказал: «Ладно», — и еще раз оглянулся на реку.

Это про нее так много говорила мама и про то, как здесь росла. Когда они ссорились с папой, она всегда говорила, что уедет сюда и возьмет с собой Васю, а папа пусть остается там, в тайге, и зимой ходит на реку за водой и долбит эту проклятую прорубь. Та речка была маленькая, зимой вся в наледи. Вася катался по ней на одном коньке — на двух еще не научился, и ничего плохого в речке не находил. Но Москва-река была для него как сказка. И Маргарита Яковлевна в школе про нее рассказывала, про князя Юрия Долгорукого, про печенегов, про хана Батыя и славянских богатырей. Она им показывала картинки, где бородатые люди в кольчугах и шлемах рубились на деревянных стенах крепости.

— Дед… А дед? — спросил утром мальчик. — А где мама в теннис играла? — И мальчик посмотрел в окно, будто мог увидеть там теннисный корт, где его мама начинала когда-то играть. Как она говорит, в его возрасте.

Мама была мастером спорта, и он этим очень гордился, всем говорил: «Моя мама — мастер спорта!» Однажды Димка сказал, что все это он придумал, что он хвастун. Он ударил тогда Димку ледышкой. Тому было больно, но он не кричал, и они долго дрались на реке. Конечно, он побил Димку, который слабее его. Помирились они не сразу. А когда через несколько дней пожали все-таки друг другу руки, то Вася объяснил Димке про большой теннис, что играют в него большими ракетками и на кортах. Он рассказывал это уверенно и правдиво, хотя сам в глаза не видел никогда теннисного корта. У них там играли только в настольный теннис. Впервые он увидел его в школе и вначале никак не мог поверить, что это тоже теннис. Мама рассказывала не про такой. И здесь девочки были безо всяких юбочек, а ракетки были легкие и без сеток. Еще называли его «пинг-понг». Дома в шкафу стояла зачехленная ракетка, и часто, когда в квартире никого не было, Вася брал ее обеими руками и представлял себя на корте под Москвой, и в ушах стоял стук мяча. Мама, когда у нее болела голова, жаловалась, что в голове будто стучит теннисный мяч, глухо и методично. Васе этот стук казался очень страшным и неожиданным, как гром. Наверное, оттого, что мама была обычно раздраженной и злой, когда болела.

И вот сегодня утром он смотрел в окно, а дед ответил:

— Нет. Его уже нет. Корт снесли, Васюня… Там ребята играют в баскетбол.

Река как будто исчезла. Мальчик жалел сейчас, что показал себя слабаком утром. Когда они находились вдоволь по городу и дед спросил, не устал ли он, Вася ответил утвердительно. И они не пошли обратно пешком. Правда, ему тотчас хотелось сесть где-нибудь и пооткрывать ножичек, повертеть его, а потом приехать домой и похвастаться. Уж очень ему не терпелось похвастаться…

Ну где же река?

Асфальт уже старый и пропыленный. Теплый душный запах битума исчез. Теперь мальчик шел устало и неуверенно. И совсем неуверенно он подошел к старому розовому дому, у которого дорога круто сворачивала влево, и там, за поворотом, моста через реку тоже не было. Напротив дома, на пригорке, росло большое тенистое дерево. К нему поднималась тропинка и утыкалась в скамеечку.

Мальчик уже отчаялся. Он потоптался и пересек шоссе. Взобрался на пригорок и, поправив букву Д на груди, уселся на скамью…

Лучик солнца, проткнув листву, играл на лезвии ножа. Скамья была старая, высохшая, вся в трещинах, и мальчик, вырезав букву В, здорово намучился… Листва нашептывала что-то, иногда, шурша, проносились машины. И он совсем не заметил, как подошел мужчина, остановился, посмотрел на него и сказал:

— Ну зачем же ты, Вася?..

Мальчик испуганно обернулся, закрывая спиной яркие, непристойно белые буквы. Мальчик потупился. Мужчина прямо смотрел на него. Но смотрел не грозно, и по его лицу мальчик понял, что кричать он не будет, топать ногами тоже, и от этого мальчику стало еще хуже. Молчание затянулось. «Уж лучше бы уши надрал, — подумал он, — я бы все равно не заплакал. Я бы убежал, и все. Меня, наверно, дома потеряли».

Мужчина сел рядом. Мальчик засопел и заболтал ногами.

— Нехорошо. И молчишь вот.

Мальчик и сам понимал это. В школе у них за такое еще ставят в угол. И чтобы как-то сгладить неловкость, а заодно и вывернуться из столь щекотливого положения, спросил:

— А вы кто, дяденька? И откуда вы знаете, что меня звать Вася?

— А еще знаю, что ты уже учишься, раз умеешь писать свое имя. Верно же?.. Вот только в каком классе?

— Во второй пойду, — с готовностью доложил мальчик.

— Уже большой! А мы с тобой тезки.

И мальчик еще раз убедился, что криков не будет.

— А что ты тут делаешь? — спросил мужчина. Он стал снова серьезным, и мальчик опять почувствовал себя так, как и в самом начале разговора.

— Я… я гуляю, — ответил он. — Мы приехали вчера. А сегодня я гуляю. Дядь Вась, а где здесь река? — схитрил он.

Услышав вопрос, мужчина улыбнулся:

— А откуда вы приехали, Вася?

Мальчик немного помолчал, выжидая положенное время, чтобы с гордостью произнести:

— Мы с Дальнего Востока, — и посмотрел, как будет реагировать на это собеседник, и тот, заметив это, со значением протянул:

— О-о…

— Нужно лететь до Благовещенска, — продолжал мальчик, — потом на север, в Экимчан, а уж потом на автобусе в наш поселок, где много оленей и где у меня друг Димка. Он эвенк, у него самые красивые торбаса в школе… А папа у меня врач и мама врач, а еще она мастер спорта! — не удержался и похвастался мальчик.

— И ты, я вижу… — мужчина кивнул на футболку.

Мальчик, смутившись, в очередной раз поправил ее.

— Ну что, Вася, нравится наш город?

— Да… И у меня мама здесь родилась. А мы еще поедем смотреть Москву. Будем кататься под землей на… ну этом… как его?

— В метро? — подсказал мужчина.

— Да… Экс… экс… на нем, в общем.

— А-а… — снова протянул мужчина. Он задумчиво барабанил пальцами по скамейке, как раз в том самом изрезанном месте. — А следы о себе, Вася, нужно по-другому оставлять. — Мужчина покосился на буквы.

— Простите меня, — сказал мальчик.

— Знаешь, кто там жил? — и мужчина показал через дорогу.

Мальчик покачал головой.

— Давно, когда мой дед был таким, как ты, Вася, в том розовом доме жил один человек. Он много работал, лечил людей, а вообще-то он стал великим писателем. Он работал здесь год, но и позже иногда приезжал сюда: он любил Подмосковье. Вечерами, когда солнце садилось, а плотва играла на реке, выходил из дома и шел сюда, под липу. Он отдыхал здесь, Вася. Вот под этой липой. А если спуститься в овраг и пойти по песку к реке, то справа, на вершине холма, стоит церковь: белая-белая, с луковичками-куполами. Он поднимался к стенам церкви. Оттуда, с высоты, видна далеко Москва-река, в верховьях которой построен монастырь с галереями и кельями, дозорными вышками и просторным монастырским двором. Там сейчас музей. Тихое место, когда кино не снимают. И если хочешь — мы туда сходим… Только не сегодня! — поспешил опередить мальчика мужчина.

— Хочу! — крикнул мальчик. Ему почудились кирпичные с зелеными щербинами стены, серые подвалы и камеры пыток, дозорная вышка, откуда издали замечали приближение кочевников, и колокольный звон, поднимавшийся при этом, черный дым над чанами с закипающей смолой, бряцанье оружия… Мальчик перевел дух и снова повторил: — Очень хочу! А когда?

— Ух ты! — улыбнулся мужчина. — Может, завтра… Да, о чем я говорил?.. А… У этого человека была аккуратная бородка, добрые глаза, очки на шнурочке…

— Пенсне, — вставил мальчик.

— Верно, — подтвердил мужчина. — Видал?

— На картинке.

— И это был в будущем знаменитый писатель Антон Павлович Чехов.

— Вспомнил! Вспомнил! — закричал мальчик. — Мне мама рассказывала. Мама говорила, что он был замечательный человек, а еще большущий интеллигент. Дядь Вась, а что такое интеллигент?.. И он умер от чахотки. Так раньше туберкулез называли, это когда кровью кашляют, — выпалил мальчик.

— Постой, постой!.. Откуда ты знаешь? — спросил мужчина.

— У мамы в больнице висит портрет на стенке. Я ее еще маленький спрашивал.

— Да, Вася, болел. Однажды он собрался и уехал на Сахалин. На поезде, лошадях, пароходе, пешком… Он смотрел, как живут люди, лечил их, делал перепись населения на острове, а вот сам не уберегся… Вот здесь на скамье он, возможно, и составил план этой поездки, размышлял, писал письма, писал рассказы…

Мальчику опять стало стыдно. Он представил, как резал скамью, и покраснел. «Еще старался, как дурак. Наверно, язык высунул». Он знал, что в школе на уроке рисования всегда высовывает язык, когда рисует, о чем регулярно напоминает Маргарита Яковлевна. «Отчего это? Может, от удовольствия: я люблю рисовать. Ну а здесь? Здесь совсем другое дело, здесь не только язык. Здесь…»

— Пойдем? — спросил мужчина.

Они спустились в овраг.

— Я хочу к реке, — вдруг вспомнил мальчик.

Шли по оврагу. Потом по тропинке, которая, если проходила у подножия сосен, то была вся переплетена жгутами корневищ, и, чтобы не спотыкаться, мужчина и мальчик взялись за руки. Стволы сосен были смолистые и желтые в лучах заходящего солнца, как отваренная кукуруза. Навстречу то и дело попадались загорелые парни и девушки с турбазы. Все в шортах и босиком. Мальчик снял сандалеты и тоже пошел босиком. Так они вышли к шоссе, которое еще не остыло после жаркого дня.

— Приятное… Оно теплое, постоим немного? — предложил мальчик.

— Хорошо, — согласился мужчина. Здесь было красиво, и он понял, что мальчик хочет посмотреть кругом, и, не дожидаясь вопроса, сказал: — Во-он туда мы завтра пойдем… Видишь? — И он повел рукой в сторону далеких куполов, едва тлеющих в вечерней синеве.

Река была внизу — шоссе шло по самому берегу. На той стороне тянулся узкий пляж. Он был пуст, лишь несколько ребят играли в футбол на песке. На них никто не кричал, игра получалась, и мальчику, само собой, захотелось туда, но он подумал, что уже поздно, да его бы, пожалуй, и не приняли. И, поправив майку, сказал:

— На ту сторону не пойдем.

И они двинулись по краю шоссе. Опять дядьки махали удочками. Некоторые сидели, смотрели на поблескивающие колокольчики, подвешенные к леске, а в клеенчатых пакетах, еще живая, билась пойманная рыба.

— Зайдем ко мне? — спросил мужчина. — А потом я посажу тебя на автобус, и поедешь домой.

— Зайдем, — взросло ответил мальчик.

Свернули с шоссе, поднялись по узкой улочке.

— Вот сюда…

По бокам дорожки до самого крыльца росли цветы, и они сильно пахли.

— Как много цветов! Это розы, да, дядь Вась?.. Я никогда не видел, как они растут!

— Хозяйка любит цветы. Ну а мы?.. Мы… — мужчина вдруг задумался. — А мы в ладонях заскорузлых все держим нежные цветы… — чуть хрипловато прочитал он. — Хорошо сказано, а, Вась?

— Да. А кто это сказал, Чехов, да?

— Нет, один поэт…

Они сидели за столом и ели грецкие орехи. Мужчина сдавливал орех в кулаке, пока не раздавался глухой хруст.

— Ого! — восхищался мальчик.

— Вот подрастешь, — ответил мужчина.

Наступали сумерки. Мальчик чувствовал себя свободно и просто. Они о многом друг друга расспрашивали, обсуждали завтрашнюю прогулку. Между ними возникло то мгновенное, беспричинное, но крепкое и дружественное влечение, которое так понятно и естественно лишь между взрослым и ребенком.

— Спасибо, — поблагодарил мальчик и поднялся. — Мне пора.

Они вышли.

— Дай-ка ножик. — Мужчина наклонился и осторожно срезал розу. — Держи!..

Цветок был холодный с капельками вечерней росы. Мальчик поднес его к лицу, потом ближе, и нос стал холодным и тоже мокрым.

— Хорошая и колючая… — сказал мальчик. — Правильно же, дядь Вась, хорошая и колючая…

— Остановку знаешь?

— Ага, больница.

— Третья отсюда, — уточнил мужчина. — Завтра у той же липы, часов в десять… А мама отпустит?

— Я ей все расскажу, и она отпустит.

— Ну ладно. Вот и автобус.

Двери задвинулись, и мальчик помахал рукой. В автобусе уже горел свет. Пассажиров почти не было, и от пустоты казалось как-то особенно чисто и светло. Мальчик вдыхал запах цветка, по временам дул на розу, и лепестки едва-едва шевелились.

…Вася через силу пил кипяченое молоко. Нужно было выпить все: полную кружку. Мама сидела рядом и смотрела, как Вася жевал поджаренный с яичком хлеб и запивал молоком. С трудом проглотив пенку, он сказал:

— Вкусно, — и подумал: «Вот сейчас я и спрошу». Он открыл было рот, но мама поднялась и стала убирать со стола. На террасу влетел мотылек и кружился у настольной лампы. Мальчик смотрел, как он тыкается и, точно слепой замерзший щенок, упрямо жмется к абажуру, часто махая крылышками. «Вот сейчас я ей расскажу, и она отпустит».

