Мона Авад

Зайка

Посвящается Джесс

Mona Awad

Bunny

Впервые опубликовано Viking, подразделением Penguin Random House LLC. Права на перевод предоставлены AJA Anna Jarota Agency и The Clegg Agency, Inc., США. Все права защищены.

Дизайн обложки Юлии Маноцковой

В оформлении обложки использовано фото Depositphotos

© 2019 by Mona Awad

© Мария Чайковская, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство Лайвбук», 2020

* * *

Издательства «лайвбук» и Penguin поддерживают закон об авторском праве. Авторское право стимулирует творческий процесс, поощряет разнообразие, способствует свободе высказывания и поддерживает культурную жизнь. Благодарим вас за покупку официального издания этой книги и соблюдение закона об авторском праве, который предусматривает отказ от воспроизведения, сканирования и распространения какой-либо его части в любом другом месте и форме без разрешения автора. Приобретая официальные издания, вы поддерживаете писателей и издательский бизнес.

Это художественное произведение. Имена, персонажи и места действия вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, бизнес-процессами, компаниями, событиями или локациями случайно.

Часть первая

1

Мы называем их зайками, потому что именно так они сами зовут друг дружку. Я не шучу. Зайками.

Например:

Приветик, Зайка!

И тебе привет, Заинька!

Чем занималась вчера, Зайка?

Да мы же вместе были, Зайка забыла?

Ой, и правда! Мы были вместе! Просто лучший вечер в моей жизни!

Зайка моя, я тебя люблю.

И я тебя, Зайка.

А потом они обнимаются так крепко, что кажется, будто сейчас одна из них лопнет. Честно говоря, всякий раз, когда я сижу за партой в классе или аудитории или прислоняюсь к стенке на кафедре и наблюдаю за тем, как четверо взрослых женщин – моих сокурсниц – сюсюкаются и душат друг друга в объятиях, втайне надеюсь, что именно это и случится. Они обнимаются, когда здороваются. Обнимаются, когда прощаются. А иногда начинают обниматься на ровном месте, просто потому что ты такая душенька, Зайка! И они тискают кремовые тельца друг друга с такой яростью и сплетаются в такой горячий клубок любви, что даже у меня дух перехватывает. Они прижимаются щечка к щечке, трутся курносыми носиками или висками. В такие минуты они напоминают мне обезьян, выбирающих друг у друга вошек. А еще миленьких демонических девочек из фильма ужасов. Четыре пары глаз жмурятся в почти что религиозном экстазе. Четыре пары напомаженных губок раздвигаются в приступе монструозной любви и издают визг, от которого у меня начинает дергаться глаз.

Люблю тебя, Зайка!

Сколько раз в прошлом семестре я втайне возносила молитвы, чтобы одна из них все-таки лопнула в этом удушающем объятии. Чтобы нежная плоть брызнула из рукавов, белых воротничков и воздушных юбочек, пышных, как завиток крема на капкейке. Чтобы одна из них случайно запуталась в прическе а-ля мать драконов, хитросплетениях косичек, которыми они все украшают свои аккуратные головки сердечком, и задохнулась. А не в косичках, так в приторных травяных духах, которыми они все душатся.

Но ничего из этого так и не произошло. Ни разу.

Они всегда выбирались из объятий целыми и невредимыми, сколько бы лучей ненависти я ни посылала в их сторону своими выпученными, как у злодея из мультика, глазами. Улыбались. Брались за ручки и раскачивали ими из стороны в сторону. В такие минуты их персиковая кожа так упоительно сияла от удовольствия, словно они только что умылись ключевой водой.

Люблю тебя, Зайка!

И презрение сокурсников им как с гуся вода. Мое, например. Саманты Хизер Маккей. Она-то не Зайка. И никогда не станет.

Я наливаю нам с Авой еще по стаканчику бесплатного шампанского в дальнем углу шатра и прислоняюсь плечом к белой дорической колонне, окутанной облаком дышащего тюля. Сейчас сентябрь. Национальный университет Уоррена. На факультете повествовательных искусств в самом разгаре традиционный Demitasse[1] в честь начала учебного года. Потому что наш университет слишком элитарный, чтобы называть тусовку тусовкой. Смотрите, какие у нас изысканные вазы с тигровыми лилиями. А как красиво смотрятся рождественские гирлянды на облаках из воздушного тюля, плавающего повсюду, точно вы вдруг оказались в толпе призраков! А еще взгляните, какие у нас оловянные подносы, нагруженные семгой на шпажках и кростини с утиной печенью, украшенные крошечными засахаренными орхидеями. Взгляните на этих важных белых мужчин в черных смокингах, самодовольно обсуждающих гранты, выбитые на перевод французской поэзии, которую все равно никто не будет читать. Только посмотрите, как все эти заумные умы набились в этот пышный шатер, точно перья в подушку, – прекрасно постигшие все на свете искусства, кроме искусства общения. Улыбаются, забывая о том, что этот город – филиал ада на Земле. Или, как мы с Авой называем его, Логово Ктулху. Ктулху – это гигантский кальмароподобный монстр, порождение автора классических ужасов, который сошел с ума и умер здесь. И, знаете что, это не удивительно. Гуляя по улицам городка, лежащего за стенами Уоррена, чувствуешь, что с этим местом что-то неладно. Что-то не так с домами, деревьями, уличными фонарями. Стоит заговорить об этом в компании, и люди изумленно поднимают брови, не понимая, о чем речь. Все, но только не Ава. Ава в такие моменты говорит: «Да, боже, вот именно! И город, и дома, и деревья, и фонари – тут, блин, все нездоровое какое-то!»

И вот я стою, слегка покачиваюсь, переполненная теплым шампанским, ливером и еще невесть каким теплым бухлом, которое то и дело подливает в мой пластиковый стаканчик из фляги Ава.

– Еще раз – что это, говоришь, такое? – спрашиваю я.

– Да ты просто пей.

Я наблюдаю поверх ее солнцезащитных очков за тем, как женщины, которых я, увы, вынуждена называть своими коллегами, встречаются после летних каникул, которые провели в разлуке в разных далеких краях: на каких-нибудь тропических островах, на юге Франции или в Хэмптонсе. Как их маленькие тела пылко бросаются навстречу друг другу в непонятном для меня восторге. Как их ногти, выкрашенные ядовито-ярким лаком, вонзаются в пухленькие ручки с яростным, но, не устану это повторять, насквозь фальшивым обожанием. Как их блестящие губки размыкаются, чтобы произнести эту их дурацкую кличку.

– Господи, они это серьезно? – кривится Ава.

Она впервые наблюдает всю эту вакханалию слащавости вблизи. Я рассказывала ей про них еще в том году, но она мне не поверила: «Не могут взрослые женщины так себя вести. Ты все выдумала, Хмурая». За лето я и сама чуть было в это не поверила. В каком-то смысле сейчас было даже приятно их увидеть и убедиться, что я все-таки не сошла с ума.

– Ага, – говорю я. – Даже слишком.

Я вижу, как она рассматривает их сквозь сетчатую вуаль своим фирменным взглядом Дэвида Боуи – со смесью ужаса и тоски, сжав губы в невыразительную красную линию.

– Теперь-то мы можем уйти?

– Я пока не могу, – говорю я, не отрывая взгляда от заек.

Они, наконец, отлепились друг от дружки. На слащавых платьицах ни складочки, прически – по-прежнему волосок к волоску. Лица лоснятся, подпитанные незримым сиянием медицинской страховки. Они сбились в кучку и дружно умиляются неугомонному ши-тцу одной из преподавательниц.

– И почему же?

– Я уже говорила, мне нужно посветить лицом.

Ава смотрит на меня и пьяно сползает по колонне. Я до сих пор ни с кем не поздоровалась. Ни с поэтами, исчадиями собственного булькающего ада. Ни со свежеиспеченными фантастами, неловко хихикающими над креветками. Даже с Бенджамином, дружелюбным администратором, за которого я обычно держусь на таких мероприятиях, помогая ему размазывать свежий паштет по тостам. Даже с Фоско, преподавательницей, которая вела у нас творческую мастерскую весной. Ни со всеми остальными представителями нашего многоуважаемого факультета. А как твое лето, Сара? Как продвигается диссертация, Саша? И все – с вежливым равнодушием. Они вечно забывают, как меня зовут. Что бы я ни сказала – честно призналась, что диссертация застряла, или откровенно наврала с полыхающими ушами, что все прекрасно, – реакция всегда одна и та же: неизменный понимающий кивок и немного печальная улыбка, вслед за которой мне скормят банальные до боли зубовной слова о том, что Процесс изворотлив и неуловим, а Работа – неверная подруга. Просто поверь мне, Саша. Прояви немного терпения, Сара. Иногда полезно и отступить, Серена. Иногда, Стефани, нужно хватать быка за рога. А за этим обычно следует пространный рассказ об аналогичном кризисе, который переживали они сами, пребывая в ныне уже, увы, закрытой рабочей резиденции где-то в Греции, Бретани, или Эстонии. Слушая, я буду понимающе кивать и все глубже и глубже вонзать ногти в собственную руку.

И уж точно я не стала здороваться со Львом. Хоть он и здесь, разумеется, – где же ему быть. Точно где-то здесь. Я вроде бы видела его краем глаза – он возмужал за лето, обзавелся парочкой новых татуировок. Он наливал себе бокал красного вина у бара. Голову он не поднимал, хоть я и заметила, что он почувствовал мой взгляд. А потом он заметил, что я заметила, но все равно никак не отреагировал и невозмутимо продолжал заниматься вином. После я его уже не видела, скорее ощущала его присутствие затылком. Когда мы только пришли, Ава сказала, что Лев, должно быть, где-то неподалеку, потому что – ну ты только взгляни, – как небо вдруг посмурнело безо всякой причины.

Все мое искусство общения в этот вечер свелось к полуулыбке в адрес того, кого зайки называют Шизанутым Ионой, моего собрата из поэтической группы, который прямо сейчас стоит в одиночестве у чаши с пуншем и блаженно улыбается, пребывая в своем блаженном мире антидепрессантов.

Ава вздыхает и прикуривает от одной из спиртовых свечек, которыми усыпан наш стол. Оглядывается на заек – те в этот момент разговаривают о чем-то и поглаживают друг друга по рукам.

– Я так скучала по тебе, Зайка, – воркуют они тоненькими приторными голосками, хотя, блин, стоят в метре друг от друга, и я прямо ощущаю у себя на языке этот металлический привкус ненависти, которая переполняет их сердца.

– А я скучала по тебе, Зайка. Без тебя это лето было просто невыносимым. Я и слова написать не могла, так мне было грустно. Давайте больше не будем расставаться, хорошо?

Ава, услышав все это, запрокидывает свою пушистую голову и откровенно хохочет, даже не пытаясь прикрыть лицо ладонью. Какой восхитительный, хриплый смех. Разливается в вечернем мареве, точно музыка, которой здесь, конечно же, нет.

– Тихо! – пытаюсь урезонить ее я, но уже поздно.

Смех привлекает внимание одной из заек, которую я называю Герцогиней, и она поворачивает в нашу сторону свою головку в короне ведьмовских платиновых локонов. Сначала она смеряет взглядом Аву. Затем меня. Затем снова Аву. Должно быть, удивлена, что я в кои-то веки стою не одна и что у меня тоже могут быть подруги. Ава встречает ее взгляд смело и открыто, прямо как я в своих мечтах, когда воображаю себя храброй и крутой. У Авы взгляд грозный, европейский. Не отводя глаз, она продолжает курить и потягивать шампанское. Как-то раз она рассказала мне о том, как играла в гляделки с цыганкой в парижском метро. Та женщина откровенно глазела на нее, и Ава решила поглазеть в ответ. Они неслись сквозь Город Огней и целились друг в друга взглядами, точно из ружей. Просто смотрели друг на дружку с разных концов громыхающего вагона. А потом, не отводя от цыганки глаз, Ава медленно и многозначительно сняла сережки. Зачем она это сделала? Она решила, что сейчас они схватятся не на жизнь, а на смерть. Но, когда поезд прибыл на остановку, цыганка просто встала и направилась к выходу, да еще и двери вежливо придержала, пропуская Аву вперед.

Ну, и какой урок мы можем из этого извлечь, а, Хмурая?

Не делать скоропалительных выводов?

Никогда не отводить взгляд первым.

Поворот головы Герцогини тянет за собой головы остальных заек. Сначала оглядывается Кексик. Затем – Жуткая Кукла стреляет в нас взглядом тигриных глаз. А после и Виньетка поворачивает в нашу сторону свое скуластое викторианское личико с изумленно приоткрытыми пошлыми губами. Все они разглядывают нас с Авой с головы до пят, впиваясь взглядами с той же жадностью, с которой их маленькие ротики потягивают причудливые коктейли. Носы подрагивают, восемь глаз смотрят на нас, не мигая. Смотрят и смотрят. А потом резко обращаются к Герцогине и склоняются друг к другу, а их густо намазанные блеском губки начинают шептать.

Ава стискивает мою руку, крепко.

Герцогиня оборачивается к нам, приподняв бровь, и поднимает руку. В ней, что, невидимый пистолет? Да вроде бы нет. Ее ладонь пустая. А затем она неторопливо машет. Мне. На ее лице даже некое подобие улыбки. А губы произносят:«Приветик».

Моя рука внезапно оживает и поднимается прежде, чем я успеваю опомниться. Я машу им в ответ и говорю «Привет» одними губами.

А потом все остальные зайки, как по команде, поднимают руки и начинают махать мне в ответ.

И вот уже мы все машем друг другу под воздушными облаками тюля.

Все, кроме Авы. Она молча затягивается и разглядывает заек так, словно перед ней – четырехглавая гидра. Когда же я наконец опускаю руку и поворачиваюсь к ней, вижу, что Ава смотрит на меня так, словно я ей чужая. Или и того хуже.

2

На следующий день я нахожу в своем факультетском почтовом ящике приглашение, аккуратно сложенное в оригами в виде белого лебедя. Должно быть, кто-то из них просунул его между журналами с экспериментальной поэзией и листовками с рекламой факультетских чтений, премьеры румынской документалки и пьесы одной актрисы под названием «Город есть Тело, Тело есть Город». Я пришла сегодня рано, еще до начала занятий, проверить, пришла ли стипендия. Пока нет. Я бросаю остальную почту в мусорку, а затем разглядываю лебедя. Кто-то из них разрисовал его рудиментарную голову пурпурными чернилами. Две влажные точки глаз по бокам от очень острого клюва. Они подкрасили его помадой и нарисовали ямочки на щеках – чтобы казалось, будто он улыбается. На крыле надпись – «Открой меня!☺».

Саманта Хизер Маккей,

Мы сердечно приглашаем ВАС на…

НЕПРИСТОЙНЫЕ ПОСИДЕЛКИ

Когда: «Синий час»[2]☺

Где: Вы знаете, где☺

Принести: Себя, пожалуйста☺

Я смотрю на свое имя, написанное витиеватым почерком блестящими чернилами, усыпанное завитушками и крошечными сердечками. Чья рука его выводила, должно быть, Кексика или Жуткой Куклы? В коридоре, как всегда, холод собачий, но меня внезапно прошибает пот. Это, скорее всего, ошибка. Это ошибка. Черта с два они когда-нибудь пригласили бы меня на свои Непристойные посиделки. Это же их зайкино гнездо, событие их узкого круга, вроде Ми-Ми-Вторников, просмотра «Холостячек» под винишко или лепки лесных зверюшек из жженого сахара. Весь год зайки без конца обсуждали эти свои Посиделки под дверями аудитории, пока мы ждали начала Мастерской.

О Боже, КАК мы вчера классно посидели на Посиделках!

И я ЯВНО махнула лишнего!

О, а на следующих Посиделках мы могли бы…

А остальное дошептывалось на ушко, прикрытое ладошкой.

Еще раз разглядываю свое приглашение. Быть не может, чтобы оно было мне. Но ведь на нем мое имя, и все такое. Саманта Хизер Маккей, окруженное пухлыми сердечками. При виде моего имени, украшенного всеми этими завитушками, внутри все почему-то стыдливо и неловко сжимается. Я вспоминаю, как вчера они махали мне. Сначала Герцогиня, а потом и все ее зайки. И как я сама махала им в ответ и не могла остановиться.

В этом семестре мы опять будем ходить в Мастерскую впятером. А начинается она уже завтра. Мысль об этом снедала меня все лето. Мне придется сидеть с ними в комнате целых два часа и двадцать минут. И этого никак не избежать. Каждую неделю. Тринадцать недель. Я боялась, что все будет в точности как в прошлом году. Я с одной стороны квадрата из столов, они все – с другой, сбившись в кучку, слившись в единое тело с четырьмя головами и четырьмя парами прищуренных глаз. Герцогиня читает вслух свои тексты, нацарапанные бриллиантовым стилусом на стеклянных планшетах, а зайки – прикрыв глазки – слушают ее, будто это оперная ария. Пожимают друг другу ручки, восхваляя услышанное. Ох, неужели это все, я бы послушала еще тысяч пять страниц! Можно я просто скажу, что растворилась в твоем тексте и теперь хочу поселиться в нем навечно? Рассеяно трогают и гладят друг дружку, обсуждая наше еженедельное творчество. Внезапно взрываются смехом от какой-то шутки, понятной только им. Я никогда не смеялась над этими шутками, потому что не понимала соль, а они мне все равно не рассказывали, ведь им было некогда, они заливались смехом. Прости, Саманта, ты просто не в курсе. Да, вынуждена признать, я не в курсе. И так могло продолжаться несколько минут. Они хохотали со слезами на глазах, хватали друг друга за руки и плечи, пока я сидела на другом конце стола и глядела в никуда. А Фоско тем временем молча наблюдала за всеми нами. Я начала приходить на занятия все позже и позже. И в конце концов совсем перестала приходить. Представляю, как Фоско спрашивала их: «А где же Саманта?» А они все такие – «Понятия не имеем». И пожимали плечиками в кашемире с беспомощными улыбками на лицах.

Может, в этом году они решили принять меня в свою компанию? Может, это приглашение – такой жест доброй воли? Или просто шутка? Да нет, это точно шутка. Так и вижу, как маленькие аккуратные пальчики складывают этого лебедя на столешнице роскошного дубового стола, стоящего перед окном, откуда открывается вид на пышную аллею. Как сосредоточенно закусывается пухлая блестящая губка остренькими белыми зубами.

– Вот сучки, – тихо бормочу я в молчаливую пустоту коридора.

– Привет, Сэм.

Я подпрыгиваю от неожиданности. Это Иона. Стоит позади и роется в своем почтовом ящике с улыбкой, как у Джима Керри в «Вечном сиянии чистого разума».

– Иона, ты напугал меня до черта.

– Прости, Сэм, – кажется, ему и правда становится совестно. – С кем ты разговаривала?

– Да ни с кем. Сама с собой. Иногда со мной такое бывает.

– И со мной тоже, – ухмыляется он. – Постоянно.

У него стрижка «под горшок», словно ему на голову надели суповую тарелку и обстригли. На нем расстегнутая парка, которую он никогда не снимает. А под ней – футболка с рисунком в виде котенка, играющего на синтезаторе в открытом космосе. Иона когда-то был наркоманом, а теперь вроде бы на реабилитации. Но все съеденные «колеса» оставили свой след, и голос у него стал тягучий, как слизь. А еще он самый лучший поэт в университете, самый дружелюбный и щедрый на сигареты пареньсреди всех, кого я знаю. Не совсем понимаю, за что его так недолюбливают собратья по цеху, за исключением, разве что, парочки ребят, еще неопределившихся с жанром. Может, все дело в том, что писатели и поэты не дружат ни в академическом, ни в социальном смысле. Помню, однажды, сидя в Мастерской, я увидела в окно, как Иона тащится за своей группой, безмятежно улыбаясь в пространство, пока они дружно перемывают ему кости. Знакомая до боли ситуация. Вот только Ионе, в отличие от меня, на все это наплевать. Он неуязвим, потому что почти всегда пребывает в своем поэтическом мире, а там ему ни холодно ни жарко.

– Какими судьбами в такую рань, Сэм?

– Да просто проверяла стипендию.

– О, слушай, мне тоже надо бы проверить, – радуется он. – Ох, мне степуха сейчас будет так кстати! Я тут накупил целую кучу книжек и пластинок, если сейчас стипендию не сниму, весь месяц буду есть лапшу из пакетика. У тебя такое бывало?

– Еще бы.

Ни разу не было. Потому что я себе такого расточительства позволить не могу. И весь этот разговор меня уже немного напрягает.

– Хм, как думаешь, стоит сходить? – он помахивает листовкой с пьесой.

– Нет! – вскидываюсь я, о чем тут же жалею и добавляю: – Я… ну… терпеть не могу постановки, Иона.

– М-м. Я вообще-то тоже. По большей части. Кстати, я видел тебя на вечеринке вчера. Даже вторую сигарету закурил, думал, ты придешь в курилку.

– Ага. Я просто рано ушла.

– М-м… – он рассеянно, понимающе кивает.

Наша с Ионой дружба завязалась на том, что мы стреляли друг у друга сигареты на улице и в курилках всевозможных мероприятий, которые я всячески стараюсь избегать. Обычно я первым делом нахожу дверь, через которую можно выскользнуть, и всегда натыкаюсь в холодных сумерках на Иону, курящего неподалеку от урны. «Привет, Саманта!» Так я узнала, что он – единственный со всего факультета, кроме меня, кто поступил напрямую, а не после колледжа при университете. Что он просто ради забавы подался на факультет, про который нам вечно твердят, что он самый трудный, самый избирательный в стране и вообще черта-с-два-ты-туда попадешь. И прошел же, хотя и сам думал, мол Черта-С-Два-Все-Равно-Не-Попаду.

Скажи, здесь круто, обратился он ко мне в курилке на одной из первых вечеринок.

Ага, буркнула я, не сводя глаз с заек, которые уже успели сплестись в свой тесный змеиный клубок, блаженно жмуря глазки в объятиях друг друга, – ради бога, они ведь только познакомились, да как так-то!

Я как будто во сне, продолжал Иона, и все думаю, когда же я проснусь? Может попросить кого-нибудь меня стукнуть?

Ты хотел сказать «ущипнуть»?

Щипок от такого не разбудит. А если и разбудит, то проснусь я в Фэрбанксе на Аляске, в отцовском подвале. А где ты проснешься, если тебя стукнуть?

Я проснулась бы за кассой в магазинчике где-то в Межгорном регионе глубоко на Западе, тупо пялясь в кирпичную стену. И по вечерам писала бы, пытаясь удрать оттуда в вымышленный мир.

В Мордоре, твердо сказала я Ионе.

Тогда лучше не будем бить друг дружку, усмехнулся он.

– Как пишется? Лето прошло с пользой? – улыбается он, передразнивая руководителя Мастерской смешанного жанра, Хальстрома, который вел ее весной и без конца капал нам на мозги, что лето – это прекрасная возможность для творчества, которую нельзя упустить. Потому что нам всем нужно будет к апрелю предоставить завершенную рукопись, а этот финальный год пролетит как один миг. И глазом моргнуть не успеем, как все это – он эффектным щелчком ухоженных пальцев обвел искусственные колонны, холодный камин и стены, как в пещере, – все исчезнет. На этих его словах все зайки дружно передернули плечами и мысленно обнялись. А поэты мысленно приготовились к неминуемой творческой бедности.

– Я вот свое лето удачно прошляпил, – вздыхает Иона. – В смысле я написал аж два сборника, но они такие стремные получились, что я теперь сижу и пытаюсь довести до ума хотя бы один. А ты, наверное, все лето строчила как сумасшедшая.

Я вспоминаю свое лето и вижу запылившиеся объявления на задней стороне музыкального киоска в университетском городке и пьяные танцы до упаду на крыше у Авы дома. Правда, иногда я все же поглядывала на пустую белую страницу с безвольно повисшим карандашом в руке. Иногда рисовала на этой странице глаза. Выводила задумчивое: «Что я здесь делаю? Что я здесь делаю?» – снова и снова. По большей части просто тупо пялилась в стену. Пустая и белая, она загадочным образом превращалась в моих глазах в пустую белую страницу блокнота, и наоборот. И так все лето.

– Ну, не знаю насчет сумасшедшей…

– Я все еще помню тот рассказ, что ты принесла в Мастерскую в прошлом году. Ну, помнишь, тот, который еще всем не понравился?

– Да, Иона, я помню.

Помню лица, искаженные ужасом. Озадаченно склоненные головы.

– Я его частенько вспоминаю. В смысле его вообще трудно забыть. У тебя вышло так…

– Зло? – прихожу ему на помощь я. – Умышленно извращенно? Мрачно и агрессивно? Я знаю. Мне кажется, примерно на таком мнении все тогда сошлись.

– Нет! В смысле да, получилось зло и мрачно, и извращенно. Если честно, твой рассказ напугал меня до усрачки, да так, что я пару недель не мог выкинуть его из головы. Но этим он мне и понравился. То, какой этот текст был злой, мрачный и извращенный, – он сияет улыбкой. – Типа, кто бы мог подумать, что обычный аквариум может оказаться таким жутким местом?

– Ага.

– Но, если вдуматься, ведь так все на деле и есть.

– Спасибо, Иона. Мне тоже зашло то твое стихотворение, которое всем не понравилось.

– Правда? А я уже хотел его порвать и выбросить…

– Не нужно. Этого они и добиваются.

Вышло чуть более запальчиво и горько, чем я хотела.

– Чего? – озадаченно переспрашивает Иона.

– Да неважно. Я лучше пойду. А то опоздаю на занятия.

Никуда я не опаздываю, потому что в это время нет никаких занятий. Но перед моим внутренним взором маячит Ава, ожидающая меня на скамейке и провожающая проходящих мимо студентов своим убийственным взглядом.

Хмурая, блин, шевели булками.

– М-м, ну ладно. Слушай, Сэм, а можно мне как-нибудь еще что-то твое почитать? Я, типа, ну, тащусь от твоих рассказов. Реально тащусь. У меня после того раза прямо ломка по твоим текстам, понимаешь?

– Эм-м… Да, наверное. Конечно, без проблем.

– Круто. Так может, как-нибудь встретимся, и…

В конце коридора у Ионы за спиной раздается звоночек приехавшего на этаж лифта, и у меня внутри все сжимается. Потому что я знаю, кто приехал, еще до того, как откроются двери. До того, как в коридор шагнет его высокая лощеная фигура, до того, как я услышу знакомое насвистывание. До того, как увижу его гриву – само воплощение Хаоса, тщательно культивируемого и уложенного глиной. Его руки, покрытые татуировками – воронами, которые словно следят за каждым твоим шагом. Лев. Идет прямо к нам в футболке с психоделическим и непонятным логотипом какой-то рок-группы. Одной из тех, которые мы обсуждали, когда общались. Он идет, овеянный ароматом зеленого чая, который обычно заваривает в своем кабинете и церемониально разливает по голым глиняным чашечкам без ручек. «Как пишется, Саманта?» наверняка спросит он меня своим глубоким голосом с шотландским акцентом.

Я вижу, как его львиное лицо слегка вытягивается при виде студентов в коридоре. Нужно проявить участие и дружелюбие. Спросить их, как прошло лето. Как им пишется. Все ли в порядке, получили ли они стипендию? И потом, я же тоже студентка, а значит, спросить нужно и меня. Это все усложняет. Однако он улыбается. Ну конечно же, улыбается. Это ведь его работа.

– Доброе утро, Иона. Саманта, – его голос едва слышно проваливается, когда он произносит мое имя, но он явно старается, чтобы прозвучало ровно и спокойно.

И отпускает нам крошечный кивок гривастой головой.

Я наблюдаю за тем, как он роется в своем почтовом ящике, битком набитом книгами и письмами. Тихо напевает себе под нос. Неспешно просматривает почту.

– Саманта, с тобой все в порядке? – спрашивает Иона.

Мне бы просто подойти к нему, как я воображала, наверное, тысячу раз, хлопнуть его по плечу и спросить: «Слушай, мы можем поговорить?» Возможно, его удивит мой вопрос. Быть может, даже застигнет врасплох. «Поговорить?» спросит он, бегая взглядом в поисках спасения. Словно я предлагаю нечто опасное, пугающее, даже незаконное. «Боюсь, я сейчас занят, Саманта. Но, может, заглянешь ко мне в рабочее время?» Ну или он может прикинуться дурачком. Обратит ко мне прохладно-безразличное, непроницаемое лицо и ответит: «Да, конечно, Саманта. В чем дело?» И еще посмотрит выжидающе, мол, пожалуйста, прошу. Говори.

– Саманта?

Ну и что потом? Мне придется перейти прямо к делу и сказать: «Я не совсем понимаю, что между нами произошло, но я так больше не могу, все становится слишком странным, давай уже с этим разберемся?» Больше всего я боюсь, что в этот момент он посмотрит на меня как на ненормальную. Странным? Произошло? Между нами? «Прости, Саманта, но я не понимаю, о чем ты». При этом он не встревожится ни на йоту.

Но сейчас, когда я вижу его прямо перед собой и смотрю, как он проверяет почту, напевая себе под нос и задумчиво улыбаясь, цепенею и даже пошевелиться не могу – не знаю почему, но понимаю, что теперь мне действительно лучше уйти.

– Саманта, подожди, – окликает меня Иона.

– Я правда опаздываю, мне пора на занятия.

Лев поднимает взгляд от своей почты. Уж ему-то хорошо известно, что мне некуда опаздывать. Что в это время нет никаких занятий. И что я бегу от него, поджав хвост, как перепуганная… еще раз, на кого там охотятся львы?

– М-м, ну ладно. Удачи на занятиях, Саманта, – Иона машет мне вслед.

Машет и машет, невольно напоминая о том, как вчера это делала я.

3

П еред встречей с Авой я заталкиваю приглашение поглубже в карман. Она сказала, что будет ждать меня возле здания факультета повествовательных искусств, смотреть на часы и посылать в мой адрес лучи нетерпения. Потому что в это здание я входить не буду, Хмурочка, не обессудь. И ты знаешь почему. Я в ответ на это торжественно кивнула. Знаю. Хоть на самом деле и не до конца понимаю. Но в целом разделяю ее воинственную неприязнь к волчьей яме под названием Уоррен и ее придурковатым выкормышам. А также мнение, что в этом застенке умирают души и музы. Ей это знакомо не понаслышке, она тоже училась на художественном факультете в университете по соседству, правда не таком знаменитом и элитарном, как Уоррен, но он тоже чуть было не задушил ее музу. Вот только Ава не поддалась. Она сбежала, прежде чем они успели наложить лапы на ее душу. Ну уж нет, к черту. К черту их всех. Теперь она работает в подвале какой-то естественно-научной лаборатории в городе, раскладывает по полкам дохлых жуков. Каждый из них покоится в собственном крошечном стеклянном футляре. Это даже мило. Уж куда лучше для ее духовного и творческого благополучия, чем без конца околачиваться в компании богачей, которые притворяются бедняками, приписывают себе модные ментальные расстройства и с гордостью называют себя студентами факультета искусств.

Единственное, что Аве нравится в Уоррене, так это устраивать набеги на мусорки, стоящие на заднем дворе общежитий первокурсников, и подстебывать абитуриентов, шатающихся по кампусу в рамках ознакомительных экскурсий. Время от времени мы с ней надираемся на скамейке у дурацкой университетской статуи в виде летящего кролика, и караулим будущих студентов и их родителей. Матери оглядывают кампус с выражением заинтересованного покупателя, поглаживая унизанными драгоценностями руками спины своих оленят с таким видом, словно хотят сказать: «Все это может стать твоим!» Сами будущие студенты голодными глазами обводят зеленые лужайки кампуса, сияющие на солнце, прямо как пушок на их юных щеках, и наверняка представляют себе богато обставленные общежития и студенческие вечеринки, о которых все шепчутся. По словам Авы, на них ходят только лузеры и извращенцы. Не говоря уже о вполне реальном шансе лишиться башки в одном из темных переулков по пути из студенческого бара. И я не шучу. А если не головы лишиться, так приобрести парочку сочных синяков от хулиганов, которые шатаются по всему студгородку и окрестностям. Потому что жестокость, бурлящая в больном сердце пронзительно бедных кварталов этого городка, не совсем вяжется с тем, что рассказывают на университетских экскурсиях. Такие экскурсии обычно проводят старшекурсники в брендированных университетских свитерах. Они идут перед внимающей толпой спиной вперед и льют им в уши про новые мраморные статуи в вестибюлях и сияющие канделябры. В этом, считает Ава, и лежит корень зла.

– Университет Уоррена был основан в тысяча семьсот семьдесят пятом году, а вон там…

– Бла-бла-БЛА, – громко перебивает Ава, сидящая на скамейке рядом со мной. – Слушайте, он вам этого не расскажет, но вашим чадам в этом кампусе бошки пооткручивают, – орет она матерям. Те оглядываются на нее в ужасе. – Ага, как пить дать! Топором по шейке р-раз!

И она резко подскакивает в их сторону со скамейки, замахиваясь над головой невидимым топором. И тогда кто-то один из толпы, а может и несколько человек, обязательно испуганно вскрикивают.

И хоть я и сама в ужасе от этих ее выходок, каждый раз ржу до слез.

Теперь эта скамейка – наше место. Ава и сейчас, должно быть, сидит там, ждет меня, провожает взглядом проходящих мимо студентов и по обыкновению набрасывает в скетч-бук, по ее собственным словам, «чудовищную правду».

Но когда я подхожу, вижу, что скамейка пуста. Меня охватывает паника. Все накопившееся за последний год одиночество внезапно набухает у меня в груди, перед глазами начинает подрагивать влажная пелена. Но тут меня кто-то хватает за руку, окунув в облако знакомого аромата. Мои глаза закрывают ладони в кружевных митенках.

– Бу! – выдыхает она мне на ухо.

Хоть я и знаю, кто это, все равно делаю вид, что испугалась и картинно ахаю.

Она хрипло смеется и хлопает в ладоши.

– Боже, какая ты ссыкунишка! – радуется она.

– Знаю. Куда ты подевалась? – спрашиваю я.

– Да тут два идиота так показательно, громко и искренне обсуждали Вирджинию Вулф, что мне пришлось ретироваться. А тебя где черти так долго носили? Я тебя уже как будто лет пять тут жду.

Пока мы говорим, острый клювик бумажного лебедя в моем кармане больно тычет меня в живот, и я вспоминаю про приглашение.

– Немного заболталась с Ионой.

– Это тот обдолбанный поэт, который спит и видит, как бы тебя трахнуть?

– Ничего подобного.

– Да это настолько очевидно, что даже смешно.

– Он считает меня мрачной, злобной извращенкой.

– О-о, как мило, он еще и влюблен!

– Мы можем поговорить о другом?

Она смотрит на меня, сузив глаза.

– Так-так, похоже случилось еще что-то. Выкладывай.

– Ничего не случилось. Просто… Я кое с кем столкнулась. Чуть не столкнулась. С… ты знаешь с кем.

Ава кивает. Конечно, она знает.

– Вы поговорили?

– Я не смогла. Ну, ты понимаешь. В глаза ему посмотреть. После… ну, знаешь… всего, – я опускаю голову под прицелом ее пристального взгляда.

Вот только не могу понять, на кого из нас она злится.

– Предлагаю тебе всерьез рассмотреть идею поджечь его кабинет к чертям собачьим, – говорит она и улыбается. – А я тут уже решила, что тебя выкрали курочки.

– Зайки, – машинально поправляю я и чувствую, как к щекам приливает кровь.

Вспоминаю смайлики в приглашении. И нарисованные от руки сердечки.

– Да насрать. Я волновалась.

Она косится на величественные дубы, точно это не обычные деревья, а нечто мерзкое и зловещее, и зябко передергивает плечами, словно боится отравиться золотисто-розовым дыханием кампуса, пропитанным гадким вкусом роскоши. С отвращением разглядывает высокие старинные здания, кружевное плетение кованых ворот с острыми пиками и бескрайние, тщательно подстриженные и надушенные изумрудные лужайки, по которым бегают белочки и кролики, студентов, что прогуливаются по дорожкам между этих лужаек и обсуждают Дерриду[3] и свою ринопластику[4], с волосами, поцелованными осенним солнцем, подкрашенными его лучами так золотисто и красиво, точно они заплатили ему за то, чтобы оно подсвечивало их под нужным углом. У меня вот нет такого иммунитета к красоте. Весь прошлый год я бродила по кампусу со своим древним телефоном и фотографировала все подряд – клик-клик-клик. Каждый сезон, в разное время дня, при любом свете. Я ни разу не пересматривала снимки и никому не показывала. Вот обклеенная постерами скамейка между плакучими ивами. А вот двухсотлетняя колокольня. Камин, прямо как из «Гражданина Кейна»[5]. И мое селфи на фоне этого камина. А на этой фотографии мы с Авой у того же камина, прижимаемся висок к виску, не улыбаемся, смотрим в камеру строго – в нашем стиле. Она обхватывает меня за шею рукой в кружевных митенках. А вот на этой фотографии только Ава. Стоит у камина точно ведьма, приговоренная к сожжению на костре.

Ава касается ладонью моего лица и говорит со слабой улыбкой:

– Можем мы, наконец, убраться отсюда к черту? Ты же понимаешь, что я пришла сюда исключительно ради тебя.

* * *

За весь день я так ни разу и не рассказала Аве о приглашении Заек. Вместо этого мы отпраздновали то, что она снова и снова называла последним днем моей свободы, – отправились в монстро-бистро, где Ава рисовала, а я писала. По крайней мере, думала, что буду писать. Но вместо этого я сидела перед открытым блокнотом и наблюдала за тем, как она рисует. После мы отправились в зоопарк – поздороваться с гималайским мишкой, живущим в овраге. А затем – выпить по чашечке вьетнамского кофе со льдом в живописном районе в центре города, где меня однажды чуть не подстрелили.

– Да ни фига подобного, Хмурая, господи! Просто у какой-то тачки выхлоп бахнул, вот и все, – сказала она, когда я об этом упомянула.

– Фига!

– Тебе бы почаще на воздух выбираться.

– Я и выбираюсь. Мы же прямо сейчас вот, разве нет?

Мы заканчиваем вечер у нее дома, попивая сангрию, которую смешала сама Ава, да так крепко, что, мне кажется, она превратилась в чистый яд. Это время дня она называет Часом Песоволка[6]. По-моему же мнению, оно чудесным образом преображает этот жалкий клочок Новой Англии, окрашивая закатное небо в цвета перьев фламинго. Мы сидим на просевшей черепичной крыше и слушаем аргентинское танго, на полную громкость, пытаясь перебить оглушающую мексиканскую музыку, вырывающуюся из окна по соседству. Мы танцуем, как танцевали все лето, по очереди исполняя партию Диего. Это наш воображаемый танцевальный партнер с шагом мягким, как у пантеры, который однажды ворвется в нашу жизнь и научит танцевать как надо. У него опасные, влекущие глаза-угольки, прямо как у Рудольфо Валентино[7], но с отцовскими морщинками в уголках в стиле Пола Ньюмана[8], а еще отпадная улыбка и гибкое тело вокалиста из The Cramps[9]. Он прямо ах какой серьезный, совсем как Жак Брель[10]. Диего одевается в белые или черные костюмы, которые делают его похожим на кубинца, а еще в рубашки с рисунком в виде всполохов пламени. По утрам он печет для нас хлеб, приносит свежие цветы и расставляет в банках по всему дому. Сам он стихи не пишет, но любит читать их нам вслух, забавы ради. У него есть pied-à-terre[11] в Париже и Буэнос-Айресе. Но самое важное, он божественно танцует танго. Сейчас Диего я, а значит, я веду, и Ава может просто следовать за мной, довольно закрыв глаза.

Приглашение от заек наливается жаром у меня в кармане и тикает, словно бомба с часовым механизмом.

«Ну че, ты придешь седня?☺», – написала мне одна из них еще днем.

– Мне трудно представить, что ты Диего, когда ты топчешься по моим ногам, как мужик с завода, Хмурочка. Шаг мягкий, как у пантеры, забыла?

– Извини.

– Что с тобой сегодня такое?

– Ничего.

– Ты как будто где-то в другом месте.

Надо было написать им в ответ: «Сорри, я заболела☹», и все было бы кончено. Потому что не надо мне туда идти. Потому что у меня зубы сводит, даже когда мы просто сидим в одной комнате и я слышу, как они фальшиво сюсюкаются друг с другом. И все же солнце уже село. А я до сих пор не отказала. Может, они сами не хотят, чтобы я пришла. И позвали просто из вежливости. Хотя, о чем я, какая вежливость? Это точно не про них. Должно быть, вся причина в том, что теперь они могут говорить друг дружке: «Ну, мы хотя бы попытались. Она сама не захотела».

– Видите, Зайки? Я ведь говорила, что она не придет. Дружить с нами она не хочет.

– Но почему? – наверняка спросит Жуткая Кукла.

На голове у нее в этот момент будут красоваться бархатные кошачьи ушки, оставшиеся с прошлой вечеринки в честь Хэллоуина. Она с тех пор носит их, не снимая, точно они вросли ей в голову.

– Мы это уже обсуждали, – вздохнет Кексик, похлопывая ее по плечу. – Потому что она тю-тюшка.

– Смешное слово, Зайка, ты такая забавная. Я тебя обожаю.

– Так, ну все, – не выдерживает Ава. – С меня хватит.

– Что случилось?

– Ты явно где-то не здесь.

– Да здесь я, здесь, – лгу я.

– Что с тобой творится?

Уже половина седьмого. Мне нужно принять волевое решение. Я не должна туда идти. Вот так. Я не пойду. Не пойду, и баста.

– Мне, наверное, нужно будет отлучиться сегодня, – бормочу я.

Она поднимает брови. Понятное дело, она удивлена. Потому что за все то время, что мы знакомы, начиная с прошлой весны, я еще ни разу не тусила с кем-то другим.

– Это университетское собрание, – говорю я.

– Разве мы уже не ходили на такое недавно?

– Это другое.

Она изучает меня взглядом.

– Тебе просто надоело со мной?

– Нет! Конечно нет, мне никогда с тобой не надоест! – пылко заверяю Аву я, и это чистая правда.

– Можешь сказать, как есть, ты же знаешь. Я не буду реветь, или еще что.

Вместо ответа я достаю из кармана приглашение и протягиваю ей. Руками она до него не дотрагивается, только смотрит.

– Скорее всего, это прислала Кэролайн, – говорю я. – В смысле, Кексик, – поясняю я, вспомнив, что никогда не называла ей их реальных имен.

Она смотрит на меня безо всякого выражения.

– Ну, блондинка с пластмассовой прической, с жемчугом на шее и корсажем[12] из голубой орхидеи. Ты еще сказала, что она на кекс похожа. Ну, или на деревенскую девку, которая дорвалась до выпускного.

– Хмурая, да они все похожи на гребаные кексы, наигранные, слащавые, в аккуратных бумажных юбочках. Зуб даю, что это ручка-пахучка, а? – она выхватывает у меня приглашение, от души трет слово «сердечно» и втягивает носом его запах. – Как это вообще к тебе попало?

– Нашла в почтовом ящике утром.

– Так вот почему ты весь день такая странная.

– Я не знаю, что ответить. Такое чувство, что если я не…

– А, вот что! – она достает зажигалку и подносит к краю приглашения.

– Стой! Что ты делаешь?

– Только не говори, что всерьез подумываешь отправиться на вечеринку к этим тупицам?

– Нет.

– Ну и все, – она снова подносит огонек к лебедю, только на сей раз ближе, но смотрит при этом на меня.

Приглашение занимается с легким потрескиванием.

– Стой-стой, подожди!

– Ну что еще?

– Да… ничего. Просто, завтра начинается Мастерская.

– И что?

– А то, что в этом году в группе опять будем только они и я. Только мы впятером.

– И?

– Просто думаю, как сделать так, чтобы они не обиделись. В смысле на мой отказ. Понятное дело, я хочу отказать. Просто… эти девушки мои сокурсницы и, ну… коллеги.

– Те самые девушки, которых ты называешь шлюхенциями?

– Мне просто нужно подобрать слова и отказать правильно. Чтобы они не подумали, что я их ненавижу.

Она буравит меня взглядом.

– Хмурая, но ты ведь и правда их ненавидишь!

Я поглядываю на Аву из-под длинной челки – это она убедила меня ее отрастить. Так, по ее словам, я похожа на оторву. Разглядываю ее разноцветные глаза, высветленные волосы, тонкие и пушистые, как перышки, максимально не похожие на прически заек, ассиметрично подрезанные и местами выбритые. Ее кружевную вуаль, которую она носит как щит – попробуй, приподними, коль смелый. И понимаю: она ни за что на свете не станет носить варежки с котятами, или платье с накрахмаленным отложным воротничком. Она никогда не скажет: «Ой, какое у тебя миленькое платье!» – если это сраное платье ее бесит. Никогда не спросит: «Как у тебя делишки?» – если на самом деле чихать хотела на твои делишки с высокой елки. Не станет есть лавандовое пирожное, воняющее духами, или душиться туалетной водой, воняющей пирожными. Не станет наносить бальзам для губ просто для красоты. Разве что, если губы потрескаются. И даже если потрескаются, она все равно непременно накрасит их «Опасной Леди» – так она называет свою яркую, красно-голубую помаду, которая превращает ее в сюрреалистичную красотку, а меня в психопатку. Ее духи пахнут дымом и озоном, как после дождя, глаза она красит так густо, что ее пугаются детишки на улице, она носит каблуки, хотя и так по меньшей мере на два дюйма выше меня, но фрик все равно тут я. Зачем она это делает? Да затем, что жизнь короче, чем наши стремления, так зачем ходить вокруг да около?

– Я действительно ненавижу их, – тихо говорю я. – Поэтому стоит отказаться. Но… Как ты думаешь, что мне стоит сделать?

Под конец дня жара спадает и из распаренной мусорки поднимается легкая вонь. Я смотрю на Аву, довольно долго, но ее лицо не выражает абсолютно ничего. А потом она достает зажигалку и прикуривает. Я опускаю взгляд и разглядываю свои ноги в тонких черных джинсах.

После невыносимо долгой паузы, во время которой листву растущего во дворе платана ерошит ветер, от которого у меня перехватывает дух, такой он порывистый и соленый, напоминающий об океане, который я никогда не видела, в отличие от заек, которые каждые выходные катаются на внедорожнике на побережье, фотографируются и делают селфи, со смехом врываясь в морскую пену, взявшись за руки, в купальниках в стиле Эстер Уильямс[13], Ава говорит:

– Я думаю, что стоит сходить, если ты так этого хочешь.

– Что? Но я не хочу!

– А еще ты не хочешь их обидеть, так? Они же твои сокурсницы, – она сверлит меня взглядом, пока я не сдаюсь, и первая не опускаю глаза.

– Слушай, ты просто не представляешь, как это было невыносимо – ходить с ними на занятия. Ходить с ними в одну Мастерскую. Может, в этом году они решили сделать шаг навстречу, ну знаешь, стать приветливее, или вроде того.

Она фыркает.

– Я серьезно. Если я их обижу, они…

– Что? Удиви меня, что такого они могут сделать!

Я вспоминаю прошлый год. Когда они на каждый мой рассказ реагировали так, словно им маленький мальчик показал средний палец, а потом еще долго искоса переглядывались.

– Очень… злая история, – говорили они в конце концов.

– Да. Очень резкая, как по мне.

– Да, вот именно! Как будто эта история сама упивается своей инаковостью, смакует свою шероховатость. Хотя, может, это просто мое видение (легкая почтительная улыбочка). И все же, мне бы хотелось, чтобы текст был более открытый.

– Слушай, я схожу туда всего на часок, – говорю я. – Максимум. Просто отмечусь, и все.

– Да как хочешь.

– Я пришлю тебе фотки их дома изнутри, он наверняка пряничный.

– Ага, – кивает она.

– Можешь пойти со мной, если хочешь, – тупо предлагаю я.

– Боже, Хмурая, расслабься, я и за все деньги мира не пошла бы на эти милые маленькие посиделки. Кстати о них, тебе, наверное, лучше не задерживаться. Так что шевели лапками.

– Я скоро вернусь. Еще и стемнеть не успеет. В любом случае я тебе напишу.

Она ничего не говорит и неотрывно смотрит в книгу, которую только что схватила и открыла, смачно хрустнув корешком. Так сердито, словно книга только что показала ей язык.

– Эй!

Когда я начинаю спускаться по лестнице вниз, мне кажется, что она меня позвала, но, когда я поднимаю голову, Ава на меня не смотрит. Ее взгляд по-прежнему прикован к книге. Снова поднимается ветер и треплет страницы то в одну сторону, то в другую, но Ава упрямо продолжает читать – так, словно ничто не мешает.

4

Интересно, как долго я уже стою перед ее входной дверью и разглядываю маленький тюльпанчик, нарисованный на стене у старомодного медного колокольчика? На витиеватые буквы, складывающиеся в ее настоящее имя? Наверное, долго, раз уже успели сгуститься сумерки. На улице запахло еще слаще. Тени вытянулись и отрастили клыки. Я слышу воспитанный и звонкий женский смех, доносящийся из открытого окна с верхнего этажа. Переминаюсь с ноги на ногу. Отворачиваюсь. Еще не поздно уйти, вернуться к Аве и как обычно наблюдать за тем, как семейство енотов путешествует по водостоку ее дома. Подбадривать самого маленького – он вечно боится спускаться. Давай, малыш, давай, дружно поддерживаем его мы с Авой, салютуя ему своими стаканами с выпивкой. Смелее! Храбрее!

Район, в котором они все живут, просто до неприличия живописный, невольно отмечаю я, поднимаясь по мраморным ступенькам. По бокам лежат каменные грифоны с приоткрытыми клювами. Кажется, будто они кричат. Вдоль дороги тянется линия статных, солидных домов в сени деревьев, величественно склонивших зеленые головы. Отсюда рукой подать до шикарной богатой улицы, где, говорят, шампанское в ресторанах подают в фужерах, а кортадо[14], который так любят на факультете, – с густой пеной, на которой рисуют шоколадом не сердечки или елочки, а настоящие произведения искусства. В магазинчиках на этой улице можно купить сок холодного отжима и органические вкусняшки для собачек. Максимальный контраст с моей улицей, где пахнет мочой и гнилой листвой.

Пока я стою на крыльце, с поднятой рукой, не в силах дернуть за колокольчик, смех наверху истончается в писк, словно они наглотались гелия из воздушных шариков. В четыре отчетливых, разных по тональности писка. Я дергаю веревочку колокольчик. Не потому, что мне хочется внутрь, а потому, что, во-первых, холодно, а во-вторых, в этом городе, даже в этом Пряничном районе, с наступлением темноты становится до нелепого опасно. Даже взгляд поднимать не нужно, чтобы понять, что в окне надо мной за белыми, дышащими занавесками возникло четыре мордочки с унитазно-белыми зубами. Волосы у них такие блестящие, что от одного взгляда на них можно ослепнуть, прямо как в затмение, если посмотреть на солнце без очков. В этот момент мой телефон вибрирует от сообщения с неизвестного номера. Это смайлик – обезьянка закрывает глаза ладошками. В голове бьется лишь одна мысль: уходи, уходи, уходи. Но мои ноги приросли к месту. Я жду, жду и жду, так долго, что небо заметно темнеет. К сладкому вечернему аромату, разливающемуся по улице, неожиданно примешивается резкая нотка гнили. С роскошного дерева рядом со мной тихо падают листья. Я стою, жду и считаю, сколько упало:

Один. Второй. Третий.

5

Я смотрю в глаза девушки, которую называю Кексиком. Потому что она очень похожа на кекс, или капкейк. Она даже одета как капкейк. И пахнет от нее запеченным лимоном и сахаром. Прямо как от глазури на тортах. Но не той ядовито-зеленой, или синей, что украшает дешевые торты в супермаркетах, а той, которой покрывают сладости на богатых свадьбах или пасхальных обедах. Когда мы впервые встретились на собрании для первокурсников, она была так похожа на кексик, что мне буквально захотелось откусить от нее кусок. Глубоко вонзить зубы в ее мягкое сливочное плечо. Зачерпнуть вилкой пухлую щечку.

Сегодня на ней платье небесно-голубого цвета, покрытое пеной белого шифона, и один из ее многочисленных кардиганов ему в тон. Белокурые волосы как будто только-только из-под утюжка. Губы покрыты бесцветным блеском, потому что, Зайка, помадой пользуются только шлюхи. Черт ее знает, шутила она или говорила совершенно серьезно. Шею Кексика украшает ожерелье из крупного белого жемчуга – похоже, она вообще никогда его не снимает. Иногда в Мастерской, зачитывая вслух свой очередной рассказ, она бессознательно растягивает это ожерелье пальцем туда-сюда. В последнем своем творении она вела постфеминистские беседы с различными кухонными принадлежностями.

Я жду, что она встретит меня как обычно, словно я – серая тучка на горизонте, от которой вскоре придется убежать под крышу. Или высокое, изъеденное болячками деревце, которое остается лишь пожалеть за то, какие у него голые и кривые ветки. Обычно, когда мы сталкиваемся в коридоре университета, или где-нибудь на территории кампуса, она плотно запахивает свой бабушкинский кардиган и крепко прижимает к груди книжки. Разве что не причитает: «Ой-ой-ой, кажется дождь собирается!» И говорит: «Ой, привет, Саманта!» – а сама украдкой оглядывается в поисках какого-нибудь спасения от разговора со мной. Например, разглядывает невероятный фонарный столб. Или следит за комаром, которого видит только она. Понятия не имею, какое-такое зло я ей сделала. Может, она просто услышала, как у меня урчало в желудке во время нашей первой встречи, и теперь, понятное дело, держится на расстоянии.

Но сегодня Кексик мне улыбается. Ее личико, кровь с молоком, сияет от радости.

– Саманта! Привет!

Словно она и правда рада меня видеть. Словно я – кардиган, расшитый блестками. Первое издание романа «Под стеклянным колпаком». Пряник в форме милой белочки. Парикмахерша, которая абсолютно точно знает, как именно нужно укладывать и взбивать ее боб.

– Я так рада, что ты все-таки пришла! Зайки! Вы только взгляните, кто здесь! Она пришла!

Она берет меня за руку – нет, серьезно, берет за руку – и ведет в свою огромную гостиную, которая выглядит в точности, как я себе и представляла, и в то же время совершенно по-другому. Дорогой пухлый диван и кресла с горами подушечек, высоченные бескрайние потолки. Белый камин. На полке – вазочка с хрупкими розовыми цветами. Остальные зайки сидят в свете свечей вокруг журнального столика. Вид у них самую малость раздосадованный, словно их кто-то заставил сидеть и ждать последнего гостя. Вот Жуткая Кукла, aka[15] Кира. Виньетка, она же Виктория. Ну и, конечно же, Герцогиня, в миру Элеанор. По пути сюда я мысленно проигрывала различные кошмарные сценарии того, что может меня здесь ожидать. Я боялась, что войду и увижу, как они, совершенно голые, возлежат на гигантских грибах-лежаках, как та гусеница из «Алисы в Стране чудес». Ну или расхаживают по дому в изысканном белье нежных оттенков, обмахиваясь эротичными романами Анаис Нин[16]. Делают друг другу массаж под музыку Stereolab. Смотрят какое-нибудь изысканное, но невразумительное порно для гурманов на большом экране. Читают сексуальные манифесты семидесятых, держа в руках кремового цвета фаллоимитаторы вместо микрофонов. Ну или едят эротическую выпечку с многоярусного подноса, черт его знает. Но вместо этого они сидят кружком, как в Мастерской. На сомкнутых коленях лежат блокноты, похожие на большие кошельки. Обычно, когда я захожу в помещение, где проводится Мастерская, они сквозь зубы цедят мне «Привет», а когда я иду к своему месту, провожают такими косыми взглядами, будто я – зловещий туман, каким-то образом просочившийся в комнату. Но на сей раз они встречают меня такими радостными улыбками, будто я – лучик солнца. Улыбаются не только губами, но и глазами.

– Саманта! – ахает Жуткая Кукла. – Ты пришла! Мы начали думать, что ты заблудилась, или еще что.

Заблудилась? Я смотрю в ее янтарные глаза. Я зову ее Жуткой Куклой, потому что она напоминает мне одну из тех кукол, о которых я мечтала в детстве – в бархатном платьице, с рыжими кудряшками в стиле Ширли Темпл[17] и с губками бантиком, застывшими в безмолвном «О!», словно ее глазки-блюдца только что повидали все чудеса этого мира. Она пишет сказки о девочках-демонах, красавчиках-оборотнях и прочей нечисти, населяющей земли ее родного Нью-Гэмпшира. А еще коллекционирует антикварные печатные машинки. По ее словам, в них живет особенная «призрачная» энергия, которую она впитывает и потом переносит в свое творчество, в экстазе барабаня по древним клавишам. Она в буквальном смысле – кукла, питомец остальных заек. Очень часто можно наблюдать сцену, когда Жуткая Кукла садится на ручки к кому-то из них и нежится в волнах очередной пышной юбки, точно кошка. Мурчит, когда ее хвалят и гладят по спинке, шипит, когда прекращают. И голосок у нее щебечущий и высокий, как у девочки из ужастика. Вот только я не раз слышала, как этот же голосок разом опускался на пять октав, когда она думала, что ее никто не слышит, и звучал словно из глубокого колодца. Из всех заек именно она чаще всего протягивает мне руку – например, отвечает прикольным стикером в общем чате или приглашает, пусть и в последнюю очередь и последнюю минуту, туда, где все они уже итак собрались.

«Привет, Саманта. Мы собрались на кухне пообедать. Приходи, если хочешь☺».

Кроме того, она – единственная из всех заек заговаривает со мной на всяких сборищах и тусовках. Когда мы пересекаемся, она ловко закидывает удочку с каким-нибудь вопросом, на который обязательно захочется ответить, а пока я говорю, кивает, поддакивает, а сама бегает взглядом по сторонам в поисках возможного спасения. Ну прямо как ребенок, который в шутку постучал в дверь «Страшилы» Рэдли[18], а когда она распахнулась, замер, не зная, что теперь делать, может, просто деру дать?

Но сейчас ее медовые глаза источают саму доброжелательность. Она, безусловно, самая красивая из всех заек, самая странная и самая сексуальная. Все еще носит на голове леопардовые кошачьи ушки, которые пьяные зайки в шутку нацепили ей на голову во время прошлого Хэллоуина (я видела фотки в фейсбуке). Сегодня на ней черное платьице с рисунком из белых привидений с каплями крови на месте глаз. Она же прекрасно знает, что я не заблудилась. Они все следили за тем, как я топталась перед дверью добрых пятнадцать минут.

Мои уши краснеют, а губы вздрагивают.

– Эм-м. Нет. Я…

– Зайка, она шутит, – встревает Виньетка.

Она сидит в кресле по левую руку от Герцогини, под лампой в форме лебедя, свет которой стекает по ее каштановым локонам. Виньетка в их компании играет роль хулиганки. Она самая зубастая из всех заек. Надевает грубые ботинки на рифленой подошве под изящные платьица, носит нарочито лохматые прически и ходит с вечно приоткрытыми губами, каждым взглядом дымчато-серых глаз посылая окружающих к черту. Любит шокировать. Пишет экзистенциальные виньетки[19] о диснеевских принцессах, которые трахаются в кровавых оргиях, или о диких женщинах, ползающих на карачках по дну беккетских[20] чертогов разума, откусывая головы куклам Барби. Она все время выглядит обкуренной, точно сидит в облаке опиума. Вполне возможно, что в другой жизни она была балериной, пока не ступила на кривую дорожку концептуального искусства и не узнала, как приятно сутулиться. Несмотря на хрупкую прозрачную красоту ее личика с мерцающими голубыми прожилками вен, которое Аве напоминает о черепах, а мне – о викторианских леди, она далеко не всегда одевается как пирожное. Мы познакомились на приеме для первокурсников факультета повествовательных искусств, и тогда я увидела совсем другую девушку: в джинсах и клетчатой рубашке, с пластиковым стаканчиком вина в руке, который она держала небрежно и естественно, совсем не так, как держит теперь. Тогда я подумала – вот с ней я могла бы и подружиться. Однажды я подошла к ней на вечеринке. В то время ее еще не засосало в Заячью нору. «Привет», – сказала ей я. Она тоже сказала: «Привет», да еще и посмотрела на меня с облегчением и благодарностью. Мы поговорили, неловко запинаясь и смущаясь. Мне пришлось притвориться, что я люблю фитнес, чтобы поддержать разговор. Но вскоре мы уже не столько говорили, сколько просто кивали, торопливо прятались за стаканчиками, делая более крупные и длинные глотки, и несли всякую чушь, вроде того, какими холодными, говорят, бывают тут зимы. А потом она извинилась и сказала, что ей нужно в туалет. После, всякий раз когда мы сталкивались на какой-нибудь вечеринке, она оглядывалась по сторонам так беспомощно, будто попала в ловушку. И тут же застегивалась и закрывалась на все замки. Но прямо сейчас она смотрела на меня точно так же, как в тот первый раз. Замки открылись, двери распахнулись – давай, заходи, ну заходи же.

– Но мы ведь правда подумали, что она заблудилась. На минутку, – настойчиво добавляет Жуткая Кукла.

– Это ты думала, – вставляет Виньетка, положив нежную ладошку на руку Жуткой Куклы. – А мы переживали, придет ли она. Но вот она здесь, – Виньетка смотрит на меня. – Вот и ты, Саманта, – и слегка улыбается.

– Да, – подхватывает Жуткая Кукла. – Вот и ты.

А затем они обе поворачиваются к Герцогине. Та сидит на мягком бархатном диванчике, чуть склонив голову набок. Ее роскошные платиновые локоны, тщательно уложенные в замысловатую прическу, сияют в свете ламп, но выглядит это несколько жутко, точно у нее на голове сидит светящаяся сказочная птица.

Облачена Герцогиня в белое шелковое платье с запа́хом, отороченное кружевом, с широкими длинными рукавами. Она, своей изящной скульптурной позой, напоминает мне некую таинственную богиню Луны с какой-то древней гравюры. И немного – одну из тех нервных цапель, прячущихся в ветвях плакучих ив, которых я однажды видела в зоопарке. Тонкий шелк и замысловатое кружево ее наряда прямо-таки разят кучей денег, которые она вывалила за них в магазине, где продают стразы и хрусталь.

Она смотрит на меня со смесью безразличия и безграничного терпения – точно такое же выражение возникает у нее на лице всякий раз, когда я открываю рот в Мастерской. Ее творчество самое непостижимое и загадочное в нашей группе. Более того, она выводит свои тексты на стеклянных дощечках маленьким бриллиантовым стилусом, который носит на шее. Она сама называет свои работы прелюдиями. И когда во время занятий меня вынуждают как-то охарактеризовать ее текст, я обычно использую эпитеты «как драгоценный камень» и «энигматичный». И она всегда смотрит на меня так, словно прекрасно знает, что я лгу. Словно она мой психотерапевт и прекрасно видит, что я пытаюсь ее обвести вокруг пальца – мол, брось, Саманта, давай все-таки поговорим серьезно. Как будто она знает, что я считаю себя лучше их всех. Да, застенчивая, запинаешься, носишь наушники, темную неброскую одежду, ведешь себя вежливо, все это, конечно, очень хорошо, Саманта, но она-то знает, что под всем этим скрывается тихая ненависть, еще глубже – ярость, а на дне – незаживающая рана от неумения общаться как все они. Что же с тобой случилось, Саманта? Она словно знает, что про себя я дала им всем разные прозвища, и что тут скажешь, милая, это печально. Но, будучи богиней Луны и куда более развитой и высоко стоящей писательницей, чем все мы, созданием, исполненным любви и чистоты, почерпнутой в пене средиземноморского прибоя (хотя все знают, что она Верхний Вест-Сайд с ноткой Чарльстона[21]), Герцогиня стерпит и это. И будет все так же одарять меня своей благостью – но на расстоянии. Благословит на кривой тропе, которой я пройду в одиночестве, прижимая к груди свою озлобленность, как зачитанную книжку, или домашнюю крысу. В конце концов, каждая из нас сама выбирает свой путь, не так ли?

Мои губы дрожат уже так немилосердно и заметно, что мне хочется прямо сейчас развернуться и сбежать из комнаты. Хм. Дверь еще открыта. Да к черту дверь, я готова дыру в стене пробить и удрать через нее.

А потом Герцогиня вдруг улыбается мне. И эта улыбка обволакивает меня, словно объятия.

– Саманта, – молвит она, – мы так рады, что ты все-таки смогла прийти!

Зайки по бокам принимаются согласно кивать. Да, очень рады, говорят их лица. Очень-очень рады!

– Можно я возьму твое пальто? – предлагает Кексик.

Я оглядываюсь. Она смотрит на меня с такой надеждой, ей так хочется забрать у меня неудобную верхнюю одежду, которой на мне, кстати, нет, что мне почти что хочется содрать с себя кожу и отдать в ее протянутые руки. Я прямо чувствую, как моя грудь покрывается алыми пятнами от смущения.

– Эм-м…

– Зайка, она пришла без пальто, – замечает Виньетка из своего опиумного облака, по-прежнему глядя на меня с заговорщицкой полуулыбкой.

Они прыскают со смеху. Кексик закрывает ладошкой рот, глядя на меня с таким ужасом, будто я голая. Или и того хуже. И она только что это заметила. Мне становится по-настоящему жарко. Так, что пот скатывается капельками по спине.

– Извините, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю опомниться и не говорить этого.

– Ты-то за что извиняешься, Саманта? – спрашивает Жуткая Кукла своим томным голосом, рассыпав им пригоршню улыбающихся смайликов-чертиков.

– За что? – переспрашиваю я.

Теперь все взгляды устремлены на меня. Действительно, за что я извиняюсь?

На меня неожиданно накатывает осознание, что они все сидят, сбившись в тесный кружок, а я по-прежнему стою. У меня начинает слегка кружиться голова. Но сесть я могу только на пуфик в форме сердечка между Жуткой Куклой и Виньеткой. Это единственное свободное место, очевидно предназначенное для того, чтобы кто-то из них забрасывал на него ноги. Мне подождать, пока они сами предложат присесть? Или…

– Саманта, – Герцогиня протягивает руку. – Проходи же. Присаживайся.

Она похлопывает по свободному месту рядом с собой на диване. Все остальные тут же бросают взгляды на Кексика – та смотрит на диван растерянно, словно до моего прихода там сидела она. Взглядывает на меня с таким видом, словно ей только что залепили смачную пощечину. Но улыбается.

– Да, Саманта. Пожалуйста, присаживайся.

– Я могу сесть здесь, – предлагаю я, указываю на пуфик.

– Нет, Саманта, лучше сядь на диван, – говорит Кексик. – Даже не сомневайся. Ты такая высокая!

– Прямо как Алиса, когда съела грибочки, – вставляет Жуткая Кукла.

– Или Гильгамеш, – замечает Виньетка, откинувшись на спинку своего шезлонга. – Или Вавилонская башня.

– Но в хорошем смысле!

Я подхожу к Герцогине. Прежде я еще никогда не сидела так близко к ней. Она раскрывает руки и заключает меня в объятия – я словно погружаюсь в благоухающее облако из волос и шелка, под которым прощупываются хрупкие птичьи косточки. От нее пахнет цветами и почему-то гарью. Отстранившись, она награждает меня загадочной интимной улыбкой – точно мы с ней только что пережили нечто особенное, такое, что словами не выразить. Ее длинные пальцы сжимают мои руки. И смотрит она на меня так, будто я – ее бесконечно любимый, но немножко недоразвитый ребенок.

– Саманта, – молвит она, сжав мои ладони. – Как же хорошо, что ты пришла. Хочешь выпить? Мы как раз придумали для тебя коктейль.

– Для меня?

Во мне что-то надламывается. Словно разжимается, расщелкивается спазм, схвативший мое сердце в тот миг, когда я увидела свое имя на крыле бумажного лебедя. Когда я ходила и не верила, что это приглашение адресовано мне. Разве это возможно?

Они все кивают. Да, Саманта. Для тебя.

– Вот, попробуй, – говорит Жуткая Кукла, протягивая мне напиток.

Я смотрю на желчно-зеленую смесь, в которой плавает нечто похожее на маленькую черную какашку. Мне хочется спросить, что это, но я стесняюсь, ведь это, наверное, грубо. Тем более когда они так искренне мне улыбаются.

Они провожают взглядом предложенный мне стакан. Мне прямо хочется заорать: Почему вы вдруг так добры ко мне? Почему, почему, почему? Но вместо этого я просто улыбаюсь в ответ. Беру стакан и подношу к своим губам. Внутри все невольно вздрагивает, когда напиток касается моего языка.

– Ну? Что скажешь?

– Разве это не в твоем стиле? – спрашивает Жуткая Кукла.

Я словно набрала полный рот лютой кислятины, да еще и с таким горьким послевкусием, что у меня глаза наливаются слезами, а рот мучительно морщится. Я невольно захожусь кашлем под их пристальными взглядами.

– Крепковато получилось, да?

– Наверное трудно выпить без закуски?

– Может, я подслащу? Может, просто нужно немного сахара?

Они смотрят на меня с таким искренним беспокойством.

– Да нет, все нормально, правда.

– Уверена?

– Да. Все супер, – я делаю еще один небольшой глоточек, мужественно подавив гримасу.

Они в ответ улыбаются. Все, за исключением Герцогини.

– Саманта, – она кладет руку на мое колено, слегка впиваясь ногтями в кожу. – Непристойные посиделки не поощряют ложь. Наше собрание – это вечер Абсолютной Истины.

Я опускаю взгляд на ее покрытые белым кружевом колени, на которых лежит футлярчик, обитый кроличьим мехом. Из него выглядывает стеклянная дощечка. Кажется, на ней что-то выгравировано. Я чувствую, как у меня внутри холодной змейкой сворачивается страх.

– Мне нравится коктейль, – говорю я. – Правда. Я…

Они взрываются смехом. Мне хочется выкрикнуть: «Да что, мать вашу, я смешного сказала?» Но этого я не говорю. А просто смеюсь вместе с ними. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха.

– Ох, Саманта, мы так рады, что ты сегодня с нами! – говорит Герцогиня.

– Я тоже, – говорю я.

Тепло, вызванное загадочным коктейлем, добирается до кончиков пальцев ног. Такое чувство, что по всему телу раскрываются маленькие нежные цветочки. Вроде тех, что цветут на полке ее искусственного камина. Или ирисов, стоящих на журнальном столике. Или тюльпанов, рисунки которых украшают эти невероятно высокие пастельные стены. А где-то над нами парит потолок, источающий загадочный, сияющий, золотисто-розовый свет.

Я открываю рот, и у меня вырываются извинения. Надеюсь, я не заставила их ждать? Нет? Я…

– Не переживай, Саманта. Честно говоря, мы только начали!

Я замечаю застенчивую стопочку книг на аккуратно подсвеченном лампочками журнальном столике: Байрон и Китс. Немного де Сада. «Эротизм» Барта. «Грозовой перевал». «Метаморфозы» Овидия. И – сюрприз, сюрприз – книга Льва. Его печально известный, жуткий и развратный роман, лихорадочный поток сознания о шотландце-социопате, который убивает женщин, вкладывая в каждое убийство глубокий философский смысл. Лежит поверх антологии русских сказок. Я краснею при виде его имени на обложке, да еще и такой. Герцогиня, перехватив мой взгляд, аккуратно снимает книгу со стопки и незаметно прячет под подушку.

Интересно, как много им известно о том, что произошло между мной и Львом в том году? Все только шепчутся да строят предположения. Наверное, они думают, что мы с ним переспали. Может, поэтому и сторонились меня все это время. А может, это мы с ним сблизились потому, что они меня сторонились. Я не знаю. Прошлой осенью он вел Мастерскую, и они вечно искоса переглядывались, когда он хвалил мои работы. Потому что видели, как мы вместе выходили из аудиторий, частенько проходили мимо, когда мы с ним разговаривали в коридорах, наблюдали за тем, как мы обмениваемся книгами и виниловыми пластинками. Натыкались на нас в кофейнях, или ирландском пабе по соседству, куда мы заглядывали выпить по стаканчику после занятий. В конце концов, почему бы и нет? Видели, как он подходил ко мне на кафедре поговорить, видели, что мы рядом садились на чтениях. И наверняка заметили, как с началом зимнего семестра все это резко прекратилось. Он больше не садился рядом со мной на чтениях, не заговаривал со мной на вечеринках и не приглашал куда-то за пределами кампуса. Ну и конечно, той весной они видели меня, пьяную, на пассажирском сиденье его «субару» после вечеринки по случаю окончания семестра.

Могу себе представить, какие дикие фантазии возникали у них в голове. Наверное, он ее связывает, прямо как герои в его извращенных рассказах, а ей нравится, потому что она тоже извращенка, только послушайте, что она пишет. Мне хочется защитить себя от всех этих невысказанных обвинений, от этой микроагрессивной улыбки, с которой Герцогиня ровняет и без того вполне ровную стопочку книг.

Вы думаете, что все знаете, хочется выпалить мне. Так вот, вам только кажется, ни черта вы не знаете!

Но, если начистоту, что они могут знать? Разве в этой истории было что-то пикантное? Иногда, когда я вспоминаю ее сама, или говорю об этом с Авой, в ней чувствуется что-то такое. Особенное. А иной раз вся история разваливается на ходу, убегает сквозь пальцы, как вода. Вот если я вспомню все подробности. И изложу все в правильном порядке. Сделаю паузы в нужных местах, в других сменю тему…

Герцогиня все еще с улыбкой наблюдает за мной, наводя порядок на столе – поправляет пакетик на зиплоке с короткими коричневыми карандашами, мисочку с высушенными лепестками. Фаллоимитаторов нигде не видно.

– Саманта, – мягко произносит она. – Ты прежде никогда не бывала на Непристойных посиделках?

Нет, конечно, вы же никогда меня не приглашали, хочется ответить мне. Но вместо этого я опускаю взгляд на улыбчивого розового пони. Он стоит в центре журнального столика, точно жертвенный агнец.

– Эм-м… Нет, не думаю. А что, надо было принести что-нибудь с собой, или?.. Какие правила?

– Да не заморачивайся, – Кексик отмахивается от моего вопроса, как от мухи. – Просто смотри, как делаем мы, и втянешься. Для нас это вечера вдохновения. Как для художниц, понимаешь?

– Возможность растормошить в себе креативность, – вставляет Жуткая Кукла. – Открыть сердца и раздвинуть границы.

– И не только, – добавляет Виньетка.

– Зайка, – укоризненно говорит Герцогиня. – В любом случае, Саманта, ты и сама все поймешь. Кэролайн как раз собиралась начать, правда, Зайка?

Кексик серьезно кивает и ставит свой коктейль на стол.

– Кира, свет, пожалуйста, – говорит она Жуткой Кук ле, которая тут же послушно вскакивает со своего места и гасит лампы.