— Мама!

— Ты что-то хочешь сказать, Вася? — спросила мама и подошла к столу. Она улыбалась, у нее, видимо, было хорошее настроение. И мальчик вдруг представил себе, как ему придется объяснять сейчас, а мама сначала не поймет никак, о чем он просит, а поняв, перестанет улыбаться и примется отчитывать Васю, будет говорить о том, что Вася… Вот этого-то ему и не хотелось, и вообще, ведь они были у дедушки, были там, где родилась мама, а сейчас такой чудесный вечер. Пусть все сегодня таким же и останется. Он взглянул на мотылька и сказал:

— Мам, я хочу почитать книжку. Любую, которую написал Чехов. Помнишь, ты про него рассказывала?..

Стояла августовская ночь. Он лежал на террасе, где постелила ему мама. Лампу поставил на старый табурет в изголовье дивана. Желтоватый свет падал на постель и плечи мальчика, на голову, бросая тень, как бы отползавшую от подушки. На террасе чуть пахло керосином, жареным хлебом. А еще ранними яблоками, этот тонкий душистый запах всегда вызывал слюну у него, даже когда он и не был голоден. Из неплотно прикрытых окон тянуло свежестью и садом; было слышно, как где-то попискивала летучая мышь.

Вася ничего этого не замечал. Он читал про собаку, которая потеряла хозяина. Она бежала по улице, а кругом толкались все незнакомые ботинки и галоши. Шел снег, собака была мокрая, усталая и голодная. Она скулила, и она была без хозяина… Мальчик перенесся в мыслях туда, на сырую холодную улицу. Он не заметил сползшего одеяла и дрожал. Казалось, что снег засыпает и его. И когда голодная Каштанка, прижавшись к подъезду, стала горько плакать, он тоже ощутил сильный голод. Мальчик машинально нашарил под подушкой яблоко и сочно захрустел.

Было слишком поздно, один раз приходила мама, и он еле-еле уговорил. И уже немного резало глаза…

Он уснул за полночь, когда дочитал до конца. Это была его первая книга после «Родной речи». И засыпая, он еще раз представил себе светлый круг арены и собаку. И как она услышала свое настоящее имя. Вначале не поверила, а потом услышала снова и ринулась на знакомые, родные голоса. Она прыгала через кресла, плечи и радостно повизгивала от счастья. От хозяев привычно пахло столярным клеем. «Здорово!» — подумал мальчик и стал засыпать, мечтая о завтрашней прогулке. Она стала для него такой явной и определенной, что он на миг испугался: «А вдруг просплю?» Но вспомнил, что мама утром будет готовить завтрак здесь, на террасе, и он-то уж обязательно услышит! И, вздохнув с облегчением, он уснул под сонно-далекое бряцанье алебард и щитов, копий и мечей.

Солнечным звонким утром, приготовив завтрак, мама подошла к Васе.

Мальчик спал. На табурете лежала книга. Мать взяла ее. Она была раскрыта на последней странице. И там детским почерком написано: «Книга очень хорошая. Вася».

Мать улыбнулась и тронула сына за плечо…

ПОЕЗДКА

Он ехал к другу детства. Поезд медленно въезжал в заснеженный приморский город, и слева, в окно вагона, было видно море. Он сидел уже одетый в пальто, и в ногах была старая спортивная сумка. Он смотрел в окно на зимнее оловянное море, к которому привык за последние годы, и слушал хлопотливую болтовню соседей, готовившихся к высадке.

Когда люди начинают вспоминать друзей детства?.. Когда появляется сладкая грусть по минувшим дням и хочется вернуться туда, где все это было, — увидеть дом, который наверняка покосился, двор, где слышишь зовущий крик матери?.. Когда начинаешь терзаться мыслью, что делал раньше, почему не мог сюда прийти и не видел, как во дворе роняет сережки береза?.. Когда он об этом впервые думал? Может, когда неумело еще надел форму морского пехотинца в учебной роте и круглая колючая голова напомнила о деревенском лете, жарком и душистом: они стриглись наголо, чтобы лучше нырять под корягами в капризной колобродливой речке. Легенды о водяном, который хватает за волосы. Когда это было?

В его деревню Мишка приезжал каждое лето. Его так все и звали: Мишка из города… Они дружили, не таили ничего друг от друга, иногда дрались, но от этого лишь крепла их дружба и они сами. Они понимали друг друга; впрочем, в их возрасте все сложное казалось проще и яснее. Каким стал Мишка? Прошел ли он уже полосу первых, кажущихся решающими в их жизни неприятностей, когда, если рядом нет близкого человека, замыкаешься в себе и много думаешь, а правильно ли поступаешь?..

Поезд остановился, потом дернулся и затих окончательно. Все, толкаясь и гомоня, повалили к выходу.

Было хмурое февральское утро. Снег сухо шуршал под ногами.

Он поднялся вверх от вокзала. Как писал Мишка, стал ожидать автобус «единицу». Вся приехавшая масса людей была на остановке, и он понял, почему они так спешили. С утра подмораживало, и казалось, будто множество людей курит невидимые папиросы. Подходили автобусы, их яростно, некрасиво штурмовали. Толкались девушки, женщины, парни… Все куда-то спешили.

На первый номер народа было меньше, и он вошел почти спокойно, спросил, далеко ли конечная, а узнав, протиснулся боком к окну на задней площадке.

Он еще не привык к гражданской одежде, ловил себя на том, что вздрагивает при виде офицера, а в голове бьется мысль, все ли пуговицы застегнуты. Может, оттого, что не начал еще работать. Он только устроился, получил аванс и отпросился на пять дней якобы по семейным обстоятельствам. Захотелось съездить к Мишке. Нет, как здорово, что он сейчас увидит Мишку! Три года служил и только на последнем узнал, что Мишка учится здесь в институте и живет у своей дальней родственницы, тетки что ли, а это — конечная остановка автобуса номер один. Он вспомнил последнее Мишкино письмо, где тот писал: «Петруня, заглядывай! В феврале каникулы у меня. И вообще, черт ты этакий! Совсем оборзел». Дело в том, что у него фамилия Борзых. Петр Борзых.

Автобус полз вдоль бухты по заснеженным сопкам. На подъемах машины без толку буксовали в снегу, вхолостую наяривали колесами. Иные были уже с цепями на протекторах, и в автобусе было слышно, как те лязгали.

Он смотрел в окно, и вдруг в голову пришла мысль, что уже несколько лет не видел лошади. А запрячь?..

…Мишка ездить на лошади не умел. Казалось странно: такой здоровый — и не может верхом. На нем были летние брючки небесно-голубого цвета. А лошади потные, грязные. После работ их гнал на реку дед Евген, всю жизнь отдавший лошадям и конюшне и имевший прозвище «Женя, гони лошадей!».

— Айда, ребятки! Пособите!..

Петька ухватил красную кобылу за гриву, потрепал ее по шее и подвел к забору.

— Залезай, — кивнул Мишке.

Мишка одержимо вскарабкался на жерди и, качаясь, лег животом на сальную, словно застывший жир, спину кобылы.

— Но-но! — прикрикнул Петька. — Стоять, дура!..

А Мишка на спине, как на бочке, встал на колени, уцепился за гриву и, балансируя, кое-как уселся. Он в это время совсем не думал о брюках, и Петьке это понравилось. Петьку мать всегда попрекала, что он бегает по деревне грязный, приводя в пример Мишку.

— Не бойся, она спокойная…

И уже на ходу, подпрыгивая, как истукан, клацая зубами в такт шагу лошади, Мишка ответил:

— А я и не боюсь…

На мосту через реку их догнала машина и истошно засигналила. Мост был узкий, деревянный, с перилами. Коням деться было некуда, и рванулись они вперед.

Копыта гулко стучали по дереву, сзади вопил клаксон, а Петька, изогнувшись над гривой, несся, размахивая одной рукой с воображаемой шашкой; и было как в кино. Он совсем забыл про Мишку, не смотрел на него. А Мишка лишь неделю спустя сознался, что ему так страшно, как на мосту, когда лошади помчались как ужаленные, еще никогда не бывало. А Мишка был смелый пацан, даже отчаянный. И он показал Петьке желто-синие пятна на костлявом мальчишеском заду. «Ну и хребет у нее!» — улыбнулся при этом.

После звонка в дверь ему открыла немолодая женщина с ребристой от бигуди головой. «Тетка», — решил он.

— Его нет. Он на турбазе, — ответила она недовольно. В подъезде было холодно, но в квартиру она его не пригласила. И всем видом давала понять, что ей некогда, что здесь холодно и что он стоит, ведь она сказала, что Миши нет дома. Она стала прикрывать дверь.

— Постойте! — Он закинул сумку за плечо и взялся за ручку двери. — Простите, на какой турбазе?.. Он вам не говорил, что я должен был приехать?

— Ничего он мне не говорил. А турбаза называется «Горные ключи». — И она решительно стала захлопывать дверь.

— Как туда добраться?

— Автобусом, — буркнула тетка и щелкнула замком.

«Черт-те что… Турбаза какая-то. Письмо, что ли, не получил мое?.. — Он вяло спускался по лестнице. — Что теперь делать? Наверно, не получил письмо».

На улице валил густой мокрый снег. Борзых шел и тяжело сознавал, что его затея лопнула и выходит, он зря сюда приехал.

Было сыро, неуютно. Промокшие ноги начали мерзнуть. Ему стало одиноко. Он подумал: как тяжело медведям-шатунам зимой. Еще не зная зачем, остановился у автобусной остановки. Влажный снег облепил пальто, обмохнатил шарф, а шапка стала тяжелой. Он снял ее, стряхнул снег, перчаткой обмел плечи и грудь и вошел в подошедший автобус.

На автовокзале каруселились пассажиры. Где-то из-за снегопадов застряли автобусы. Улей из стекла и бетона гудел, шебуршился.

Петр Борзых терпеливо расспрашивал бабку с мокрым — не то от снега, не то от пота — лицом, как попасть на туристическую базу. Краснолицая бабка перебрасывала с руки на руку две глыбы-авоськи, проклинала автотранспорт, но все же объяснила, успевая выплевывать шелуху от семечек. Он понял, что прежде всего ему нужно добраться до поселка Кленовый, а уж там найти — проще простого. Тут подошел к вокзалу автобус, и бабка кивнула: «Вот на ентом, парень. Если смогешь сесть… Здесь недалеко: через час будешь на месте, а мне…»

Оказалось, ему нужно было проехать одной остановкой дальше, чтобы удобнее добраться до базы. Он же толком не расспросил, когда брал билет. И вот теперь кондуктор второй раз крикнул: «Кленовый!» — и смотрел на него. А автобус стоял. Закричали: «Чего стоим? Поехали дальше!» Он растерялся. Хотел проехать еще остановку, а кондуктор все смотрел на него, и Борзых принялся было объяснять, тот зло и торжествующе, словно приглашая в свидетели всех, вновь прокричал: «Слышь, парень! А ты брал до Кленового! Да, ты… ты! Ох, жмоты!» Последние слова заглушил скребущий хлопок закрывшихся дверей.

Невесть откуда взявшийся ветер сделал снег мелким и колючим. Шоссе обдувалось со всех сторон. Оно длинной затяжной дугой тянулось влево, к едва видневшимся сопкам. По промерзшему асфальту мела поземка.

Борзых шел навстречу ветру, и по лицу жгуче били снежинки. Когда порывы ветра становились особенно сильными, а снег нестерпимо хлестал по прищуренным глазам, он поворачивался к ветру спиной и вприпрыжку пятился. Не верилось, что в полусотне километров плещется незамерзающее море.

Долго шел, пока с левой стороны дороги не проступили контуры домов. Он свернул к ним. Между домами стало тише. Он осмотрелся. Увидел девушку с лыжами на плече и пошел за ней.

Вскоре он говорил с вахтершей, повторял Мишкину фамилию и смотрел, как она водила пальцем в журнале, шевелила губами, а потом взглянула на него поверх очков и еще раз спросила фамилию Мишки.

— Двадцать третья комната, молодой человек. Второй этаж, за холлом сразу.

Радуясь, как все легко и обыденно получилось, он шел по коридору на стук пинг-понга, миновал то, что здесь именовали холлом: крохотный закуток, где стоял теннисный стол, и справа, увидел дверь с номером двадцать три. Постучал, нажал на ручку — комната была заперта. Он обернулся к игравшим и увидел Мишку.

Сначала он увидел гурьбу парней — заснеженных и красных, в шерстяных тренировочных костюмах и шапочках, в мокрых кедах, оставляющих следы на полу, и с ними был Мишка. Он шел такой же развалистой, усталой походкой футболиста и нес в руке мяч.

Борзых сдержанно улыбался и ждал. Ребята прошли. У двери остановился Мишка и парень, которого раньше Борзых не заметил. Этот парень участия в футболе не принимал, вероятно. Был чист, красив, очень свободно и ловко, не глядя, проворачивал ключ в замочной скважине.

— Салют, Мишка! — окликнул Борзых.

Мишка оторопело уставился на него, потом нос у него сморщился, как в детстве от улыбки, и он загудел:

— О-хо-хо! Петька?! Борзой! Ха-ха!..

Он ударил Петьку в плечо, а тот ответил, и они, толкаясь и гогоча, ввалились в комнату.

— Здоров, здоров стал, — говорил Мишка, все еще толкая его в плечо и оглядывая. — Ручки-то, ручки! Ты посмотри, Сева, — обратился он к парню. — Вот против таких ручищ я часто махался в детстве. Каково?!