Нас окутывает полумрак. Единственным источником света в комнате остаются лишь маленькие декоративные свечки на столе и сияние их волос. Кексик поднимается с пола. Покашливает. И тянется к пакетику на зиплоке, где, теперь я это поняла, лежат не карандаши, а палочки корицы. Она достает одну и держит перед собой, как свечку. С силой втягивает носом ее аромат, крепко зажмурив глаза.

И начинает читать:

– Если бы я чистила корицу, – молвит она дрожащим голосом. – Я делала бы это в твоей постели…

Это поэма Ондатже «Собиратель корицы». Продолжая говорить, она начинает счищать с палочки корицы слои – долгими и нежными движениями. Землистая ароматная пыль сыпется на стол. Я украдкой оглядываюсь. Все внимают ей и торжественно кивают. Герцогиня слушает ее, закрыв глаза. Жуткая Кукла рассеяно поглаживает и пропускает между пальцев пушистый хвост розового пони. Виньетка смотрит прямо перед собой, приоткрыв рот. Я не знаю, что делать мне, поэтому просто держусь за свой стакан и наблюдаю за тем, как Кексик декламирует стихи, все яростнее и лихорадочнее отрывая кусочки от палочки корицы. Она запрокидывает голову, прикрывая глаза, точно в экстазе, ее дыхание сбивается. Все это время Герцогиня сжимает меня за руку так крепко, словно лежит в родовых схватках. Мое пересохшее горло сводит от желания бесстыдно расхохотаться, но я сдерживаюсь.

Когда она замолкает, примерно с минуту в комнате царит торжественная тишина. Такая, словно в этих стенах только что прозвучала пылкая молитва.

И вот наконец Жуткая Кукла выдыхает шепотом:

– О боже, как эротично.

– Горячо, – говорит Виньетка.

– Мне безумно нравится то, как эротичность воплощается в тактильных и обонятельных переживаниях. Зайка, каждый раз, когда ты читаешь эту поэму, создается такое впечатление, будто она тобой овладевает, и ты словно воплощаешься в героине.

Все замолкают и смотрят на меня, как я понимаю. Похоже, ждут, что я тоже скажу что-нибудь эдакое.

– Это было… круто, – бормочу я, но звучит фальшиво, поэтому я добавляю: – Мне понравилось то, как ты рвала корицу.

– Сначала я хотела просто обмазываться пудрой, или подать печенье с корицей, но потом подумала: нет, нужно прямо рвать ее, рвать.

– Потому что ты не захотела насиловать ее природу, – замечает Герцогиня.

– Да, вот именно! – восклицает Кексик с таким видом, словно Герцогиня с первого раза уловила истину, которая ускользала от нее годами.

Герцогиня делает глубокий вдох, а потом медленно выдыхает, прикрыв глаза – опять-таки прямо как моя бывшая терапевт. Та, к которой меня заставлял ходить отец после смерти матери. Во время сеансов она сидела, закутавшись в кучу замысловато закрученных шарфов. Я лгала ей напропалую. Слышите голоса? – Конечно. – А демонические сущности видите? – Ну еще бы! – А теперь, Саманта, поведай, почему ты считаешь, что твой сон вещий и означает, что ты обречена умереть мучительной смертью?

– Кира, Зайка, твоя очередь, – говорит Герцогиня.

После они все читают что-то по очереди. Жуткая Кукла облачается в красный плащ и читает эротическую версию «Красной Шапочки». Виньетка – главу из «Любовника» Маргерит Дюрас. Кексик в это время раздает спринг-роллы. И вот, в конце концов, Герцогиня достает свой стеклянный планшет из мехового футлярчика и вслух зачитывает свою уклончивую и неоднозначную критику, написанную ею на «Природу эротики» Юлии Кристевой.

В конце они все дружно вздыхают – словно только что пережили оргазм. Я тоже вздыхаю на всякий случай. За весь вечер я выпила уже несколько самантейлей, а кроме того, несколько коктейлей голубого цвета под названием «Свет и Солнце». Они говорят – это противоположность коктейля «Тьма и Тучи». Я ерзаю. Герцогиня без конца поглаживает меня по руке. Мне начинает казаться, что розовый пони подмигивает мне своими блестящими глазками, обрамленными завидными ресницами. Круто, да, очень круто, без конца бормочу я. Это весело, это прикольно, это здорово, пытаюсь убедить себя я. Совсем не тупо и ни разу не по-идиотски. Я аплодирую вместе с ними, они улыбаются и смотрят на меня так, словно я – гигантская болотная гидра, которая наконец позволила им заплести свою неукротимую гриву в косички и обработать пилочкой острые когти.

Мы так рады, что ты пришла, Саманта, повторяют они снова и снова.

– Я тоже рада, – говорю я.

И с каждым разом все более искренне. Горячо убеждаю в этом четыре пары глаз. Ирисы на каминной полке. Пастельного цвета подушечки. Подмигивающего пони на столе, салютуя ему своим вечно полным стаканом. Я тоже рада.

Время от времени я вспоминаю про Аву. Ее хохот на вечеринке взрывается у меня в голове снова и снова, как фейерверк. Она бы и не поместилась на этом гномьем диванчике с ее-то ростом. Представляю, как она вошла бы сюда, в краденой одежде, порванных колготках, кусая губы под сетчатой вуалью, роняя пепел на пушистый коврик в форме сердца, заполняя комнату дыханием дождя и тумана. Ее голубой глаз и карий глаз буравили бы их лица пристальным взглядом. Как все это тупо, говорило бы ее лицо. Тупо, тупо, тупо.

– Что ты сказала, Саманта?

– Ничего, – говорю я, а про себя отмахиваюсь от Авы. Все, хватит! Эти женщины – мои однокурсницы. Мои сверстницы.

Женщины? Скорее уж девочки, Хмурочка. Взрослые женщины не ведут себя как озабоченные девчонки.

Они студентки, упираюсь я.

Вот именно. Прячутся от жизни в этом оторванном от реальности, изнеженном и уютном гнездышке самовозвеличивания.

Я вижу, как Герцогиня прячет свою бриллиантовую прелюдию обратно в кроличий футляр. Но смотрит при этом на меня. Как и все остальные.

– Что ж, Саманта. Твоя очередь.

Я оглядываюсь по сторонам – они сидят вокруг меня полукругом, их волосы одинаково сияют в полумраке.

– Моя?.. Но я ничего не принесла.

– Тогда просто расскажи что-нибудь…

– Только непристойное!

– Как мы, – говорит Жуткая Кукла.

Она все еще сидит в красном плащике.

– Уверена, Саманта, ты знаешь кучу непристойных историй, – говорит Герцогиня, положив ладонь мне на плечо.

– А я уверена, что за пределами университета у тебя есть и другая жизнь, загадочная, полная секса…

– Что? Нет у меня…

– Ну конечно есть.

Они сливаются в растекшуюся в темноте розовую кляксу. Восемь глаз смотрят на меня с жадным нетерпением. Давай же. Ну! Расскажи.

– Нет, серьезно, я…

– Ой, да брось, Саманта, – их глаза превращаются в щелочки, а губы раздвигаются шире.

Они смотрят на меня с полной уверенностью, что я намеренно укрываю от них какой-то особенно интересный пикантный секрет. Упорно не пускаю в свою распутную письку. И с этим надо что-то делать. Вот почему мы тебя никуда не зовем, Саманта. Проблема не в нас, проблема в тебе. Неужели ты не понимаешь? Это ведь ты сторонишься и не хочешь делиться с нами всяким таким.

Я смотрю на горький зеленый напиток, смешанный ими в мою честь. А затем на стопку книг, среди корешков которых прячется его имя.

– Мы никогда не трахались, если вы об этом, – шепотом произношу я.

– Что-что?

– Ничего, – я опускаю взгляд на колени. В голове – зияющая пустота. – Я правда не знаю, что вам рассказать. Простите.

– Ну что-то такое все-таки нужно, Саманта. Таковы правила.

Правила? Но вы сами не рассказали «ничего такого»!

Я смотрю на Герцогиню. Она печально кивает, мол, ничего не попишешь, правила есть правила. Их нельзя нарушать даже тем, кто их придумал.

– Может, я просто прочту стихотворение, или отрывок из какой-нибудь книжки? – предлагаю я, кивая на стопку.

Прямо как все вы, хочется добавить мне, но я молчу. Они тоже. Виньетка живописно зевает. Кексик вежливо покашливает в кулачок. Я наблюдаю за тем, как они демонстративно убирают несуществующие соринки со своей одежды и потягивают лазурную муть, избегая моего взгляда.

Я хочу все объяснить. Рассказать, что какое бы там впечатление ни произвели на них мои «таинственные грязные делишки» с Авой или Львом и все мои «извращенские» рассказы, оно в любом случае было ошибочным. Нет у меня никакой другой жизни. Если бы вы только знали, каким пустым и бессмысленным был мой прошлый семестр.

Наверное, мне лучше уйти.

Но вместо этого я говорю:

– Я могла бы рассказать вам о том, как я умирала с Робом Валенсией.

Все взгляды тут же обращаются на меня. Давай.

Я делаю глубокий вдох, а затем – хороший глоток «Саманты». Снова морщусь от горечи, но на сей раз пьется почему-то легче. Приятнее. Даже сладкая нотка вроде как появилась.

– Роб Валенсия – это парень из моей школы, – начинаю я. – Он был на пару лет старше меня. И мне казалось, что он самый красивый мужчина в мире.

Пока что я говорю чистую правду.

– На кого он был похож? – подсказывает мне Кексик.

Я вспоминаю Роба Валенсию. Он был таким высоким и плечистым, что иногда мне казалось, будто школьные коридоры для него тесноваты. Небольшие темные глаза, похожие на ускользающий дым или кипящую смолу. Вьющиеся каштановые волосы и ранние залысины. Я вспоминаю улыбку, в которую складывались его бледные тонкие губы. При виде нее у меня каждый раз дыхание перехватывало от желания.

– На Зевса, – наконец говорю я.

– Греческого бога?

Я киваю.

– Но… семнадцатилетнего. А еще он очень любил винтажные костюмы. И харизма из него прямо-таки… сочилась.

Они все наклоняются вперед.

– А что в нем было особенно горячим, Саманта?

– Особенно? – повторяю я.

Они выжидательно смотрят.

– Не думаю, что конкретно что-то одно. Все было немного… сложнее, понимаете? В нем был какой-то… животный магнетизм.

Теперь они все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, как маленькие девочки. Ну же, скажи нам, Саманта.

Я рассказываю им, что он был испанским католиком старой школы и что его семья резала коз на заднем дворе их дома. От него всегда пахло чем-то библейским. Благовониями и жареной плотью.

– Горячо, – замечает Виньетка.

– А еще у него был такой голос, – продолжаю я. – Глубокий, невозмутимый, всезнающий, как у рассказчика из документального фильма. Казалось, он в любой момент начнет рассказывать что-нибудь интересное о пингвинах или о войне. Такому голосу сразу же веришь на слово. Мне нравилось его слушать. Это успокаивало. Но и… возбуждало. Всякий раз, когда он говорил «Привет», мне казалось, что кто-то проводит языком по внутренней поверхности моего бедра.

Они ловят каждое мое слово. Не упускают ни звука.

– Но самым лучшим, самым сексуальным было… – я делаю паузу и отпиваю глоток из стакана. – Умирать вместе с ним.

– Расскажи нам, Саманта!

Я рассказываю им, что довольно долго любила его издалека. А потом получила роль его жены в школьной постановке. Это был детектив с кровавым убийством, и по сюжету нас обоих убивало разрядом тока в третьем акте. В той сцене он должен был воткнуть вилку в розетку. Мы держались за руки. И как только он это делал, нас прошивал разряд, и мы падали на пол, содрогаясь в конвульсиях.

– Ох, как горячо! – стонет Виньетка.

Я рассказываю им, как мы умирали снова и снова. Каждый понедельник и среду по вечерам, целых три месяца мы извивались и содрогались в объятиях друг друга. Как после неподвижно лежали, окутанные тьмой, пока остальные действующие лица кричали и обвиняли друг друга в нашей смерти, и только потом, погодя, поднимались. Как я ненавидела тот миг, когда нам нужно было вставать.

– Ну еще бы, – хихикают они.

Кроме Герцогини. Она одна ничего не говорит. Лишь потягивает коктейль и смотрит в никуда.

Я пытаюсь описать им, как это было эротично – лежать рядом с ним на открытой сцене, чувствовать, как он пытается сохранять неподвижность, в то время как его грудь часто вздымается, а тяжелое дыхание опаляет мое лицо, примешиваясь к аромату жареного мяса и ладана. Иногда мы падали, сплетясь в объятиях. Иногда в паре футов друг от друга. Он лежал совсем рядом – и в то же время невыносимо далеко. И в том, и в том случае это было очень эротично.

– Это было похоже на секс, – говорю я, касаясь губами своего коктейля. – Но напряженнее, понимаете? В трансцендентном смысле.

Кексик и Жуткая Кукла кивают. Да. Ну разумеется. В трансцендентном. Очень трансцендентном.

– Так значит, по-настоящему вы ни разу сексом не занимались? – спрашивает Виньетка.

Я поднимаю взгляд на Герцогиню. Она смотрит на меня, взмахивая ресницами. Ее прекрасные, темно-голубые глаза, конечно же, видят меня насквозь. Эта история не такая уж и интересная, и слишком мрачная, верно, Саманта? Все это грустно и даже жалко, не так ли? Неуклюжая сексуальная фантазия девственницы в мягком переплете. Хрупкий воздушный замок.

Я никогда не занималась сексом с Робом. Я его совершенно не привлекала, о любви и говорить не приходится, пусть ростом мы идеально подходили друг другу. Хоть я и знала, что он видит мою душу, скрытую под побитой прыщами кожей и жиденькими волосами. Хоть мы и любили одинаковую музыку и книги – он тоже читал «Ад» Данте при свете свечей, – я была уверена, что не интересна ему как женщина. Хоть и знала, что ему известно о том, какой глубокий и интересный во мне скрывается мир. Однажды, правда, он потанцевал со мной из жалости под музыку «Раб любви» на вечеринке нашей театральной труппы. Но на этом все. Он был влюблен в Алису Фишер, которая в этой постановке играла Véronique – Веронику, его любовницу из Франции. И пригласил ее на выпускной. А потом махал мне с танцпола. Привет, Саманта!

Но кто захочет слушать такую историю?

Я обвожу взглядом сидящих вокруг меня девушек. Их кожа как будто немного светится в темноте. Они все смотрят на меня с мечтательным ожиданием, и – неужели – восхищением? Все, кроме Герцогини. На секунду мне показалось, что она видит, как я брожу вокруг танцпола в дешевеньком платье с принтом огнедышащего дракона и наблюдаю за тем, как Роб и Алиса кружатся в медленном танце под песню, которая мне все равно не понравилась бы. По крайней мере, в этом я пыталась себя убедить в тот миг. Как я мечтаю превратиться в Кэрри[22] и обрушить на тот дурацкий зал всю мощь моей детской ярости и презрения, и утешить этим свое разбитое сердце.

Поэтому вместо этого я рассказываю им о том, как в ночь последнего спектакля, умерев рядом со мной в который раз, он дождался, пока упадет занавес и погаснут лампы, взял меня за руку во мраке и отвел в пролесок за школой. И там, среди голых ветвей трепещущих осин, Роб Валенсия набросился на меня как зверь. Я описываю им, как похрустывали тонкие веточки под моей спиной, как шуршал ковер из разноцветных листьев. Как я тонула в сером небе, что раскидывалось у меня над головой, пока он творил чудеса своим языком. Как зарывалась пальцами в сырую землю и комкала ее, извиваясь в оргазме. Какой глубины связь мы обрели на телесном, духовном и интеллектуальном уровне в том лесу, после того как умирали бок о бок несколько месяцев. Хотя после ни разу более не заговаривали друг с другом. Совместная смерть с Робом была очень похожа на секс. А секс оказался похож на смерть. Настоящую. И потом мы…

– Что? – нетерпеливо выдыхает Кексик.

– Словами это не описать, – говорю я.

Молчание.

– Горячо, – говорит Виньетка, наконец, салютуя мне бокалом.

– Очень горячо! – добавляет Кексик.

– Очень! – поддерживает Жуткая Кукла.

Я улыбаюсь. Да. Горячо вышло, не так ли? Я чувствую прилив постыдной гордости. Им понравилась моя история. А мне нравится то, что она им понравилась. Я краснею и отпиваю еще немного «себя». Теперь уже совсем не горчит. Теперь коктейль кажется мне идеальным.

– И в то же время это все немного… печально, Саманта, – молвит Герцогиня, глядя на меня, чуть склонив голову набок. Ее лицо, до этого раздражающе спокойное и нейтральное, вдруг наполняется жизнью, тепло и участие растекаются по нему, как аллергическая сыпь. – Ведь он разбил тебе сердце, не так ли?

Я киваю. Моя губа оживает в ответ и опять начинает дрожать.

– Все в порядке, Саманта.

Мои глаза наливаются слезами. По-настоящему. Герцогиня накрывает мою ладонь и мягко сжимает:

– Давай нальем тебе еще выпить.

6

Я просыпаюсь, лежа лицом в матрас, все еще в одежде с прошлого вечера. На мне – красный плащ. Я вся пропахла ароматом корицы и жженого сахара вперемешку с лимоном, пропиталась нежностью и сладостью до самых костей, и этот запах висит вокруг меня в застоявшемся воздухе моей комнаты.

Не помню, как я вернулась сюда. Помню свет фар. Подергивающийся розовый нос. Длинные коричнево-серые уши. Черный влажный блеск животных глаз. Как девушка с лицом кролика подливает небесного цвета коктейль в бокал размером с мою голову. Это для тебя, Саманта, говорила девушка-кролик. Спасибо, говорила я. Спасибо вам всем. Я пила и пила, без остановки. А потом сказала им… Что же я им сказала? Все, что я помню, – как они кивают. И улыбаются. Да. Расскажи нам, Саманта!

Сколько же я нагородила в итоге? Наверное, немало.

Мама всегда спрашивала: Почему ты постоянно все выдумываешь? Даже о незначительной ерунде?

Не знаю, обычно отвечала я. Наверное, потому, что выдумывать – это просто. И немного подправленная история всегда выглядит лучше.

Я разглядываю трещину на потолке. Влажные пятна, похожие на ощерившиеся пасти зверей, как будто расползлись еще больше с тех пор, как я была здесь в последний раз. В плафон набилось еще больше моли, и дохлых насекомых там теперь столько, что свет не просачивается. Башни из книг у стены потихоньку разваливаются, какая-то быстрее, какая-то еще держится. Тонкие стены цвета мочи отделяют меня от жирдяя-извращуги с одной стороны и девчонки с землистым лицом с другой. Они как будто сдвинулись, и комната стала еще меньше. Черные виниловые шторы уже были здесь, когда я въехала. Похоже, предыдущий владелец несколько раз рвал их. Они раздвинуты, открывая вид на потрескавшуюся кирпичную стену.

Я не была у себя дома с тех пор, как встретила Аву. Не стоит тебе жить здесь, сказала она, стоя в моей единственной комнатке, слишком высокая для местных потолков. Эта комната ее угнетала. Она была для нее маленькой и тесной. Я не хочу даже думать, что ты здесь живешь.

Но ведь здесь все не так плохо, сказала ей я. Эта квартира намного лучше, чем мое первое жилье – комнатушкас голубыми стенами в подвале, обоссанном кошками, которую сдавал мне неуравновешенный голландец, говоривший, что преподает в Уоррене, а на самом деле он был малость озабоченным философом, отчаянно ищущим податливую ученицу и последовательницу. Лучше, чем моя машина, в которой я вынуждена была жить после того, как голландец не вернул мне залог, когда выяснилось, что я совершенно «необучаема», и мне пришлось ждать октября, пока не дали стипендию. Лучше, чем угол в общежитии, где меня приютили ненадолго после того, как один из преподавателей увидел, что я сплю в машине. Когда я поймала его взгляд сквозь перепачканное мертвыми букашками лобовое стекло, трижды пожалела, что решила припарковаться именно на той улице, с бархатными зелеными лужайками. Такое чувство, что там даже собаки гадили деньгами.

Спустя всего несколько недель жизни в абсурдно-роскошном общежитии, похожем на тюрьму, я решила продать свою машину и нашла эту комнатку. Эта однушка на западной стороне, как по мне, была вполне нормальной, хотя и не прошла тест на декорации для самоубийства. Могу ли я представить себе, как стреляю в этих стенах себе в рот? Да, вполне. Как вешаюсь на этом плафоне? Да, легко. Иногда по ночам я прямо видела свисающую с него петлю. Но потом поняла, что парочка постеров в нужных местах смогут заглушить эхо моего предсмертного хрипа, который иногда проносился у меня в голове, когда я заходила в эту тесную клетку с кухонным уголком. Я пыталась успокоить себя, что, быть может, именно в этих стенах на свет родится мой шедевр. Ну или, по крайней мере, здесь я смогу выйти на ведущую к нему дорожку, следуя советам с постеров «Думай о важном» и «Не бойся мечтать». Но ничего из перечисленного в этой квартирке я не делала. Все, чем я тут занималась, – погружалась в уныние. Считала трупики моли в плафоне. Думала о деньгах.

На самом деле все не так уж плохо, сказала я Аве. Это – единственное место, где я могу жить одна, без соседей. Я не могу работать, когда над душой кто-то стоит.

Но она меня не слушала и уже собирала мои вещи. Ты едешь со мной – домой.

Теперь здесь почти пусто, если не считать книг и трухлявого соснового стола, который я нашла на помойке и за которым все равно никогда не работала. Ну и матрас, конечно, на котором я лежу прямо сейчас, укрытая красным плащом. В кулаке у меня зажат колючий цветок. Вот, держи, сказала Герцогиня, достав его из своих серебристых волос. Это тебе, Саманта. У меня в ушах до сих пор звучит их сочувственное сюсюканье. Я чувствую на щеках следы их пальцев, вытирающих мои слезы. Стоп, а почему я плакала? Что я им рассказала? Я чувствую, как их маленькие ладошки поглаживают меня по коленям, плечам, рукам. Расскажи нам еще что-нибудь, Саманта. Еще одну историю. Ах, как эротично! Как грубо! Как гениально!

Тогда-то я и замечаю его на карнизе за окном. Он смотрит в комнату, прямо на меня, ну или, по крайней мере, мне так кажется. Подергивает носиком. Черные глазки-бусинки блестят за мутным стеклом. Уши висят по бокам головы, точно косички у маленькой девочки.

Я визжу до тех пор, пока соседка не начинает барабанить кулаком по стене.

Все события прошлой ночи разом возвращаются ко мне. Я вспоминаю, как рассказала им о Робе Валенсии. Как мы еще выпили. И еще. В какой-то момент комната начала плыть у меня перед глазами, а пастельного цвета мебель – менять форму. Тени заек на стенах вытянулись. Их волосы засияли ярче и стали как будто длиннее. Глаза покраснели. Я перестала понимать, чья розовая лапка обнимает меня, чей влажный ротик воркует, чьи пальцы гладят меня по голове. А потом голос – мягкий, как кроличья шерстка, – щекотнул меня, и губы, покрытые блеском, шепнули мне прямо на ухо:

Иди на улицу и принеси нам лапушку-кролика.

Я помню, как смотрела на них, сидевших на равном расстоянии от меня. Их рты были сомкнуты, плотно, точно маленькие кошелечки.

Что?

Ты же слышала нас, сказала Герцогиня.

Это совсем не трудно, Саманта.

Правда, очень легко.

Их по кампусу бегают сотни, никогда не замечала?

Но зачем?

Считай, это твое Действие, сказала Виньетка.

Мы всегда делаем что-то такое под конец Посиделок, добавляет Кексик.

Я не могла понять, шутят они или нет. Они шутили?

Мы никогда не шутим о кроликах, Зайка.

Зайка. Они только что назвали меня зайкой?

Да, Зайка.

Смутно припоминаю, как слабо протестовала насчет того, что уже темно и поздно, что опасно выходить на улицу в такое время суток. Еще более слабо и сбивчиво приводила какие-то доводы, пересказывала ужасные новости о том, как девушку изнасиловали на территории кампуса прямо по пути в общежитие или как парня вот прямо вчера ударили дубинкой по голове, когда он возвращался из лаборатории. А еще эти слухи о том, как кому-то отрезали голову, прямо всерьез, об этом-то они слышали?

Но мы же не просим тебя идти в лабораторию, Саманта. Достаточно просто выйти за дверь.

Хотя, знаешь, забудь, вмешалась Герцогиня. Все нормально. Уже и правда поздно. Ты права, тебе, наверное, пора домой.

Нет, подождите, сказала я.

Припоминаю, как, пьяно спотыкаясь, бродила кругами по влажной лужайке перед домом в красном плаще Жуткой Куклы. Как они наблюдали за мной из окна верхнего этажа. Не знаю, как долго это продолжалось.

Но вот как я попала домой, не помню в упор. Я пришла пешком? Или приехала на автобусе? Воспоминания возвращаются ко мне обрывками, вспышками. Вот я жду автобус на опрятной красивой улице, разглядываю сверкающий чистотой тротуар. Вздрагиваю от каждого звука – мне кажется, что это взмах мачете местного маньяка. Готовлюсь крикнуть ему в последний момент: У меня ни копейки! Я не одна из этих богачек, вовсе нет! Не стоит судить обо мне по этому красному плащу, пусть он и мягкий, как тигриная шкура. У меня в карманах пусто!

Тогда-то я и услышала шорох. Как будто кто-то ходит по опавшей листве. Чу! Хруст. Вижу, как на землю упала тень. Потом еще одна. И еще. Вот их уже четыре. Семь. Кто бы их ни отбрасывал, они явно спрятались в кустах.

Я зажмурилась и стала ждать, когда на меня обрушится неизбежное. Когда холодное лезвие ударит меня по шее. Только, пожалуйста, пусть это будет быстро. Мысленно я уже шла навстречу матери, ожидавшей меня у ворот рая, – вскоре мы с ней воссоединимся. Видела, как она качает головой: Какая же ты дурочка. Ну зачем ты пошла гулять среди ночи. Неужели ради того, чтобы понравиться этим дурам? В таком случае ты это заслужила – что посеешь, то и пожнешь, вот как она говорила в моем воображении. Ну и да, вскоре увидимся. Здесь неплохо, знаешь ли. Всюду цветы всех оттенков сиреневого, ивы, приятная тень. Золотисто-зеленые листья шуршат на ветру. Здесь вечный медовый Август… Странно, но при этом я слышу не ее голос, а Авы. Мне даже показалось, что я на миг увидела ее лицо. Но в итоге ничего страшного не случилось. Никто не ударил меня дубинкой по голове. Не перерезал горло ножом. Моей шеи касался разве что приятный ветерок. А потом мне на руки что-то прыгнуло. Маленькое, тяжелое и мягкое. Я опустила глаза и напоролась на внимательный взгляд черных блестящих глаз.

– Видите? – прошептали наверху.

Я подняла взгляд и увидела, как свет в окне мигнул и пропал. А когда снова посмотрела вниз, у меня в руках было пусто.

Так все и было? Неужели я видела то, что видела? Это же решительно невозможно. Я не могла ни слышать, ни видеть ничего подобного.

Нет, твердо заявляю я, глядя на кролика, сидящего на моем подоконнике. Этого просто не может быть. Это невозможно.

Он в ответ разворачивается и спрыгивает, оставив вид на голую кирпичную стену и мрачное утреннее небо, лежащее над Новой Англией. Туман в моем сознании постепенно рассеивается. Ава. Я хватаю свой телефон и проверяю сообщения.

От нее ничего. Зато я вижу сообщение от Жуткой Куклы с кучей смайликов в виде тролля, тюльпанчика и призрака со вскинутыми руками. И еще одно с неизвестного номера:

«Ты добралась до дома, милая?»

И еще с одного:

«Увидимся завтра на занятиях☺».

Занятия. Первая Мастерская в семестре. По пути нужно будет зайти в монстро-бистро. Туда, куда мы с Авой всегда заглядываем по утрам. Она пьет там свой зеленый чай со специями и рисует что-то из зомби-апокалипсиса. Небо, перечеркнутое молниями. Солнце, ощерившее на мир клыки. На ее рисунках все четче проступают университетские девицы, каждая из них обрастает под ее рукой клыками, жабрами и перепончатыми крыльями. Мальчики из студенческих братств сгорают на костре. Пока она рисует, я разглядываю мир в окно. Иногда пишу. Иногда просто смотрю.

7

Я так давно не ходила в университет из своей старой квартиры, что уже и не помню, какой дорогой нужно идти. В итоге теряюсь. И Авы нигде не видно. Под ногами похрустывают опавшие листья, воздух наполнен ворчанием недовольных утренних прохожих. Тут так красиво. Трудно поверить, что этот город населяют в основном безумцы, отчаявшиеся и одинокие. Жестокость и злоба выплескиваются на эти улицы чуть ли не каждый день. Изнасилования, избиения, нападения с ножом, перестрелки – здесь это такая же обычная вещь, как розовое шампанское, которое здесь подают даже в забегаловках. Слухов о жутких обезглавленных телах все больше. Бывает, видишь, как по перечеркнутой косыми лучами осеннего солнца улице вышагивает с иголочки одетый, респектабельный джентльмен, и думаешь – да ну, это все какой-то бред, люди ошибаются насчет этого городка. Вовсе он не безумный и не жестокий. С ним все в порядке, все как надо. Это настоящие прибежище для тех, кто любит долгие ленивые прогулки под нежарким, приветливым солнцем. Этот город – жест божественной доброй воли, элегантный подарок земле. А затем вдруг налетает ветерок и полы пальто респектабельного джентльмена распахиваются, как крылья летучей мыши. Подойдя чуть ближе, ты вдруг замечаешь, что он разговаривает сам с собой. И не просто разговаривает. Он ругается. Лицо у него красное, искаженное гневом. Шея покрыта пульсирующими венами, раздутыми от яростно бурлящей крови. И вот тогда-то твой взгляд и начинает подмечать все эти маленькие подробности: паутину, стянувшую разбитые стекла в магазинах, трещины на лобовых стеклах, разорванные пустые сумочки на тротуарах. Ты видишь все это и думаешь про себя: ну да, все верно, я все еще в Тухлоквариуме. На землях Ктулху.

Я в очередной раз спешу к зданию, которое опять оказывается не моим университетом, путаюсь и блуждаю снова и снова, пока наконец заплесневелые пустые витрины магазинчиков не сменяются веганскими барами и парикмахерскими для собак. Тогда-то я вижу блеск знакомых окон. Вижу башни на верхних этажах, из которых мы с Авой порой высовывались, точно две горгульи. Улица резко перестает напоминать декорации из фильма про зомби, превратившись в локацию какого-то французского кино пятидесятых.

* * *

Мастерская проходит в месте, которое все называют Пещерой, но на деле это всего лишь тесное помещение любительского театра на цокольном этаже факультета повествовательных искусств. Тут темно, сидишь как в коробке. Ни дверей, ни окон, ни, разумеется, часов. Только темные влажные стены, навевающие ассоциации с материнской утробой. Я захожу последней, тихо выдыхая извинения. Аву я так и не нашла и завтракала в одиночестве, если не считать краснолицего мужика, который сидел в углу и злобно шипел ругательства в свою тарелку.

Увидев меня, зайки цепляют улыбки – вежливо, как библиотекарши, после чего возвращаются к своим делам. У них похмелья явно нет. Совсем. Как обычно сидят кучкой по одну сторону квадратного островка из столов, предоставив остальные три четверти мне. При виде этой картины мое сердце проваливается. Хотя чего я ожидала? Что они вскочат и дружно бросятся меня обнимать?

Сердце сжимает холодная лапа. Оно колотится, как у колибри.

Я вопросительно смотрю на них, но они на меня нет. Они задумчиво моргают, глядя сквозь дизайнерские очки на нашу преподавательницу, Урсулу, которую между собой окрестили ПереПере, потому что эта женщина очень нервная и переживательная. Я же зову ее Фоско в честь злодейки из готического романа «Женщина в белом»[23]. Не знаю почему. Может, все дело в том, что она всегда очень серьезная, голос у нее холодный, как туман, руки длинные, белые и очень подвижные, а фиалковые глаза иногда подергиваются. Типичный портрет злобной ведьмы, которая держит в подвале закованных в цепи несчастных девушек и человеческую печень в холодильнике, сюсюкает с ручной крысой и смотрит оперу из зарезервированной ложи, где чванно хлопает из глубокой тени. Бог мой, да, реально ты права, сказала Ава, когда впервые ее увидела. Бо-оже!

– Саманта, – молвит Фоско глубоким голосом, когда за мной гулко закрылись двойные двери. – Я так рада, что ты смогла к нам присоединиться.

Сопровождаемая их взглядами, я подхожу к столам. Они сидят кружком так, словно играют в настольную игру. Фоско называет это «герменевтическим кругом», или же «безопасной территорией», где смело можно обнажить друг перед другом душу, воплотив ее в словесном искусстве. Разбудить в себе словесного алхимика и предаться Творению. В котором наше произведение воплотится в Телесном аспекте, а Телесный аспект воплотится в произведении. Что бы это ни значило. Я в Уоррене уже год, но до сих пор не понимаю. Этот факультет широко известен своим экспериментальным подходом к творчеству. Взять хотя бы то, что в Пещере нет ни окон, ни часов. Потому что не можем и не будем рабами пространственно-временного континуума, который еще иногда называют «сюжетом». Но за опоздание она меня все равно упрекает.

– Мы переживали, – говорит Фоско, постукивая себя по запястью, словно по циферблату часов.

Это вечно ставит меня в тупик, когда она говорит «мы»: она имеет в виду монаршье «мы», как «Мы – Король Франции», или говорит про себя и заек.

– Переживали? – переспрашиваю я.

– Что с тобой что-то случилось. Верно? – она оглядывается на заек.

Те согласно кивают, обратив на Фоско свои гладкие лица и глядя на нее с благоговением, словно за стол снизошла богиня. Фоско вела у нас Мастерскую весной. И хоть начиная с осени мы снова должны были работать со Львом, зайки добились, чтобы нам вернули ПереПере. Потому что она дает нам намного больше. А еще она похожа на милую заботливую птичку! Перепелку! ПереПере!

Да, ПереПере, кивают они. Переживали. Очень. Ох, мы прямо испереживались.

– Простите. Я просто…

– Заблудилась? – подсказывает Жуткая Кукла.

Ее взгляд ничего не выдает, но губки скалываются в легкий бантик. А ведь это я набросила на твои плечи красный плащ, когда ты заходилась пьяными рыданиями. Помнишь?

– Заблудилась, – повторяет Фоско, и ее глубокий голос резонирует в стенах Пещеры, как в театре, неуловимо подчеркивая то, какое это подходящее слово. – А может, ты заблудилась и в более широком смысле, Саманта?

Она улыбается мне бледно-розовыми губами. Ее молчание заполняет герметичное помещение, как углекислый газ. Я знаю, что некоторые поступают в Уоррен исключительно ради Фоско – подышать с ней одним воздухом, пропитаться ее флюидами. Сумасшедшие поклонницы, набившие ее имя у себя на запястьях, копчиках и острых, торчащих лопатках. Крепко прижимающие к груди ее экспериментальные романы, точно ведьмы – гримуар, зачитывающие отрывки оттуда пылко, точно молитвы или заклинания. Ведь она исполнена такого мистицизма, такой глубокой материнской энергии и жизненной мудрости. И надо же, я – не одна из них. Потому что, когда я наблюдаю за Фоско, похожей в своем газовом одеянии на жрицу-хиппи, смотрю, слушаю, как она своими розовыми губами зачитывает отрывки из книг, которые, я уверена, видит впервые в жизни, и сопровождает все это запутанными комментариями, довольно гинекологическими образами и полными смысла «беременными» паузами, я понимаю, что мне никогда не стать одной из этих девочек.

Но даже я не до конца выработала в себе иммунитет против ее фанатичного взгляда, которым она сверлит меня прямо сейчас. Словно хочет внушить мне мысль о том, что я абсолютно безнадежна.

– Простите, – я чувствую, как мои щеки заливаются румянцем.

– Это здание и правда как лабиринт, – внезапно говорит Кексик, не глядя на меня.

Я поднимаю взгляд и вижу, как она рассеяно бегает пальчиками по своему жемчужному ожерелью. Белокурый боб блестит в свете ламп. Сегодня на ней платье с узором из зеленой травы и зеленый же кардиган в тон. Я вспоминаю, как она страстно обдирала палочку корицы, склонив голову набок, как вздувались вены на ее шейке, украшенной жемчугами, а рот приоткрывался в экстазе. У меня сводит руки от спонтанного желания обнять ее, да такого сильного, что даже пальцы немного вздрагивают. Она еще никогда, ни разу за меня не вступалась!

– Я и сама до сих пор путаюсь в студгородке, – вставляет Жуткая Кукла. – Прямо постоянно!

– Серьезно, Кира? – спрашивает у нее ПереПере. – Постоянно?

– Ну, определенно время от времени. Один раз точно было, – говорит она, глядя на меня. Привет, Зайка.

Я улыбаюсь ей, исполненная благодарности, но она быстро отворачивается. И только в этот момент до меня доходит, что я подошла к своему привычному месту на противоположной стороне стола. Ноги сами принесли. Я колеблюсь, положив ладонь на спинку стула. Может, мне стоит сесть поближе к ним? Может, они этого ждут? Так, может, мне перейти к ним? Я осторожно поднимаю взгляд, но они внимают ПереПере.

– Все в порядке, Саманта?

– Да. Все хорошо. Конечно. Извините.

Я занимаю свое обычное место. Фоско возвращается к монологу о том, что это – самый важный семестр. Предпоследний в университете. Последний в Мастерской. Последний, когда у нас будет возможность Копнуть Глубоко. Задать самим себе все самые страшные и важные вопросы. Целиком погрузиться в алхимический акт Творения, прежде чем мы шагнем в чащу последнего семестра и будем писать самостоятельно. Как и в прошлом году, она щедро украсила свою речь всякими детородными метафорами, которые я едва слышала сквозь густой туман похмелья и смутный – волнения. Пока Фоско говорит, ее той-терьерчик в свитере тявкает на ее ноги и носится вокруг нас кругами, как дурак. В прошлом семестре она приносила его на каждое занятие. И перед началом зайки дружно умилялись ему добрых пятнадцать минут, в течение которых я сидела на своем месте и, закрывая книгой лицо, притворялась, что читаю какой-то очередной невразумительный экспериментальный текст, который задала нам Фоско. Правда, я даже не вникала в суть и снова и снова перечитывала одно и то же предложение, пока они без конца восклицали: «Какой милашка! Нет, ну какой милашка! Ути бозе, ТАКОЙ милашка!» Напоминала себе о том, какие огромные возможности дает учеба в этом университете. О том, что этот факультет открывает много дверей. Прямо очень много дверей, не так ли? Напоминала, что я поступила сюда, потому что здесь самая большая стипендия и больше времени для творчества, а я отчаянно нуждаюсь и в том, и в другом. Ни того, ни другого у меня не было, когда я работала продавщицей в книжном магазине, официанткой, офисным планктоном, снова официанткой – только такую работу я, видимо, и могла получить со своим тогдашним образованием.

Бедная Золушка, говорит Ава всякий раз, когда я рассказываю ей об этом. А где мышей своих растеряла? Попу от золы отряхни.

Но я и правда нуждалась…

Ты хотела большего, обычно поправляет меня Ава. Нужда, рыба моя, это совсем из другой оперы. Да и непохоже, чтобы ты за прошлый год накатала целый трехтомник, знаешь ли. Что ж, это правда: до того, как я поступила сюда, писала я намного больше и чаще. Каждый вечер, придя после очередной не интересной мне работы, я впадала в ночную писательскую лихорадку и писала на всем, что попадало под руку. А вот с тех пор, как я переступила этот порог, поток несколько иссяк. Прошлой осенью я написала ради Льва несколько сбивчивых рассказов, пока он сам согревал меня своим светом. Но с тех пор? Парочка не до конца сформировавшихся идей, несколько рассказов – по большей части даже не рассказов, а так, фрагментов, обрывков, коротких фраз. А еще я очень часто рисовала глаза. Все они смотрели прямо на меня.

Говорю тебе, это место ломает твою душу.

Но откуда мне было знать, что это случится? Я не могла упустить такую возможность. Поступать в Уоррен, или не поступать! Черт возьми, да тут и думать нечего, это же Уоррен. Высокий уровень экспериментального подхода, требования к языку, все это, конечно, раздражает, но определенно стоит того.

«Точно стоит?» – всегда переспрашивает Ава.

Наконец, мы приступаем к обсуждению рассказов, которые Фоско попросила нас написать этим летом. Тему нужно было выносить, вытащив из пепла талисман или карту из колоды таро, и размышлять над их смыслом, блуждая спиной вперед по перекрестку.

И ты еще удивляешься, почему у тебя творческий ступор, Хмурая?

Первой читала Виньетка: она написала серию виньеток без знаков препинания о женщине по имени Z, которая блюет супом, предаваясь нигилистическим размышлениям. А потом занимается анальным сексом в трейлере. Терпеть не могу творчество Виньетки. Это и не тексты даже, а нудные словесные головоломки, слишком скучные и раздражающие, чтобы попытаться вникнуть в них и разобраться. Каждый абзац – как лицо, которое одновременно и ухмыляется, и хмурится, – настоящий уроборос[24]. Кроме того, это ее творчество порождает целую кучу вопросов: когда это она жила в трейлере? Может, когда путешествовала из Интерлокхена в Барнард?[25]

Богатые девочки играют в нищенок, скривила бы губы Ава. Фальшивая белая голытьба в обертке из дорогого диплома. Гаже человека и не придумаешь. На творческих факультетах таких пруд пруди.

Фоско слушает Виньетку с выражением, с которым слушает всех девочек в Мастерской, кроме меня. Словно все они – ее суетливые, гениальные, но самую чуточку, вот совсем немного, отсталые дети. Дали себе пяткой по лбу, рождаясь на свет. Бедняжки. Но даже их путь она готова озарить светом своего волшебного светильника в виде чуть-чуть заинтриговано приподнятой брови. Итак, обычно говорит она под конец, и что мы об этом думаем? Какие у нас это вызывает мысли?

– Я в восторге от супа, – говорит Кексик таким голосом, словно она и правда в восторге.

Я чувствую, как желание заключить ее в объятия высасывает в коридор, как туман.

– Как и я, Кэролайн, – говорит Фоско. – Как и я.

Она опускает взгляд на страницы.

– Мне кажется, я бы хотела больше верить в происходящее, – говорит Герцогиня встревожено, словно речь идет о болезни и лечение ее не устраивает. – Хотя, должна сказать тебе, Виктория, мне всегда интересно наблюдать за тем, как ты вплетаешь в повествование телесный аспект.

По комнате прокатывается одобрительный ропот. Все кивают. О да, верно, совершенно, я согласна, так интересно.

Я записываю в блокнот – 1908. Вот столько раз я слышала в Уоррене слова «телесный аспект». У них здесь просто пунктик на этой теме. Как будто обитатели этого академического мирка вот только что обнаружили, прямо-таки вчера осознали, что живут в хрупком, быстро разрушающемся вместилище из костей и плоти и черт его знает из чего еще. Вот это открытие! Какой простор для тем и сюжетов! Я до сих пор не до конца понимаю, почему они всегда пишут и говорят это с большой буквы, но обычно просто киваю, и все. Ах да, Телесное, ну конечно. Кстати, я веду учет и других слов: например, «Пространство», «Стремление» и «Воплощение».

– Я оценила неопределенность, к которой стремится текст, – говорит Жуткая Кукла. – Но мне кажется, можно было еще немного углубиться в пространство сновидений. Очень интересно наблюдать за тем, как она восстанавливает по кусочкам и воплощает травмирующий для героини момент.

Я смотрю на Виньетку и вижу, что она и правда записывает все их замечания. Словно это капец какая важная и полезная информация. Ее каштановые волосы лежат на одном плече. В облаке дурмана даже здесь. Пока она пишет, Кексик легонько похлопывает ее по плечу. Люблю тебя, Зайка.

– А ты что думаешь, Саманта? – спрашивает меня Фоско.

Я думаю, что это кусочек претенциозного кала. Что мне он ни о чем не сказал и ничего нового не раскрыл. Что я ни черта не поняла, и никто никогда не поймет. Что быть писателем, который пишет такие непонятные тексты, – это привилегия, которую я не могу себе позволить. Что я не могу поверить, что ее учебу здесь кто-то согласился оплатить. Что она должна извиниться перед деревьями. Пойти в лес, встать на колени и целый день вымаливать прощение у осин, дубов и всех остальных бедолаг, чья бумага пошла на это дерьмо. Умолять их со слезами в своих томных глазах и повторять: «Мать вашу, как я виновата. Простите, что я решила, будто кому-то это будет интересно, ясен же пень, что все это бред. Теперь я поняла, кто я: на деле я просто убиваю деревья. Занудством».

Но я не говорю всего этого. Я смотрю на Виньетку, Жуткую Куклу, Кексика и Герцогиню. А они смотрят в ответ со смущенными, выжидающими улыбками.

– Мне тоже хотелось бы побольше послушать про суп, – слышу я свой голос.

В конце концов, мы переходим и к моему тексту. Одному из последних рассказов, которые мне удалось завершить, прежде чем занавес упал и меня постиг творческий ступор. Под конец они довольно долго молчат. Фоско пялится на мою работу так, словно и не знает даже, с чего начать. Никакого тебе экспериментального подхода. Никаких персонажей, названных в честь букв. Никакого супотошнительного нигилизма. Да еще и сюжет есть, прости господи.

Я мысленно готовлюсь к их обычной критике.

Зло.

Жестоко.

Отстраненно.

Мрачно, но не в хорошем смысле?

Смешно, конечно, но немного слишком?

Именно. В смысле, а кроме насмешки тут что-то есть?

Но они все так же молчат, задумчиво перечитывая мой текст.

– Странно, – говорит наконец Кексик. – Должна признаться, когда я прочитала эту историю впервые, была совершенно сбита с толку, – она морщит нос так, словно мой рассказ слегка попахивает.

– Чуть подробнее, Кэролайн, – настаивает Фоско.

– Ну… поначалу, она показалась мне такой… злой.

– И очень сердитой, – добавляет Жуткая Кукла, не глядя на меня. – И резкой.

– Мрачной, но не в хорошем смысле, – добавляет Виньетка.

– Зацикленной на своей инаковости.

– Именно. Она и правда поначалу держит читателя на расстоянии. Но теперь…

– Что теперь? – подбадривает Фоско.

– Даже не знаю. Прочитав ее второй раз, я поняла, что она мне даже нравится. Вся эта горечь, злость и юношеская резкость. Это… интригует.

Она смотрит на меня с другого конца стола, склонив набок свою золотистую головку.

– Эта история куда более ранимая, чем я думала. В ней чувствуется… почти что отчаяние.

– И печаль, – добавляет Виньетка.

– Но в хорошем смысле, – подсказывает Жуткая Кукла.

– Я хочу сказать, мне кажется, она может раскрыться немного больше…

– Или даже намного!

– Ей определенно нужна… поддержка? – добавляет Виньетка, глядя на Герцогиню, которая пока что никак не высказалась.

– Думаю, все имеют в виду, что мы хотим продолжения, Саманта, – говорит та.

Скрещивает руки и облокачивается на мой рассказ, но смотрит не на меня, а на Фоско. Та кивает с материнским авторитетом.

– Может, стоит попытаться?

8

Ава. Я не видела ее всю неделю. Прихожу к ней домой: окна темные. Прохожу мимо закусочной: и там Авы нет. Иду в лабораторию, где она обычно сидит среди коробок с дохлыми жуками, или в библиотеку на минус первом этаже, где она иногда раскладывает по полкам «настоящих мертвецов». Потому что книги мертвы, сечешь, Хмурая? А кроме тебя сюда никто не приходит. Я включаю свет и над проходами оживают гудящие лампы, но Авы нет, нет дыма ее сигарет, не слышно ее смеха, она не зачитывается чем-то среди высоких книжных башен. Я зову ее снова и снова, пока сидящий за одним из столов мужчина не поднимает голову и не спрашивает недовольно:

– Вам помочь?

Она не сидит на мусорном баке за общежитием для первокурсников, болтая ногами и ковыряясь в мусоре уорреновских студентов. Не бродит по анархичному книжному магазину, разглядывая новые поступления. Не сидит на крыше научного корпуса, словно глэм-рок-горгулья.

Я возвращаюсь к скамейке в парке у пруда, где мы с ней обычно встречаемся. Скамейка пуста. Поверхность пруда гладкая, как зеркало. Ветер шепчет в кронах, брызгая сквозь листья полуденным солнцем. Еще до Авы я частенько приходила сюда сама. Здесь я не чувствовала себя такой одинокой. Могла спокойно писать. Хотя я этого и не делала. Просто сидела рядом с нетронутым стаканчиком кофе и блокнотом на коленях с ручкой в вялой руке и наблюдала, как по мутной воде кружит одинокий лебедь.

Я могла сидеть так часами. Приходила сюда после занятий, с головой, звенящей от смеха заек. Ну или до, набраться мужества, чтобы выдержать все это. Так, это уже просто смешно, просто встань и иди. Чего бояться-то? Даже по выходным, убеждая себя, что мне просто нравится уединение и нужно немного побыть одной, когда не нужно ничего делать и никуда бежать, что это только на пользу работе. Мне ведь и правда очень нравилась тишина. Нравилось, что там никого нет. Кроме лебедя, разумеется, описывающего одинокие круги, ну или просто парящего на поверхности. А потом однажды утром, чудесным, прекрасным утром там оказалась Ава. Сидела на скамейке с таким видом, словно всегда там была. Спросила, есть ли у меня зажигалка. Оказалось, была.

Сегодня лебедя нет.

И Авы тоже нет.

Все, что я вижу, – это люди, которых она ненавидит. И золотистое солнце, которое она ненавидит еще больше, льющееся на здания, которые она мечтает поджечь.

И кроликов.

Так много, даже глазам не верится. И тем не менее. Возможно, они и раньше здесь были. Прыгали в зеленой травке. Перебегали мне дорогу и исчезали в густом кустарнике. Путались у меня под ногами на перепутанных тропинках кампуса, перекатывались, точно мягкие, тяжелые камешки. Когда я вижу одного из них, чувствую в животе странную смесь ужаса и волнения. Вспоминаю упоительно тяжелую и мягкую магию кроличьего тельца на своих руках. Как я пьяно вглядываюсь в его подрагивающую мордочку в форме сердца. Как свет на верхнем этаже включается, а затем выключается. Их тоненькие, мягкие, как его шерстка, голоса как будто до сих пор звучат у меня в ушах.

Видишь, как просто, Саманта? Мы же тебе говорили.

* * *

Они преследуют меня день за днем. Маленькие пушистыетени. Однажды днем я снова сижу на скамейке и пытаюсь сочинять, а когда поднимаю взгляд от блокнота, насчитываю одного, двух, четырех кроликов. Они окружают меня маленьким пушистым полукругом, точно вожака, готового толкнуть речь. Я даже рот невольно открываю, но затем снова захлопываю. Встаю и ухожу, быстрым шагом направляясь в сторону библиотеки. И не ходите за мной! Окей?

Уэс-андерсеновские[26] девочки провожают меня взглядом сквозь свои гигантские хипстерские очки. На них шелковые французские рубашки с мелким принтом. Они обмениваются одинаковыми понимающими ухмылками. Ну еще бы, взрослая женщина разговаривает с кроликами. Я вспоминаю, как один раз, по пути на занятия, видела, как какой-то мужик орал на дерево. Что оно тебе сделало, хотела спросить его я тогда. Но теперь не уверена, что это было бы честно.

– Не ходите за мной! – шиплю я на кроликов.

– Саманта? – ко мне подходит Иона – в привычной парке, с сигаретой в руке.

Отбрасывает с глаз пшеничные волосы и улыбается так, словно я – рождественское утро.

– Привет, Иона. Прости, что я…

– Ты действительно только что разговаривала с кроликами?

– Нет.

– А было бы круто. Я тоже иногда разговариваю с вещами, – кивает он так, точно надеется этим меня успокоить и ободрить. – А эти ребята реально на тебя пялятся. Это даже странно.

– Правда? – спрашиваю я, хотя и сама это вижу.

– Ага, еще как. Ничего себе. Никогда такого не видел. Они как будто хотят с тобой поговорить или еще чего. Тебя это не пугает?

– Нет, – вру я.

– Ну и правильно. Однажды на Аляске за мной от бара до дома увязался медведь. И в итоге я с ним заговорил. Мы много разговаривали. Он мне много чего рассказал. Наверное, понял, что я поэт, а ему как раз хотелось поделиться с кем-нибудь своей историей, чтобы о ней написали.

Мы снова смотрим на кроликов. А те смотрят на меня.

– Может, ты наполовину кролик, но не знаешь об этом, – улыбается он. – Слушай, не хочешь пойти выпить чего-нибудь? Я только с занятий. Могли бы сходить в бар, там классный эль.

– Я думала, ты не пьешь.

– Ага. Но я могу посмотреть, как пьешь ты. Мне даже нравится так делать.

Все это время я слежу за кроликами поверх его плеча. Блин, пялятся и пялятся!

– Прямо сейчас не могу, Иона, извини. Давай в другой раз, хорошо?

Я вскакиваю и бросаюсь прочь, и чуть не падаю, споткнувшись об очередную серую тушку, бросившуюся мне под ноги. Кролик убегает на дорогу. В этот же миг его переезжает машина. После чего кролик как ни в чем не бывало скачет дальше, а я визжу.

* * *

– Привет, Саманта, – говрят зайки всякий раз, когда мы пересекаемся в студгородке. И улыбаются при этом так, словно я – мальчик, которого они заприметили всей компанией, но пока не решили, влюбляться в него или нет. Машут мне с зеленой лужайки, где сидят все вместе на одном пледе. Здравствуй. Привет. Приветик. Бонжур, Саманта. Иногда они пытаются завязать со мной разговор. Спрашивают, как прошла моя неделя. Крошечная улыбка Виньетки становится чуть шире. Кексик застенчиво предлагает мне кексик. Говорит, что ей нравится мое платье, хотя я и не ношу платья. Никогда. Но все равно, спасибо, мне твое тоже. Жуткая Кукла дарит мне острый и блестящий черный камень. Для твоего творческого алтаря, Зайка. У тебя же есть алтарь, верно? Никакого алтаря у меня нет, но я улыбаюсь, мол, да, конечно, есть, спасибо тебе большое за подарок. Во время занятий Герцогиня уже дважды протягивала ко мне руку и сжимала мое запястье. Произносила мое имя таким тоном, словно закутывала в шелковые объятия. О Непристойных посиделках они не вспоминают. Лишь раз кто-то из них сказал: «Было очень круто, правда?»

Да, говорю я. Было круто. И только произнеся вслух эти слова, я понимаю, что не лгу.

Это правда.

Было круто, повторяю я.

Мне хочется спросить у них – вы правда просили меня поймать кролика? Кролик правда сам прыгнул мне на руки? Мне хочется сказать им: знаете, меня теперь всюду преследуют эти кролики.

Надо бы повторить, говорит Жуткая Кукла. Застенчиво, словно приглашая меня на второе свидание.

9

Всю неделю после занятий я в одиночестве возвращаюсь в ту квартиру, которую Ава однажды окрестила непригодной для жизни. Подъедаю запасы консервов, которых прошлой осенью накупила целую кучу в преддверии урагана, который в итоге прошелестел по городу легким дождиком. Пью из сувенирной кружки с водопадом моего родного города вино, простоявшее в холодильнике несколько месяцев. Жуткая кислятина, но меня это не останавливает.

Вы наверняка бывали на таком водопаде. Приезжали туда на час, полтора, может, на полдня. Ну максимум на полтора. Ставили машину на парковку, построенную специально для этого места, пусть там и нет ничего, кроме воды, и шли гулять. И вот вы уже стоите у перил и делаете семейное фото на фоне грохочущего позади водопада. Жалеете, что надели сегодня шорты. Наигранно улыбаетесь, пока ледяная вода орошает ваши ноги и руки. А может, и не наигранно, может, вполне искренне. Может, после этого вас даже хватит на лодочную прогулку под водопадом. Ну не прямо под ним, понятное дело, потому что эта ревущая масса воды вас прикончит, если вы попытаетесь под ней проплыть. И даже желтый дождевичок не спасет. Будь с вами я, сказала бы, что нет смысла его надевать, вы все равно промокнете до костей, да и вообще, эти лодочные прогулки полный отстой. Я в этот момент, скорее всего, где-то в центре Фоллинга, города, куда не приезжает никто, кроме его коренных жителей. Сижу в кабинете своего учителя и жду нагоняй за то, что сдала рассказ вместо домашнего задания по математике. Или в маминой парикмахерской. Или прячусь в кроне фруктового дерева, мысленно переносясь в какое-нибудь другое, более интересное место.

Обычно в центр Фоллинга никто не ездит, но если уж вы поехали бы, то наверняка оттянулись бы на полную катушку: ели бы тягучий плавленый сыр у воды, играли в дурацкие поломанные аркады, блуждали по зеркальному лабиринту, для которого я была слишком высокой, пробовали «мороженное из будущего», а после ужинали в ресторане в форме корабля, где подают стейки и лобстеров. Вгрызались бы в сочный стейк у иллюминатора, сидя под натянутой рыболовной сетью, наслаждаясь музыкой группы Heart, которая звучала в те дни отовсюду, словно бежала по невидимым венам этого туманного городка. А в канун Хэллоуина можно было пойти в живой дом с привидениями, где из холодильника выскакивает человек в хоккейной маске и бегает за вами по темным коридорам с бензопилой наперевес. С 1985 до 1992 года этим человеком был мой отец. Позже он работал в казино, где вы тоже наверняка оставили пару пенни. Пытался взобраться по карьерной лестнице и дослужиться от официанта до менеджера.

Но я почти уверена, что ничего из этого вы бы не делали, для этого нужно иметь на голове дурацкий хвостик из восьмидесятых, ну или глубокое чувство самоиронии. Скорее всего, вы сделали бы положенное селфи у водопада и уехали из Фоллинга без оглядки. В крайнем случае купили бы по пути к машине неоправданно дорогую рюмку или кружку, вроде той, из которой я пью вино. Ну или магнитик с фотографией водопада, более красивой, чем та, которую сделали вы. Может, тот, на котором есть радуга или надпись: «Водопадаю в твои объятия». Мама однажды в шутку подарила мне такой. С тех пор я с ним не расстаюсь. Креплю его на все холодильники, с которыми живу, даже на этот. Но летом я отдала его Аве, и она прилепила его на свой холодильник.

На наш, сказала она тогда.

Винокислятина щиплет меня за язык. Я слушаю, как жирдяй-извращуга за стенкой хохочет над ситкомом вразнобой с закадровым смехом аудитории. Интересно, как такой здоровяк умудряется жить в тесной комнатушке с низким потолком. Если судить по резиновым сапогам, которые он бросает у двери, то этот тип размером с тюленя. А в квартире надо мной живет какой-то оперный певец и без конца репетирует арии из дешевой оперетки. Звучит так, будто там обитает ошалевшая гага. Шторы я не открываю с того самого момента, как раздвинула их однажды утром и увидела мужика, сидящего на пожарной лестнице. Он терпеливо ждал, когда я открою окно, после чего поднялся и распахнул пальто, показав мне свое хозяйство, вымазанное блестками. Он вечно разгуливает голышом, даже вечером, несмотря на холод. После того, как я увидела, как он пялится на меня, сжимая в руке член и обдавая дыханием мое окно с той стороны, никогда не открываю шторы больше чем на пару секунд. Правда теперь, стоит их открыть, я вижу на подоконнике кролика – он сидит там, как приклеенный, и никуда не уходит. Да еще и пялится на меня.

Покончив с вином, я предпринимаю попытку хоть что-нибудь написать. Мне нужно. Я должна что-то писать. Я поступила сюда ради этого, в конце-то концов. Открываю блокнот. Там пусто, если не считать криво нарисованного глаза, нескольких абстрактных завихрений и сто раз обведенных слов «Не знаю, не знаю, не знаю» в окружении вялых цветов.

Как же мне хочется вернуться в свой первый писательский кабинет – приемную в парикмахерской, где работала моя мама, когда я была совсем маленькой. Я часто сидела там, на продавленном диванчике, между пыльной нэцкэ Будды и вазой с искусственными цветами, под фотографиями женщин с немыслимыми укладками, и с лихорадочным упоением писала рассказы. Клиенты, сидевшие в креслах по бокам и напротив делали вид, что читают журналы, а сами искоса поглядывали на меня, странную долговязую девчонку в растянутой футболке с рисунком болотной твари, писавшую что-то в блокнот с русалками, бросавшую на них взгляды из-под длинной челки, которую я хищно обороняла от маминых ножниц. Мне всегда было страшно, что этими ножницами она ненароком выколет мне глаз.

Че ты там пишешь? иногда спрашивали они.

Да, пишу статью про твои трусы, думала я в ответ.

Не обращайте внимания, увещевала их матушка, провожая к креслам или к мойке, куда они усаживались, откидывая головы и закрывая глаза. Я наблюдала за тем, как они сидят во вращающихся креслах, закутанные в пеньюары по самую шею, и смотрят на свое отражение с таким видом, словно впервые видят собственные лица. Они что-то говорили – обращаясь к моей маме или собственным отражениям, – но я никогда не могла понять что. Я видела, как они произносят какие-то слова, но ничего не слышала за гулом фенов и грохотом песен группы Heart из колонок. Хотя и отчаянно пыталась прочитать по губам:

Я – человек-ящерица.

Вечером у меня туса с инопланетянами, поэтому мне нужна во-от такая прическа.

Мой любовник – белочка из нашего парка. Ради него я и хочу покраситься в рыжий.

Сегодня вечером я планирую прыгнуть с водопада головой вперед и хочу, чтобы наращенные волосы красиво развивались за спиной.

Мама обычно кивала или смеялась, брала со столика кисточку, или ножницы, или бритву, или утюжок, и подносила к склоненным набок головам, усыпанным заколками. Заворачивала крашеные пряди в фольгу, а потом отправляла клиенток сидеть под штуками, которые казались мне похожими на печки для запекания мозгов. А те послушно сидели и запекались. Листали журналы.

Иногда, бывало, мама провожала клиентов не к вертящимся креслам, а уводила по коридору в маленькую, тускло освещенную процедурную. Эта запертая дверь и звуки, исходящие из-за нее наружу, породили мои первые рассказы-ужастики. Иногда я слышала лающие крики и ругань. Иногда – нервный смех. Тихие вскрики, больше похожие на вздохи. И другие нечленораздельные звуки, которые я не понимала, но которые пугали и интриговали меня. В детстве я была уверена, что, когда дверь, наконец, откроется, клиент выйдет оттуда с обожженным лицом, врезанными в щеки жабрами и прикрученными к голове рогами. Но они выходили как ни в чем не бывало, и никаких особых перемен в них заметно не было, если не считать легкого румянца.

Загадочная Восковая Комната. Мама никогда не рассказывала, что же там творится на самом деле, а я никогда не спрашивала.

Но все те лихорадочные рассказы, что я писала на диванчике в парикмахерской, были лишь жалкой пародией на триллеры и ужастики в мягкой обложке, которые моя мама жадно поглощала в перерывах между работой и которые я по вечерам потихоньку таскала к себе в комнату. Все мои персонажи были срисованы с ее клиентов, моих одноклассников и учителей, которые меня бесили.

Дай посмотреть, говорила мама, заметив, как я пишу что-то по вечерам.

Я еще не закончила, бессовестно врала я.

Это ваша дочь отправила на конкурс сочинений. Должен признаться, мы очень обеспокоены содержанием, не говоря уже о том, что это и сочинением-то не назовешь, однажды сообщил моей матери один из моих учителей.

Ох, да ради бога, отмахнулась от него мама. Саманта боится собственной тени. У нее просто очень живое воображение. Впрочем, как и у всех детей, разве нет?

Но я все равно видела, что она переживает. Ее беспокоило то, что я смотрю на мир сквозь искаженную призму своей жутковатой фантазии. Что я лгу напропалую в ответ на простые вопросы в духе «Как дела в школе?», вместо того чтобы просто рассказать о том, как безумно скучно прошел мой день. Что я прячусь в свою комнату или забираюсь на дерево, растущее на заднем дворе нашего жилого комплекса, прихватив с собой блокнот.

– Чем ты там занимаешься? – спрашивала мама в щель между дверью и стеной таким тоном, словно я не в одной из комнат сидела, а находилась где-то очень далеко, в другом, недосягаемом мире, куда сбежала из родного дома.

К сожалению, «парикмахерские» рассказы у меня не сохранились. Их все поглотили воды водопада после того, как мамы не стало. Ну или мне просто хочется думать, что это так. Те годы творчества были самыми плодовитыми и продуктивными на моей памяти. Пусть после я всегда что-то писала, но уже не мечтала сбежать в какой-нибудь другой, выдуманный мир, как тогда, когда не представляла себе, как можно жить в реальном мире и не стремиться всей душой в какой-нибудь другой.

Пока не приехала сюда.

– Иногда полезно сделать перерыв, – сказал Лев в прошлом январе, заваривая чай. – Сосредоточиться на чем-то другом. Почитать, навестить чужие выдуманные миры. Возможно, это период окукливания, который нужен, чтобы ты смогла вырасти. Развиться. Просто доверься ему, Саманта. Прояви терпение.

Мы беседовали у него в кабинете – он хотел обсудить, почему я в последнее время ничего не пишу. Тогда от нашей с ним дружбы уже почти ничего не осталось. Иногда мы встречались, но всего раз в две недели или и того реже, и только в его кабинете, в рабочее время, и только с открытой дверью. Я никогда не спрашивала, почему он перестал присылать мне песни посреди ночи и не звал выпить виски в баре посреди дня. А он сам никогда не объяснял.

– Так что в этом нет твоей вины, – сказал он под конец и одарил меня скупой натянутой улыбкой.

– Я не понимаю, что произошло, – проговорила я. Мне было больно на него смотреть, потому что он стоял спиной к окну, залитому солнечным светом. – В смысле, не понимаю, что со мной произошло. Раньше я все время что-то писала. А теперь…

– У творчества тоже есть приливы и отливы, – произнес он и бросил многозначительный взгляд на часы.

И в тот миг я подумала, что сошла с ума. Будто я все выдумала. И не было ничего, ни тепла, ни симпатии.

– Что еще за бред, – скривилась тогда Ава. – Уверена, он держит тебя на расстоянии из-за этих тупых куриц. Они видели, что вы постоянно тусите где-то вдвоем, и им это стало поперек горла. Вот они и начали слухи распускать, а он зассал, как маленькая девочка. Так что никакой он не лев, а так… киска.

Я приказала себе взять себя в руки, сосредоточиться на работе и забыть о нем. Он даже Мастерскую больше не вел и перешел в разряд обычного научного руководителя. Что еще я могу ждать от него, кроме редких обязательных мейлов с вопросами о том, как продвигается работа и нет ли проблем. Формально – ничего.

Ну и хрен с ним. Теперь у тебя есть я.

Я снова проверяю телефон. От Авы – ни слуху ни духу. Снова перевожу взгляд на пустую страницу, но перед глазами у меня лишь лицо Льва во время той встречи у него в кабинете.

– Ты слишком много об этом думаешь, Саманта. Серьезно.

– Может быть. Тогда, может, встретимся на следующей неделе? – спросила его я тогда.

– Давай повременим, – ответил он, и это был не вопрос, а утверждение. – Пришли мне что-нибудь, как будешь готова.

И с тех пор я его больше не видела. Я надеялась, что до летних каникул мы с ним еще пересечемся, но потом случилась та вечеринка. И если до нее наши отношения были просто странно натянутыми, а общение – неловким, то после все окончательно пошло прахом.

По-хорошему мне надо было хотя бы пару раз написать ему летом, рассказать, как продвигается исследование. И совершенно точно нужно было списаться с ним на этой неделе и рассказать о том, как продвигается моя дипломная работа. Но я на связь так и не вышла. Впрочем, как и он. И теперь сама мысль о встрече или разговоре с ним кажется мне просто невыносимой. Да и показать мне ему нечего, кроме горстки нарисованных глаз да парочки грустных цветов.

* * *

Я закрываю блокнот, принимаю душ в старенькой ванной и чищу зубы над щербатой раковиной, стараясь не смотреть на свое отражение в маленьком ржавом зеркале. Вместо этого я разглядываю пожелтевшую плитку над древним, как мир, унитазом. Один мужчина, с которым я спала, сказал однажды, что с этой плиткой ванна похожа на каюту военного корабля.

Когда-то давно я была довольно богатой. Но не долго. Это было сразу после смерти матери. Я тогда была угрюмым тринадцатилетним подростком и перебралась жить к отцу. Мы с ним кочевали по всей стране – он преследовал красочные мечты о богатстве, которые, впрочем, никто, кроме него самого, не понимал. Я, например, никогда не знала, чем именно он зарабатывает на жизнь. Чем-чем, хрень всякую несет людям, буркнула однажды моя мама, когда напилась. Сам отец называл это развитием недвижимости, созданием возможностей для бизнеса здесь и за границей – Саманта, тут нужно понимать, видеть ситуацию. Он пытался открыть сеть курортов в Южной Америке. И спа-центр на берегу Черного моря. Все, что ему было нужно, – это инвесторы, которые увидели бы в этом тот потенциал, который видел он. Которые в него поверили бы. В итоге он нашел таких людей – парочку ближневосточных принцев, несколько великодушных болгар и целую кучу техасцев. И вот в одночасье наша с ним жизнь изменилась.

Но продлилась эта сказка золотая всего несколько лет. Когда я вспоминаю ее, смутно, отдельными картинками, понимаю, что именно так и выглядит жизнь Заек. Весенние и летние каникулы в замках, переоборудованных под дорогие отели. Спа-процедуры с морскими водорослями. Просторные ванные, пуховые матрасы, высокие окна, из которых открывался вид на ухоженные парки, покатые изумрудные холмы и прибой, разбивающийся о камни. Отутюженная, накрахмаленная жизнь с иголочки. В каждой комнате – маленький пульт, при помощи которого можно поменять температуру так, как тебе хочется. Я должна была ощущать себя супервезучей. Но вместо этого начисто забыла, что когда-то была бедной. Вся эта роскошь очень быстро стала казаться нормой. Когда я вспоминаю эту жизнь, перед глазами возникает лишь окно, в которое я глядела на лежащие передо мной красоты мира безучастным, даже немного скучающим взглядом. Я не отдавала им должное, видела, но не замечала. И кстати, тогда я тоже носила жемчуг. Когда на моей шее впервые застегнули жемчужное ожерелье, мне показалось, что оно вот-вот меня задушит, но через неделю я привыкла настолько, что совсем перестала его ощущать.

– Так, значит, ты тоже была Зайкой, – раздался в облаке дыма голос Авы, когда я впервые ей об этом рассказала.

– Нет, не была.

– Еще как была, – сузила глаза она, обвинительно ткнув в мою сторону сигаретой.

– Ну даже если и была, что с того?

Она смотрела на меня до тех пор, пока я не отвела взгляд.

– Ты слишком одержима собственной бедностью. Настоящим беднякам на свою бедность насрать, – сказала она, со знающим видом откинувшись на спинку кресла.

Я окинула ее взглядом. На Аве в тот день было голубое кимоно, так красиво потертое и изношенное, что невольно казалось, будто она сделала это специально. Она сидела, изящно развалившись в красном вельветовом кресле, которое мы подобрали на улице возле какого-то дома. Ее пальцы с ярко-красным педикюром торчали из сетчатых колготок, точно леденцы. Свет краденой лампы мигал над ее пушистой головой, точно вывеска мотеля. Она потягивала шампанское из широкого бокала на тонкой ножке. Где она вообще такой достала? Неважно. Кое-где. Ава как будто вообще никогда не переживает из-за денег. Иногда ее квартирка напоминает мне декорации из артхаусного фильма про бедную парижскую художницу. Бедную, но невероятно стильную.

– Тебе же лучше, – сказала Ава. – Серьезно, Хмурочка, если душа – это твое кимоно, то пара дырочек да потертостей его только украсят. Горький привкус прошлого еще никого не убил. Да и научись уже, наконец, самостоятельно убивать пауков.

Это она намекала на мою ванно-паучью проблему. Стоило мне заметить в ванной страшного паука, как я тут же в ужасе убегала, и Аве самой приходилось идти и вершить над ним суд.

– Только в скрипку не ударяйся. Не нужно менять шило на мыло.

– Ага, – отозвалась я.

Блин. А это что значит?

Но она лишь молча потягивала шампанское.

Набираю ей сообщение: «Я соскучилась». Потом еще одно: «У тебя все в порядке?» И еще: «Я сделала что-то не то?», «Что бы я ни сделала, прости меня». А напоследок: «В ванной здоровенный паук!» Наверняка это правда.

Но в ответ тишина.

А затем, шесть дней без вестей, я просыпаюсь от ужасного кошмара, в котором глядела на свои руки в крови и белых перьях. И в тот же миг слышу звук сообщения. Одного. Затем второго. Третьего! Четвертого!!! Вне себя от радости я хватаю телефон, но сообщения не от Авы.

Вместо текста в сообщении смайлик в виде тролля, тюльпанчик и призрак со вскинутыми руками.

А затем сообщение:

«Привет, малышка! Просто хотела тебе сказать, что сегодня вечером мы устраиваем вечеринку!»

И следующее:

«Приходи, если хочешь!»

И под конец:

«☺»

Рядом со словом «вечеринка» куча смайликов в виде танцующих девушек в красных платьях.

И тут я вспоминаю: уроки танцев. Они же сегодня. Там я и найду Аву! Их она не пропустит!

Я пойду туда и скажу ей, что мне очень-очень стыдно. И скажу, чтобы она больше никогда меня не покидала.

10

Уроки танцев, на которые мы с Авой ходим, проходят неподалеку от моего дома, в студии, из окон которой открывается вид на мертвые деревья и улицу. Называется это место Дворцом Танго, хотя на деле это никакой не дворец, а всего лишь комнатка с низко нависающим потолком и по большей части неработающими лампами. Занятия ведет громкая и красивая полька в черных танцевальных туфлях, а еще мрачного вида мужик в костюме, на вид грязном и пропотевшим.

Когда у нас что-то не получается, они начинают дружно орать на нас и рывками ставить в правильную позицию. Ты! Да ты, ну и что ты делаешь?! Я обычно говорю:«Не знаю» – и заливаюсь краской. Хотя по большей части я просто молчу и пытаюсь исправиться.

На занятия ходят, в основном, местные жители и ботаники из Уоррена – для них это возможность хоть с кем-то познакомиться. Загадочными красавцами в духе Диего там и не пахнет, вот почему мы с Авой так упорно ходим туда вдвоем (помимо чистого удовольствия от самих танцев, хотя, положа руку на сердце, танцуем мы прескверно, особенно я). Но нам куда приятнее танцевать друг с дружкой, чем с толстяками из офисов или прыщавыми ботаниками. Мы ждем своего Диего.