— Но ты никогда не плакал и не жаловался, — сказал Борзых. — И даже один раз разбил мне нос.

Они засмеялись.

— Ты не получил мое письмо?

— Да почему… получил… — замялся Мишка и зачем-то посмотрел на свои пальцы.

Неожиданно грянула музыка, ударив по ушам: Сева включил магнитофон. Мишка сморщился и обернулся к Севе:

— Сделай тише. Понимаешь, — стал говорить Петьке, — подвернулась путевка. Всего двенадцать рэ. Здесь одни студенты сейчас. И их очень трудно достать, путевки. Надоел город. И вот сюда на целых две недели… Да ты садись, чего стоять. На кровать прямо и пальто сними.

Борзых разделся.

— Не прибарахлился еще? — заметил Мишка и кивнул на фланель.

— Нет еще. Не успел.

— Я пойду, — подал голос Сева. — Маг пусть стоит.

— Погоди, — отмахнулся Мишка, — квартиру быстро нашел? Тетка дома была? Рассказала тебе, да?.. — задавал он вопросы, а Борзых подумал, что Мишка вопросы задает просто так, чтобы что-то говорить.

— Да, объяснила.

— Спальник я, вероятно, сразу захвачу, — сказал Сева. — И остальные тряпки тоже. Только бы не растаял снег…

При этих словах Мишка озабоченно посмотрел в окно.

— Впрочем, в горах он останется, — продолжил Сева.

— Да, постой, — спохватился Мишка, — а кого мы позовем?

— Конечно, тех, кто завтра пойдет тоже.

— Куда? — спросил Борзых.

— А? — Мишка повернул голову. Засветившиеся глаза его вновь потухли. Он отвел взгляд в сторону. — В поход. В горы.

— Я думаю, — говорил Сева, — лучше медичек, чем филологов. Я прошлый раз замучился их споры о Прусте слушать…

— О ком? — вырвалось у Борзых, и он покраснел.

Сева приподнял брови:

— О Прусте… А медички — те проще. Я заметил: они никогда не спорят. Им эта гистология, или как там ее, чувствую, не в жилу, чтобы еще и спорить… — Он помолчал и добавил: — Да и развитей они. Так сказать, всесторонне, — и он красиво ухмыльнулся. — Через часок будь готов, — сказал он и вышел.

В комнате застыло неловкое молчание. «Вот так, — подумал Борзых, — не вовремя я подъехал».

— Домой не ездил? — спросил Мишка.

— Нет.

— Ты как сейчас? Где?

— Устроился на завод.

— Правильно, — Мишка замолчал. Потом спохватился. — Да, вот где ты переночуешь сегодня? У нас, понимаешь, нельзя посторонним. Два дня назад выгнали одного и высчитали за питание. Знакомого приютил на ночь. И с комендантом бесполезно говорить… Строго здесь, но ничего вообще-то…

Борзых вспомнил, как бесстрашно Мишка прыгал со старой мельницы в реку, а выныривая, всегда швырял на берег гальку со дна. А еще, когда разбили окно, играя в футбол в больничном дворе, то Мишка сказал, что разбил он и принял всю вину на себя, зная, как крут в таких случаях Петькин батя. Сейчас он подумал, что это было давно, так давно, что кажется, и не было вовсе.

— Хотя можно у Севы. Он местный, у него и переночуешь. Я отведу тебя…

— Не нужно. Не беспокойся, мне завтра на работу в ночную, — соврал Борзых. — Я поеду. Я так заглянул… Просто посмотреть.

Мишка засуетился:

— А может, все-таки переночуешь? Вечерок проведем. Дамы подойдут… А мы повспоминаем старое? А?.. — И опять же, чтобы что-нибудь говорить, спрашивал Мишка, все так же суетясь и шагая по комнате. Не получив ответа, он все говорил и говорил, рассказывая что-то.

Борзых не слушал его. Он смотрел в окно и думал, что наконец-то за весь день у него согрелись ноги. Когда Мишка умолк, Борзых повернулся к нему. В руках у Мишки была полиэтиленовая канистра: возможно, он давно вертел ее в руках.

— Пойдем пивка возьмем, — предложил Мишка.

— Пойдем.

В коридоре Мишка сунул ему канистру в руки, попросил обождать минутку и скрылся в соседней комнате. Когда вышел, улыбнулся:

— Понимаешь, сюда даже пиво нельзя. Так мы через окно, на веревке. Ребят зашел предупредить, чтобы втянули.

Борзых натянуто улыбнулся в ответ, кивнул головой: «Понимаю».

Уже темнело. Снег перестал идти. У деревьев стояли мальчишки, и, когда кто-нибудь проходил под деревьями, они били по стволу санками, и с веток сыпался снег.

— Я вам, — лениво предупредил мальчишек Мишка и сказал: — Там я был летом. Там зимовье, а нас пойдет человек десять. Я — как инструктор-общественник по туризму.

«Он и сейчас заводила во всем», — подумал Борзых.

— Знаешь, я поеду, — произнес он вслух. Они дошли до автобусной остановки.

— А пиво? — удивился Мишка.

— В другой раз. Ты торопись, а то закроют, — деловитым голосом напомнил Борзых.

— Да ну! У меня знакомые там есть.

— Все равно торопись. — Он хотел добавить, что вот-вот Сева подойдет с подругами, но промолчал.

Мишка перестал смотреть по сторонам, и Борзых увидел его глаза. В них мелькнула досада, какая-то горечь, но затем они стали снова такими же: посторонними, разглядывающими все подряд.

— Ты, наверное, обиделся?

— Нет, — сказал Борзых.

Раздался девчоночий визг, а следом довольный смех мальчишек.

— Ну, держи краба… — И Борзых протянул руку.

— Я рад, что ты заглянул, — сказал Мишка.

— Я тоже рад.

— Приезжай на воскресенье.

— Приеду, — пообещал Борзых и добавил: — Обязательно. — Хотя знал: навряд ли еще приедет…

В автобусе он сел у окна. Он сидел и ждал отправления. Напряжение, ожидание встречи, весь день сковывавшие его, прошли. Он ощутил усталость. Он чувствовал себя, как после жаркого сенокосного дня: после изнурительной косьбы, когда уже все скошено и наступает счастливая, медленно проходящая, радостная удовлетворенность завершенного доброго дела.

Автобус, буксуя, тронулся. Борзых откинулся на спинку кресла. Им овладело приятное дорожное ничегонеделанье. И он задремал.

НА ПРИЧАЛЕ

Его ударили ножом, а он сразу ничего не понял. Подумал: «Ага! А все-таки убегаете…» — и хотел было рвануться за ними, но не смог. Что-то горело в боку, будто неожиданно приставили головешку прямо из костра. Один из них оглянулся и толкнул штабель бочек. Саня смотрел, как, глухо громыхая, несколько железных кругляков неслись на него, смотрел не понимая: невидимое пламя кусало и жгло левый бок. И когда ударило бочкой по ногам, и новая боль, хлынувшая снизу от захрустевшей ступни, вывела из оцепенения, он понял, что его порезали, что ребята эти ой какие, а тельняшка теплеет и набухает от крови — его крови… Саня испугался. От мысли, что у него внутри что-то проткнули и, может быть, он сейчас потеряет сознание, его затошнило. Ковыляя, все еще боясь потрогать бок, Саня добрался до бота, лежавшего на берегу, сел прямо на землю, вжавшись спиной в шершавый борт. Осторожно вытянул ноги, отстегнул ремень. Было темно, и рану Саня не видел. Когда он приложил ладонь и она стала липкой, его снова затошнило.

Он сорвал воротник, сложил его, будто собираясь утюжить, потом сложил еще раз. Обернул в носовой платок, осторожно прижал к ране и накрепко обтянулся ремнем. «Главное — меньше шевелиться, кровь остановится. — Это Саня произнес вслух. — Главное — спокойствие, и думать нужно о другом».

Ночная бухта в огнях. До утра еще далеко, тумана не было, и отчетливо виднелись огни рыбного порта, судов, стоящих в ремонте, у самых ног тяжелые маслянистые волны глухо били в причал. Выше причала, под горой, натужно пыхтел маневровый тепловоз, гоняя вагоны с солью, сбивая их в длинную вереницу.

Курсант Митин не любил драк, да и не умел драться. И вот он сейчас сидел, зажав бок, с мучительной растерянностью пытался что-нибудь предпринять.

Когда ему сказали сегодня, что он заступает в наряд вахтенным на причал училища, Саня обрадовался. Осень только начиналась. Было тепло. И ночью, по словам старшекурсников, если разрешал дежурный офицер, можно было развести маленький костерчик. А вечером, благо осень, наблюдать безоблачный закат… Солнце садилось, утопало, расползаясь между двумя остроконечными, как лисьи монгольские шапки, островами, и красные дороги, переливаясь и качаясь на волнах, шли от самого океана, врезались в берег бухты, рассыпались, искрились на иллюминаторах и белых лебяжьих надстройках, а потом медленно гасли, затухая. Море темнело, сопки выделялись сначала контрастно, а потом расплывались тоже. Когда первые четыре часа пролетали и тебя приходили сменить, уходить не хотелось, спать тоже, что на службе бывает очень редко.

Вверху была будка стрелочницы. Саня закричал. Но крика не получилось: голос сорвался еще на вдохе, внутри жутко забулькало. Острая боль прошла волной через грудь и поднялась в голову, путая мысли, наполняя Саню страхом. «Они, правда, мне что-то проткнули», — услышав хрип, который он только что издал, Саня так испугался, что стало холодно и кожа покрылась пупырышками. Вдали, жалобно скрипнув, поворачивал свою — всю в огнях — цыплячью шею портальный кран. Саня смотрел на застывшую, как черная вакса, гладь бухты, смотрел на звездное, по-осеннему карнавальное небо, которое, кружась, падало на него всеми своими огоньками, смотрел в темноту, в то место, где проходила тропинка, по которой придет смена…

«Я мог не пойти. Сказал бы, что не слыхал, как сбивают замки. Ведь на соседнем причале, у частников. А катамаран красивый, днем весь белый… Они же сказали: «Чего лезешь? Тебе-то что? Псих…» А я, дурак, хотел по-хорошему. Надо было первому ударить, и все наверняка обернулось бы иначе. Они бы сразу струсили. И еще, если бы я взял в руки весло… Это же воришки. Дерьмовые парни. Интересно, а чей это катамаран? Деятели… В воде оставили, на замочке, — Саня облизнул губы. Во рту было терпко и солоно. — А этот, с хриплым голосом, ударил в спину. Сказал второму, мол, пошли, неохота связываться. Я поверил, а он и ударил».

Голова кружилась, огоньки рябили в глазах. Он не знал, сколько прошло времени, сколько ему еще ждать сменщика. И будет светать — только бы не потерять сознание. А кровь все сочится. Теплая мокрядь расползлась по всему боку. В голове тонкий звон. И хочется пить. Сознание уже не в силах бороться с болью, с этим пляшущим огнем в глазах. Долетают звуки работающего крана… Очень хочется пить.

Порой он забывается, но ненадолго. И чудится ему весенний сизо-вишневый лес в утреннем тумане; пряный воздух подснежников и еще чего-то. Что-то новое — чего не было вчера — стоит в воздухе. Он никак не может понять, что это, и все идет и идет вдоль реки, в ушах хрустальный звон от запоздалых льдин. Он останавливается, прислушивается к последней зимней музыке. Наконец видит, что сделало непонятным это чудное утро: матовые ледяные наплывы на березе, трещины в коре, по которым, оттаивая и чуточку парясь, стекает березовый сок!.. На губах горечь коры, щеки в белом, а он пьет и пьет. И кажется ему, что сока нет, он тянет со свистом, а во рту пустота и лишь терпкая березовая горечь. Хрусталь все звенит и звенит в ушах…

Светляки крана прыгают в разные стороны, будто стрелка спидометра, когда едешь по разбитой дороге. Саня закрывает глаза. «Все-таки я был уверен, когда пошел к ним. Я был уверен: сделаю так, что они уйдут. Правда, когда шел, я еще не знал, как это сделать… Даже не знал, кто там. Могли быть и хозяева… Впрочем, какие в это время хозяева! Я боялся и потому так подумал». — Он усмехнулся, и судорога боли пронзила грудь. Саня зажмурился до рези в веках.

«Хорошо, когда ты уверен. Это хорошо, даже когда боишься. Это чертовски хорошо — обрести уверенность! И когда это действительно бывает, свершается, то нисколько не удивляешься. Ты был уверен. Ты победил еще раньше. Эти парни тоже были, наверно, уверены, и вот я валяюсь здесь, — вдруг подумал он. — Они удрали или, как потом скажут кому-нибудь: благополучно свалили… — И оттого, что он сидит здесь, адски хочет пить, и ему страшно, что вот так, забывшись, больше может не прийти в себя, и даже никто не узнает, из-за чего: замок они так и не сбили, Сане на миг стало плаксиво больно: — Из-за какой-то красивой моторной лодки, — подумал он. — Далась она тебе… — В раздражении он пошевелился, подтягивая ноги к себе, как бы поджимая рану коленями. Боль, появившаяся при этом, принесла ему какую-то злую решимость: — Это не очень приятно — лежать с раной в боку и думать о себе как о подлеце и трусе. Нужно не только правильно рассуждать, но и правильно делать. Хватит ныть!.. Вот сейчас для меня главное — не потерять сознание».

Он стал думать об этих парнях. Какие они? Вспомнил, как год назад, на гражданке, у них в партии пропали обручальные кольца у Кольки по прозвищу Сом. У того была невеста, и он клялся тайгой, что это последняя его экспедиция. И будет свадьба. Колька стоял, кусал растерянно свои рыбьи губы и говорил, стараясь как можно спокойнее: «Не понимаю. Куда же они делись? Ничего не понимаю…» Вора обнаружили случайно. Они могли побить его, могли выгнать, наконец, отправить в милицию. Но они не сделали ни того, ни другого. Они просто перестали замечать его. Рубить просеку, варить обед, пить чай, прикуривать и не видеть человека, который рядом. Не смотреть на него… Однажды утром он ушел по росистой траве, оставляя темную полосу. Он шел, и никто не смотрел вслед. Потом взошло солнце, роса высохла, и на траве ничего не осталось…

Саня очнулся через два дня в больничной палате. Точнее, проснулся от ощущения того, что слишком долго спит, когда каждая клеточка тела ждет и в то же время отгоняет прочь ставший привычным, знакомый многим крик: «Па-а-адъ-еом!..» Это кровь однокурсников, влитая в него, настойчиво-нежными толчками играла побудку.

СОХРАНИ ОГОНЬ

Раздался сигнал, и телефонистка, отвечая односложно, меняя лишь интонацию, оторвала голову от бумаг. Он уже ловил ее взгляд. Да, это по его душу, кивнула она и глазами показала, что опять не отвечают, и, бросив в трубку: «Минутку!» — выжидающе замерла.

— Как и в прошлый раз, пожалуйста, — не столько голосом, сколько губами подтвердил он. — Через три часа повторите, — и вышел.

Даниил Павлович Китлицкий пятый день подряд звонил в другой конец страны к себе домой. И пятый день подряд никто не поднимал трубку. Даже глубокой ночью. В общем-то, в этом не было ничего удивительного: Китлицкий жил один, да и в отлучках бывал довольно часто и тоже порой позванивал, но именно в эту поездку он очень хотел застать в своем доме — теперь уже пустом, в чем убедился он на третий день, позвонив ночью, — человека, которому оставил ключ.

Уже неделю в столице стоит дождливая и холодная, с мокрым снегом по вечерам осень. Вот и теперь сумерки вперемешку с клубчато-рваными и дымными снежными тучами придавливали город.

Отделение связи закрывалось через четыре часа. Как и в ожидании предыдущих — а для его пустой квартиры почти предрассветных — звонков, он поехал в троллейбусе маршрутом, который вспомнился сам собой. По этому маршруту он, бывало, очень редкие дни ездил, когда учился в аспирантуре.

Привычно выстоял спокойную, втуне возбужденную очередь, методично спускавшуюся по скользким ступеням в полуподвал. Оттуда тянуло теплым, прокуренным, несмотря на запрет, пенно-рыбным запахом, а еще — хмельно-набухшим духом сочной древесины, это от опилок, рассыпанных по полу из-за слякоти.

С кружкой пива и порцией креветок он протиснулся к «своему» столику и приткнулся в самом углу.

Грубо кованные светильники, подвешенные на цепях за крючья, вмурованные в овальные потолочные клетки бог весть когда, тускло сеяли желтизной, которая, казалось, увязала в плотном общинном гаме одной и той же тональности. Но Китлицкому здесь почему-то не было обыденно и тускло, как в любом другом пивном баре, чересчур назойливо сделанном «под старину». А спроси почему, он, пожалуй, толком и не смог бы ответить. Он был слишком подвержен привычкам.

В Москву он прилетел неделю назад на то мероприятие, которое, в зависимости от разных причин, называют то конгрессом, то конференцией, то симпозиумом, а то и совещанием. Китлицкий был океанолог.

Они крепко повздорили с ней незадолго до командировки. Правда, темы спора в той или иной степени касались и раньше, и, может быть, поэтому, занятый делами, которые ему предстояло утрясти в Москве, в предсимпозиумной спешке и сборах, он не придал значения их короткой, но яростной размолвке. Но когда ты близко связан с женщиной целых три года, когда ты, сам того не замечая, успел привязаться к ней, а она к тебе, то совершенно ясно, ибо ты ее старше чуть не на полтора десятка лет и она бы тебя давно бросила, когда вы встречаетесь нечасто, а иногда просто урывками, — что рано или поздно финишировать приходится. И он понял: конец наступил. Еще два дня назад он решился было позвонить ей на работу, что делал крайне редко. Представил шефа отдела, которого в глаза не видел, и как он пригласит ее к телефону, а все вокруг будут прислушиваться — звонок-то из Москвы… Она будет говорить при всех как можно сдержаннее: «Все, Кит. Нет, Кит, все… Прости меня, Кит, но… все». А что он ей скажет?..

Китлицкий почувствовал, что на него смотрят. Он скосил глаза: сбоку за этим же столиком стояли девушка и парень, те же самые, что и в первый день его ожидания. Они тогда были долго и запомнились. Девушка, вероятно, по той же причине запомнила и его. Она глядела на Китлицкого и говорила что-то на ухо своему спутнику, который сегодня был побрит и начал вызывать некую симпатию. А девушка и тогда ему сразу понравилась. Густые русые волосы у нее привольно растеклись по плечам и спине, узкие, щегольски заправленные в сапоги брюки, припухлые детские губы, простое русское лицо, слегка розовевшее над вызывающе-карминными креветками, которые она с аппетитом уплетала.

«Завсегдатаи… — подумал он. — А может, это студенты, смакующие последние стройотрядовские деньги? — мелькнула мысль. — Им здорово, что им еще надо?..»

Китлицкий женился рано: еще студентом на однокурснице. И студентом же — овдовел. Организовали почти самодеятельную маленькую экспедицию на Байкал. Он был «застрельщиком» и как бы руководителем. Были небольшие, по крохам накопленные средства, один акваланг, надувная резиновая лодка, ну и кое-какие мелочи… Жена вымолила разрешение поработать с аквалангом. Когда подняли — она была мертва… Сердце… Работала со страховочным линьком, а так бы могли и не найти. О медицинской комиссии перед экспедицией, разумеется, и не подумали… Наверное, с того дня он стал педантом даже в мелочах, а один раз ему прямо в глаза сказали: зануда…

После гибели жены он года три не мог работать под водой.

«Утверждение, что человек любит один раз в жизни, ты всегда поддерживал, защищая его от разных посягательств. А не сам ли защищался? Или, что еще хуже, прикрывался? Что последующие любови ненастоящие, как и горе ненастоящее, если облегчение этому горю может принести нечто иное, а не смерть. Но женщин я никогда не обманывал и, следовательно, прикрываться этим никак не мог. Но и ни одна не выдерживала со мной три года. А прошлогодний пятимесячный рейс в Индийский океан, по окончании которого я радовался, как пацан, увидев ее на причале?»

Зануду женщины обычно не встречали: одни забывали о нем, других он сам забывал или делал вид, чтобы забыли его…

«Сейчас бы у костра посидеть. Воистину с костром не бывает одиночества. Но огонь таки, Кит, нужен свой. Свой. И не искусственный, и не придуманно-ворованный… И не чужой. — Он посмотрел на своих соседей. Девушка ловкими пальчиками заученно шелушила креветки, так же ловко вкладывала в рот своему другу, который подставлял его в перерывах между вороватыми — в рукав — сигаретными затяжками. Они дурачились. А напротив Китлицкого, добросовестно обсасывая каждую, основательно принялся за креветки мужчина, явно приезжий с виду. Он только что подошел с четырьмя — горкой, одна на другую поставленными — тарелочками. — Они же остынут, — отметил Китлицкий. — И не торопится вроде…»

Он думал, что и сам в эти дни непривычно никуда не торопится: гостиница рядом с институтом, загрузка всего шесть часов, а после свободен. И все это время он ждет. «Леху бы сюда Гольцова. И чтобы он тоже никуда не спешил…» Он вспомнил, как месяц назад они встретились на улице. Вот так и бывает: работаешь в одном научном центре, живешь в одном районе, а встречаешься случайно. С Лехой они учились на одном факультете, только тот заканчивал «сушу» и теперь беспрестанно то лазал по Сихотэ-Алиню, то пропадал в заповеднике, то ходил с тигроловами. Жил легко и беспечно, растил двух дочек, ждал еще прибавления: «Тьфу-тьфу, не сглазь! С кем я в тайгу ходить буду?..» — вырезал из деревяшек разных зверушек и человечков, а о диссертации, кажется, никогда и не думал. «Если сразу не разъединят — попрошу гольцовский номер. Елена, наверное, как раз в роддоме — должен быть дома».

Столкнувшись на улице, они обменялись общими фразами, и Гольцов, видя, что Китлицкий помалкивает о своей жизни, все равно спросил притворно-равнодушно: «Как твоя архитекторша поживает? (Год назад они познакомились в театре на премьере.) Кит, Ленке она понравилась. Мне — очень. А я ведь друг. А ты сам говоришь, что друзей не может быть много, как и любовей. Хватит, старина, разбросанно жить». Китлицкий тупо отшутился, мол, как может молодой архитектор поживать, ему хочется перелицевать весь город, и, конечно же, с уст не сходит: дизайн, Корбюзье, Вознесенский… «Приходите на крестины, — сказал Леха, расставаясь. — Обязательно, Даня».

Гольцовская свадьба была тоже студенческой. И вкус к шумным пирушкам и сборищам до сих пор сохранился и, видно, так и останется на всю жизнь.

«Разбужу, и поболтаем не спеша, о том о сем… А звонок будет очень кстати — вдруг поздравлять пора…»

…У автоматов зашумели. Кто-то застучал кулаком. Он взглянул на часы: «Начали отключать, скоро закрывают». Наученный приобретенным здесь опытом, он пошел и наполнил еще кружку. До переговоров оставался целый час.

Когда вернулся к столику, на его месте стояла женщина в интересной шляпке, напоминающей пилотку. Помявшись, Китлицкий расположился напротив, где только что разделался со всеми четырьмя порциями матерый любитель креветок. Следом, плеская пеной из кружек, подскочил какой-то неприглядный тип в рубашке с мятым, допотопным капроновым галстуком. Очевидно, напарник женщины. Он торопливо, чуть не бросив, поставил пиво перед ней и опять юркнул между столами добывать еще что-то.

Женщина смотрела на Китлицкого. Он смутился и развернулся боком, рассеянно оглядывая зал и прихлебывая пиво. Но взгляд ее, по-прежнему неподвижный и застывший, он чувствовал на себе, и ему стало ясно, что женщина задумалась и ничего кругом не замечает. В своей шляпке-пилотке она походила на работницу Аэрофлота, когда-то бывшую стюардессой, или на гостиничного администратора, а еще просто на постаревшую женщину, старость к которой подкралась внезапно и неожиданно. Ее черные глаза были печальны. Черные усики заметно выделялись над густо крашенными губами, и Китлицкий подумал, что чем они заметнее, тем женский взгляд печальнее.

«Добытчик» тем временем уже деловито теребил воблу, предлагая ей самые лакомые кусочки. Женщина равнодушно жевала, равнодушно кивала в ответ на его реплики, и свисающие массивные серьги печально поблескивали в такт кивкам.

«Ключ, судя по всему, в почтовом ящике оставила… Чтобы больше ни о чем не говорить, когда вернусь. Она мужественная женщина. Терпеливые женщины всегда мужественны, а уж если что решают — то навсегда. И вообще — русские женщины не умеют экономить, оставлять что-то про запас… Если уж любят — то любят. А поверят если — то и душу отдадут за веру. Потому и стареют быстро…»

На улице тихо сыпал рясный мокрый снег. Подняв воротник плаща, он стал подниматься вверх по переулку.

Отчего ни в каком другом месте за кружкой пива ему не бывало так щемяще хорошо, как именно здесь, в центре столицы, среди шума и гама, «забегаловского» запаха и тесноты, рядом с солидными и в чем-то экзотическими ресторанами?..

Может, оттого, что до войны здесь мог бывать отец, а в войну прошел в полукилометре отсюда с винтовкой через плечо: «Сибирь пошла…» Или из-за легендарной ссыльной бабки, первый этап у которой начался с Таганки и фамилию которой он сейчас носит по завещанию, как единственный внук. И другая бабка, безграмотная и в лаптях, приехавшая наниматься в работницы. А давние предки, о которых никто ничего не знает, неизвестные и далекие, волею судеб, может, бывавшие здесь, еще в деревянной, а потом в белокаменной?.. Вероятно, для него именно отсюда, от этого вот памятника и начинается этот самый дым отечества, который сладок и приятен.

— Где же вас носит?! — укоризненно встретила телефонистка. — Алло, девочки?.. Девочки!

Китлицкий рванулся к кабине. Потом долго ждал, стоя в дверях с трубкой в руке, взглядом мучая телефонистку.

— Даня! Даня! — наконец захрипело в трубке. — Китлицкий!.. Але? Москва?! Але…

В груди словно что-то треснуло и расплылось приятно-теплым. Он прикрыл дверь и сказал:

— Здравствуй…

— Даня! Даня, ну что же ты… Але, Кит? Ты меня слышишь?

— Слышу…

— Ну что же ты не позвонил на работу, скромник ты этакий?! Нужен был человек из отдела на картошку… А я одна. Да и погода стояла чудная… А я там извелась вся. Звоню на работу, а мне — нет, не было… Ты меня слышишь?

— Да…

— А идти на попятную неудобно. Ты же меня знаешь. Только сегодня закончили. Завтра с утра должны прислать автобус, а я ждать не стала: пехом успела на последнюю электричку. И вот грязная, пропахшая картошкой, костром, сижу и сижу у телефона, сижу и сижу… Уф-ф… — перевела она дух. — Все о себе. Как ты там?.. В общежитии живете?

— В гостинице поселили. Приехало много из-за рубежа…

— Ух ты! — перебила она вновь. — Как погода? Часто звонил?