Так что и сегодняшнее занятие она ни за что не пропустит.

Но, когда я прихожу в студию, Авы там нет. Ни в группке учеников, окруживших преподавателей, которые показывают, какие движения мы будем сегодня разучивать. Ни в курилке на скамейке на улице. Ни в одном из темных углов, где она, бывает, подпирает стены, мрачно размышляя о том, какой конец ждет это дурное общество.

* * *

Преподаватели включают музыку. Занятие вот-вот начнется, так что я просто разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Авы здесь нет, да и все равно я не смотрела, какие там па мы должны разучить. Но в последний момент какой-то ботаник с инженерного, стоящий справа, поворачивается ко мне с неловкой ухмылкой. Я ведь слева, так? Так. Значит – его партнерша на сегодня.

Что тут скажешь, партнерша из меня просто ужасная. Я совершенно не попадаю в такт и следовать за ним у меня не получается. Вот в чем недостаток танцев только с Авой. Мы с ней даже за преподавателями особо не следим во время занятий, просто закрываем глаза и плывем по течению, наслаждаемся музыкой. Я с размаху наступаю ему на ногу. Он не злится и вежливо все терпит, но ему явно не по себе от моей неуклюжести. Я бормочу извинения, но сама без конца верчу головой по сторонам. Где же она? Почему не пришла?

И тут я вдруг вижу ее! Она стоит в стороне от танцующих и совсем на меня не смотрит. Делает вид, что сосредоточенно изучает сегодняшние па и пристально следит за ногами учеников. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но не тут-то было. А когда, наконец, замечаю, как она вроде бы смотрит в мою сторону, тут же приветливо улыбаюсь. Но нет. Она смотрит мимо, как будто сквозь меня. К ней подходит какой-то парень и приглашает на танец. Она соглашается.

– Эй! – окликает меня мой партнер и тут же вскрикивает: – Ой!

– Простите.

* * *

Во время перерыва она торопливо выходит из зала. Я выбегаю вслед за ней на темную улицу. Ава! Сначала меня охватывает темнота, но потом глаза привыкают, и я вижу ее в клубах сигаретного дыма под вывеской «Дворец Танго».

Я подбегаю к ней.

– Ава!!!

– Привет, – говорит она и улыбается как ни в чем не бывало.

Словно не она игнорировала меня последние две недели. Словно в том, что мы впервые за много месяцев пришли сюда по отдельности нет ничего странного. Просто «Привет. Че-как?». Мне так и хочется наброситься на нее с обвинениями и прокричать: «Да какого черта? Где ты была? Почему ты исчезла и не отвечала на звонки?» Но она смотрит на меня таким простым и открытым взглядом, что мне удается выдавить из себя лишь:

– Привет. Как у тебя дела?

Она пожимает плечами.

– Нормально. Ну знаешь, как всегда, копаюсь в мертвых жуках и дохлых книгах. А у тебя?

Я смотрю на ее лицо, скрытое сетчатой вуалью. Она злится на меня? Не могу понять, в темноте трудно разглядеть его выражение. Я пожимаю плечами и улыбаюсь, но чувствую, как у меня подрагивают губы.

– Все в порядке. Куча нервов. Учеба бесит, и все такое.

Она кивает, глядя на луну, которую едва ли смогла бы взбесить такая тупость, как учеба. А мне так хочется, чтобы она смотрела на меня.

– Я скучала по тебе, – с чувством говорю я, даже немного слишком. – Я писала тебе. Думала, ты уехала из города, или еще что.

– Да нет, я все еще здесь. Хотя, признаюсь, ненадолго моталась с Диего в Париж. Он подарил мне это пальто.

– Очень красивое, – говорю я, даже не глядя на пальто, хотя и понимаю, что это так, оно красивое, очень красивое, и раньше я его на ней не видела.

Наверняка очередной трофей из уорреновской мусорки, но нет, вряд ли, выглядит слишком новым. А еще у него меховой воротничок.

– Это настоящий мех?

– Заячий, – она выдыхает дым через нос, как дракон. – Диего своими руками его ободрал. И не смотри на меня такими глазами, Хмурая. В Европе все это умеют. Этот зайка прожил отличную жизнь, прежде чем Диего его подстрелил. Повидал немало изумрудных лужаек в Булонском лесу или черт его знает где.

Она улыбается, глядя на меня сияющими глазами.

– Кстати, а как прошли твои посиделки для озабоченных?

– Нормально.

– Круто.

– То есть… это было невероятно тупо, – исправляюсь я. – Не думаю, что когда-нибудь пойду туда еще раз. Точнее, уверена, что никогда больше не пойду.

– Тебе никто не запрещает веселиться без меня, знаешь ли, – говорит она, глядя на меня.

– Я знаю. Но весело мне не было, от слова «совсем». Честно.

Она сверлит и сверлит меня взглядом, пока я не отвожу глаза.

Пауза.

Когда же я снова поднимаю глаза, Ава смотрит на луну с такой спокойной безмятежной улыбкой, точно она – ее лучшая подруга, жутко крутая и интересная, которая никогда и ни за что не бросит ее ради тупых куриц. Мне с ней не сравниться. Не стоит даже пытаться.

– Мне правда очень не хватало тебя всю неделю. Я подумала, что ты злишься на меня.

– С чего бы мне злиться?

– Не знаю.

– Из-за того, что ты пошла на этот тупой девичник?

Когда она произносит это вслух, звучит это невероятно тупо.

– Нет. Я не знаю. Может быть.

Она смеется и качает головой.

– Не будь дурой, – она снова смотрит на луну. – В отличие от твоих новых подружек, я – взрослая женщина.

– Я знаю.

– У меня и своих дел по горло, – она смотрит на дорогу так, словно ждет, что вот-вот к нам подъедет такси и увезет ее отсюда.

Но улица темна и пустынна, если не считать нескольких испуганных студенток, быстро-быстро идущих куда-то, прижавшись друг к другу и опустив головы с гладкими прическами. Логотипы дорогих брендов на их сумочках ритмично отблескивают в темноте.

Из помещения снова начинают доноситься звуки танго.

– Нам пора возвращаться, – говорит Ава и первая делает шаг в сторону двери.

– Прости, что я пошла туда, – я резко преграждаю ей путь. – Я с куда большим удовольствием провела бы это время с тобой.

Это правда. Это настолько правда, что мне совестно даже смотреть на Аву.

– Не пойму, ты хочешь, чтобы я на тебя злилась? В этом все дело?

– Нет, – говорю я.

– Потому что я и правда злюсь на тебя, Саманта. Как ты посмела?

– Ава.

– Почему, ну почему же ты покинула меня на целых три часа?

– Перестань.

– Ты понимаешь, что я чуть не умерла? Хотя, ты знаешь, умерла, – тут она поворачивается ко мне. – Умерла!

– Ава, не нужно.

– О да, еще как умерла. Ты говоришь с моим призраком, Саманта. А знаешь, почему я умерла? Мне разбили сердце. И я истекла горем и скорбью. Хотя, нет, я задохнулась. И все из-за тебя. А на моем надгробном камне высечено: «Подруга, которую покинули на целый вечер». Я решила не звать тебя на похороны, потому что понимала – тебе глубоко наплевать.

– Ава, пожалуйста, прекрати…

Она подходит ко мне и обнимает ладонями мое лицо. Руки у нее прохладные и мягкие, но в то же время сильные. Сетчатые перчатки немного царапают кожу. От Авы пахнет мокрой травой, костром и зеленым чаем. Ее платиновые волосы щекочут мои щеки. Глаза в разводах жутковатого макияжа с одинаковой силой буравят меня – и карий, и голубой. Мы слегка покачиваемся так, словно вот-вот пустимся танцевать.

Я помню, как мы впервые пришли сюда. В тот вечер мы опоздали и всех партнеров-мужчин уже разобрали. И учитель крикнул нам: «Так, вы, обе! В пару! Вести будете по очереди!»

– Ты поведешь, или я? – спросила я у Авы.

– Да без разницы, – отозвалась она. – Можем обе.

– Окей, – согласилась я, не зная, что делать.

Так что я и вела, и следовала одновременно. А она смотрела прямо на меня, и вся так и светилась, как будто хотела показать: она же счастлива, как все это здорово, правда? А я не знала, куда деть глаза, поэтому смотрела на сережку в виде павлиньего пера, свисавшую из мочки ее левого уха. Странное это было ощущение. Словно я держала в своих объятиях сбывшийся сон.

Но теперь, когда я смотрю на это же перо, происходящее вовсе не кажется мне похожим на сон.

– Саманта, – наконец говорит Ава. – Мне все равно, окей? Ну вот честно. Хочешь ходить на пафосные девичники и целоваться в десна с дурочками – ходи, сколько влезет, мне все равно. Мне абсолютно наплевать, что ты будешь делать и куда ходить, это не мое дело. Так понятно?

Ее слова – точно удар под дых. Из меня разом вышибло дух.

– Понятно, – шепчу я.

Она смотрит на меня. А по моим щекам неожиданно сбегают слезы.

– Хмурочка, – увещевательно произносит она, но я уже отвернулась и ухожу от нее.

Спотыкаюсь. Перехожу на бег. Хоть меня и пугают ночные улицы. Хоть я и слышу, как она кричит мне вслед, пока я убегаю все дальше и дальше. Я слышу, как она зовет меня, но не оборачиваюсь. Пусть не думает, что мне страшно. Я не пугаюсь, даже когда на меня из темноты бросается какой-то мужик с криком: «МНЕ ТАК ОДИНОКО, ТАК ОДИНОКО!» Я и одна справлюсь. Без нее. Если буду ходить быстро. Или бегать.

Я чувствую, как у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю его, уверенная, что это она. Наверняка хочет уговорить меня – возвращайся. Я не это имела в виду. Но вместо этого я вижу сообщение со смутно знакомого номера. В нем много тюльпанчиков. И машущих руками привидений.

* * *

«Ну что, ты придешь седня?☺».

11

– Саманта, – Кексик с такой силой сжимает мое лицо в ладонях, что мне становится больно. – Ты нас не убьешь, если мы заплетем тебе косички?

На ней платьице с накрахмаленным, отложным воротничком. Она говорит, что заказала его по интернету и модель называется «Малышка хочет гарцевать». Ее губы блестят персиковым бальзамом, точно так же, как и мои – я напилась пунша и позволила ей размазать эту дрянь по моим губам своим маленьким душистым пальчиком. Мы сидим в гостиной Жуткой Куклы, украшенной так, словно здесь с минуты на минуту начнется дискотека для старшеклассников. С потолка свисают хитроумные украшения из гофрированной бумаги. На одном столе высится башня мини-кексов, на другом, подбитом белой кисеей, стоит чаша с ярким пуншем, подсвеченная маленькими светильниками. Изо всех колонок доносится пение Кейт Буш[27]: «Грозовой, грозовой, грозовой перевал». Под потолком медленно вращается диско-шар, отбрасывая «зайчики» на их высокие прически в стиле древнегреческих богинь, или лесных эльфиек.

Они распахнули мне дверь, облаченные в воздушные платья пастельного цвета. С корсажами на запястьях. Потому что тема сегодняшнего вечера – Выпускной. Разве я не знала? Вечеринка в стиле выпускного под These Dreams, это же университетская традиция для всех выпускников, Саманта, неужели ты не слышала? Ну и нам нужен был предлог, чтобы надеть это, говорят они и игриво машут пальчиками в белых перчатках. Мы не сказали тебе, потому что думали, если скажем, ну…

– Мы думали, ты не придешь.

– Но ты пришла.

– Мы так рады.

– Вот только ты не одета.

Может, мы тебя оденем? – спрашивали они, за руки утягивая меня в спальню. О, а еще мы нагуглили одну прическу, как раз для твоего типа лица! Ты только не убивай нас!

Я провожаю взглядом Жуткую Куклу, думая о Сисси Спейсек[28], покрытой кровью с головы до пят. Кукла говорит, что у нее есть такое платье – такое, – что я после одного только взгляда захочу от него детей. Стены ее комнаты уставлены стеллажами с разнообразными пишущими машинками, оклеены изображениями оборотней и других мифических тварей, а в углу над ее творческим «алтарем» курится странно пахнущий дым. Я отпиваю еще пунша из стакана. Хм, а ведь это не так и плохо, правда? Их руки колдуют над моими волосами, возводя из них дешевую версию средневековой прически. Не будь такой заносчивой и противной, Саманта, говорю себе я. И подозрительной. Может, они и правда пытаются быть милыми и дружелюбными. Просто по-другому не умеют. Будь милой и ты!

– Спасибо, – говорю я Кексику, глядя, как она, уже немного пьяная, накручивает мои волосы и закалывает в такую же бабетту, как у них всех.

Бабетта-фигетта, как иногда ворчала на эти прически моя мама. Любовь всех выпускниц и невест и проклятие всех парикмахеров. И мое, потому что иногда, по вечерам, она практиковала ее на мне. Понятное дело, что клиентки, приходившие к ней в салон за такой прической, не были зайками, они все были намного беднее, не читали на латыни, презирали богему и не знали, что такое лютня, но при этом страстно жаждали чудесного перевоплощения – это желание всегда смущало меня и вынуждало опускать взгляд. И, к моему великому ужасу, это желание прямо сейчас горело у меня в глазах.

– Ни о чем не волнуйся, подружка. Мы так рады, что ты пришла!

Жуткая Кукла бросает взгляд в зеркало, где отражается Кексик, плетущая мне косички, и улыбается. Ее собственные рыжие волосы стянуты на макушке в узел и перехвачены лентой. Так туго, что я вижу розовую кожу ее головы.

– Расскажи нам про свой выпускной, Саманта? – просит она. – Тебе он понравился? Или было отстойно?

Она располагающе кривится, поглядывая на меня, чтобы я тоже захотела скривиться в ответ.

– Нам кажется, тебя воротило.

– Ну, или ты была слишком крутой для таких дешевых вечеринок.

– Вовсе меня не воротило.

Воротило так, что блевать хотелось.

– Ты пошла на него с парнем? – спрашивает Кексик, так больно натягивая мои волосы, что у меня выступают слезы.

– С лучшей подругой.

Ее звали Алиса. Она была готом и смотрела на мир с ленивым равнодушием. Мы с ней часто прогуливали школу вместе – прятались в библиотеке, зачитываясь ужастиками. Перед самым выпускным она появилась на моем пороге в черном платье с черепами и розами и с венком мексиканского Дня мертвых на голове. Я была одета в черное шелковое платье в пол на бретельках, с принтом в виде огнедышащего дракона. Ох, каким же провокационным и классным оно показалось мне, когда я впервые наткнулась на него в торговом центре. Но когда я влезла в него в тот вечер и увидела собственные голые плечи и рисунок из пламени, обнимающий мою грудь, засмущалась. И весь вечер старалась не расцеплять скрещенные на груди руки, в застенчивой попытке спрятать от чужих глаз обнаженный драконий язык. На Аве такое платье смотрелось бы бомбически. Она бы ходила, расправив плечи, еще и каблуки повыше да поострее нацепила. И губы накрасила бы «Опасной Леди». А, и еще поигрывала бы мундштуком с сигаретой. Мне бы никогда не хватило на все это мужества.

Я воскрешаю в памяти ее образ у дверей школы танго. Хмурчик. Прости. Вернись. Она ведь произнесла это слово, верно? Просила меня вернуться?

– О… – изумляется Кексик. – Прикольно, правда? Но немножко грустно.

– А как же тот сексуальный парень, о котором ты нам рассказывала? – спрашивает Жуткая Кукла. – Ну тот, от которого ты была без ума в старших классах? С которым умирала на сцене. Ты ведь не выдумала всю эту историю?

Я бросаю взгляд в зеркало на ее маленькое вопрошающее личико в форме сердечка.

– Отчасти, – лгу я.

– Ох. Как жаль, а казалось, что все так и было. Еще раз, как его звали? Роб… как там?

Я смотрю на нее, и мне хочется вырвать это имя, которым я исписывала все тетрадки с девятого по одиннадцатый класс, из ее маленьких губок бантиком.

– Роб Валентино! – наконец вспоминает она.

– Валенсия, – поправляет Кексик. – Мы покопались о тебе в интернете и вычитали все, что смогли.

– И еще мы надеемся, что тебя это не пугает, – добавляет Жуткая Кукла.

– Да нет.

Еще как, мать вашу, пугает! Так и вижу, как они вчетвером сидят вокруг ноутбука, пьют шампанское, поедают мини-кексики и разглядывают мои фотографии. Хорошо хоть их там не так уж и много.

В открытую дверь гостиной я вижу, как Герцогиня и Виньетка смеются и танцуют с четырьмя смазливыми парнями. Те цепко и пристально поглядывают на меня пустыми голубыми и зелеными глазами, похожими на ледниковые озера.

– Кира, ты не закроешь дверь? Я не могу сосредоточиться на прическе, – говорит Кексик.

Я чувствую, как ее пальцы перебирают мои волосы – так, словно я – кобыла из ее конюшни, которую она планирует подстричь. И какая-то часть меня сгорает от желания шлепнуть ее по руке. Но вместо этого я просто закрываю глаза.

– Это не Роб Валенсия из списка твоих друзей на фейсбуке? – спрашивает Жуткая Кукла по пути к двери. – Тот, который уже с залысинами?

– Ну да.

Он почти ничего не постит. А если и постит, то лучше бы уж не постил. В последний раз это была песня, которую я просто терпеть не могу – о том, как круто, что уже пятница. До этого он запостил картинку с коктейлем, опять-таки поздравляя подписчиков с тем, что уже пятница. Фотографию, на которой он, в компании каких-то мужиков в деловых костюмах, набивал живот канапе. Похоже, он занимается какими-то продажами, но я никогда особо не вникала. Да и аватарку он не менял, кажется, с того дня, как завел страничку. На ней он стоит на ступеньках какой-то испанской церкви, в рубашке с расстегнутым воротником. Высокий и статный, прямо как в моих мечтах.

– Он и правда немного похож на Зевса, – говорит Кексик, массируя мою шею.

– Саманта, – Жуткая Кукла берет меня за руку. – Уверена, Роб очень хотел пойти на выпускной с тобой.

– Конечно, хотел! Наверняка он просто побоялся тебя пригласить!

Кексик снова немилосердно тянет меня за волосы. Не знаю, что именно она там с ними делает, но ощущение такое, будто вяжет морской узел.

– Прямо как мы в прошлом году, – добавляет Жуткая Кукла.

– Вы? – выдыхаю я, морщась от боли.

Вспоминаю прошлый год. То, как они смотрели на меня с противоположного конца комнаты во время разных мероприятий. Как мы вместе ждали у Пещеры, ожидая, когда придет Лев и отопрет дверь. Они обычно сидели на полу под дверью, прижавшись спиной к стене, словно у них не было сил стоять, внезапно отказывали ноги, и в итоге они приваливались к гигантским часам с маятником, точно брошенные куклы. Улыбались друг другу. Обсуждали прошедший вечер мягкими голосами, вставляя словечки на греческом. Всякий раз, когда подходила я, они резко замолкали. Поднимали взгляд, а затем и головы, запрокидывали их все дальше, чтобы увидеть мое лицо, ведь я такая высокая. В джинсах и футболке чаще всего с изображением какого-нибудь зубастого зверя. И если они думали, что я надеваю такие вещи, чтобы досадить им, что ж, они не ошибались. Иногда кто-то из них, обычно Кексик или Жуткая Кукла, здоровались со мной или спрашивали, как дела, в то время как Герцогиня и Виньетка лишь обменивались многозначительными взглядами.

– Классная сумка, Саманта, – могла сказать мне Жуткая Кукла. – Где купила?

И я никогда не знала, как на это реагировать. С чего бы ей вдруг хвалить мою сумку?

– Я нашла ее в подвале.

– А, прикольно.

Или:

– Мне нравятся твои сережки, – говорила Кексик, хотя уши у меня не проколоты.

Ну и что тут ответишь? Обычно я просто смотрела на нее, и все.

Или:

– Чем занималась вчера вечером, Саманта?

Это, что, вопрос с подвохом?

И какую бы банальщину я ни выдавала в ответ, они обычно говорили – прикольно. Кивали и переглядывались.

– Да, конечно! – говорит Жуткая Кукла. – И сейчас еще немного боимся. Ты ведь такая… В общем, он наверняка часто вспоминал тебя все эти годы.

– Да, конечно, вспоминал! Это факт! – Кексик так яростно дергает меня за волосы, что кажется, будто моя голова охвачена огнем.

Каждый нерв под кожей верещит от боли.

– А вдруг он от отчаяния уже наложил на себя руки? Представляешь?

– Кира, ничего он не мертв! Хватит все подряд превращать в эти твои ужастики. Скорее всего, у него просто вдребезги разбито сердце, а жизнь лежит в руинах. Но я готова поспорить, будь он сейчас здесь, он сказал бы: «Саманта, о боже, милая Саманта, потанцуй со мной. Умоляю, будь матерью моих детей!» – она чуть поворачивает мою горящую голову к зеркалу, и оттуда на меня смотрит совершенно незнакомая мне девушка. Ее челка гладко зачесана назад. А прическа! Она похожа на королеву какой-то сказочной страны. Глаза блестят от слез – так ей больно.

– О боже, это просто потрясающе, – восхищенно вздыхает Кексик. – Я – настоящая фея. Что скажешь?

Но спрашивает она не у меня, а у Жуткой Куклы.

– Мне кажется, будь Роб Валенсия сейчас здесь, он скончался бы на месте. Особенно если ты наденешь это, – она протягивает мне платье с принтом из обезглавленных девочек.

Их головы с высокими, похожими на улей прическами плавают в воздухе рядом с телами.

– Марии-Антуанетты, – говорит она.

* * *

Они ведут меня в гостиную, где Герцогиню и Виньетку кружат на импровизированном танцполе их смазливые партнеры. У них ничего общего с унылыми ботаниками из танцевальной школы. На лицах нет печати заядлых дрочеров. Их рубашки – чистые и выглаженные. И в ледяных глазах нет голодного блеска. Увидев меня, Герцогиня прижимает ладонь к груди, перетянутой тугим корсетом. Виньетка просто усмехается.

– Разве она не прекрасна? – улыбается Кексик.

– Очень прекрасна! – говорят они.

– Саманта, – Герцогиня сжимает мои ладони с таким состраданием, будто я отсталая. – У нас для тебя сюрприз.

Перед моим внутренним взором возникает изящно упакованная коробочка, полная жирных вонючих червей.

– И какой сюрприз?

Они переглядываются и улыбаются.

– Так, ты пока устройся поудобнее, а мы скоро вернемся, договорились?

– Подожди, чт…

– А наши друзья пока что тебя развлекут. Хьюго, Беовульф, Блейк, Ларс, это Саманта. Саманта, – повторяет Герцогиня, но немного громче, так, словно обращается к наполовину глухим или иностранцам, или просто дурачкам.

– Саманта, – повторяют они в жутковатый унисон.

Но с места не двигаются и просто глазеют на меня. Зайки, хихикая, скрываются за дверью.

Какое-то время мы стоим напротив друг друга в полной тишине. Мне кажется, что пол под моими ногами начинает раскачиваться. Кейт Буш все еще поет «Грозовой перевал». Какая же длинная песня. У нас над головами бессмысленно вращается диско-шар. Я делаю несколько крупных глотков пунша и пристальнее вглядываюсь в незнакомцев. Беовульф похож на молодого Марлона Брандо, остальные трое тоже напоминают каких-то актеров не то из фильмов, не то из сериалов, что идут по телеку. На всех – синие костюмы. И все они поглядывают на мою прическу так, словно это вулкан, который вот-вот рванет.

– Так вы все учитесь в Уоррене? – наконец, спрашиваю я, допивая пунш.

Они переглядываются. Один из них, кажется, Ларс, покашливает, даже не пытаясь прикрыться. А затем Беовульф задумчиво произносит:

– Красота твоя тонка и замысловата, точно строчка, выведенная рукою Пруста.

Я не выдерживаю и смеюсь, но Беовульф не шутит, он чертовски серьезен. И даже салютует мне напоследок пластиковым стаканчиком с пуншем. И еще на нем перчатки из черной кожи.

– Мелани Шинглер рядом с тобой портовая проститутка, – говорит парень, стоящий рядом с ним, Блейк вроде бы, – страшная, носатая, да и краситься не умеет. Прежде я этого не замечал, потому что был идиотом, но с тех пор я сильно изменился.

А затем и он салютует мне, даже слишком торжественно и высокопарно. Теперь я замечаю, что на нем тоже черные кожаные перчатки. Как и на всех остальных.

В этот же миг сверху неожиданно доносятся крики.

– Боже, что это было?

– Саманта, – перебивает Беовульф, – Саманта. Расскажи нам что-нибудь о себе.

– Да, расскажи нам все, Саманта.

– Саманта, мы очень хотим послушать.

– Саманта, – Блейк сжимает мои руки в своих. – Мы умираем от любопытства.

Выглядит он так, словно и правда умирает. Хотя, может, просто пьян. Сверху доносятся новые вопли.

– Ребят, вы слышите? – спрашиваю я.

Они переглядываются. По их смазливым мордашкам пробегает неподдельное недоумение.

– Что слышим?

– Да эти крики, вы слышите их?!

– Я не слышу и не вижу ничего, кроме твоей красоты, Саманта, – говорит Беовульф, касаясь моего лица.

Его пальцы в черной коже ласкают мою щеку так, словно это хрупкий нежный зверек.

И тут неожиданно свет гаснет. А затем снова включается. Я слышу шорох. Грохот. А затем наступает тишина. С лестницы доносится быстрый стук каблучков. Беовульф отдергивает руку, а Блейк сминает свой пластиковый стаканчик.

Они выходят из боковой двери и заполняют комнату, точно стайка птичек из пастельной тафты.

– Привет, подружка, – щебечут они.

Странно, вид у них страшно потрепанный. Кошачьи ушки Жуткой Куклы висят набекрень, и она цепляется за руку Кексика так, словно они не в гостиную вошли, а в чащу леса. Перчатки Кексика заляпаны чем-то темным, а ее кожа так упоительно лоснится, словно она только что мастурбировала.

– Девочки, а где вы были?

Виньетка набирает пригоршню чипсов, подносит ко рту и громко хрустит. Смотрит на меня прелестными глазами, взглядом, отсылающим на все четыре стороны.

– Сюрприз!

– Мы пока не можем тебе сказать, – поясняет Кексик тоном переводчицы.

– Мне показалось, я слышала крики.

– Это была я, – говорит Жуткая Кукла. – Иногда на меня находит, и я кричу.

Я наблюдаю за тем, как она подливает пунш – сначала мне, потом и себе.

– У меня что-то вроде… психического расстройства.

Вид у них какой-то беспокойный. Возбужденный. Я замечаю, что они то и дело оглядываются на входную дверь.

– Так, что тут происходит? – не выдерживаю я.

– Ничего, ничего, – говорит Кексик, нервно потирая запястье, перетянутое корсажем так, что костяшки кажутся совсем белыми.

Ее взгляд прикован к двери. И тут раздается короткий стук.

Они переглядываются.

– Ты открой, Саманта, – наконец велит Герцогиня. – Мне кажется, к тебе пришел гость.

И смотрит на меня так, словно я – больной ребенок, о котором она, увы, обязана заботиться и которому только что купила самый огромный леденец в его жизни.

– Так, идем, – говорит она. – Идем, я пойду с тобой.

С этими словами она поднимается и с улыбкой протягивает мне руку. Она еще никогда не смотрела на меня таким добрым и располагающим взглядом. На минуту она напоминает мне Аву.

Я берусь за протянутую руку – ее холодные пальцы выскальзывают из моей ладони, точно галька, которую пускают по водяной глади.

Мы подходим к двери.

– Ну же, открой, – говорит она, кивая на дверь так, словно на пороге меня ждет подарок.

– Что происходит?

– Саманта, просто открой дверь. Просто доверься нам, ладно? – спрашивает герцогиня, и выражение ее лица словно намекает мне, что пора бы уже научиться нам доверять.

Что именно это всегда и было камнем преткновения между нами: я, мое недоверие.

Я открываю дверь.

– Саманта Хизер Маккей, – произносит он.

Мое сердце пропускает удар. Я бы завизжала, но голос застрял где-то на полпути. Сорвалась бы и убежала, но ноги внезапно стали ватными. Он совсем не изменился. Все те же ранние залысины. Маленькие глаза, похожие – как я однажды написала в своем первом и единственном дневнике на замочке – «на дымящиеся угольки». Высокий и широкоплечий, в темно-синем костюме. Почему у меня такое чувство, что это тот же костюм, что был на нем на выпускном? С которого я сбежала, не дотерпев и до четвертой песни? Когда я наблюдала за тем, как он обнимает в танце Алису Фишер, и набивала рот кусочками черствого хлеба через два стола от них. Последний мужчина, чье имя я любовно выводила в своем дневнике снова и снова, упиваясь бессмысленной надеждой.

– Роб Валенсия.

– Саманта Хизер Маккей, – повторяет он. – Здравствуй.

– Бог ты мой! Что ты здесь делаешь? Зачем ты здесь?

Он смотрит на Герцогиню.

– Его пригласили мы, – говорит она, глядя на него в ответ, и кивает. – И очень надеемся, что ты не злишься, Саманта. Мы позвали его присоединиться, и когда он узнал, что здесь будешь ты, сразу же примчался. Верно?

Роб тоже кивает. Он берет меня за руку, и я невольно подмечаю, что на нем тоже черные кожаные перчатки.

– Да, я сразу же примчался, Саманта, – говорит он, крепче сжимая мои пальцы.

Роб Валенсия смотрит на меня и сжимает мою ладонь.

Это правда происходит и повторяется перед моим внутренним взором, точно зацикленное видео или бегущая строка. Снова, снова и снова.

– Поверить не могу, что ты здесь.

– А ты поверь, Саманта, – говорит Герцогиня.

– Но зачем? – слышу я свой голос.

Роб Валенсия снова смотрит на Герцогиню.

– Он в городе по делам, не так ли? – говорит она.

– Я в городе по делам, – отзывается Роб. – Я ведь теперь бизнесмен, Саманта. Я очень успешен и много путешествую.

– Что за счастливая случайность, – вздыхает Герцогиня, скользя по мне взглядом. – Не правда ли?

Роб кивает.

– Оставлю вас наедине, голубки, – шепчет Герцогиня, похлопав нас по спинам, и напоследок сжимает мое плечо.

А после уходит. Мы с Робом по-прежнему стоим в дверях, и он все так же сжимает мою ладонь.

– Я хотел бы войти, Саманта, – наконец говорит он. – Ты меня впустишь?

* * *

Я сижу рядом с Робом Валенсией в гостиной Жуткой Куклы. На стене висит зеркало, и я изредка поглядываю в него – убедиться, что все это правда происходит на самомделе. Что Роб Валенсия – не плод моего воображения. Что он правда здесь. Сидит рядом со мной на диване. Что внутри этого костюма и правда существо из плоти и крови. Отдаленно напоминающее Зевса. Я пью все больше и больше. Совсем забыла, что мне уже двадцать пять лет. Сердце, которое Роб Валенсия держит на ладони, принадлежит семнадцатилетней девчонке, оно неловкое и кривое, словно нарисованное неверной рукой, и сочится не кровью, а школьными чернилами. Так семнадцатилетняя Саманта Хизер Маккей представляла себе свое сердце. Имя Роба Валенсии было вырезано на нем саднящими кровоточащими буквами.

– Поверить не могу, что ты здесь, – слышу я свой голос, но он как будто и не мой вовсе.

Этот чужой голос искрится, мерцает и хлопает чрезмерно пушистыми ресничками. Он улыбается мне, и в уголке его глаза появляется морщинка, от которой я моментально преисполняюсь горячей подростковой похотью. Меня никогда не волновало то, что Роб Валенсия начал лысеть уже в шестнадцать, и сейчас я объясню почему. Он уже тогда обладал просто сумасшедшей харизмой. При росте в шесть футов и четыре дюйма Роб был единственным мужчиной во всем мире, рядом с которым я чувствовала себя маленькой и хрупкой.

– Ты удивлена, – улыбается он.

– Да, – меня уже слегка качает от количества выпитого «заячьего» пунша. – Очень. Просто поверить не могу.

– А ты поверь, Саманта, – говорит он. – Прошу тебя. Так мы быстрее окажемся в постели.

В постели?

– Я…

– Тише, – он прижимает обтянутый черной кожей палец к моим губам. – Тише, Саманта. Мне нужно тебе кое-что сказать. Все это время в моей жизни как будто чего-то не хватало. Из нее словно исчезло что-то очень важное – с той самой ночи, как я пригласил на танец ту шлюху, имя которой даже не помню. Она была и остается пустым местом.

– Ее звали Алиса Фишер, – подсказываю я.

– Алиса Фишер, – повторяет он, а потом вздыхает и крепче сжимает мою руку.

– А ты знала, Саманта, что я даже ни разу потом не дрочил на воспоминание о том, как трахнул ее в этом чертовом лимузине?

Я мотаю головой.

– А это правда, – говорит он и наливает нам по новой.

Я осушаю свой стакан секунды за две.

– А знаешь, на что я дрочу, Саманта?

Я опять мотаю головой. Мое тело словно нашпиговали колючими бенгальскими огоньками. Нет, этого не может быть. Просто не может. Он же не говорит о том, как…

– …умирал рядом с тобой, Саманта. Все три месяца на репетициях. В течение пяти спектаклей, которые мы давали по вечерам и один дневной. Это самые эротичные переживания в моей жизни.

Роб Валенсия смотрит на меня глазами-угольками – не помню, чтобы я хоть раз видела их такими раскаленными.

По мне пробегает горячий ток. По рукам и ногам, до самых кончиков. Бабочки терзают меня изнутри, снова и снова вырываются из все новых «куколок», яростно хлопая крылышками. Кажется, что по волосам, стянутым на макушке, вот-вот побежит огонь.

– Правда? – шепотом спрашиваю я.

– Да, Саманта. На самом деле, весь тот вечер, пока за меня цеплялись… лапы Алисы Как-Ее-Там, всякий раз, когда я трахал других женщин в самых разных местах, но по большей части в своей машине, я думал лишь о том, как все это неэротично. И насколько лучше, в сотни, тысячи раз лучше, было бы вместо всего этого хотя бы раз умереть от электрического шока рядом с Самантой Хизер Маккей. Потому что наша совместная смерть очень напоминала секс. Не так ли, Саманта?

Я согласно киваю. Да. Ох, да.

Он снова сжимает мои руки, и по моему телу в ответ прокатывается дрожь.

– Саманта, я нахожу твой могучий рост невероятно эротичным. Меня сводит с ума твой мрачный вкус, он восхищает меня просто невыразимо. Весь тот день я мечтал зубами снять с твоей груди ту маленькую булавку в форме черепа. Но я этого не сделал. Мне было страшно, ведь ты была такой…

– Какой? – шепчу я.

– Суровой. Мрачной. Пугающе-мрачной. И отказывалась поднять свою мрачную голову. Ты пугала нас весь год, Саманта Хизер Маккей. Но в то же время мы понимали, в чем дело.

– Мы? Что ты…

– Ты просто была очень одинокой. Грустной и одинокой девочкой.

Он протягивает ко мне обе руки, нежно и трепетно обнимает мое лицо ладонями в перчатках. Ласково смотрит на меня своими дымчатыми глазами-угольками. Глазами Роба Валенсии.

– Разве не так, Саманта?

* * *

Мои глаза наливаются слезами. Должно быть, это все из-за пунша, я просто уже пьяна. И вот я плачу, зарывшись лицом в плечо Роба Валенсии, крепкое, как скала. От него пахнет точно так же, как и семь лет назад, когда он умирал рядом со мной на сцене, покрытой опилками. Это запах семнадцатилетнего юноши: пот, вперемешку с жареным мясом и ладаном. И… чего-то еще. Вроде смеси для выпечки.

– Саманта, – говорит он. – Не нужно всей этой глазной воды.

– Что-что?

– Да, ты ранима и в отчаянии, но это же и очаровательно.

Герцогиня, неожиданно появившаяся рядом, ставит на стол прозрачную коробочку с цветком внутри и подвигает к нему. Это корсаж. Кажется, из орхидеи. Белой и мерцающей, с маленьким пурпурным ротиком, испещренным бледно-розовыми прожилками.

Роб открывает коробочку и поднимает орхидею на ладони так бережно, словно это – новорожденный птенчик. И смотрит на нее таким странным голодным взглядом, что кажется, будто он хочет ее съесть. Герцогиня коротко похлопывает его по плечу, и он подносит корсаж к моему запястью. Музыка меняется и звучит песня, которую я знаю очень хорошо, но название забыла.

– Саманта, – он поднимается. – Потанцуешь с нами?

* * *

Танцевать с Робом – это совсем не то же самое, чтотанцевать с Диего. Грудь у него широкая, как у футболиста. Косая сажень в плечах. Его большие сильные ладони скользят по моей спине верх и вниз так, будто я вовсе не шести футов росту, а так, птичка-малышка. Все в нем кажется твердым, кирпичным и черствым. Этим он очень отличается от Авы. От ее мягких рук в сетчатых перчатках. От пушистых белокурых волос, щекочущих мое плечо. От запаха опавшей листвы и дерева. Как он не похож на дымный аромат жженого сахара и жареного мяса, исходящий от кожи Роба Валенсии. Я бросаю взгляд поверх его плеча и вижу, как зайки танцуют медленный танец со своими кавалерами и довольно жмурятся. Все, кроме Герцогини. Она смотрит прямо на меня. А поймав мой взгляд, подмигивает. Я улыбаюсь ей. Прекрасная комната кружится передо мной. Мягкое дыхание осени волнует шелковые занавески на открытом окне.

Я закрываю глаза и слышу, как нежный женский голос шепчет мне на ухо, обволакивая, точно бархат: Парить и летать, разве это не чудесно?

– Разве это не чудесно? – спрашивает он.

Просто невероятно. Вот только запах жженого сахара становится все сильнее и начинает раздражать. Я поднимаю взгляд на Роба. Нет, я не могу называть его просто Робом. Он Роб Валенсия. Я танцую с Робом Валенсией. Самым настоящим.

Но тут вдруг я думаю об Аве, которую бросила в темноте. Интересно, чем она сейчас занята? Наверное, курит на своей крыше или читает в красном вельветовом кресле. В эти минуты она кажется очень-очень далекой. Тенью, или силуэтом. Даже ее лицо ускользает от меня.

И в этот миг я вдруг слышу отчетливый звук. Как будто рядом кто-то жует. Громко, возбужденно посапывая. Я открываю глаза. Кексик и ее смазливый кавалер все так же танцуют прямо перед нами. Ее головка покоится у него на плече, губы блаженно приоткрыты. А сам кавалер в это время лихорадочно жует ее персиковую ленту для волос, глядя перед собой стеклянными глазами. Перехватив мой взгляд, он бестолково открывает рот, и мокрая лента вываливается наружу. А потом он хватает ее снова и опять начинает яростно жевать. Его взгляд снова стекленеет.

Я бросаю взгляд на Жуткую Куклу и вижу, что ее партнер делает то же самое! Только вместо ленты он жует прядь ее волос.

Когда я поворачиваюсь к Герцогине, голова которой лежит на плече Беовульфа, вижу, что он самозабвенно грызет ее жемчужное ожерелье. А Герцогиня как будто и не замечает!

И Виньетка. Виньетка сидит на подоконнике в углу, точно пьяная балерина из сломанной шкатулки, в то время как ее кавалер лежит у нее на коленях и жует ее кринолин.

В эту секунду я чувствую влажное прикосновение к своему запястью. Опустив взгляд, я вижу, как Роб Валенсия слюняво поедает мою орхидею, всхрапывая носом. На миг он поднимает взгляд, точно собака, пойманная за порчей ботинок. А потом опять набрасывается на цветок.

Я пытаюсь вырваться, но он хватает меня за запястье и с новой силой набрасывается на изувеченный корсаж.

– Господи, прекрати! Что ты делаешь?!

Он жует все быстрее и яростнее. Его глаза сузились и потемнели, превратившись в маленькие бусинки.

– Я сказала ПРЕКРАТИ! – я влепляю ему пощечину. Сильнее и громче, чем я планировала.

Шлепок эхом разносится по комнате. Музыка замолкает. Все останавливаются и оглядываются на нас. Роб смотрит на меня в шоке, прижимая ладонь в перчатке к покрасневшей щеке. Его глаза превратились в стекло, нос вдруг начинает подергиваться. Он открывает рот, роняя куски орхидеи, будто хочет что-то сказать, но я успеваю первая:

– Слушай, извини. Прости, пожалуйста, я не хотела.

– Злая. Резкая, – бормочет он, потирая свою щеку. – Упивается собственной непохожестью. Противная, ох, противная…

– Что? О чем ты говоришь?

И тут его взгляд вдруг наполняется чистой ненавистью.

– Ты думаешь, что ты лучше нас, Саманта. Так вот черта с два!

– Что?

Он вдруг обхватывает мое лицо ладонями и шипит, орошая меня мокрыми кусочками пережеванной орхидеи пополам с пеной, сочащейся у него изо рта.

– Сколько раз мы пытались заплести тебе косички! А ты не давала! Мы тебя приглашали к нам сотню раз, но ты отказывалась – нет-нет-нет, я слишком занята, у меня есть дела поинтереснее, чем есть с вами обед из судочков! Но ты этого даже не помнишь! Все, что ты помнишь, – Саманта Хизер Маккей – жертва! Саманте Хизер Маккей больно! Сердце Саманты Хизер Маккей сгорает от чувств, доступных лишь ей одной!

Запах горелого сахара становится просто невыносимым. На ум приходят странные мысли про осьминогов, плюющихся чернилами в тех, кто их хватает. Я пытаюсь высвободиться. И в этот момент Роб начинает визжать. Разевает рот и вопит, и вопит, вытаращив на меня глаза, так, словно я самое жуткое зрелище в его жизни.

И тут все остальные парни в комнате тоже начинают кричать. Застыли истуканами и неистово орут. Их вопли сводят с ума, я зажимаю уши и в ужасе наблюдаю за тем, как зайки мечутся между ними и пытаются успокоить, повторяя: «Тише, тише!» Они оттаскивают Роба от меня и пытаются увести его к двери, но не к входной, а той, которая ведет на чердак. Но Роб упирается, брыкается и визжит, как резаный. Даже с закрытыми ушами я слышу каждое слово.

– Саманта Хизер Маккей думает, что охренительно круто пишет! Саманта Хизер Маккей этого не говорит, нет, но она уверена, что слишком хороша для этой сраной планеты! Саманта Хизер Маккей строит из себя нищенку, но почему она тогда ведет себя как принцесса?! Саманта Хизер Маккей трахнула своего учителя! Насосала себе место любимицы?! Поверить не могу, что она от природы такая здоровая, наверняка, прячет под этими страшными штанами ходули! Конечно, прячет, ведь так удобнее свысока смотреть на нас, ха-ха-ха, хи-хи-хи! Наслаждается, сука, каждой секундой!! Саманта Хизер Маккей считает, что мы родились с серебряной ложечкой во рту и спим на золотых простынях, в то время как ей приходится спать в соломе! Что у нее нет ничего-ничего, совершенно ничегошеньки, и поэтому она глубже всех на свете! Ни черта подобного, Саманта Хизер Маккей, бедность не делает тебя лучше нас, ты похожа на мятую половую тряпку и воняешь гнилой картошкой! Саманта Хизер Маккей уверена, что знает и понимает все на свете, но при этом не может постичь глубину человеческого сердца! Ей не постичь глубины наших! Наших сердец, наших, наших! Мы тоже читали «Джейн Эйр», сука ты драная, и «Волны»[29] читали, и плакали, очень много!

Он начинает рыдать.

Беги. Просто беги отсюда к чертовой матери, в ступоре думаю я, но не могу и шагу сделать, комната раскачивается, как палуба корабля, а внезапная ярость Роба Валенсии парализует меня, мешает сдвинуться с места. Он шипит и плюется в меня, заливается слезами, а зайки ласково утешают его. И все это в тумане приторной гари – так воняет расплавленный, сгоревший до черноты сахар. Это похоже на какой-то извращенный, дикий спектакль. Интересно, а этот тоже закончится тем, что мы с Робом Валенсией будем содрогаться на полу в смертельной агонии? У меня вырывается истерический смех, больше похожий на лай.

И в этот самый миг голова Роба Валенсии взрывается. Это не фигура речи. Меня и стену рядом окатывает фонтаном из крови и мозгов. Содержимое его головы заливает и заек, и их вопящих кавалеров. Осколки черепа, похожие на ногти, осыпаются на пол, барабаня, точно градинки. Его обезглавленное тело в костюме все еще стоит на ногах. А потом с грохотом падает к моим ногам.

Я не слышу собственного крика, чувствую лишь, как больно растягивается в нем рот.

Прямо передо мной на полу что-то лежит.

Это ухо. Ухо Роба Валенсии.

Я падаю. Как будто целую вечность. Путь до заляпанного кровью и мозгом пола так не близок. Все это время на заднем плане играет песня – песня, которую мое семнадцатилетнее чернильное сердце помнит очень хорошо, название которой все время ускользало от меня. Но в последний миг я вспоминаю. Это Slave to Love[30].

12

Я просыпаюсь в чужой постели. Прямо надо мной плакат – знаменитая британская актриса в обнимку с пиратом в клубах дыма. Она цепляется за него, в экстазе откинув голову, и выглядит так, словно умрет, если отпустит его. Рядом с постером – пробковая доска, усеянная фотографиями улыбающейся рыжеволосой девушки в окружении родных и друзей. Вот она позирует на каменном пляже, вот стоит посреди пышного виноградника, на вершине горы, в центре города. И на каждом фото одинаково счастливое и вполне разумное лицо. Она кажется мне знакомой, очень знакомой, но я не могу вспомнить ее имя.

Я поворачиваю голову и вижу окно, в которое заглядывает золотисто-зеленая листва. Меня переполняет необъяснимый покой. Я помню все, что произошло накануне, но как-то отстраненно, словно наблюдаю за событиями с высоты птичьего полета. Хм. Какая прекрасная кровать. Не слишком твердая, не слишком мягкая. Идеальная кровать. То, что надо. Машенька из «Трех медведей» осталась бы в ней навечно. Мастурбировала. Так и вижу, как Машенька нахально надрачивает свою киску прямо на глазах у Трех Медведей. Вызывающе смотрит на них – мол, ну же, остановите меня, – но Три Медведя слишком вежливы и ничего не говорят. Смешная картинка. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Постель пахнет очень дорогим стиральным порошком – я слышу запах настоящих, мать их за иголки, сосен. Словно лежу в лесу. И не на кровати, а на пушистом, душистом мху.

– Зайка?

Я оглядываюсь и вижу женщину, сидящую на краю моей постели.

Улыбаюсь.

– Ава… Ох, Ава, как же я рада, что ты здесь.

– Кто такая Ава?

Видение тает у меня на глазах, превращаясь в девушку с кошачьими ушками на голове. Мне хочется закричать и броситься вон из комнаты. Сжаться в комок и разрыдаться. Но я не двигаюсь и лежу в постели, пока ее маленькая ручка гладит меня по лицу.

– Я Кира, – повторяет она, потому что я все быстрее качаю головой: нет, нет, нет!

Она не Кира. Ее не так зовут. По-другому. Как же, как же?

– Кира.

У меня мокрое лицо, похоже, я плачу. События прошлого вечера восстанавливаются по кусочкам, как пазл, напоминая один из тех артхаусных фильмов, который Фоско иногда транслирует на стену Пещеры во время Мастерской. Наверное, думает, что подобные шедевры человеческой фантазии просто обязаны вдохновить нас на творчество. Я вижу перед собой шипящего гадости, плюющегося Роба Валенсию, мою детскую любовь. Вижу, как брызги крови стекают по стенам. Вижу чьи-то испачканные кровью руки в белых перчатках. Вижу мужской рот, набитый мокрой, пережеванной орхидеей. Вижу розовый, покрытый прожилками ротик орхидеи, приоткрытый, словно в ожидании поцелуя. Все эти события я по-прежнему разглядываю с большой высоты, надежно защищенная от них плотным хлопковым облаком. Но все равно начинаю всхлипывать.

– Тихо, тихо, – говорит девушка и протягивает мне гигантский стакан с узором из веселых арбузиков. И две яркие таблетки, похожие на пасхальные яйца. – Вот, Зайка, выпей.

Я бросаю взгляд на таблетки, лежащие в мягкой ложбинке ее ладони. Напоминают цветной «Тик Так».

– Что это за таблетки?

– Они тебе помогут. Поверь нам.

Я беру таблетки. Кладу их в рот, беру стакан с арбузиками и запиваю таблетки его сладким содержимым. Что это? Лимонад, наверное. Какой-то розовый лимонад. Она следит за тем, как я пью, пока из стакана не пропадают последние капли.

– Все в порядке, Зайка? – спрашивает она, но не писклявым приторным голоском, а вполне взрослым и глубоким.

Как у любой другой нормальной женщины. Она наблюдает за мной с такой тревогой, словно боится, что я в любую минуту вспыхну, как факел.

– Да.

Ведь тут, в моем сосновом убежище так хорошо и спокойно. В моей идеальной постели. Не слишком твердой и не слишком мягкой. Я снова бросаю взгляд в окно на золотую листву.

– Роб Валенсия, – говорю я листьям. – У него взорвалась голова.

Только произнеся это вслух, я понимаю, как нелепо это звучит. Из моей груди вырывается высокий, пронзительный смех. Я смеюсь и не могу остановиться, пока она не отвешивает мне пощечину. Сильную. Мой смех обрывается, как по щелчку. Она тут же ласково гладит меня по ушибленной щеке.

– Тебе кажется, что ты видела именно это. Ты просто много пила. Поняла?

Пила. Перед моим внутренним взором возникает серебряное зубчатое лезвие, способное перерезать все на свете – дерево, женщину, мультяшное животное. Я вижу, как лопается череп и выплескиваются мозги, как их ошметки разлетаются брызгами. Вижу оторванное, все еще горячее ухо.

– Пила, – повторяю я. – Я пила. Пила-пила-пила, перепила…

Она влепляет мне еще одну пощечину. На сей раз намного больнее.

– Вещи не всегда то, чем кажутся, не так ли?

Я разглядываю ее кошачьи ушки. Золотисто-карие глаза, которые смотрят на меня с мольбой. Веселые арбузики подмигивают у меня в ладони. Серебристое лезвие пилы плавится в прозрачную, напоенную солнцем воду, на волнах которой я лежу, убаюканная.

– Зайка, – молвит она. – Мне кажется, тебе нужно пообедать с нами сегодня. После Мастерской. Ты свободна в это время?

Я пытаюсь придумать какое-нибудь важное дело. Такое, которое не будет похоже на тупую отмазку. Какую-нибудь встречу, которую ну никак нельзя пропустить. Но в мозгу звенящая пустота, тьма и невнятные тени, словно кто-то выключил свет. Все, что я вижу, – это яркая листва в окне.

– Да, я свободна.

– Мы опоздаем на занятия, – говорит она и поднимается на ноги. – Можешь поехать со мной на БезоМобиле.

– БезоМобиль, – повторяю я.

Это университетский сервис такси, которое вызывают студенты, которым страшно возвращаться домой с наступлением темноты. Я смотрю в залитое солнцем окно.

– Но сейчас же светло.

Она пожимает плечами.

– Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть.

Я снова думаю о голове Роба Валенсии. О брызгах крови на стене. Мне хочется закричать, но наружу вырывается лишь слабый вздох.

– Собирайся. Я приготовила для тебя платье, потому что то, которое на тебе было… Неважно. Вот, надень это, – и она указывает на голубое облако из тюля, лежащее на ее стуле.

Я смотрю на платье. Оно все усыпано принтами с котятами в коронах набекрень и мороженым в лапах.

– Ладно.

– Еще я приготовила тебе кофе. О, и вот это, пожалуй, тоже стоит надеть, – говорит она, достав из тумбочки солнцезащитные очки в форме сердечек, и бросает их на одеяло. – Эти таблетки повышают светочувствительность.

И она выходит из комнаты, оставив меня один на один с кучей веселых арбузиков в руках и очками-сердечками на коленях. На тумбочке сидит плюшевая лягушка-принц и смотрит на меня с выражением веселого ужаса. Ох, Саманта-Саманта. И что же теперь делать?

* * *

Я сижу на заднем сиденье БезоМобиля рядом с Кирой, и слушаю, как она беседует с водительницей по имени Элейна. Элейна говорит, что мы правильно сделали, вызвав машину. Учитывая всю ту жуть, что творится в кампусе, нужно быть осторожнее. И Кира кивает:

– Да, мы будем осторожнее, ой, я знаю, это ТАК ужасно.

А потом резко меняет тему:

– Такой чудесный, солнечный денек для октября, правда?

Словно никто и не взрывался вчера. Словно по стенам ее гостиной не стекали кровь и мозги.

И самое странное, что выглядело так, будто не стекали. Когда я спустилась в гостиную, там все сияло чистотой и казалось обычным. Никаких следов кончины Роба Валенсии, никаких следов выпускного. Только ее книжки, стоящие аккуратными рядами на полках вдоль стен, гравюры с томными нимфами, которые глядят в воду на русалок-мужчин. Все поверхности чистые, дерево на полу блестит, словно по нему вообще ни разу не ходили. И Кира стоит в дверях в красном пальто-колокольчике и притоптывает дизайнерской туфелькой на застежке. Давай уже быстрее, Зайка.

Я на ходу дергаю ее за рукав пальто, и она оборачивается.

– Что?

– Я не прочитала текст, – говорю ей я. – Который нам задали.

Мой голос кажется мне жутковатым и чужим. Таким голосом говорила бы женщина, сидящая в наручниках в фургоне психопата-убийцы. И мне хочется заорать ей: беги! Открой дверь фургона и беги! Но она удивительно спокойна и сидит, не двигаясь, просто смотрит в окно, а ее руки безвольно лежат на коленях, точно мертвые рыбины. Когда она говорит, в ее голосе раскачиваются пальмы:

– Я не дочитала текст.

– Зайка, да кто вообще это читает? Ну серьезно? Подожди, мне нужно помочь Кэролайн, она не знает, что надеть.

Я смотрю, как она быстро набирает сообщение. На ней, как всегда, очаровательное темное платьице. На шее поблескивает пентакль. Она прижимает к груди блокнот и очередную тупую книжку из списка рекомендованной литературы Фоско.

– Ты же прочитала, – говорю я.

– Только потому, что мне было скучно как-то ночью, и все, – пожимает плечами она.

Так и вижу, как она сидит в своей гостиной в темно-зеленом платье с узором из лис. Читает, одновременно пытаясь отбиться от кучи сообщений, которыми бомбит ее Кэролайн. Но список литературы – это святое. В Уоррене всем плевать, что там происходит в твоей личной жизни, плевать, что у тебя экзистенциальный кризис, плевать, что тебя убили – прочитать заданное ты все равно обязан.

– О чем она? – спрашиваю я, указывая на книгу.

– Трудно сказать. В тексте не всегда есть сюжет, понимаешь?

– Она вызовет меня сегодня. Она всегда меня вызывает, – шепчу я.

– Кто?

– Фоско.

Она сдвигает брови.

– Урсула.

– Ты имеешь в виду ПереПере? – спрашивает она, и в ее тигриных глазах вспыхивают искорки. – Боже, я ОБОЖАЮ ПереПере, она ПРОСТО огонь. Знаешь, я хочу, чтобы она была матерью моих детей. Уверена, у нас с ней родились бы русалки или феи. Не волнуйся, Зайка, если она тебя вызовет, мы тебя прикроем, – говорит она, поглаживая меня по скрещенным на груди рукам. – Просто расслабься, оки?

– Оки.

Я смотрю в окно. Вижу зеленую листву. Нет, кровь. Нет, зеленые листья. Кровь. И вдруг мелькает Ава! Я вижу Аву! Она стоит у дороги под деревом, провожая взглядом увозящий меня фургон.

– Ава! Останови машину, останови! – кричу я, но наружу вырывается лишь шепот.

Кира и водитель меня не слышат. Я проверяю телефон, нет ли от нее сообщений. Она так ничего и не написала. Я отправляю ей вопросительный знак. Мой SOS. Спаси мою душу.

Сегодня в Пещере Зайки невероятно добры ко мне. Они сидят вокруг меня тесным теплым кругом. Никто не сел на ту сторону, все придвинули стулья ко мне. Меня называют Зайкой. Я успела забыть их настоящие имена, но они напоминают. Съедобную девушку с белокурым бобом зовут Кэролайн. Откровенную жилистую симпатичную уроженку Викторианской эпохи – Виктория. Их королеву, похожую на злую исландскую аристократку, которая сегодня смотрит на меня так мягко и ласково, – Элеанор. Да, верно, Элеанор, подтверждает она, сжимая мою ладонь так, словно я только что поборола смертельно-опасный недуг и вернулась с того света.

Они говорят милые и добрые слова, хвалят мой рассказ, написанный еще сто лет назад, – я нашла его в нижнем ящике тумбочки и в панике «причесала» перед занятиями. Пронумеровала и даже «сшила» страницы. Теперь они все задумчиво читают про себя, пока я читаю вслух, и время от времени издают одобрительные возгласы.

– Просто замечательный текст, Саманта.

– Это вау. Просто вау.

– Честно говоря, я в шоке.

– Да, в таком шоке.

– Я серьезно. Ты круто отзываешься о социальной политике.

Их голоса перекрывает музыка, играющая в эти минуты у меня в голове. Странная и мечтательная скрипка Генри Манчини[31], прямо как в старом фильме.

– Вот да! Реально!

Они сравнивают меня с Вульфом и Борхесом, расточая похвалы, такие же замысловатые и роскошные, как их сумочки. Все их глупые ужимки, которые я так часто наблюдала за пределами Пещеры, куда-то пропали. Пропали замысловатые прически. Удушающие телячьи нежности. Мне даже начинает казаться, что все это мне просто приснилось.

Наступает очередь девушки с бобом читать свое. Ах да, Кэролайн. Когда она заканчивает, до меня доносится мой собственный голос – я слышу, как произношу очень приятные, добрые слова о ее рассказе про девушку, охваченную непонятной любовью к туману, который видит только она одна.

– Это прекрасно, Кэролайн, – говорю я.

У ее имени странный вкус, но приятный, как у конфетки. Кэролайн, это так оригинально. Какая интересная точка зрения, как проницательно, Кэролайн. Какой поэтичный текст.

– А что ты думаешь о книге, Саманта? – внезапно спрашивает меня Фоско, когда мы переключаемся к обсуждению домашнего задания.

Я опускаю взгляд на обложку – там красуется артхаусное изображение девушки. Ее охватывает огонь, но кажется, она вот-вот кончит от этого. Я перелистываю, но вижу лишь плотно спрессованный текст без знаков препинания. Снова поднимаю взгляд на Фоско. Она смотрит на меня так, словно прекрасно знает, что я ни строчки не прочитала. Я на секунду представляю себе, как у нее взрывается голова.

– Фоско, – тихо говорю я. – Вообще-то я не…

– Ты вроде бы говорила перед занятием, что тебе показалось, будто эта книга указывает на сложную парадигму женских желаний, – сдвигает брови девушка по имени Элеанор, не глядя на меня. – И что ее стиль напоминает кругосветное плавание по герменевтическому кругу. И еще мне показалось, что в рассказе Саманты прямо чувствуется реминисценция на нее. Наверное, это она тебя и вдохновила.

– Элеанор, ты совершенно права. Саманта, – кивает Фоско, величественно повернувшись ко мне. – Меня очень впечатлила твоя работа на этой неделе. Я вижу значительный эмоциональный рост с твоей стороны в последнее время. Это прямо-таки бросается в глаза.

Они все кивают и улыбаются. Я смотрю на Фоско сквозь очки-сердечки. Из-за цвета стекол она кажется мне темно-розовой. Как и все они.

– Прямо-таки бросается, – киваю я. – Я так рада.

И откусываю кусочек от мини-кексика, который мне предложила Кэролайн в начале Мастерской. Помогает от похмелья, сказала она, застенчиво протягивая мне пышно глазированную выпечку в маленьких розовых ладошках.

13

Мы сидим в их любимом кафе. Здесь всё готовят в миниатюре. Крошечные стаканчики кока-колы. Малюсенькие бургеры. Мини-пуцины[32]. Миниатюрные кексики. Сколько же раз я представляла, как они сидят здесь кружком и поедают эти крохотные вкусняшки? Как чокаются мини-коктейльчиками. И наверняка сплетничают обо мне. Ну сплетничают и сплетничают, не все ли равно? Так сказала бы Ава. Нет, ну серьезно.

Нам приносят меню в форме кексиков, но они их даже не открывают, наверняка уже знают наизусть. Вместо этого они разглядывают меня. Четыре пары глаз изучают меня, пока я пытаюсь изучить меню. Они кажутся мне бесформенным куском розовой плоти, но наркотическая дымка таблеток уже начинает потихоньку рассеиваться, и в этой плоти проступают отдельные детали. А у меня в голове – вопросы, на которые я хочу получить ответы. Я уже даже открываю рот, чтобы их задать, и…

– Саманта! – говорит Кэролайн. – Мы хотели поговорить с тобой о том, что случилось ночью.

Сегодня на ней платье с узором в виде маленьких газовых горелок и вязаный кардиган, а волосы уложены во французский узел.

Я касаюсь собственной головы и понимаю, что на ней до сих пор красуется вчерашнее хитросплетение из тугих косичек и узелков. Странно, что кожа больше не болит. Ну или я ее просто больше не чувствую.

– Я больше не чувствую, – тихо говорю я, прижимая к себе меню в виде кекса.

– Что не чувствуешь? – спрашивает Виктория.

– Прическу, – шепчу я.

Они переглядываются.

– Саманта, давай поговорим о том, что случилось прошлой ночью.

– О том, что случилось, – повторяю я.

– О том, что ты видела, после того, как выпила.

Я снова слышу звук взвизгивающей бензопилы.

– О том, что ты думаешь, что ты видела, – исправляется Кэролайн. – Саманта, – снова приступает она, – мы совсем не хотели, чтобы все вышло так, мы надеялись, все будет по-другому.

– Надеюсь, ты это понимаешь, Зайка, – вставляет Кира.

Я снова опускаю взгляд в меню. Крошечные чурросы[33]. Миниатюрная курочка с вафлями. Мини-картошка фри, сладкая, с мини-айоли[34].

– У Роба Валенсия лопнула голова, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Звучит так, будто я объявляю прогноз погоды. Сегодня будет дождь. Подумаешь, велика проблема.

– Нет, милая, не взорвалась.

– Ну в какой-то степени, – поясняет Кира. – Но на самом деле нет. Боже, что я несу? Забей, милая.

– Но она НЕ взорвалась, – говорит Кэролайн.

– Зайка, ну конечно же нет!

– Тебе просто показалось, что ты это видела, – говорит Виктория.

Я смотрю на ее красивое скуластое личико. Ее кожа напоминает мерцающие чистотой лепестки белоснежной орхидеи. А отсылающие к черту глаза застилает скучающее, но в то же время веселое выражение. О, Зайка. Она как будто перебирает аккуратными пальчиками флейту, из которой льется розовая вода. Ее волны подхватывают меня и баюкают на поверхности, где я лежу и сжимаю зубы, стараясь не утонуть. А глубоко на дне этой воды лежит кусок мяса, источая в розовые воды нечто красное и соленое. Это сердце. Но чье – мое или Роба Валенсии? Я вспоминаю, как на стены брызнула кровь. Как при виде взорвавшейся головы Роба ее лицо даже не дрогнуло, разве что самую малость раздраженно скривилось. Увиденное нисколечко ее не испугало. Мне кажется, в тот миг она даже немного закатила глаза.

– И что же я видела?

Они смотрят на сребровласую Элеанор. Та сидит, откинувшись на спинку кресла и скрестив на груди костлявые руки. На столе перед ней стоит корзинка, полная крошечных сухариков, к которым она так и не притронулась.

– Саманта, – мечтательно произносит она. – Давай я просто скажу, что мне всегда очень нравилось то, как ты пишешь.

– Правда?

Она не сводит с меня своих мечтательных глаз с поволокой.

– Да, очень. Я твоя поклонница.

– Ты серьезно?

– Ты прикалываешься? Твои тексты такие… зернистые. Приземленные, реалистичные, с солоноватым привкусом. В них вся ночь человеческой души, самые темные ее уголки. И ты подаешь ее так прекрасно и в то же время грустно. Это просто великолепно. В смысле… не пойми меня неправильно, иногда ты хватаешь через край, и это начинает раздражать, но… Ты пишешь, выходя за рамки. Провокационно. Твой талант виден невооруженным глазом. И твой творческий голос вносит огромную лепту в наш, общий.

– Он скрепляет нас, – добавляет Виктория.

Я смотрю, как они все согласно кивают. Их волосы сияют, как чистый солнечный свет, разливающийся по небу у нас над головой.

– Спасибо, – говорю я.

– Именно поэтому я так расстроилась, когда услышала, что у тебя… творческий блок.

Теперь они все избегают моего взгляда и смотрят куда угодно, только не на меня. Чистое небо куда-то исчезло. Я снова оказалась одна, в темноте, под проливным дождем. Неужели Лев им все рассказал? Так и вижу, как он шепчется с ними. Заваривает чай, беззлобно говорит о том, что в этом нет ничего постыдного и что это случается даже с лучшими из нас.

– Что? Кто вам это сказал?

– Саманта, – качает головой Элеанор, похлопывая меня по ладони. – Мы почувствовали. Это очевидно.

Я упорно качаю головой, пока она говорит.

– Нет, вовсе нет, это не так! Я все время что-то пишу!

Но по щекам уже катятся предательские слезы. Кира протягивает мне платочек с узором из радуги. Они ждут, пока я вытру лицо и высморкаюсь.

– Саманта, – продолжает Элеанор, – в этом нет ничего постыдного. Ты же художница. Мы все художницы. Наши желания, потребности, все то, что сеет в нашу творческую почву семена и заставляет цвести наше творчество…

– И женское начало.

– Именно. Это сложный и деликатный процесс, не так ли? Тонкий. Необъятный.

Я киваю.

– Вот желание, – говорит Элеанор.

Она поворачивается к Кэролайн. Та достает из сумочки розового пластмассового пони и ставит на подставку для маффинов посреди стола. Я тупо разглядываю его гибкое розовое тело, покрытое узором из сердечек и застывшее в прыжке, его искрящиеся блестками глаза. Кажется, что они слезятся.

– Пинки Пай[35], – шепчу я.

– А вот весь мир, – продолжает Элеанор, и на сей раз Кира достает нечто, похожее на маленькую пластмассовую решетку.

Это забор. Игрушечный загон. Она ставит его так, чтобы он окружил Пинки Пай со всех сторон.

– Ты понимаешь, какая это ужасная ситуация?

– Мы обычно говорим «унылая».

– Душная.

Мы все пристально вглядываемся в Пинки Пай. Огороженная загоном, одинокая на подставке для выпечки, совершенно пустой, если не считать крошек от маффинов. А стол внизу, так далеко.

– Неудивительно, что у тебя случился застой, Зайка.

– Но мы, Саманта, работаем над одним проектом, который может помочь справиться с этим блоком.

– Это что-то вроде… командной работы.

– О… – говорю я. – Вы вместе пишите роман? Или рассказ?

Они улыбаются. О, Саманта! Как же ты отстала от жизни. Сидишь в темноте и духоте за своим старым, рассыхающимся столом, вцепившись в сточенный тупой карандашик!

– Нет-нет. Это не роман, Зайка.

– Кстати, теперь уже никто не использует это слово.

– Оно очень устарело.

– И такое обрюзгшее, хромает на обе ноги.

– То, что делаем мы, – это нечто гораздо большее…

– Новаторское.

– Экспериментальное.

– Перформативное.

– Интертекстуальное.

– Да-да, очень интертекстуальное.

– В общем и целом – это некий гибрид.

Гибрид. Самый непонятный и странный из всех известных науке зверей. Так говорят про что-то невразумительное. Неоднозначное.

– Гибрид, значит. Вы смешиваете разные жанры?

Они снова обмениваются этими странными улыбочками. И качают головой.

– Саманта, мы же в Уоррене. Здесь процветает наиболее экспериментальная и новаторская писательская школа в стране. Она выходит далеко за рамки жанра. И ниспровергает саму концепцию жанра.

– А также гендерные стереотипы.

– И патриархат языка.

– Не говоря уже о необходимости писать.

– Грубо говоря, эта школа дает под зад всей писательской парадигме, Саманта. Которая, кстати, итак уже давно мертва, если ты не знала.

– Вот именно. В корне этой школы лежит Телесный аспект. И все то, что этот аспект воплощает, что его наполняет во всех смыслах.

– Да уж, балуемся с Телесным аспектом и так и этак, – ухмыляется Виктория.

Элеанор бросает на нее мрачный взгляд. А потом смотрит на меня и улыбается. Ее лицо становится похоже на треснувшее стекло.

Я вижу, что все они ждут от меня какой-то реакции.

– Здорово. Все это звучит очень круто. Но, простите, что именно вы все же делаете? Конкретно?

Они снова переглядываются. Саманта, прости, мы все время забываем, что ты ходила в государственную школу. И, наверное, первая в своей семье поступила в университет. Или вообще первая закончила школу? Вот мы вечно забываем. Но ничего, Зайки, давайте ей объясним так, чтобы дошло.

– Саманта, мы художницы, верно?

– Верно.

– И вот скажи мне, как художница хотела бы ты быть гостьей в чужом сюжете?

Они все смотрят на меня и ждут правильного ответа. Думай-думай-думай.

– Нет?

Улыбки проступают на их лицах, прямо как солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь хмурую пелену облаков.

– Конечно же нет.

– Ты хочешь обладать властью.

– Хочешь творить.

– Хочешь обладать собственным пространством для творчества. Хочешь иметь над ним власть.

– Власть над искусством.

– И самой жизнью, Зайка.

– Над всеми аспектами этой жизни – физическим, эмоциональным, ментальным, духовным, даже…

– Хочешь иметь этот мир, а не позволять ему иметь себя, – говорит Виктория.

– Саманта, – веско произносит Элеанор. – Ты понимаешь, о чем мы говорим?

Я смотрю на них сквозь розовые очки-сердечки Киры. Вот как она, должно быть, постоянно видит этот мир. Я смотрю на их розовые лица, неожиданно ставшие предельно серьезными. Мне нужно позвонить в полицию. А после скрыться в Мексике.

– Да, конечно. Вполне.

– Прекрасно! Потому что мы думаем, что ты вполне готова.

– Готова к чему?

– Присоединиться к нам.

– В чем?

– В чем же еще? В Мастерской.

– Но мы и так ходим…

Они переглядываются.

– Надо показать ей, – невнятно, со ртом, забитым мини-картошкой-фри, говорит одна из них – кажется, Виктория.

– Ну не знаю, девочки, – произносит Кира. – У нее и так был непростой день, – она похлопывает меня по ладони. – Правда, Зайка?

– Да и готова ли она?

– Она готова, – ставит точку Элеанор.

Я опускаю взгляд на экран телефона. Ава все так же молчит. Я чувствую, как погружаюсь все глубже и глубже, на самое дно розовых вод. Мне казалось, что наркотическая дымка рассеялась, но теперь она превратилась в густой туман. Я тону в зыбучем песке, только вместо песка – мякоть веселого арбузика.

– Покажите мне, – говорю наконец я.

14

Мы на чердаке у Киры. Он похож на крошечную комнатку в кукольном домике, забраться в которую можно только по винтовой лестнице. Куполообразный потолок украшает фреска с изображением облачного неба – они говорят, что нарисовали ее вместе в прошлом году. Облака пухлые и белые – такие, какими их представляют дети. Кислотно-голубое небо перечеркивает лента пятицветной радуги. Я разглядываю ее в прорези заячьей маски, которую они велели мне надеть. Зачем мне маска, спросила их я. Просто доверься нам, ответили они. Я подмечаю, что занавесочки на слуховом окне обуглены снизу так, словно повидали немало пожаров. В углу висит огнетушитель. А в еще одном – топор. Топор?! Да что за…

– Все узнаешь, Зайка, не спеши, – говорят они, за руку подводя меня к белому плетеному креслу в углу. – Просто посиди пока что здесь, оки?

Несмотря на кучи горящих ароматических свечек, в комнате стоит густой запах, знакомый, но непонятный. Немного напоминает тот, который стоял у меня в комнате, когда наш старый кот Люцифер откусывал головы мышам, которых находил в лесу, после чего прятал обезглавленные трупики мне под матрас. Находили мы их лишь несколько дней спустя, когда начинало вонять. Люцифер умер вскоре после того, как я поступила в Уоррен. Очень дурной знак, сказала Ава.

Ава. Мне нужно…

– Тебе нужно расслабиться, Зайка. Вот, это тебе на случай, если испугаешься, – говорит Кэролайн, протягивая мне ведро. – В смысле я, конечно, сомневаюсь, что ты такая чувствительная, учитывая, сколько ты, должно быть, повидала…

Повидала?

– Саманта не испугается, – говорит Элеанор. – Она живет в одном из этих районов.

И улыбается мне. В одном из этих районов. Мясницких трущоб. Нож, спрятанный в смеющемся смайлике.

Сквозь прорези в заячьей маске я вижу, как она организовывает что-то в центре комнаты. Кафедра, как у Фоско. На ней лежит большая открытая книга. В середине краснеет что-то похожее на разлитый красный лак для ногтей. В центре кроваво-красной лужицы лежит игрушечная фигурка невесты. А рядом стоит большая коробка, задрапированная красным бархатом.

– Что это?

– Увидишь. Только не испугайся, Зайка.

– Мне кажется, она испугается.

– Мне и самой до сих пор страшновато.

– Просто не пугайся, когда увидишь мужч… точнее, гибрид.

– Мужчину? Какого мужчину?

– Просто, когда он войдет в комнату, веди себя дружелюбно, ладно? – улыбается Кэролайн.

– Скажи ему «привет». И улыбайся. Улыбка – это очень важно.

Я смотрю на ее губы, густо намазанные блеском. Когда она произносит это, ее голос звучит как машина, заехавшая на опасный участок дороги.

Я киваю.

– Поздороваться. И улыбнуться.

– Вот и умничка, – она протягивает мне очередную порцию «Тик Така».

– Может, хоть теперь скажешь, что это?

– Они просто помогут тебе снять напряжение.

– А это действительно можно сделать просто при помощи таблеток?

– Конечно, возможно.

– Мы все его так снимаем.

Я словно держусь за край обрыва. И мои пальцы уже дрожат от напряжения. Я смотрю на маленькие синие таблетки, лежащие на моей ладони.

– Доверие – это все, Зайка, не забывай.

Да. Конечно, я помню. Доверие.

Я сглатываю. И разжимаю пальцы. Доверие – это все. Раз я доверилась, бояться нечего. Я не упаду, я полечу. Воспарю в кислотно-голубом небе, среди детских облачков и радуги. Все выше, выше и выше, в розовую дымку, напоенную смехом и светом.