— Каждый день. Звоню и жду… Жду и звоню. От ожидания привык к креветкам…

— К кому, кому ты там привык, не поняла?..

— Я люблю тебя, — сказал он и закрыл глаза, чтобы не видеть ничего и никого за стеклянной дверью. — Я люблю тебя, Надежда, — выговорил он снова с закрытыми глазами, вслушиваясь в как бы объемную тишину кабины.

— Повтори, — сдавленно донеслось из тишины.

— Я решил, что ты меня бросила… Я так как-то кургузо живу, прости меня… Нужен я тебе? — вдруг зачем-то спросил он.

Она в ответ согласно плакала. Он представил ее в своей рубашке, пропыленную, с грязно-мокрыми потеками на щеках и тихо произнес:

— Перестань… Я даже не знал, что ты когда-нибудь плачешь… Москва слезам не верит! — опять зачем-то добавил он, вспомнив извивающуюся очередь у кинотеатра, мимо которого каждый вечер проезжал.

— Даня… Даня, почему ты так, — облегченно и прерывисто всхлипывая, заговорила она. — Я все глаза здесь прогляжу ожидаючи. Когда прилетишь, Данила ты мой Палыч?..

В трубке коротко гуднуло и зашипело, он открыл глаза. Потряс трубкой. «До завтра…» — сказал Китлицкий.

Похолодало. Снег таять перестал и покрывал город плотно и размеренно. Могло показаться, что наступила зима. Но на другой день погода установилась, снег сошел. До зимы еще было далеко.

УМЕР САВЕЛЬИЧ

На тормозной площадке товарного вагона сидела на цепи взъерошенная собака. Она порядком намучилась, но сил огрызаться, видимо, еще хватало. Она рычала, когда к ней пытались приблизиться, шерсть на загривке шевелилась, ноги подбирались для прыжка, а цепь, пристегнутая к скобе, тяжко позвякивала. Собака была крупная, больше похожая на овчарку, чем на дворнягу, особенно когда у нее вместе с шерстью серой масти торчком вздымались и твердели высокие уши.

От заиндевевших после ночного мороза вагонов тянуло зябкой стынью. Солнце, пытаясь подняться выше, лишь блекло намечалось сквозь туман и дым кочегарок.

Пенсионер Федоров, направляясь в вагон-лавку, заприметил на путях оживленную кучку народа и свернул к ним. Судя по тому, как деловито работали вагонники, Федоров понял, что состав подошел недавно, да и любопытствующих было негусто.

— И как она не замерзла? — трясясь от холода в наспех накинутой шинельке, сказала на нездешнем диалекте дежурная по вокзалу, на вид совсем еще девчонка, приехавшая сюда тому года два по комсомольской путевке.

— Не замэ-э-эрзнет, — передразнил ее парень в скрипучем полушубке и унтах. — Шерсть добрая. Лишь бы кормленая была. — Он сдвинул на затылок ушанку. — Видуха-то у нее, конечно, неважнецкая. Опять же — укачало ее, наверное…

— Мужики, кто собаку везет? — обратился к присутствующим его товарищ. Тоже в полушубке, но без унтов. — Кто хозяин?..

— Сходи к тепловозу да и узнай. Может, из бригады… — после долгого молчания неопределенно буркнул кто-то.

— В милицию позвонить и в санэпидстанцию, чтобы в городе встретили, — проворчала фельдшерица. — Глянь, как щерится…

«Цепь самодельная, — отметил Федоров. — Кована в какой-нибудь путейской или деповской кузнице. Грубоватая, но добротная… После войны кто-то собачку решил завести и сковал. А кобелек молодой, года два всего. Неужто охранники с моста отправили за непригодностью? Не подошла, и все, с порчей какой-нибудь, а пристрелить жалко… А может, кто уезжал навсегда и не смог взять с собой. С бумагами одними хлопот-то сколько… А вдруг по договоренности пересылают? — с некоторым облегчением подумал Федоров. — И в городе ее встретят. Эх, собачка, собачка… По почте тебя не перешлешь…»

Собака словно в растерянности заметалась по площадке, туго натягивая цепь. Это девчонка-дежурная, успевшая сбегать в вокзальчик за куском хлеба, до нахальности близко подошла к вагону. Наконец собака рыкнула. Дежурная, ойкнув, все же не отпрянула, а аккуратно подбросила кусок к собачьим лапам.

— И не жрет, — вечно чем-то недовольная, проворчала фельдшерица.

— …Это же Конюхова пес, с Горелого, — проговорил подошедший осмотрщик. — Савельича… Да помер который недавно, — радостно, что узнал собаку, добавил он, хотя в смерти человека нет ничего радостного.

Федоров вспомнил, что на прошлой неделе читал в районке некролог… Дистанция пути с прискорбием… бывшего работника, ветерана труда… И все, что обычно пишется в таком случае. А Савельича он знал. Оба путейцы, встречались на редких слетах, конференциях. Оба жили на разъездах: около сотни километров друг от друга. Правда, разъезд Федорова, как только началась рядом большая стройка, постепенно превращается в станцию. Выросло с полдесятка кирпичных домов, прибавилось станционных путей, строится новый вокзал, блок-пост. На дороге, по направлению к большой стройке, ближе к обеду начинали урчать с верхом груженные углем многотонные оранжевые самосвалы, оставляя за собой сизо-черную смесь сгоревшей солярки и угольной пыли. А Горелый же прикрыли, как и многие другие. В сегодняшний день автоматики и блокировок они так часто ни к чему.

«Вот и Горелого очередь подошла… Даже собаку пристроить некуда, — с горечью подумал Федоров. — Перебираются люди ведь. Конечно, зачем брать собаку, а потом снова бросать. Хоть прицепили, и то ладно…»

— Слышь, а где его похоронили? — обратился Федоров к осмотрщику.

— Там и похоронили, — живо откликнулся тот. — Жена у него давно уж на Горелом схоронена. И его тоже, вместе чтоб… Дочку не дождались. Она где-то в экспедиции или на полярной станции. Так и не дождались… Нас в Горелый на прошлой неделе разбираться по браку вызывали, — запоздало пояснил он, откуда все так подробно знает.

Тут поодаль раздался треск, и все повернули головы. Это парень в унтах, вывернув горбыль с соседней платформы, заштабелеванной тесом, с мерзлым хрустом обломал его. У другого на плече висел футляр, форма которого сразу подсказывала его содержимое.

Парни на рассвете сошли с поезда дальнего следования, которые теперь здесь останавливались, и ждали обеда, чтобы с попуткой добраться на большую стройку. Они уже побывали в зале ожидания у своих рюкзаков и сейчас возвращались к вагону.

— Ничейная это псина, — как о чем-то уже решенном сказал тот, что с футляром, и внимательно стал разглядывать собаку. — Хорошая шерсть, — продолжал он. — И окрас приличный…

— Я же говорю — добрые унты получатся, — подтвердил тот, что в унтах, перекладывая с руки на руку горбыль половчее. — Пожалуй, я справа зайду — удобнее будет… А ты целься в ухо… Только не промажь! — И он с горбылем наперевес стал сбоку подступать к площадке.

— …Вы что же, здесь его и разделывать будете? — первой опомнившись, с беспокойством спросила фельдшерица.

— Нет, с собой заберем, — осторожно расстегивая футляр и не спуская глаз с собаки, ответили ей. И было непонятно: в шутку это или всерьез?

Пес скалился на горбыль, хватал зубами мерзлое дерево, каждый раз ускользавшее от него, разъяренно бросался следом.

— Когда дам вцепиться, придержу чуть-чуть… Тут и бей, — командовал организатор отвлекающего маневра. — С руки тебе иль нет?

— А ну-ка погодь, — спокойно, со стариковской уверенностью приказал Федоров и шагнул вперед. — Оставьте кобелька в покое… Да убери дрын-то, убери! — распаляясь, что на него даже не обратили внимания, крикнул он.

С тихим щелканьем были приставлены стволы, легко проглотившие затем на изломе два патрона. Еще одно щелканье — и переломленные стволы выпрямились, изготовились к бою. Лишь после этого владелец ружья обернулся:

— Иди, дед. Не мешай. Не дай бог, смажу, а она бешеная.

— Ты не изгаляйся тут! — вконец вскипел Федоров. — Унты им подавай!.. А мы в обмотках сюда приехали…

— Будешь нервничать — кондрат схватит, не заметишь, как в белых тапочках окажешься, — снисходительно прервал парень. — Знаем мы все это, дед, знаем…

— Ребят, оставили бы собаку, действительно, — нерешительно подал голос осмотрщик. — Февраль уж наступил, холода-то прошли…

Ему не ответили. В этот момент «загонщик» сунул горбыль ближе к собаке, которая вцепилась в него, мотая головой, и как бы для надежности пыталась прижать еще и лапой.

— Ну?! Ну?! — кричал тот, но Федоров схватил за руку вскинувшего было ружье парня и не дал прицелиться.

— Да отвалишь ты наконец или нет?.. — С руганью парень развернулся и тычком отбросил от себя Федорова.

Старческой костистой грудью принял Федоров этот неожиданный удар. «Тяжелая рука», — успел подумать он и задохнулся, как будто ударили под дых. Но не от боли в ребрах, которые не смогла защитить стеганая фуфайка — чистая, незамазученная, как обычно, его привычная одежда, — десятка два которых он износил за долгую рабочую жизнь. Он стоял с открытым ртом от какой-то нутряной унизительной боли, необъяснимой пока, возмутительной и обидной до слез.

Вся жизнь прошла на этом разъезде. Он строил первую казарму и все постройки вокруг, копал колодец и рубил баню, рыл ямы под телеграфные столбы и склады ГСМ. Он с закрытыми глазами мог отсюда пройти по околотку десятки километров в одну сторону и другую и по первой просьбе остановиться и объяснить, где сейчас находится и что будет по правую руку, а что по левую. Это его дом. Он чувствовал себя здесь хозяином, ибо был причастен ко всему. И этот сложнейший и отлаженный механизм не мог обходиться без Федорова, как и Федоров без него. Так было и при керосиновых фонарях, ручных семафорах и стрелках, так есть и сейчас. «Железку» все еще пока трудно представить без костылей, а костыли немыслимы без шпал и рельсов.

С удивленной злобой смотрел Федоров на парней. Потом он выхватил у осмотрщика молоток и решительно двинулся на того, что с ружьем.

— Я вам отвалю, деляги проклятые! — с занесенным молотком наступал он. — Вы у меня вперед смотаетесь. Ишь, р-романтики в полушубках!

— Ой… В отделение? Милицию надо! — засеменила в поисках старшины Панкова фельдшерица.

А дежурная уже повисла на «загонщике», слабыми ручонками выкручивая горбыль.

— Ружье, ружье разряди, — сдерживая размахивавшего молотком Федорова, советовал парню осмотрщик. — Идите, ребята, подобру-поздорову, идите…

Парни, сплевывая и ругаясь, отошли в сторонку, засовещались. Из вокзальчика выскочила фельдшерица, крикнула неразборчиво насчет милиции и юркнула обратно. Опять послышалось знакомое щелканье, треск замерзшей «молнии» на чехле, снова ругань, плевки. И вот, поскрипывая полушубками, они отправились восвояси.

Позже Федоров сидел в дежурке у Александры — так звали девчонку, — которая говорила ему что-то успокаивающее своим не то вятским, не то костромским говорком. На плитке натужно начинал сопеть чайник. Пес лежал на полу, настороженно держа голову на прямой шее; он отогревался, а потому порой вздрагивал и, как бы стыдясь, сразу гасил эту дрожь, поднимая голову еще выше.

Федоров смотрел на собаку и думал о Савельиче, который и после смерти не расстался с Транссибом: лег в землю в двух шагах от насыпи. Придет время, и на месте Горелого расстроится какой-нибудь комбинат или рудник, и застучат над Савельичем молотки по костылям, а потом вагонные колеса на стыках рельсов. Яростно стучится грядущая жизнь… Ой как яростно… Поймут ли нас тогда, вернее, помянут ли?

Федоров поймал себя на мысли, что, думая о Савельиче, он невольно думает и о себе. А как же иначе?.. Иначе и нельзя.

— Спасибо тебе большое, Шура, — он поднялся.

— И чего? Чай закипает, — удивилась Александра. — Все жданки небось съели ожидаючи — и уходите?.. Все плитка несчастная… Чуть дышит. Электрики все обещают, обещают спираль поставить какую-то мудреную, так все без толку.

— Хлеба мне нужно успеть купить. Совсем забыл, а то бабка до завтра изворчится вся. — Он взял в руки цепь, и собака тут же вскочила на ноги. — Ну, пойдем… — Федоров запнулся и, помедлив, окрестил пса: — Кондуктор…

Домой Федоров шел медленнее обычного: он подстраивался под Кондуктора, у которого за путешествие ослабли лапы, и для надежности пес даже выпустил когти, звонко врезавшиеся в почерневший от гари наст. Бедняга, очевидно, все последние дни он провел на ногах.

УШЛА ЖЕНА ОТ БОЦМАНА

Разбудило Бориса Клавдиевича что-то необычное. Вначале он подумал, что кто-то из машинной команды — судно лежало в дрейфе, и дизели не работали, — увлекшись ловлей кальмаров, разорался на палубе. Но за открытым иллюминатором чувствовалась лишь вялая, с редкими всхлипами дремота сонного океана. Легкий ветерок, два часа тому назад пошевеливавший занавески, изменил, видимо, направление и зашел с другого борта. В каюте стало душно. Привычно постукивал давно забывший смазку вентилятор. С досадой Борис Клавдиевич взглянул на часы: до вахты можно было еще поспать, а он вот проснулся, и тут вдруг слабо донеслось беспорядочно-надрывное пиликанье гармошки.

Он поднялся и подошел к иллюминатору, осторожно просунул голову и прислушался. Играли на корме. Внизу, на палубе, моторист лениво дергал кальмаров. «Значит, кальмар еще есть, — отметил Борис Клавдиевич. — Авось кашалоты и не уйдут от своей кормежки. Побили их за день крепко». Он хотел окликнуть моториста и спросить: кто это там развеселился, но спохватился, что разбудит гарпунера, и решил сам спуститься.

Одна рука у моториста, словно шатун, механически ходила вверх-вниз, вверх-вниз… Это он потягивал леску и отпускал, снова потягивал и отпускал, а на конце лески, где-то там, в глубине, был фосфоресцирующий шарик, опоясанный обоймой острых крючков. Другой рукой он опирался на фальшборт, терпеливый взгляд рыбака был направлен в зеленовато-серую воду у борта; на этой ряби китобоец легонько покачивался. Порой рука-шатун как бы спотыкалась, и он быстро-быстро выбирал леску обеими руками, а на конце ее, топорщась хвостом и крутясь, как пропеллер, появлялся, брызгая окрест чернильной жидкостью и ежесекундно меняясь каким-то переливчатым цветом, красавец кальмар. Он теребил щупальцами леску и прыгал по палубе, молочно-розово-фиолетово сверкая, а его собратья по-прежнему мощными толчками выходили из глубины и то и дело мелькали вдоль борта, привлеченные светом прожектора.

— Боцман это, Клавдич, — хмуро ответил моторист и как-то озлобленно потащил попавшегося кальмара. — Жена от него ушла.

— Как?!

— «Маркони» в полночь депешу принес… Я как раз на вахту заступал, — все так же глядя за фальшборт, без особой охоты разговаривать, пояснил он и, будто спохватившись, вновь ожесточенно замахал рукой.

«Мальчишка!..» — обругал радиста про себя Борис Клавдиевич и двинулся вдоль надстройки.

Боцман сидел на кормовом шпиле спиной к судну. На коленях у него была гармошка, на которой, как на плахе, покоилась его склоненная голова. Иногда он поднимал ее, некоторое время вглядывался в ночной океан, словно выискивая что-то, и вот — нашел — начинал терзать гармонь. Играл он плохо, и, может, от этого становилось особенно жутко. Борис Клавдиевич дернул плечом, как от нервного тика, и шагнул в коридор.

Боцман жил в двухместной каюте с помощником гарпунера. Тот не спал.

— Ну что, Дмитрий?.. — спросил Борис Клавдиевич.

— А ничего… Взял гармонику и теперь со звездою говорит, — задумчиво съерничал Митя, лежавший на нижней койке в одежде, с заломленными за голову руками.

— Вы уж тут присматривайте за ним, — зачем-то сказал Борис Клавдиевич.

Сашка Броцман дремал в радиорубке на диване, карауля вполуха эфир. Сашка был из обрусевших немцев с Алтая, минувшей зимой закончил мореходку и делал первый самостоятельный рейс.

— Ты что натворил?! — с шумом открыв дверь, трескуче начал Борис Клавдиевич. — Ты мог посоветоваться, а?! Зайти к капитану или ко мне? Через час рассвет, охота — а полкоманды не спали! За ночь же ничего не изменится, а он бы выспался… Ведь она ушла! Ушла, и все: ничего ж не поделаешь… Или ты думаешь — она завтра пришлет, мол, извините, я погорячилась… — съязвил Борис Клавдиевич.

— Этого я не думаю, — поправил одеяло на диване аккуратный Сашка. — Предупреждение срочно передавали: циклон идет, ну и радиограмму заодно…

— Циклон? — сразу забеспокоился Борис Клавдиевич. — А почему до сих пор в дрейфе?

— Внеочередной капчас проводили… Решили ждать рассвета, вроде стороной пока идет, а тут работа, зачем бежать-то от нее, — Сашка убавил громкость приемника.

— Тем более надо было повременить с радиограммой…

— Это нечестно, — прервал Сашка и сел в кресло, давая понять, что он здесь хозяин и ему нужно работать.

«Какие они все гонористо-несмышленые, эти молодые специалисты», — уязвленно и в то же время с какой-то сладостной болью непонимания спускался Борис Клавдиевич к себе в каюту выпить кофе перед вахтой.

С рассветом, который наступал запоздало из-за появившейся мороси и редких пока еще полос тумана, океан заперекатывался уже крупной зыбью, а настойчиво тяжелеющий ветер задул нарастающе ровно, без порывов, сдергивая с волнистых верхушек пенные лохмотья. Наблюдатели надели плащи с капюшонами и поминутно протирали бинокли. С марсовой бочки на мачте не доносилось ни звука. Стало ясно, что кашалоты, конечно же, почуяли непогоду и давным-давно ушли. К капитанскому часу — в восемь утра — ветер завернул еще сильнее и переходил в штормовой. Посовещавшись, решили удирать. Долго спорили при выборе курса: ветер все еще менял направление.

Отдохнуть к себе в каюту Сашка Броцман зашел лишь после запоздалого завтрака и, приятно расслабившись, повернул к зеркалу одурело-бессонное лицо. Настроение у него испортилось пять часов назад, когда на вахту заступил старпом, с усердием принявшийся безостановочно гонять локатор. Видимость была еще средняя, кругом чистый океан, до соседних китобойцев по десять миль с одного борта и с другого, но этот перестраховщик так за все четыре часа его и не выключил ни разу — циклон идет! Бегал беспрестанно с верхнего мостика в рубку наблюдать соседей, все ему чудилось что-то по курсу.

Локатор был старый, отслуживший свое, из тех, что моряки со стажем называют привычно «радар». Особенно Сашка боялся за мотор на антенне. В тихую погоду было слышно, как он натужно скрежещет. И сердце обливалось кровью за обглоданные подшипники. Но Клавдича Сашка изучил уже достаточно и знал, что если выключит радар, то Клавдич тут же включит, и снова включит, и десять раз, и пятнадцать… Пусть уж в одном режиме лучше трудится старичок. Только бы хватило — тьфу-тьфу-тьфу — до конца рейса… И он всю старпомовскую вахту просидел в радиорубке, вслушиваясь в ровный шум работающей аппаратуры, словно своим присутствием предупреждая возможную поломку.

Неспешно умываясь и чуть кренясь из стороны в сторону от все усиливающейся качки, Сашка прикинул, что штормовать придется суток двое, боцман за два дня перебесится, и работа не пострадает. И с легким сердцем лег поспать до обеда, предварительно проверив, наглухо ли задраены иллюминаторы…

А Борис Клавдиевич уходить в каюту не спешил. После завтрака он вновь поднялся в штурманскую рубку и бодро продолжил разговор с капитаном о выбранном курсе. Борис Клавдиевич вспоминал похожие циклоны, соответствующие времена года, широты, места из своей обширной морской практики. Капитан Васильев, бывший значительно моложе старпома, вежливо слушал, кое-где поддакивал, но тем не менее давал понять старпому, что ему хочется побыть одному. Борис Клавдиевич это знал, он привык к тому, что в последние полдесятка лет у него с капитанами были однообразно похожие отношения: они все были моложе. Да и с другими членами команды тоже. Он заметил, что живет привычками, выработанными годами. Так, обсуждать распоряжения начальства он любил и в молодости. Он сидел на диване, прикидывая, как бы прободрствовать до обеда, а потом уж лечь спать, говорил, что нужно было пойти навстречу циклону, а не бежать от него, но тут Васильев подошел к переговорной трубе и крикнул третьего помощника с мостика.

Привычно обиженный, Борис Клавдиевич смотрел, как штурман скинул мокрый дождевик и присоединился к капитану, навалившемуся грудью на стол с картой. Тот стал коротко, вполголоса что-то пояснять третьему… «Понял… понял», — закивал головой штурман, затем набросил дождевик и застучал сапогами по трапу.

— А боцман всю ночь на гармошке играл, — сменил тему разговора Борис Клавдиевич.

— Да, да… Слышал, — озабоченно ответил Васильев и включил локатор на прогрев. — Шли бы вы отдыхать, Борис Клавдиевич, — добавил он.

К обеду столы застелили мокрыми скатертями, но все равно тарелки приходилось держать в руках. Лица у всех были в поту: внутри судна зависла недвижная липкая духота, как ртуть, заполнившая пустоту. В столовой и кают-компании было людно: наблюдателей с мостика уже давно сняли. Флотилия развернулась носом на все еще меняющийся ветер, готовясь штормовать. Снаружи беспорядочная круговерть смешивала черные тучи с пенно посверкивающими валами. Задраенные иллюминаторы осоловело тускнели, сочась пока тихими струйками. Как сквозь вату прослушивалось вялое музыкальное попискивание, заглушаемое взвыванием дизелей, когда большая волна, подняв корму, оголяла винт. Обедали молча.

Борис Клавдиевич никак не мог заснуть. И в каюте ничего не гремело, не перекатывалось, не звякало… Все было закреплено. Лишь привычно захлебывался вентилятор при сильных ударах волны, но тут же убыстренно спохватывался и вновь шелестел со стуком. Борис Клавдиевич приставил к переборке вторую подушку, прижался к ней теменем, как всегда это делал в сильную качку, а ноги по диагонали упер в бортовину кровати, руки сложил на сытом животе, но сон к нему не шел. В шторм Борис Клавдиевич делил людей на три категории: одни травят, других тянет в сон, а третьи любят покушать. Пообедал он сейчас с аппетитом, но в голову все равно лезли всякие мысли. Ему чудились звуки гармошки, казалось, боцман ходит по коридору. Вдруг зашипел динамик: это радист включил передачу «Тихий океан». Слышимость из-за циклона была плохой, и Борис Клавдиевич соскочил с кровати и щелкнул регулятором. Откровенно говоря, он и не любил эту передачу. Поздравления и пожелания, приветы там всякие ему было не от кого принимать. Заодно закрыв и дверь на ключ, он снова улегся. Слава богу, что так и не женился. От него уходить некому. В полудреме он стал припоминать женщин, с которыми встречался в молодости и с кем можно было бы связать судьбу. Но получалось так, что либо они были старше намного, как та банщица в училище, подкармливавшая и обстирывавшая его и от которой он удрал наутро после выпускного, либо уже с ребенком, как медсестра Вера, два года надеявшаяся на что-то. Были еще случайные женщины из ресторанов, но те сразу же обращали внимание на его скупую практичность и с легкостью расставались с ним. К чему-то вспомнил школьный случай, когда один десятиклассник из-за любви бросился под поезд. Кажется, он полюбил учительницу. Но это было так давно. Тогда и обучение было раздельным… Уже засыпая, он подумал о соседке по лестничной площадке: вернулся к ней муж или нет?

Полдничали при электрическом свете. Китобоец ритмично сотрясался, зарываясь носом в очередной вал. От духоты казалось, что судно движется в нескончаемо-рычащей темной утробе.

Васильев, полустоя-полусидя, наспех выпил кружку чая и вышел из кают-компании. Проходя мимо столовой, услышал музыку боцмана, теперь сопровождаемую еще и тяжкой песней. Наполовину поднялся по трапу, намереваясь идти в ходовую рубку, постоял подумал — и вернулся в столовую.

— Пойдем! — Он мягко высвободил гармонь из боцманских объятий и сунул ее буфетчику. Показал глазами: «Спрячь!»

Боцман сидел в капитанской каюте на диване и так же безучастно смотрел в одну точку, мурлыкая какую-то тягомотину себе под нос. Он даже не старался противиться качке, и его болтало, как ваньку-встаньку.

— Боцман Быков, чтобы я больше твоего нытья не слышал… Ты же мужик! — И, встряхнув его за плечи, выпроводил из каюты.

Потом Васильев вспомнил, что из-за неурочного капчаса не делал сегодня зарядку. Взял в шкафу гантели, расставил пошире ноги, но на одном месте невозможно было устоять. Тогда он сел на кровать и, сообразно болтанке, стал выполнять плечевые упражнения.

Жена у Васильева находилась на курорте в Алупке. У них не было детей, и последние годы она моталась по лечебницам и докторам. Размахивая гантелями, он как-то отстраненно подумал, что боцманское состояние он никогда не испытает. Наоборот, жена постоянно в страхе, что он уйдет к другой.

Ночью Сашка Броцман колдовал над гирокомпасом в навигационной шахте: от жары поднялась температура жидкости, и сработала сигнализация, когда в люк просунул свою пего-лохматую голову Гиляз.

— Сашка… — почему-то шепотом окликнул он. — Отправишь седни, а?.. — Выпученными от наклона глазами он смотрел сверху и протягивал писульку. Усы у него выжидающе шевелились.

— Попробуем.

Из команды Гиляз был, пожалуй, старше всех. Сашке нравилось, с какой непосредственностью он подавал радиограммы, передавая в каждой несколько приветов своим бесчисленным родственникам в Казани, делая трогательные ошибки в ласковых и нежных словах, обращенных к жене: «ПАЧЕМУ МОЛЧИШ ПИШИ СВОЕЙ ЖИЗНИ КАК УЧАЦА ДОЧЬКИ ЦЫЛУЮ = ГИЛЯЗ», — прочитал Сашка и положил бумажку в карман рубашки, где за день накопилось десятка полтора подобных листочков.

…Уперевшись ногой в основание передатчика, свободной рукой держась за край стола, Сашка сидел за ключом и тщетно, переходя с одной рабочей частоты на другую, выстукивал позывной центра: УКА… УКА… УКА… Тут тихо отодвинулась дверь, и заглянул сутки не спавший Васильев:

— Саша, — он виновато улыбнулся. — Радар скис…

Сашка Броцман смотрел на экран. Развертка локатора стояла на одном месте — слева по корме судна. Он снял высокое напряжение.