Пока я парю, они внизу готовятся к какой-то вечеринке. Элеанор что-то делает с игрушкой невесты. Виктория склоняется над телевизором. Кира натачивает топор маленьким черным камешком, пристально глядя на Кэролайн, которая в этот момент сидит на полу и ласково воркует над красной бархатной коробочкой.

– Иногда я не понимаю, почему мы все время делаем это у меня, – шепотом ворчит Кира, обращаясь к топору.

– Но, Зайка, – говорит Кэролайн, обнимая руками коробочку. – Неужели нам опять придется вернуться к этому? Во-первых, твоя тетя работает в пожарной охране, и она дала тебе все оборудование, во-вторых, только у тебя в доме есть чердак. Кроме того, здесь есть энергетика, которой в моем доме просто нет. Потому что твой дом старый.

– Хотела бы я, чтобы и в моем была такая сила, – говорит Элеанор, поглаживая Киру по плечу.

Ее белый кружевной рукав похож на крыло цапли. Она оглядывает голубую комнату с такой восхищенной улыбкой, словно не может налюбоваться тем, какая она красивая.

– Ты положила костюм в коридор, Зайка? – спрашивает Элеанор.

Ее голос отдается у меня в голове странным эхо. Коридоре-оре-оре. Зайка-пуля-пуля.

– Нет, – отзывается Кира и качает головой – медленно, но мне кажется, будто она делает это тысячу раз. – А ведь должна была.

– Когда в прошлый раз он пришел голым, Кэролайн перепугалась до чертиков, помнишь?

Кто пришел голым?

– Я испугалась не потому, что он был голым, а потому что был мокрым, – говорит Кэролайн. – Вся эта грязь и слизь.

– Слизь – это сексуально, – молвит Виктория из своего роскошного, обитого парчой шезлонга. – Как по мне – лучше бы ее было еще больше.

Кэролайн протягивает руку и нежно убирает с ее лба мягкие каштановые волосы.

– Зайка, ты бываешь такой противной.

Элеанор кладет окутанную кружевом ладонь на плечо Кэролайн, и та прижимается к ней щекой, прикрыв глаза так блаженно, словно рука Элеанор – это Занаду[36].

– Люблю тебя, – говорит она.

– А я тебя, – отвечает Элеанор.

Я наблюдаю, как они обнимаются – как будто целую вечность. Кира тоже наблюдает за ними, но несколько растерянно.

– Просто обидно, что меня никто не предупредил, что я буду заниматься именно этим.

– Это не так уж и сложно, Зайка, – говорит Кэролайн, не поднимая головы от плеча Элеанор. – Нужно просто положить в коридор одежду.

– Да не в этом дело. Делаем мы все у меня дома, я же покупаю костюмы. Не понимаю, почему именно я должна все это делать, – и когда никто не отвечает, добавляет: – Кроме того, может, в этот раз он и сам придет в костюме. Мы оттачиваем мастерство.

Мастерство? Какое мастерство?

– А мне нравится, когда они приходят голыми, – снова доносится голос Виктории из шезлонга.

Теперь мне кажется, что он парит над землей.

– Кто «они»? – слышу я свой собственный голос, но мне никто не отвечает.

– Так что там с фильмом? Или музыкой? – спрашивает Кэролайн.

Виктория вскидывает пульт, как пистолет. Телевизор в углу оживает и начинается какой-то черно-белый фильм. Мужчина и женщина, взявшись за руки, улыбаются и гуляют вокруг фонтана. Она снова нажимает на кнопку, и динамики, которых я не вижу, наполняют комнату песней La Vie en Rose.

Они собираются вокруг коробки, стоящей рядом с книгой и невестой, лежащей в луже крови. Кэролайн сдергивает с коробки красную бархатную ткань, и я вижу кролика – он подергивает носом и мило прядает ушками. Маленькая девочка у меня внутри говорит: «О-о-о».

Это же кролик-лапушка, видишь?! О-о-о!

– О-о-о, он ТАКОЙ МИЛЕНЬКИЙ! – говорит Кира. – Вы только посмотрите на этот маленький розовый носик!

– Нет! – восклицает Кэролайн. – Помни, нельзя говорить о том, что они миленькие!

Такое чувство, что Кира вот-вот заплачет, но вместо этого она сжимает губы и кивает. Я тоже киваю.

– Но он довольно миленький, – признает Кэролайн.

Да.

– Такой миленький.

Такой.

– Только взгляните на эти ушки.

– И на глазки. Ему как будто не терпится! Будто он знает, что его ждет.

Что его ждет?

– Мы можем хотя бы попрощаться?

Попрощаться? С кем? Зачем?

– Пока-пока, зайка.

Они все грустно машут ему рукой. Я тоже, хотя и не понимаю, почему мы машем.

– Ну ладно, – говорит Кира. – Начнем?

Они надевают и завязывают фартуки с таким видом, словно готовятся испечь торт. Ох! А мне тоже можно?

– Так, Зайка, надень-ка вот это, – говорит Кира, протягивая мне фартук с принтом «Никакой кухнИ на моей кУхне».

Вау-вау! Хотя нет, подождите. А зачем? Что мы будем делать?

– Мы будем что-то печь? – спрашиваю я.

– Ш-ш, – Кэролайн прижимает палец к губам. – С этого момента никаких разговоров.

– А мы точно хотим, чтобы она принимала участие? – тоскливо спрашивает Виктория, разглядывая меня.

Мне ужасно хочется вступиться за себя и как-то ответить ей, но, когда я открываю рот, даже парировать не выходит, наружу вырываются лишь счастливые слюни.

– Зайка, – говорит Элеанор. – Не забывай…

Она оглядывается на меня, а затем прикрывает ухо Виктории ладошкой и что-то шепчет. Я могу разобрать лишь слово «она», повторяющееся снова и снова. Она-она-она-она. Похоже на зловещее эхо.

Виктория бросает на меня взгляд, и ее губы искривляются в слабой улыбке.

– Ну ладно, – говорит она. – Пусть остается.

Ура! Ура-ура-ура-ура-ура!

– А для чего я остаюсь?

Они не отвечают и молча натягивают на головы заячьи маски – точно такие же, как та, которую они заставили надеть и меня. С ушками и усами. Из прорезей выглядывают их блестящие глаза.

– Какого мальчика делаем сегодня? – спрашивает одна из заячьих масок.

Счастливая заячья улыбка неподвижно приклеена к мордочке.

– Мальчика? – возмущается другая. – Зайка, ну мы ведь это уже обсуждали. Не надо вешать на них такие банальные ярлыки – «мальчики».

Прямо вижу, как она кривится под маской, выплевывая это слово. Мальчик. Как будто это тупая игрушка или мерзкий на вкус суп.

– Прости. Напомни, как мы их называем? – одна маска поворачивается к другой, глядя на нее большими невинными глазами в оперении пушистых наращенных ресниц.

– Ну а кто они, по-твоему? Интертекстуальные вместилища. Плоды. Гибриды.

– А я думала, мы называем их Черновиками.

– Пожалуйста, давайте уже продолжать. Мне скучно и хочется секса.

Я смотрю, как они подступают ближе, образуя более плотный круг. Как берутся за руки. Желание поднимается во мне горячей красной волной. Подождите. Я тоже хочу в круг. Я, я! Я беру себя за руку и пытаюсь образовать круг, не вставая из кресла.

– Зайка, сиди тихонько.

Я застываю, прямо как радуга у меня над головой. Я неподвижна, как дерево. Наблюдаю, как они закрывают свои красивые глаза. Я тоже закрываю, но все равно почему-то все вижу. Комната погружается в жутковатую тишину, еще более глубокую, чем моя, радужная.

Они начинают нараспев произносить какие-то неразборчивые слова. От этого мой внутренний пони начинает гарцевать и бить копытцами. Мне кажется, что окна вот-вот разобьются, а потолочный вентилятор упадет им на голову. Но ничего не происходит, причем довольно долго. Фильм идет. Эдит поет. Игрушечная невеста по-прежнему лежит в лужице фальшивой книжной крови.

Они смотрят на кролика, подергивающего ушами в центре комнаты.

Одна из них покашливает под дешевой кроличьей маской с такими ярко-розовыми щечками, что кажется, будто кролик нанес себе румяна. Другая вздыхает. Как тупо. Все происходящее начинает казаться очень глупым.

Прямо как тогда, когда мы с моей лучшей подружкой Алисой сидели над спиритической доской, используя мой школьный треугольник в качестве указателя. Проторчали несколько часов, пока в дверь не постучалась моя мама. Все, девочки, сдавайтесь, крикнула она.

И тут свет в комнате неожиданно гаснет. В окно врывается ветер, занавески охватывает огонь. А кролика разрывает на куски.

* * *

Я не понимаю, что кричу, пока Кира не влепляет мне пощечину. Это успокаивает, но губы болят – так широко я раскрывала рот, когда кричала. Нечто кровавое неистово трясется у меня на коленях. Это мои же руки, все в крови взорвавшегося кролика. И не только крови. Я вижу его куски. Мокрые, трясущиеся, как желе, они липнут к одежде и к коже. Мне хочется сорваться с места и убежать, визжа не своим голосом, но я не могу сдвинуться с места и сижу, как приклеенная. Мой рот растянут в жуткой улыбке. Зайки тоже все в крови и ошметках кролика. От корней блестящих волос до сверкающих туфелек. Но никто из них не кричит и не убегает. Они стоят так тихо, словно чего-то ждут. Кто-то бросает взгляд на часы.

И тут раздается стук в дверь. О-оу! Кто бы это мог быть?

Они смотрят друг на друга сквозь прорези в маске.

– Кира, – просит Кэролайн.

– Что?! Я в прошлый раз это делала!

Никто ничего не говорит. Я плотно сжимаю губы.

– Не понимаю, почему всегда я должна это делать, – протестует Кира. – И костюм я, и это! Я не понимаю!

Они все смотрят на Элеанор в поисках подтверждения, поддержки, какого-то решения, но… Ее глаза в прорезях маски блаженно закрыты – так, словно она медитирует. Виктория уже сняла свою маску. Она жует жвачку с таким видом, словно не произошло ничего необычного, и это не она, а кто-то другой стоит весь в кроличьих потрохах.

– Ладно! Я открою, – говорит Кэролайн и встает.

Снимает заячью маску и фартук. Разглаживает платье. Смотрится в забрызганное кровью зеркало и взбивает волосы так, что они становятся пышнее и наливаются смеющимся светом. Она настоящая фея, щебечет мой внутренний гарцующий пони. Скажи, Саманта? Да, шепчу я, глядя на все происходящее с далеких-далеких облаков, сквозь радугу, оттуда, куда унесли меня «Тик Таки». Я парю в бескрайних небесных просторах и смотрю, как Кира тянется к стоящему в углу топору. Она даже не смотрит на него, просто кладет на него руку, не сводя взгляда с двери.

– А потом можно в «Пинкберри»[37], – говорит она.

Виктория и Элеанор медленно кивают. Я тоже. Ах, «Пинкберри», какая прелестная идея.

А затем в комнату заходит Кэролайн и за руку, словно мартышку, ведет за собой очень красивого мужчину. Он и идет, как обезьянка, весело замечаю я, разглядывая его сквозь марево «Тик-Така». Так же сутулится. Руки свисают ниже туловища. Но все же он определенно красив, если не считать несколько отвисшей заячьей губы. Она портит его лицо так же, как лопнувшая струна – инструмент. На нем темно-синий костюм и светло-голубая рубашка – такого же цвета, что и глаза. На руках – черные кожаные перчатки.

У меня вырывается рваный вздох. О боже, боже, бо…

– Девочки, – говорит Кэролайн, – это Одиссей.

– Привет, – прокатывается по комнате.

Я чувствую, как мои губы тоже двигаются – в унисон с их, жирными от блеска и блестящими.

– Одиссей только что рассказывал мне, как ему нравятся фильмы Феллини и романы Пруста. Кроме того, он настоящий знаток эротизма Барта, а его родной язык – французский, – говорит Кэролайн, подергивая его за крепкую мускулистую руку, как за нитку марионетки. – N’est-ce pas?[38]

Он смотрит на нее, а затем на всех нас своими большими, голубыми, ничего не понимающими глазами. Открывает свой некрасивый рот. И издает ужасный крик.

Зайки тут же зажимают уши ладонями. Я хочу сделать то же самое, но не могу найти свои руки, поэтому просто сижу и наблюдаю.

– Кира! – кричит Кэролайн, закрывая уши ладонями.

Но Кира не обращает на нее внимания. Она сидит, скрестив руки на груди, и смотрит прямо перед собой. Топор лежит на полу рядом с ней.

– КИРА! – кричит Кэролайн. – Давай!

– Мне кажется, что пора кому-нибудь из вас в кои-то веки сделать грязную работу, – уперто говорит Кира.

– ЛАДНО! – не выдерживает Виктория и хватает с пола топор.

– Venez avec moi[39], – успокаивающе говорит она Одиссею, пытаясь перекрыть его визг. – Ici, ici, dans la salle de bain[40].

Она берет его за руку и ведет за собой в маленькую ванную. Он идет, не прекращая вопить. Дверь закрывается, и крик становится громче и беспорядочнее.

Не волнуйся, Зайка, говорят они, поглаживая меня по рукам, которые они, в отличие от меня, находят легко. Первый блин комом, это же просто Черновик. Это все часть Творчества. Иногда приходится убивать своих любимых, понимаешь, о чем мы? Кстати, иногда мы так и зовем их. Любимыми.

Убивать?

Виктория выходит из ванной одна. Точнее, выскакивает, и быстро закрывает за собой дверь. Я вглядываюсь сквозь прорези, но не вижу ни ванной, ни парня. Только Викторию, покрытую свежей кровью, зажимающую рот ладонями.

– Мне кажется, я облажалась, – шепчет она.

– В каком смысле «облажалась»? – спрашивает Кира.

В этот момент из ванной с ревом вырывается какая-то тварь. Человеческий зверь. Мужчина, покрытый мехом, с длинными, хлопающими ушами. В темно-синем костюме. Из его мохнатого плеча торчит топор, кровь фонтаном хлещет из раны. Он с визгом проносится под радугой, мимо меня – я хватаюсь за кресло, мне хочется орать от ужаса, но наружу вырывается лишь истерический смех. Он бьет из меня ручьем, его воды сверкают на солнце.

– Зайка, в ведро! В ведро!

Я корчусь над ведром, но поверх него вижу, как Кэролайн неодобрительно качает головой и гневно смотрит на Киру, а та вздыхает и закатывает глаза. Человек-кроль, топая, бегает вокруг них. Кира медленно поднимается и подходит к стене. Достает из-за комода еще один топор. Медленно приближается к зверю, который теперь корчится на полу и всхлипывает. Она высоко заносит топор над головой.

Я жмурюсь. Трясу головой.

Нет.

Нет-нет-нет-нет-нет…

Раздается громкий хруст, отдающийся болью у меня в затылке. А затем – тяжелый глухой удар. Шорох. Жуткий, медленный, словно по полу медленно волокут что-то тяжелое. А затем – звук захлопнувшейся двери.

Когда я открываю глаза, вижу Киру. Она стоит, привалившись спиной к двери в ванную комнату, сжимая топор в маленькой слабой ручонке. Вся в блестящей алой крови – точно невеста из этой их книжки. Она кажется такой маленькой – никогда ее такой не видела. На бледном кукольном личике застыла маска скорби.

– Девочки, я больше не могу постоянно это делать. У меня скоро кошмары начнутся, вот правда.

Кэролайн кивает и обнимает ее. Кира начинает тихонько всхлипывать.

– Зайка, это твой дар. Ты такая храбрая. Я люблю тебя.

– И я тебя, Зайка.

Я смотрю, как они обнимаются, все еще облепленные кроличьими потрохами. Розовые тела в обрамлении прорезей моей маски. Как мило, думаю я. Какие они славные.

И вот, наконец, Элеанор выходит вперед.

– Итак, – говорит она. – Мысли? Отзывы?

– Я думаю, в следующий раз нам нужно постараться сделать его более правдоподобным. В фишку с французским я не поверила. Но, мне кажется, это быстро решается. Можно попробовать добавить что-нибудь простое, шарф, например.

– Мне не хватило сложности и глубины, какой-нибудь гамлетовской мрачности. И еще можно добавить больше гордости?

– А мне бы хотелось от него больше животного магнетизма.

– Животного? Мы же создавали француза. Опять-таки не забываем о правдоподобности.

– С висцеральной точки зрения, меня не до конца устроила высота. Я понимаю, мы выступаем за реализм, но мне кажется, что можно было сделать его еще немножечко выше? В таком деле даже несколько дюймов будут иметь значение.

– Кстати, и член в этот раз мог быть побольше. Просто замечание.

Пауза.

– Можем спросить мнения Саманты. Раз уж она все равно здесь.

И они все поворачиваются ко мне.

– Саманта, есть мысли?

Они все ободряюще улыбаются в ожидании моей реплики. Их окровавленные лица так любезны и так открыты – в такие моменты чувствуешь, как зарождается дружба. Все, что нужно от меня, – сказать то, что нужно, что они хотят услышать. Но что? Ты знаешь, что, Саманта, говорят мне их глаза. Они сияют и искрятся, прямо как глазки Пинки Пай, стоящей на задних ногах. Сияют так, что я боюсь ослепнуть.

– Шарфы я люблю, – говорю я.

* * *

Три взорвавшихся кролика спустя, после каждогоиз которых топор покрывался все новой и новой кровью, в густом смраде свежей мертвечины, как животной, так и человеческой, перед нами стоит Одиссей IV. Русоволосый. В шрамах. Заячья губа почти исчезла, но не до конца.

– Bonjour![41], – приветствуем его мы. – Привет.

Одиссей IV пристально вглядывается в наши глаза и кривовато улыбается.

– Поделитесь со мной, – говорит он.

И я неожиданно проваливаюсь, тону в его глазах, голубых, цвета пищевого красителя. Моя кровь закипает. Сердце как будто накормили шоколадом. В душе снова звучит песня, которую я когда-то любила и ненавидела одновременно. Она о кошмарах, переодетых в грезы наяву, о том, как за долгожданный поцелуй и душу не жалко продать. О нет, думаю я, только не эта песня, какая угодно, только не эта, но душа моя уже подпевает вовсю, парит в ней, качается на ее волнах, как в мерцающих водах океана. Кира похлопывает меня по спине, все еще сжимая окровавленный топор маленькой, хрупкой ручкой.

– Добро пожаловать в Мастерскую, Зайка.

Часть вторая

15

Мы обнимаемся в тени бархатной зелени, среди цветущих вишен. Прижимаемся друг к другу, переплетаем руки. Закрываем глаза, наслаждаясь теплом наших тел. Мы – тесный круг горячей любви и взаимопонимания. Мы прижимаемся щечка к щечке, наши ресницы щекочут кожу – похоже на прикосновение подрагивающего кроличьего носика или крыльев бабочки.

Ох, Зайка, как же я тебя люблю.

А я тебя, Зайка.

Трудно сказать, как давно мы сидим в обнимку. В это время дня мы обычно благодарим друг дружку за то, что мы есть друг у друга. Это обнимашки после Мастерской. Способные исцелить все наши вавки. Те самые, которые мы разбередили сегодня на занятиях, делясь друг с другом своими историями, точнее, душами. Правда, сегодня залечивать нечего. Мы отлично поработали в Мастерской, мы блистали, мы были на высоте. Мы словно стали дочерьми Вульфа, о боже, вы бы только нас видели. Нам даже пришлось надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть, ведь мы полыхали, как самые яркие звезды на небосводе. Мы говорили друг другу: Зайка, как же ты талантлива. Тебя ждет успех! Можешь дать нам свой автограф прямо сейчас? Ну пожалуйста!

Правда ПереПере сказала про наши истории пару не очень приятных слов:

– Мы слишком сладкие, – сказала она. – Нам нужно стать грубее, сырее.

После она перелистала работы – четыре страницы с тщательно подобранным шрифтом и двойным интервалом, аккуратно сшитые, полные крови из глубочайших родников наших сердец. И сказала:

– Где? Где огонь, где страсть?

Кроме того, ей хотелось больше грязи. Мы покивали. Записали это разноцветными ручками в наши «Молескины», «Клерфонтен “Родиа”»[42]. Мы смотрели на нее, сузив глаза, и делали вид, что размышляем над ее словами. А сами тем временем думали: что значит больше грязи? Перед нашим внутренним взором возникло жуткое болото, где царствует бог ночных кошмаров. Кто скрывается под его маской, не сама ли это ПереПере часом?

А еще мы высказали желание творить на розовых лепестках. Но, кажется, она его не разделила.

* * *

Поэты, они же рептилоиды, проходят мимо, пока мы сидим, обнявшись в тени деревьев. Они идут на собственный семинар, который ведет профессор Шелковистый, супруг ПереПере. Он явно изнывает от желания обладать нами, и высказывал его не единожды, но не вслух, а касаниями, нежнее шелка, взглядами, такими же гладкими. Поэты спешат в паб через дорогу, выпить пива, хотя там страшно воняет гнилыми бочонками и дешевым сыром. Они проходят мимо в своих благородных лохмотьях, окидывают нас осуждающими взглядами. Мы в их глазах лишь тупые девицы. Их раздражает то, как часто и крепко мы обнимаемся. Как чистим друг другу перышки на их глупых вечеринках в свете их глупых костров, пока они при виде нас закатывают глаза так сильно, что видно белки. Как отказываемся скандировать с ними в унисон университетские речевки. Как не хотим притворяться бедными (по крайней мере, большинство из нас), уж извините. Или то, как мы превращаемся в коллективный разум, сливаясь в дружном объятии, как наши мысли превращаются в единый рой, а сознание – в мозг прекрасного космического создания, у которого в каждом щупальце и сердце, и мозг, и этими щупальцами он тянется к Вселенскому разуму, получая доступ к его всевидящему оку. Кто из вас постиг это? Кто из вас понимает? Так что идите к черту, глупые поэты! Вы думаете, что вы такие умные, такие творческие, так мастерски владеете словесным искусством. Но вы и понятия не имеете, что такое творение на самом деле. Умеете ли вы создавать живые вместилища самых разных идей? Можете ли буквально претворять в жизнь Телесный аспект? Смогли бы вы создать викинга-массажиста? Китса[43], умирающего от туберкулеза? Веселого и обаятельного Тима Риггинса?[44] А могли бы заставить кролика взорваться объединенной силой взглядов восьми глаз?

Десяти глаз, Зайка. И твоих глазок тоже.

Кстати, это так невероятно – каждый раз наблюдать, как взрывается кролик. Нам уже почти не противненько. Теперь мы лишь прикуриваем, забрызганные, с кроличьими потрохами в волосах, кладем голову ближайшей окровавленной зайке на плечо и ждем, когда же раздастся стук в дверь. Как же это здорово всякий раз слышать это заветное «тук-тук-тук»! Как невероятно, когда после стука в комнату заходит сияющий улыбкой парень и смотрит на нас, стоящих вокруг пустой коробки, где еще совсем недавно сидел кролик. Заходит и говорит:

– Здравствуй, Саманта. Поделись со мной всем.

Только, Зайка, не забывай, это не настоящий мужчина. Это просто Гибрид. Любимый. Черновик. Мы ведь об этом уже говорили.

Они позволяют нам чувствовать себя немножко Богом. Нет, это уже слишком. На самом деле, теперь мы стали немного богобоязненными. А вдруг Он и правда есть.

Она, Зайка. Вдруг Она и правда есть.

Или Оно. Нам больше нравится представлять себе Бога как некий сгусток энергии.

Но не переживай. Оно бы это одобрило.

Да, очень одобрило. И все это, и нас.

А как иначе, ты только посмотри, что мы только что сотворили. Взгляни на него.

И плевать, что все они на одно лицо. Прямо деревенский дом в мужском обличье. Прямо как кинозвезды золотой эпохи, или принцы из старых мультиков.

Что с того, что говорят одно и то же. Поделись со мной всем. Мне больно от того, как ты прекрасна, прямо как Пруст, как в французском фильме, не в том, в котором всегда тихо, а где играет отличная музыка! Ты – истинная дочь Вульфа.

Что с того, что они анатомически несовершенны. Что иногда у них нет рук, или гениталий, или ровного рта. Или души. Это все равно хорошее начало. Мы ведь совершенствуемся.

А пока что взгляни. Он протягивает нам орхидею. Только возьми скорее, а не то он ее съест. Он расчесывает нам волосы. И делает это очень нежно. А если начинает бить расческой по голове – так это он не нарочно. Он рисует странные цветы и круглых раздутых птиц на наших ногтях. Он говорит, что мы прекрасные и дикие, как черные пустоши Бронте. Говорит, что наш талант глубок, как Северное море. Он говорит: «Очень красивое платье». Говорит: «Не хочешь сходить в “Пинкберри”?» Он помогает нам на кухне готовить «светлонебесный» коктейль и чай «Леди Грей». Что с того, что иногда беспорядка от него получается больше, чем помощи. Что с того, что он внезапно начинает плакать, когда мы спрашиваем – пойдем в постель? Что с того, что у него лопается голова, когда мы просим его – расскажи нам что-нибудь о себе?

Это такая плодородная и многообещающая почва! Нам не скучно ни капельки. Мы в полном восторге.

– Эй, Саманта, – кричит парень с прической горшком с другого конца двора и машет рукой. – Как ты? Все еще разговариваешь с кроликами? Эй! Все хорошо?

Все прекрасно. У нас все прекрасно.

Мы обнимаемся, пока рептилоиды не исчезают наконец, как гадкий автомобильный дым. И тогда наши сердца снова наполняются легкостью – такой, что кажется они вот-вот с ликующим щебетом выпорхнут из нашей груди. Прямо как в тот день, когда мы создали Блестящего Вигго, или когда мы думаем о единорогах. А потом одна из нас обязательно говорит:

– А давайте пойдем в мини-кафе?

* * *

Мы идем в мини-кафе и заказываем все, что есть в меню. Мини-картофель фри, мини-крылышки – их готовят из крылышек цыплят. Мы знаем парня на кухне, который собственноручно вырывает их из крошечных тел. Его мы тоже создавали. Даже топор не пригодился. Он ровным, спокойным голосом рассказывает нам о том, как выдирает крылья, а мы пытаемся его остановить: фу-фу-фу, прекрати! Как же мы его назвали? Может, Хотспур, или Римбауд VI. Или Йорг?

Тех, которые нам не нравятся по многим причинам, мы выбрасываем. Зайка говорит, это для их же блага. Тех, кто кусается или кричит, обычно ждет топор. Только если зайка не слишком устала, и ей не лень надевать фартук. Тогда она ведет их в подвал, где они ждут, пока зайка не отправится с ними в далекое-далекое путешествие. Когда наступает время, мы ждем полной темноты и выводим их через заднюю дверь. А потом вывозим в поле, или на склад в западной части города, где и оставляем. Точнее, как говорит зайка, отпускаем на свободу.

Обычно этим занимается одна и та же зайка – та, у которой самый большой внедорожник и самые крепкие нервы. Однажды мы поехали с ней. Составьте мне компанию, Зайки! А после заедем в фастфуд и возьмем на всех картошку фри.

Хорошо, Зайка, конечно.

Но поездка вышла неприятная. Мы слышали, как мальчики – гибриды, Зайка, – хнычут и плачут в багажнике, пытаются что-то сказать, но что – совсем не понятно.

Готов тебя для охотиться я! Всем мной поделись! Вирджиния Вулф – не твоя дочь! Приговариваю тебя к лабиринту нюансов!

Зайка пыталась заглушить их голоса и включила музыку – херувимскую арфу, но мы все равно их слышали. Зачем нужно везти их так далеко?

Зайка, мы ведь уже это обсуждали. Иначе они вернутся.

Но разве это этично, Зайка? Просто увезти их на другой конец региона и бросить? А что, если они опасны? Что, если им некуда будет пойти?

Этично? Зайка повторила это слово с таким лицом, будто никогда прежде его не слышала, хотя, конечно же, слышала, она ведь такая умная, очень-очень умная. Она ходила в лучшие школы по всему миру с тех пор, как ей исполнилось пять лет! Она умеет играть на гобое, фехтовать и говорит на трех мертвых языках. Этично, фыркнула зайка так, словно мы придумали какое-то забавное слово. Словно мы показываем ей уродливого человечка, сплетенного и скатанного из наших же волос, которые она так старательно укладывала и заплетала.

Она неподвижно смотрела на дорогу сквозь лобовое стекло. Ой-ой-ой. Кажется, мы ее расстроили. Зайка, ну не расстраивайся!

Зайки, не забывайте, для нас это должно оставаться просто искусством, воплощенным в жизнь. Мы выпускаем его в мир. Это все равно что живая инсталляция. Понимаете? Но, если вы считаете, что лучше их просто убить, валяйте.

Нет, все нормально. Мы пока что не готовы размахивать топорами. Она это знает. У нас и так кошмары каждую ночь, и об этом она тоже знает. И кто всегда рядом, когда мы просыпаемся? Конечно же она, зайка.

Тихо, тихо, говорит она, поглаживая наши влажные горячие лбы, убирая с них прилипшие волосы. Гладит наши сердца, чтобы они перестали так неистово колотиться. Вот, возьми, выпей. Они помогут тебе уснуть.

А после она всегда включала плейлист, состоящий сплошь из херувимской арфы. Каждый трек длился минут по двадцать, и невидимая певица завывала, как мартовская кошка. От ее высокого голоса и фольклорных модуляций у нас зубы сводило, но зайке мы об этом не говорили. Ее мы заверяли, что нам очень нравится эта музыка. Очень-очень нравится! Но зайка все равно не слушала, а лишь подпевала невидимой певице своим высоким голосом. Музыка херувимской арфы – ее любимая. Самая-самая любимая.

* * *

В мини-кафе много мини-кексиков, но знаете, что? Их должно быть больше. Почему они не расширяют ассортимент? Нужно больше мини-кексиков! Еще больше! Мы постоянно говорим им об этом, но они как будто и внимания не обращают.

Зайка сегодня ни крошки в рот не взяла. Она очень расстроена после Мастерской, потому что ПереПере не очень приятно высказалась насчет ее бриллиантовых прелюдий.

Зайка, да что она вообще знает?

Покушай, Зайка, пожалуйста, съешь что-нибудь.

Ради нас?

Мы не хотим, чтобы ты умерла, Зайка!

Мы не хотим жить в мире, где нет тебя!

Если ты умрешь, то и мы умрем, это уж точно. Пожалуйста, Зайка, поешь, пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста! Зайка, мы знаем, что иногда тебе становится грустно из-за того, что твоя сестра – крутой практикующий невролог и что ты прожила в ее тени почти двадцать лет, прячась за книжками и кипя от ярости. Но однажды настал день, когда ты вошла в комнату матери, взяла ее бриллиантовое кольцо и исписала ее зеркало и все окна в доме посланиями от богини Мудрости. В тот день взошла твоя литературная звезда, Зайка. В тот день ты оставила миру свое послание. Да-да, твоя сестра спасает жизни, и все такое, но ты, Зайка, спасаешь человеческие души своими бриллиантовыми прелюдиями. Сколько человек в мире могут этим похвастаться?

Мы следим за тем, как она подносит к мини-чурросу свои тонкие пальцы. А когда отправляет его в рот – радостно хлопаем в ладоши. Ура! Сегодня она не умрет! Мы быстро возносим богине единорогов молитву в благодарность за это.

А потом переходим к более интересной теме для разговора. Кем будет наш следующий мальчик? В смысле следующий Гибрид? М-м? Мы думаем. Как это каждый раз весело – мы устраиваем целый мозговой штурм и записываем идеи ручками с блестками. Это так приятно – аккуратно делать заметки в блокноте в кожаном переплете с дизайнерской толстой бумагой из чистого дерева, а не переработанного мусора! Проноситься ураганом по мировой литературе, кино, музыке и мифам всей мировой культуры, собирая самые вкусные сливки.

Но зайка говорит, что мы копаем недостаточно глубоко. Нужно подходить к делу более основательно. Быть грубыми, откровенными и глубокими. Как ночь.

Хорошо, Зайка, шепчем мы. Хорошо.

А затем снова думаем, думаем, думаем. Зайка отпивает глоток мини-«Френча 75»[45] и разглядывает поверх бокальчика нас, каждую, изучает, словно бросает нам вызов своим взглядом. Нам, своим зайкам. Это немного грубовато, но мы решаем не заострять на этом внимания, а все потому, что любим тебя, Зайка.

– Может, рассмотрим какую-нибудь народную сказку? – предлагает Зайка. – Сделаем набег на канон?

И тут мы понимаем, что Зайка опять хочет создать мужчину-русалку. Или большого серого волка. Или прекрасного бледного принца, который должен пробраться сквозь колючий шиповник и взобраться по ее косонькам в башню, где она будет сидеть на подоконнике в красном плаще. Или испачканном золой тряпье. Или платье из чистого золота. Но Зайке не нравится, какое направление принимает разговор. Она считает, что русалка/оборотни/принцы – это тупо. Какая-то возня в песочнице. Слишком гетеронормативно. И мы, конечно же, соглашаемся с ней.

На самом деле, нет, Зайка. Мы тебя любим, но ты несешь пургу.

– А как насчет слияния постколониализма и ужасов? – предлагает зайка.

А это означает, что ей снова нужен ванильный Дракула. Не тот, который укусит ее и выпьет кровь, а тот, который будет распивать с ней алые коктейли в сумрачном баре. И говорить с легким, но неразборчивым славянским акцентом. Конечно, он не станет ее убивать, но вести себя будет так, словно он уже на грани и вот-вот это сделает. Или все дело в том, что он чужак в этой стране, и поэтому все время так напряжен. А может, она хочет мавританского принца с подведенными веками, знакомого с неортодоксальными техниками плетения волос и творениями де Сада. Просто какой-нибудь Чужак, но не Страшный Чужак, а такой, который будет делать ей чай с изящными ужимками анемичного английского джентльмена.

Мы морщим носы в ответ на предложение Зайки. Нас беспокоит то, как ты зациклена на инаковости и ориентализме, Зайка. Нам кажется, тебе стоит быть осторожнее.

– Можно срисовать что-то из фильма, в дань ностальгии по детству в летнем лагере, – предлагает Зайка.

Так-так, а это означает, что она опять хочет Джеймса Дина[46], и чтобы он опять небрежно прислонялся к деревянному забору. Ну или Джона Кьюсака, только чтобы он обязательно держал над головой магнитофон под дождем, как в «Скажи что-нибудь». Опять. Или Марлона Брандо – опять, – чтобы он звал Стеллу жаркой летней ночью[47]. И чтобы она встречала его на балконе с французскими дверями в белом платье на бретельках, с рисунком из птичек. И чтобы с каждым новым выкриком ее имени над его верхней губой все отчетливее проступал пот.

Опять.

Мы снова морщим носы. Цокаем языками. Зайка, ты повторяешься. Одни и те же истории. Мы знаем, что однажды ты пробовала стать актрисой, но не получилось, и ты пытаешься все превратить в сцену, которую мечтала отыграть. Ты, наверняка, была просто невероятна, пусть они и сказали, что ты недостаточно красива или стройна, и неважно, сколько раз ты доводила себя до рвоты, Зайка. Да что они знают! Мы-то видим, какая ты красивая. Очень-очень красивая! И все же ты больше не на сцене, Зайка. Нужно мыслить шире. И свободнее. Пожалуйста, Зайка.

* * *

– А что, если мы просто попробуем использовать других животных? – слышим мы свой робкий вопрос. – Вместо кроликов?

Неожиданно наступает тишина. Все опускают на тарелки свою мини-еду. Волна шампанского откатывается обратно в бокал.

Зайка смотрит на нас так, словно не вполне понимает, что мы сейчас сказали. Других животных? Вместо?

– Какое другое животное, Зайка?

– Не знаю, – отвечаем мы.

Неожиданно очень трудно придумать замену кроликам. Мы переглядываемся и понимаем, что все равно думаем лишь о хлопающих ушках да пушистых хвостиках.

– О, может, волка? – наконец, предлагаем мы. – Или оленя. С птицей тоже интересно было бы поэкспериментировать.

– А почему мы должны отказаться от кроликов и использовать кого-то другого, Зайка?

– Тогда можно попытаться слепить что-нибудь другое, вместо парня? – предлагаем мы еще более робко и немедленно об этом жалеем.

– Зайка, мы не лепим парней, мы ведь это уже обсуждали. Они Гибриды.

– Любимые.

– Черновики.

– И мы их не лепим.

– Окей. Ну, тогда может…

Зайка прерывает нас, ей кажется, что мы забыли, в чем изначально был смысл этих экспериментов. Она имеет в виду лишь то, что нам нужно мыслить глубже, шире, позволять себе выйти за рамки. Зачерпнуть со дна.

– Нам нужен чувак с нормальным, мать его, членом. Мне так точно.

Опять повисает пауза. Мы опускаем взгляды в мини-тарелочки. Зайка, ну зачем же говорить об этом так откровенно? И в то же время с ней трудно не согласиться. Она не ходит вокруг да около. И она права. За это мы ее и любим, хоть иногда это и трудно. Но это правда, из всех созданных нами гибридов ни один не обладал полноценными, функционирующими гениталиями. Или руками из настоящей человеческой плоти.

– Да к черту их руки! – говорит наша беззастенчивая, честная Зайка. – Я хочу член!

– Может, пришло время Саманте больше принимать участие в нашем круге, – предлагает другая.

Так странно слышать это имя. Оно кажется таким знакомым и чужим одновременно. Мы навостряем свои подрагивающие ушки. Мы еще не проводили Мастерскую все вместе. Скоро, Зайка, скоро, говорят остальные. Нам не терпится увидеть, на что ты способна! Учитывая твой талант и жизненный опыт. Но, честно говоря, именно этого мы и побаиваемся. Потому что вдруг окажется, что все сделала только одна из нас, а не мы все?

Ну пожалуйста, не будьте такими глупышками!

– Парни – в смысле Гибриды – становятся лучше, даже когда она просто сидит неподалеку. У них все чаще нормальные губы и слизи все меньше и меньше. Да и последние кричали намного меньше. Ах, да, и хвостов у них не было!

– Плюс, они казались более… сознательными.

– И с постелью дело обстояло лучше. Не с самой постелью, понятное дело, просто они не так ее боялись.

– Ну или это просто мы сами оттачиваем мастерство, – говорит Зайка. – Да и вообще совершенствуемся.

– А мне нравится, когда у них хвосты. Это сексуально. Давайте сделаем одного с хвостом? Пожалуйста! О-ох, а можно и с мордой! Надо сделать еще одного Поломанного. В смысле Чернового. Устроить вечеринку Черновых! Мы уже сто лет такого не делали.

Зайка, это просто отвратительно, говорим мы. Боже, очень-очень отвратительно! Но мы все равно тебя любим. Ты, конечно, бяка, но наша бяка, а мы как матери, которые несмотря ни на что любят и считают своих детей самыми красивыми, пусть остальные и называют их мерзкими личинками.

Зайка корчит в ответ рожицу.

Ох, Зайка, ты такая забавная!

Мы произносим это со смехом, потому что это чистая правда. Она така-ая забавная! Мы смеемся, смеемся и смеемся, пока к нам не подходит официант и не спрашивает, почему мы смеемся и все ли у нас в порядке? У него такой встревоженный голос, что нам становится еще смешнее! Ему от нашего смеха становится не по себе, потому что он не понимает, в чем дело, он не в теме, хотя, наверное, и хотел бы, это видно по его растерянному, ищущему лицу, которое смешит нас еще больше. Мы уже не смеемся, а хохочем вовсю, хватаемся за свои подтянутые животики, вот-вот задохнемся! Умрем от смеха прямо над мини-чурросами!

О боже, как смешно! О боже, боже, боже! Мы, наверное, уже тысячу калорий сожгли, смеясь над тем, какая забавная наша зайка. Зайка-смешнюля.

Ой, а вот и голод вернулся. Голод… по «Пинкберри»!Господи, так хочется в «Пинкберри»! Боже, надо пойти. Интересно, там открыто?

Открыто! Надо пойти.

Надо-надо-надо. Ну что, пойдем?

Пойдем, Зайка.

О боже, как же сильно зайка любит «Пинкберри»! Так сильно, та-ак сильно, та-а-ак, блин, сильно! Господи! И мы так счастливы, что хочется прыгать, скакать, хочется пуститься в пляс! Кто с нами?!

И стоит этому вопросу прозвучать, нас пронзает боль. Мы вспоминаем… крышу. Женские руки в кружевных черных перчатках. Глаза – один карий, другой голубой, как у того певца. Он крутой[48]. Как же его зовут? На минуту у нас перехватывает дыхание. У той женщины в сетчатых перчатках есть имя. Она прижимала нас к себе, близко, но не слишком крепко. И тот аромат… чем же от нее пахло? Чем-то свежим, кажется. И травяным. И ее волосы были похожи на перья. Как же ее звали? Вроде бы…

Мы с тобой, мы с тобой потанцуем, Зайка!

И мы танцуем по дороге до торгового центра. Иногда только в душе, иногда по тротуару, иногда и так и так. Нам по пути встречается немало забавного, и мы снова смеемся. Да и красивого тоже! Мы не можем сдержаться, умиляемся и хлопаем в ладоши. В мире так много прекрасного! Ой, уточки, бог ты мой, вы только взгляните, какие миленькие! И небо, посмотрите на небо, оно тако-о-ое красивое! А дома, вы только посмотрите, как красиво отражают свет, какие у них такие яркие окна. Ой, а вон там бомж, не смотрите, не смотрите, а то начнете кривиться и морщины появятся! Хотя нет. Смотрите. Это само воплощение печали. Он заставляет задуматься. Делает нас глубже. Наши мамы всегда говорили не отворачиваться от печалей этого мира, даже если больно на них смотреть, потому что они лишь добавят цветов в радугу вашей души. По пути одна из нас показывает позу йоги прямо на улице, демонстративно, вскинув ноги в воздух, балансируя только на согнутых локтях и голове. Эта поза называется «Ворон». Мы разглядываем ее длинное худое тело. Ее вытянутые, типичные для балерины искривленные мышцы, и вспоминаем, как она чуть было не вылетела из Интерлокхена. Вспоминаем, что лицо у нее странной формы, волосы жидкие и редкие на висках. Вспоминаем, какие глупые у нее рассказы. Что она не выиграла ни одного литературного конкурса. И нос у нее немного приплюснутый, как будто размазанный по лицу. В определенном свете ее глаза кажутся почти красивыми, но на самом деле они тусклые и бесцветные. Мы вспоминаем все это, а вслух говорим: О боже, вот это круто. Ты просто нереальная! Вау! Мы можем стать тобой? Ну пожалуйста!

Мы идем, припеваючи, по склону холма. Все башенки и колокольни Уоррена отсюда видны как на ладони и мерцают, как в сказке, мир здесь кажется душистым, прямо как те корсажи, что мы надеваем на выпускные по четвергам. Но когда мы спускаемся с холма в центр города, краски тускнеют и мир становится пугающим. Здесь даже воздух другой. Влажный. И дурно пахнет. Небо не розовое, оно цвета сырого мяса и напоминает о том, что происходит в ванной, когда мы заносим топор над неудачными Черновиками.

Места, мимо которых мы проходим, страшные. Но иначе до «Пинкберри» не дойти, приходится пройти весь этот ужас, и мы проходим очень быстро, а про себя шепчем «Пинкберри, Пинкберри, Пинкберри». Здесь нет ничего милашного, в духе Пинки Пай, или прекрасно-пугающего, в духе молодого Марлона Брандо. Мы жмемся друг к дружке, проходя мимо страшных тату-салонов и витрин заброшенных магазинов. Мимо старушки с татуировкой паука на шее, о которой, конечно же, вспомним в одном из наших рассказов на следующей неделе. Она ждет автобуса, и мы сразу представляем себе, какой он грязный и страшный и что поедет она на нем в дом, где, уж конечно, всюду валяется мусор и бегают еноты. Она усядется в этом царстве грязи и будет есть мерзкую склизкую еду прямо из банки. Зайка, обними меня, пожалуйста. Покрепче? Но как бы крепко мы ни прижимались и ни висли друг на дружке, все равно кажется, будто нас нет рядом. Будто мы недостаточно стараемся. Будто мы могли бы прижаться друг к другу еще крепче, еще, еще и еще, пока не треснут ребра, не сплюснутся сердца и легкие, а руки не переломаются. И все равно будет недостаточно. Все равно будет казаться, что мы пытаемся прижать воздух. Пустоту.

Вот тогда-то мы и почувствовали ее. Нет, точнее, учуяли. Сначала мы ее учуяли.

Мокрая трава. Дерево.

Мы уже почти спустились с холма, как вдруг чья-то рука в сетчатой перчатке закрывает нам рот и незаметно утаскивает прочь, в переулок между витринами заброшенных магазинов.

– Только не ори, мать твою, – шепчет нам в ухо голос, обдавая запахом ментоловых сигарет. – Ни единого, собака ты сутулая, звука.

Мы слышим, как зайки зовут нас:

– Зайка? Зайка! Зайка, где ты? Куда ты пропала?

– Зайка? Куда она делась?

Мы хотим закричать: «Сюда, зайки, сюда!», но пальцы в сетке мешают. Мы слышим, как они оглядываются по сторонам так, что их пышные юбки вздуваются, а свет сияет на их ботиночках с декоративным узором, туфельках на широком каблуке и с ремешком, тяжелых армейских ботинках. Слышим, как они постукивают по тротуару. Они ищут нас.

Мы хотим закричать: «Сюда, Зайки! Мы тут, в темноте! В страшном переулке, где водится бог его знает сколько крыс, пауков и убийц!» Мы выкрикнули бы, но нам страшно, наш рот зажимает надушенная рука, а другая больно сжимает наши заломленные за спину руки. Мы мычим в сетчатые пальцы. Протестующе, недовольно. Да тихо ты, шипит нам в ухо голос, похожий на голос змеи, такой же влажный и свистящий. Если бы змеи умели говорить, у них наверняка были бы такие вот голоса.

– Ну ладно. Идем, – говорят голоса заек в отдалении. – Она нас найдет. Если захочет – найдет.

Мы видим, как Зайка, прищурившись, вглядывается в переулок.

– Зайка? Ты тут?

– Да! – вырывается у нас, но ладонь в сетке тут же крепко зажимает нам рот, заглушая звук.

Мы видим, как Зайка бросает в переулок последний подозрительный взгляд, а потом отворачивается и уходит. Голос у нас над ухом медленно считает до тридцати, а потом хватка ослабевает – и похититель нас отпускает. Мы выбегаем из переулка, посмотреть, куда ушли наши зайки, но улица пуста и, ой, така-ая темная! А затем все фонари внезапно гаснут. И мы совсем ничего не видим!

– Зайки, – шепчем мы. – Ну где же вы?

Мир вокруг темнее, чем когда-либо. Мы потерялись. Мы заблудились, мы совсем-совсем потерялись, нам это…

16

– Наздоровье, – говорит голос у нас за спиной.

Мы ничего не видим, только темную узкую фигуру.

– Кто вы?

– Да ты что, мать твою, издеваешься? – возмущается фигура, подступая ближе.

Наши глаза постепенно привыкают к темноте. Это девушка. Мы разглядываем ее очень долго, эту наглую девицу. Мы хотим открыть рот и завизжать что есть сил, чтобы нас спасли, но что-то в ее лице останавливает нас. Мы откуда-то знаем ее. Знали еще задолго, задолго до заек. Ее уродство нас зачаровывает. Она уродина, о да, но не только потому, что отобрала нас у заек и помешала веселиться, но еще и потому, что выглядит она очень-очень странно! Наверное, эти мысли проступают у нас на лице, потому что она отворачивается. Ну и хорошо. Мы можем перевести дух. И разглядываем кирпичный переулок. Какое все-таки жуткое место! Но она не выглядит испуганной. Может, потому, что и сама живет здесь, среди крыс, пауков и убийц. Может…

– Хмурая. Я тебя повсюду искала! Где тебя черти носили?

Странно, почему она нас так зовет. Как будто тоже нас знает.

– На занятиях, – пожимаем плечами мы. – Учеба, и все такое. У нас прямо сто-олько дел, ужас.

Мы смотрим, как она корчит гримасу, как будто хочет сказать: «Да за кого ты, черт возьми, меня принимаешь?»

– А как дела у тебя? – спрашиваем мы.

– Я искала тебя.

– О… – мы представляем, как она бродит по переулкам, снимает крышки с мусорных баков и разглядывает содержимое. – А зачем?

– Потому что я чуть с ума не сошла, так волновалась!

– Не надо было, – говорим мы.

– Что?

– Не надо было.

– Хмурая, ты, блин, исчезла с лица земли на целых два гребаных месяца, и… Что это на тебе надето?

Мы опускаем взгляд на наше платье. Оно покрыто узором из котят в маленьких коронах, потому что, ну, вы понимаете, котики правят миром. И оно голубое, точнее, лазурное, цвета самого яркого и счастливого неба в мире. Того, под которым эта девица, наверное, никогда не жила. Судя по ее внешнему виду, она жила под суровым и свинцовым небом. Всю жизнь. Она считает, что небо должно быть именно таким. Да. Другого ей и не надо. Есть такие люди.

– Платье. Красивое, – говорим мы и хотим немного повертеться в нем, но спохватываемся – нет, нельзя, только не перед этой девицей. В ее присутствии нам почему-то не ловко вертеться и красоваться. Наши руки каменеют и прижимают юбку к ногам. – Твое тоже.

– Лгунья, – говорит она.

– Нет, – говорим мы, хоть и правда только что соврали. Платье у нее отвратное, на вид будто кусок темной рваной ткани. – Оно прекрасное.

– Ты понимаешь, что тебя в секту втянули? В самую настоящую гребаную секту!

Это слово так больно режет нас по ушкам, что мы зажимаем их и начинаем громко напевать песенку из последнего мультика «Диснея». Теперь он наш любимый. Хоть мы и посмотрели его совсем недавно, с тех пор пересмотрели еще раз пятьсот. Он про двух сестер, живущих в снежных краях. У одной из них леденеет душа. Это экранизация сказки. И хоть сама сказка – темная и страшная, как этот переулок, в мультике был говорящий снеговик и много песенок, которые мы теперь часто напеваем. Прямо сейчас мы поем ту, которую поет главная героиня, когда запирается в ледяном замке и принимает то, что у нее ледяное сердце. Она хочет измениться, но не может. Потому что ее сердце обратилось в лед.

– Да заткнись ты уже наконец, Хмурая!

Начинается дождь. Сильный. Видимо непогода по пятам следует за такими, как она. Вид у нее шлюховатый и мрачный, вот и небо, глядя на нее, мрачнеет, набухает тучами, залетевшими от всей этой мрачности, и поливает нас обеих грязным дождем.

– Жаль, я не нашла тебя раньше, – говорит она. – Еще той ночью, когда ты бросила меня безо всякой причины и убежала, я шла за тобой, но потеряла. Ждала тебя у твоего дома, но ты так и не пришла.

У нашего дома? А разве у нас есть дом? В сознании возникает смутный образ, сопровождаемый вонью нечистот и чем-то вареным.

– Хмурая, посмотри на меня.

Почему она все время называет нас так? Неважно, мы все равно не хотим на нее смотреть. Потому что она странно выглядит. Потому что мы мокнем до костей под дождем, который она притащила с собой и который прямо сейчас смывает с нас увлажняющий крем с лимоном, ванилью и какао. Травяные духи стекают по телу, рукам и лицу, смешиваясь со слезами и с ручейками дождевой воды, в которой тонут королевские котята. На эту девушку почему-то очень тяжело смотреть, прямо дух перехватывает. Но не в хорошем смысле, когда мы видим стайку милых утят. В другом. В легкие словно вонзилась зазубренная иголка, и вытащить ее уже не получится никогда.

– Хмурая, – мягко говорит она, – ну посмотри же на меня.

Она уже не шипит как змея. Ее голос знаком, он звучит прямо как капли дождя, барабанящие по крыше нашего старого дома. Как шум волн у мотеля на побережье, куда мы ездили с мамой. Как ветер, шепчущий в листве дерева, растущего под окнами нашей спальни, который врывается в окно и остужает наши разгоряченные ноги и мечты.

– Посмотри на меня, – говорит она.

Ну почему, почему она так хочет, чтобы мы на нее посмотрели? Это страшно, все равно что посмотреть на паука, ползающего по нашей идеально белой ванной с позолоченными ножками. Хотя нет, она не наша. Это ванная Зайки. Прими ванную, Зайка, сказала она нам после очередной Мастерской. Будь как дома. Но потом мы увидели в этой ванной паука, все его восемь ног неуклюже соскальзывали с отполированной белой эмали. А ведь мы так хотели принять ванну, прикрыть глаза и забыться в ароматном тепле, но не смогли – из-за этой мерзкой твари.

– Посмотри на меня.

Мы смотрим на нее, и наше лицо сжимается, прямо как надушенный кулак при виде паука. Хоть мы и никогда не смогли бы его раздавить. Мы всегда просим кого-нибудь другого сделать это. Накрыть его кастрюлей, унести подальше и оставить – и плевать, сколько времени ему понадобится, чтобы сдохнуть самостоятельно. Но сейчас мы все-таки находим в себе силы посмотреть на нее. Дождь, который она притащила сюда своим распутством, смывает с нас остатки крема. И в этот миг, когда мы поднимаем на нее взгляд, в нас что-то лопается. Распахивается против нашей воли. Разжимается. Я чувствую. Разве не она однажды убила для меня паука? Она вошла в ванную с метлой наперевес, а я наблюдала за ней, прячась за дверным проемом. Я его не вижу, сказала она. Он там, там, посмотри внимательнее, умоляла я. Пожалуйста, Ава.

– Ава, – выдыхаю я.

Она слабо улыбается, а затем берет меня за руку. Ее ладонь, несмотря на сетку, кажется очень крепкой, уверенной и знакомой.

– Пойдем. Мы уходим, – говорит она.

– Куда? – спрашиваю я уже на ходу.

Она не отвечает. Но я все равно иду.

17

Я сижу напротив. Мы в закусочной, которую она называет монстро-бистро. Сидим в кабинке, на диванчике из полопавшегося, заклеенного скотчем дерматина.

– Раньше тебе очень нравилось приходить сюда, – говорит она мне.

– Правда? – я кошусь на жутковатых посетителей.

Они сидят и сквозь зубы ругаются в свои кофейные кружки. У поваров кудрявые усы и цепочки из фальшивого золота на шее. В мутном аквариуме у двери плавает рыба, похожая на акулу.

Она тоже смотрит на аквариум.

– Акула тебе нравилась больше всего. Хоть это и не акула вообще-то.

– Это…

– Ешь, Хмурая. Или я скормлю тебя акуле.

Она заказала то, что, как утверждает, я всегда заказывала сама. Я опускаю взгляд на тарелку – она не миниатюрная, а обычная, и на ней лежат две коричневые лепешки, облитые чем-то похожим на желтый гной. Рядом стоит треснувшая кружка, полная черной жижи. Розовая пони внутри меня жалобно хнычет.

– Что это? – спрашиваю я.

– Кофе. И яйца на тостах.

А есть сироп? Или разноцветная посыпка? Я хочу спросить, но боюсь. Поэтому просто качаю головой – нет, я не голодна. Спасибо большое. Во рту у меня пересохло – в последнее время я ела много сахара. Платье превратилось в холодный мокрый мешок. Я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, хотя и чувствую, что она смотрит на меня. На коленях, в складках, среди утонувших котят, безостановочно вибрирует телефон.

Она говорит, что искала меня всюду. И здесь тоже. И в библиотеке. У лебединого пруда. В книжных магазинах, кафе, в зоопарке. Я всегда слишком близко подходила к клетке с медведем. Она узнавала, не было ли в последнее время новых нападений в кампусе? Отчаянно пыталась меня найти. Звонила без остановки. Черт знает сколько камешков бросила в мое окно. Даже забралась однажды по пожарной лестнице и стучала в разбитое стекло, но увидела внутри лишь пустую застланную постель. Пока она ждала меня на той лестнице, познакомилась с эксгибиционистом, который шатается по моему дому. Они даже покурили вместе разок. Не такой уж он и плохой человек. Просто в определенное время дня ему хочется ходить голым. Но просто разгуливать дома голышом недостаточно. Ему хочется, чтобы его видели голым. Как только его кто-то видит и пугается, он успокаивается. Это все равно что комариный укус почесать. После он спокойно возвращается к себе домой и смотрит телевикторины.

В дом ее пустил жирдяй-извращуга. Она поднялась на этаж и сидела под моей дверью, ждала, когда я вернусь домой. Она была уверена, что рано или поздно я приду, но этого так и не произошло.

Я пытаюсь представить, как она сидит на полу в узком зловонном коридоре, безуспешно пытаясь как-то примостить там свои невероятно длинные худые ноги в рваных чулках.

– Ты правда все это делала?

Этот вопрос она ответом не удостаивает. Вместо этого рассказывает, как ходила в Уоррен. Прямо в здание заходила. Хотя мне должно быть известно, как она не любит это место, но ради меня переборола это и пошла. Ходила по отполированным коридорам. Звала меня. Искала меня, свою подругу. Открывала кабинки туалетов, провонявших духами. Обыскивала кабинеты, в каждом из которых был свой камин. И черт его знает сколько лекций обошла, где рассказывали про стволовые клетки и археологические находки в Египте, искала, звала меня. Прямо выкрикивала мое имя. Но никто ничего не сделал. Наверное, они решили, что она актриса и все это какой-то перформанс.

– Прости, – говорю я. – Мне очень жаль.

Сначала она подумала, что я ее избегаю, потому что злюсь – хотя и не понимала, что она такого могла натворить. Но время шло, и она начала волноваться. Даже хотела написать заявление, что я пропала. В полицию она идти боялась, потому что в прошлом у них не сложились отношения. Но все равно собиралась. Плевать, пусть бы и арестовали. Она боялась, что я попалась в лапы Случайных Палачей, банды местных бродячих маньяков. До тех пор она никогда по-настоящему не верила в то, что они существуют. Думала, это просто городская легенда, страшилка одной из студенческих общин. Но когда исчезла я, она забеспокоилась. Вдруг они и правда существуют, вдруг они уже отрезали мне голову и спрятали в какой-нибудь шкафчик, и теперь она медленно разлагается там, распространяя вонь по роскошному мраморному коридору. Однажды здесь такое уже случилось. Правда.

– Но потом я увидела тебя, – говорит она. – Наконец-то.

На лужайке. Грелась на солнышке в окружении этих тупых куриц. Живая и здоровая. С головой на плечах. И все со мной было в порядке. Или нет? Мы сидели кружочком, я и тупые курицы. Страдали какой-то фигней, вроде групповых обнимашек, или еще чего. И лицо у меня было такое…

– Какое? – спрашиваю я, хотя и не уверена, что хочу знать.

Она отводит взгляд. Как будто ей стыдно за меня. Нечто напоминающее стыд приливает жаром и к моим щекам.

– Я с трудом тебя узнала. Ты казалась… короче, что ли. И одета была… – ее взгляд брезгливо касается веселых котят на моем платье. – Неважно, – отмахивается она.

Она говорит, что махала мне, звала меня. Но я не обернулась, хотя она и уверена, что прекрасно ее слышала. А потом она крикнула: «Зайка!» – просто ради прикола; и я обернулась. Точнее, мы все. Одновременно.

– И ты посмотрела прямо на меня. Прямо на меня, а потом просто отвернулась.

Я этого не помню. Пытаюсь ей это объяснить.

– Я правда не помню этого. Честно. Я тебя не видела. Должно быть, не видела.

Но она просто смотрит на меня.

– Прости, что я тебя напугала. Правда, прости. Я чувствую себя ужасно. Просто отвратительно.

Мои слова опадают на стол между нами, точно гнилые, опавшие листья. Я слышу в них запах гниения, чувствую, какие они хрупкие. Правда в том, что я ничего не чувствую. Я смотрю на нее, и мне кажется, что она сидит в конце очень длинного коридора или на краю глубокого-глубокого колодца. Смотрит на меня оттуда, с большой высоты, и качает головой: Ну какого черта? Зачем? Зачем ты туда свалилась, Саманта? Беда с башкой?

Я могу ответить ей лишь одно – не знаю. Это просто… случилось само по себе.

– Мне кажется, я вляпалась, – слышу я свой голос.

– «Вляпалась»? Во что?

Я вспоминаю тот вечер в доме у заек, вспоминаю Беовульфа VII. Мы сидели на французском окне в сумерках и пили лучшую медовуху Зайки. Я пила медовуху. Беовульф потягивал яблочный коктейль из пластикового стаканчика (видишь ли, Зайка, от крепкого алкоголя они начинают плакать). Он без конца осыпал меня комплиментами. Брал меня за руку своей рукой в черной кожаной перчатке и говорил, что я – ярчайшая звезда на его небосводе. Знаешь ли ты это? Саманта?

Да, я знала.

И если понадобится, он готов будет охотиться, чтобы прокормить нас.

Знаешь ли ты это, Саманта?

Да. Это я тоже знала.

Поделись же со мной всем, Саманта, прямо всем. Я слушаю тебя. Я хочу услышать, увидеть, прикоснуться и познать тебя во всех смыслах, которые ты сочтешь уважительными.

Серьезно?

О да, Саманта.

Ты хочешь знать, о чем я думаю?

Да, Саманта.

Я была пьяна. Мне было скучно. Беовульф был похож на Дональда Гловера[49] с голубыми бездонными дырками на месте глаз. Я смотрела на его широкие, самую малость кривые плечи под синим костюмом от Brooks Brothers[50].

Я думаю, что нам нужно сбежать отсюда к чертовой матери, прошептала я. Наглотаться дури и трахаться до одури, как кролики на опушке. В этот момент его лицо сморщилось, и он захныкал.

Зайка, хватит уже говорить им об этом, сказала мне Зайка со своего диванчика. Она сидела рядом с другим мальчиком, который тупо водил по ее волосам гладкой стороной расчески.

Да, ты же знаешь, их это огорчает, подхватила другая Зайка. Ее парень лежал на ее коленях, свернувшись как кот. Она бросала ему в рот лепестки ириса, он пытался ловить их, но лишь бессмысленно шлепал губами.

А другой ночью, когда мне стало скучно от комплиментов и просьб «поделиться с ним всем», я задала ему вопрос из списка «Категорически Не Спрашивать!»:

– Нет, теперь ты со мной поделись!

– Поделиться? Я…

А в следующий миг у него взорвалась башка.

Однажды я попыталась снять с Ланселота черные кожаные перчатки. Хотела посмотреть, что же там под ними? Обрубки? Когти? Крючки? А он взял и укусил меня! По-настоящему, засранец, укусил в плечо, а затем еще и за руку. Очень больно. Я даже закричала от боли. Ланселот тоже закричал, и Зайка схватилась за топор. Я закрыла глаза и умоляла – нет-нет, пожалуйста, не нужно. А после зайкам пришлось отвезти меня в больницу – кто знает, вдруг трансформированные из кроликов парни все равно разносят бешенство? Мы все гуглили и гуглили, искали подсказки в сказках и сборниках мифов, но в итоге все равно решили обратиться за медицинской помощью, просто на всякий случай. Хотя надо бы дать тебе умереть от бешенства, Зайка, я ведь уже миллион раз тебя просила – не трогай ты их руки, оставь в покое! По дороге мы сочинили мне легенду. «Мой любимый домашний кролик словно сошел с ума! И что только на него нашло!» И поплакать не забудь, рычала на меня Зайка. Ее длинные серебристые волосы были подколоты кверху и украшены цветами, глаза чернели от злости, лицо и платье все еще было забрызгано кровью и ошметками кроликов, даже несмотря на ее любимый фартук с надписью «Кухонная Дива», бледно-розовым курсивом. Понятное дело, она злилась, я ведь испортила ее кавалера. А какое свидание без кавалера, верно, Зайка? «Ты, наверное, просто никогда не держала реального парня за руку, не говоря уже о сексе? Вот и не знаешь, какие на ощупь мужские руки, поэтому не можешь воплотить это в жизнь. Тогда это скорее уж прогулка по Диснейленду, а не свидание», думала я. Но я ничего не сказала, хоть уже открыла рот и бунтарские слова прямо-таки вертелись у меня на языке, бурлили в горле, желая вырваться на волю. Однако я промолчала.

Вот реально, надо просто взять и дать тебе умереть. Зайка, снова сказала Зайка. Я кивнула. Да, надо было просто взять и дать мне умереть. И то, что она это не сделала, – акт невиданной доброты с ее стороны.

Ну. Наверное, все дело в том, что я просто люблю тебя, Зайка. По-настоящему. Ты моя любимица.

И ты моя. Понятное дело, что это неправда. Но в тот момент я была так честна и искренна, что даже расплакалась. А потом она взяла мою укушенную руку и прижалась к ней холодными, липкими от бальзама губами.

Просто запомни, что Творение налагает великую ответственность. И наша Работа, пусть и необходимая, пусть жизненно-важная и ультрапередовая, изменчива и опасна, и к ней нельзя относиться так легкомысленно.

Да, Зайка.

А потом я подумала про «Чаки Чиз»[51]. Как мой отец однажды взял меня туда на мой день рождения, и мы смотрели выступление рок-группы механических зверушек. Как после их выступления я пыталась поговорить с ними, задавала им вопросы про их инструменты, а они просто пялились на меня мертвыми глазами, и…

– Хмурая! – хлопает по столу Ава.

– Что?

Она хватает меню и раскрывает, хотя и так знает все его содержимое наизусть, да и еду нам уже принесли. Можно мне заячье сердце во фритюре глубокой прожарки? – говорит она официантке.

Что-что?

Зеленый чай.

– Я сваливаю, – говорит она.

Я неожиданно остро ощущаю, что промокла под дождем. Меня пробирает ледяная дрожь. Сердце сжимается в груди, как кулак.

– Сваливаешь?

Телефон у меня на коленях опять начинает вибрировать.

– Ты бы ответила, – говорит она.

– Подожди. Что значит ты…

– Ответь. Или они натравят на меня свою кроличью полицию и арестуют. Бросят в кроличью клетку к остальным «бякам».

– Ава.

– Интересно, кто будет моими сокамерниками? Люди, которые недостаточно громко умиляются милым уточкам? Или те, которые не любят кексы? А может, те, которые предпочитают еду нормального размера и равнодушны к радужной посыпке? – она выдыхает колечко дыма, получается похоже на расплывшееся сердечко.

– Что значит «ты сваливаешь»?

Она смотрит на меня. Дэвид Боуи! Вот чей взгляд, чьи глаза она мне напоминает! Точно!

– В смысле, сваливаю отсюда, – говорит она. – Из логова Ктулху. Тухлоквариум. Или как ты теперь называешь этот город? Я уезжаю.

Я чувствую, как во мне поднимается паника. Ты не можешь! Не можешь, не можешь!

– И когда?

– Пока не знаю. Скоро, – она смотрит в окно с таким видом, будто готова уйти прямо сейчас.

– Но ты не можешь! – выкрикиваю я и прямо слышу, как мой голос трескается пополам.

– Почему это не могу? – она бросает на меня вызывающий взгляд.

– Потому что…

Причина очень важная. Но почему же я не могу подобрать слова? Они где-то очень далеко от меня. Уплывают вдаль и ввысь, как рой воздушных шариков. Я хочу, чтобы ты осталась. Не хочу, чтобы уезжала. Слова такие простые и понятные, ну почему я никак не могу ухватиться за их ускользающую ниточку?

– Потому что?.. – подсказывает она.

– Я думала тебе нравится здесь, – наконец неуверенно бормочу я.

Она морщится.

– Да я ненавижу это место. Да, я не ною об этом так, как ты, но, черт возьми, оно меня просто бесит. Уоррен пожирает этот город, как зомби – мозги. А мне надоело чувствовать себя кормом для местных заек. Если тебе так уж интересно, я уже давно об этом думаю. Но я откладывала и не была уверена, что переезд – хорошая идея, из-за…

– Из-за?

Она смотрит на меня.

– А вот из-за Долорес! – говорит она, сердечно улыбнувшись официантке.

Та в этот момент стоит, повернувшись к нам усталой спиной и кричит на повара. Мы знаем, что она носит в лифчике нож и выхватывает его, стоит кому-то из клиентов распустить руки или начать накалять ситуацию. Некоторые приходят сюда только ради того, чтобы посмотреть, как Долорес гневно вонзит его в стол.

– Не хотела оставлять ее один на один с уорреновскими сосунками, которые ведут себя с ней так, будто она – кусок мяса.

– Ты никогда не говорила, что хочешь уехать.

– Знаешь, в последнее время с тобой было не так-то просто пообщаться, – она проводит рукой по своим платиновым волосам-перьям.

Я замечаю у нее на голове лысину размером с монету. При виде этого зрелища у меня внутри все сжимается от боли.

– Пожалуйста, не уезжай, – прошу я.

Она наклоняется вперед и протягивает руку. На миг мне кажется, что Ава хочет погладить меня по щеке, но она лишь снимает с меня солнцезащитные очки-сердечки, про которые я совсем забыла, и надевает сама. Ее глаза скрываются за двумя стеклами в форме сердца. Темно-розовый мир превращается в бледный, чертовски грязный, подсвеченный тусклым светом дешевой закусочной. И Ава – единственное красивое, что есть в этом поганом мире.

– Что мне сделать, чтобы ты осталась?

Она бросает взгляд поверх моего плеча на входную дверь.

– Закрой уши, – говорит она.

– Зачем?

– Закрой.

Но, прежде чем я успеваю поднести ладони к ушам, слышу визг. Он ввинчивается мне в виски, точно два шурупа:

– ЗАЙКА?!?!?!

* * *

Они бросаются к нашему столу, их блестящие глаза широко раскрыты, лица искажены смесью из беспокойства и облегчения.

– Зайка, слава богу!

– Мы тебя обыскались!

Это Кэролайн. И Кира. В стенах этого места они выглядят так же странно и неуместно, как пасхальные яйца в адском котле. Словно два олененка, заблудившихся в страшной, темной чаще среди клыкастых теней. При виде них мое сердце запинается и падает.

– Я…

– Мы уже собирались звонить в полицию.

– Или в охрану кампуса, или еще куда-нибудь!

– Но потом Элеанор такая: «Не волнуйтесь за Саманту, это же Саманта. Она не такая, как мы, она бывалая». Вот мы и не стали…

Кексик бросает взгляд в окно и машет. Я оборачиваюсь и вижу снаружи Элеанор и Викторию. Они стоят у внедорожника Элеанор и заглядывают в треснувшее окно закусочной.

Слава богу, ты в порядке, беззвучно произносит Элеанор и прижимает ладони к груди. Виктория просто пялится на меня с открытым ртом, как рыба, и молча хлопает ресницами.

– Мы же писали тебе, – говорит Кэролайн.

– По меньшей мере тысячу раз!

Они смотрят на Аву так, словно только в этот момент впервые ее заметили. Разглядывают ее темную одежду, ее вуаль, руки в ажурных митенках, как она сжимает сигарету с таким видом, словно с легкостью могла бы выколоть ею глаз. Причем с радостью. А потом снова смотрят на меня.

– Так что случилось? – спрашивает Кэролайн. – Ты была с нами, а потом просто раз, и… пропала.

– Будто тебя… похитили… или вроде того, – говорит Кира, украдкой поглядывая на Аву, и натянуто, неуверенно улыбается. – Мы не знали.

– Мы очень испугались за тебя, – добавляет Кэролайн.

– Да, очень испугались, – кивает Кира и снова неуверенно смотрит на Аву.

Та в свою очередь не сводит с нее глаз и смотрит так многозначительно и угрожающе, что Кира отворачивается, прижав пальцы к щеке.

– Что же случилось, Зайка? – спрашивает Кэролайн.

– Да, Зайка, что случилось?

Объясни, пожалуйста, как все это понимать.

Я снова ощущаю жгучую сухость в горле.

– Ну, я…

– Ее украл страшный серый волк, – говорит Ава, немного невнятно, из-за торчащей изо рта сигареты. – С супербелыми зубами и когтями-ножами, знаете, как у Фредди Крюгера.

– Что? О боже!

– Саманта! Это правда?

– О да, страшное зрелище, – не унимается Ава и незаметно пинает меня под столом. – Она чуть копыта не откинула. Но, к счастью, это все случилось в переулке. Я успела оттащить ее – буквально в последний момент. Прежде чем он успел изнасиловать ее и убить. А потом еще разок изнасиловать.

Я наблюдаю за тем, как Кэролайн и Кира смотрят на Аву, открыв рты. Ава смотрит на них и молча курит.

– А всё эти котята, – говорит она, указывая сигаретой на мое платье. – Это они его взбесили. Он, понимаете, решил, что это всамделишные котята. Вот и набросился. Пообедать хотел. А когда понял, что это не куча котят, а женщина из плоти и крови, в нем проснулись уже совсем другие желания.

Они вздрагивают и хватаются друг за дружку.

– Вот поэтому нам нельзя ходить в город, – шепотом говорит Кэролайн.

– Ну разве что в торговый центр, – добавляет Кира.

– Вам следует всерьез рассмотреть возможность заниматься шоппингом онлайн, – говорит Ава.

Они смотрят на нее с таким видом, словно углядели болячку на своей безупречной коже. Но я замечаю в их взгляде кое-что еще. Так смотрят на блестящее в траве ожерелье, которое может оказаться смертоносной гадюкой. А может, и просто ожерельем.

– Мне кажется, я видела тебя раньше, – говорит Кэролайн, слегка сузив глаза и мечтательно склонив голову набок.

– Вот как?

– На Demitasse в начале семестра. Мы видели ее. Верно?

– Да, – говорит Кира. – Видели.

Теперь уже они обе смотрят на нее, мечтательно склонив головы набок. Ожерелье? Или змея? Или змеерелье?

Ава же смотрит на них, как тогда на цыганку в парижском метро. Готовая в любую секунду снять сережки и выпрямиться во весь рост.

– Ты пришла с Самантой! Ты ее подруга!

– Саманта! Почему ты нас не знакомила?

– Потому что я кусаюсь, – говорит Ава, выскальзывая из-за стола. – Так что, можно сказать, с ее стороны это акт нереального милосердия.

Когда она встает, зайки кажутся рядом с ней карлицами.

– Ты куда? – слышу я свой голос.

Она снимает очки-сердечки и небрежно бросает на стол. Смотрит – сначала на заек, потом на меня.

– На воздух, – говорит она. – Просто подышать хочу.

– Подожди, я с тобой, – я пытаюсь выбраться следом, но зайки не пускают – Кэролайн плюхается на сиденье рядом со мной, а Кира напротив – и сразу же хватает меня за руки – очень крепко – и пытается привести в порядок мои мокрые волосы, осыпая пулеметной очередью вопросов: Зайка, ты в порядке? На тебя правда напал насильник? Кто это был? Как он выглядел? Бог ты мой, а это не то место, где, говорят, официантка угрожает ножом клиентам? Ты, наверное, в глубоком шоке? Как думаешь, мы можем использовать это в Мастерской?