— Мотор на антенне полетел, — сказал он Васильеву. — Я предупреждал вас… Сейчас слазаю проверю. Если не заклинило — наше счастье. Вручную можно разворачивать и периодически, по секторам, просматривать…

— Броцман, здесь контейнеровозы японские ходят, танкера! — с жестяным оттенком заговорил Борис Клавдиевич. Он стоял у рычага сирены, давая гудки через равные промежутки времени.

— Погодите, старпом, — прервал его Васильев. — Сходите за боцманом, — обратился он к рулевому. — Пусть захватит монтажный пояс, а вы, Клавдич, возьмите руль.

Через минуту в рубку поднялся почерневший и осунувшийся боцман. Цепь монтажного пояса тихо позванивала.

— Быков, — обратился капитан. — Тут такое дело… Объясни все, Саша.

— Значит, Боря, так, — заговорил Сашка. — Попробуешь провернуть антенну у радара. Если крутится, то привяжи кончик и осторожно повращаешь вокруг оси. Только под рупор сам не лезь! Хоть и маленькое, но все же облучение… А если мертво стоит — то сразу назад. Понял?

Боцман уже надел дождевик и стал отдраивать дверь на крыло рубки.

— Пояс!.. Пояс не забывай пристегивать! — крикнул Васильев вслед.

Сашка подошел к локатору, выждал минуты три-четыре, которые понадобятся боцману, чтобы добраться и освоиться, и включил высокое.

Линия развертки уже натужно ползла по кругу, высвечивая мелкие крапинки вспененных валов. Милях в пяти справа крупно сверкнула большая точка.

— Это тринадцатый приблизился, — пояснил Сашке Васильев. — Клавдич, сообщите соседу, что у нас радар дохлый. Пусть корректируют.

В рубку ввалился мокрый боцман.

— Молодец, боцман, — поблагодарил Васильев. — Через полчаса сможешь проделать то же самое?

Быков угрюмо кивнул и спустился к себе.

— И говорить человеку не хочется. Видишь, Броцман, что с ним баба сделала? — нарушил молчание Борис Клавдиевич. Он почувствовал облегчение от того, что выход найден, что капитан взял бразды правления и остаток вахты пройдет без нервотрепки. — Ты жениться не думаешь?..

Сашка направился в радиорубку.

— Не задевайте вы молодежь, Борис Клавдиевич, — теперь нарушил молчание Васильев. — Вы подчеркнуто выхолощенно живете, Борис Клавдиевич. От и до. Пресноватенько-с, знаете?.. — от усталости прорвался он. — Лет до ста проживете. И даже проплаваете, — снова не сдержался он.

Борис Клавдиевич обиженно направился к рации и стал вызывать на связь тринадцатый.

К утреннему капчасу поутихло. Появилась видимость кабельтова в два-три, но по флангам флотилию трепало по-прежнему. Стало ясно, что китобоец в середине циклона и передний фронт они миновали. Все вздохнули облегченно: задний фронт — это уже начало конца.

В эти-то притихшие полчаса Сашка и зацепился за центр. Быстро, торопясь, отбулькал все радиограммы про любовь, продублировав на всякий случай Гилязову с его татарскими именами и отчествами. А перед тем как распрощаться, все-таки решил заодно дать и маме в Бийск… «Жив, здоров, чувствую себя отлично, не скучай, береги себя, я люблю тебя, мама».

ЛЕНИНГРАДСКИЙ КОВЕРКОТ

Дождь утихал. Волны хлюпали о бетонный мол, косо уходящий далеко в море; там, где мол обрывался, светил, вращаясь, прожектор. Луч прожектора гладил ночную воду, мокрый песок и мол, блестящий после дождя и похожий на огромную саблю.

Ивлев сидел под пляжным грибком на берегу гавани. Он промок, но дождь был теплый, вытеснивший вечернюю духоту, да и думал Ивлев совсем о другом — стоило ли обращать внимание на летний дождь.

Он смотрел на море возбужденно: через час уходил его поезд. Ивлев знал, что через несколько месяцев вернется сюда, но смотрел так, будто расставался с морем навсегда. Ему не верилось, что хлопоты позади, что он все-таки нашел себе замену, сдал судовую радиостанцию, получил отпускные, а для моряка сойти летом в отпуск — гиблое дело, завтра он проснется в Хабаровске, а послезавтра проедет станцию, где он родился и вырос и где до сих пор живут отец с матерью, а еще через день будет в Чите, потом в Иркутске… Так до самой Москвы.

Дождевые капли перестали шуршать по тенту грибка. Ощущение моря сделалось явственнее. Волны накатывались на берег, замирали на мгновение и нехотя уползали обратно, оставляя пену, которая с тихим жарким шепотом быстро впитывалась в песок. Пахло рыбой и водорослями.

Прислушиваясь к морю, Ивлев направился вдоль пляжа к набережной. Поднялся по лестнице у кинотеатра. Наверху еще раз оглянулся на гавань и пошел к вокзалу.

Спустя две ночи после того, как его городок скрылся из виду, он до позднего вечера простоял у окна вагона. Смотрел на тайгу, реки, озера, мимо которых проезжал поезд, на развалившиеся, заброшенные разъезды, ненужные теперь, ибо вся трасса была автоматизирована. Он вглядывался в окно, пытаясь увидеть что-то знакомое, давшее бы толчок его памяти.

Он силился вспомнить сентябрь 56-го года, когда ему было семь лет и он возвращался из Москвы, точнее, из Звенигорода от тети, у которой прожил все лето, а перед отъездом домой заболел, да так тяжело, что провел в постели целый месяц. В памяти возник плацкартный вагон, нижняя боковая полка, где он просыпался по утрам и смотрел в окно. Чем ближе к дому он тогда подъезжал, тем становилось холоднее, и он, худой и бледный после болезни, закутавшись в одеяло, садился, подтягивал колени к подбородку и смотрел на паровозный дым, оседающий на вскопанных картофельных делянках, седых от инея. И мучился от мысли: возьмут в школу или не возьмут? Ведь он опоздал!

У сестры отца — тети Ариши — гостил тогда еще один родственник, Павел Алексеевич. И хотя от Звенигорода до Лосиноостровской, где жил Павел Алексеевич, было всего часа два пути на электричке с пересадками, виделись они с тетей редко. Без провожатого он приезжать не мог: был почти слепой. Всю жизнь он проработал на паровозе. Кочегаром, помощником, машинистом… Пока внезапно не стало портиться зрение. Вынужденно ушел на пенсию. Зрение ухудшалось так быстро, что он никак не мог привыкнуть к этому и в то лето был беспомощен, как сильный кит, выбросившийся на берег.

В августовскую жару, распаренные и красные, крепко держась за руки, они возвращались из бани. Ивлев с Павлом Алексеевичем собирался в Лосинку, откуда его, подготовив и собрав в дальнюю дорогу, отправят домой.

— Дядь Паш! А дядь Паш?.. — канючил Ивлев и тянул за руку Павла Алексеевича к каждой тележке с мороженым.

— Нельзя, Вовчик. Нельзя после бани.

— Ну я хочу… Пить хочу!

— Сейчас дойдем до дому — тетя Ариша напоит квасом.

— Не хочу квасу!

— Подожди. Посмотри-ка, мы должны мимо табачного киоска проходить…

Он подвел Павла Алексеевича к киоску, и, когда Павел Алексеевич стал, щурясь, копаться в кошельке, Ивлев сказал:

— Давайте помогу.

Он вытащил из кошелька три рубля на папиросы, а вместе с трешкой прихватил рубль, зажав его в потном кулачке. Пока дядя Паша разговаривал с продавцом, пока на ощупь собирал сдачу с блюдечка, Ивлев стремглав кинулся к ближайшей мороженщице, купил фруктовое и, сдирая торопливо обертку, вприпрыжку заскакал обратно.

— Вовчик… Вовчик! — тревожно окликнул дядя Паша, неуверенно топчась у киоска.

— Здесь я, — сказал Ивлев и, обтерев руку о штаны, подал дяде Паше.

Так они и шли по городу, потом по оврагу, взявшись за руки, и Ивлев воровато, кусками, стараясь как можно тише, глотал мороженое. Дядя Паша рассказывал что-то о паровозах, а Ивлев, гримасничая от холода в набитом рту, был доволен, что тот ни о чем не спрашивает.

Вечером у него заболела голова, язык стал шершавым, в горле першило. К утру поднялась температура. В горле что-то разбухло. Он хотел это сглотнуть, но не получалось, он задыхался. Когда закричал, все проснулись и вызвали врача.

Несколько дней он бредил. Временами приходил в себя и почти всегда видел у постели дядю Пашу, чувствовал его руку, шепот:

— Ничего, Вовчик… Ничего…

Порою слышалось: «…Не беспокойтесь… Осложнение… Кризис… Ничего страшного… Компресс…» Перед глазами торжественно, медленно, приятно плыла вереница великанов. Было покойно, сладко… Но вдруг один из них приближался, угрожающе возрастал, заслоняя собой все, наваливался на Ивлева, расползался, как тесто — тяжелое, липкое… Ивлев начинал хрипеть, метаться, срывать компрессы…

Когда кризис миновал и Ивлев, проспав ночь без стонов и кошмаров, проснулся, то дядя дремал у постели. Ивлев позвал его. Дядя Паша дернулся на стуле и радостно закричал:

— Ариша!.. Ариночка!.. Неси горячего молока… Вовчик проснулся! На поправку пошел, — уже тише сказал он и, держа голову прямо, нащупал ладонью лоб Ивлева. — Вот и температура спала. Ничего… Отлежишься, сил наберешься. Будешь потом Москву вспоминать, а? — И он тихо засмеялся. — Меня тут запылила Ариночка — племянника не уберег! Да мы, Ивлевы, рязанские! Крепкие мужики. Дед Семен кобылу поднимал! А тут — ангина…

После переживаний у постели Ивлева дядя Паша совсем ослеп. И днем и ночью глаза у него смотрели одинаково равнодушно.

…Дверь Ивлеву открыл старый мужчина с тяжелыми сутулыми плечами и лицом, которого Ивлев, конечно, не помнил, но в котором было что-то свое, родственное — знакомый, как у отца, чуть припухший нос, бородавка в уголке губ, очень приметная в старости, открытые светлые мертвые, как у всех слепых, глаза — они были посторонними на лице, выражавшем участливое внимание, радость, готовность быть полезным и одновременно затаенную неприязнь, если человек, позвонивший в дверь, нежелателен в этом доме. «Все мы сутуловаты», — подумал Ивлев.

— Павел Алексеевич Ивлев? — официально спросил он, не зная, с чего начать.

— Да.

— Я Владимир Алексеевич Ивлев… С Дальнего Востока, — добавил он, поясняя.

Исподволь, как отраженное эхо далекого деревенского детства, лицо слепого озарило радостное умиление:

— Входите… Входите же!

Он уверенно и быстро двигался по квартире, даже чистил картошку, расспрашивал Ивлева, сам говорил, что жена с дочерью на юге, хозяйничает он один, следит за цветами, а с отцом Ивлева они держат связь постоянно, и в каждый свой приезд отец заходит к нему. Ивлев, отвечая, доставал из портфеля баночки, целлофановые пакетики с рыбой, кальмаром.

Сварилась картошка, и они сели за стол. Ивлев придвинул тарелочки к Павлу Алексеевичу и пояснил, что в какой лежит.

— Отец не обидится, что проехал мимо?

— Нет. Будет рад… Он меня давно посылал сюда.

— Дед тебя наконец увидит… — Он запнулся на полуслове. — Плох он совсем стал.

— Хотелось летом приехать. Никак не получалось, каждый год оттягивал.

— Отец твой каждое лето приезжает, молодец… За мной заедет — и на родину, в деревню. А дед слушает про тебя, потом головой поведет в сторону бабки и гордо скажет: «Во-о! Видала? Внучек в окияне сейчас. Вишь, куда Ивлевы забрались…» И палец так это поднимет — мол, соображай, бабка, и Алексей добавит: «На сушу бы ему надобно определяться. На сушу. На воде надежи нет никакой». Но это для порядка больше, чтобы свой стариковский авторитет подчеркнуть…

Ивлев смотрел, как Павел Алексеевич поднял палец, рассказывая про деда, и подумал, что слепые, наверное, по интонации представляют, что сейчас делает собеседник. Впрочем, они же с малых лет друг друга знают.

— Ну а ты сам как?.. Море бросать не собираешься?

— Пока нет, — ответил Ивлев. «Да и брошу ли?» — подумал он, а еще о том, что дед в империалистическую воевал на Рижском взморье. Полузатопленные, оплывающие окопы, туманы, слякоть, мокрый снег и ветер оставили в сознании деда отвращение к морю на всю его долгую жизнь. В окопах он получил письмо из деревни, название которой (родней не придумаешь) — Отрада, что жена его, Надежда, надорвавшись на хозяйских работах в поле и в страшных муках родив ему еще одного сына, умерла. Отцу Ивлева было три года, тете Арише — два; мальчика назвали Сергеем. И представил, как дед тяжело бежит по грязи в атаку, исказив от крика небритое, колючее, каким щекотал много лет спустя маленького Ивлева, лицо, с застывшим взглядом светло-свинцовых, как это проклятое море, глаз, а сам с каждым шагом про себя повторяет: «Только не насмерть… Только не насмерть…» Ему позарез нужен был отпуск…

— А рыбешка вкусная… — прервал молчание Павел Алексеевич.