– А он был секси? – к нам присоединяется и Виктория.

– Зайка, не был он секси, ну разве можно спрашивать об этом в такой момент?

– Ну извините, что я не хочу ковыряться и спрашивать, не боялась ли она, что он оторвет ей голову?

– О господи, Саманта, а ты боялась?

– Может. Не знаю, – бормочу я, но они меня не слушают, наперебой задавая вопросы, но уже не столько мне, сколько друг дружке.

Я наблюдаю за Авой в треснувшее окно. Она стоит рядом с Элеанор. Они… разговаривают. Разговаривают? Я вижу, что Элеанор шевелит губами, выглядит это так, будто она говорит. Ава как будто слушает, но выражение лица у нее ледяное. Я чувствую, как у меня внутри все проваливается, а в груди поднимается волна паники. В этот момент Ава отворачивается от Элеанор и ловит мой взгляд.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга.

А потом она уходит. Идет к выходу с парковки.

Я сваливаю.

– Ава, подожди!

Я перелезаю через Кэролайн и бегу к дверям закусочной, толкаю вертящуюся дверь.

Снаружи никого, если не считать кучки бомжей и Элеанор, глядящей на меня, склонив голову набок, с сочувственной, заинтригованной улыбкой.

– Все в порядке, Саманта? – спрашивает она.

Саманта. Когда она в последний раз звала меня по имени?

– Девочки беспокоились за тебя, но я сказала им: не волнуйтесь. Саманте просто нужно время.

Она смотрит на меня с такой печальной улыбкой. Ох, Зайка. Ты по-прежнему так далека от нас, и почему-то упрямо стоишь на месте и не хочешь догнать нас и влиться. А ведь я убивала ради тебя бог весть сколько раз. Дарила тебе платья. Мы все дарили тебе тепло наших сердец, согревая так, как никто и никогда не согревал тебя уже очень много лет. Но я понимаю, тебе все еще нужно личное пространство и время побыть одной, возможность немножечко побаловать своего внутреннего волка-одиночку. И ты только подумай, мы ведь не мешали тебе, позволяли все это, даже несмотря на то, что нас это расстраивало. Естественно, расстраивало. Очень досаждало и бесило.

Я опускаю голову. Но спросить все равно нужно.

– Что ты сказала Аве?

Судя по тому, что ее темные глаза мигом обращаются в камешки, она хочет сказать мне: Не переходи черту, Зайка. Но вместо этого пытается отшутиться.

– Кому? – фальшивое замешательство у нее на лице сменяется не менее фальшивым пониманием: – А, ты имеешь в виду твою подругу. Она ведь твоя подруга, не так ли? Ева? Или Ада?

– Ава, – говорю я, и меня тут же пронзает такое чувство, будто я сказала ей то, что не нужно было.

– Да, Ава, верно. У нее такой стиль. Как по мне – мрачновато и чересчур экстравагантно, но весьма самобытно. Я бы даже сказала идеальное сочетание. Именно так, как я себе и представляла, – меня начинает мутить от выражения показной печали на ее лице. – Как так вышло, что ты до сих пор ни разу о ней не упоминала, Саманта? – спрашивает она, нацепив на себя маску обеспокоенного психотерапевта, и наклоняется ко мне так близко, что я слышу запах эфирных масел, которые она добавляет в свои ванны.

– Что ты ей сказала? – упрямо спрашиваю я, удивляясь свой настойчивости.

Уголки ее рта врезаются глубже в жесткой улыбке, глаза превращаются в две черные дырки.

Ты такая, та-ака-ая красивая, в слезах признавалась ей я недавно вечером. Хотя в тот момент она вовсе не казалась мне красивой, скорее внушала ужас своими серебристыми волосами и черными глазами.

– Мы разговаривали, а потом она просто развернулась и ушла.

– Просто развернулась и ушла? И все?

– Я спросила, какие питомцы были у нее в детстве. Просто чтобы поддержать разговор. Не представляю, почему это вдруг вывело ее из себя, – она беспомощно пожимает плечами. Ох, Саманта, видимо мне не дано постичь все эти странные повадки, свойственные тебе и твоему дикому племени. – Но мне показалось, что она куда-то спешит. Наверное, она опаздывала на встречу с кем-то другим? Я не стала расспрашивать.

В поисках Авы я обыскиваю всю стоянку, но ее нигде нет. Тучи набухли над обветшалыми домами. Их обветшалые владельцы стоят на остановке, ждут, когда за ними приедет не менее обветшалый автобус. Это место пронизано отчаянием, Хмурая. Да что там, оно само воплощение гребаного отчаяния.

Я оборачиваюсь к Элеанор. Она стоит на тротуаре и наблюдает за мной с выражением снисходительного сочувствия, и… чего еще? Жалости? Или любопытства? Не могу понять, вот только у меня от этого внезапно бегут мурашки по коже.

– О, смотри, а это не твой друг Иона вон там?

– Что? Где?

– Да вон. Эй, Иона! Привет! Иди сюда! Иона! – она машет рукой.

Я пытаюсь проследить за ее взглядом и вижу сгорбленную фигуру Ионы. Он стоит, прислонившись к машине, и курит, держа в руке раскрытую книгу.

– Иона! Иона! – зовет она.

Мне хочется заставить ее умолкнуть. Но тут Иона поднимает голову, прищуривается и видит машущую ему Элеанор. Удивленно оглядывается. Ведь не может же она махать именно ему? Но тем не менее машет. Он улыбается и неуверенно машет в ответ.

– Эй, Иона, подойди к нам! – кричит Элеанор.

Он засовывает книгу в карман и, шаркая, подходит к нам. Улыбается Элеанор, а на меня смотрит с выражением, которое можно описать исключительно как «нескрываемая радость».

– Привет, Саманта. Привет, Элли.

– Иона, – говорит она и хлопает в ладоши с таким восторгом, будто к нам приближается не он один, а целый парад. – Мы так рады тебя видеть!

Он смотрит на нее с удивлением. Правда? Серьезно?

– Да, Саманта как раз говорила о тебе.

– Говорила обо мне? Круто, – он смотрит на меня и расплывается в улыбке, но я не могу найти в себе силы улыбнуться в ответ.

– Я тоже как раз думал о тебе. Я видел тебя сегодня, попытался поздороваться, но ты меня, кажется, не видела. Вроде как занята была.

– Ну да.

– Мы давненько не виделись. Я думал ты пишешь, и все такое.

– О, Саманта действительно глубоко погружена в Работу, – вставляет Элеанор.

– Правда?

Я молчу.

– Клево. Я тоже, – говорит Иона. – Так вы приехали сюда поработать? – спрашивает он, кивая на закусочную. – Я тоже иногда прихожу сюда поработать. Там все такие приветливые. Долорес всегда угощает меня кофе. О, а еще там есть акула.

– Акула? – переспрашивает Элеанор.

– Ну да, там в аквариуме плавает здоровенная рыбина, похожая на акулу.

– Ничего себе! Рыба, похожая на акулу. Как интересно, прямо не верится. А тебе, Саманта?

Я смотрю на Элеанор. Она смотрит на меня, растянув губы в улыбке, но на ее лице расстилается ненависть, чистая и ледяная, как глаза Беовульфа IV. Такая же явная, как радость Ионы. Теперь я вижу ее так же ясно, как видела прежде. Иона сияет улыбкой и, конечно же, ничего не замечает. Он видит просто двух улыбающихся друг другу девушек. Какие они милые.

– Ну так что, Саманта. Как продвигается Мастерская?

– Да нормально продвигается, Иона! – срываюсь я, но тут же виновато добавляю: – В смысле, работы очень много. Я уже просто зашиваюсь, и нервы просто ни к черту.

Я чувствую, как Элеанор отступает в сторону.

– Фигово, Саманта, сочувствую.

– Да. Слушай, мне правда нужно…

– Это из-за кроликов?

– Что?

– В начале семестра, осенью, ты разговаривала с кроликами. Помнишь, на лужайке? Они тебя вроде здорово испугали.

– На лужайке, – повторяю я, наблюдая за тем, как зайки выходят из закусочной и садятся во внедорожник Элеанор.

На заднем сиденье гавкает и радостно машет хвостом один из ее золотистых ретриверов. Будь осторожен, малыш, пока им не пришло в голову превратить тебя в Райана Гослинга. Я пытаюсь махнуть Элеанор, чтобы она подождала меня, но она только улыбается и подмигивает, мол, я бросаю тебя не потому, что я гребаная стерва, а потому, что не хочу мешать тебе болтать с этим уродцем.

– Ты только не думай, я не подслушивал, – говорит Иона.

– Что не подслушивал?

– О чем ты разговаривала с кроликами. А что, серьезный был разговор?

– Ага. В смысле нет. Не знаю, Иона.

Снова начинается дождь. Точнее, ливень.

Ава. Она должна быть где-то неподалеку.

– Прости, но мне пора идти.

– Подожди, Саманта. Дождь же сильный. Может, тебя подвезти?

18

Мы сидим в машине, которую он сам называет Китом. Иона плетется на скорости примерно пять миль в час, курит и блаженно улыбается, глядя на дорогу. Из колонок доносится какой-то странный джаз – какая-то смесь из скрипов и звуков горна.

– Надеюсь, тебе музыка не мешает?

– Нет.

На самом деле мне хочется достать диск и выбросить в окно, но перед этим еще и сжечь.

– Я обожаю джаз, – говорит он.

Мы съездили на автовокзал, затем к дому Авы (ее там не оказалось), а потом снова на автовокзал.

– Ты уезжаешь из города, Саманта?

– Да. Не знаю. Может быть.

– А куда?

– Пока не знаю.

– Спонтанное путешествие? Это круто.

Но ни на автовокзале, ни на железнодорожном ее не оказалось.

– Что, решила не уезжать? – спрашивает он, когда я возвращаюсь в машину после пары кругов вокруг вокзала.

Я киваю, глядя в лобовое стекло.

– Клево, Саманта, я рад. Ну что, куда теперь? Не хочешь попить чаю? Я думаю, ты могла бы…

– Слушай, а мы можем еще немного поездить?

Не могла же она уехать в такую погоду, верно? А потом я вспоминаю июньские муссоны. Мы тогда напивались до беспамятства у нее на крыше. И она подставляла лицо ливню так, словно это были яркие солнечные лучи.

Пойдем, погуляем, предложила она.

Ты что, блин, прикалываешься?

Но она уже убежала.

Несколько часов спустя я проснулась от того, что на меня капала вода. Ава склонилась надо мной, ее темная одежда промокла до нитки.

Проснись и пой!

– Конечно, Саманта. Можем покататься. Куда поедем?

– Да просто покатаемся, – я смотрю в окно, но не вижу ничего, кроме воды и серого неба.

– Настроение блуждать по городу?

– Да, вроде того.

– И у меня так бывает. Иногда я просто езжу по нему часами. Просто так. Раньше ездил по книжным магазинам, но больше не езжу, я вечно трачу кучу денег на книги. В прошлый раз просадил в «Книжном у Ады» почти сотню баксов. А может, и больше.

– Прикольно.

– Ага, если не считать, что у меня денег было шаром покати. Но это того стоило. Я купил офигенную поэзию и книжки про джаз. И эту охренительную книжку новой эры, называется «Дитя Луны». Автор написал ее примерно в тысяча девятисотом, просто отбитый чувак. Но книга крутая, правда, – он оглядывается на меня, и я киваю.

– Звучит круто.

Если бы не дождь, я смогла бы ее разглядеть среди прохожих. Что же такого ей сказала Элеанор?

Кстати, Саманта призналась мне, что на самом деле ненавидит тебя.

У Саманты теперь есть мы. Ты ей не нужна.

Но мне трудно себе представить, как она произносит все это, не накручивая волосы на пальцы и не корча из себя героиню из мелодрамы восьмидесятых. Да и с чего Аве должно быть дело до того, что сказала ей Элеанор? Она ведь все равно уже решила уехать. Меня начинает подташнивать.

– Я рад, что ты никуда не уезжаешь, Саманта. Мы в этом семестре почти не виделись. Похоже, ты теперь дружишь с Элеанор и ее девочками?

Так и вижу ее лицо, ее острые черты, торчащие скулы и глаза, похожие на дырки с сияющими на стенках прожилками. И вспоминаю, что раньше называла ее Герцогиня. Неужели я могла называть ее как-то иначе? Она смотрела на меня с таким жутким… как же это описать?

Пониманием. Она смотрела на меня, как будто все знала. Знала мой самый сладенький секрет. Такой мягкий, теплый, с кремом, тающим на языке. Да-а, Зайка, я тебя знаю.

– Да, вроде того, – говорю я.

– Клево, – говорит он. – Хотя и немного странно, – добавляет он.

– Почему странно? – смотрю на него я.

– Потому что ты их ненавидишь, верно?

Я чувствую, что краснею.

– Этого я не говорила.

– Не-а, говорила. Забыла? Мы были на весенней тусовке и вышли покурить. Я дал тебе сигарету, ты еще пыталась фильтр прикурить, помнишь? Я хотел дать тебе другую, но ты все равно закурила первую. Это было прикольно. Мне кажется, ты тогда уже здорово набралась. Ну и я спросил у тебя, как дела, а ты сказала: «Отвратительно». И я спросил: «Почему?», а ты ответила: «Мои однокурсницы – просто тупые курицы, Иона. Пуделиная выставка на выезде, а не однокурсницы».

Теперь я припоминаю. Нос наполняет гадкий запах горелого фильтра и моих собственных горелых волос. В горле закипает желчь, вызванная их заячьими нежностями. Пьяное сердце тяжело перекачивает кровь, пресыщенную ядреной смесью самого разного алкоголя, который я потребила на том жалком подобии вечеринки. Переулок кажется странно узким. Все как будто немного смещается влево. В крови кипит злоба, которую породило во мне булькающее заячье болото и бесконечные обнимашки, исполненные горя, что придется расстаться на лето. И все это пьяное сюсюканье. Я буду так по тебе скучать, Зайчоночек мой! Заинька, и я буду скучать! И я, Зайка, и я! Нет, Зайка, я буду скучать больше.

Шлюхи дрессированные!!!

– Я этого не говорила! – говорю я, уставившись на дорогу.

– Да нет, говорила. Я еще помню, удивился, но потом такой – ладно, окей, наверное, ей лучше знать, они все-таки учатся вместе. Я обычно на такие штуки внимания не обращаю. Стараюсь не обращать. Мне они казались хорошими, – он смотрит на меня с улыбкой – спокойный и счастливый, живущий в своем мирке, где все вокруг – хорошие люди. Никто не желает друг другу зла. Ну а как иначе.

– Никакие они не хорошие, – слышу я словно со стороны свой собственный голос. – Совсем.

– Разве нет?

Так и хочется сказать ему – да они все время над тобой потешаются. Говорят, что от тебя вечно воняет травой, и единственная причина, по которой тебе удается сносно писать, – это то, что у тебя мозги забродили от всей это наркоты. Они потешались над нарядом твоей сестры, когда та пришла на конкурс в прошлом году поддержать тебя. Они даже мне об этом написали, хотя до этого никогда не писали. «Эй, сестренка, ты видела эту шляпку?» И несколько смайликов: мартышка закрывает глаза, мартышка закрывает рот, кот, плачущий от смеха.

– Нет, – говорю я, глядя на него, глядя ему прямо в глаза. – Они плохие.

– Ха, – безрадостно говорит он, подняв брови. – Тогда почему ты у них в подружках?

Действительно, Саманта, почему? Хороший, блин, вопрос.

– Я просто… – начинаю было я, но тут краем глаза в пассажирское окно как будто замечаю Аву.

Ее черную куртку, мелькающую среди спин прохожих.

– Иона, стой!

Я выскакиваю из машины за миг до того, как она окончательно останавливается, оскальзываюсь на тротуаре – лужи быстро превращаются в лед – и бегу за ней. Ава, Ава! Я хватаю ее за обтянутое черной кожей плечо.

Она оглядывается. На меня вопросительно смотрят совершенно незнакомые глаза.

* * *

Я возвращаюсь к машине, из которой все еще ревет страннаямузыка. Иона ждет меня. Я сажусь на лопнувшее переднее сиденье и обхватываю мокрую голову руками.

– Саманта, ты в порядке?

– Да. То есть нет.

– Это все наркотики, да?

– Что?

– Сначала ты шарилась по автовокзалу, потом по железнодорожному, потом тот странный дом, потом опять автовокзал, теперь ты выбежала из машины посреди улицы и побежала за кем-то. Это был дилер? Да и, честно говоря, выглядишь ты… Ну типа как будто ты под чем-то. Я не осуждаю, просто…

– Дело не в наркотиках, Иона, честно. Я просто… потеряла кое-что.

– Вот черт. А что именно?

Он так искренне переживает. И видно, что из добрых побуждений. Но я не могу ему рассказать. Мне не хватит духу, я не смогу подобрать слова.

– Книгу, – говорю я.

– О, сочувствую, Саманта. Она типа любимая? Та, которую всюду носишь с собой, и все такое?

– Да.

– Так, может, съездим в книжный магазин? Может, мы найдем ее там?

– Ее там не будет.

– Ты уверена? Книжные здесь ничего, в городе же полно студентов. Можем объехать все, если хочешь. Только меня туда не пускай, а не то…

– А не то ты сорвешься и скупишь там все.

Он улыбается. Так по-доброму и открыто, что мне хочется плакать.

– Иона, прости, правда, я заставила тебя ездить со мной повсюду, еще и под дождем…

– Саманта, да я же все понимаю. Книги – они как старые друзья. Когда я торчал тут летом, всюду таскал с собой четыре или пять штук.

– Ты провел здесь все лето?

– Ага. Ну в смысле я уезжал на неделю навестить своего дядю в Ванкувере, но вообще да. Мне кажется, у меня тогда даже колпак немного полетел. Я кошку спер.

– Спер кошку? – невольно смеюсь я.

Он улыбается, не отрывая взгляда от дороги. Я подмечаю, что его волосы, подстриженные «под горшок», порядком отросли и непослушно вьются на концах.

– Ну типа на день. Ну ладно, на три дня. Точнее, на неделю. Но я ее вернул. Меня совесть замучила. Хозяева оказались классными чуваками, добрыми, даже денег хотели мне дать, и все такое. Но я сказал им – оставьте себе.

– А почему ты не вернулся на Аляску?

– Потому что я бы тогда в запой ушел. О, гляди, снег пошел.

Я выглядываю в окно. Да, действительно, снег. Снежинки мечутся в воздухе, точно маленькие рыбки. Мы как раз проезжаем канал, и весь мост и даже фонари украшены мигающими рождественскими гирляндами.

Сейчас лучше не высовываться, говорил папин голос, заглушаемый потрескиваниями и шипением трубки, всякий раз, когда я поднимала тему праздников, разговаривая с ним по телефону. Но я правда, очень-очень хочу с тобой увидеться, приходилось повторять мне, все громче и громче, потому что он не слышал.

Да, я знаю. Мы оба понимали, что он не сможет приехать, о чем отец уже много раз говорил мне – мягко и осторожно. Что он прятался от кого-то – инвесторов, кредиторов, может, даже бандитов, и еще бог знает, кого. Всего он мне никогда не рассказывал. Я знала лишь то, что он заключил договор с какими-то людьми, которые собирали деньги на строительство курорта, а затем исчезли со всей суммой и оставили крайним моего отца. Инвесторы хотели вернуть деньги. Отец говорил, что некоторые из них были людьми, у которых ни в коем случае нельзя одалживать деньги. И пока все не уляжется, ему лучше не высовываться.

Может, тогда я приеду к тебе?

Он молчал. А шипение усиливалось.

Лучше, если и ты пока высовываться не будешь. Это временно.

Я просто хочу знать, что ты в порядке.

Я в порядке.

Но я слышала, как предательски подрагивал его голос, когда он произносил эти слова. Слышала его тяжелое дыхание. Я представляла, какое у него в этот момент серое и осунувшееся лицо, как одной рукой он сжимает телефон, а в другой держит свою извечную сигарету. Как где-то на заднем плане лают дворовые собаки. И кричат петухи.

У тебя есть подружка, у которой ты можешь пожить?

Я смотрела в окно, провожая взглядом людей, среди которых не было Авы.

– Я тоже проторчала здесь все лето, – сказала я Ионе.

– Правда? Жалко, я не знал. Ты не ездила к своей семье?

Это слово всегда для меня как удар под дых. Я вспоминаю кованые железные ворота, высокую живую изгородь и дом с теплыми окнами. И себя – как я стояла у этих ворот и откровенно, хоть и застенчиво разглядывала двор. Делала вид, что у меня есть куда и к кому пойти.

– Мой отец уехал из страны по делам, – говорю я.

И сразу же жалею, что сказала именно это. Он еще не задал следующий вопрос, но я уже ежусь и внутренне сжимаюсь в комок.

– А мама?

Вот и она, я вижу ее так отчетливо, словно она стоит рядом. С тлеющей сигаретой в руках. Волосы уложены в роскошную и в то же время несколько агрессивную прическу. Она зовет меня из гостиной. Хочет, чтобы я провела время с ней, вместо того чтобы писать или играть в очередную выдуманную игру. Земля вызывает Саманту! Пожалуйста, спустись со своих облаков в реальный мир.

– Она умерла.

– Вот черт. Прости.

– Все в порядке.

Нет, все совсем не в порядке.

– Это было давно.

– Как она умерла?

Я сбегаю в магазин, скоро вернусь.

Она бросила это легко и непринужденно и закрыла за собой дверь. Я услышала знакомое вступление песни Грейс Слик[52], когда мама завела мотор. Небо в тот день было таким голубым. Я и не думала, что случится что-то плохое. Я думала, она скоро вернется.

– Авария.

– Господи. А сколько тебе было?

– Тринадцать.

– Мой отец умер, когда мне было семнадцать. Рак легких. Мы знали, что этим закончится. И все равно было тяжело.

– Соболезную, Иона.

– По мне это здорово ударило. Мне кажется, это тогда я начал слетать с катушек. Подсел на дурь и все такое. В смысле, я и раньше баловался, но тогда совсем потерял голову. Типа… потерял связь с реальным миром, понимаешь? – он грустно улыбается. – Слушай, не хочешь зайти ко мне? Я сделаю чай, послушаем пластинки. Может, у меня найдется точно такая же книга, как та, которую ты посеяла. Кстати, что за книга-то, ты так и не сказала.

– Книга?

Я думаю про Аву. Она где-то там, в городе, быть может, прямо сейчас стоит под этим же самым снегом.

– Я не могу. Мне нужно идти. И наверное, прямо сейчас.

– Ну ладно. Надеюсь, ты найдешь свою книгу. Ну или она сама найдет тебя. Иногда, знаешь, такое случается.

Телефон, лежащий у меня на коленях, неожиданно вибрирует новым сообщением.

«Придешь сегодня, Зайка?»

А сразу следом еще одно:

«Нам кажется, мы должны поговорить».

Поговорить. Кулаки у меня внутри сжимаются и разжимаются.

– Хотя, знаешь, Иона… Ты не мог бы отвезти меня еще кое-куда?

19

К тому моменту, как мы приезжаем к дому Элеанор, начинает валить густой снегопад. С неба медленно падают снежные хлопья, крупные и пушистые, прямо как в сказке или в кино. Укрывают ее идеальный дом идеальным покровом, все его башенки, самые настоящие, сверкающие белизной, заостренные, напоминающие клыкастый оскал под полной, налитой луной. Снег покрыл и лужайку перед ее домом плотным ковром толщиной в дюйм, не меньше, превратив ее в гладкое, сияющее снежное покрывало.

– Миленькое местечко, – отметил Иона, остановив машину.

Я провожаю его взглядом – смотрю, как он сдает назад по улице, а затем разворачивается и исчезает. Я сказала Ионе, что они плохие. Мысль об этом бежит по моим венам, придавая мне смелости. Само воспоминание о том, как эти слова сорвались с моих губ. Я держусь за них по пути к двери. Я знаю, они все там, сплетничают обо мне. Знаю, что Элеанор льет им в уши, рассказывает всякое. Не знаю, что именно, но так и вижу, как она склоняется к ним из своего кресла, похожего на трон, а они все кучкуются вокруг. Готовые проглотить любую гнусную ложь или не совсем правду обо мне, которые она им скормит как кучу дешевых сладостей. Задыхаясь от желания срыгнуть сверху кучку неопровержимых доказательств.

А помните, как она ела тот кекс в тот день? Как будто ей он и не нравится, и она ест через силу.

Я думаю, она ходит в «Пинкберри», просто чтобы к нам подлизаться, а вы как считаете?

Я почти уверена, что она трахалась с Вы-Знаете-Кем. Вот почему он был к ней так внимателен прошлой осенью.

Ой, девочки, вы бы видели ее квартиру. Она живет в камере! Нет, серьезно, это прямо камера-камера, такая мрачная и унылая. Оно нам нужно, чтобы она заражала и нас этим унынием? Мы же солнышки, зачем нам эта туча?

Я подношу палец к дверному звонку. Я здесь, только чтобы спросить. И все.

Что ты сказала Аве?

Помни главное: они тебя ненавидят. А ты – их. Я повторяю эти слова про себя снова и снова, как мантру.

В этот момент где-то рядом раздается слабый звук – точно хруст поломанной ветки. Я оборачиваюсь – наверное, это кролик шуршит в кустах, или белка взбегает по стволу дерева. Но от того, что я вижу, у меня волосы встают дыбом.

Передо мной стоит олень. Всего в нескольких футах, на заснеженной лужайке. Он смотрит прямо на меня, сквозь меня, его глаза похожи на жидкий дым. Я разглядываю его статное тело, гладко сияющее в лунном свете, его рогатую тень, лежащую на полотне снега. Его покрытые снегом рога могли бы мигом отправить меня в забвение. Он так прекрасен. Так прекрасен, что на миг я забываю, кто я и зачем я здесь. И не чувствую ничего, кроме того, как гулко бьется сердце у меня в груди. Похоже, он вышел из леса, лежащего позади ее дома. Но его присутствие здесь, сейчас, такого истового, настоящего и дикого, превращает в сказку и весь этот живописный дворик, и мой абсурдный визит сюда, и самих заек, ждущих меня за дверью.

И в этот миг он смотрит мне прямо в глаза.

– Здравствуй, Саманта. Поделись со мной всем, – раздается у меня за спиной.

Я оборачиваюсь. Входная дверь открыта. На пороге стоит Орфей-тире-Французский Сварщик, Играющий на Гитаре – один из неудачных Черновиков, который они пытались слепить задолго до меня. Он очень подавлен. Может, потому что, как и все их создания, не понимает, что он такое. На деле – не более чем плод их капризного воображения. Темно-синий костюм не может скрыть все недостатки и деформации не до конца продуманного тела. Под черными перчатками прячутся руки, похожие на маленькие лапки. Странно, что он не мертв, не заперт в подвале или не описывает бесцельные круги где-нибудь в поле, спотыкаясь на каждом шагу, ведь такова обычно их судьба. Самых послушных и красивых они оставляют в живых, и те прислуживают им, пока не надоедят. Этот похож на уродливого Монтгомери Клифта[53].

– Саманта, – говорит он. – Дочь Вульфа. Я убить ради тебя готов.

– Да. Я знаю.

Помни главное, помни главное.

– Заходи же, Саманта. Заходи.

Я оглядываюсь, но олень уже исчез.

* * *

Я следую за Французским Сварщиком в гостиную. Они все уже там, сидят тесным кружком, в компании золотистых ретриверов. Говорили обо мне, это очевидно. Щеки у них налитые и розовые и лоснятся так, словно они только что ели сахар ложками, но я-то знаю, что это за лоск. Так блестят глаза только у той девушки, которая только что славненько перемыла косточки другой. В комнате стоит густой запах их травяных духов и разнообразных эко-френдли-кондиционеров для волос. Маленькие бокальчики на столе перед каждой наполнены чем-то фиолетовым и шипучим. На дне бокалов лежит нечто, похожее на глазные яблоки. Личи[54].

Сердце начинает колотиться. Помни главное. Помни.

– Саманта, мы очень рады, что ты пришла.

– Мы только что говорили, – они переглядываются. – И хотим кое-что тебе сказать.

Вся моя решимость неожиданно улетучивается. Да, мне тоже! И мне есть, что сказать! Не так ли?

– И что же?

Они снова переглядываются.

Они хотят сказать, что мне пора их оставить. Что они собираются исключить меня из своей группы. Вызвать из подвала всех своих Любимых и прочих и велеть им проводить меня до дубовой входной двери. Они будут смотреть на меня своими мутными глазами и говорить перекошенными ртами: «Уходи». Самый тупой будет молча указывать на дверь. И мне не останется ничего другого, кроме как выйти на улицу, в мороз, в холодный мир без Авы. Вернуться в комнатушку с тонкими стенами, зажатую между жирдяем-извращугой и желтолицей девицей. Взглянуть на стол, который я избегала все это время.

– О чем вы хотите поговорить? – спрашиваю я.

– Присядь.

– Ты очень высокая, – говорит Жуткая Кукла. – Нам всем будет поспокойнее, если ты просто сядешь.

И они указывают на свободный низенький пуфик.

Я сажусь. Смотрю им в глаза. Чувствую себя прямо как в ту бесконечно далекую ночь, когда они попросили меня принести кролика. Попахивает ультиматумом. Я чую, что они сейчас выскажут мне ультиматум. Ты не подходишь нам. Ты…

– Ну? Кто хочет ей сказать? – улыбается мне Герцогиня.

– Ты скажи, Зайка.

– Нет, ты.

– Может, мы все скажем?

Когда они говорят таким тоном, кажется, что они приготовили мне какой-то приятный сюрприз.

– Да, мы должны сказать все вместе.

– Давайте на счет?

– Да, давайте! Раз… Два… Три!

У них вырывается какая-то неразборчивая каша из выкриков. А за ней – взрыв хохота.

– Де-евочки! Ну ладно, давайте еще раз, хорошо?

– Хорошо!

– Раз, два, три!

Все повторяется. Они смеются, смеются и смеются, а я все так же сижу на пуфике и наблюдаю за всем этим. «Блин, просто встань и уйди. Уйди отсюда, и все. Почему ты не можешь?» – спрашивает мой внутренний голос, немного издевательски, теряя терпение. Ускользая. Это голос Авы. И в то же время мой собственный. Ненависть вскипает у меня в душе, и все же я сижу, пригвожденная к месту диким страхом, что они решили меня прогнать.

Герцогиня кладет на колено Кексика ладонь, и это производит эффект домино – все тут же по очереди успокаиваются и затихают.

– Саманта, – молвит Герцогиня после довольно длинной паузы. – Мы хотели бы, чтобы сегодня ты возглавила Мастерскую.

– Мы чувствуем, что ты уже готова, Зайка.

– Честно говоря, нам не терпится взглянуть, на что ты способна.

– Да, мы хотим увидеть, как ты направишь эту твою яростную энергию в Работу. Хотим увидеть, на что способно твое воображение.

Куда ни глянь – всюду застенчивые улыбочки и блестящие глазки, внимающие с таким беспокойством, будто на моем лице в этот момент происходит нечто невообразимое.

– Зайка, что такое?

– Зайка, почему ты плачешь?

– Зайка, ну не плачь!

– Простите, я подумала, вы собираетесь сказать кое-что совсем другое, вот и все.

– Что?

– Не знаю, я просто… – они все расплываются и разъезжаются в разные стороны.

Превращаются в размытую кляксу из персиковой плоти, облаченную в платья пастельных радужных оттенков. Собаки по бокам от них превращаются в золотые тумбочки.

– Ты что, думала, мы хотим тебя прогнать? И что больше не хотим с тобой дружить? – обеспокоенно спрашивает меня клякса.

Я поднимаю взгляд, и клякса мягко смеется многочисленными ртами.

– Зайка, ну мы же не в старших классах!

– И не на выпускном, Зайка.

– И не в фильме из восьмидесятых.

– Даже не из девяностых.

– Мы же взрослые образованные женщины.

Позади кляксы я различаю еще одного Любимого, притаившегося в углу. В одной руке у него деревянная ложка, а в другой – молоток. Поваляр. Потому что они так и не смогли решить, кого хотят больше – повара или столяра. Я наблюдаю за тем, как он тупо пытается мешать и заколачивать пустое пространство перед собой. И смотрит на меня страдальческим взглядом пустых глаз.

– Вот, Зайка, – говорит Клякса, протягивая мне Пинки Пай, которую использовали в качестве тотема своих желаний – сложных и запутанных – в самый первый день, когда мы сидели в «Мини».

Я смотрю в ее абсурдно большие пластмассовые глаза, слишком большие для ее лошадиной мордочки.

– Я не знаю, что сказать.

– В этом и прелесть иметь таких подружек, как мы, Зайка.

– Иногда слова просто не нужны.

– Ты можешь прислать нам какой-нибудь смешной бессмысленный смайлик, но мы сразу же поймем, что ты хотела сказать и что ты чувствуешь.

Клякса энергично кивает всеми четырьмя головами. А затем поднимается со своих тронов. Направляется прямо ко мне, неловко, почти застенчиво. На миг колеблется. А потом наклоняется и протягивает ко мне все свои руки и обволакивает ими меня. Прижимает меня к своим многочисленным грудям так, что я не могу дышать и слышу лишь запах травы и сладкой выпечки. Я тону в этом запахе. Задыхаюсь. Меня переполняет ненависть. Меня пронзает острое желание выкрутиться из этого приторного объятия. Я убеждаю себя, что надо бороться – помни, что ты их ненавидишь, помни, что они ненавидят тебя. Но я терплю неудачу. Я сдаюсь. Я потакаю больной потребности, которую не задушить даже сильнейшему отвращению, – потребности в том, чтобы кто-то протянул мне руку, вытащил из холодного, влажного и темного ужаса одиночества и привлек к себе. Погладил по голове. И я таю. Проваливаюсь в их объятие. Я позволяю, нет, даже жажду, чтобы они раздавили и поглотили меня. Я сливаюсь с кляксой воедино. Настолько, насколько это возможно.

– Зайка, – говорит один из ее ртов. – Принеси кролика.

* * *

Они говорят, что поймали его сегодня. Специально для меня. Когда они снимают с коробки красный бархат, у меня вырывается рваный вздох.

– Что думаешь? Ну разве он не прекрасен?

– Мы увидели его сегодня и сразу подумали: боже мой, это точно кролик для Саманты!

– Такой миленький! И в то же время немножечко дерзкий, правда?

Я смотрю на маленькое лохматое чудище. Кролик, белый как снег. Глаза у него красные, а вокруг одного из них – черное пятно, похожее на пиратскую повязку.

Не могу понять, красивый он, неприятный или просто чертовски жуткий. Но они поймали его специально для меня. И когда я смотрю на его пятнистую морду, ничего не могу с собой поделать и чувствую, как по мне разливается благодарность.

– Он прекрасен, – повторяю я. – Спасибо.

– Мы так и подумали, что ты так подумаешь!

Они зажигают ароматические свечи. Сегодня благовония кажутся более мускусными, пряными и трупно-сладкими, чем те ванильные, которые они жгут обычно.

– Мы спросили у продавца, Ферна, в магической лавке, что стоит жечь, если ты больше сука, чем дева.

– Но сука в самом лучшем смысле.

– Ну или просто… сука.

– И Ферн даже думать не стал, он сразу такой: о, вот, держите.

И сегодня никакой музыки или кино, Саманта, говорят они мне, потому что ясно же как день, что тебе все это не нужно. На сей раз мы не хотим вмешиваться в творение – оно твое и только твое. Мы не будем вставать на пути твоей кисти.

* * *

Не знаю, как долго мы уже сидим на чердаке и пялимсяна кролика, сжавшегося в неподатливый, упертый комочек. Он издевается надо мной. Насмехается взглядом маленьких красных глаз. Взорвись. Ну же, мать твою, взорвись, ты, маленький кусок дерьма.

Кэролайн зевает в кулачок. Виктория – открыто и широко. Кира смотрит на часы, обводит всех взглядом, а затем снова бросает его на часы. Элеанор пристально смотрит на меня.

– Простите, – бормочу я. – Никогда этого прежде не делала.

– Не волнуйся, солнышко. Такое бывает. Хотя со мной не бывало.

– И со мной тоже.

– И со мной. Но я всегда боюсь, что на этот раз не получится.

Просто отпусти себя, получи удовольствие, отправь интуицию и воображение в полет, советуют они.

– Вскрой все свои раны, выпусти на волю всю свою злость и грязь.

– Вспомни, какими сложными и мрачными подробностями ты обычно наполняешь свои истории… Думай о них!

– Ну хватит, она уже поняла. Давай уже скорее. Я уже до чертиков возбуждена.

Они улыбаются мне. Так мило и по-доброму. Нам уже не терпится взглянуть, Саманта. Мы не можем дождаться, когда наконец увидим, на что ты способна. Это все равно что фотограф подносит к глазам камеру и велит тебе улыбаться, а у тебя вдруг деревенеют губы. И ты не то, что улыбнуться, даже шевельнуть ими не можешь.

Не знаю, сколько времени проходит. Ничего не меняется. Я снова говорю им – извините. А они непробиваемо улыбаются мне. Но что они думают на самом деле? Они разочарованы? Им уже надоело? Или они получают от этого удовольствие?

– Может, ты слишком много думаешь, Саманта?

– Может, нужно просто отбросить все лишнее.

– Может, все-таки включить тебе что-нибудь для вдохновения?

– А может, тебе стоит просто подумать о мужике, которого ты хотела бы трахнуть, – предлагает Виктория. – Как тебе?

Перед моим внутренним взором проходит нестройный парад актеров и певцов. Я пытаюсь копнуть глубже. Думаю о тех песнях, которые слушала дома, лежа в своей постели, и которые превращали мои дешевые простыни в облако. Думаю о раскатах теплой весенней грозы, сотрясающих ночь. О каплях, барабанящих по сочной и сладкой зелени. О длинной тени, которую отбрасывал на мой шкафчик Роб Валенсия, проходя мимо по школьному коридору, весь окутанный смехом и дымом. О пальцах Льва. Смотрю, как он заваривает ими чай, попутно рассказывая мне о чем-то, не помню о чем. Он говорил, а я смотрела в окно у него за спиной, откуда открывался вид на закатное небо, багровое, червонное по краям. Он видит эту красоту каждый день. Вспоминаю о том, как кружилась в танце с безликим Диего. Аромат напившегося дождем шалфея наполняет мой нос. Перед глазами возникает голова, склоненная набок, и струны сухожилий, натянутые под тонкой кожей. Поджарые, обвитые татуировками руки пожирателя огня, выступление которого я однажды видела в Эдинбурге. То, как он посмотрел мне прямо в глаза перед тем, как засунуть себе в рот охваченный пламенем факел. Одноглазого волка, от которого не могла отвести взгляд, увидев однажды в зоопарке, когда была еще подростком. Если бы он сбежал, это было бы и ужасно, и прекрасно одновременно. А потом думаю об олене, которого только что видела у дома. Его глаза, похожие на сгустки дыма. Он, должно быть, уже ушел далеко в лес…

– Саманта?

Я открываю глаза. Кролик по-прежнему сидит на месте. Воплощая мои самые худшие опасения – я не такая, как все они. Я не умею делать этого и, похоже, никогда не научусь.

– Мне кажется, мы должны ей помочь, – предлагает Кэролайн.

Но смотрит она при этом не на меня, а на Элеанор. Та в ответ лишь медленно качает головой. О нет-нет. Это ее провал.

И тут до меня доходит, что жест небывалой доброты и доверия, за который я приняла предложение провести Мастерскую, на самом деле был испытанием. Или и того хуже, просто способом меня извести. Показать мне, что это они тут одаренные, а я на самом деле бездарь. Да, Саманта, ты бездарна. Уж извини. Вся эта магия исходит исключительно от нас. Мы унаследовали ее так же, как особняки у моря, старинные фортепиано и идеальный, тонкий вкус.

– Я не думаю, что у меня получится. Извините, – говорю я и поднимаю взгляд.

Ну что, они довольны? Или, наоборот, сердятся? Или им просто жаль меня? Трудно сказать. У них на лицах вздрагивают слабые улыбки, вырываются легкие вздохи разочарования.

– Тебе нужно чуть больше верить в себя, Зайка.

Судя по ее тону, это как-то связано с тем, что они обсуждали перед моим приходом своим тесным надушенным кругом. Прямо вижу, как облачко стервозного шепота поднимается над ними, точно ядовитая эльфийская пыль.

Саманта такая неуверенная в себе! Меня это раздражает.

Она не верит в себя! Ничего себе!

Хочется прямо встряхнуть ее. Но в хорошем смысле.

Или пощечину залепить.

Ну или пинка дать. Но так, чтобы она поняла, что я ее люблю, и она просто чудо.

– Тебе нужно сконцентрироваться.

– И очистить голову.

– Подумай о том, чего желаешь, Саманта, – внезапно говорит Герцогиня, как бы подводя под всем черту. – Думай только о том, чего хочешь.

Чего хочу я или чего вы хотите, чтобы я хотела? Не все так просто.

– Все и правда вот так просто, Зайка.

Я смотрю, смотрю и смотрю в красные, похожие на бусинки глаза кролика. Он сидит, сжавшись в надутый комочек, всем своим видом посылая меня к черту.

Ты и понятия не имеешь, что нужно делать, не так ли? Увы и ах, Саманта, очень жаль. Грустно, наверное, быть тобой – такой растерянной и сбитой с толку. Как печально, люди спрашивают тебя: «Чего ты хочешь?» – а ты и понятия не имеешь, что ответить, ничего не приходит на ум, даже кулачки сжимаются от злости и отчаянных попыток хоть что-то наскрести.

Я поднимаю взгляд. Они смотрят на меня своими эльфийскими глазами. Это издевка. Иного объяснения я не вижу. И все же я чувствую, как их глаза рыщут по моей душе, пытаясь отыскать в ее темных уголках следы надуманных ими же ран и желаний. Всего того, что вынуждало их сторониться меня весь прошлый год. Того, что теперь так притягивает их ко мне. Горошинку, лежащую под двадцатью пуховыми перинами, не дающую им спать по ночам. Что-то Глубинное, Со Дна, где я и обитаю, по их убеждению. А может, я и сама каким-то образом на это намекнула. Ну же, Зайка, просто выпусти все это на волю. Покажи нам. Ну или и дальше делай из себя дурочку, а мы просто будет на это смотреть.

– Давай, Саманта.

Я закрываю глаза и представляю себе Аву, бредущую под снегом в потертых туфлях. Как мы танцуем у нее на крыше. С кем мы танцевали? Ни с кем. Просто друг с другом. Больше рядом никого не было. Я вспоминаю свои одинокие ночи. И вдруг понимаю, что, какая бы боль и какие бы истинные желания не таились под моей рыхлой и бесхребетной потребностью угождать, это не то, чем я хочу поделиться с ними.

Кролик смотрит на меня. Прядает ушами. А затем неожиданно поднимает голову. Взглядывает прямо на меня своими красными кроличьими глазами и уходит из круга.

Точнее, выпрыгивает.

* * *

Не расстраивайся, говорят мне они, мы же видим, что тырасстроилась.

– Так бывает. В смысле раньше не случалось, конечно… – говорит Кексик и косится на Жуткую Куклу.

– Но может случиться, – приходит ей на выручку Жуткая Кукла. – В смысле, наверное, может.

– Ну только что случилось же, – говорит Виньетка, глядя на меня так, словно хочет отдубасить взглядом.

А затем они все смотрят на Герцогиню. Та не говорит ничего, хотя ее молчание красноречивее любых слов. Она потягивает фиолетовый коктейль, который смешал для нее ее Любимый Борхес Юлиус Болано VII. Он кладет туда много личи, как она любит.

– О чем ты думала, Саманта?

– Ни о чем, – вру я. – Просто пыталась представить, чего хочу, как вы и советовали.

Они смотрят на меня. Лгунья.

– А ты визуализировала? Концентрировалась? Как мы советовали?

– Да. То есть я пыталась, – я опускаю взгляд на идеально отполированный и блестящий пол из темного вишневого дерева.

Виньетка встает.

– Я домой, – говорит она. – Увидимся завтра на занятиях.

Мы провожаем ее взглядом. Слушаем, как подошвы ее армейских ботинок стучат по полу в коридоре. А затем звук неожиданно затихает.

– О боже, девочки! – кричит она от входной двери. – Сюда, быстрее!

Там, на мерцающем в свете луны снегу видны следы животного. Первые видно прямо в центре сверкающей снежной полянки под окном, оттуда животное двинулось к тонкому деревцу, обошло его по кругу, двинулось на тропинку, пересекло улицу и направилось на автобусную остановку. У кроликов лапы не такие большие, думаю я, следуя за Виньеткой к остановке. Внутри кто-то стоит. Темная сгорбленная фигура. Мужская фигура.

Мужская.

Мое сердце начинает бешено колотиться в груди.

20

Он стоит в дальнем углу автобусной остановки, привалившись к разбитой стеклянной стенке. Курит. Слушает музыку в наушниках. Взгляд он не поднимает, даже когда на остановку забегают пять девушек в легкой одежде и застывают как вкопанные, молча пялясь на него. Ничего себе!

– Ну же, Саманта? – шепчет мне на ухо Жуткая Кукла и дергает за рукав.

Луна в этот момент прячется за облака, и я совсем не могу разглядеть его лицо. Лишь острый волчий профиль. Волосы у него темные и растрепанные. На нем поношенное черное пальто. В этот момент он неожиданно начинает качать головой в такт музыке в своих наушниках. Честно говоря, он похож на обычного парня, который просто ждет автобус.

– Автобусный нищеброд, – шепчет Кексик, пристально глядя на него.

– Сексуальный автобусный нищеброд, – поправляет ее Виньетка. – Молодец, Саманта, пять с плюсом.

– Да ты только посмотри, во что он одет. Он же сатанист.

– Или студент с художественного факультета? А может, просто бездомный, – шепчет Жуткая Кукла тем же гоосом, которым обычно говорит во время групповых обнимашек.

– Он не постучал во входную дверь, – тихо говорит Кексик. – Они должны стучать.

– Может, кролик Саманты был другим, – говорит Жуткая Кукла. – Может, он больше… не знаю… говнюк, чем все остальные? Или вроде того?

Они все оглядываются на меня в поисках какого-нибудь подтверждения. Это он или нет? Давай, объясни уже как-нибудь все это, пожалуйста. Я смотрю на него еще раз. Он совершенно не обращает на нас внимание, ну или по крайней мере делает вид, что не обращает. Высокой широкой фигурой он напоминает крепкое дерево из заповедника Мьюир Вудс. Скулы такие острые, что, кажется, дотронься – и порежешь палец. Его взлохмаченные волосы навевают мысли о чем-то панковском и смутно опасном. А еще он как будто слабо улыбается каким-то своим мыслям. Или мне кажется? Да, улыбается так, словно песня в наушниках нашептывает ему какой-то секрет. И тут он вдруг начинает без слов подпевать густым низким голосом.

– Не знаю, – шепчу я.

– Ты должна ему что-нибудь сказать. Просто на всякий случай.

Даже в полной темноте он похож на человека, который может всем нам пооткручивать головы просто на раз-два. Посыл «идите на хрен» расходится от него ощутимыми горячими волнами.

– Что сказать? – шиплю я.

– Я откуда знаю? Это твой кролик! Наверное.

– Девочки, уймитесь уже, черт бы вас побрал, он все равно вас не слышит, – говорит Виньетка нормальным голосом. – Вот, смотрите. ЭЙ, ТЫ ПАРЕНЬ ИЛИ КРОЛИК?

– Ш-ш-ш!

– Тихо ты!

– Прошу прощения? – парень приспускает наушники на шею.

Теперь он смотрит прямо на нас. И хоть его лицо все равно по большей части остается в тени, я все равно вижу, что губы у него нормальные, правильные. Слегка изогнутые в улыбке. Он улыбается нам? Может, и нам. Я чувствую, как зайки слегка подталкивают меня в спину, чтобы я подошла к нему поближе.

– Прости, что беспокою, – говорю я, обращаясь к вполне, быть может, самому обыкновенному человеку.

А может, убийце. Может, это он отрезает студентам головы по всему кампусу.

– Мы просто искали… Мы кое-что потеряли.

– Кролика, – вмешивается Кексик. – Вы случайно не видели здесь кролика?

– Да, кролик мимо не пробегал? – добавляет Жуткая Кукла.

– Или парень, – говорит Виньетка таким голосом, как будто она пригласительно раздвигает ноги.

Все остальные неловко оглядываются на нее. Он смотрит на нас, но ничего не говорит. Интересно, успеем ли мы уйти прежде, чем он захочет нас убить? Но зайки не пускают меня, заключив в тесную клетку своих костлявых плеч.

– Вы понимаете, о чем мы говорим? Кролик, – не отступает Жуткая Кукла. – С длинными ушами? Прыгает с места на место.

– Зайка, он знает, как должен выглядеть кролик, – шепчет Кексик.

– Или парень, – говорит Виньетка, и ноги в ее томном голосе раздвигаются еще шире.

О господи, просто заткнись, думаю я про себя. Просто закрой рот, мать твою, и давайте просто уйдем.

Парень хмурится, словно о чем-то задумался. Его пальто распахиваеся, и мы видим футболку с рисунком черепа над залитым луной морем.

– Кролик… – медленно повторяет он, не отвадя от меня глаз.

Голос у него глубокий. И говорит он так, словно это слово удивительно приятно на вкус. Может, еще немного соли… Но вообще вкусно.

– Да, я точно видел тут одного.

– Видели? – нетерпеливо переспрашивает Кексик.

Лжец.

Дым стекает из его ноздрей струйками, похожими на двух одинаковых гадюк.

– Ага. Пропрыгал по снегу вон туда. Ушастый, пушистый, все дела. Вон туда, – он указывает в темноту.

– Спасибо!

– Ага. А потом трагически скончался, – добавляет он.

– Что?

Парень криво ухмыляется, не размыкая губ.

– Бурый волк. Явился из ниоткуда и разорвал бедняге глотку. Прямо у меня на глазах. Такая трагедия, – он грустно улыбается, причем откровенно фальшиво, но я вижу, что зайки легко покупаются на эту ложь.

Он снова упирается в меня взглядом. В его глазах – ни следа кристальной голубизны. Я чувствую, как по моей шее сбегают горячие мурашки.

– А потом он еще и схватил его за горло и утащил в кусты.

Мы смотрим на кусты. Вокруг и правда видны следы маленьких лап. Зайки драматично и по-девичьи ахают. Их руки обвиваются вокруг меня, крепко, как змеи.

– Гадкая картина, – говорит он.

– Насколько гадкая? – спрашивает Виньетка.

Он изучает ее прелестное скуластое личико мечтательным взглядом.

– Мерзкая, – кривится он в ответ. – Прямо… фу.

Я чувствую, как они все начинают кивать в ответ. Да. Это фу. Прямо очень фу.

– Не знаю, вы когда-нибудь слышали, как вопят кролики? – спрашивает он.

Они трясут головами. Нет, лгут они. Никогда-никогда не слышали.

– Жуткий звук. Но в то же время это было довольно… – он замолкает.

Я чувствую, как их кровь пульсирует под их мягкой кожей, быстро, как у маленьких болонок.

– Красиво, – наконец, говорит он, и смотрит на них так пристально и серьезно, что мне приходится приложить немало усилий, дабы не расхохотаться.

Пусть он все еще и немного меня пугает. И тут я слышу, как эти четыре синхронно вздыхают вокруг меня.

– Красиво, – эхом отзываются они.

– Уверена, так и было.

– Да.

– Да, очень.

Они смотрят на него, приоткрыв губы. Цепляются друг за дружку и за меня, переминаются с ноги на ногу, приглаживают волосы, быстро скользят языком по передним зубам, счищая с них налет. Парень бросает взгляд на меня.

– Твой? – спрашивает он.

– Мой?

– Кролик. Твой?

– Ах да. Да, мой.

– В каком-то смысле, – вставляет Жуткая Кукла.

– Мы все вместе за ним ухаживали, – говорит Кексик.

– Он был наш, – прохладно говорит Герцогиня. Я ловлю себя на мысли, что за все это время она впервые открыла рот. – Это был наш кролик.

– Природа жестока, – говорит парень, – дика.

Он засовывает руку в карман, и девочки опять вздыхают. Боже, что там? Нож? Пистолет? Топор?

А, фух, сигарета. И зажигалка. Вспышка пламени выхватывает из мрака его волчье лицо. Перчаток на нем нет, и руки у него абсолютно точно человеческие. Ни когтей, ни обрубков из плоти, просто обычные руки, обычные пальцы. Хоть я уже и поняла, что нет, он никоим образом не может быть моим кроликом, сердце мое разочарованно падает. Провал.

Я – бездарность.

Я разворачиваюсь и ухожу, ожидая, что и они все пойдут за мной. Но девочки все так же стоят и смотрят, как он курит в темноте.

– Я – Кэролайн.

– Кира.

– Виктория.

– Элеанор.

Он смотрит на меня. Как будто спрашивает взглядом – и?..

– Саманта, – говорю я.

– Саманта, – повторяет он, и, несмотря на непроглядную темноту, я чувствую, что он смотрит на меня. И улыбается.

– Может, мы вас подбросим? – предлагает Кексик.

Он поворачивается к ней и окидывает взглядом ее платье с принтом в виде скачущих единорогов.

– Потому что, мне кажется, автобусы уже не ходят, – добавляет она.

И как назло, в этот момент он поворачивает из-за угла. Парень выпрямляется во весь рост. Ему даже просить не надо – как только он делает шаг вперед, мы сами расступаемся перед ним, как море перед Моисеем. И когда он проходит мимо, моего носа касается какой-то животный, сырой запах. Знакомый и живой, похожий на кровь. Но вместе с ним еще что-то.

Белый шалфей.

– Куда ты едешь? – выкрикиваю я.

– Домой, – улыбается он через плечо.

– Домой, – повторяю я, и слышу странное эхо, как будто у меня появилось еще несколько ртов.

А нет, просто они тоже все повторяют за ним.

– А домой куда? – спрашивает одна из них – Элеанор.

Но он в ответ всего лишь возвращает наушники на место. Я неожиданно чувствую, что стою на снегу без обуви, и земля под ногами мокрая и холодная. Меня начинает бить дрожь. Как только за ним закрываются двери автобуса, заячья хватка на мне слабеет. Я провожаю автобус взглядом до тех пор, пока его окончательно не проглатывает мрак.

21

Последняя Мастерская в этом году. Я снова сижу одна, как раньше, на противоположной стороне квадрата из столов, пытаясь просверлить взглядом дырку в стене Пещеры. Как мне не хватает часов. Или окна, куда мое сознание могло бы выпрыгнуть во спасение, покинув здесь тело, этот бесполезный и безжизненный мешок из мяса. Я наблюдаю за Фоско, которая произносит бессмысленные слова поздравления с окончанием отличного семестра. На столе лежит нераспечатанный пакетик кешью. Рядом стоит бутылка недорогого красного вина – отпраздновать нашим узким кругом, говорит она. Нам, девочки, удалось Обнажить Рану.

Я наблюдаю за тем, как ее терьер, сегодня облаченный в свитерок с эмблемой Йеля, описывает вокруг нас круги и тявкает. Провал. Я – бездарность.

– Ты что-то сказала, Саманта?

– Нет. Ничего.

Она продолжает свой спич, а они все кивают. Да, Пере-Пере. Обнажили рану, конечно. Нашим Узким Кругом. На меня они не смотрят. А я не смотрю на них. События прошлой ночи кажутся такими же стыдными и неприятными, как обсуждение вслух чьих-то денег или громкий пердеж.

Очень жаль, Саманта, сказали они мне после. Иногда творцы терпят поражение. Проваливаются безнадежно и с треском. Это бывает и с лучшими из нас. Хотя с нами такого не бывало. Но такое МОЖЕТ быть. В теории. А тот парень! Я удивлена, что он нас не изнасиловал. По нескольку раз! Или не убил. Или не сделал того и другого сразу, успев походя сделать еще что-нибудь гадкое. Господи, а эта его история про волка? Так странно это звучало. Он явно извращенец. Зря мы сказали ему, как нас зовут. Он ведь не запомнит, как думаете? Или не станет нас искать? На фейсбуке там, или еще где? Он же сумасшедший, помните, какой он сумасшедший? Наверняка, и очень опасный. У него, наверное, и фейсбука-то нет. У меня все время рука тянулась за телефоном, полицию вызвать. Или охрану кампуса. Ну или просто закричать «Насилуют!». Хотя лучше кричать «Пожар!», потому что, когда кричишь «Насилуют!», никто не побежит тебя спасать. Ты знала про это, Зайка?

* * *

Ну что за дивная группа у нас в этом семестре, говорит Фоско. Хотя, судя по тому, как она избегает моего взгляда, меня она при этом в виду не имеет, только заек. Первый исключительно женский уорреновский литературный клуб. Наш талант так разнообразен и так непостижимо глубок. Наша коллективная энергия так осязаема, что ее ножом можно резать! Мы погрузились в глубины самих себя. Познали Опыт. Все мы, говорит она, скользя по комнате своим откровенно фальшивым, исполненным матриархальной магии и тепла взглядом и старательно обходя при этом меня. Снова.

– Урсула, – говорит Герцогиня, неожиданно взявшись за руки с Кексиком и Виньеткой, сидящими по бокам от нее, точно верные доберманши. – Я думаю, все согласятся, что это была огромная честь и привилегия – работать вместе с вами. Это кардинальным образом изменило наш подход к Работе. Мы все очень многому у вас научились.

И тут я вижу, как они протягивают ей фикус в горшке, повязанном большим красным бантом. Я не знала, что они собираются его купить. Мне не предлагали сброситься. К нему идет открытка с зайчиком в шапке Санта-Клауса – они все ее подписали. Мне не предлагали.

– Надо же. И когда вы все это организовали? – спрашиваю я.

Но мой вопрос тонет в коллективных ахах и охах. Фоско прижимает руки к своей шифоновой груди, всем своим видом показывая, как глубоко она тронута. Зайки повторяют этот жест, показывая, что тронуты тем, как она тронута. Или они все просто искренне тронуты? Я запуталась.

– О боже, – вздыхает она. – Право, не стоило. Зачем же тратить стипендии!

Мне так и хочется закричать: «Да у них и без стипендий куча денег, черт бы их побрал!» Но все равно по-прежнему молча сижу на месте с улыбкой, приклеенной к лицу так крепко, словно в нее с двух сторон всадили по иголке, и теперь она подрагивает под ними в судорогах.

– Мы хотели сделать вам приятно, – стелет Герцогиня.

Фоско так тронута и источает такие волны любви своей неискренней улыбкой, что даже ее шифоновый кокон как будто слегка колышется в них. Она снова желает нам как следует отдохнуть на каникулах и набраться сил. Потому что следующий семестр, последний перед выпуском, пролетит как одно мгновение, прямо как этот. И еще она очень надеется, что у нас сформировалось четкое представление о дипломе, потому что на этом наше коллективное путешествие окончено. И в следующем семестре мы будем обнажать свои раны самостоятельно. Они всепонимающе кивают, смиренно и покорно, они тоже так считают – все, кроме меня. Я считаю, что в эту комнату нужно повесить сраные часы. Их отсутствие сбивает с толку. Тяжело не знать, который час.

– У кого-нибудь есть часы? – спрашиваю я.

Они все поворачиваются ко мне с таким выражением, словно впервые заметили мое присутствие. На лицах шок.

– А ты спешишь куда-то, Саманта? – спрашивает Фоско.

– Нет. Просто хочу знать, который час.

– Ясно, – она смотрит на меня так, словно считает, что мне стоит всерьез поразмыслить над природой такого странного желания.

Разобрать его, изучить. Постичь его странную природу. Раскинуть карты таро, руны или погадать на горькой траве, сначала пожевать ее, выплюнуть, а потом изучить узор из пережеванного. Вот тогда станет понятнее.

– А я люблю теряться во времени и не знать, который час, – говорит Виньетка.

– Да, я тоже. Очень люблю, – кивает Жуткая Кукла.

– Так приятно иногда оставить реальный мир и ускользнуть в пространство, где нет его мерил, – добавляет Элеанор.

– О боже, я как раз хотела это сказать, – выкатывает глаза Кексик.

– А как по мне, это сбивает с толку, – говорю я.

Повисает тишина. Кто-то покашливает. А затем Фоско говорит, причем таким тоном, словно помешивает затейливое зелье.

– Сбиться с толку может оказаться очень полезным и плодотворным опытом для писателя, Саманта. Попробуйте поупражняться с этим на каникулах. Думаю, для вас это может оказаться очень поучительным, – а затем она поворачивается к остальной группе. – Дамы, обязательно пишите на каникулах. Но не забывайте и об отдыхе. Вы его заслужили. Вы все очень хорошо потрудились в этом году. А теперь давайте выпьем?

Они помогают ей разлить вино по пластиковым стаканчикам, но пьем только мы с Фоско. Я очень надеюсь, что вино меня согреет, потому что меня не оставляет странное чувство холода, охватившего меня после событий вчерашней ночи. Но на вкус вино оказывается прогорклым, холодным и вязким, как кровь. Я уже хочу встать и выйти из кабинета – ведь Мастерская закончена, не так ли? – как вдруг Герцогиня подает голос:

– А давайте отметим последний день небольшим творческим упражнением? – предлагает она.

Я чувствую, как моя кровь вскипает. Нет. Нет, Фоско, пожалуйста, нет. Но та уже пеной исходит от удовольствия. Прекрасное завершение семестра! Как прекрасно, что мы не желаем тратить впустую ни одной секунды Мастерской!

– Элеанор, что за прекрасная идея! Боюсь, я не планировала дополнительных тем, но если…

– О, ну что ж. Очень жаль, – вмешиваюсь я и уже тянусь забрать пальто, но тут понимаю, что не снимала его.

– У меня есть идея, какую тему мы могли бы повторить, если вы позволите, конечно, – это уже Жуткая Кукла.

Я смотрю на Фоско, от души надеясь, что та воспримет это как посягательство на ее авторитет и попытку скинуть ее с трона, но она – вся внимание и благосклонность.

– Поделись же с нами, Кира.

– Я в последнее время много думала о… доме.

Когда она произносит это, мой озноб испаряется под силой жара, прилившего к щекам. Я словно таю и в то же время примерзаю к середине дороги, покрытой ледяной слякотью, и провожаю взглядом автобус, исчезающий в ночи.

– В смысле, раз уж мы все… разъезжаемся по домам, – говорит она. – Да и каникулы – это ведь как раз о доме… Может, потратим несколько минут и напишем что такое дом? Для каждой из нас. Например, что дом значит для Саманты.

– Что, – вырывается у меня, но это не вопрос, а утверждение.

– В смысле это реальное место? У него есть адрес?

– Или это скорее что-то более… зыбкое?

– Какие ассоциации он у тебя вызывает?

Теперь горит не только мое лицо, но и шея. Все ясно, это издевка. Они все издеваются надо мной.

– Не только для нее, для всех нас, – великодушно добавляет Герцогиня.

– Для каждой из нас, – добавляет Виньетка.

Фоско кивает с серьезным видом.

– Интересно, – говорит она, хотя подобного вида сочинения пишут разве что в школе. – Почему бы нам не поразмышлять над этим вопросом несколько минут?

Я все это время пью вино. Жар усиливается. Не только шея, не только уши, теперь огнем охвачено все мое тело. Мысленно я снимаю с себя один свитер за другим, лишь бы стало полегче. Наблюдаю за тем, как они строчат в своих блокнотах.

Я не удивлена, что, как только время истекает, они тут же заявляют:

Я думаю, нам нужно поделиться друг с другом написанным.

И прочитать вслух!

Согласна!

Да, всем нам.

Последнее творчество, которым мы поделимся в нашем Круге.

Фоско считает, что это великолепная идея.

Я слушаю драматично раздутые описания того, как они вглядываются в языки пламени в костре на побережье Коста-Рики или нарочно теряются в лабиринте живой изгороди, где так много укромных уголков и неожиданных поворотов. Размышляют о жизни и смерти в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Их тексты прямо-таки дышат деньгами, интересными событиями и близкими людьми.

– Саманта, твоя очередь.

– Да, Саманта, мне очень интересно, что такое дом для тебя.

Я опускаю взгляд в свой блокнот. Страницы исписаны одной и той же строчкой:

«Черта с два я вам скажу».

Повторенной тысячу раз.

– Саманта? – подгоняет меня Фоско.

– Я не хотела бы об этом рассказывать.

– Прости, что? Что ты сказала?

– Я СКАЗАЛА, ЧТО НЕ ХОТЕЛА БЫ ОБ ЭТОМ РАССКАЗЫВАТЬ!

Мой крик эхом отбивается от стен Пещеры. Повторяется и повторяется.

Они смотрят на меня в притворном ужасе. А затем обращают свои взгляды к Фоско, беспомощно улыбаясь, – вы видите, что она вытворяет? А та смотрит на меня так, словно хочет сказать: да, вижу, прекрасно вижу. Ох, милая Саманта. Нас ждет долгая дорога, не так ли? Ее оголтелая псина замолкает. Вскидывает свои висячие уши и смотрит на меня, склонив голову. Почти с жалостью.

* * *

После семинара нас ждет традиционная вечеринкас печеньем в лаунж-зоне по случаю окончания семестра. Их идея. Потому что – ну разве это не весело? Это ведь ТАК весело. Присутствуют, конечно же, все. Весь факультет. Вся администрация. На запах бесплатной еды пришли даже ребята с факультета поэзии.

Я жмусь в угол, наблюдая за тем, как все толпятся вокруг длинного стола в центре зала, смеются и набивают рты тематической сезонной выпечкой, изготовленной руками заек. На тарелках громоздятся горы бесформенных снеговичков из маршмэллоу, сурово созерцающих меня своими леденцовыми глазками, «лимонные сюрпризы», которыми, впрочем, трудно кого-нибудь удивить, а в центре угрожающе шипит и гнусно плюется в окружающих чаша, полная радужного пунша с щербетом. Зайки хлопочут вокруг нее, напоминая ведьм у котла. А ведь они на самом деле ведьмы и есть, и теперь я это прекрасно вижу. Внезапно понимаю, что скоро наступит момент, когда они начнут горячо обниматься друг с дружкой и слезно прощаться. А я не хочу при этом присутствовать, так что лучше мне…

– Уже уходишь, Саманта? – спрашивает меня Бенджамин из администрации, когда я пытаюсь пробраться к двери и прохожу мимо него.

Когда-то мы с ним вроде как дружили. Или по крайней мере он был не против, когда я заглядывала в его кабинет после общественных мероприятий – посидеть, поболтать, подъесть жалкие остатки нарезок с факультетского фуршета. Но после инцидента на барбекю он заметно ко мне охладел. Барбекю устроил сам Бенджамин, по доброте душевной, для всех нас, студентов факультета повествовательных искусств, в конце первого года. Я тоже должна была пойти, но передумала буквально в последний момент. Потому что угодила под бомбардировку заячьей переписки в общем чате. Началось все с Кексика. Она слышала, как Бенджамин говорил, что у него есть джакузи. Так, может, ей стоит захватить купальничек?

Обязательно захвати, Зайка, оголи булочки!: D

О-о-о, а может, мы ВСЕ оголим булочки, Зайка? Бенджамин же не рассердится?

Да нет, Бенджамин ТАКОЙ котик!: D

ТОГДА ОГОЛЯЕМ БУЛОЧКИ! КЛАСС! Кстати, а что из закусок нам принести???: D

М-м-м, может, бочку крема? Для булочек?!;)

ОМГ! Зайка, это просто ГЕНИАЛЬНО! А можно еще взять маленькие рюмочки с шоколадом и арахисовой пастой?!?!

ВСЕМИ ЛАПКАМИ ЗА! А давайте принесем что-нибудь с тыквенной пудрой?!?!?!?!

О! МОЙ! БОГ! НАМ НУЖНА ЦЕЛАЯ ТОННА ТЫКВЕННЫХ СПЕЦИЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

* * *

Я наблюдала за тем, как эта переписка растет, обрастая капсом и бесконечными смайликами, и мне начало казаться, что мою шею оплетает удушающая лиана. Помню, как у меня вспотели ладони и заколотилось сердце. Я просто не могла заставить себя встать со стула. Я видела, как меняется время в углу моего компьютера, как солнце все ближе клонится к горизонту. Свое отсутствие на празднике я никак не объяснила, не считая письма, отправленного Бенджамину по электронной почте на следующее же утро. Прости, мне было плохо. Уверена, на празднике они взяли его в оборот и напичкали историями о том, какая я угрюмая, как сторонюсь нормального общества безо всяких адекватных причин, и вот у него появилась возможность лично в этом убедиться. Теперь он перешел на их сторону. И думает, что я – ложка дегтя в местной бочке меда.

Я всегда хотела поговорить с ним, объяснить, почему не пришла на его праздник в тот день. Хотела сказать, что я очень хотела прийти, но меня отпугнула переписка одногруппниц. Хотя, мне кажется, ему было бы наплевать на все это. Или он просто не поймет. Типа… чего?

Поэтому я просто говорю ему:

– Да. Я опаздываю на самолет.

– Очень жаль, – похоже, он искренне сожалеет. – Если не можешь остаться, хотя бы возьми с собой, – говорит он, протягивая мне целлофановый пакет, полный заячьих пекарских извращений. – По-моему, это Элеанор испекла, – говорит он, заметив, что я смотрю на пряничных человечков. – Милые они, правда?

Я, как зачарованная, пялюсь на ухмыляющееся лицо пряничного человечка с кривыми ручками и ножками. На его пустые холодные и безжалостные глаза.

– Да, очень.

Я беру у него пакет, потому что в случае отказа нужно сказать хотя бы «Нет, спасибо», а я не могу, потому что в горле у меня по-прежнему сидит раскаленный ком. Я отхожу от Бенджамина, сделав вид, что очень спешу куда-то. Или опаздываю. Иду к выходу, низко опустив голову, и тут врезаюсь во что-то, по ощущениям – в стену из живой плоти. Поднимаю голову. И вижу прямо перед собой Льва.

– Саманта, мы не могли бы перекинуться словечком у меня в кабинете?

22

– Закрой, пожалуйста, дверь, – он усаживается за стол и наводит на нем порядок, собирая какие-то бумаги. На меня не смотрит. – Присаживайся.

Я сажусь в кресло напротив. Всё еще в пальто. Прижимая к себе кулек с печеньем. Я едва заметно шатаюсь. Перепила.

Он кажется выше и стройнее, чем прежде. Его грива переливается в свете кабинетных ламп. На руках прибавилось татуировок-ветвей. А на ветвях – чернильных воронов, глядящих прямо на меня белыми глазами.

– Саманта, нам нужно поговорить.

Он поднимает на меня взгляд и тут же опускает его на пакет с печеньем. Я не была здесь с прошлой зимы, когда приходила на консультации по диплому, официальные, неловкие и на «Вы», если сравнивать с тем, как мы с ним проводили время осенью за пределами кампуса. Когда пили томный марокканский чай в восточном ресторане. Или обедали, а бывало и ужинали в пабе-подвальчике. Сначала один стаканчик, а затем второй. Третий, почему бы и нет? А после…

Он насиловал тебя? Накачивал наркотиками? Привязывал к стулу?

Нет.

Просил тебя отсосать?

Нет.

Ну член-то он тебе наверняка показывал?

Нет.

Пожалуйста, только не говори, что он клал руку тебе на колено. Или я закричу.

Он говорил, что ему нравятся мои колготки. И моя длинная челка. Один раз он похвалил мои духи. Спросил, есть ли в них янтарные нотки.

И?

И я сказала, что нет. А потом сказала – может и да, не знаю.

И?

– Что это было, Саманта?

– Ничего, – бормочу я.

– Ну… Как прошел твой семестр? – спрашивает он.

– Хорошо, – киваю я. – Просто замечательно.

Он поднимает бровь. Однажды, когда мы с ним напились, я сболтнула ему, что называю Урсулу «Фоско», и он так расхохотался, что чуть не забрызгал мне лицо вином.

– Значит, тебе понравилось в Мастерской Урсулы?

– Да. Очень.

Он кивает. Очередная ложь.

– Как пишется, Саманта?

– Неплохо.

– Меня беспокоит то, что ты ни разу за весь семестр не приходила ко мне на консультацию. Как продвигается диплом, ты работаешь?

Я вспоминаю свой блокнот, изрисованный глазами, завихрениями и исписанный какими-то непонятными обрывками и фразами.

– Конечно.

– Урсула говорит, что ты и ей за весь семестр ни разу ничего не прислала.

Мне становится жарко.

– Я немного… изменила стратегию.

– Понятно.

Он молчит. Я опускаю взгляд на его стол. У меня немного кружится голова.

– Ты не могла бы прислать мне что-нибудь из этой… новой стратегии?

– Это пока что просто черновик, – говорю я, обращаясь к столешнице.

– Черновик, – повторяет он.

Я смотрю на него, ожидая встретить в его лице гнев, разочарование или беспокойство. Но оно не выражает абсолютно ничего. Его лицо – чистый лист.

– Слушай, Саманта, я никогда не думал, что скажу это, но я начинаю всерьез за тебя беспокоиться.

– За меня?

– За твой выпуск.

– А…

– Осталось всего несколько месяцев. Я знаю, сейчас кажется, что это целая куча времени, но они промелькнут очень быстро.

Я разглядываю его футболку с логотипом индастриал-рок-группы из Германии, которая нам обоим очень нравится. На рисунке изображена женщина с огромными сиськами, которую душит какое-то рогатое чудовище. Но женщина, конечно же, выглядит так, словно она в экстазе от того, что ее душат. Как обычно.

– Саманта, ты ни о чем не хочешь поговорить?

Да, хочу. Хочу понять, что между нами произошло? Почему мы с тобой больше не разговариваем? Почему ты так холоден со мной? Словно я внезапно стала тебе чужой. Словно тебе неловко, даже стыдно появляться со мной. Неужели все из-за той странной ночи, которой якобы никогда не было?

– Нет.

– Потому что, если ты хочешь о чем-то поговорить, знай, что я рядом и готов тебя выслушать.

Лжец.

– Хорошо. Спасибо.

Он вздыхает.

– Знаешь, Саманта, это ведь я поспособствовал, чтобы тебя приняли. В Уоррен. Потому что мне нравилось то, как ты пишешь. И нравилась ты.

Я отмечаю, что он говорит в прошедшем времени. Киваю.

– Такое воображение! Такая изобретательность! Такой прекрасный стиль изложения, – он смотрит на пустое место на своем столе, где прежде стояла пластмассовая фигурка росомахи.

Я стащила ее прошлой зимой. Ему это известно. Я сунула ее в карман, когда он ненадолго вышел. Хотела сделать копию формы и отлить себе такую же. Когда я рассказала эту историю Аве, она так меня хвалила и так гордилась мной, что я подарила эту фигурку ей.

– Послушай, Саманта, если ты не пришлешь мне хотя бы часть диплома до конца зимних каникул, нам придется серьезно поговорить. Ты понимаешь?