Ивлев отметил, что и отец так говорит, особенно сейчас, постарев сильно. Рыбешка, речушка, коровенка, лошаденка…

— Интересно, каким ты стал? На отца похож, а? — спросил Павел Алексеевич. — Помню, в двадцать восьмом году разыскал он меня, — не дожидаясь ответа, продолжал он. — Я здесь кочегаром на паровозе уже два года работал. Ну а твой отец прямо из деревни сюда подался. В штанах из мешковины, но не в лаптях, правда! Не помню, что на ногах было, но не лапти. — Он засмеялся. — Утром говорю: пойдем вместе, я за тебя похлопочу. С работой тогда трудно было. А он говорит, что нет, он сам. Упрямый у тебя отец, тогда и вовсе гордый был. Короче, потому и в вагонники попал. А так бы я его на паровоз мог определить. Жить стали вместе в комнатенке, которую я снимал. Прошел месяц, получил он свои ученические, ну и я подбавил, и поехали мы в воскресенье на Сухаревку — костюм ему покупать. Черт-те что там творилось. Торговались мы, торговались, но не прогадали… Купили ношеный, но еще крепкий: отец два года в нем проходил. Вернулись в Лосинку, он сразу в костюм переоделся. Сели мы за стол и отметили первую пролетарскую получку, крещение, так сказать, еще одного Ивлева из крестьян в железнодорожники.

Павел Алексеевич раскраснелся. Воспоминания были очень приятны ему. Наверное, он давно ни с кем не разговаривал так, а про это, может, и вообще никому не рассказывал, может, он всю жизнь предполагал, что когда-нибудь Ивлев-младший явится к нему, чтобы выслушать то, что он сейчас говорит. И он сделал паузу, чтобы понять, так ли это на самом деле.

— Я слушаю, дядь Паш…

— Какое было время, Владимир. И ка-ак оно быстро летело! Пятилетку — в четыре года! Жизнь мчалась вперед с курьерской скоростью… Да, отец через год был слесарем-вагонником, еще через год — осмотрщиком вагонов. Приняли в комсомол. Принимали в клубе, который до сих пор сохранился. Он здесь рядом: с балкона ты должен увидеть. Тогда его только отстроили. Замечательный дворец для железнодорожников. Оркестр, праздничные речи, особо отличившимся — ценные подарки. Не премии, а ценные подарки. Понимаешь?! И вот твоему отцу — отрез на костюм. И квитанция на бесплатный пошив, то есть за счет депо, конечно. Вот как он работал! Ленинградский коверкот! Песочного цвета… Мечта! Не нэпманский, а уже наш, отечественный, ленинградский! Шить костюм заказал на Малой Бронной. Не знаю, кто посоветовал или сам решил, ведь на примерку добраться — уйму времени потеряешь. Но пошивочная высшего разряда. Сшили, что и говорить, классно!

Павел Алексеевич поднялся, чуть вытянув руку, дошел до журнального столика, нашарил пепельницу и папиросы, затем вернулся. На ощупь поставил пепельницу перед собой и закурил. А Ивлев, силясь представить этот первый, а потому просто великолепный для отца костюм, перебирал в памяти довоенные фотографии отца, но они однообразной картиной следовали у него перед глазами.

Начинало темнеть. Ивлев осмотрел стены, нашел выключатель и щелкнул им.

— Ах да! Прости, Владимир, уже вечер. Может, телевизор включить? Знаешь, что интересно, хоккея с шайбой никогда, можно сказать, не видел, а полюбил. Даже любимые игроки есть…

— А почему отец уехал из деревни?

— Трудно ответить. Вот почему ты решил стать моряком?! — Павел Алексеевич помолчал, то ли ожидая ответа, то ли собираясь с мыслями. — В двух словах не скажешь. Было куда и к кому ехать. Но он все равно уехал бы, даже если бы меня и не было здесь, — он взмахнул рукой, как бы в знак утверждения. — Ведь он вырос вместе со мной, я ему нянькой был. Мне лет десять было, когда его привели к нам. Твоему деду после ранения отпуск дали двухнедельный. Приехал. Жена уже год в земле лежит, дети сиротами. Тоскливо. Ну а родня времени даром не теряла: заранее подыскала ему невесту в другом уезде, вдову-солдатку. Почему так далеко? У Семена же трое детей. Хоть и время было такое, что все женихи или на войне, или погибли, но с тремя маленькими детьми, причем сразу же одной остаться, согласись, мало кто с таким пойдет под венец. И твою теперешнюю бабку обманули. Сказали, что двое, совсем маленькие. А раз маленькие — то ничего не помнят, привыкнут. Согласилась, приехала… А Алексея в наш дом привели. Мы с дедом братья. Так что я тебе прихожусь двоюродным дедом. — Он улыбнулся.

— А что же бабка?

— А что бабка… Узнала потом, но обвенчались ведь, крест целовала… Она набожная очень. Вот приедешь — она тебе под образами спать постелит. А Алексей так почти у нас и жил. После гражданской, когда дед вернулся, тогда только насильно привел его к себе в дом.

«Мне отец про это не рассказывал, — подумал Ивлев. — Да и спрашивал ли я когда-нибудь? Знал, что бабка родная умерла. Знал, что деревня, где отец родился, называлась Отрада. И то узнал, когда заполнял анкету для заграничной визы моряка. А район назывался как-то по-старому. Как же?.. Как же… Не то Ухтомский, не то Ухоловский… Где-то на юге Рязанщины».

— Все равно бы уехал из деревни, — продолжал Павел Алексеевич. — Такой характер у него. Он и на восток так попал. Хотел Комсомольск строить, а в депо не пустили, нужен здесь, сказали. Тогда он в тридцать третьем и ушел в армию. Формировались железнодорожные батальоны специально для Дальнего Востока, где в то время укладывали второй путь. И изыскания БАМа уже велись. Осенью их и отправили из Москвы. Что и говорить, трудно им пришлось в первую зиму. Ребята все с запада, от яблок, можно сказать, ехали; отец писал, что каждый день хвойный отвар не то пил, не то им рот полоскал, чтобы цинга не началась. И морозы… Эх, не пришлось в ваших краях побывать, жалею.

— Я буду возвращаться — вместе и поедем. Или полетим, что быстрее и лучше. Сюда ехал поездом. Все посмотрел, кое-что вспомнил. Я же вас обманул тогда, дядь Паш. Все-таки съел мороженое и заболел.

— А я знаю, знаю. Слышал, как ты его кушал, не хотелось лишать тебя удовольствия. Думаю, мальчик крепкий. Там у них такие морозы, авось горло выдюжит. Шел и, помню, чтобы ты не торопился, рассказывал о паровозах Сухова. Клял потом себя, но ничего.

С улицы доносились отголоски музыки — темпераментной и бойкой. Очевидно, с танцплощадки, подумал Ивлев, или из клуба, где отца принимали в комсомол и где он лет сорок назад учился танцевать какой-нибудь уанстеп.

— Расскажите еще об отце.

— Ну-у, Вовчик… Что же тебе рассказать. Ты его лучше меня должен знать. Обязан даже.

— Почему он не вернулся сюда?

Шутливое выражение сошло с лица Павла Алексеевича. Он нащупал папиросы. Лишь сделав долгую затяжку, сказал:

— Ты жалеешь, что не родился в Москве и живешь не здесь?

— Что вы?! — Ивлев смутился.

— Ему предлагали здесь работу, когда после войны он приезжал в отпуск. До войны, как ты знаешь, он техникум закончил и всю войну проработал старшим ревизором по безопасности движения в отделении дороги. Из названия видно, что это за должность. Безопасность движения… В военное время! — Павел Алексеевич поднял палец вверх. — Всю войну проработал. Эта должность только для таких людей, как твой отец. Для принципиальных большевиков, скажу по-старому. В сорок третьем получил орден. С вашего же участка снимали рельсы под Сталинград. А в это время твои старшие сестренки уже родились. Война, жили впроголодь, две девочки на руках, одна из них грудная. У жены нет молока… И работа… Люди работали день и ночь, чтобы победить. На совесть. — Павел Алексеевич вздохнул. — Оклад, знаешь, у отца какой был? Девятьсот рублей. А четушка молока на рынке или там у частников, кто мог держать козу или корову, стоила пятьдесят… Нет, не мог Алексей бросить край, который начинал осваивать, людей, с которыми пережил самое тяжелое для всех нас время. Прикипел сердцем к дороге, к морозам, к сопкам, к людям… Как накипь к старому паровозному котлу.

Внутреннее возбуждение светилось на лице Павла Алексеевича. Он говорил о работе, о привычном хорошем труде, с которым его так рано разлучила судьба. За свою слепую жизнь он мысленно провел вновь все свои поездки: от первой до последней. По ночам ему, наверное, снились паровозы; он слышал гудки встречных составов, приветливо сигналил в ответ, а потом оглядывался из кабины и смотрел, как в воздухе, над местом встречи, сливались и постепенно таяли над весенним зеленеющим лесом два разных по цвету паровозных дыма. Ему снились счастливые минуты после хорошо сделанной поездки, когда, спустив пар, он заводил паровоз в депо, ставил над смазочной ямой, а сам шел домой вместе с бригадой, чтобы, отдохнув, завтра прийти и весь паровоз осмотреть, простукать, промазать… Ему снилась работа, дневной свет, сиянье рельсов под солнцем и отблеск далеких ночных семафоров.

— А сосед мой умер, — сообщил Павел Алексеевич.

— Какой сосед?

— С которым ты уехал отсюда. Он работал проводником и ездил тогда на восток.

Ивлев помнил только железнодорожную тужурку в белом переднике, пахнущую чаем и московскими сухарями, и промолчал.

Ночью Ивлев проснулся. Его разбудил знакомый звук. Еще не поняв, что это, он подумал, что спит дома на сеновале: до того знаком был этот звук. Он уже затихал. Это был шум проходящего поезда.

За окном серело. Ивлев тихонечко поднялся и прошел к балкону. Цветы в деревянных ящиках, которыми был заставлен балкон, душно пахли. Далеко слева тускло светились под фонарями платформы станции. Виадук, зависший над ними, едва чернел в теплом тумане.

Ивлев прислушался. Павел Алексеевич ровно дышал во сне с легкой, от курения, хрипотцой. Когда он вчера подсел поближе к Ивлеву, тот понял, что Павел Алексеевич никак не может преодолеть стеснения и мучается, что не видит его, Ивлева. А потом он встал и прижал голову Ивлева к своей груди. Мягко водил пальцами по его лицу, ерошил волосы. Ивлев ощущал щекой пуговицы рубашки, слышал, как бьется сердце дяди Паши; на шею ему капнуло несколько старческих слез. О чем он плакал в этот вечер, может, первый раз в своей жизни? О том, что уже стар, или о том, что у него нет сына и в Ивлеве он хочет увидеть продолжение свое и, вероятно, нашел, а потому он плачет от радости, от счастья, что жизнь его и жизнь отца Ивлева повторяется в нем, Вовчике, как звали его в детстве, и Вовчик должен верно и крепко идти по жизни. И не обращать на его слезы внимания. Он плачет от радости и немножко от неосуществимости своего желания — посмотреть на Ивлева. Каким он стал?..

Они долго говорили о деде и чтобы завтра же Ивлев ехал к нему. Порывшись в черном пакете, он протянул Ивлеву старую, поломанную в одном месте фотографическую карточку на картоне, сказал, чтобы он хранил ее…

Ивлев шагнул в комнату, взял со стола карточку и вернулся на балкон. В сизом утреннем свете он вновь стал разглядывать ее. Его дед, который уже сорок лет не фотографировался, оставил в памяти Ивлева только колючие усы и кисловатый запах сушеных яблок. На фотографии он тоже был с усами. Одна рука перебинтована до кончиков пальцев, и было видно, с каким трудом на нее натянули рукав гимнастерки. Дед осторожно сидел на краешке хрупкого венского стула, бережно держа изрубленную руку на коленях. За плечами фон с облачным небом, а между ног, обутых в бесформенно растоптанные сапоги, сквозь фигурные ножки стула морские волны в барашках пены. В углу выдавлено: «1915 г. Д. Е. Анерик. Псков. Уг. Сергеевской и Губернаторской ул., д. Барона Медем».

«Он уже проснулся», — подумал о деде Ивлев. Старики просыпаются рано. Он вообразил, как дед в валенках с галошами вышел в сад. Кругом роса. Поют птицы, пахнет зреющими яблоками. Дед смотрит на рассветное небо, определяя, солнечный ли наступает день.

А завтра, когда Ивлев будет идти по садовой дорожке к дому, дед будет сидеть на скамейке у крылечка, греться на солнце и из-под руки смотреть на появившегося вдали Ивлева. Потом он встрепенется: в походке, в фигуре, в размахе рук идущего почувствует свое, знакомое, родное. Ему даже покажется на мгновение, будто он еще не старик, а это идет по дорожке его старший сын, приехавший погостить из Москвы, в своем чудном костюме, переливающемся на солнце цветом жгучего пляжного песка с одиноко растущими шелудивыми пальмами…

Он осторожно забрался в постель. Павел Алексеевич мерно посапывал: летом он поднимался с первыми скребками дворницкой метлы.

«Ну и каким же ты стал, Ивлев?» — спросил он себя.

•

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Леонид Симачев
Ленинградский коверкот

ДВОЕ

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА

И ДАЖЕ ЕСЛИ СРОЧНАЯ…

В ЛАДОНЯХ ДЕТСТВА

ПОЕЗДКА

НА ПРИЧАЛЕ

СОХРАНИ ОГОНЬ

УМЕР САВЕЛЬИЧ

УШЛА ЖЕНА ОТ БОЦМАНА

ЛЕНИНГРАДСКИЙ КОВЕРКОТ