Я жду, когда лед на его лице треснет, голос растает и в нем снова проступят дружелюбные черты человека, которого я знала прошлой осенью, жду, когда он скажет мне что-нибудь теплое и ласковое. Но нет. Он мой куратор и выполняет свою работу. Выясняет, как продвигается моя. Чего еще я могла ожидать?

– Понимаю.

Он удовлетворенно кивает и начинает собирать вещи.

– Итак… Едешь домой на каникулы? – он поднимает на меня выжидательный взгляд.

Ему известно, что мой отец в бегах, а мать мертва. Мы оба знаем, что я никуда не поеду.

– Да. Вообще-то я прямо сейчас должна ехать в аэропорт.

Он слегка улыбается мне на прощание.

– Что ж, счастливого пути.

23

Я возвращаюсь к себе в квартирку и падаю ничком на постель. Я вся горю, меня бьет крупная дрожь. Я надеялась, что по приходу домой увижу под своей дверью Аву. Но в коридоре было пусто, если не считать гигантских тапок-кроксов жирдяя-извращуги в засохших белых пятнах. Его приоткрытую дверь окружает болото из пакетов из «Уолмарта». Желтолицые смайлики угрожающе улыбаются, глядя на меня. Я вспоминаю, как только что проходила мимо заек – они сидели в коридоре, объедались рождественскими печенюшками и захлебывались любовью друг к другу, которая, похоже, лишь укрепилась после моего поражения. Как они лоснились от счастливого осознания того, что им есть куда поехать на каникулы. Интересно, Саманта, а что значит «дом» для тебя?

И вот теперь я лежу, раздавленная неожиданно свалившейся на меня усталостью, и представляю, как они разъезжаются по домам. Разлетаются по разным штатам, из которых прилетели сюда. Закидывают на плечи сумочки из нежнейшей верблюжьей кожи. Катят за собой по снегу маленькие чемоданчики, сжимая их ручки ладошками в пушистых детских варежках. Посылают друг дружке воздушные поцелуйчики, усаживаясь в такси, которые развезут их по аэропортам. Их кашемировые шарфы запутываются, когда они с напускной нежностью обнимаются на прощание. Покасики, Зайка. Пока-пока. Хотя нет, погоди. Зачем пока? Давайте скинемся и вместе поедем на такси до аэропорта! Давайте? Ну, пожалуйста, давайте! Потому что я лично не вынесу и минутки без вас, Зайки! Я пока еще не готова прощаться! Я так буду скучать по вас, так буду скучать! Пишите мне каждый день, ладно? И я тоже буду вам писать.

Мне они писать не будут. Я доказала, что я – не одна из них, и все, на что я способна, – это заставить кролика сделать лапы.

Ну и пошли они в жопу, сказала бы Ава.

Мысль об этом на миг вызывает у меня улыбку. И тут же пропадает, как только я понимаю, что и Ава мне не напишет.

Я выключаю телефон и закрываю глаза.

* * *

Когда я просыпаюсь, небо за окном уже темное, а на улицезавывает метель. Мне одновременно страшно жарко и безумно холодно. Ноги и руки затекли. Горло превратилось в красный, пульсирующий от боли узел. Все тело сотрясает озноб. Пить. Я хочу пить. Но раковина так далеко. Я не могу заставить себя подняться с постели. И еще мне кажется, что она дышит подо мной. Я чувствую, как она приподнимается и опадает. Я тянусь за телефоном. Ни сообщений, ни звонков. Впрочем, чего еще можно было ожидать.

Снег снаружи валит во все стороны.

Все уже, должно быть, давно дома. Зайки. А может, и Иона. Даже Лев, наверняка, уже сидит в салоне самолета, несущего его в скалистые мглистые края, откуда он родом. И Ава? Она определенно уже далеко отсюда. Может, даже дальше, чем Лев. И все из-за меня, это я отпустила ее, я сидела в закусочной в дурацком платье с котятами и просто наблюдала за тем, как она уходит. Я не сказала ей ничего такого, что удержало бы ее или вынудило вернуться. Просто сидела с открытым ртом, битком набитым невысказанными словами.

Я чувствую, как узел у меня в горле затягивается еще туже. Как в пылающей жаром голове появляется пульсирующая боль. Меня сотрясает озноб, сердце скачет, как сумасшедшее. Что ж, я заслужила.

Целиком и полностью.

* * *

Ночи сменяют дни.

Всякий раз, когда я открываю глаза, снаружи еще темнее и холоднее, чем в прошлый раз. Этот город определенно заслуживает все те гадкие прозвища, которые я для него выдумала, – добавьте к этому еще парочку, что приходят мне в голову, пока я дрожу под одеялом. Тухлоквариум. Казематвиль. Чернооблачное Сероземье. Зомбиград.

Мир снаружи превратился в сущий ад, и интернет тому подтверждение. Я мрачно наблюдаю за тем, как синоптик на экране в отчаянии тыкает в какие-то участки на карте. На экранах у него за спиной сменяются картинки: жуткая метель, дороги, скованные льдом. Новости о росте преступности в городе и на территории студгородка. Мой почтовый ящик весь заспамлен сообщениями от службы безопасности кампуса – прямо как прошлым летом. Стрельба среди бела дня. Содомия на территории с утра пораньше. В половине четвертого дня опять нашли обезглавленное тело. Интересно, в какое время дня можно выйти за имбирным элем и не лишиться головы?

Я закрываю глаза, погружаясь в мечты о прохладном целебном бальзаме. Густо-зеленом, как лесная листва. Умопомрачительно прохладном, охлажденном до идеальной температуры в моем холодильнике, да не пустом, а битком набитым прекрасными, пузырящимися бутылками имбирного эля. Вот они, лежат рядками на полках, реальные, ни разу не мираж. Я мечтаю о воде, льющейся с гор, из кристально-чистых, холодных, сладких источников. Представляю, как она наполняет стакан, похожий на резную, прекрасную вазу. Как чья-то добрая рука подносит его ко мне и ставит на пол рядом с моей головой. Ладонь, только что из холодных вод родника, ложится на мое пылающее лицо. И я закрываю глаза, впитывая в себя ее прохладное, нежное прикосновение. Чья же это рука? Чье прикосновение? Авы? Ты не заслуживаешь этих рук, Зайка, мы это уже обсуждали. Кто же это тогда – отец? У отца свои проблемы. Отец даже дальше, чем раковина. Тогда мать? Нет, никогда не вспоминай о ней, никогда не открывай эту дверь, слышишь. Может, Иона? О нет, не впутывай этого бедолагу, его рук ты тоже не заслуживаешь. Может, это одна из заек? Раньше это было бы возможно, но не теперь. Уже неважно, любишь ты их или ненавидишь. Просто забудь, поезд ушел, Зайка. Скажи спасибо своему пресному, лишенному волшебства сознанию, которое не в состоянии превратить сраного кролика в парня, а способно разве что заставить его упрыгать прочь. Так что никаких Заячьих ладошек, милашка. Как жаль – как жаль. Точнее, совсем не жаль. А может, Лев?.. Господи, забудь.

В этом мире не осталось ласковых рук.

Лучше просто лежи, где лежишь. В одиночестве, на дышащей кровати. В комнате, которая постоянно превращается из печки в морозилку и обратно – в зависимости от воли демонов, обитающих в обогревателе. Озноб своими приливами и отливами начинает напоминать оперный оркестр. Я слышу, как соседка сверху подпевает ему, хоть и прекрасно знаю, что она уже давно уехала на каникулы. Я даю себе слово не листать праздничную ленту в Сети и не смотреть рождественские фотографии заек. В итоге глотаю их одну за другой, жадно вглядываясь в изображения, где они сидят в толстых вязаных свитерах из шерсти такой мягкой и нежной, что я прямо вижу ягнят, с которых эту шерсть сняли. На диванах, похожих на облака, рядом с горящими каминами и со вкусом украшенными елями, в окружении людей, которые породили их на свет, одетых в такие же свитера. Позируют в зимних комбинезонах у подножия до нелепого величественных гор, сжимая в руках розовые лыжные палки. А еще эти подписи к фотографиям:

Все, что мне нужно на Рождество – это глинтвейн и Мэрайя Кэри!

#яжеписатель

Упс, кое-кто только что схомячил туеву хучу рождественских печенек. И мне ни капельки не стыдно!

#яжеписатель

ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ТАК ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ САНТУ, ЧТО ВОТ-ВОТ ОПИСАЕШЬСЯ!

#яжеписатель

Порно с эльфами – это тема

#realtalk #яжеписатель

И под каждым постом – километровые простыни комментариев: «ОМГ, Зайка, ты просто ЧЕКАНУТАЯ!», «ОМГ, так соскучилась во вас!», «Приезжай ко мне!», «Нет, ты приезжай ко мне, Зайка!», «Нет, блин, ты приезжай! Пожалуйста!»

Ава бы сказала: «Боже, убейте меня». Она не сгорала бы от постыдного желания носить такое же верблюжье пальто, как они («Скука»). Или пушистые варежки, или вязаные шапочки («Да я лучше превращусь в сосульку!»). Ее пальцы в ажурных митенках не чесались бы от желания присвоить их мягкие сумочки. Она не хотела бы влезть в ухоженную кожу одной из них и жить их жизнью. Лежать в их пухлых постелях, на чистых белых облаках простыней и видеть их приятные счастливые сны. Не хотела бы, чтобы ее встречали у двойных дверей с колоннами улыбающиеся матери и отцы, словно в рекламе майонеза. Живые матери и отцы, которым не нужно бегать от коллекторов. Которые не прячутся в горах Мексики и не спят в пыли рядом с голодающими собаками. Которых не разыскивают за мошенничество и коррупцию.

Что значит дом для тебя, Саманта? Интересно, где твой дом?

У Авы. Дома у Авы. Мне хочется вернуться туда. Я выбираюсь из постели, несмотря на озноб, и, когда откидываю одеяло, окунаюсь в такой ледяной воздух, что у меня на миг перехватывает дыхание. Проблема в том, что я не помню дорогу до ее дома. Когда мы шли, она, блин, без конца куда-то ныряла и поворачивала. Срезала через сады. И через переулки. Мне кажется, или один раз мы даже реку переходили? Я перехожу три – просто на всякий случай. Бесстрашно иду по всем тем улицам, по которым обычно боюсь ходить в одиночку. Мимо с ревом пролетают машины, иногда зловеще замедляясь рядом со мной. Но я не обращаю на них внимания. Я иду той же дорогой, что и раньше, когда шла за ней в темноте к ее дому. Просто иди за мной, и все. Я иду очень быстро, низко опустив голову, как добыча, удирающая от неведомого, но неотвратимого чудища, не ведающая, какую форму он обретет.

Какого черта ты так несешься, спросила бы меня Ава.

Я не знаю, ответила бы я, наверное, мне просто так хочется.

И хоть я и не видела бы ее лица в темноте, поняла бы, что она улыбается.

Ладно, Зайка, сказала бы она и нарочно стала бы идти еще медленнее, просто чтобы меня подстебнуть. И остановилась бы пару раз, полюбоваться каким-нибудь деревом или луной. Ну и красивая же сегодня луна! Не находишь?

* * *

Мне кажется, я блуждаю уже несколько часов. Несколько дней. Недель. Мой взгляд рыщет, как хищник, по размытым извилистым улочкам, пытаясь высмотреть знакомые черты ее дома. Ищу цветы, умирающие на подоконнике. Енотов, бегающих по крыше. Разве я не должна была запомнить, где находится ее дом? Разве я там не жила? А может, она забрала цветы с собой. Уложила в свой чемодан из змеиной кожи вместе с вуалью и ажурными митенками, счастливым пером сороки и фляжкой в форме одноглазой женщины. И теперь я никогда ее не найду. Потому что вот настолько ее разочаровала. Я представляю, как она складывает весь свой дом, как свитер. Сворачивает и уносит прочь.

Я выхожу за пределы города к набережной. Но Авы нет в океане. Ее нет среди облаков. Нет в мусорном баке. И за этим деревом ее тоже нет.

Я тащусь обратно к себе. Свою квартирку я нахожу легко и просто, даже несмотря на то, что ушла очень далеко, а город вокруг плывет и вращается. Я сажусь за стол и говорю себе, что сейчас напишу что-нибудь, я должна начать писать, сейчас как раз подходящий момент. Но вместо этого просто сижу и пялюсь в окно на кирпичную стену. Вижу в окне квартиры напротив короткостриженого мужичка, который точно так же сидит за своим столом. Он сидит совершенно неподвижно. Часы сменяют друг друга, а он не встает, даже не двигается. Наверное, он просто мертв.

Раздавленная, побежденная, я уползаю обратно в постель. Беру телефон. Обои на домашней странице – пятеро пушистых кроликов, сбившихся в кучку. Раньше там стояла наша с Авой фотография на крыше. Щека к щеке, серьезные, но счастливые, это видно по глазам. Когда я успела ее поменять? Грустнее всего то, что я этого даже не помню. Я набираю сообщение: «Где ты?», но тут же его стираю.

«Ты правда уехала?» – стираю.

«прости за все, что я не так…» – стираю.

«я знаю, что была не лучшей…» – стираю.

«я была хуже всех…» – стираю.

Стираю, стираю, стираю.

Оставь. Оставь ее в покое. Ты все равно ее не заслуживаешь.

* * *

Я открываю глаза и вижу ее. Она стоит в моей глупой комнате, слишком высокая для моих низких потолков. У нее в руках корзинка темно-красных холодных вишен. Где она их достала? А еще – бутылка имбирно-персикового коктейля из популярного местного бара соков.

– Прости, что я все время бросаю тебя, – хриплю я. – Я не понимаю, что на меня нашло.

Ш-ш, говорит она и кладет прохладную ладонь на мой пылающий в ледяном ознобе лоб. Какая же приятная и прохладная у нее рука. Как прекрасно. Именно о такой руке я мечтала, именно такого прикосновения жаждала.

– Я думала, ты уехала, – шепчу я.

А открыв глаза, вижу перед собой пустоту.

Она растворяется в воздухе.

Я кричу.

Просыпаюсь вся в поту. В комнате пусто, если не считать застоявшегося воздуха и слабого лучика света, просочившегося в окно. Из-за стены доносится маниакальный хохот жирдяя-извращуги.

24

Утро Сочельника. Лихорадка наконец отступила. Я отовариваюсь в магазине дешевых товаров, где вместо фоновой музыки витает отчаяние местных покупателей, похожих на обитателей загробного мира. Пожилые люди шаркают по мрачным лабиринтам консервов, среди пирамид из банок с маринадом, блестящих в свете слишком ярких ламп. Местные бананы совершенно непригодны для еды, они сначала зеленые, а потом сразу становятся черными. Я даже яблокам местным не доверяю, потому что они какие-то пластмассовые и блестящие и напоминают мне разодетых цирковых медведей, вытащенных на арену. Половину моей корзинки занимает быстрорастворимая лапша – это мой рацион и на сегодня, и на завтра.

Господи, какое жалкое зрелище, говорит Ава. И унылое. Тебе не уныло от всего этого?

Это все, что я могу себе позволить, отвечаю ей я. Пусть ее и нет рядом, я все равно могу разговаривать с ней, как будто она со мной.

Позволить? Брось, Хмурая. Не надо давить на жалость.

Я не такая, как ты, окей? Не все аспекты моей гребаной жизни могут быть интересными. Я не могу раздувать слона из каждой сраной мухи.

Но Ава в моей голове считает все это забавным, и только. Смотрит на меня с кривой улыбкой, одновременно забавляясь моим недовольством и жалея меня.

Ладно, пойдем в дорогой магазин, хорошо? В «Форестье». Этого ты хочешь?

Только если ты стащишь там что-нибудь особенное.

* * *

В «Форестье» дорого пахнет срубленными елями и жареной птицей. На входе меня встречают пышные букеты летних цветов, хотя на дворе зима. Ну? спрашиваю я у Авы. Теперь ты довольна? Но она уже пропала. Да и с чего ей быть довольной? Насколько я помню, это место она ненавидит еще больше, чем дешевый магазин. Так зачем я сюда пришла? Я разглядываю пышные клумбы капусты, роскошный ассортимент органической малины, дизайнерских яблок и гранатов, бескрайние тропические угодья и ряды соков холодного отжима всех возможных оттенков радуги, под которой живут местные мажоры. Действительно, зачем я здесь, снова и снова спрашиваю я себя. Я чувствую себя унылым томатом, выкатившимся на арену красных сияющих яблок. И теперь все эти до смешного дорогие органические продукты смотрят на меня с чем-то вроде ужаса.

Не знаю, сколько я брожу по этому дорогому лабиринту. Должно быть, уже несколько часов. С тоской разглядываю ассортимент. Дорогое какао. Изысканный соус для пасты. Упаковки сушеных лисичек. Гранатовые зерна. В корзину я ничего не кладу. В конце концов теряюсь. Где здесь хлеб? Простой, блин, хлеб? Я хочу уйти отсюда, но сначала нужно что-то купить. Пытаюсь найти какой-нибудь рамэн, как вдруг где-то рядом взрывается громкая музыка, я слышу, как кто-то тихо подпевает:

«Бродите, если хотите»[55].

Я поднимаю взгляд. Он стоит у стойки с какими-то причудливыми грибами. То же поношенное черное пальто. Те же темные растрепанные волосы, закрывающие хищное, волчье лицо. Дикие глаза как будто улыбаются. И смотрят прямо на меня. Это парень с автобусной остановки.

Он прижимает к себе упаковку лисичек, из кармана у него торчит надкусанный французский багет. Увидев меня, он резко останавливается и поднимает руку. Машет мне. Привет.

Я машу в ответ. Привет.

После чего он продолжает нагло воровать продукты, беспечно насвистывая песню B-52. Изысканный соус для пасты, какао, экстрачерный, экстрамягкий. Коробку marrons glacés[56], которые мне однажды купил отец, когда мы проводили Рождество во Франции. Просто амброзия, верно?

Я наблюдаю за тем, как он рассовывает все это по карманам, прячет под пальто, а затем подмигивает мне и уходит. Я бездумно иду следом за ним по проходу, хоть и идет он очень быстро и размашисто, продолжая громко насвистывать. По пути хватает с полки банку маринованной селедки. Так, что там еще, баночку шотландского копченого лосося, если вы не против, и еще подборку из лучшего козьего сыра, также не повредит. Он приближается к стойке с оливками и кружит над ней, как стервятник. Выбирает самые зеленые. Только такие и стоит есть, Саманта, говорил мне как-то отец. Французского производства. Маленькие. И с лимоном.

– Ну здравствуй, Саманта.

Я оборачиваюсь и вижу Фоско в драп-велюровом пальто а-ля decambral[57]. Она смотрит на меня, чуть склонив набок свою голову, увенчанную опереточной прической. Стоит, прислонившись плечом к стеклянному прилавку, полному искусно разложенного мяса, с таким видом, будто все вокруг – ее личный сад.

– Урсула. Здравствуйте. Простите, я была…

– А я подумала, что я обозналась, когда я увидела, как ты тут бродишь, – говорит она, улыбаясь. – Как будто потерялась.

– Нет, я… Вообще да, этот магазин немного… – я оглядываюсь, но парень уже пропал.

Я потеряла его из вида.

– Сбивает с толку? – подсказывает она, одаряя грустной улыбкой – полнокровной версией того стервозного изгиба губ, которым обычно награждает меня Герцогиня. – Полагаю, это возможно. Итак. Ты никуда не уехала? – озабоченно хмурит брови она.

– Да.

– Не знала, что у тебя здесь есть семья.

– Ее нет.

Пауза. Кивок. Ах да, та самая девочка, у которой проблемы в семье. Бежавший с позором отец и мертвая мать. Ну или вроде того. Как же это печально. Я чувствую, как ее проницательный взгляд скользит по мне, она видит меня насквозь, до самой пульсирующей сути. Ныряет в мою пустую корзинку для покупок. Разглядывает мое поношенное пальто. Дырявые карманы.

– Какие планы на каникулы?

Придумай, как соврать. Придумай, как соврать. Соври, соври, соври.

– Я…

Но она смотрит на меня так, словно и так уже знает. Видит, как я ковыряюсь в лапше быстрого приготовления корявой вилкой и смотрю фильм на пиратском сайте, который к тому же вечно виснет из-за медленного интернета. Как поливаю унылый розмариновый кустик, украшенный одиноким стеклянным шариком.

– Надеюсь, ты не собираешься провести Рождество одна, верно?

Она произносит «одна» таким тоном, словно считает, что я проведу Рождество в пещере. Отвратительной и темной, по стенам которой стекает вся грязь этого мира. В которую я заползу охотно и добровольно, по пути сгребая с земли сороконожек и крыс, с радостью заталкивая их себе в рот, лишь бы не умереть с голоду.

Нет, конечно же нет, успокаиваю ее я. Конечно же, не одна. Но, судя по ее улыбке, она легко раскусила мою жалкую ложь.

А затем я вижу его опять. Он появляется у нее за спиной, под башней блестящих гранатов. Пристально глядя мне в глаза поверх ее плеча, берет один гранат и засовывает себе в карман. Улыбается, вскидывает руку и игриво машет пальцами.

– Саманта, а ты приходи к нам! Мы с Дэвидом планируем устроить небольшой святочный ужин.

Я наблюдаю поверх ее плеча за тем, как все новые и новые гранаты исчезают в карманах его пальто. Вот уже два. Три. Да как они все туда помещаются?

Он прижимает палец к губам. А потом начинает грести с прилавка все, что попадет под руку. Сушеный имбирь и манго, витаминизированный шоколад с вишневой начинкой – все это пригоршнями отправляется в его карманы и смешивается там. Все это время он не сводит с меня глаз. Я невольно улыбаюсь.

– Саманта, – Фоско неожиданно кладет ладони мне на плечи и встает прямо передо мной, закрывая мне обзор, – так, значит, ты согласна?

Я говорю ей большое спасибо, это слишком неудобно. Но она отказов не принимает – нет, Саманта, это совершенно исключено. Неужели я не понимаю, какое огромное удовольствие ей это доставит? Подушечки ее пальцев сжимают мое плечо. Теперь я совсем не вижу, что происходит у нее за спиной. Руки так и чешутся ее подвинуть. Схватить за плечи и отодвинуть в сторону.

– Мы будем искренне рады, – говорит она. – И ты не останешься одна на Рождество. Кроме того, придет еще несколько студентов, которые остались в городе на каникулы, – а затем она наклоняется и многозначительно шепчет: – Ты не одна в этой ладье, Саманта.

У нее на лице прямо написано: Наверняка ты теперь благодарна судьбе, что столкнулась здесь со мной? Может, и мне достанется немного благодарности? Ну же? Видимо она не ослабит хватку, пока я не сдамся и не соглашусь.

– Спасибо, Урсула. Это очень мило с вашей стороны. Я очень благодарна.

– Так, значит, ты придешь?

– Да, приду.

– Замечательно! – она отпускает меня, но уже слишком поздно.

Проход опустел, если не считать нескольких покупателей в черной спортивной одежде, которые, не глядя, бросают дорогие продукты в свои и без того до краев набитые корзинки.

25

Из невидимых колонок льется музыка народов мира. Кельтские мотивы, смешанные с зимбабвийской народной музыкой, – по крайней мере, так мне сказала Фоско, когда я спросила у нее, что это играет, – просто чтобы поддержать разговор. Красиво, отозвалась я, и эхо моей неказистой лжи разлетелось по ее гигантской гостиной. Она больше, чем гостиная Кексика или Жуткой Куклы, или даже Герцогини. Со стерильно-белых стен на меня смотрят африканские маски. На одной из стен висит странное изображение то ли клитора, то ли цветка, то ли пламени, выполненное в манере Джорджии О’Кифф[58], хотя вполне может быть, что это и ее собственное творение.

Если бы тут была Ава, она бы сказала: Беги. Разбей окно, если нужно. Или она просто посмотрела бы на меня без слов, высказав своим взглядом все, что накопилось в моей собственной душе, и мне сразу стало бы легче. Я бы смогла с улыбкой сносить всю эту какофонию из труб и стальных барабанов.

Она могла бы даже сказать Фоско: «Какая интересная музыкальная подборка», причем с абсолютно спокойным лицом.

– Спасибо, Саманта. Я подумала, что это будет интереснее обычных рождественских мотивов.

– Да, так намного интереснее, – говорю я, а про себя думаю: я, что, сказала это вслух?

На входе она вручила мне бокал с вином, так вот, я, наверное, пью слишком быстро, сли-ишком быстро. Помедленнее, Саманта, черт возьми!

– Всегда хотела съездить в Зимбабве, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Да что, блин, со мной такое?

– Правда, Саманта? – спрашивает Фоско таким тоном, словно даже зауважала меня.

Я киваю.

– О да. Она ведь такая… – но я не заканчиваю предложение.

Все возможные прилагательные, при помощи которых я могла бы описать эту страну, о которой на деле знаю так мало, вылетели у меня из головы.

– Просторная, – наконец говорю я.

Она ведет меня в гостиную, где, по идее, должны тусоваться «несколько студентов», но на деле на диване сидит лишь один Иона в наполовину расстегнутой парке. Никогда еще не была так рада его видеть. Потом я замечаю еще какую-то тощую девочку-подростка в черном бальном платье – это моя дочь, Персефона, вы еще не встречались? – та сидит, закинув ноги на подлокотник кресла и мрачно листает ленту в телефоне, усыпанном анимешными стикерами. Весь ее насупленный вид говорит о том, что нищий студенческий сброд, который ее матушка притащила в дом, как хромых котят, убил все ее праздничное настроение.

– Привет, Саманта! – говорит Иона, заметив меня. – Я не знал, что ты тоже осталась здесь на каникулы.

В одной руке он держит салфетку с креветкой на шпажке, а другой машет мне.

«Почему ты не можешь просто порадоваться? Почему вечно надо представлять себе худший сценарий?» – прямо слышу я голос матери у себя в голове. Раньше она часто задавала мне подобные вопросы. Но я правда рада видеть Иону. Весь его облик, от лохматых волос до парки, пропахшей сигаретным дымом, действует на меня как мощное успокоительное, и в этот миг мне хочется затянуться им самим, как сигаретой.

– Привет, Иона. Я тоже не знала, что ты здесь будешь.

– Счастливая случайность, – улыбаясь, говорит Фоско.

И вот я сижу на ее диване, разглядывая вазы с вагинальными цветами, собранными в круглые, похожие на шары букеты. Потому что мне нужно, чтобы вокруг всегда были розы – так и представляю, как она говорит об этом флористу, друзьям, студентам. Но тут же чувствую себя виноватой за такие мысли. Эй, вообще-то, она пригласила тебя в гости, неблагодарная ты засранка. А могла провести Сочельник, как ей хочется, в конце концов. И не делиться с тобой ни этими канапе, ни индийскими блюдами. Я улыбаюсь ей и ее мужу, Шелковатому, который как раз к нам присоединился. Он долговязый, с прической, похожей на резинку на кончике карандаша. Он собрал, наверное, уже целый миллион грантов и возможностей поработать в резиденциях по всей Европе, а все ради того, чтобы в итоге разродиться крошечным сборником поэм, написанных на странном языке, который он сам называет «Древо».

Поэты, понятное дело, боготворят его. Мы с ним почти никогда не пересекались, если не считать парочки незначительных бесед, состоявшихся между нами на разных приемах. Здравствуйте, Саша. Как ваши дела, Сара? Я никогда его не поправляю.

Они сидят по другую сторону кофейного столика, на котором громоздятся розовые шары из цветов и подносы с канапе, которые они без конца протягивают нам – «Хотите канапе? Не хотите канапе? Ты уже попробовала канапе, Саманта?»

– Да, просто объедение, спасибо.

Объедение? Ты серьезно?

– Может, еще одно?

– Нет, я пока что сыта, спасибо, – и делаю еще один крупный глоток из бокала под пристальным взглядом Персефоны.

– А я возьму парочку, – говорит Иона.

– Вот и возьмите два, Иона. А лучше три, прежде чем все расхватают. Налетят и крошки не останется!

Шелковатый кивает. Персефона насмешливо фыркает. Судя по тому, как громко она возится в своем кресле, устраиваясь то так, то эдак, – мы ее здорово раздражаем. Иона ничего не замечает.

– Спасибо. Это просто вкуснятина. Я бы и целую сотню съел!

– Ох, мне так приятно!

Мы все наблюдаем за тем, как он довольно жует. Проглатывает. Снова жует. Если бы можно было наблюдать и за тем, как он их переваривает, мы с радостью занялись бы и этим. Фоско снова и снова повторяет, как она рада, что мы пришли. Что все мы здесь, вместе. Что к нам с минуты на минуту придет еще несколько человек. Вот-вот. Но никто не приходит. Вместо этого нас покидает Персефона, невнятно пробурчав что-то насчет того, что она спустится позже – к ужину. Я гляжу в окно на живописную, сказочную улочку. Герцогиня живет буквально через дорогу, вместе со своими золотистыми ретриверами. Ни одна из остальных заек не может позволить себе арендовать здесь жилье, пусть эта улица и называется улицей Дружбы. А все потому, что живут здесь одни засранцы, говорила Ава, всякий раз, когда мы проезжали приветственную вывеску. Я так надеялась, что она позвонит мне сегодня. Но когда телефон зазвонил, это был мой отец. Сначала я не брала трубку, и он звонил и звонил. Я крепилась, готовясь услышать его далекий, надломленным голос и то, о чем он хотел поговорить. Наверное, о том, как празднуют Рождество другие, более счастливые люди. О том, какая там погода и как она отличается от нашей. О жутких ценах. Но только не о маме, о ней мы никогда не говорим. Будь он пьяный, принялся бы описывать мне свою несостоявшуюся курортную базу на побережье Черного моря, которой все равно никогда не будет. Великолепные солевые ванны. Целебные паровые пещеры. А какие там были бы номера, Саманта! Стоит шагнуть внутрь, и ты словно оказываешься во сне! Но при этом чувствовать себя будешь как дома, добавил бы он. Чувствовать себя как дома – это очень важно для курорта.

Но вместо этого, когда я наконец ответила на звонок, он начал рассказывать о том, как я пугалась завывания ветра в большой траве, когда мне было три. Я брал тебя в парк, ты играла, и все было замечательно, но потом налетал ветер, и трава начинала слегка шуршать, понимаешь, о чем я? И когда ты это видела, кричала как оголтелая и бросалась наутек. Вылетала из парка, как пробка из бутылки, и плакала, плакала, плакала. Меня это, Сэм, честно говоря, просто до черта пугало – видеть, как ты несешься вон из шуршащей травы и вопишь вовсю.

Я ничего не ответила. Просто слушала потрескивание в трубке. Слушала, как он дышит. Он уже много раз рассказывал мне эту историю. И заканчивал ее всегда одинаково.

Тогда я немного переживал за тебя, сейчас я уже могу в этом признаться. О том, все ли с тобой хорошо. Мы оба переживали. Но в итоге оказалось, что с тобой все в порядке. Не так ли?

А Иона тем временем рассказывает:

– …в смысле, я хочу сказать, что если бы я не поступил в Уоррен, то сейчас валялся бы где-нибудь в снегу, напившись шнапса или наглотавшись лошадиных транквилизаторов. А может, и то и то, – и улыбается нашим гостеприимным хозяевам.

Как интересно, говорит Фоско. Услышав от Ионы такое признание, она закрывает ладонью область сердца, так, словно оно колотится прямо в ее сиське. Герцогиня тоже часто так делает. Она сейчас в каком-то месте, напоминающем Коста-Рику, постит свои фото в тунике с расклешенными рукавами. На них она точно так же прижимает ладонь к груди, на фоне кровавого заката, вулкана или в зарослях, похожих на зачарованный лес. Когда я обновляла ленту в последний раз, она загрузила фотографию, на которой, закрыв глаза, пылко прижималась щекой к морде белоснежной лошади. Когда я лежала, разбитая лихорадкой, меня посетило жутковатое желание, чтобы вся эта красота каким-то образом прикончила ее. Чтобы лошадь, например, спутала ее голову с аппетитным яблоком. Или чтобы во время езды верхом решила стряхнуть ее с себя, как надоедливого жука.

– То есть я вполне мог бы уже быть мертвым, – заканчивает свой рассказ Иона.

Фоско и Шелковатый мрачно переглядываются.

– А что бы с тобой было, Саманта? – спрашивает Шелковатый, поворачиваясь ко мне.

У него прямо на лице написано, как он надеется услышать и от меня какую-нибудь жуть. Полагаю, можно его порадовать и рассказать, что мой отец работает на подпольный цирк уродов. И что до поступления в Уоррен я была гвоздем программы из-за своего роста. И что, если бы я вернулась домой на Рождество, сейчас сидела бы в шатре под тоннелем, ведущим в Юту, где отец принуждал бы меня репетировать выступление и есть стекло. Или сверчков. Вы удивитесь, насколько они похожи по вкусу на листья салата!

Или я могла бы сказать, что тоже уже была бы мертва. Наверное. Да нет, точно. По крайней мере, серьезно покалечилась бы. Меня убило бы одиночество. Мое безжизненное тело свисало бы с поломанного светильника до тех пор, пока его вонь не привлекла бы внимание извращенца, живущего по соседству. Но спасибо вам, добрые люди, что пригласили меня, и вместо всего этого я могу сидеть в вашей гостиной, в окружении ароматов горящих веток лаванды и какофонии, которая хуже любой неловкой тишины. Благодаря вам я спаслась и переродилась. Я представляю, как валюсь перед ними на колени, цепляясь за штаны Шелковатого, надо признать, страшно безвкусные.

Но вместо всего этого я говорю:

– Я бы, наверное, писала.

– Весьма самоотверженно, – оценивает Шелковатый.

– Да, очень, – говорит Фоско.

Я делаю еще один крупный глоток вина. Нет, я и правда пью слишком быстро. Словно невидимая рука справа от меня, подливает мне еще и еще. Как в сказке.

– Как прошел ваш семестр?

Они спрашивают явно не ради развернутого рассказа, а просто чтобы разговор поддержать, но Иона принимает его всерьез.

– Мой семестр? Вообще хорошо. В смысле, довольно неплохо. Я набрал кучу разных занятий, непрофильных даже, мне и посещать их было не нужно, но я решил, что все равно похожу, в смысле я же в Уоррене. Надо брать как можно больше, прямо сколько вот дают, столько и учи. Да и занятия эти типа интересные все были, а я решить не мог, что брать, ну вот и решил просто ходить на все.

– Это весьма амбициозно, Иона.

– Да, но вообще-то тупо. Занятия-то сложные оказались, ну типа математики там или робомеханики. Очень серьезная нагрузка у них там на факультете. Все жутко умные. Я какое-то время думал, что вообще об стену скоро убьюсь или вроде того.

– Как мило, – говорит Фоско, пополняя нам всем бокалы. – Конечно, если бы это встало на пути твоего творчества, это была бы настоящая катастрофа…

– Да нет, я все еще пишу. Наверное, даже слишком много.

– Слишком много? Иона, но ведь это прекрасно.

– Не знаю. Мне кажется, я и правда перебарщиваю.

– Напомни-ка, над чем ты сейчас работаешь?

Как будто она помнила вообще, но подзабыла кое-какие подробности.

– Это длинная поэма про Аляску. Я думал уместить страницы на две, но получилось уже девяносто. Я просто пишу и пишу, так что, наверное, да, это неплохо, но уже немного пугает, потому что я не могу остановиться.

– Ну, что поделать, когда вдохновение захлестывает и музы требуют…

– Может и так, но я реально не могу остановиться. Я так могу целую вечность писать. И мне, правда, уже немного страшновато.

– Как это прекрасно! Саманта, а что ты думаешь про Мастерские в этом семестре?

– Мастерские?

Перед моим внутренним взором возникает молодой Том Круз времен «Лучшего стрелка». С отвисшей заячьей губой. А затем его прекрасная голова взрывается. Град из костяных осколков, брызги крови, мерзкие творожные сгустки мозгов. Благодаря волшебным «Тик Такам» мне плевать, что все это летит прямо на меня, я даже не закрываюсь. Пока на мои укрытые платьем с котятами колени не падает его глазное яблоко, сине-зеленое, прямо как море в моих мечтах. И не смотрит прямо на меня, мерцая, как кошачий глаз. После у меня началась такая истерика, что ее даже «Тик Таки» не одолели, так что Кексик увела меня в свою гардеробную, чтобы я немного успокоилась. Вот, смотри, Зайка. Там я ходила и разглядывала ее платья-колокольчики, висящие ровными рядами, прямо как фашисты, организованные по цвету так, чтобы получилась радуга.

– Все отлично, – говорю я. – Невероятные получились Мастерские. Я очень рада, что поступила сюда.

Но слова «невероятные» для нее явно недостаточно. Она хочет того, что мы с Авой называем травмоедством. Ну же, скажи мне еще что-нибудь приятное, от души, сука ты драная. Не заставляй меня сожалеть, что я по доброте душевной подобрала тебя в том супермаркете.

Она поднимает брови.

– Вот как?

– О да.

Что бы мы делали, Фоско, без твоего напускного интереса к нашим тяжелым жизням? Без твоих попыток вытащить из нас все самое неприятное при помощи разных ухищрений, вроде карт таро, кукол-перчаток и кусочков мыльного камня?

– Что ж, должна признаться, Саманта, слышать это для меня большое облегчение. Я знаю, у тебя были определенные… трудности в общении с девочками из твоей группы.

Она явно имеет в виду прошлую зиму, когда я сидела в ее кабинете, под тучей ветряных колокольчиков, и просила, точнее, умоляла ее освободить меня от посещений Мастерской. Я говорила, что готова удвоить свою работу, утроить, я готова была…

Но могу я спросить, в чем причина, Саманта?

Я сказала ей, что лучше работаю самостоятельно. А еще в тот момент мне удалось крепко ухватиться за нить будущей работы, и я хотела сосредоточиться на ней. А Мастерская только сбивала и отвлекала. Уводила в сторону. В общем, плела всевозможную чушь, на которую Фоско, надо отдать ей должное, не купилась ни на секунду.

Саманта, вздохнула тогда она. Мастерская – неотъемлемая часть Процесса. Мастерская не может «сбить с пути», напротив, она направляет, раскрывает нас, помогает нам расти, открывает для нас трудные, но и захватывающие тропы. Особенно моя Мастерская. Я думаю, вскоре ты это поймешь. Ты не думала, что она может помочь тебе в работе над дипломом, а не отвлечь? Что иногда сбиться с проложенного пути даже полезно?

Она улыбалась мне, ее кафтан мерцал и переливался. Я видела, как цветет ее эго на этой благодатной почве, и поняла, что нужно менять тактику.

Дело не столько в самой Мастерской, сколько в моей группе.

Ты имеешь в виду остальных девочек?

Да. В тот момент я остро почувствовала себя сопливой четырехлетней девчонкой. Ябедой, стоящей перед учителем с оттопыренной губой.

В смысле, они все очень милые и умные, и мне нравится то, про что и как они пишут, лгала я. Но у них просто… своя компания. И это нормально. Абсолютно. Я просто не совсем вписываюсь в нее. И я единственная не вхожу в нее из всей группы. Так что… из-за этого ситуация выглядит немного… странной.

Понятно.

Она сказала, что разберется и подумает, что можно с этим сделать. Но в итоге, «после взвешенных и долгих раздумий», решила, что я все же должна продолжать посещать Мастерскую. Даже произнесла речь во время следующего занятия о том, как обширен и глубок ее учительский и писательский опыт. Ей приятно думать, что он объединяет людей. И все время ковыряла взглядом меня, мол, видишь, видишь, какой я закладываю фундамент?

И зайки все время переводили взгляд с нее на меня. Готова поклясться, они прекрасно знали, о чем идет речь. А я хотела умереть на месте. Провалиться сквозь землю. И все время смотрела на ее руки, лежащие поверх написанных от руки лекций тридцатилетней давности, на ее накидку на плечах, на сухой лед, который, в моем воображении, с тех пор всегда курится вокруг ее самовлюбленной персоны. Кстати, именно в тот день и появилось на свет ее прозвище – Фоско.

Но теперь, понятное дело, выпускной год, и с Мастерской покончено. Можно просто соврать и сказать, что все в порядке.

– О, теперь все наладилось. Теперь мы все одна большая и счастливая семья, – улыбаюсь я. – Честно говоря, в последнее время я много практиковалась с разными способами самовыражения.

Ее личико складывается в «Ах».

– Ну что ж, Уоррен – это самое подходящее место для подобных экспериментов. Все наши воспитанники проделывают над собой глубокую личностную работу.

К ней подходит высокий широкоплечий парень в униформе официанта и наклоняется налить ей еще вина. Смотрит на меня голубыми глазами Кена и улыбается отвисшими губами.

– Что-то не так, Саманта?

Ее обеспокоенное лицо. Его лицо, ухмыляющееся, хитрое. Ну приветик. Да, я тебя знаю. Ты меня сотворила, помнишь?

– Да.

– Да? Что не так?

Солнышко, они ничего не помнят, сказала как-то раз Кэролайн, когда мы заметили одного из них за прилавком в магазине. Не помнят. Серьезно. В некоторых аспектах они абсолютно инфантильны. Так что расслабься. Вот, съешь еще один мини-кексик.

– Саманта?

Бывший кролик все еще смотрит на меня. Иногда они находят путь назад, сказала однажды Жуткая Кукла. Многие из них даже на работу устраиваются, хочешь верь, хочешь нет. Нелегальную, ясное дело. Жестокость? Да, иногда они становятся жестокими. Наверное. Не знаю.

Да наплевать, киска. Может, смотаемся в «Трейдер Джос», купим карамель для печенья? Мне так хочется карамели, хоть плачь.

– Все в порядке. Все хорошо, – говорю я, опустив взгляд в бокал с вином.

– Ну, – говорит Фоско. – Я рада, что ты наконец воспользовалась преимуществами этого места. Оно позволяет расширить горизонты, познать свой истинный творческий размах, так сказать.

Она протягивает бокал, и он наливает вина. На нем белые перчатки. Но я знаю, что под ними скрываются изувеченные, неправильные руки. Присутствовала ли я, когда его создавали? Теперь уже трудно сказать. Несмотря на все разговоры заек о тонкостях и нюансах творения, парни всегда получаются более или менее одинаковыми. Но этот смотрит на меня так, словно точно меня знает. Поделись со мной всем, Саманта.

– Да, свои горизонты я определенно расширила.

– И это прекрасно! А ты знаешь, Саманта, что твоя группа – первая в Уоррене исключительно женская? Можно сказать, вы пилигримки! В некотором смысле.

Парень-кролик моргает у нее за спиной. Я убить за тебя готов, Саманта.

– Да и все они к тому же такие милые девушки. Уоррен балует нас, преподавателей, тут уж не поспоришь. Наполняет нашу жизнь сливками сливок.

– Да, сливками, – соглашаюсь я. – Тут не поспоришь.

– Я всегда говорю, твоя группа – это твоя страховка, твоя система жизнеобеспечения в стенах университета.

– Да, я тоже так говорю.

– А для творчества хорошая компания – это так же важно, как и одиночество. А может, даже важнее! Знаешь, Саманта, полное одиночество может привести к худшей из всех возможных видов паранойи и столкнуть тебя в пропасть прокрастинации.

– Да, точно.

– А с другой стороны – возможность учиться друг у друга и расти всем вместе.

Мне на ум приходит кровавый чердак Жуткой Куклы. Я представляю, как мы с зайками сидим там и «учимся, растем все вместе», и меня разбирает смех. Я смеюсь и не могу остановиться. Иона присоединяется, хотя и понятия не имеет, над чем именно я смеюсь. Кролик-парень тоже смеется.

Фоско смотрит на меня как на умалишенную.

Простите, говорю я, но остановиться не могу, этот смех подступает, как рвота. Я не могу его сдержать. Точно так же смеялась и Ава, когда впервые увидела заек на Demitasse – откинула голову и хохотала. А я еще поверить не могла, что она не может остановиться.

– Что смешного? Я что-то упустила?

Но я даже ответить не могу. Смех булькает у меня в глотке. Он как кроличья нора, в которую я провалилась, и лечу в темноту, прямо как Алиса. Вернуться назад или выбраться нет никакой возможности. Путь лишь один – вниз, до самого дна. Выход один – продолжать падать. Просто сдаться. Я трясусь от смеха. От смеха Авы. И неожиданно меня пронзает такая острая тоска по ней, что из глаз начинают течь горючие слезы.

– Саманта? – Иона касается моей руки.

Теперь мы с ним в гостиной совсем одни. Я слышу, как Фоско и Шелковатый вполголоса переговариваются о чем-то на кухне.

– Если тебе нужно, у меня есть кое-какие успокоительные, – говорит мне Иона. – Это не крэк, если что, просто таблетки. Легальные. Но от них тебе может стать легче. Ты немного расслабишься, – он протягивает мне маленький мутный пакетик, полный разноцветных таблеток – они похожи на блестящие спинки ядовитых жуков.

В другой руке он все еще держит креветку в праздничной салфетке. Его волосы уложены в странную прическу, наверное, ему показалось, что так он будет выглядеть празднично или хотя бы презентабельно, или и то и другое сразу.

– Прости, Иона.

– За что? Я рад, что мы снова проводим время вместе, – улыбается он.

Я вижу у него под паркой рубашку, застегнутую на все пуговицы, и галстук с рисунком в виде «Крика» Эдварда Мунка. Официальный наряд Ионы, который он надевает на каждое важное учебное мероприятие.

– Я лучше пойду.

– Я могу тебя подвезти.

– Нет, ты лучше останься здесь. Некрасиво уже то, что я ухожу так рано. Не хочу и тебя уводить.

– Ладно. О, кстати, а ты нашла ту книжку?

– Какую книжку?

– Ту, которую ты искала, помнишь?

Ава бросает на меня взгляд в окно закусочной. Я сваливаю.

– Мне правда лучше уйти.

– Уже уходишь, Саманта? – спрашивает Фоско, вернувшись из кухни.

Они все настаивают на том, чтобы я осталась. Хотя бы на ужин. В конце концов, Рождество ведь.

– Нет, мне нужно вернуться домой.

Она провожает меня взглядом, в котором ясно читается: «Ох, Саманта, ну и что же это все-таки значит?»

26

Солнце снаружи слабое и тусклое, и висит высоко в небе. Мягко падает снег. Я вижу неподалеку дом Герцогини. Ненадолго предаюсь мечтаниям о том, как вламываюсь туда и поджигаю к чертям собачьим все ее бриллиантовые прелюдии. Сваливаю с полок аккуратно расставленные ряды латиноамериканских романов. Вылизываю до дна все ее полезные йогурты и разбиваю бутылочки с комбучей[59], хранящиеся в холодильнике. А потом вспоминаю о своей квартирке в противоположном конце города. Там холодно. В холодильнике шаром покати. Прямо перед тем как уйти, я высушила до дна последнюю бутылку местного вина. Прямо напротив меня – автобусная остановка, где я провожала взглядом того парня, когда он садился в автобус, а затем и сам автобус, пока тот не скрылся в ночи.

И тут, как по сигналу, он подъезжает к остановке.

* * *

– Простите, а куда именно идет этот автобус?

Водитель косится на меня сверху вниз единственным глазом.

– Да повсюду. А вам куда надо?

– Эм-м… Я забыла название улицы, – вру я. – Я пойму, когда увижу.

Он смотрит на меня безо всякого выражения. Мол, девушка, кто платит, тот и музыку заказывает, мне все равно.

Я расплачиваюсь за проезд мелочью, чтобы не показывать уорреновский проездной. Не хочу давать ему повод позлорадствовать. И сама не хочу становиться мишенью. Какой еще мишенью, спросила меня однажды Ава. Тогда я пояснила: Они думают, что все студенты в Уоррене – сплошь мажоры, а у меня нет времени объяснять, что я не такая, как все остальные здесь.

Судя по выражению ее лица, у нее прямо язык чесался ответить, что именно это и роднит меня с мажорами Уоррена.

Я оглядываю «безАвный» автобус. Людей в салоне мало, и выглядят они глубоко удрученными. Сидят на заклеенных скотчем сиденьях, скрестив ноги, отвернув в мутные окна свои мутные лица, и кажутся очень подавленными и оцепеневшими в тусклом свете автобуса и уличных сумерках. Я сажусь напротив старушки в ветровке, которая поначалу кажется мне немного похожей на мою покойную бабушку, во всяком случае внешне. И мне сразу становится спокойнее. Рядом с бабушками всегда спокойнее. Правда, одета она как не вполне здоровый человек. На шее у нее татуировка в виде паука в паутине. А еще она вслух читает порванный медицинский постер про шизофрению, висящий на стенке: «Шизофрения: у вас есть эти симптомы?» Каждый симптом она читает вслух и добавляет после:

– О, и вот это у меня есть!

И радостно кудахчет. Как будто читает кулинарный рецепт:

– …и радуется, что у нее есть все необходимые ингредиенты. Вот здорово, в магазин идти не надо! – слышу я шепот прямо у себя над ухом.

Дыхание щекочет короткие волоски у меня на затылке. Такое чувство, что кто-то прочитал мои мысли. Я резко оборачиваюсь.

Он сидит на потрескавшемся сиденье у меня за спиной. Наушники висят на шее, из них доносится Your Silent Face[60]. Сутулый, в черном пальто. Растрепанные волосы падают на глаза, похожие на мерцающие молниями серые тучи. Он улыбается мне так, словно мы старые друзья.

– Ну что? Нашла ты своего кролика, Саманта?

* * *

Я разглядываю его уставшее волчье лицо в тускломголубом свете салона. Он смотрит на меня, неотрывно, выжидающе.

– Ты сказал, он умер, – говорю я тоненьким голосом.

– Серьезно? – он смотрит в окно, хотя оно такое грязное, что за ним невозможно ничего рассмотреть.

Я замечаю у него на шее татуировку в виде черного топора. У меня по шее прокатываются мурашки, точно меня обсыпало колючими звездочками. Он снова переводит взгляд на меня. Его глаза кажутся одновременно и бесцветными, и впитавшими все возможные оттенки.

– А где твои подружки?

– Подружки?

Когда он смотрит на меня вот так, мне кажется, что моя грудная клетка распахивается как резные ставни. Весь тот огонь, что поддерживает во мне жизнь, обнажается перед ним, как на ладони – пожалуйста, бери.

– Они мне не подружки. Я их ненавижу, – слова струятся у меня изо рта, как дым, змеятся спиралями.

Он улыбается. Брызги света сквозь зеленую листву. Я лежу на влажной траве и смотрю, как по небу бегут облака. Слышу аромат мокрых, распускающихся вокруг меня цветов. Мне всего пятнадцать.

– Ладно, где же тогда девицы, которых ты ненавидишь, Саманта?

Клуб в моем старом городе. Я прижимаюсь спиной к битой кирпичной стене. Пальцы погружаются в светлые, колючие волосы незнакомца. У него лоб кирпичом, но рот – как алая мягкая подушка. На нем серебристая рубашка, сверкающая в темноте бара, как чешуя самой крупной рыбы в аквариуме. Басы нью-вейв эхом отдаются у меня в груди. Его рот – затянутый дымом колодец. И я падала в него, проваливалась без оглядки.

– Сейчас каникулы. Они разъехались по домам.

– Все на одном самолете? Кстати, а это не он вон там камнем летит к земле?

Когда он улыбается, я отчетливо вижу в его улыбке черты барабанщика блэк-метал-группы, которого некогда любила до дрожи в коленях.

– На разных самолетах. В разные дома, – говорю я.

– Какая жалость, – говорит он и достает из кармана своего пальто серебряную фляжку.

Делает глоток, а затем протягивает мне. Я сомневаюсь, и он призывно встряхивает ею. Я принимаю у него из рук фляжку и отпиваю. Зеленый огонь обжигает мое нутро. Протягиваю обратно, но он останавливает мою руку.

– Оставь. Похоже, тебе она нужнее.

– А ты?

– Я пьян от любви, Саманта.

Опадающий вишневый цвет. Роб Валенсия изгибается в агонии на подмостках школьного театра. Торговец рыбой, с которым я однажды переспала. У него был такой взгляд, словно он хотел сказать им: Я знаю все ваши грязные секреты.

Теперь он наклоняется так близко ко мне, что я чувствую его холодное дыхание на своем лице. Леса. Только что убитого зверя. Запах влажного белого шалфея. Он протягивает руку к моему лицу. Наверное, хочет придушить меня. Ну и прекрасно. Но вместо этого он нежно касается моей щеки. Когда я открываю глаза – вижу его раскрытую ладонь, а на ней – горстку золотистых блесток. Точно такими же зайки раскрасили мне лицо, когда мы переодевались в фей. Черт его знает сколько я пыталась потом смыть их со своей кожи.

Он размазывает эти блестки по своей щеке и улыбается. Но даже с блестящей щекой этот странный парень воплощает в себе все острое, резкое и жесткое мира сего. И тут – озарение! Оно накатывает на меня с волной мурашек, впрыскивается в кровь, вонзается прямо в сердце. Ты мой…

– Дом, – говорит он.

И в этот миг автобус останавливается. Он поднимается, надевает наушники и, насвистывая, устремляется к двери.

27

Я торопливо шагаю за ним в ночи. Он идет быстро, как волк, я – на несколько шагов позади. Я все жду, когда он обернется и спросит: какого черта ты делаешь? Но он, похоже, не против, чтобы я шла за ним. Даже оборачивается время от времени, убедиться, что я все еще иду. Может, даже слегка улыбается про себя. Трудно сказать.

Он идет все быстрее и быстрее, но далеко не отрывается, чтобы я его не потеряла. Фонарей в этом городе немного, и когда он окунается в темноту, я пугаюсь, что потеряла его насовсем. Но вот далеко впереди снова появляется лужица света, и я вижу, как он пересекает ее. Высокий, как секвойя, темные волосы с проседью из снега.

Мы поворачиваем то в одну сторону, то в другую, то в третью. Проходим заросли и парковки. Попеременно и красивые, и грязные районы, которые я никогда прежде не видела. Пробираемся через чужие сады, в которых он на ходу обрывает деревья – остролист здесь, еловую лапку там. В какой-то момент он ныряет в чью-то теплицу. Я иду вдоль теплицы снаружи и наблюдаю за тем, как он срывает нежные белые цветы, растущие внутри. Собирает все это в колючий букет, выходит и идет дальше, только уже быстрее. А затем ныряет в узкий переулок между домами. Ну вот, там я его наверняка потеряю, потому что мрак в переулке царит непроглядный. И он становится все гуще, гуще и гуще, пока переулок, наконец, не выводит нас к улице. И тут он сворачивает…

…к ряду заброшенных домов. Или, по крайней мере, так кажется. Кучи мусора на лужайках. Черный кот чопорно восседает на ступеньках магазина с заколоченными витринами.

* * *

Господи, да где мы, черт возьми, оказались? Хотя… я ведь уже бывала здесь, прежде. Не так ли?

Он сбавляет темп и идет медленнее, помахивая букетом и на ходу пробегая пальцами по заснеженному железному заборчику с торчащими кусками проволоки. «Прекрати это делать! – кричала мама всякий раз, когда ловила меня за этим занятием. – Еще подхватишь какую-нибудь заразу, не дай бог! Ты хоть представляешь, какой он грязный?» Но мне трудно было устоять.

Я даже протягиваю руку, чтобы сделать то же самое, как парень впереди вдруг резко останавливается.

Он стоит на заснеженной лужайке перед маленьким двухэтажным кирпичным домом.

Почему мы остановились именно здесь? Зачем мы здесь?

Я внимательнее разглядываю дом, и у меня что-то сжимается в груди. Красная дверь. Цветы все так же мертвы в своих горшках. Вся конструкция слегка кренится влево – совсем как в Амстердаме, говорила мне она когда-то. Если закрыть глаза, можно услышать звон велосипедных колокольчиков и шум из квартала красных фонарей. Крыша, на которой мы когда-то танцевали, покрыта толстым слоем снега.

Я совсем не узнала дорогу. Ава всегда ходила другой.

– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему, но…

Он исчез. Вокруг меня, всюду, сколько видно глазу, – пустая заснеженная улица. Я стою одна перед ее кирпичным домиком.

И тогда я бросаюсь к красной двери. Дергаю за ледяную ручку, но она заперта. Я колочу по ней кулаком. Мне никто не отвечает, но я все равно барабаню по ней, пока рука не наливается жгучей болью. Снова дергаю за ручку и на этот раз вырываю ее с мясом.

– Ава! Ава! Ава! – кричу я, пока у меня не срывается голос.

Его я тоже хочу позвать, но тут понимаю, что понятия не имею, как его зовут.

* * *

Вечность. Целую вечность я стою в каше из снега и грязи, глядя на ее дом, с обледеневшей дверной ручкой в кулаке. Гляжу в пустые окна. Замираю в ожидании хоть какого-нибудь признака жизни. Но дом темный и мертвый. Словно ее нет и никогда здесь не было. И никого не было – причем уже очень и очень давно.

Следов парня нет, словно он мне привиделся. Вокруг лишь пустота и мрак. Сдавайся, шепчут мне они. Сдавайся, сдавайся, сдавайся. Уходи. Сбеги, как кролик, Зайка. Прыг-скок, и никаких проблем. Разве не этого ты хотела?

Теперь я и сама не знаю, чего хотела.

Слишком поздно, шепчет мрак. Теперь уже слишком поздно.

Неожиданно сверху доносится шорох. Я вскидываю голову. С крыши свешиваются еноты и с любопытством меня разглядывают. Мои святые енотцы, называла их Ава. Только им я могу признаться во всех своих грехах. Не то чтобы мне хотелось обременять их своими проблемами, но, знаешь, еноты всё могут вынести. Они ведь любят копаться в мусоре, их не пугает гниль и всякая гадость на дне бака. Попробуй как-нибудь поболтать с ними, Хмурая, сама увидишь.

Еноты снова прячутся. Все, кроме одного – малыша, который однажды пытался слезть по водосточной трубе в Час Песоволка. Малыш стоит в заснеженном желобе – совершенно неподвижно. И смотрит прямо на меня.

Скажи ей, что мне очень стыдно. Скажи, что я не должна была уходить. Я облажалась. Я так скучаю по ней. Очень скучаю.

Енот отворачивается и убегает. Я провожаю его взглядом, а затем закрываю глаза.

* * *

– Хмурая! Это ты, что ли?

Маленький квадратик света взрезает мрак. Ее пушистая голова маячит в окне так, словно она стояла там все это время.

– Господи. Давно ты там торчишь?

Вечность или больше. Но вслух я говорю – да минутку, наверное, или вроде того.

– Ну и дура. Я же тебе ключ дала лет сто назад!

Часть третья

28

Такое чувство, будто я никуда и не уходила. Будто я все это время лежала здесь, на ее темных шелковых подушках, разглядывая гобелен с птицами, вьющимися среди виноградных лоз, и попивала глинтвейн из фляжки с гравировкой «Выпей меня» – дань зимней традиции. Мои ноги тонут в искусственном меху ее ковра, точно в мягкой шелковистой траве. Ее гостиная пахнет тысячью старых веточек ладана, и где-нибудь в уголке всегда курится свежая. Аромат ее озоновых духов витает в комнате, и я неосознанно следую за его незримой нитью. Граммофон потрескивает пластинкой со старой музыкой – какие-то французские мотивы из шестидесятых. Звучат они как та самая музыка, в которую вы влюбились однажды и после никак не могли найти. Всюду матово светят лампы в форме женских фигур. Их больше, чем когда-либо. Их всегда было так много? Красные бархатные шторы на окне раздвинуты. В окно льется лунный свет – в моей старой квартире он никогда не был таким чистым и прекрасным.

Потому что луна ненавидит ту мерзкую квартирку.

Мы лежим у камина. Не помню, чтобы он раньше здесь был. Он большой, выше нас обеих, затянутый рождественской гирляндой. Прекрасный красный рот, с треском жующий дрова, облизывающий их длинными языками пламени. Нет, серьезно, здесь и раньше был камин?

Ш-ш. Лучше придвинься поближе. Ты как ледышка, черт бы тебя побрал.

Она сжимает мои ладони своими, в черных сетчатых митенках, словно только что вернулась с готического выпускного 1985 года. Ее пушистые светлые волосы подсвечены пламенем и напоминают живых змей.

– Я думала, ты бросила меня, – бормочу я.

– Я тоже думала, что ты меня бросила.

– Я? Но ведь это ты собиралась…

– Вообще-то я думала, что тебя убили.

– Убили?

– Не тебя саму, так твою душу. Зверски разорвали на куски эти маленькие сектантки. Я даже свечку за тебя поставила, – она кивает на подоконник.

Я вижу там длинную голубую свечку, кровоточащую горячим воском, а потом снова вглядываюсь в ее лицо, покрытое вуалью. Она предельно серьезна. И ненавидит меня.

– Да как я, блин, могу тебя ненавидеть? – она поглаживает мою щеку тыльной стороной ладони, а затем нажимает указательным пальцем на нос.

Ее митенки покрыты золотистыми блестками. Я вспоминаю его. То, как он улыбался мне в полумертвом свете автобуса. Золотистый блеск на подушечках его пальцев. Как я шла за ним. Как он подошел к крыльцу ее дома, а затем исчез. Я пытаюсь расспросить о нем Аву, но она прерывает меня:

– Ш-ш-ш. Просто спи.

И когда она произносит это, я чувствую, как мои руки и ноги наполняет приятная тяжесть. Как же сложно их поднять. Мои веки тяжелеют и наконец сладко смыкаются.

* * *

Ава говорит, что я проспала тысячу лет. Спящая красавица в своем шиповнике и рядом со мной не валялась. Но спала я неспокойно, у меня вздрагивали ресницы, а губы были безмолвно приоткрыты, застыв в податливом ожидании мягкого поцелуя принца-спасителя. Но вместо сказочного пробуждения я подскакивала, вся потная, в липкой одежде, с волосами, запутанными в болезненной короне из заячьих косичек, с опухшим и больным горлом – как я узнала потом, оно опухло и болело из-за того, что ночью я много кричала. Первым делом я вижу белое окно. Снежные хлопья вьются снаружи, как рыбки в прозрачной воде. В изножье моей постели сидит девушка в красном шелковом халате с драконами. В одной руке она сжимает стакан кофе, похожий на вазу, в другой – сигарету, пепел с которой стряхивает в лоно хрустальной пепельницы в форме русалки. Вид у нее встревоженный.

– Как спалось? – спрашивает она.

– Нормально… наверное.

– Ты много кричала.

– Правда?

– Соседи, наверное, подумали, что я тут пытаю кого-то бензопилой. Или что у меня тут лучший секс в моей жизни, – она усмехается. А затем снова мрачнеет. Она встревожена, серьезно встревожена. – Что, черт подери, эти курицы с тобой сделали? Хотя пофиг. Забудь. Не будем сейчас об этом. Я рада, что ты снова дома.

– Дома, – шепотом повторяю я, и это слово ласково перекатывается во рту, прямо как сладкие китайские булочки, которые мы позже будем есть за ее шатким столом, запивая зеленым чаем. Я снова буду сидеть на этом стуле, за этим столом, и мы будем курить, стряхивая пепел в общую, полную крошек тарелку, где до этого лежали булочки. – Да, я тоже.

* * *

Словно по щелчку мы возвращаемся к прежней жизни, такой, какой она была прежде. Эта зима так похожа на прошлое лето. Перед нами раскидывается полотно бесконечных дней, недель и месяцев. Она рисует свои прекрасные апокалиптические картины. Я пишу – наконец-то. Не знаю, что во мне произошло, но…

– Просто не думай об этом, Хмурая.

Мы сидим друг напротив друга, за кухонным столом, перед открытыми черными блокнотами. Курим одну сигарету на двоих, пьем из одной чашки горячий зеленый чай. Рядом гудит печь, в которую мы вместо веток бросаем все, что можно запечь – сладкий картофель, авокадо, бананы, – чтобы немного прогреть ледяную кухню. Когда становится совсем холодно, открываем дверцу духовки.

– А разве это не опасно? Мы можем отравиться.

– Вполне возможно.

По вечерам мы вместе готовим ужин или напиваемся бог весть чем из ее фляжки Алисы, шатаясь по кухне так пьяно, словно это и не кухня вовсе, а палуба корабля. Для меня загадка, как она умудряется покупать продукты и алкоголь, если в последнее время нигде не работает, но она говорит, что у нее есть источники. После ужина мы танцуем на ее коврике озерного цвета. Раскачиваемся под воспоминания о музыке танго, которую слышали на уроках танцев. Мы выучили так много танцевальных па.

Ты помнишь какие-нибудь?

Не очень.

И я.

Но мы исполняем те, которые помним, пока у нас не путаются ноги и мы не падаем. Ее сетчатые ладони обнимают мое лицо, и я не могу отвернуться, мне приходится смотреть в ее разноцветные глаза.

Она спрашивает: Ты уверена, что не умерла? Ты уверена? Уверена? Уверена?

Я киваю. Да. Я не мертва. Но, честно говоря, я не уверена до конца. Сегодня был такой прекрасный день. Возможно, так и выглядит рай. Ночь уносит нас в водоворот из музыки и огней. Эта ночь – кроличья нора, в которую мы прыгаем рука об руку. Теплая влажная земля, в которую так приятно зарываться пальцами. Страница из романа мировой классики, который я прижимала к груди, когда мне было шестнадцать. Эта ночь…

Но она не слушает. Она опять говорит, что ей кажется, будто они украли мою душу. И разорвали ее на куски своими маленькими заячьими лапами. Отравили мне сердце травяными духами. Так туго заплели волосы, что черепушка того и гляди лопнет от напряжения. Она думала, что мой труп валяется где-то в переулке, в куче блесток, с лицом, разукрашенным в мордочку котенка. С руками и ногами, обклеенными золотыми звездочками. Что они пришили к моей прогнившей голове кроличьи ушки или диадему, или и то и другое вместе. Стерли все воспоминания резиночкой в форме кексика. Не только о ней, Аве, но и обо мне самой, обо всем, что она во мне любила.

Она дополняет эту картину все новыми подробностями, пока я не разражаюсь пьяными рыданиями.

Вот как. Вот, значит, что она представляла.

– А ты представляешь, что я чувствовала?

Я трясу головой. Как же приятно, как легко, когда нет всех этих тугих косичек. Я могла бы вечность вот так вот ею трясти. Она расплела их все на следующий день после того, как я пришла. И делала это с таким видом, будто обезвреживает бомбу. Все эти замысловатые переплетения и узелки, которые я уже перестала чувствовать. Мы делали это в ванной, перед зеркалом. Она расплетала одну невероятно тугую косичку за другой, а я топила свою боль во фляжке Алисы.

Теперь расплетенные волосы пушисто клубятся вокруг моей головы, напоминая зловещую тучу.

Да какую еще на хрен тучу, возмущается Ава. Это не туча, а свирепая грива!

Она убирает ладони от моего лица, прижимается спиной к стене рядом со мной и соскальзывает на пол. Я делаю то же самое, и теперь мы сидим, прижавшись спиной к теплому кирпичному боку камина. На стене видны надписи, сделанные баллончиком, – мольбы, вознесенные к Ктулху: «Вернись, вернись, пожалуйста, вернись!» А рядом – той же рукой, но в другом цвете: «Одиноко как же мне одиноко». Ава уверена, что это оставили прошлые владельцы – неудачники, вылетевшие с художественного факультета, как и она сама. У нее рука не поднялась закрасить их.

Снаружи идет слабый снег.

– Прости, – говорю я. – За все.

Она протягивает ко мне руку. Мне кажется, что она сейчас погладит меня по плечу и скажет, что все в порядке. Но вместо этого она вынимает из тучи моих волос длинную тонкую косу, которую, должно быть, пропустила. Эта коса похожа на крысиный хвост. Она сильно растрепалась, невзирая на ленточку, бантик или любую другую блестяшку, которой они пытались ее завязать.

– Я виню Их, – говорит она. – И весь этот факультет, – Ава поворачивается ко мне: – Надо бы взорвать его ко всем чертям.

– Надо бы, – соглашаюсь я.

Она смотрит на меня пьяными глазами.

– Надо бы? Серьезно? Ты правда хочешь этого?

Она переживает, что у меня совсем крыша поехала после общения с этими курицами. Зайками. Да насрать. Масло масляное. В любом случае очень важно, что во мне снова пробудилась свобода воли и окреп хребет. И она заставляет меня тренировать все это на разных маленьких вещах. В зоопарке, в дешевой лавке, в нелегальном книжном магазине и в кафе. Я, Саманта Хизер Маккей, очень хочу бестолково и часами пялиться на лису, сидящую на унылом искусственном дереве в зоопарке. А на выставку макак я идти не хочу. Я хочу посмотреть пингвиний парад, который начнется в полдень, но только когда меня убедят, что пингвинов никто туда силком не гонит и они принимают участие добровольно! Я хочу, чтобы она украла для меня то серебряное кольцо в форме черепа. Сегодня я хотела бы зеленый чай. И булочки из китайской булочной, непременно с красной фасолью.

Но когда я примеряла черное пальто, которое нашла в магазине Красного креста, – потому что Ава сказала, что на улице чертовски холодно и мне, блин, все-таки нужна верхняя одежда, – я вышла из примерочной, посмотрела на себя в зеркало и сказала: «Круто, мне очень нравится» – просто чтобы порадовать Аву. Потому что на самом деле я не увидела в зеркале ничего, лишь бесформенную черную незнакомую фигуру с черной тучей вокруг головы. Размытую женщину. Абсолютно мертвую.

29

Январь, февраль, март. Зима превратилась в водоворот из снега. Сплошные снегопады. То медленные и густые, то быстрые и мелкие. Солнце, если и пробивалось сквозь них, светило слабым белым огоньком. Ава говорит, что еще никогда не видела такой зимы. Дичь какая-то, но вроде прикольно. Теперь, когда мне не нужно было ходить на занятия, Уоррен превратился в далекую страну – поверить не могу, что я когда-то там жила.

Зайки тоже превратились в далекое воспоминание. Мой телефон молчит, и в кои-то веки мне очень это нравится. Ты права, словно мы умерли, улыбается Ава. А это – наш рай. И чокается со мной стаканом с шотландским виски.

Мои волосы снова становятся похожими на мои. Распрямляются и падают на лицо непослушными прядями. Кожа головы больше не болит, растянутая во все стороны под немыслимыми углами. Стой спокойно, Зайка, говорила Кексик. Трудно увидеть твое лицо, когда его вечно закрывают волосы. Мои ногти, на которых они нарисовали бесчисленные цветочки и радужки, очистились, если не считать странных мятных или небесно-голубых ошметков лака. С лица осыпались последние остатки блестящих и мерцающих «заячьих усов». Но если верить Аве, я все еще кричу по ночам. Странные дела. Кричу что-то про кексы. Про отвисшие губы. Про топор. Не надо мне рассказывать, говорит она. Я не хочу знать.

Когда я просыпаюсь, ее имя вырывается из моей груди холодным туманом. Я паникую. Выбегаю в остывший ледяной коридор, зову ее. Иногда найти ее сразу не получается, и тогда мое сердце начинает стучать как сумасшедшее и мне становится трудно дышать. Но в итоге я ее всегда нахожу. Она лежит на ковре, свернувшись как эмбрион, прижав к себе руки и ноги, напоминая птичку-оригами. Мне никогда особо не нравились кровати. Иногда она не спит, и я застаю ее за подбрасыванием сладкого картофеля в печку. Она варит вьетнамский кофе и разливает его по тонким стеклянным кружкам из маленькой железной турки. Или сидит за столом и рисует картину того, как мы с ней сражаемся с нашими многочисленными врагами. А потом поднимает голову, замечает меня и улыбается:

– Доброе утро, соня.

– Доброе.

Я не спрашиваю ее: «А как там работа?» Она не спрашивает: «Разве тебе не надо на учебу?» Да и зачем? Это же последний год. Хотя мы очень надеемся, что вы, девочки, будете время от времени появляться на лекциях и семинарах, посещать разные мероприятия, Demitasse и творческие вечера, чтения, принимать участие в разных университетских активностях, потому что учебный процесс проходит не только в стенах аудиторий. Да пошли вы. Вместо всего этого я сижу с Авой за столом. Пишу. И впервые за долгое время у меня это по-настоящему получается. Мне пишется. Легко и приятно. Поверить не могу! Наверное, все дело в ней, рядом с ней все легко. Все наполняется удовольствием. Это пугает. И вполне может быть, говорит о чем-то очень плохом. Но мне наплевать. По крайней мере ко мне вернулось то, что, я боялась, навсегда потеряла, или случайно раздавила, или оно само с отвращением меня покинуло. Однако вот оно, здесь, живое, оно никуда не пропало, так же как и она. Сидит со мной за одним столом.

Мы работаем, страдаем ерундой, едим и танцуем днями напролет, пока наконец без сил не валимся на ковер у камина. Закрываем глаза, слушаем, как фолк-певица поет про одиночество и еще про белку. Ту, которая исчезла однажды в ночи, покинула ее и больше не возвращалась. Мы слушаем ее глубокий одинокий голос, плаваем в нем и тонем, как в теплой ванне.

* * *

И никаких следов парня из автобуса. Действительно ли он был моим кроликом? Я начинаю думать, что просто выдумала его. Наверное, я все-таки взяла у Ионы таблетку перед тем, как уйти от Фоско. И выдумала себе белого кролика, который привел меня к Аве. Иногда меня так и подмывает спросить ее, не видела ли ты в округе парня с татуировкой топора на шее? Высокого. В черном пальто. С букетом ворованных цветов. Но каждый раз меня что-то останавливает. Я открываю рот и сразу же закрываю. Скольжу взглядом по комнате, дому и миру, где есть только двое, я и она, и кладу голову ей на плечо. Закрываю глаза. И пусть ночь снова сменится рассветом. Пусть снег идет без конца, так, словно кто-то задумал нас под ним похоронить. И пусть. Пожалуйста, хороните. Меня это вполне устраивает.

Но однажды ночью сверху доносится громкий скрип.

Что это за звук?

Я смотрю на Аву. Та в ответ лишь пожимает плечами. Мне кажется, что сейчас она поддразнит меня и скажет, что это пришел Ктулху, но она говорит:

– А! Это Макс, наверное.

– Макс?

– Мой постоялец. Переехал сюда после того, как ты ушла.

– Наверх? Сюда, в этот дом? А почему я не…

– Он пропадает целыми днями, приходит очень поздно. Надеюсь, мы не слишком шумели и не разбудили его.

– Шумели? О чем ты?

– Ну вот, помяни черта, – вздыхает Ава.

* * *

И вот он появляется в дверях гостиной. Стоит так, словно всегда здесь был. Усмехается, прямо как в голубом салоне автобуса. Татуировка-топор черно поблескивает на шее. Волосы хулиганисто растрепаны. Глаза – неуловимый дым. Так, значит, он мне не приснился.

Не-а, отвечает мне его взгляд. Не приснился. Совершенно точно. И словно в доказательство этого Ава подходит к нему, и он ее целует. Засасывает. Очень эротично. Так, что становится ясно – они делали это и раньше. И вот, наконец, он отстраняется и смотрит на меня. Его ровные, правильные губы измазаны «Опасной Леди». Длинные руки обнимают ее тело, трогают его так запросто, словно уже хорошо знакомы со всеми его изгибами.

– Здравствуй, Саманта.

30

Честное слово, я не представляю, какое выражение, должно быть, возникло у меня на лице в эту минуту. Я смотрю, как он стоит, прислонившись к дверному проему. Словно он вовсе не плод моего необузданного воображения, вырванный из маленького мохнатого, прыгающего чрева. А обычный парень, и всегда им был. Крутой. Сексуальный. Пугающе-сексуальный. Которого, как выяснилось, зовут Макс. Крутой сексуальный парень по имени Макс, с дымчатыми глазами, высокий, сутулый, в черном рваном пальто на куче булавок, стоит тут как ни в чем не бывало, с небрежной грацией прижимаясь плечом к косяку. Его руки в пальто-шинели все еще обнимают Аву. А та произносит:

– О, так вы знакомы?

– Нет, – быстро отвечаю я.

– Да, – одновременно со мной говорит он.

Ава бросает взгляд на меня. Переводит на него. Потом опять на меня. Ну, и кто говорит правду?

– Мы где-то пересекались, – бросает он. Небрежно. Так небрежно! Я замечаю, что его ногти выкрашены в серебристый цвет. И остро заточены. – Не так ли, Саманта?

В этот момент мой телефон неожиданно вибрирует. Впервые за много недель. У него на лице вздрагивает улыбка.

– Ты… – это все, что мне удается из себя выдавить.

Ава смотрит на меня так, словно хочет спросить: «Какого черта с тобой происходит?»

– Не обращай на Хмурую внимания. У нее были тяжелые времена. Длинная история.

Он кивает – сочувственно, так, словно все понимает. А затем направляется ко мне, и как будто с каждым шагом становится все выше и выше. Пока его длинная колючая тень не падает в тот угол, где я сижу, упершись ладонями в пол, и не накрывает меня с головой.

Он опускается передо мной на корточки, пока его подернутые дымкой глаза не оказываются со мной на одном уровне. Я снова чувствую, как у меня в груди все распахивается ему навстречу. Как по телу прокатывается озноб. Он берет меня за руку. Подносит ее к своим человеческим губам. И целует. Совсем легонько. А потом просто роняет. Протягивает руку и ерошит мне волосы так, словно я собака.

– Мне пора идти, любовь моя, – говорит он, обернувшись к Аве.

Любовь моя? Любовь?

Я пьян от любви, Саманта, сказал он той ночью в автобусе. Я смотрю на отпечаток помады Авы, который он оставил на моей руке. Теперь я узнаю взгляд, которым он смотрит на нее. Так я однажды смотрела на солнце, брызжущее сквозь густую золотисто-зеленую листву деревьев. И он смотрит на нее вот так, пока она, словно не замечая этого, небрежно просит его вернуться домой – домой! – пораньше, чтобы мы могли посидеть втроем. И, может, выпить чего-нибудь?

– Ни за что не пропущу такое событие, – говорит он.

И обещает, что даже принесет нам ужин.

– Только на этот раз уже убитый, пожалуйста, – говорит Ава.

Он улыбается и кивает. Но его взгляд и изгиб губ словно говорят нам, «хотя кто знает, на что я способен». Я наблюдаю за тем, как они улыбаются друг другу с таким видом, словно только что прозвучало что-то очень личное. Шутка, понятная лишь им двоим.

А затем он снова ее целует. На сей раз так глубоко и долго, что мне кажется, будто пока я наблюдаю за ними, вжавшись спиной в диван, проходит несколько дней и солнце несколько раз ныряет за горизонт. Когда они наконец отлипают друг от друга, у нее на губах уже не осталось помады, а вокруг образовался розовый воспаленный ореол. Такой же окружает и его припухшие губы, когда он оборачивается ко мне и произносит:

– До скорого, Саманта.

Он выходит за дверь, оставив позади шлейф из лесного запаха, в глубине которого тянется нитью дикий животный аромат, который напоминает мне… Как будто я могла забыть.

Я достаю телефон. Он вибрирует снова и снова. Четыре пропущенных звонка. Четыре сообщения. В каждом лишь одно слово, всего лишь одно, даже слишком знакомое. В сопровождении: вопросительного и восклицательного знака, тюльпанчика и привидения, нарочитой точки или вообще без всего.

И в этот момент приходит еще одно:

«Где ты, Зайка?»

31

Кролик, приготовленный четырьмя различными способами. Это его фирменное блюдо. Он надеется, нам нравится.

– Нравится? – переспрашивает Ава. – Да у моего рта оргазм.

– Оргазм у рта, – повторяет он. – Мне нравится.

В свете свечей я наблюдаю за тем, как он разрывает кроличью тушку и ломает ее кости человеческими пальцами так, словно не имеет к этому животному никакого отношения. Интересно, а Любимые едят кроликов? Никогда не видела, чтобы они ели что-нибудь, кроме конфет «Пикси Стикс». Он вгрызается в кроличье мясо белыми человеческими зубами. Запивает красным вином, которое сам же и принес, точнее, уверена я, украл. И все время смотрит на Аву. Она – его падающий вишневый цвет. Молчаливый лунный свет. Шепчущая листва.

Его звериная тень взбирается по стене. Рогатая, мохнатая, клыкастая. Тени Любимых тоже были рогатыми? Не помню такого. Как Ава этого не замечает? Но она и правда не замечает. Совсем. Она смотрит на него с другого конца стола, подпирая голову кружевным кулачком. Сигарета обратилась в пепел между ее пальцев. Она так очарована, словно он Жак Брель[61] или, может, Люкс Интериор, готовый спеть ее любимую песню про Амстердам или про наркотики. Верит ему, когда он говорит ей, что тоже мечтает сравнять Уоррен с землей. Он тоже питает слабость к The Cramps, Скотту Уолкеру[62] и французской музыке шестидесятых, а также партитурам Генри Манчини[63]. О, и еще он просто обожает танцевать. Особенно танго.

Я захлебываюсь чувством вины за все происходящее. Меня душит морально-этический аспект. Нельзя же просто сидеть и наблюдать за тем, как твоя подружка влюбляется в мужезверя, которого породила твоя же фантазия, и ничего не говорить. Просто нельзя. Вот так сидеть и молчать? Это неправильно. Неправильно в стольких смыслах. Я должна ей что-то сказать. Я должна…

– …выпить еще вина, Саманта?

– Да, пожалуйста.

Он пытается меня напоить, это очевидно. Я наблюдаю за тем, как он подливает нам вина. Снова, снова и снова. Улыбается мне. Он такой воспитанный и обходительный. Может, он все-таки и не мой. Может, я все же ошиблась? Ведь кролики не едят других кроликов. Даже вина не пьют. У кроликов нет дымки в глазах, а в лицах нет этих острых волчьих черт. Да нет, он не может быть моим. Но блеск в его глазах говорит об обратном. И эта кривая ухмылка. Он знает, как знает и то, почему всякий раз, когда я смотрю на него, я вынуждена отводить взгляд. Потому что смотреть на него – это все равно что смотреть в черное зеркало, проваливаться в сон наяву.

Весь этот ужин с ним и с Авой напоминает бесконечное дежавю. Я точно знаю, в какой момент он наклонится к ней и заглянет ей в глаза пристальным мужским взглядом, от которого у меня всегда вспыхивают щеки. Или когда, наоборот, откинется на спинку стула и кивнет, соглашаясь со всем, что бы она ни сказала. Или когда он скажет: «Да», «Именно», «Я тоже», «О, и у меня так же!»

Телефон вибрирует у меня на коленях, как и весь день. Почему именно сейчас, после нескольких недель молчания? Чего они хотят?

«Зайка, тебя в последнее время совсем не видно в кампусе!»

«Пожалуйста, приходи к нам на коктейль».

«О нет, Зайка, ты все еще больна? Могу я принести тебе супчик? Или сок? Пиши в любое время!»

«Зайка, ну где ты там?»

«?»

– Что это за звук, это твой телефон, Саманта?

– Нет.

Я точно знаю, как долго он будет смеяться над шуткой, которую она только что рассказала, – ха-ха-ха, какая она забавная, – прежде чем скажет свою. Довольно тупую. Мне от нее неловко, потому что так, скорее всего, пошутила бы я сама. И Ава над такой шуткой ни за что не стала бы смеяться. Так что ты проиграл, дружок.

Но Ава смеется. Ха-ха-ха! Ты думаешь, что это смешно! Слышала, Саманта?

– Ага.

Я точно знаю, в какой момент его «топор» на шее блеснет в свете свечей с другого конца стола. Словно напоминание о том, что он может быть опасен. Что я должна сохранять бдительность. Что я…

– Не притронулась к кролику, – замечает он.

– Разве? – я смотрю на свою тарелку.

Он положил мне голову кролика, которую зажарил вместе с тушкой. Подарок от шефа. Я пристально смотрю в его невидящую пустую глазницу. Он словно молча упрекает меня: Саманта. Ты должна ей все рассказать.

– Земля вызывает Саманту, – повышает голос Ава. – Все в порядке?

– Что? Да. Все хорошо.

– Опять в своем мире?

– Да, – улыбаюсь я. – Именно так.

– Саманта писатель, – говорит она Максу.

Тот разглядывает меня поверх кроличьего бедрышка, которое только что с хрустом выдрал из тушки. Как будто он и сам не знает.

– Вот как? Ничего себе. И о чем же ты пишешь, Саманта?

Что меня пугает в нем больше всего – черты его лица постоянно меняются. Иногда в нем проступает уличный пожиратель огня из Эдинбурга. Иногда – парень в серебристой рубашке и с белыми шипастыми волосами из ночного клуба, ну тот, который целовался как бог.

– Хмурая?

А вот одинокий волк, которого я видела в детстве в зоопарке, куда ходила с Элис. Я смотрела на его жилистое поджарое тело, как он неподвижно сидит под согнутым ветром деревом, и думала, что он будет делать, если его выпустить на свободу? Всё, возбужденно ответила мне тогда Элис.

– Хму-урая?

А вот чешский таксист. Я очень боялась, что в какой-то момент он остановится и убьет меня. Я была так уверена в неминуемости своей смерти, что молилась всю дорогу до дома. А вот мой лучший друг детства, Брайан, с пшеничными волосами и мягким голосом, тихий и умный. Мама говорила, что он слишком взрослый для своих пяти лет и это очень странно. Он обещал мне, что, когда мы вырастем, обязательно поженимся. Мы даже сыграли игрушечную свадьбу, до того как разъехались. Я была одета в белый сарафанчик и бросила через плечо букет из травы и одуванчиков. Интересно, что произошло с Брайаном? Теперь от него остались лишь мои воспоминания, а точнее, солнечный свет, скользящий по его светлым волосам.

– Саманта!

– Прости, что?

– Макс задал тебе вопрос, – говорит Ава.

Я смотрю на Макса. Он держит бокал за ножку, и в его лице за тот миг, что я на него не смотрела, уже успели проступить какие-то новые черты. Как Ава этого не замечает? Теперь он терпеливый джентльмен, живой портрет идеального парня, которому искренне интересно, чем живут друзья его девушки.

– Я спросил, что ты пишешь? Истории о призраках? – предполагает он. – Мрачные романы?

Он криво ухмыляется.

Я говорю ему, что это трудно объяснить.

Он кивает. Ну конечно. Очень трудно, наверное.

Еще он говорит, что ему очень жаль, что мы не встретились раньше. Просто он был занят, Саманта. Ужасно занят. Буквально разрывался на части.

– Макс – перформер, – говорит Ава. – Он всю зиму работал над каким-то огромным проектом. И кстати, он учится на твоем факультете!

– На моем факультете?

Она явно не так поняла, почему у меня на лице проступил ужас.

– Да, я знаю. Отстойное место. Но там, похоже, реально любят разрывной, экспериментальный подход к творчеству. Смачный плевок в рожу старой школе, а я, как ты понимаешь, обеими руками за. Но я сразу сказала ему, смотри, чтобы и на твою душу не наложили лапы всякие курицы.

– Зайки, – машинально поправляю я, и тут же жалею об этом, потому что он как по команде вскидывает взгляд.

И смотрит прямо на меня. Его улыбка – словно вопрос, на который он уже знает ответ.

– Зайки? – переспрашивает он.

И я вспоминаю, как он произнес это слово в первую ночь. Как смаковал его во рту. Можно, конечно, еще посолить, но вообще вкусно. Определенно. А потом он поднимает вилку с наколотым на нее кусочком зайчатины в красном вине и помахивает ею.

Ава смеется. Ну он и кадр!

– Жаль, этих пока что никто не поджарил. Эти девчонки – настоящая секта, и недавно они втянули в нее и Саманту. Пытались сожрать ее душу, как плаценту.

– Я не уверена, что… – начинаю я, краснея.

– Как сраную плаценту, – громче повторяет она, не глядя на меня.

Макс переводит взгляд с меня на Аву и присвистывает.

– Ничего себе, – говорит он, невнятно, потому что рот у него забит зайчатиной. Задумчиво жует и качает головой. – Жвучит ужашно.

– Они и есть ужасные, – тихо и в унисон говорим мы с Авой.

– Звучит так, словно они напрашиваются на медленную и мучительную смерть.

– Неплохо бы, – шепотом, не думая, говорю я.

Ава в ужасе смотрит на нас обоих.

– Смерть? Зачем так мараться? Да пошли они на хрен.

– Именно, – говорим мы теперь уже в унисон с ним. – Пошли они на хрен.

Я наблюдаю за тем, как он облизывает нож длинным языком. И чувствую холодное и влажное прикосновение ужаса к внутренней стороне своих бедер.

– На кого именно ты учишься у меня на факультете?

Он смотрит на меня с притворным удивлением, будто мой вопрос его искренне позабавил. Словно я прицелилась в него из игрушечного пистолета.

– Ой, я не люблю говорить о своей работе, Саманта, до того как закончу. Это может все испортить. Думаю, ты понимаешь.

– Саманта так же говорит про свою писанину, – говорит Ава, похлопывая меня по руке.

– Правда? – улыбается он Аве, прекратив на миг терзать ножом нечто похожее на обжаренное ухо.

– Прикалываешься? Она такая скрытная, ничего не рассказывает.

– Я не скрытная, – бормочу я.

– Ты бы видел. Вечно пишет что-то, пишет. И ладошкой прикрывает, как на контрольной в школе, – Ава улыбается. – Но выглядит это очень мило.

– Это потому, что она пишет о тебе, – усмехается Макс.

В груди как будто лопается шарик с огнем. Я чувствую, как к лицу приливает предательская краска, продает меня с потрохами, несмотря на царящий в комнате полумрак. А еще чувствую, что Ава смотрит на меня. Это правда, Саманта? Но я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза.

Вместо этого я неотрывно смотрю на Макса, поедая взглядом его пугающе-красивое лицо, на котором играет невиннейшая улыбка. Пробую мысленно предупредить его, чтобы заткнулся, предатель, блин. Но одно из двух, либо он не поддается телепатии, либо ему глубоко наплевать. Очевидно, я не обладаю над ним той властью, которой зайки обладают над своим Гибридами, Любимыми или Черновиками, или как их там. Стоять! Сидеть! Передай мне йогурт! Лежать. Вот здесь, рядом. Вот так, хороший Гибрид.

– Будь я писателем, я тоже писал бы о тебе, – продолжает он, обращаясь к Аве.

– Ой, да завали, – мягко отбивает она, но выглядит польщенной, по-настоящему.

– Серьезно. Ты самое невероятное и изумительное событие в моей жизни.

Он говорит это так искренне. Словно придумал сам, а не подглядел на третьей странице моего тайного блокнота, который я прячу под кроватью.

Она велит ему заткнуться, но беззлобно. В ее устах это звучит не как «заткнись», а как «пожалуйста, продолжай». И, к моему огромному ужасу и восхищению, он продолжает.

Наклоняется и берет ее за руку. Если бы не чудовищная тень на стене, можно было бы подумать, что в нем скрывается порывистая, но романтичная душа. Он прямо как Сид Вишес в те времена, когда Нэнси все еще была светом его жизни.[64]

– Быть с тобой, – говорит он Аве, – это все равно что жить в книге. Я никогда не знаю, что ждет меня на следующей странице. Но всегда жду с нетерпением. Потому что знаю, моя жизнь станет еще лучше. И я больше не буду одинок.

Когда он произносит эти слова, я чувствую, как во мне что-то умирает. Потому что это мои слова, я написала их в предыдущем, старом блокноте. Писала их, захлебываясь, сидя в одиночестве на пустынной лужайке кампуса, с похмелья, после нашего очередного дневного или ночного загула. После мы с Авой встретились в одиннадцать утра, она взяла меня за руку и не отпускала до следующего рассвета. Я сидела у статуи летящего зайца. Листья падали на мои тогда еще не тронутые косами волосы. Помню, как прошептала эти слова статуе, точно секрет: у меня появился друг. И вот теперь их произносил его, чужой рот. Как стыдно. Это все какая-то мелодрама. Я чувствую себя жалкой попрошайкой с потными ладошками. Больше всего сейчас мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы в полу разверзлась дыра и поглотила меня. Я опускаю взгляд на половицы и безмолвно молюсь. На полу куча пыли, потому что Ава никогда ее не вытирает, и я тоже, а значит, и он.

Интересно, что же она скажет в ответ на эти слова? Скажет «заткнись»? Или «отвали»? Только теперь уже не беззлобно.

– Очень мило, – слышу я ее голос и поднимаю взгляд.

Она смотрит на свою тарелку, совершенно пустую, если не считать парочки обглоданных костей. Ава всегда ест очень мало. Обычно она просто сидит над полной тарелкой с сигаретой и курит, а я доедаю за ней остатки еды, присыпанные пеплом, точно солью. Но сейчас ее тарелка такая чистая и вылизанная, что даже блестит. А сама Ава заливается румянцем. И не только ее лицо, но и шея.

– Но это правда, – почти моментально отзывается он, с таким сильным чувством, что его можно услышать, прямо как запах. Лесной аромат, который следует за ним всюду, точно дыхание, точно его собственная тень. – Не так ли, Саманта?

Он хватает с тарелки последний кусочек хлеба, к которому я давно присматривалась, и отпивает вино прямо из горлышка. А затем передает бутылку Аве, которая делает то же самое. После она протягивает ее и мне, но там уже почти ничего не осталось.

* * *

После того, как мы прикончили последнюю бутылку, онснова возвращается к теме танго, его любимого танца. Погодите-ка, неужели и у Авы он любимый? У вас обеих? Ну, ни черта себе. Вот это дичь. Вот это совпадение, правда, Саманта?

Ава тут же предлагает свернуть ковер.

– Ой, да ладно тебе, Хмурая. Я даже готова побыть сегодня Диего.

И он тут же спрашивает:

– Диего? Кто такой Диего?

– Просто герой-любовник, которого мы с Хмурой выдумали, чтобы нам было с кем танцевать. В смысле, мы танцевали друг с другом, но представляли, что с танцуем с ним. Верно?

– Да.

– Как мило, – улыбается он. – Покажите.

Когда мы с Авой танцевали прежде, куда мы смотрели? Друг на дружку? Кажется. Я не помню. Знаю только, что теперь мы немного отводим взгляды. И я пытаюсь улыбнуться в эту пустоту рядом, так, словно именно там вижу ее лицо, смотрю в ее глаза. Вот только там не совсем пустота. Там Макс. Он стоит, прислонившись к двери в своей пугающе-сексуальной манере, словно некое привлекательное, зловещее дерево. Он курит, сжимая в свободной руке стакан с темно-янтарным виски. Отбрасывает странную тень, источает странные запахи. И пристально наблюдает за нами. Точнее, не за нами, а за Авой. Он смотрит только на нее.

– Я что-то уже очень устала, – говорю я, отстраняясь от нее. – Наверное, мне лучше пойти отдыхать.

Но я никуда не ухожу. Я сажусь на диван и наблюдаю за тем, как они танцуют у огня, который, кажется, и не собирается угасать. Я подношу к губам его, все еще дымящуюся, сигарету. Пью его виски – на вкус как костер на берегу Северного моря. Наблюдаю за тем, как их души переплетаются, словно щупальца осьминога. Я в ужасе. Я в оцепенении. Не могу даже описать, как меня все это смущает. Я уже дико пьяна, но не могу отвести взгляд и перестать смотреть. На то, как он смотрит на нее. На то, как она смотрит на него. Просто сижу и пью огонь костра, который он периодически подливает в мой стакан. Телефон вибрирует уже без остановки, но я не обращаю на него внимания.

«Зайка, это не смешно. Куда ты исчезла, черт возьми!»

«Зайка, ты че, умерла? Тебя убили твои стремные соседи? Если ты жива, напиши мне плз!»

«Эй! ГДЕ ТЫ, мать твою?»

«Сэм, тебя в последнее время совсем не видно в кампусе. Я беспокоюсь. Нам нужно встретиться. И поскорее».

Края мира размываются, пока я наблюдаю за тем, как он бесконечно долго кружит Аву. Они не останавливаются, когда останавливается пластинка. И тут я все понимаю, хоть где-то в глубине души и так это знала.

Они трахаются.

Ну конечно же. У них был секс.

32

– Конечно, мы трахаемся, – фыркает она на следующий день. – Тебе что, двенадцать?

Мы сидим у нее на крыше. Небо раскинулось над нами серым шифером. Она смотрит на меня так, словно и правда хочет, чтобы я ответила, двенадцать мне или нет. Потому что именно столько лет должно быть человеку, который шепотом спрашивает у взрослой женщины: «Так вы с ним… ну, это?»

– Трахаемся? – договаривает за меня она.

Это слово бьет меня, точно пощечина, и похоже, что ее отметина проступает у меня на лице. Ой, не смотри на меня в таком ужасе, говорит она. Я говорю, что я не в ужасе, и тогда она говорит – видела бы ты свое лицо. А видно его отлично, спасибо курицам, которые заплетали все эти тупые косички. Моя «стервозная занавеска» еще не выпрямилась до своего изначального состояния. Так что ей прекрасно видно и мои глаза, и дрожащие губы, хоть я и стараюсь изо всех сил оставаться спокойной и непринужденной. Как будто я ни разу, совсем, ни капельки не в ужасе от того, что Макс, в отличие от кастрированных мальчиков-зайчиков, вполне способен заниматься полноценным человеческим сексом. Да еще и с моей лучшей подругой.

– Как спалось, Саманта? – спросил он меня сегодня утром, и, не дожидаясь ответа, чмокнул в нос, после чего поцеловал Аву – в губы, в шею, в ухо, в плечо, снова в губы, в другое ухо, снова в шею.

А потом просто ушел. Неизвестно куда. Кстати, очень интересно, куда он все время ходит?

Я не знаю, наверное, на эти ваши лекции-шмекции? Работает над проектом. Он говорит, что это очень специфическая работа, что бы это ни значило.

С нетерпением жду, когда ты увидишь, Саманта, прошептал он, когда мы с ним разминулись в дверях. Но только когда я закончу, разумеется.

– В какой он группе на моем факультете? – спросила я у Авы.

– Откуда мне знать? Я за ним не слежу. Я тебе не одна из этих куриц.

Я разглядываю лоскутки травы, пробивающиеся сквозь снег на лужайке внизу. Усыпанные набухшими почками ветки, роняющие талую воду. Воздух напоен сладким, упоительным ароматом цветения, как будто все растения вокруг занимаются сексом. У меня в голове все плывет, пока Ава рассказывает, как они начали трахаться. Тогда она думала, что я умерла, или что меня втянули в свою секту «курицы». Она была разбита и одинока, но пыталась простить меня, потому что я перестала быть самой собой, от меня осталась лишь тень меня прежней. И тут нарисовался он, начал интересоваться насчет жилья, хоть она и не давала рекламу. Просто возник из ниоткуда. Хулиган с превосходным музыкальным вкусом. Да еще и отличный художник. Не то чтобы она точно знала, чем он там занимается. Об этом он не рассказывает. И становится очень серьезным, когда спрашиваешь. Прямо как кое-кто другой. Хотя неважно. Она уверена, что проект просто бомба. О, а еще он бесподобно готовит, но я и сама должна была в этом убедиться вчера, разве нет?

– Да, – киваю я.

Кивок – странная вещь, если задуматься. Ты просто раскачиваешь голову на шейных позвонках взад-вперед.

– Да что с тобой такое, Хмурая?

– Со мной все в порядке. Ты о чем?

– Ты просто… странно себя ведешь. Не знаю.

– Странно? Я не странная, – трясу головой я. Нет уж, странная тут точно не я. – Я просто… понимаешь, немного беспокоюсь, – я даже не могу заставить себя в этот момент посмотреть ей в глаза.

Вместо этого я смотрю на енотцев. Они глядят на меня так, словно хотят, чтобы я ей во всем призналась. Ты должна рассказать ей, Саманта, говорят мне их глаза. Он – не тот, за кого себя выдает, верно? А значит, она должна узнать правду. Но поверит ли она в нее? Да и кто в такое поверил бы?

– Беспокоишься, – повторяет она так, словно это очень странное и подозрительное слово.

Но я все равно не отступаю.

– Просто он кажется очень… напористым.

Она внезапно расплывается в улыбке, словно я только что, не сходя с этой крыши, достала Макса из шляпы и поставила перед ней.

– Это мне в нем и нравится, – говорит она. – Он…

– Что? – перебиваю ее я, но стараюсь, чтобы голос не выдал моего нетерпения.

Она беспомощно оглядывается, с таким видом, словно мы сидим на облаке из мерцающих блесток, но я этого почему-то не замечаю. И никогда не замечу, потому что у меня глаза под это не заточены. Но облако здесь, блин, вот оно, это же очевидно!

– Что?

– Он сексуальный, – наконец говорит она, выдохнув бесформенное облачко дыма.

Я провожаю его взглядом, пока оно не тает в листве дерева.

– Ава, я должна тебе кое-что сказать.

– Ну так скажи.

Не говори. Ты потеряешь ее навсегда, дура.

Ава наблюдает за мной. Долго. А потом целует меня в лоб.

– Да не волнуйся ты так, Хмурая. Ты все равно моя любимица.

* * *

Судя по всему, это и есть комната, которую он снимает. Я открываю дверь, пытаясь убедить себя, что я не сумасшедшая и ничего не вынюхиваю. В конце концов, когда-то ведь это была моя комната. Да и дверь он все равно бросил открытой. Или почти открытой. Во всяком случае, незапертой. Можно сказать, сам пригласил меня в гости. Давай, мол, Саманта, зайди, осмотрись.

И вот я осматриваюсь… Потому что ищу… Хотя я понятия не имею, что ищу. Все выглядит точно так же, как было при мне. Разве что добавилась парочка новых вещиц. Горка коробок из-под китайской еды. Все пустые. Дешевый динамик, который крутится и меняет цвета, пока играет Bring on the Dancing Horses в исполнении Echo & the Bunnymen[65]. Не считая этого, нет никаких доказательств того, что здесь когда-либо жил кто-то, кроме меня. Кровать выглядит так, словно в ней никто никогда не спал. Книги, которые я оставила здесь, по-прежнему стоят на полках. Я подхожу к потрепанному черному столу в углу у окна – это был подарок от Авы. Столик на одного, вот это вот все. Она даже нацарапала в углу «С» перочинным ножом. Чтобы я не сомневалась, что он мой. Но большую часть времени мы все равно работали вместе за ее кухонным столом. Точнее, она работала. А я просто копалась в собственных болячках и переживаниях, кружила по своему черному блокноту, как акула, пытаясь найти выход из собственных мыслей. Такому же блокноту, как этот… который прямо сейчас аккуратно лежит посреди стола.

Как будто хочет, чтобы его увидели. Взяли в руки и открыли.

Я открываю, и у меня падает сердце. Я вижу свой собственный почерк. Несколько страниц потока сознания и грустного нытья. Несколько произвольных цитат, не стоящих запоминания. Списки. Так много списков. Слова «не знаю, не знаю, не знаю», окруженные виноградными лозами и распахнутыми глазами. Ненавижу свой почерк. Неразборчивый, лихорадочный, с таким жутким наклоном, что кажется, будто это не почерк, а несущийся стремглав поезд, готовый в любую минуту опрокинуться и рассыпаться вагонами. Много вычеркнутых слов. Целые абзацы перечеркнуты. Даже списки пронизывает чувство неуверенности. Но когда я перелистываю блокнот еще раз, замечаю кое-что новое на первой странице. Под длинной цитатой на тему одиночества, которую я, должно быть, списала откуда-то еще сто лет назад и которая теперь кажется мне бессмысленной, вижу новый текст, написанный черной гелевой ручкой. Это список. Он написан другой рукой. Моей и в то же время не моей. Более прямой и твердой. Даже самоуверенной. Ни капли сомнения в духе: Все ли тут правильно написано? Может, надо по-другому?

Я пялюсь на этот список.

Samantha_Mackey@warren.edu praisexenu

Caroline_Anderson@warren.edu Iluvcorgies

Kira_Stone@warren.edu Unicornsplease

Victoria_Fielding@warren.edu bloodmilkforgogol

Eleanor_Brown@warren.edu ledaswanned

Ursula_Radcliffe@warren.edu 7SeAwiTcH7

Alan_Reid@warren.edu fleshmarketclose

Жар всползает по моей шее. Я роняю блокнот так, словно он только что меня укусил. Господи, мать его, Иисусе. У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на «С», нацарапанную на столешнице. Кровь стучит у меня в ушах. Я пытаюсь открыть ящик. Заперто. Заперто? Они, вообще, закрывались раньше?

Звук вибрации иглой пронзает мозг, я подпрыгиваю.

На кровати лежит телефон, которого я раньше не видела. Я беру его. Экран забит уведомлениями о сообщениях с самых разных номеров.

«Икар, я горю».

«Байрон, упсики! Прсти, эмоджи с цыпленком был не тебе. Надеюсь, не отвлекаю тебя от работы… Мы просто давно не виделись, так что…»

«Напиши, как сможешь ☺».

«Скучаю по нашим tete-a-tetes ☺».

«ОЧЕНЬ! ☹».

* * *

«P. S. Шрамы теперь смотрятся просто отпадно, хотела бы тебе показать, чмоки-чмоки (Это Кэролайн, если что)».

«Тристан! Ты вообще получаешь эти сообщения??? Мой телефон ведет себя ТАК странно в последнее время ☹».

«Плз, спаси меня! Я заблудилась в темном, страшном лесу и боюсь, что больших серых волков я больше не боюсь! ☹».

«Худ, ты заводишь меня. Приходи».

Последнее сообщение сопровождается обнаженкой по пояс – она лежит на меховом ковре. Ее голубое тело на фотографии обрезано по шею. Совсем как…

– …архетип женщины-жертвы. Но скажи, нетрудно представить себе, как она в этот момент томно улыбается?

Я вскрикиваю. Он стоит прямо у меня за спиной. Близко. Так близко, что меня наполняет запах леса и звериной шкуры. А потом вытягивает руку и опирается на стену у меня за спиной, вроде бы и небрежно, но в то же время загоняя меня в угол, так, что сбежать не получится.

– Итак, ты нашла мой телефон, – говорит он.

Дымчатые глаза – чистый лист, ничего не понять. На лице – загадочная, непроницаемая улыбка.

– Не знаю насчет непроницаемой, милая, – он аккуратно вынимает телефон из моей раскрытой ладони – так, словно я сама его протянула.

Мою ладонь кусает током, когда его пальцы касаются моей кожи. Сердце распахивает двери, как и всегда, когда он меня касается, это я уже поняла. Но я не позволю манипулировать собой или водить за нос. Я поднимаю взгляд и смотрю ему прямо в глаза. Калейдоскоп оттенков тянет меня на дно (Тянет ли, Саманта, или ты сама явилась сюда, по доброй воле, да еще и набив карманы камнями?).

– Что за хрень ты вытворяешь? – спрашиваю я.

Он вскидывает идеально очерченную бровь. Дымка во взгляде рассеивается в лучах чистейшего, невинного удивления.

– Вытворяю?

– Я про эти сообщения!

– А что с ними не так?

– Что не так? Что не так?! – я задыхаюсь, потому что не знаю, с чего начать.

И не могу облечь в слова все свои вопросы. А их много. Очень много.

Он улыбается мне так, словно я ребенок. Мои разгневанные губы вздрагивают и размыкаются, готовые выплеснуть на него поток обвинений, но в то же время жаждут его, и я совершенно не могу этого понять.

– Саманта, – он нежно встрепывает облако моих волос, а потом обнимает прохладными, пахнущими лесом ладонями мое полыхающее лицо.

Это так приятно, что с моих губ срывается вздох, и я уже не могу вернуть его, хоть и хочу, потому что в первую очередь мне нужны ответы на вопросы.

Но вместо этого он сам задает мне вопрос:

– Разве тебе не пора на занятия?

– Занятия? О чем ты говоришь?

Он отпускает меня и лезет рукой в карман. Я морально готовлюсь к тому, что он сейчас достанет нож или шипастую дубинку. Но он достает всего лишь мой собственный телефон с трещинами на экране, в дешевом фиолетовом чехле.

– Наверное, я забрал твой по ошибке, – он, конечно же, лжет. – Вот, бери.

Но я стою неподвижно и просто смотрю на него.

– Ну же, бери, – говорит он, помахивая им так же, как флягой тогда в автобусе.

Я вижу на экране открытый университетский почтовый ящик. И письмо:

«Дорогие студенты,

Прошу всех собраться в “Пещере” в 17:00 на срочную и обязательную для посещения Мастерскую. Прошу, будьте пунктуальны. Приходите, готовые внимать и лицезреть. Приготовьтесь Обнажить Раны.

С пожеланиями всего наилучшего,

Урсула».

– Ты смотри! – ахает он, прочитав сообщение поверх моего плеча. – Звучит серьезно. Наверное, тебе лучше поторопиться.

А затем снова встрепывает мои волосы так, что отросшая челка падает на лицо, и я вижу только одним глазом.

– Ты же знаешь, Саманта. Рана сама себя не обнажит.

33

Я не знаю. У меня нет ни малейшего представления, что меня ждет в Пещере. Задержав дыхание, я переступаю порог. Собираюсь с силами, чтобы взглянуть им в глаза спустя столько времени. У меня в голове снова и снова повторяются те сообщения, что я подсмотрела, но я не смею даже представить себе, что может за всем этим скрываться. И что, мать его, происходит. Я открываю дверь, готовая ко всему, ко всему, что может меня там…

Обычный квадрат из столов. Пока что пустой. Фоско сидит в своих привычных шелках и улыбается мне. Все шарфы и шали на месте.

– Саманта, – зовет она меня из темноты Пещеры. Выглядит так, словно искренне рада меня видеть. – Не надо так бегать. Пожалуйста, присядь. Отдышись. Ты не просто вовремя, честно говоря, ты даже немного рано.

В кои-то веки, добавляет ее улыбка.

Она кладет ладонь на мою руку. И говорит шепотом, хоть, кроме нас, в комнате никого нет:

– Кстати, я высоко оценила твое письмо.

– Мое письмо? – я вспоминаю ее мейл и пароль, записанный уверенной рукой.

– О Саманта, в честности нет ничего постыдного. Как и в мольбе о помощи. Пускай другие преподаватели и посчитали это… м-м… слабостью, полагаю. А я подумала, что это было очень искренне. И храбро. Как и твои милые одногруппницы, они тоже согласились помочь. Какая у вас прекрасная группа, так чудесно, что вы стоите друг за дружку.

Она больно сжимает мою ладонь.

– Мы живем с мыслью о том, что мы особенные и одинокие. И глубоко в этом заблуждаемся. А что касается твоего письма, я знаю, что у тебя нет работы, которую ты могла бы показать нам сегодня. Но не волнуйся. Тут совершенно нечего стыдиться. Сегодня ты будешь просто слушать. Наблюдать и, возможно, давать некоторую обратную связь. Раз уж тебе это необходимо. Ну, что скажешь?

Она смотрит на меня с таким триумфом великодушия, что у меня прямо язык чешется развенчать весь этот бред по сценарию Макса и закричать ей прямо в лицо, что все это ложь и на самом деле мне есть что показать, теперь уже действительно есть! Но вместо этого я просто киваю.

– Отлично. Спасибо за… понимание.

– Ты уверена, что все в порядке, Саманта? Ты как будто дрожишь.

Я уже собираюсь сказать что-то в свое оправдание, соврать, что подхватила простуду, но тут слышу доносящийся из коридора звук приближающихся шагов. Я сижу, затаив дыхание, и по привычке готовлюсь окунуться в удушающее облако травяных духов, оглохнуть от высоких приторных голосов и неловко поежиться при виде их безмерной словесной и физической любви друг к другу, неистовой, граничащей почти что с насилием. Но я не слышу никакого запаха. И никаких других звуков, кроме клацанья каблучков.

А потом вижу, как из темноты появляется Кэролайн. Одна. Она улыбается.

– Здравствуйте, Урсула, привет, Саманта.

На ней сиреневое платье и белый кардиган. Она крепко прижимает к груди маленькую белую коробку. В таких готовят еду на вынос в китайском ресторане. Такие же я видела и в его комнате.

Сердце начинает биться быстро и гулко, когда она садится напротив и устремляет на меня затуманенный взгляд. Выражение ее лица мягкое и мечтательное, как у героини черно-белого кино, снятого на камеру, густо намазанную вазелином.

– Саманта, я так рада тебя видеть, – говорит она.

Ее голос доносится как будто издалека. Словно она сама в это время пребывает в далекой, сказочной стране. Парит среди розовых облаков. Я замечаю, что пуговицы у ее белого кардигана отлиты в форме улыбающихся кексов. Я уже видела ее раньше в этом наряде? В этом кардигане и лавандовом платье, со свежевзбитыми волосами, высветленными настолько, что даже в темноте они кажутся кремово-белыми. Никогда прежде она еще не походила так на прозвище, которое я ей дала. Или на безвкусно наряженную деревенщину.

– Мне нравится новый цвет, – говорю я.

Она мечтательно касается волос, словно хочет проверить, там ли они еще. А потом улыбается мне так, что у меня мурашки бегут по коже.

– Ой, спасибо. Я все еще привыкаю.

– Интересный побочный эффект Процесса, – замечает Фоско.

И рассказывает о том, как часто подобные трансформации происходят на последнем курсе. Когда мы покидаем уютное материнское лоно Пещеры и ступаем в неизведанный мрак собственной личности, а все для того, чтобы просеять его боль, страх и стыд в поисках золотых литературных самородков. Студенты пронзают свои гениталии пирсингом, волосы коротко обрезают, иногда даже сбривают под корень. Гендеры размываются, люди меняют ориентацию, белые люди внезапно обнаруживают другие расы в своей родословной. Некоторые, конечно, заходят слишком далеко. Один бедолага даже отрезал себе ухо. Это было… печально, но ярко проиллюстрировало, какого глубокого Преображения порой требует от творцов Работа. У Творения всегда есть Цена.

Кэролайн напевает себе под нос искаженную версию Summertime, полностью игнорируя собаку Фоско, которая все лезет и лезет к ней на колени, пока, наконец, не сдается и не убегает прочь. Теперь я вижу, что ее волосы на самом деле не просто светлые, они выкрашены в очень-очень светлый оттенок фиолетового.

– Я удивлена, что ты пришла одна, – говорит ей Фоско. – Обычно вы приходите большой компанией.

Кэролайн вежливо улыбается, но ничего не говорит. Она смотрит на белую коробочку, которую она принесла с собой. Кивает так, словно коробочка только что нашептала ей какой-то секрет. А потом поднимает взгляд на меня.

– Саманта, я случайно услышала, ты говорила, что простудилась.

Я, что, сказала это вслух?

– Может, накинешь мой кардиган? – предлагает она и даже начинает расстегивать его.

И в этот момент я вижу слова «СЪЕШЬ МЕНЯ», вырезанные лезвием на ее груди и руках. Шрамы совсем свежие, кровь едва запеклась на буквах «С» и «М». Она улыбается как ни в чем не бывало и настойчиво протягивает мне свой маленький белый кардиган. Нет? Не надо? Я уверена? Ну что ж, ладно. Но если я передумаю… Она вешает его на спинку своего стула. А затем довольно смотрит на меня. Видимо, выражение моего лица – это ее своеобразная награда.

– Вам нравится? – спрашивает она таким тоном, словно речь идет о торте, который она испекла, или о шарфе, который связала. – Это часть перформанса, над которым я сейчас работаю. В коллаборации. Я хотела как можно более явно вовлечь в работу Телесный аспект.

– Это прелестно, – говорит Фоско, причем совершенно невозмутимо, словно хвалит детский рисунок кошки или радуги. – Разве это не прелестно, Саманта?

– Еще как.

– Я знала, что ты оценишь, Саманта, – от ее улыбки мне хочется выскочить из собственной кожи и убежать как можно дальше.

Она опускает взгляд на коробочку, которую прижимает к себе так крепко, что мне кажется, вот-вот сломает, а затем снова поднимает на меня взгляд. Жуткий туман ее улыбки расползается еще шире.

– Саманта, я отправила тебе несколько сообщений.

Зайка, это не смешно.

– Правда?

Куда ты исчезла, черт возьми!

– Да, целую кучу.

– Прости. Мой телефон, он просто…

– Да, я понимаю, – но по ее лицу видно, что она знает, что я лгу. – Я просто рада, что ты в порядке. Я беспокоилась.

Туман становится гуще, радостные облака в ее голосе темнеют. Кровавые порезы на ее груди влажно поблескивают.

– Может, мы могли бы как-нибудь выпить кофе или еще что-нибудь сделать вместе, – продолжает она. – Встретиться, как-нибудь, – уголок ее рта приподнимается в подрагивающей улыбке.

Теперь я замечаю, что она накрасила губы помадой, бледно-бледно-розовой, вместо своего обычного бесцветного блеска. Помадой пользуются шлюхи, Зайка.

– Да, конечно, – лгу я.

Она улыбается с таким облегчением, что мне почти что ее жаль.

– Когда? – настаивает она. – Когда ты…

Но тут из коридора снова доносится звук шагов. Она резко замолкает и утыкается взглядом в коробочку. Игнорирует звук каблуков, которые приближаются к нам все ближе и с каждым шагом все красноречивей выстукивают имя своей владелицы. И это не тихое клацанье, а громкое, даже оглушительное «клак-клак-клак!». Пока она, наконец, не заходит в дверь. Кира. Также совсем одна. Кира, которая никогда не бывает одна. Кира, которая всегда цепляется за руку подружки с таким видом, будто заблудилась в сказочной чаще. Кира в темно-красном бархатном платьице и красном плаще с капюшоном. С такой же белой коробочкой в руках. Кира, которая не визжит от счастья при виде своей дорогой подруги, Кэролайн, которая в этот момент смотрит на ее длинные стройные ноги в сетчатых колготках так, словно это пара ядовитых змей. Кира, которая не заключает Кэролайн в сокрушительные объятия и даже не садится рядом с ней. Которая вместо этого бросает взгляд на свежие шрамы Кэролайн, чуть закатывает глаза и садится рядом со мной.

– Сэм, – бросает она, но не приторно-сладким высоким голоском, а глубоким, прямо-таки как колодец. Настоящим. Она сжимает мою ладонь и улыбается иссиня-черными губами. – Давненько не виделись.

Кира начисто игнорирует присутствие в комнате Кэролайн. Кэролайн начисто игнорирует Киру. И они обе начисто игнорируют собачку Фоско, которая сходит с ума и нарезает вокруг них бешеные круги, отчаянно пытаясь привлечь их внимание.

– Итак, Сэм, расскажи мне, – говорит Кира, похлопывая меня по руке. Ее голос еще глубже падает в бездонный колодец: – Как поживаешь? У меня, кстати, все чудесно, – походя говорит она. – Работа, – загадочная улыбка, – продвигается отлично.

С ней определенно что-то не так. Пропали ее кошачьи ушки. Волосы спадают на спину свободным рыжим водопадом. Она напоминает принцессу-ведьму, блуждающую в туманах Авалона.

Я смотрю на Кэролайн и вижу, что та смотрит на меня с выражением, которое я могу описать лишь как тихое отчаяние. Да что за чертовщина приключилась с вами, сучки? Почему вы не тискаете друг дружку, почему не обнимаетесь? Почему не умиляетесь рассказу про котика?

– Саманта, – говорит Кира.

Ее тигриные глаза буравчиками врезаются в мои, просверливают до самого черепа. Она спрашивает, где я пропадала в последнее время. Говорит, что писала мне.

Зайка, ты че, умерла?

Я уже открываю было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого испуганно втягиваю в себя воздух. И не только я, мы все, потому что в этот момент порог перешагивает Виктория. Ее волосы – эффектная нечесаная грива, рот перечеркнут косым штрихом алой помады. Одета она в белую майку и грязный кринолин, и напоминает спятившую балерину из музыкальной шкатулки. Она громко плюхается на стул, и у нас дыхание перехватывает от кислой вони ее немытого тела. Ставит на грязные колени белую коробочку, замаранную следами пальцев. Не считая тихого «Здравствуйте» в адрес Фоско и довольно приветливой улыбки в мой, она никому и ничего не говорит. Тихонько напевает себе под нос, пока собачка Фоско скулит у ее ног. Задорно постукивает по коробке ногтями, такими грязными, словно она все утро ковырялась в саду. Ухмыляется, безмолвно посылая к черту одновременно всех и никого в частности.

– Виктория, у тебя, похоже, очень хорошее настроение, – замечает Урсула.

– О да. Очень хорошее.

Теперь она смотрит прямо на меня. Они все смотрят. По-прежнему улыбаются и игнорируют друг друга. Сидят подчеркнуто не вместе, через стул. Три белые коробочки покоятся у них на коленях, похожие на тикающие бомбы.

Урсула оглядывает комнату с таким выражением, словно ничего другого и не ожидала от последнего семестра и так и должен выглядеть Процесс в это время. Кстати, может, нам стоит уже начать, раз уж…

И тут раздается звук, которого я боялась больше всего. Шорох сапог из самой мягкой замши, покрытой идеально-ровными дорогими складочками, прямо как шарпей. И вот из темноты выплывает ее лунный лик. Она выглядит…

Взволнованной. Виноватой. Хрупкой. И очень-очень бледной. Это кожа у нее такая белая или виной всему то, что она одета в черное? На ней длинный кафтан, застегнутый под подбородком, напоминающий монашескую рясу. Волосы зачесаны назад так туго, словно кто-то пытался ее за них подвесить.

– Элеанор, ты опоздала.

Ее лицо искажает смятение и даже паника. И то и другое я вижу на нем впервые. Когда она извиняется (опять-таки впервые), я чувствую, как по мне разливается гаденькая радость. А потом она тихонько пытается возразить:

– Но… вы же прислали письмо, говорили, что начнете не раньше семнадцати часов одиннадцати минут?

– В моем письме было сказано ровно в семнадцать. Зачем назначать встречу на семнадцать часов одиннадцать минут?

Элеанор слегка съеживается и выглядит еще более растерянной.

Так и вижу, как его ровные и вполне человеческие пальцы барабанят по клавиатуре. Сначала пишут письмо якобы от меня – к Фоско, затем, от Фоско – к Элеанор. Слышу, как он проговаривает вслух каждое из них.

– Но…

– Давай обсудим это после занятия, Элеанор. А пока почему бы тебе не занять свое место, и давайте начнем?

Элеанор открывает рот, но затем бросает взгляд на меня и смыкает губы. ПереПере лучше не злить, потому что она единственная на кафедре тепло отзывается о ее бриллиантовых прелюдиях. Я наблюдаю за тем, как она медленно садится на свое место. В категорически не свойственном ей углу. Из черной сумочки выглядывает уголок маленькой белой коробки. Перехватив мой взгляд, Элеанор прячет сумку под сиденье.

– Что ж, я так понимаю, у вас у всех есть чем поделиться со мной. Кроме Саманты, конечно же.

Я даже не пытаюсь ей возразить.

– Да, конечно, – отвечают они почти что в унисон, но по-прежнему не смотрят друг на друга.

И улыбаются чему-то про себя. Мечтательно. Самодовольно. А в случае Элеанор – напряженно. Как будто у каждой из них есть секрет, одновременно удивительный и опасный. Я чувствую, как в душу закрадывается страх. Холодный и липкий.

– Ну, кто хочет начать?

– Я, – раздается одновременно со всех сторон. Фоско маслится от удовольствия. Вот это рвение! – Ладно, давайте облегчим задачу и начнем в порядке той очереди, в которой вы пришли. Кэролайн, давай начнем с тебя.

Кэролайн поднимается. Кривые надписи, врезанные в ее кожу, поблескивают в лучах сияния, которое она источает, как прожектор.

– Называется «Очищенная», – тихо говорит она. – Честно говоря, я и сама пока что не знаю, что это. Наверное, своего рода поэма… Обычно я их не пишу, но… – она прикусывает лавандовую губу в улыбке. – Меня вдохновили, – она чуть крепче стискивает странички, видно, что руки у нее слегка подрагивают.

– Но в любом случае, мне кажется, это начало чего-то очень серьезного.

Виктория многозначительно и довольно громко фыркает. Я чувствую взгляд Киры, но сама не свожу взгляда с Кэролайн, которая в свою очередь смотрит на дрожащие странички с такой любовью, словно на них – его лицо. А потом начинает читать, будто околдованная.

* * *

Посреди ее гостиной стоит мужчина с лезвием в руках.

Сам ли он вломился туда, или это она его впустила? Так размышляет героиня ее романа, «Очищенная», под личиной которой, очевидно, скрывается сама Кэролайн. И так начинается ее психосексуальная одержимость/любовь к демоническому повесе по имени Байрон. Чай многообещающе заваривается. Постукивание ложечки в чашке погружает в транс.

Как вдруг…

Я вспоминаю лицо Кэролайн в тот миг, когда она обдирала палочку корицы во время Непристойных посиделок. Как она откидывала голову, пытаясь сдержать экстаз. Как трепетали ее веки, словно она была одержима. Интересно, он сам вырезал эти слова на ее сливочно-персиковой коже, или это сделала она, пока он сидел, откинувшись на спинку ее дивана, и созерцал, подбадривая взглядом, полным кипящей смолы, мягко спрашивая: что это за удовольствие, которое не оставляет по себе следа? Какой толк от Раны, без приятного послевкусия в виде шрама?

* * *

Она опускает страницы на стол. Тишина. Никто не хлопает. Никто не говорит: «Это так прекрасно, Зайка!» Никто ее не обнимает. Фоско многозначительно покашливает. Я отчетливо слышу, как из плотно сомкнутых губ Элеанор шипением стекает слово «шлюха».

Кэролайн присаживается с видом довольным и надутым. Открывает белую коробочку. Внутри лежит чудовищного размера кекс с фиолетовой глазурью того же оттенка, что и ее волосы. Так и вижу его лицо в тот момент, когда он подарил ей этот кекс – галантный джентльмен, преподносящий даме кондитерский комплимент со смыслом. Она набрасывается на этот кекс так яростно, словно все это время просто умирала от голода. Засовывает большие куски в рот своими изрезанными руками.

– Кто-нибудь хочет прокомментировать работу Кэролайн?

Тишину вспарывает сдавленный смех Виктории. В руке Киры красноречиво поскрипывает ручка, которой она выводит слово «сука». Элеанор смотрит в пол убийственным взглядом.

– Интересно, – бормочет Урсула, оглядывая комнату, а потом замечает, что иногда тишина – это самый громкий отзыв.

– Да, – говорит Кэролайн.

Ее голос все еще звучит словно из заоблачной дали. Именно такой реакции она и ожидала. А мы можем дружно отправиться на хрен. Она засовывает в рот еще один кусок кекса. В уголках лавандового рта накапливаются лиловые крошки. Шрамы блестят в свете ламп.

Фоско тем временем пытается состряпать для нее хоть какую-то, пусть самую банальную, критику. Что ж, это что-то новое. Беременная пауза. Определенно новое, Кэролайн. Этот темный… роман, который ты нам только что представила. Еще одна беременная пауза. Снисходительная улыбка.

Обычно Фоско просто обожает рассказы Кэролайн, обрывочные сюжеты, посвященные тревожным молодым леди, которые и дня в своей жизни не проработали, а вместо этого предаются мрачным размышлениям в предзакатные часы, пошлым фантазиям и тоске. И все время что-то пекут.

– Конечно же, новое – это не плохо, Кэролайн. Как новый город, в котором теряешься снова и снова.

– Теряешься? Но…

– Потому что разве не так мы все оказались там, где мы все сейчас? Процесс коварен и непредсказуем.

Глаза Кэролайн неожиданно наполняются слезами.

– Но мне кажется, это начало чего-то серьезного, – шепчет она, обратив жалобно скривившееся личико к Урсуле, но та уже отвернулась.

– Итак, кто следующий?

На сей раз руки никто не поднимает. Я пристально смотрю в стол, изучая волокна дерева, пытаясь спрятать улыбку, больше похожую на нервный тик. Себя я пытаюсь убедить, что это все нервы, но она ни в какую не желала сходить с моего лица все то время, пока читала Кэролайн, так что я начинаю думать, что это просто истерика. Куда бы я ни пыталась спрятать взгляд, отовсюду на меня смотрят уголки белых коробочек. Страх не дает мне покоя. Пощипывает. Подстрекает. Пс-ст! Совсем неинтересно, Саманта? Он шепчет мне на ухо голосом Макса. Ни капельки не любопытно, что там внутри?

– Давайте я, – говорит Кира, поднимая свои странички с таким видом, словно это список смертников.

И ей уже не терпится зачитать имена.

– Кира, прекрасно, давай.

Я смотрю, как она открывает свою белую коробку. Внутри лежит кукла в бархатном платьице. Стеклянные тигриные глаза смотрят прямо на меня. Вишневые губки сложены в улыбку. Словно она спрашивает меня: Ты довольна собой, Саманта?

– Называется «Девушка и Волк», – говорит Кира. – Это вроде как сказка, но несколько переосмысленная. Я думаю, это начало чего-то…

Со стороны Кэролайн доносится фырканье. Виктория издает губами пердящий звук. Элеанор жмурится так крепко, что ее глаза начинают напоминать два крепко сжаты кулака.

– Шлюха! – шипит Кэролайн, пока Кира читает свой рассказ о прелестной рыжеволосой и немой девушке, чей нежный дух долгое время душили злые сестры, после чего волк освободил ее из заточения безмолвия, одарив языком.

Она как раз начала читать о том, как волк заговорил с ней низким хриплым голосом, эхом отдающимся в ее самых свирепых, звериных глубинах. Начал воспевать все ее скрытые достоинства. А она в свою очередь пыталась уловить всеоттенки его глаз. Агатовый. Нефритовый. Перванш[66]. Пюсовый[67]. В этот момент Кэролайн вскакивает со своего места и в слезах выбегает из комнаты. Никто не двигается. Я не знаю, плакать мне, смеяться или просто орать от ужаса. Вместо этого я просто смотрю на куклу. А та смотрит на меня в ответ. И загадочно улыбается. Кира открывает было рот, чтобы продолжить, но Фоско авторитетно прерывает ее буквально на вдохе:

– Спасибо, Кира, мне кажется, суть мы уловили.

За этим следует пауза, настолько беременная, что поглощает собственное дитя и разрастается еще одним, побольше.

– Я думаю, ты дала нам более чем достаточно пищи для размышлений и обсуждения.

Она обводит нас испытывающим, пристальным взглядом истового гинеколога. Ну что?

– Отвратительно, – доносится откуда-то из темноты голос Кэролайн. Она возвращается. Ее рот все еще измазан лавандовой глазурью, удивительно совпадающей с цветом волос. – Так вторично!

– Вторично, Кэролайн? Это довольно…

– Она воровка! Она украла эту историю у сказочного канона! Как это подло и типично для нее!

– Алло, это называется литературным переосмыслением, – парирует Кира, поглаживая свою куклу по голове.

Кэролайн фыркает.

– Это воровство. Литературное воровство.

– Давай поподробнее, – настаивает Фоско.

Но Кэролайн со слезами на глазах качает головой.

– Я не могу, – выдавливает она и откусывает от кекса еще один кусок.

– Тогда, может, кто-нибудь еще хочет высказаться? Виктория, давай послушаем, что думаешь ты.

– Мне не показалось, что это отвратительно, – говорит Виктория. Она сидит, скрестив руки на груди. – Скорее просто тупо, глупо и абсолютно неинтересно.

Фоско хмурит брови. У нее на лице проступает обеспокоенность. В Чреве нет места жестокости, только если она не исходит от нее самой, Матери.

– Можно немного поконкретнее?

– Нет, – выплевывает она, оглядывая Киру сверху донизу. – Это просто общее впечатление.

– Что ж… Саманта? Элеанор?

Я пялюсь в стеклянные осуждающие глаза куклы. Вот только осуждает ли она меня? Или одобряет? Отвожу взгляд.

– Я все еще обдумываю услышанное.

– Должна признать, Саманта, еще раз, я рада, что ты сегодня с нами. Я тоже все еще… обдумываю, – она складывает ладони вместе так, словно сейчас начнет молиться за наши души.

– Ну, кто…

– Я, – перебивает ее Виктория.

Она встает, снимает крышку с белой коробочки и переворачивает. По столу рассыпаются слова. «А», «И», «Очень», «Это».

«Потому что», «Гигантомания», «Член», «Голубка».

«Поэзия магнетизма».

Я закрываю глаза. Представляю, как он с совершенно серьезным лицом протягивает ей пакет с отлитыми словами. В руках у Виктории всего одна, мятая страничка.

– Итак, это виньетка.

– Боже, как неожиданно, – шепчет мне Кира.

– Что? – поворачивается к ней Виктория. – Ты что-то, мать твою, вякнула? Как всегда, прошептала на ушко, мелкая тварь?

– Я ничего не говорила, скажи ведь, Саманта?

Кира смотрит на меня в поисках подтверждения, состроив маску невиннейшего удивления.

* * *

Порнограф-экспериментатор / мусорщик по имени Худ. И экзистенциальная балерина. То, что происходит между ними в мусорном баке, – это акт уничтожения плоти, воплощенный в поэзии мычания и хрюканья. Который изредка перемежается магнетическими словами. Бедро. Слизь. Бытие.

Закончив читать, Виктория падает на свой стул, прямо как марионетка, у которой подрезали ниточки. Вид у нее такой, словно она только что облевала нас супом и теперь вызывающе смотрит, мол, восхищайтесь или ненавидьте, мне глубоко насрать. Она принимается собирать пазл из слов, рассыпанных по столу, аккуратно и нежно двигая их пальчиками. Я вот-вот заржу, заору или завизжу, и сдерживаться уже нет никаких сил, так что я просто прячу лицо в ладонях.

– Девочки? У кого какие мысли?

– Лгунья, – рычит Кэролайн. – Ты лжешь! Ты просто отвратительно пишешь, сука ты драная! Часы крови? Луна разума? Прости, пожалуйста, что это вообще, блин, значит?!

– Кэролайн! – ужасается Фоско.

– Я не виновата, что ты слишком тупа, чтобы понять, Кэролайн.

– А кто виноват?!

– Могу я сказать? – Кира поднимает руку.

– Да, конечно.

– Всякий раз, когда я читаю «виньетки» Виктории, чувствую себя тупой, потому что с трудом понимаю, что это, зачем и о чем. И начинаю винить себя. Я думаю, Кира, наверное, это слишком крепкий для тебя орешек. Ты наверняка упустила что-то важное. Хотя всякий раз, когда я все это слышала, внутренний голос нашептывал мне: «Это что вообще за хрень, может кто-нибудь объяснить? Это же бессмыслица! Это слабо и нарочито запутанно, и, кроме самой Виктории, никто и никогда этого не поймет!» Надо буквально жить в испорченном, ленивом, претенциозном и раздробленном умишке Виктории, чтобы все это понять. А кто, кроме нас, кроме меня, захочет пойти на это? Ночами напролет распутывать весь этот бредовый шифр ее авторства? Кому вообще захочется это делать? И теперь мне хочется сказать, нет, прокричать: ДА ПРОСТО СКАЖИ, БЛИН, ОБЪЯСНИ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ, ЧТО ЭТО, СУКА, ЗНАЧИТ И РАССКАЖИ, ЧЕМ ИМЕННО ВЫ С НИМ ЗАНИМАЛИСЬ!

Тишина, которая повисает в Пещере, такая глубокая, что напоминает шум. Белый шум. И в глубине этого шума я слышу смех. Его коварное хихиканье, приглушенное человеческим кулаком с ногтями, выкрашенными во все цвета радуги.

– Что я хочу сказать… – тише продолжает Кира. – Теперь я понимаю. Надо было доверять себе как читателю. Потому что я просто супермегапрофессиональный и внимательный читатель! И я благодарна Виктории за то, что она помогла мне это понять. Дала возможность осознать, насколько я хороша! Так что спасибо тебе за это огромное, Виктория.

Виктория в ответ растягивает губы в широкой улыбке. А под столом широко раздвигает ноги, так, что становятся видны внутренние стороны бедер, усыпанные засосами.

– На здоровье, Кира.

Кира судорожно сглатывает.

– Ненавижу, – шепчет Кэролайн.

Она сидит, смежив веки так, словно ее мучает головная боль. Вот только непонятно, кого именно она ненавидит.

– Согласна, – шепчет Кира, не сводя глаз с синяков на бедрах Виктории.

– А что ты думаешь обо всем этом, Саманта?

Теперь они все смотрят на меня – словно с мольбой. Я думаю о Максе. Вижу, как его огромная тень по очереди падает на каждую из них. Каждый раз эта тень обретает новую форму – вот он садист, а вот хитрый лесной дух, а вот мусорщик. Я так и вижу, как он сидит в их гостиных и спальнях, улыбается каждой из них так, словно он главный герой телешоу «Холостяк», сжимает красную розу пальцами, увенчанными острыми когтями. Ты прямо как эта роза. А затем на меня вдруг накатывает странное осознание, что я трогала их прямо там, знаю, какое на ощупь их нижнее белье, хорошо знаю, из какой оно ткани, знаю все его разрезы и цвет, так же хорошо, как и то, какую музыку они включали перед тем, как заняться сексом. Моя рука заносила лезвие над персиковым пушком кожи Кэролайн, мои зубы вгрызались в бедра Виктории. Я сбрасывала плюшевых пони с их кровати и в порыве страсти опрокидывала тумбочки, сваливала с них стопки книжек, разбивала бутылочки с мелатонином и валиумом, слышала, видела, как из выпавшего ящика валятся и катятся во все стороны разноцветные вибраторы, наконец-то покрывшиеся пылью. А после моя рука выключала лампу в форме единорога. Ветерок, влетавший в приоткрытое окно спальни, охлаждал мою кожу, пока я проигрывала в памяти все те унижения, которым их подвергла, и торжествующая улыбка играла на моих губах.

Меня начинает подташнивать. Просто невыносимо.

– Ну что же, это просто прекрасно, – говорит Фоско, воспринимая мое молчание, как некий знак. – Какая непростая у нас сегодня вышла беседа. Но в то же время просвещающая и очень важная. Она помогла нам раскрыться. Мы с вами только что Обнажили Рану, и теперь она Кровоточит. Хотя я должна признать, что меня несколько тревожит андроцентрические[68] наклонности в текстах, которые мы послушали сегодня. Ты заметила это, Саманта?

– Да.

– Будучи авторками, пишущими на таком серьезном уровне, в стенах такого важного заведения, мы должны более осознанно и внимательно подходить к тексту. Действительно ли мы хотим в итоге получить сюжет, в котором нас «спасает» мужчина? Просвещает мужчина? Превозносит мужчина? Причем один и тот же, насколько я поняла? Который говорит одно и то же, чтобы спасти, превознести, просветить? Хотим ли, чтобы в этом воплотилась наша Работа? Чтобы именно это стало плодом наших усилий и времени, проведенного здесь, в Уоррене? Кое-кто сказал бы даже жестче: работа в этих стенах не должна и не может ограничиваться творчеством, которому место лишь на пижамной вечеринке и прочих… девичниках. Саманта, ты со мной согласна?

И снова они все смотрят на меня. Кира, которая гладит куклу, Кэролайн, все еще витающая, но теперь уже среди туч, Виктория, по-прежнему ухмыляющаяся в попытках напустить на себя ленивый вид, но очевидно уязвленная и раздраженная. Что скажешь ты, Саманта?

Я смотрю на Элеанор. Она все это время сидела тихо и неподвижно, сжимая белую коробочку и глядя на меня поверх нее, как пещерный человек, сжимающий кусок добычи у костра и бдящий, дабы враг до нее не добрался. На коленях у нее лежит очередная выгравированная на стекле прелюдия, и бог его знает, что там в ней.

– Я думаю, прежде чем высказывать мнение, нужно услышать всех, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Элеанор смотрит на меня, и я слышу, как из недр ее души раздается грозное шипение.

– Итак, Элеанор, надеюсь, хотя бы ты написала что-то не про мужчину, – говорит Фоско.

Элеанор неожиданно улыбается.

– Разумеется нет, Урсула. Я же не настолько глупа. Но, как оказалось, сегодня я принесла не тот текст, – говорит она, глядя на меня. – Ошиблась.

– Элеанор, это очень непохоже на тебя.

– Я знаю. Простите. Этого больше никогда не повторится.

34

Вернувшись домой, я застаю Макса на заднем дворе. Он курит, прислонившись к забору, с кошачьими ушками Киры на голове, и пристально смотрит на лоскуток лужайки, где, как он говорил раньше, планирует что-то посадить. При видя меня он улыбается и салютует мне стаканом с виски. Как ни в чем не бывало. Даже позы не меняет. А я вспоминаю, как мой давнишний бойфренд, барабанщик из блэк-метал-группы неторопливо подходил ко мне после концертов. Как ни в чем не бывало. Его забрызганный искусственной кровью врачебный халат был пропитан потом, трупный грим стекал на глаза. Он явно умирал от желания узнать мое мнение о концерте. Но был слишком крут, чтобы спросить.

– Итак. Как прошла Мастерская, Саманта?

Я разглядываю его лживую пасть. Руки, трогавшие бог весть сколько раз и какие именно места их сливочно-розовых тел.

– Познавательно, – говорю я.

– Познавательно, – бормочет он, задумчиво затягиваясь сигаретой.

* * *

Хм, не совсем то, на что я рассчитывал, но…

– Что ты с ними сделал? – вырывается у меня.

Он смотрит на меня. Озадаченный. Сбитый с толку. И честно говоря, даже немного раздраженный. Дым медленно сочится из его рта. А затем он вдруг выдыхает его прямо мне в лицо.

– Ты должен мне рассказать!

Он пристально наблюдает за моими попытками проявить авторитет, под хлипкой оболочкой которого на самом деле скрывается отчаяние. А затем фыркает и отводит взгляд. Качает головой. Делает еще одну затяжку. На этот раз напоказ.

– Я не могу вот так взять и все выложить, Саманта. Этой истории нужен открытый финал. Простор для воображения, – он мягко улыбается этому слову, припоминая, должно быть, какие-то подробности своего гениального проекта.

– Ты должен рассказать мне, что ты сделал. Честно и в подробностях.

– Прямо должен? – теперь он действительно раздражен.

И не слегка, Саманта. Я ведь его единственный зритель, неужели непонятно? Он вложил в эту затею столько труда и усилий, так все распланировал. Честно говоря, он ожидал, что мне сорвет башню. А вместо этого я стою перед ним и требую каких-то скучных противных подробностей или и того хуже – объяснений!

– В смысле зачем нам пускаться в такое занудство и выяснять, что там было и как во всех подробностях. Разве это весело? Зачем тогда вообще нужно искусство, если его приходится объяснять?

– Я не просила тебя… – я осекаюсь, потому что он неожиданно резко отрывается от забора и делает шаг ко мне, вскинув брови.

Не просила – о чем? Я закусываю губу и чувствую, что краснею. А он запрокидывает голову и смеется. Лунный свет заливает его шею, и мне хорошо видно его татуировку, всю, от ручки до топорища. Насмеявшись, он смотрит на меня нежно, можно даже сказать с любовью. Ох, Саманта.

Я опускаю взгляд на ботинки и лужу, в которой стою.

– Неужели ты не понимаешь, что они все влюбились в тебя? – тихим, обвиняющим голосом спрашиваю я.

Выглядит так, словно я обвиняю лужу. Я поднимаю взгляд. Он пожимает плечами.

– Ну и пофиг, – бормочет он.

Ему это неинтересно. Это неизбежный побочный эффект Процесса, Работы. Не разбив пары яиц, омлета не сделаешь, и все такое.

– Но ведут они себя при этом так, словно… одержимы.

Он мечтательно улыбается.

– Наоборот, теперь они свободны… по крайней мере, друг от друга.

– Они опасны, знаешь ли, – говорю я, вспоминая их сияющие, полные ярости и страсти лица на сегодняшней Мастерской.

Наши старые Мастерские на чердаке. Вспоминаю топор.

– И поэтому мне страшно, – тихо говорит он. – Правда.

– Я не шучу.

– Я тоже. Посмотри мне в глаза. Ты видишь, как мне страшно?

– Ты спал с ними?

Он красноречиво кривится.

– Клеил?

– Клеил? – повторяет он и опять кривится. – Нет, клянусь, я их не клеил.

– Ты делал им больно?

Господи, как же ему все это наскучило, особенно этот вопрос. Бога ради, Саманта, ты своими глазами видела шрамы. Видела синяки, засосы, укусы, волосы, пустоту в их голосах. Алло, Саманта?

Но он решает мне подыграть.

– Кто же я, по-твоему, монстр?

Да. И тебя породила я.

Я убираю волосы с его глаз, потому что меня бесит, что их совсем не видно. То же самое делала Кэролайн со мной. Она зачесала мою «занавеску сучности» назад и вплела в запутанную корону косичек. Ну вот, так лучше, Зайка. Но когда я открываю один из его вечно сокрытых глаз, он инстинктивно отбивает мою руку и шипит, как кот, которому наступили на хвост. А увидев мой испуг – улыбается.

Он обнимает мое лицо голыми ладонями без перчаток. Но меня не очаровать и не подчинить прикосновением мужских ладоней. Пусть я и чувствую каждую линию, каждую впадинку, и… Я невольно закрываю глаза – такие они теплые, такие мягкие.

– Саманта, – говорит он. – Так тебе понравилось или нет?

Наблюдать за тем, как они унижают самих себя и друг друга? Как вопят друг на друга? Как обнимают лишь свои нежно-розовые, покрытые порезами и синяками руки? Читают особенно мерзкие отрывки из рассказов, написанных в любовной горячке? Наблюдать за тем, как их смешивают с грязью за их чувства и творчество? Как их упрекает Фоско?

Я говорю ему – нет, не понравилось, и в этот момент он мягко наклоняет мою голову так, словно я киваю.

– А как же Ава? – спрашиваю я.

Он убирает руки. И моментально превращается в Мистера Искренность и Честность. Ни дать ни взять Кристиан Слейтер[69] с бомбой под плащом. Кристиан Слейтер с диким сердцем бабуина.

– А что Ава? – переспрашивает он.

– Ты не думаешь, что она расстроится, когда узнает обо всем этом?

– О чем именно узнает, Саманта? – он пытает меня взглядом, пока я не заливаюсь краской.

– О чем это вы двое там шепчетесь? – кричит Ава.

Она появляется на крыше в окружении своих верноподданных енотов. С фляжкой Алисы в руках, судя по всему, уже почти пустой. Он смотрит на нее так, словно над домом только что взошло солнце. Не хватает только лохматого букетика в руках. И мягкого фильтра, наброшенного на всю эту сцену. И конечно, киношного дождя, который небо должно обрушить на него в этот самый миг, чтобы вода сбегала по его волосам, капала с ресниц и бежала ручейками по скулам. Он плачет, или это просто дождь? Этого мы никогда не узнаем. Да это и неважно. Ты слышишь? На заднем плане вовсю играет романтический саундтрек.

* * *

Я смотрю на него, сидя за обеденным столом. Макс. Тристан. Байрон. Худ. Икар. Ну или как там, блин, его зовут. Наблюдаю за тем, как он готовит какое-то пахучее рагу, которым мне придется сегодня давиться, хочу я того или нет. Как наливает мне густое, почти черное вино. Что ж, возможно, это единственное дитя, которое у меня когда-либо будет. Мое и в то же время не мое. Живущее по своей, непостижимой для меня воле. Но такой ли непостижимой, Саманта, спорит со мной краешек его лица, когда он поворачивается к Аве. Конечно же, к Аве. Всегда только к Аве. Знает ли она сама, как она прекрасна, спрашивает он ее миллионный раз.

Ой, да заткнись, говорит она в ответ на что-то, но на деле ее «заткнись» означает «Никогда не замолкай, прошу тебя». Он говорит ей о том, на что я никогда не решилась бы. Я слышу, как с его губ срываются мои слова, записанные у меня в блокноте, надежно, наглухо перечеркнутые. Те, которые я шептала, глядя на статую зайца, в которых признавалась деревьям, по пути домой, после ночных тусовок. С таких слов начинаются книги. Вслух их не произносят, потому что это слишком неловко. А он произносит, причем каким-то очень знакомым голосом. Низким. Уверенным. В глубине которого спрятана улыбка. Никогда не поймешь, шутит он или говорит серьезно.

– Я серьезно.

И все, она тает. Открывается ему навстречу, как цветок на рассвете. Прячет лицо в вуали, в ладонях, в кружевных ладонях. Моя подруга. Моя самая близкая, самая дорогая подруга. Надо ей все рассказать. Я должна это сделать, должна ее предупредить. Я отпиваю еще вина, и мои веки тяжелеют, опускаются под гнетом его надвигающейся тени. Я о стольком хочу его спросить.

Чего ты хочешь? От меня? От моей подруги? От моих врагов? Ты и правда появился на свет из того ушастого недоноска который убежал от меня в гостиной Герцогини, а после исчез, оставив после себя цепочку следов, слишком крупных для кролика? Или ты появился из иного зверя? А может, ты монстр, которого породила я сама, безо всяких там зверей? Но с моих губ не срывается ни звука. Я отпиваю вино из своего бокала. Иду за ними в гостиную. Наблюдаю за тем, как они танцуют.

Мы пьем «Кампари»[70] из запасов Авы, смешав его с газировкой. Подношу ее недокуренную сигарету к губам. Когда он смотрит на нее, его лицо озаряется таким светом, что мне становится неловко. Он ведь так откровенно, так очевидно влюблен. А она? Она похожа на медленно разжимающийся кулак. Может превратиться в открытую ладонь. А может и сжаться еще крепче. Время покажет. Я смотрю, как они страстно кружатся, сходятся и расходятся в ритме танго. Наблюдаю, как они целуются. В те минуты, когда их рты приоткрываются навстречу друг другу, что-то точно так же открывается и во мне. Разворачивается так широко, что кажется, вот-вот выпорхнет и воспарит. Я напугана до смерти. И так же счастлива.

Они отражаются в зеркальном темном окне, и я вижу между ними себя. Щеки горят, подогретые коктейлем Авы. Лицо у меня мечтательное и счастливое. На губах – улыбка, полная чистого блаженства. Я выгляжу прямо как Иона в те минуты, когда он погружается в свое поэтическое облако и ничто мирское не способно его затронуть. Но тут рядом с нами я неожиданно замечаю еще одно лицо. Только оно – снаружи и смотрит в комнату. Так, словно оно всегда там было, но я заметила его только что.

Это Герцогиня.

Она стоит снаружи и наблюдает за тем, как я наблюдаю за Авой и Максом. И тоже улыбается. Но ее улыбка совсем другая. Она в ярости. Она вдруг все поняла. И жаждет отомстить.

Я визжу.

– Саманта?! Ты в порядке? – бросается ко мне Ава.

Я тычу рукой в окно. Макс идет проверить. Но Герцогиня уже исчезла. Растворилась в ночи и лунном свете, таком ярком и чистом, который никогда не падал на мой дом. Потому что луна ненавидит твою халупу, забыла?

Но она была там, я уверена.

– Это была она.

– Кто? Кого ты там увидела? – спрашивает Ава.

– Нет, ничего. В смысле никого. Наверное, задремала, и мне это приснилось. Или просто показалось. У меня был тяжелый день. Наверное, мне лучше пойти спать.

– Да, – говорит Макс, – наверное.

А через несколько секунд мне приходит сообщение:

«Ты больная».

* * *

Мы на крыше. Ава и я, наблюдаем за тем, как он возитсяв саду. Сидит, сгорбившись, созерцая участок влажной травы. Сегодня уже достаточно тепло, чтобы приступить к делу, сказал он утром, выглянув в окно. Я сразу представила, что он опять затеял нечто гнусное.

– К какому делу? – спросила его я.

– Сеять, – ответил он.

– Что сеять?

– Семена.

Я представляю себе, как он разливает по земле мышьяк. Как поджигает всю траву и все растения. Как накладывает на лужайку какое-то заклинание, та мигом порастает колючим шиповником, который пожирает нас. А если честно, то я понятия не имею, какие у него там намерения относительно лужайки и всего остального.

– Мои намерения? – переспросил он, когда я приперла его к стенке, когда мы в очередной раз надрались до того, что гостиная «поплыла».

О нет, это не гостиная «поплыла», Саманта, это ты поплыла. Мы танцевали, чего почти никогда не случается. Потому что это гребанное позорище, смертельный номер с отдавливанием ног. Когда он делает шаг влево, я тоже делаю шаг влево. Когда он – вправо, и я вправо. Гребанное позорище, констатировала Ава, наблюдая за нами с дивана. Вы, ребята, могли бы выступать на ярмарках, неплохо бы заработали. У меня на родине вы сколотили бы состояние.

Слово «намерения» его явно страшно позабавило. Он издает громкий смешок. Мои НАМЕРЕНИЯ. МОИ намерения.

– И? – спросила я.

Мне вот было совсем не весело. Я должна была узнать. Мне отчаянно хотелось знать, что он намерен делать дальше. Я смотрю ему в глаза. Как бы мне хотелось, чтобы они перестали менять цвет. Хотя бы на одну, мать его, секунду.

Но его веселит даже мое отчаяние.

– Я не знаю, Саманта, – говорит он. – Это ты мне скажи.

* * *

Последние несколько дней было удивительно тихои спокойно. От Заек ни слуху ни духу. Ни единого сообщения, ни одного «тюльпана», «тролля», «топора» или «привидения» со вскинутыми ручками. Ни одного звонка. Лишь письмо от Льва с Фоско в копии. Тема письма «Проверка». Само письмо было коротким:

«Боюсь, нам пора серьезно поговорить. Пожалуйста, приходи в “Пещеру” в 19:00». И никакого прощания в конце, даже формального «С наилучшими пожеланиями». Но именно это пустое место в конце письма сказало мне обо всем, что он, как мне кажется, думает. Что я первая должна была выйти с ним на связь и поговорить о дипломной. Алло, девочка, это ведь в твоих интересах, не в его, верно?

– Ой, да забей, – говорит Ава, прикуривая и передавая мне фляжку «Выпей меня».

– Не могу.

– Ну тогда передай ему, чтобы шел на хрен – лично от меня. Скажи, что никому не позволяется трахать мозг тем, кого я люблю, и спокойно жить дальше.

– Ты меня любишь?

– Ну и вопросец. Люблю, конечно. Никто во всем мире не будет любить тебя так, как я, – улыбается она.

И я вижу, что она говорит серьезно. От всего сердца. Протягивая его мне на открытой ладони.

Ава. Я тоже люблю тебя.

– Ава, Макс не настоящий, – произношу я, глядя при этом не на нее, а на влажные ветви деревьев.

– Что ты имеешь в виду – «не настоящий»?

Я делаю глубокий вздох.

– Я имею в виду, что это я его создала.

Она смеется.

– Я не шучу, – шепчу я.

– Ты его создала, – повторяет она, и я киваю.

– Да. Из кролика, – я закрываю глаза.

Это какой-то кошмар.

– Ты создала его из кролика.

Я снова киваю.

– Только не возненавидь меня, – умоляю я. – Пожалуйста, только не возненавидь.

– Саманта, посмотри на меня. О чем ты, блин, говоришь?

И я рассказываю ей. Все. Про заек. Про мальчиков-зайчиков. Про «Мастерскую». Рассказываю обо всем, что случилось со мной после того, как она ушла. Что я выдумала этого парня и воплотила в жизнь, вот только не поняла этого в самом начале, потому что он был не похож на всех предыдущих. Совсем не похож. О, как же он от них отличался! Он казался таким реальным, что поначалу я и сама не осознавала, что он был кроликом. До недавнего времени. А он к этому моменту уже успел затащить ее в постель. Я говорю Аве, что он любит ее только потому, что ее люблю я. Рассказываю, что он успел перетрахать всех заек. Чтобы отомстить им. Не потому, что он их любит, нет. Он их ненавидит. Опять-таки потому, что их ненавижу я. И в этом весь смысл. В любом случае я думаю, что теперь он больше с ними не спит. Хотя и не уверена. А вот они, наверняка, поголовно влюбились в него. И жутко бесятся. Может, даже планируют отомстить. Слушай, с этим пока вообще все не ясно. Все упирается в намерения. В то, чего хочет каждый участник этой истории и к чему она в итоге приведет. Все, что я знаю, – мы все теперь можем быть в большой опасности. Из-за меня.

Я рассказываю ей все это, а сама неотрывно смотрю на деревья, усыпанные бледно-зелеными почками. На Макса, который работает внизу лопатой, я взглянуть не решаюсь. Только слышу, как черенок с шорохом вгрызается в землю. Ава молчит. Она еще жива? Или мои слова ее добили? Но нет, я слышу, как она дышит рядом, слышу, как она курит. Частый пульс согрел ее запястья, и от нее ощутимо и тепло пахнет озоном и дождем. Но посмотреть на нее я не могу.

– Так… – говорю я после очередной мучительной паузы, по-прежнему глядя на деревья. – Ты ничего не скажешь?

– О чем? – спрашивает она ровным, пугающе ровным голосом.

– О том, что я только что рассказала.

Она разглядывает Макса, согнувшего над землей свою широкую спину. Наблюдает, как он загребает землю, сжимая лопату в натруженных руках. Должно быть, даже его пот – и тот пахнет лесом.

– Я думаю, что ты гениальная выдумщица. Аплодирую стоя твоей работе, – она смотрит на меня, и я вижу, как по ее невозмутимым чертам пробегает насмешка.

– Что? Нет, Ава, послушай, я не выдумала, то, что я рассказала тебе, совершенно реально. Реально! В смысле… я понимаю, это звучит как бред… – я осекаюсь на полуслове, услышав в своем голосе какие-то маниакальные нотки.

Смотрю на нее, но она не сводит глаз с Макса. Он уже выпрямился и смотрит прямо на нее, снизу вверх. А потом машет нам. Точнее, ей.

Мы наблюдаем, как он неловко машет рукой. Темные волосы закрывают его лицо. Серьезное. Так, что видно только один глаз. И он все машет, машет и машет…

Тогда она переводит взгляд на меня. И смотрит так долго, что мне хочется отвернуться, но я этого не делаю. И тут что-то в ее лице меняется. Вся веселость испаряется. А во взгляде проступает шок.

– Саманта…

– Прости меня, – быстро говорю я, оборвав ее. – Не знаю, с чего я вдруг решила выдумать всю эту историю и что мне только в голову взбрело. Бред да и только. Наверное, я все еще не в себе, – трясу головой я, а потом опять украдкой бросаю на нее взгляд.

Шок никуда не делся. Веселость не вернулась. Но я не могу выдержать этот взгляд, просто не могу и отворачиваюсь, закрывшись от нее своей «занавеской».

– Мне кажется, тебе пора идти, – говорит она, – на встречу.

Почему-то она больше не предлагает мне забить на нее. Под ее пристальным взглядом я поднимаюсь и начинаю неуклюже спускаться к лестнице. Как вдруг меня охватывает ужасное чувство. Я останавливаюсь, оборачиваюсь и в этот миг поскальзываюсь и чуть не падаю. Я же могла убиться! Я оглядываюсь на Аву – она на месте, но смотрит уже не на меня, а на него.

– Ава.

– Что?

– Ничего, – я не двигаюсь.

Мне почему-то страшно уходить, и я стою на месте, чувствуя, как черепицы скрипят у меня под ногами. и я вот-вот могу снова поскользнуться.

– Ты все еще будешь здесь? – спрашиваю я. – Когда я вернусь?

Она снова смотрит на меня. И улыбается.

– Конечно, я буду здесь. А где еще мне быть?

35

– Эй? – зову я, заходя в Пещеру, но в ответ слышу лишь собственное эхо, отбивающееся от влажных стен.

Тут темнее, чем обычно. Ни следа привычного, как в материнской утробе, тепла. Лев же просил прийти ровно в 19:00? Трудно проверить, тут нет часов. Как и света. Даже дверь, через которую я сюда вошла, и та тонет во мраке.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – снова зову я.

Тишина.

– Алан?

Никакого ответа. Только эхо. Я зову его снова и снова.

Наверное, он просто трахает тебе мозг. Он ведь и раньше делал это, забыла? Я жду, высматриваю его, стоя в темноте, с гулко бьющимся сердцем. Мрак и тишина сплетаются в его безмолвное осуждение. В его педагогическую и психосексуальную стратегию. В силуэт, который я увидела в переулке прошлой весной, во время вечеринки. Той ночью между нами ничего не было. Совсем ничего. Он появился из ниоткуда, из темноты, прямо как сказочное видение, когда я была так пьяна, что совсем потерялась в пространстве. «Выставка пуделиная!» – проорала я, а потом ушла от Ионы и, спотыкаясь, нырнула в ночной переулок. И столкнулась со Львом, он стоял там, где переулок вливался в улицу, прислонившись к кирпичной стене, так, словно я сама его выдумала, в футболке с рисунком монстра, пожирающего девушку, с черными кожаными браслетами на мускулистых руках. Переулок раскачивался во все стороны, но он стоял совершенно прямо и неподвижно.

– Саманта, – неожиданно произносит мрак бархатным голосом.

Мужским и мелодичным. Клубок из чертополоха и вереска, мягко покачивающийся на скале. Я испуганно вздрагиваю, хотя понимаю, что должна обрадоваться.

– Алан, – зову я, стараясь вложить в голос облегчение, но эхо выдает скрытую в нем дрожь. – Вы здесь.

Я оглядываюсь, но вокруг по-прежнему темнота и мрак.

– Я здесь, Саманта, – его голос – само воплощение терпения. – Где ты?

Флешбэк. Я вижу, как мы вместе с ним выходим из переулка. Я сажусь на пассажирское сиденье его машины. Словно со стороны наблюдаю за тем, как он везет нас куда-то. Куда мы едем? Мне в тот момент было настолько все равно, что я и не спрашивала. Загорелся красный, он чуть было не пропустил его и в последний момент пьяно ударил по тормозам. Машина остановилась, и я неожиданно увидела в окно заек. Они перенесли свои пьяные обнимашки на террасу ресторана неподалеку от кампуса, где шампанское подают в бокалах. Хоть я и не поворачивалась и всю ту бесконечность, в течение которой горел красный свет светофора, смотрела прямо перед собой, я видела, что они заметили меня в его машине. Заметили нас вместе. Я приподняла подбородок, не отводя взгляда от дороги. Думайте, что хотите, даже самое гадкое, давайте, прошу. Краем глаза я посмотрела на него. Он тоже смотрел на дорогу и держался настолько прямо, насколько это вообще возможно. Он тоже заметил. Заметил, что они заметили нас. И тут я поняла, как все это неправильно. То, что я сижу в его машине. То, что мы вместе. То, что я сижу, положив ногу на ногу, в драных кружевных колготках, со свисающими со ступней туфлями на высоких каблуках. Разобранная, пьяная. В расплывающемся мире, где земля и небо то и дело накреняются под разными странными углами. Хуже всего было выражение моего лица, мелькнувшее в боковом зеркале с его стороны. Все неправильно. И он рядом со мной на водительском сиденье. Пытающийся казаться трезвым. Спокойно ждущий зеленый свет. Даже он сам – это неправильно.

– Саманта, – снова произносит бархатный голос.

На сей раз ближе. Но я по-прежнему не вижу ничего, кроме густого мрака вокруг.

– Где вы? – спрашиваю я.

Почти не помню, как оказалась в ту ночь у него дома. Смутно припоминаю, как, спотыкаясь, поднималась по винтовой лестнице, казавшейся мне бесконечной. Как сидела напротив него в его плывущей гостиной. Наш смазанный разговор словно кто-то поставил на перемотку – мы перескакивали с темы на тему, с книжки на книжку. Я говорила себе, что это ничем не отличается от того времени, когда мы постоянно беседовали о чем-то таком, разве не здорово, что мы снова общаемся. Вот только на сей раз говорила только я. Громко, словно хотела, чтобы меня услышал кто-то снаружи. Точно и четко проговаривала каждое слово. Названия, имена и заголовки срывались с моих губ и падали на его ковер, точно капли вина. Хотя не все было так плохо. Он наблюдал за мной, но ничего не говорил. Словно я была спектаклем, который он видел уже много раз, в разных интерпретациях и постановках, и который, откровенно говоря, ему уже здорово наскучил, но в нем все равно еще осталась пара интересных сцен. Зависит от режиссера, конечно. Я говорила ему, как я рада, что мы снова общаемся, хотя, по сути, общалась в тот момент только я. Так громко и настойчиво общалась с тишиной, что она начала казаться мне кем-то третьим в комнате, чем-то живым. И это что-то росло, обретало очертания и тень, хоть я и пыталась говорить как ни в чем не бывало. До тех пор, пока мои слова не начали бестолково раскатываться по полу пустыми винными бутылками. А я была слишком пьяна, чтобы их собрать. Потому и не стала. Помню, как сидела, глядя на его блестящий лакированный пол, с гудящей, пульсирующей головой. Тишина неистово ревела.

И тут, к своему стыду, я вдруг разрыдалась. И все ему рассказала. Вывалила все самые постыдные, позорные вещи. Все, что угодно, лишь бы не слышать эту жуткую тишину. Рассказала о том, как сильно я ненавижу заек, а они – меня. Как мучительно умирала от одиночества зимой. Как переживала, что каким-то словом или поступком оттолкнула его. Жаловалась на то, что моя жизнь зашла в тупик. Какой изменчивой и одинокой она была до поступления в Уоррен. Рассказала про отца в бегах, даже про маму. Я рыдала так, как рыдают дети, всхлипывая и хрюкая, с той лишь разницей, что я была не маленькой девочкой, а взрослой женщиной, и выплескивала все это, уткнувшись взглядом в рваные шлюховские колготки. Я все ждала, когда же эта жуткая тишина наконец лопнет, а комната перестанет раскачиваться и, может, станет чуточку светлее. Когда меня коснется теплая ладонь, а голос скажет что-нибудь доброе и утешительное. Но он лишь продолжал пить и молча смотрел на меня. Ничего не говорил и даже не пытался меня коснуться. Он не положил ладонь мне на плечо. Или на колено. Не вжался своей эрекцией мне в бедро. Не коснулся ртом моей шеи и не обжег дыханием ухо. Отсутствие этих прикосновений причиняло мне почти физическую боль.

Я снова оглядываю Пещеру, пытаясь взглядом нащупать в темноте его силуэт. Но я ничего не вижу. Вокруг темно и пусто.

– Я здесь, Саманта. Здесь, – снова говорит Алан и, кажется, уже теряет терпение.

– Простите… Я не вижу…

Позже, когда я писала про эту ночь, я решила заполнить ту зияющую пустоту, и придумала, будто в той тишине что-то все же произошло. Я не стала писать о том, как молча встала с дивана и, спотыкаясь, пошла по его темному коридору к двери, а он ушел по винтовой лестнице наверх. Я пыталась заполнить эту пустоту хоть чем-то. Сексом. Намеком на насилие. Жестом, шагом. Хоть чем-то вместо всего этого ничего. Потому что это хоть как-то объяснило бы, почему мы избегали смотреть друг другу в глаза весь оставшийся семестр. Объяснило приливы боли и стыда, настигавшие меня всякий раз, когда я видела, как он старательно не замечает меня, или, и того хуже, просто вежливо кивает. Объяснило, почему мы больше никогда не остаемся наедине в комнате с закрытой дверью. И почему я так спешно ушла той ночью, задаваясь вопросом, что это, черт возьми, было. По сути ничего не случилось, но в то же время это все изменило. Какой пустой, а точнее, опустошенной я покидала его дом, переступая через разбросанные по полу слова. Сгорая от желания вернуть их и никогда не произносить. Вытереть и ту ночь, и мои глупые слезы, и словесную рвоту. Я не хотела. Как же больно. Какой мучительно одинокой я ощущала себя, пробираясь по его темному коридору, шаркая по плавающему полу, а затем по темной улице под темным небом, в мире вечной ночи и пустоты. Я была так потеряна, что заблудилась и вместо дома вышла к пруду. И там встретилась со мной, обычно напоминает мне Ава в этот момент. Видишь, Хмурая? Иногда заблудиться в трех соснах – это, блин, то, что нужно.

– Ты заблудилась в трех соснах, Саманта? – мягко спрашивает Алан. – Мы же прямо здесь.

Мы?

– Да, Саманта, – произносит другой голос, на сей раз женский, и тоже знакомый. – Мы здесь.

– Урсула? Я не ожидала…

– Саманта, пожалуйста, иди на ротовые звуки, – говорит Фоско.

Ротовые звуки?

– Да, именно так, – говорит Алан. – О, или просто продолжай говорить, и мы сами тебя найдем.

Беги, мелькает у меня в голове. Прямо сейчас. Беги так быстро, как только…

И в этот момент из темноты выныривает ладонь и закрывает мне рот. Рука в перчатке. Кожаной. Я тону в вони горелого сахара. Словно где-то рядом сгорела тонна выпечки. Я пытаюсь кричать, но ладонь очень крепко зажимает мне рот. Рука в дорогом рукаве обвивает меня, точно змея, а еще одна хватает сзади за шею. Я сдавленно мычу в кожаную перчатку. А затем кусаю его за пальцы. Позади раздается пронзительный вопль – так кричат маленькие девочки. Хватка у меня на шее становится еще крепче. А затем все тонет в абсолютной темноте.

* * *

Передо мной стоят двое. Не могу понять, здесь слишком темно или слишком светло, но их лиц мне не видно, только тела. Только очертания. Они оба большие. Один коренастый, другой худой. Я хочу крикнуть «Кто вы?!», но как будто разучилась говорить. Надо сосредоточиться. Сосредоточитьсясосредоточитьсясосредоточиться. Но держать глаза открытыми тяжело, почти невыносимо, почему? Потому что тебя накачали наркотой. Неизвестно откуда взявшееся осознание этого ползает по моим венам, как сладкий тягучий сироп. Кап. Кап.

Фигуры сидят напротив. Думаю, даже улыбаются. Мне. Как мило. Может, они милые люди. Похоже, они чего-то ждут. Так терпеливо. Интересно, чего они ждут. И тут мне становится страшно. О нет. Происходит нечто Страшное, подсказывает рассудок. Мне, наверное, лучше уйти. Пока-пока, с вами было весело. Я хочу поднять руку и помахать им, мол, пока-пока, странные человечки, было приятно познакомиться, и все такое, но черт, я не могу поднять руку, да что там, я вообще не могу пошевелиться. Потому что я тоже сижу. Более того, я привязана к стулу. Я связана. Свя-свя-связана. И хоть я безумно напугана, это слово мне нравится. Оно напоминает неторопливый красный воздушный шарик, скользящий по голубому небу. Я наблюдаю за тем, как он мечтательно плавает среди облаков, и понимаю, что уже видела его раньше. И тут голубую небесную лазурь оглашает визг. Да это же мой визг, я кричу. Глубоко внутри, но ору, как умалишенная: БЕГИ, МАТЬ ТВОЮ!

– Что-что, Саманта? Прости, но я не понял, – говорит одна из фигур.

Та, которая коренастая. Волосы торчат у нее из головы пучками, точно ее побил лишай. Но голос – мягкий и располагающий. Доверься мне.

Кто ты, хочу спросить я, но губы меня не слушаются. И наружу вырывается лишь нечленораздельное мычание.

– Саманта, боюсь это неприемлемо. Тебе нужно говорить яснее, – это уже говорит тощий, у которого, теперь я это вижу, волосы черно-белые, прямо как у злобной тетки из мультика или сказки, как же ее там звали?

Она ведьма. Я знаю этот голос. Оба голоса. Но откуда я могу их знать, где я их раньше слышала?

– Пора начинать консультацию, Саманта. Нам нужно много чего обсудить.

– Да, очень много, Саманта.

Консультацию! Обсудить! Меня накрывает волна облегчения. Алан и Урсула! Мне хочется разреветься от облегчения.

Я пытаюсь протянуть к ним руки и обнять их, но мои руки по-прежнему связаны. Когда они видят эти попытки, они наклоняются ко мне, я так понимаю, развязать, чтобы мы смогли как следует обняться. Но нет. Они просто наклоняются, чтобы я смогла увидеть их лица в тусклом красном свете. Их изуродованные черты. Мертвую, обвисшую кожу. Отвисшие, съехавшие на сторону губы. И длинные, подрагивающие серые уши, торчащие из их голов.

Я пытаюсь заорать, но не получается. С моих помертвевших губ не срывается ни звука.

Они с любопытством смотрят на меня глазами какого-то неправильного цвета. И тут я узнаю черные, полные звериной ненависти глаза Герцогини. Здравствуй, Саманта.

– Ты готова к дискуссии или нет, Саманта? Мы можем начать? – шлепает висячими губами «Лев».

Его руки прячутся в уже хорошо знакомых мне черных перчатках, потому что руки, Зайка, – это очень сложно, знаешь ли. А раздутое, неказистое тело – в складках синего костюма, скрывающего все уродства и промашки, допущенные в процессе создания. Потому что тело – это тоже сложно. Но он выглядит так, будто его слепили минут за пять.

Меня тошнит беззвучным криком. Прокричаться по-настоящему не получается, мне вкатили лошадиную дозу уже так хорошо знакомых мне заячьих таблеток.

– Саманта, ты, наверное, и сама уже не можешь дождаться, когда же мы начнем, – это говорит «Фоско», кутаясь в зловеще шуршащие шарфы.

Ее глаза напоминают две фиолетовые дырки, в которых мне мерещится анимешный взгляд Кэролайн, которая смотрит на меня так, словно хотела бы поскорее вонзить в меня зубы, но, увы, я еще не пропеклась как следует. Она держит в руках маленький топорик, так легко, словно это букет курящегося шалфея. При помощи которого можно очистить помещение.

– Нет? Ничего не скажешь? Что ж, тогда начну я, хоть это и ТВОЯ встреча. Ты готова?

Я вижу, как она открывает черный блокнот, на обложке которого значится «История Одной Грустной Девушки», автор Саманта Маккей. А чуть ниже картинка – рисунок мрачной девочки из палочек и черточек со скрещенными руками на груди.

– Я внимательно изучила твою работу, Саманта. И должна сказать, Саманта, что я очень разочарована.

– Я тоже. Очень разочарован. Очень, – поддакивает «Лев». – В смысле сначала она меня вроде как «заинтриговала», – он изображает в воздухе кавычки пальцами в перчатках.

– Ой, да мы все были «заинтригованы», если честно. Наверное, даже очарованы. Нас поразила ее жесткость и некая… темная харизма.

– Да, все верно, – соглашается «Лев». – Но что теперь? – он пожимает кривыми плечами. – Все, что я думаю о ней, – это «фу», – он смотрит на «Фоско», и та кивает с важным видом.

А потом они оба поворачивают ко мне свои чудовищные головы. На серых лицах написано задумчивое, изучающее выражение.

– Саманта, твоя работа не хочет открываться нам. Она… скрытная, – выплевывает она.

– Как будто нарочно недоговаривает что-то, – говорит «Лев». – Не открывается, даже когда это нужно, вся в себе, даже чересчур. Подает большие надежды, а на деле…

– А ведь поначалу мы думали, что это шедевр. Разве кто-то готов поспорить?

– Точно не я.

И они оба жадно, голодно смотрят на меня. Я вспоминаю глаза Роба Валенсии, устремленные на мой цветочный корсаж. Как будто больше всего он хотел сожрать его, а не надеть на мою руку. Вспоминаю, как из его рта выпала жеваная орхидея.

Вот и они сейчас пялятся на меня так, словно все мое лицо – это орхидея.

Подвигаются чуть ближе. Облизываются.

– Саманта, вынуждена признать, меня очень тревожит главная героиня, – говорит «Фоско».

– Очень тревожит. Очень, – поддакивает «Лев».

– Хотя ее едва ли можно назвать героиней, не так ли? В смысле, какая из нее героиня, верно, Саманта? – обрубки ее кроличьих ушей вздрагивают, как антенны. – Она же абсолютно бесхребетная, Саманта, ты не находишь? – она склоняет набок свою уродливую седую башку.

Я пытаюсь протестовать и внезапно ощущаю у себя во рту что-то мягкое. То же, что связывает мои руки. Это кляп. Он с самого начала был у меня во рту?

– Она все время просто плывет по течению, верно, Саманта?

Я неразборчиво булькаю и мычу в кляп – такое чувство, что он становится все больше и больше. Мне даже кажется, что это не просто кусок ткани, а что-то живое. Оно шевелится у меня во рту, сжимает мои запястья. Я чувствую разливающуюся вокруг вонь гниющего тела, вперемешку с приторным запахом сдобы, которому все равно не удается перебить гниль.

Я чувствую, как четыре пары глаз изучают меня, словно видят, как наркотик расползается по телу. Мягко пеленает мой мозг и парализует, наполняя конечности тягучим, густым жидким сахаром. Почему я не могу придумать, как выбраться? Такое чувство, что в мозгу по кругу гарцуют розовые пони и скалят белые зубы.

– Когда же она возьмет ситуацию в свои руки, Саманта? М-м? Когда наконец проявит характер? Когда возьмет на себя ответственность за все то дерьмо, которое заварила?

– А мне интереснее, – рычит «Лев», – когда она выберется из этого извращенного тройничка, где ей даже трахнуть никого нельзя?

«Фоско» печально кивает, мол, да-да, и не говори.

– А еще эта ее «подружка», или кто она там. Как ее зовут? Ада? Пофиг.

– Пофиг, – закатывает глаза «Лев».

«Фоско» так близко наклоняет ко мне свое мерзкое лицо, что ее мертвое дыхание обдает мою кожу.

– И все же, – бормочет она. – Нам ее жаль. Это грустно. Очень грустно, учитывая, что случится с ней в конце.

Что случится? Что случится с ней в конце?

Она подбирается еще ближе, разглядывая меня с плохо скрываемым голодом во взгляде. Я прямо чувствую, как она в предвкушении проворачивает топор Киры в руках, в то время как кляп у меня во рту все растет и растет, давит мне на нёбо и на язык.

– Ты знаешь, какой должна быть книга? Настоящая Крутая Книга? Дипломная работа в Уоррене?

Она подносит топор к моему горлу. Лезвие скользит по моей вспотевшей шее, мягко, точно когти котенка.

– Саманта?

Отпустите меня. Прекратите все это. Пожалуйста, слюняво мычу я в кляп.

– Очень хорошо, Саманта. Верно. Топором. Хорошая книга должна быть топором.

– «Для замерзшего моря внутри нас»[71], – договаривает «Лев».

Лезвие глубже врезается в мою шею. Нет, выдыхаю я сквозь наркотический дурман. Пытаюсь высвободить руки, но не могу понять, где они. Руки – это сложно, Зайка.

Они наблюдают за тем, как я бессмысленно извиваюсь. Вздыхают с напускным сочувствием.

– Саманта, прочитав твою историю, мы пришли к выводу, что ты не подходишь для Уоррена.

– А мы в этом разбираемся, Саманта, в смысле мы же здесь преподаватели, и все такое.

– Не надо было тебя принимать, Саманта. Ты была не готова.

– Да, очень не готова.

– Но мы готовы закрыть глаза на то, какая ты тварь, – продолжает «Фоско». – И хотим тебе помочь. Правда, хотим. Поэтому мы преподнесем тебе подарок, Саманта. Вот такие мы славные. Мы дадим тебе стимул поразмышлять и как следует обдумать случившееся.

– Символ. Стимул для творчества. Потрясающий сюрприз, – говорит «Лев». – Он будет ждать тебя дома.

– Если она, конечно, доберется до дома. В смысле… Стоит ли нам вообще отпускать ее домой?

Похоже, они всерьез обдумывают это. Хм-м.

Они собираются убить меня. Они, мать их, всерьез решили меня убить.

Нет. Я трясу головой, трясу и трясу. То есть киваю, киваю и киваю.

В конце концов «Фоско» поднимается со стула. А вслед за ней и «Лев». Она поднимает топор, а «Лев» протягивает руку в перчатке и касается моей щеки. Нежно. Очень-очень нежно. А потом тянется к моему затылку. Он собирается меня поцеловать. Или убить? Но вместо этого его пальцы нащупывают точку у меня на затылке, нажимают, и мир снова погружается во мрак.

36

– Эй!

Я открываю глаза, и их обжигает яркий свет. Я лежу на полу Пещеры, по-прежнему привязанная к перевернувшемуся стулу, с кляпом во рту. В голове – звенящая пустота: ни гарцующих пони, ни булькающего наркотического болота. Надо мной стоит уборщик с гигантской шваброй в руках и со скучающим видом созерцает открывшуюся ему картину. Разглядывает веревки так, словно для него это зрелище не в новинку.

– Та-ак. Ну все, дамочка, вам пора на выход.

Он слегка тыкает меня рукояткой своей швабры.

– Пожаушта, ражвяжите мея, – пытаюсь прошамкать я сквозь кляп.

У меня изо рта вырывается облачко. Белые перья. Похоже на снег.

Уборщик невозмутимо наблюдает за тем, как они кружатся вокруг.

– А это еще что?

– Вы можете меня развязать? – снова пытаюсь сказать я.

Он пожимает плечами. Нагибается и, бормоча что-то себе под нос, распутывает веревки на моих руках и лодыжках. Тут же узлы всего-ничего, леди, и сами могли бы.

– Спасибо, – выдыхаю я очередную порцию перьев. – Вы меня спасли. Они пытались меня убить.

– Ох уж эта молодежь и это ваше… творчество, – качает головой уборщик.

– Нет, вы не понимаете, они правда пытались…

У меня изо рта вырывается очередное перо и взмывает в воздух. Он со скукой провожает его взглядом. Следит за тем, как оно плавно опускается на пол, усыпанный перьями и обрывками веревки. А ему теперь все это подметать. Он вздыхает.

– Вам бы реальной жизнью пожить, мисс. Выйти на воздух, на мир посмотреть. Слышите меня? Рано или поздно все равно ведь придется.

* * *

Кроваво-красная луна низко висит в небе, провожая меня взглядом. Я бегу по кампусу. Все быстрее и быстрее, выпутываясь из пут заячьих наркотиков. Мне кажется, меня кто-то преследует. Я бегу обходными улицами и переулками, чтобы сбить с толку своих невидимых, но настойчивых преследователей. Внутри гадкое ощущение, будто по всем внутренностям мечется перепуганная черная белка.

Мы преподнесем тебе подарок, Саманта. Вот такие мы славные.

Он будет ждать тебя дома.

Я подбегаю к дому Авы. Окно распахнуто – ничего необычного.

Ей нравится, когда по дому гуляет ветерок. Ветерок – мой суженый, Хмурая, все время говорит мне она. Вот, познакомься, это мой суженый. Ветерок. Он говорит с шотландским акцентом. А еще приятно гладит мне ноги и ступни. Изнутри разливается теплый свет. Слышно, как играет музыка. Я слышу ее аромат – мокрая листва и зеленый чай, витающий неуловимой лентой в теплом весеннем воздухе.

Меня накрывает волной облегчения. Она еще здесь.

Конечно же, здесь. А где еще мне быть?

– Ава! – кричу я, ворвавшись в дом.

Все лампы в доме горят. И свечи, и рождественская гирлянда. На граммофоне крутится La Vie en Rose[72]. В воздухе витает память тысячи давно сгоревших и канувших в небытие ароматических палочек. Где-то тлеет свежая. Птицы, порхающие по гобелену, висящему над кроватью, провожают меня глазами-бусинками.

Я зову ее, перебегая из комнаты в комнату, бегу к лестнице.

– Макс? Ава? Макс?

Я взбегаю наверх. И на последней ступеньке застываю как вкопанная.

* * *

Я часто встречала в книгах выражение «застыл каквкопанный». И всегда мне казалось, что это чушь собачья. Нельзя просто взять и замереть. Но, оказалось, можно. Можно. Можно замереть, застыть, оцепенеть в один миг. Прямо как я сейчас – на пороге приоткрытой двери. Я застыла как вкопанная и разглядываю забрызганные кровью стены. Разбитое окно. И белое тело лебедя с топором в спине, лежащее в луже крови в центре комнаты. Его белые крылья раскинуты так, словно он вот-вот оттолкнется и взлетит. Я не могу пошевелиться, точно так же, как Макс, сидящий на берегу озера крови, которое растекается по всей комнате. Даже мои губы онемели – с них не срывается ни звука, ни крика, хотя по всему моему телу разливается что-то темное, вязкое и обжигающее.

Я скольжу взглядом по длинной белой безжизненной шее. По сверкающему лезвию, застрявшему в облаке перьев. Это сон, говорю я себе и чувствую, как пол у меня под ногами вздувается и раскачивается, словно я плыву на нем по черным кровавым водам.

– Макс… – зову я и слышу, как мой голос надламывается, раскалывая пополам его имя. – Что это? Что тут случилось?

Но он не отвечает. Он сидит спиной ко мне, склонившись над мертвым лебедем. Его голова опущена. Он неподвижен, как камень. Я снова перевожу взгляд на белую птицу и смотрю на лужу, подбирающуюся к моим ногам.

Чувствую, как падаю на колени, окунаясь в ужасающе теплую кровь.

– Макс, – я тянусь к нему и трясу его за плечи.

Всегда ли он был таким хрупким? Всегда ли его плечи казались такими тонкими, словно сотканными из воздуха?

– Что это? Что ты сделал? – трещина в моем голосе расползается паутиной, точно по гигантскому зеркалу.

Его голова по-прежнему опущена на грудь. Шея кажется резиновой.

Нет, это не может быть правдой. Это сон, это точно сон. Ава сейчас разбудит меня, вот сейчас, в любую секунду. И скажет, что это сон. Но Авы здесь нет. Я почему-то уверена в этом.

– Макс!

– Она велела мне уйти.

– Что?

– После того, как ты ушла, она велела мне уйти. Сказала, что хочет побыть одна.

– О чем ты говоришь?

– Она еще никогда не просила меня уйти. Я сказал что-то не то? Или сделал? Она просто сказала мне: уйди. И я ушел. Вышел из дома, решил, пусть побудет одна. Но потом мне стало так… Я почувствовал себя очень, очень плохо. И побежал обратно.

Он не сводит взгляда с лебедя. Его ослепительная белизна, его неподвижность жжет мне глаза.

– Макс, прошу тебя! Я не понимаю, что происходит. Скажи мне, что происходит!

Я разворачиваю его за плечи лицом к себе – его голова болтается, как у потрепанной дешевой куклы. Я трясу его за плечи, трясу, трясу и трясу, все громче выкрикивая его имя. Но его голова болтается. Я вспоминаю, что иногда меня так же трясла моя мать. Сколько раз такое бывало, когда я была ребенком, и позже, когда стала подростком. Саманта, умоляю тебя! Прекрати это! Хватит! Хватит выдумывать!

Гадкое чувство. Гадко, гадко, как же гадко.

Я обхватываю его лицо ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза.

– Макс, – его лицо кажется таким мягким, словно сшитым из тонких тряпочек. У меня начинает покалывать ладони. – Прошу тебя. Скажи мне. Где Ава?

Но еще не успев договорить до конца, я уже знаю ответ. Он поднимается во мне темной ледяной водой. Он же написан у него на лице. В его глазах, в том, с какой мучительной любовью он смотрит на лебедя.

Опадающий вишневый цвет. Молчаливый лунный свет. Солнце, брызжущее сквозь зеленую листву.

Ответ в голосе моей матери, неожиданно эхом наполняющем мои уши, – она зовет меня, устало, встревоженно, немного укоризненно – «Саманта!..»

Ответ в аромате зеленого чая и мокрой листвы, лентой витающем в воздухе, вздымающемся над мертвым лебедем, слабо, точно дымка несбывшегося желания.

Ответ в белых перьях, плавающих в воздухе на волнах ветерка, врывающегося в открытое окно. Я помню, как он мягко обдувал ее волосы, так удивительно похожие на белые перья на свету. Ветерок – это мой суженый, Хмурая. Знакомься, мой суженый – Ветерок. Мягко обдувающий ее волосы, так удивительно похожие на белые перья, в тот последний раз, когда она улыбнулась мне. С любовью. Как и всегда.

Ответ в моем сердце, обливающемся кровью.

* * *

Скамейка у пруда. У самой кромки воды. Прошлая весна. Раннее утро. Я сижу на этой скамье и наблюдаю за лебедем, описывающем круги в мутной воде. Я только что вышла из дома Льва. Я не собиралась сюда приходить. Бывает у вас такое, что ноги сами куда-то несут? Черная одежда липнет к телу. Руки безвольно лежат по бокам, открытыми ладонями кверху. Пустые. Опустошенные. Я так одинока. Так одинока…

Лебедь тоже одинок. Скользит по темной воде в прохладном утреннем свете. Это похоже на сон. Как бы я хотела, чтобы это был просто сон. Чтобы я могла просто взять ластик и стереть эту ночь из памяти. Заменить ее чем-то другим. Кем-то другим. Кем-то, кто сидел бы сейчас рядом со мной на этой скамейке. И тут она появляется, словно из ниоткуда. Девушка. Она сидит на скамейке – рядом со мной. И улыбается так, словно мы знакомы уже тысячу лет.

Зажигалки не найдется?

На ней черное шелковое платье и черные кружевные митенки. У нее разного цвета глаза. Один голубой, другой темно-карий. Они внимательно смотрят на меня сквозь темную вуаль. В прохладном утреннем свете ее пепельные волосы кажутся похожими на белые перья.

Она улыбается, когда я протягиваю ей зажигалку, и благодарит.

Я наблюдаю, как она щелкает зажигалкой и прикуривает. Вечность смотрела бы, как она курит.

Саманта, окликает меня кто-то издалека, очень-очень издалека.

Отвалите. Убирайтесь, кем бы вы ни были. Отныне я хочу разговаривать только с ней, только с этой девушкой, которая курит рядом со мной и улыбается, подставив лицо свету.

– Вы кажетесь мне знакомой, – говорю я. – Мы раньше не встречались?

Она поворачивается ко мне. Ее улыбка отбрасывает солнечные зайчики на мое лицо. Прямо как солнечный свет, брызжущий сквозь зеленую листву.

– Вполне возможно.

Есть в ее голосе что-то такое… Какая-то музыка. Особенная. Удивительно знакомая. Вы понимаете, о какой музыке я говорю? Она звучит не как песня или просто какая-то запись, а скорее, как место, где, мне кажется, я бывала прежде. Где я могла бы жить всю жизнь. Там много света и воздуха. Есть окна и двери. Там хорошо, и все. Это место – ее ладонь. Мягкая. И в то же время крепкая. Открытая. Держалась ли я за нее прежде?

Я снова смотрю на пруд. Теперь он пустой. Лишь несколько кувшинок плавает на поверхности.

Саманта!

А вот мы танцуем на крыше, она и я. Из мексиканского ресторанчика снизу доносится тихое танго. На дворе – Час Песоволка. Мы выпили уже столько, что, наверное, скоро умрем. Ну и черт с ним. Это отличная смерть. Мы танцуем, сжимая друг друга в объятиях. А еще – придуманного нами же красавца Диего. Мы смеемся, все время перехватывая друг у дружки право вести в танце. Или наоборот – следовать. У нас плохо получается и то и другое, но мне все равно. Потому что я счастлива. Я так счастлива. Прямо сейчас, здесь, с тобой. Я боюсь закрывать глаза, а вдруг ты просто…

Саманта!

Это моя мать. Она стоит в саду, внизу. И смотрит на меня, стоящую на крыше, скрестив руки на груди и недовольно качая головой. Как она здесь оказалась? Саманта, пожалуйста, послушай меня. Это нужно прекратить. Хватит. Хватит жить в мире своих фантазий. Но мне все равно. Она и раньше мне это говорила. Всю мою жизнь. А я всегда кивала – да-да, хорошо. Я тебя слушаю. Вот, я уже прекратила. Но я не слушала и не прекращала. Потому что я уже слишком глубоко погрузилась в него – в мир своего воображения. Я бегала по краю обрыва над Северным морем, взбиралась по ветвям высокого красного дерева, садилась на поезд в Париж, плавала в его реках до посинения, надеясь доплыть до Индии. Или просто бегала. Брала свое воображение за руку и бежала вниз, вниз по крутому и бескрайнему холму. Мое воображение превратилось в огромный лес и обрело форму девушки. Она была огнем, ее рука была и листвой, и дымом, и снегом во плоти. Мы бежали с ней, взявшись за руки, по грунтовой дороге, по высокой траве, вдоль бурлящей дикой реки, углубляясь все дальше в чащу. Или просто бежали – бог его знает куда? Я не знала. Мне было все равно. Я поняла, что могу изменить свою жизнь. И больше не буду одинока.

И что же теперь? Теперь мы танцуем танго на крыше.

Она протягивает руку и убирает с моих глаз челку пальцами в кружевной перчатке.

– Расскажи мне о том, как мы познакомились, Хмурая, – в очередной раз просит меня она.

Ее пальцы – как касание прохладной поверхности пруда. Я закрываю глаза и крепче прижимаю ее к себе в танце.

– Мне кажется, это случилось ранним утром.

Даже не открывая глаз, я чувствую, как она кивает. Да.

– Мне кажется, я сидела у пруда. На скамейке, совсем одна.

Да.

– Я пришла посмотреть на лебедя, который жил в пруду…

– Вот только в то утро там не было никакого лебедя, забыла? – вставляет она.

Я открываю глаза и смотрю на нее. Она улыбается. И на моем лице снова мелькают солнечные зайчики. А ее волосы снова напоминают мне белые перья.

Саманта-Саманта, печально качает головой моя мама, глядя на крышу, где я танцую танго в черничных сумерках с девушкой, которую я выдумала, сотворила, наколдовала себе из лебедя. Точно я кошка, забравшаяся на слишком высокое дерево, и теперь отказываюсь слезать на землю. Вот только теперь все иначе. Ее лицо говорит мне, что на сей раз все по-другому. Так высоко я еще не взбиралась. Так далеко не сходила с тропы. Не забиралась так глубоко в свой любимый заколдованный лес. Она укоризненно качает головой, стоя обеими ногами на твердой земле, глядя, как я не останавливаюсь, не возвращаюсь, а наоборот, лезу все выше, выше и выше. Танцую на шаткой черепице. Любуясь девушкой в своих объятиях. Она немного выше меня. И реальна, как сама земля. Она вовсе не похожа на плод любви моего одиночества и невинной птицы, плавающей в пруду. Я бы поняла, я бы догадалась, будь это так.

Ты настоящая, говорю я ей. Ведь правда?

А она смотрит на меня, прищурившись, точно раздумывает над моим вопросом. А потом улыбается. И касается меня ладонью, сотканной из плоти и живого огня, метели и чистого свежего воздуха. Поглаживает мои волосы. Хмурушка. Я закрываю глаза.

И в следующий миг она исчезает.

И крыша. И черничные сумерки. Исчезают.

Я сижу в луже крови и смотрю на лебедя с топором в спине. Комната темная и пустая. Пропала кровать. Пропало кресло. Пропал ковер. Нет ни штор, ни музыки, ни ламп в форме женщин. Лишь пыльный пол в заброшенном доме и полная багровая луна в разбитом окне. Лишь я и Макс на бетонном полу, залитом алой кровью. Ее так много. Слишком много для одной птицы.

Я снова смотрю на ее длинную змеиную шею. Заглядываю в широко распахнутые стеклянные глаза. Слышу запах зеленого чая и мокрой листвы – от него почти ничего не осталось.

Мой взгляд скользит по голым стенам и одинокому чемодану на полу, из которого, точно какой-то неприличный секрет, торчат мои темные вещи. По спальному мешку в углу и открытому блокноту, лежащему на нем обложкой кверху. Рядом с ним стоит лампа в форме женщины, которую я спасла из университетской помойки. А возле лампы – кофейная кружка, которую я стащила с кафедры английского. С надписью «Своя комната»[73].

– Ава, – мой голос эхом разносится по пустой комнате.

Отскакивает от дешевых деревянных панелей на стенах, из-под которых кусками торчит утеплитель. Вокруг ничего. Над головой лишь ржавые трубы, балки и обрывки проводов.

Я опускаю взгляд на Макса, утонувшего в хулиганском пальто. Смотрю на его лицо. Волчья маска стекла с него, как сценический грим. Его черты застыли, в них перестали проступать мои бывшие любовники. Теперь это просто мое лицо. Открытое, незамаскированное, наконец. Знакомое, как сама грязь. Искаженное от горя и ярости. И совершенно неожиданно мне хочется его убить. Это существо, которое я сотворила из ненависти, любви, пустоты и гребаного кролика. Вот и топор есть. Я разглядываю его слегка изогнутую ручку вишневого цвета. И тут понимаю, что это сделал не он. Теперь я вижу это вполне отчетливо. Вижу и руку, которая занесла этот топор. Она маленькая, с аккуратными тонкими пальчиками, которые умеют ловко перебирать клавиши фортепиано. С маленькими мозолями, оставленными скрипичными струнами. И ноготками, выкрашенными ядовито-ярким лаком. Так и вижу, как тщедушные руки, похожие на ноги цапли, поднимают топор над ее пепельной головой. Как в этот миг Герцогиня кажется выше и больше, чем есть. Вытягивается во весь рост того монстра, который на самом деле скрывается под всеми ее сказочными платьицами. Заносит подрагивающий топор над спиной Авы.

Спина Авы…

Ава.

И прежде чем я успеваю шевельнуться или хотя бы подумать о чем-то еще, Макс с хрустом выдергивает топор из ее спины и широкими шагами выходит из комнаты.

37

Я бегу за ним в предрассветных сумерках. Он шагает по улице с окровавленным топором в руке и четким намерением на лице. Я точно знаю, куда он идет, к чьей лакированной двери. Конечный пункт пульсирует у меня в крови. Отбивается с каждым ударом моего сердца.

Казалось бы, кто-нибудь из прохожих точно должен его остановить. Кому-то точно должно прийти в голову остановить и меня, бегущую за мужчиной с окровавленным топором. Но никто этого не делает. Как будто мы невидимки, и никто не замечает, как он пересекает этот город строго по прямой. Как я бегу следом. Окровавленная парочка, несущаяся по городу, где, я впервые этому рада, так мало уличных фонарей. Я зову его. Но он не отвечает. Не уверена, что он слышит мой голос в урагане боли и ярости, бушующем у него в груди. Или слышит, но у него нет времени оборачиваться. Нет ни единой гребаной секунды ни на что и ни на кого. Есть только цель и средство, которое он сжимает в руке. Что за цель? Ты знаешь, что за цель.

До этого я не задумалась о том, какой он получился высокий и крепкий. Правда, не задумывалась.

Не задумывалась о том, какая зловещая и чудовищная у него тень. Честно, не задумывалась.

Не задумывалась до тех пор, пока не увидела, как он стоит у кованой калитки, ведущей в сад, усаженный тюльпанами, откуда мощеная булыжником тропинка вьется прямо к двери Герцогини.

Он смотрит на ее дом с ненавистью, что кипит и в моей крови.

Он смотрит на ее дом с болью, от которой обливается слезами и мое сердце.

Он смотрит на него с яростью и болью, бегущими по нашим жилам. Эта ярость бескрайняя, а боль бездонная, и всего этого дома мало, чтобы ее излить.

Осталось сделать лишь одно.

Единственное, что можно сделать и что нам осталось.

Правосудие. Месть. Все очень просто. Мы видели их тысячу раз, разве нет? Один лишь взмах топора. И голова с…

– Макс.

Он оборачивается ко мне и смотрит так, словно я его разбудила. Как будто забыл, что я тоже здесь. И кто я вообще такая.

Я разглядываю ее нежный девичий домик. Простую лужайку, цветущую аккуратно подстриженными кустами. Ее дурацкую машину, сияющую в лунном свете на подъездной дорожке.

– Мы не можем.

Ты знаешь. Ты знаешь, что мы не можем.

Я все жду, когда же он кивнет. Конечно же, не можем. Но он смотрит на меня так, словно не совсем понимает, о чем я говорю. Или ему просто наплевать. К черту. Он толкает калитку и вскидывает топор.

– Макс! Остановись! Пожалуйста! Послушай, это все из-за меня!

Он оборачивается.

– Что?

– Ава, – одно лишь ее имя надламывает во мне что-то.

В нас обоих. Больно жжет нам глаза и наполняет их слезами.

– Я рассказала ей о тебе.

– Рассказала обо мне?

– Перед тем, как ушла. Поэтому она попросила тебя уйти. Из-за меня. Все это случилось из-за меня.

– Что ты ей рассказала?

Я слышу надлом в его голосе так же отчетливо, как и в своем. И вспоминаю, как вчера она снова и снова переводила взгляд с него на меня. И как с ее лица внезапно пропала улыбка.

– Всё. О том, кто ты такой.

– Кто я такой, – медленно повторяет он.

Я почти слышу, как сквозь горечь в его голосе проступает улыбка.

– Но зачем? Зачем ты ей рассказала, Саманта? – спрашивает он.

Его голос дрожит так же, как мой. Он стоит, пошатываясь, точно так же, как я. Как будто мы вот-вот упорхнем в танце. Я закрываю глаза.

Ты знаешь зачем.

Произнеси это вслух.

– Потому что я любила ее. Я тоже ее любила.

Любила. Я открываю глаза – он смотрит на меня так, словно я его ударила. Опускает топор. Падает на колени в грязь клумбы с чересчур коротко подрезанными цветами.

– Макс.

Но он просто сидит и не двигается. Смотрит на скошенную траву. Откуда-то, из чьего-то открытого окна тонким ароматом струится танго. И тянет к нам руки.

– Макс, пожалуйста, давай просто уйдем отсюда.

Я наклоняюсь и касаюсь его плеча. Но это бесполезно. С таким же успехом я могла бы попытаться сдвинуть с места камень.

В гостиной Герцогини зажигается свет. Я вижу их в окне. Вижу их головы и шеи, подсвеченные золотистыми лампами, в свете которых их волосы кажутся одного цвета – бесцветного, непонятного. Я вижу вуаль на лице Кексика. Вуаль на лице Жуткой Куклы. Должно быть, они просто не смогли поделить ее, Зайка. На руках Виньетки – ажурные митенки. Она прикрывает ими рот – похоже, смеется. А еще перья. Я вижу в короне косичек Герцогини заколку с белыми перьями. Она сама облачена в черное шелковое платье, которое я уже видела прежде. Еще вчера. На крыше. Когда она обернулась посмотреть на меня в самый последний раз своими разноцветными глазами. И улыбнулась.

Конечно, я буду здесь. Где же мне еще быть?

Я поднимаю топор. Прячу под пальто так, как Жуткая Кукла делала это у меня на глазах сотни раз. Словно краденый кошелек, бальзам для губ или ключи от дома. Да пофиг, Зайка. И с уверенной грацией пантеры направляюсь к ее входной двери. Открытой, конечно же. Для него.

Услышав тяжелый звук моих шагов в коридоре, ониначинают звать его по имени. Тристан?! Икар?! Байрон?! Худ?!

Когда я захожу в гостиную с топором под пальто, они резко замолкают. Они удивлены, очень удивлены, увидев меня. Может, даже напуганы? Выражение их лиц трудно разобрать под вуалями. Вуалями Авы. Как и раньше, они сидят полукругом на замшевом диване. Похоже, у них тут что-то вроде предрассветной коктейль-вечеринки. Всюду мерцают фужеры из-под шампанского.

– Саманта. Должна признаться, мы удивлены.

– Да уж, очень.

– Какого черта ты здесь делаешь? – выплевывает Кексик. – Где Байрон?

Виньетка просто хлопает ресницами, глядя на меня. Подтягивает ажурные перчатки. Она в черном. Они все в черном. На них винтажные платья тонкого кроя. Каждое платье – словно младшая и чуть менее красивая сестра главного, того, в которое облачена Герцогиня, которое я знаю так хорошо, что вид его, да еще и на ней, подкашивает меня. Я слышу на нем остатки озонового парфюма и аромата зеленого чая. У меня подгибаются колени. Мне физически больно смотреть на него. С этим можно покончить быстро. Очень быстро. Всего один взмах топора и…

– Саманта, мы чувствуем, что ты очень… расстроена? В чем дело? Мы, конечно, можем сами додумать, но у нас фантазия такая скудная, так что лучше, если ты сама расскажешь. Мы все во внимании.

Герцогиня смотрит на меня. Ну? Уорреновская версия цыганки из парижского метро, которая смотрела, не отводя взгляд. Ее улыбка, парящая над волнами черного шелка, – все оттенки ненависти в одном флаконе. Я смотрю на нее, в ушах – грохот вагона в метро, а в руке – ручка топора.

Осталось сделать лишь одно.

Единственное, что можно сделать и что мне осталось.

– Зачем? Зачем вы это сделали?

Мои слова зависают в стерильном золотистом свете ее гостиной, как пыль.

– О чем ты говоришь, Саманта?

– Саманта, мы боимся, что вообще не понимаем, о чем ты говоришь.

Я поняла, они хотят, чтобы я произнесла это вслух.

– Вы убили ее. Я знаю, что это сделали вы.

Теперь они все сверлят мне глазами, но на сей раз я не отвожу взгляд. Я смотрю в ответ до тех пор, пока глаза не заволакивает пелена, а ладонь, сжимающая топор, не становится влажной и скользкой от пота. Но я не могу позволить себе моргнуть. Целую секунду мне кажется, что сейчас они пристыженно опус-тят головы. Проснутся от того кошмара, в который сами себя превратили. Снова станут обычными выпускницами, чувствительными барышнями, которыми когда-то были. Но вместо этого они обмениваются взглядами из-под своих вуалей и многозначительно отпивают шампанское из своих бокалов.

– Саманта, – говорит Герцогиня, собирая свое лицо в оригами фальшивого сочувствия и качает головой. – Это все превращается в какую-то мелодраму. И мне стыдно на это смотреть.

– Да, очень стыдно, – подхватывает Жуткая Кукла.

– За тебя стыдно, – поясняет Кексик. – Кстати, а Байрон пришел с тобой?

Виньетка смотрит на меня своим глазированным взглядом, пошлым и в то же время скучающим. Все, что она хочет знать, – где, мать его, Худ?

– Хотя нет, это даже не мелодрама, а целая трагедия унижения, – говорит Герцогиня, выдержав знаменитую беременную паузу Фоско. – Ты так не думаешь?

Украденное черное платье шелково блестит в золотистом свете. Оно так гадко, так отвратительно ей впору.

– Как вы могли? – шепотом спрашиваю я, но в моем голосе не чувствуется угрозы, он надломлен и разбит. Вырублен под корень. – Как вы могли с ней это сделать?

Герцогиня печально улыбается. Виньетка зевает. Кексик и Жуткая Кукла сердито смотрят на меня из-за своих вуалей.

– Мы?

– А как насчет того, что сделала ты, Саманта? Металась между нами и своей компаньонкой, или подружкой, или кто она там, как гребаная маленькая шлюшка.

– Да, как предательница!

– Причем ты предала и ее, и нас.

– Неудивительно, что твоя «подружка» смылась или умерла, или ее убили, насрать. Мы не будем притворяться, что хотя бы приблизительно представляем себе, чем ты там занималась в своей маленькой убогой комнатенке, Саманта. В смысле, мы-то можем, но у нашего воображения есть границы.

Они улыбаются так, что становится ясно – они видели, как я танцевала на крыше. Они знали, что у меня появился друг. И наблюдали за тем, как я влюбляюсь в этого человека, не подозревая, что сама же его и сотворила. Комната слегка расплывается, потом проясняется, но тут же расплывается снова. Ковер, на котором я стою, такой мягкий и пушистый, что я не чувствую под ним пола.

Не спускай глаз с суки в краденом платье. Не спускай глаз…

– Мы хотели сказать тебе, Зайка. Рассказать все про эту твою птичку-подружку или как там ее звали, пофиг. Мы даже почти что решились на это пару раз. Но ты к тому моменту уже настолько погрузилась в мир иллюзий! Мы боялись, что если расскажем, то у тебя крыша поедет или ты штаны обмочишь, или еще что. Мы не знали, что делать. Ты же всем своим видом показывала, что слишком крута для нас, или даже для поэтов, или, по всей видимости, вообще для реальных людей.

Ручка топора в моей руке становится скользкой. Мой взгляд по-прежнему устремлен на нее, как дуло пистолета.

– Вы убили ее, мать вашу. Я знаю, что вы ее убили.

Герцогиня смотрит на меня так, словно ей меня жаль. По-настоящему. Но на самом деле нет. На самом деле ей ни капли не жаль!

– Честное слово, Саманта, хватит. Может быть, это ты ее и убила. Мы не удивимся.

– И ты, скорее всего, этого даже не помнишь, потому что совсем спятила.

Меня окутывает мрак заброшенного дома. Я чувствую на лице свет кроваво-красной луны, заглядывающей в треснувшее оконное стекло. Рядом Макс. Мы сидим на берегу озера крови.

– Саманта, мы не будем делать вид, что знаем все подробности этой маленькой бедняцкой драмы, которую ты развела, устроив фальшивый тройничок в заброшенной халупе в Вест-Сайде. Но мы скажем тебе вот что. Что бы там ни случилось, мы уверены, это только к лучшему. И тут ты правда – правда – можешь нам поверить. Может, это даже… не знаю… принесет тебе пользу.

– В смысле, рано или поздно Творцам приходится убивать своих Любимых, помнишь?

– Они же не настоящие люди, Саманта, неужели ты забыла? А нет, погодите, Саманта и правда забывает такие вещи…

– И лепит себе друзей из птичек…

– Или даже больше чем просто друзей.

– Играет с ними, упиваясь своим одиночеством, и даже не понимает этого. Это та-ак неловко.

– И печально. Просто супермегагрустно. И немного попахивает съехавшей крышей. Так что это даже немного пугает.

– Хотя мы по полной программе оценили это, Зайка. Эдакая пугающая сумасшедшинка – это даже своего рода изюминка. Помните, как на первом курсе, когда мы случайно добавили экзотические специи в торт? Как там назывались эти специи? Я даже не помню. А потом мы такие – о боже, какая вкуснотища, надо было добавить еще больше! А когда добавили, сразу такие – фу-у, нет, отвратительно. Вот почему такие специи продают в специальных этнических лавках. Потому что в конце концов ты понимаешь, что этого дерьма не нужно слишком много, лишь на самом кончике ложки, и то изредка. Вот и все.

Ее улыбка, полная ненависти, расцветает пышным цветом и каждым цветочком шлет меня на хрен. Она точно знает, что под пальто я сжимаю топор. Она ведь не дура, это она, блин, придумала эту игру, помнишь, Саманта? Она знает все, о чем я думаю, мечтая перебить их к чертовой матери, видит, как мои мысли взлетают и опадают, как белые перья на сильном ветру. Но при этом ей не страшно. Ей пофиг.

Она потягивает шампанское, медленно, смакуя его под дулом моего взгляда. Потому что ты все равно никогда не смогла бы этого сделать, Саманта, верно? Убить нас? Реальных людей? Не будет ли это немножечко, самую капельку слишком, даже для тебя?

– Саманта, мы просто в шоке от того, до каких крайностей ты любишь доходить.

– Но одно дело дойти до края и совсем другое – сорваться с него, не находишь?

– Туда, откуда тебя не вытащат даже твои «друзья».

– Или настоящие люди.

– В смысле пойми, Саманта, если ты сама не научишься отличать реальность от выдумки, мы не сможем тебе помочь.

– Правда, не сможем, милочка.

– Настоящий автор, настоящий художник чувствует разницу. Я помню, как читала, что в этом и состоит разница между гением и сумасшедшим. Кажется, еще в старшей школе. По крайней мере, в моей школе такому учили.

– Саманта, честное слово, – продолжает Герцогиня. – Я уверена, если ты вдумаешься как следует, заглянешь себе в душу, так сказать, ты и сама это увидишь. Поймешь, что в итоге все к лучшему.

– Да, очень даже к лучшему, милочка.

– В смысле мы, конечно, считаем, что надо быть собой, но все же. Рано или поздно этому нужно было положить конец, не так ли? Ты совсем скоро выйдешь отсюда в реальный мир. А туда не заберешь с собой все эти… приложения.

И в этот момент меня осеняет. Сегодня в ее гостиной не видно ни одного мальчика-зайчика. Комната так чиста, что пыли нет даже в уголках плинтусов. Нет чашек с недопитым кофе, нет «эльфийской пыли» и жеваных цветов на полу. Из подвала сквозь половицы не поднимается, точно жар, жалобный вой «мальчиков», который в первый раз напугал меня до чертиков, а после приходил ко мне в кошмарах и мучил желанием спуститься в под… о нет-нет, Зайка, стой, туда не ходи! Оставь. Не обращай внимания… И в итоге я научилась не обращать, научилась не слышать, фильтровать этот звук, как какой-то белый шум. Не осталось ничего. Кроме заек. И меня. Кроме роскошной гостиной, где мы стоим. Пастельной, мать ее, до боли в зубах. А в окна тем временем пробирается рассвет. Сначала один розовый пальчик. Затем другой.

И тут я понимаю.

Я не могу их убить.

Правда. Не могу.

Улыбка Герцогини меняется. Озаряется торжеством – ведь она знает, о чем я думаю. Хотя нет, погодите, не торжеством. Она становится мечтательной. И сама Герцогиня выглядит так, словно внезапно провалилась в прекрасный сон. Все они. Их сокрытые вуалями лица наполняются светом. Точно за моей спиной вдруг выросла радуга.

Я оборачиваюсь. Макс. Они увидели в окно гостиной, как он щелкнул зажигалкой и закурил. Как пламя зажигалки выхватило из мрака его точеное лицо. А затем оно снова потонуло во мраке, и остался лишь тлеющий яркий кончик его сигареты. Постепенно удаляющийся прочь.

– Тристан!

– Байрон!

– Худ!

– Икар!

Они срываются с места, точно черный прибой, и проносятся мимо так, словно их вдруг охватило огнем.

* * *

Когда я выхожу, они кучкой стоят на крыльце Герцогини. Стоят абсолютно неподвижно. Держатся за руки – можно подумать, в порыве дружеских чувств, но на самом деле не пускают друг дружку, пытаются оттянуть назад. Вид у них странный. Они словно оцепенели. Замерли. Смотрят перед собой, приоткрыв губы. Наблюдают, как Макс стоит на затопленной туманом лужайке и курит. До него рассвет еще не добрался, он в темноте. И непонятно, на кого он смотрит – на всех, ни на кого или на кого-то одного. Трудно сказать. Очень трудно в таком стылом туманном полумраке. Все дело в точке зрения. И тут с их губ срывается дружный вздох, похожий на дуновение легкого весеннего ветерка. Они все мечтательно и жадно разглядывают мужчину, небрежно и в то же время крепко сжимающего сигарету двумя пальцами. С таким видом, словно он, стоя под проливным дождем, держит букет полевых цветов, лезвие, голубую орхидею или бумбокс, из которого льется их любимая песня.

Это для тебя.

Лишь для тебя одной.

Он подносит сигарету к усмехающимся, идеальным губам.

И в этот момент они срываются с места, несутся лавиной по дорожке в сторону Макса, отталкивая друг дружку, дергая за волосы, хватая за шею. Выворачивая лодыжки на высоких каблуках. Превращаются в гигантского розового осьминога, обтянутого черным шелком, запутавшегося в собственных щупальцах. Кексик добегает до него первая и, плотно зажмурив глаза, с визгом обхватывает его обеими руками за шею. Виньетка цепляется за его ногу, Жуткая Кукла – за свободную руку. Не смей трогать его, сука, почти синхронно рычат они.

А затем с визгливым кроличьим воплем на него прыгает Герцогиня и обхватывает за шею так, словно хочет оторвать ему голову.

Я на миг замираю. Точно так же, как и они мгновение назад. Цепенею, не в силах оторвать взгляд от того, как они тянут его во все стороны, визжат, пищат и издают другие невыносимо жуткие звуки. Он мой, нет мой, нет, мать вашу, мой, ах ты потаскуха, отпусти его, мы ведь это обсуждали! Он мой, сука ты драная, мой-мой-мой! Даже Герцогиня и та верещит как свинья. Если бы я не видела все это своими глазами, ни за что бы в это не поверила. А еще пена. У них пена идет изо рта. Идеально-белые зубы скалятся, изрыгая проклятия и шипение. Из тщательно подкрашенных губ вырываются поистине нечеловеческие звуки. Тех самых губ, что еще совсем недавно цитировали бесчисленные философские и критические монографии в роскошных столетних аудиториях. Они тянут его во все стороны с той же яростью, с которой, я уверена, подавали заявки на поступление. С которой стремились заполучить очередную красивую вещицу и которая не отпускала их, пока они не получали желаемое.

Макс же абсолютно бесстрастен и никак не пытается помешать взбесившимся куклам растягивать его мощное тело во все стороны. В его губах по-прежнему болтается сигарета. Несмотря на всю их жестокость и злость, не похоже, чтобы они нанесли ему вред. Нет, совсем нет. Он стоит, как терпеливый отец, на которого малыши пытаются взобраться, как на дерево.

Мне кажется, или он даже улыбается? Возможно.

Трудно сказать.

Очень трудно сказать в таком изменчивом бледном свете и в полумраке теней, которые отбрасывают на него цветущие плодовые деревья.

Но я точно знаю, что он смотрит на меня. Я чувствую прикосновение его ладней к моим щекам. Теперь – к шее. Чувствую, как распахивается мое сердце.

Приготовься.

К чему?

Но я уже знаю к чему. Понимание кипит у меня внутри, как керосин. Достаточно одной искры, чтобы он полыхнул.

Я едва заметно качаю головой. Нет.

И тут он падает на колени, как подкошенный, словно его ранили.

– НЕТ! – ору я.

Они замирают и оглядываются на меня. Точнее, не на меня, а на топор, который я сжимаю в руках. Он дрожит – потому что у меня трясутся руки. Выскальзывает, потому что у меня вспотели ладони.

Девочки замирают, но все равно не отпускают его. Я смотрю на Макса. А он смотрит на меня. Обнимает мое лицо своим пристальным взглядом, точно пропахшими хвоей ладонями. Сжимает в них мое сердце. Ну же. Давай. Сделай это.

Он приподнимает подбородок, обнажая шею. Червонные лучи рассвета падают на нее, выхватывая черный блеск татуировки в виде топора – она блестит так же, как блестела тогда, в голубом свете автобуса. Как блестела всегда, с самого первого дня.

Нет.

Да, Саманта.

Нет, пожалуйста, я не могу.

Сделай это.

Я в последний раз смотрю на свои мечты и кошмары, воплощенные в мужском обличье. На свою любовь и ненависть, помноженные на одного проклятого кролика. На его чудовищную рогатую тень, все шире расползающуюся по лужайке с каждой минутой рубинового восхода у него за спиной. Разве у кроликов бывают рогатые тени?

А потом заношу топор. Они цепляются за него, визжат – стой, пожалуйста, остановись, мать твою!

Он улыбается. Доверься мне.

Я прицеливаюсь и бью. Топор к топору. Лезвие вонзается в нечто отвратительно мягкое. Раздается кошмарный хруст, от которого по всему моему телу прокатывается крупная дрожь.

Я слышу, как они заходятся в вопле. И открываю глаза. Парень, за которого они так яростно сражались еще минуту назад, исчез. И черное пальто, и человеческая кожа сменились рыжевато-коричневой шкурой. Длинные, тонкие ноги, копыта и острые рога, растущие из того, что прежде было человеческой головой. Большие и влажные, черные как смоль глаза. Это олень. Он пинает их красивыми, мощными ногами. Размахивает увенчанной рогами головой.

Какое великолепное зрелище – наблюдать за тем, как он лягается и упрямо машет своей изящной головой – нет, нет, нет и нет! Он разбрасывает их, как крольчат, пока они не валятся на мокрую траву в изорванных шелковых платьях, рыдая и поскуливая, как прежде их собственные мальчики-зайчики в подвале.

И только тогда олень успокаивается. Распрямляется во весь свой величественный рост. Он стоит именно там, где я увидела его прошлой зимой, посреди покрытой снегом лужайки у дома Герцогини. Точно вышел из сна. Смотрит прямо на меня знакомыми смоляными глазами. А затем неторопливо уходит в лес. Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает среди туманной листвы, унося за собой свою длинную тень.

Я чувствую в своей руке что-то тяжелое. Опускаю взгляд на топор. И разжимаю пальцы.

38

Уверена, вы знаете, что выпускной в Уоррене – событие поистине легендарное. Это правда что-то. Очень зрелищное мероприятие. Шампанское рекой. Ледяные статуи, облака вздымающегося, дышащего тюля. Грибы белых шатров в густой, кипящей пышным цветом зелени. И под каждым таким тентом кучкуются облаченные в ученые балахоны отборные засранцы, которых вот-вот торжественно выпустят в большой мир – одну ухмыляющуюся скотину за другой.

Шелковатый по очереди вызывает нас на сцену. Зачитывает награды, которые мы получили. Пожимая нам правые руки и в то же время неловко пытаясь передать муляж диплома, который мы так же неловко пытаемся принять левой рукой. Когда он называет мое имя, я иду к сцене, пытаясь удержать этот факт в голове. Но когда он протягивает диплом, я начисто забываю про то, что это подделка, копия чисто для церемонии и пытаюсь забрать ее у Шелковатого. Тот держит мой диплом очень крепко и говорит сквозь стиснутые в улыбке зубы, Помнишь это твое позорное письмо? Я не помню. Думайте, что хотите.

Стоя на сцене, я машинально ищу взглядом Аву в толпе. Иногда я все еще ловлю себя на таких вот вещах – похоже, с этим ничего не поделаешь. Ни черного шелкового платья, ни сигареты, зажатой в красно-голубых губах. Ни разноцветных глаз, глядящих на меня сквозь вуаль. Я уже хочу сойти со сцены, но Шелковатый не пускает – крепко сжимает мою ладонь в своей и скалится на камеру. Так и хочется ему сказать – мужик, никто не снимает. Никто не будет фотографировать этот памятный для меня момент. И как бы ужасно мне ни хотелось дернуть его на себя за галстук и злобно прошипеть все это на ухо, я борюсь с искушением и просто иду обратно к своему жесткому белому стулу. Очень стараюсь не смотреть влево. Там, с другого края тента, сидят все они. В первом ряду, чтобы было удобнее идти к сцене, потому что каждая из них недавно получила травму. Они сидят ровной линией, стульчики отодвинуты один от другого, как и положено, ни один ни на дюйм не подвинут чуть ближе. На четверых у них три сломанных ноги, две сломанных руки, шесть треснувших ребер и две вывихнутые лодыжки. Герцогиня с ортопедическим воротником на шее. Они сказали всем, что это несчастный случай, настигший их в тот момент, когда они готовили перформанс на тему книжного искусства в конференц-зале. Вот беда! А мы, невинные бедняжки, готовили нечто прекрасное. И чуть не погибли! Вот чуть-чуть не погибли, ведь правда?

* * *

После церемонии я стою у одной из колон, окутаннойволнами тюля, и наблюдаю, как люди звонко чокаются и без конца поздравляют, поздравляют и поздравляют друг друга, сопровождая это благовоспитанными улыбками. Профессорско-преподавательский состав цепляет одни и те же улыбки всякий раз, когда лаборанты целятся в них камерами своих айфонов. В толпе плавают подносы с хитроумными сооружениями из закусок и фужерами шампанского – последние я не пропускаю, уж извините. Разглядываю, как все это купается в розовато-золотистом свете, который она ненавидела. Величавые деревья, которые она терпеть не могла. Слушаю чужие планы на лето, от которых она вечно закатывала глаза. Я почти чувствую тепло ее плеча, обтянутого черным шелком. Почти слышу, что она бормочет себе под нос. Мы можем уже, наконец, свалить отсюда? Ты же понимаешь, что я пришла сюда только ради тебя.

– Саманта, вот ты где.

Здесь, в белом тенте, в мягком вечернем свете его лицо выглядит упоительно нестрашным. Это просто человек. Он ненамного старше или выше меня. Ему так же неловко, как и мне. Его лицо выражает самые благие намерения, даже несмотря на угрожающе-косматую гриву волос. Он увидел, что я стою совсем одна. И просто захотел подойти, поздороваться и поздравить с выпуском.

– Не принимаешь участие в местных увеселениях? В групповых фото? – спрашивает он меня открытым, дружелюбным, почти знакомым голосом, вместе с которым ко мне вернулся золотистый свет и запах листвы той самой, первой осени.

Когда он был всем, чего я хотела и в чем нуждалась, – дружелюбным взглядом, человеком, с которым можно поговорить и который верил в меня.

Я чувствую, как мои глаза необъяснимым образом, словно сами по себе, глупо закатываются, поэтому поспешно утыкаюсь взглядом в туфли и влажную траву, в которой они утопают. А после смотрю ему в глаза. Если он и заметил, какие они красные и припухшие, все равно делает вид, что нет.

– Может, позже, – говорю я.

Он понимающе улыбается. Повисает неловкая пауза. Очень неловкая.

– К слову, я прочитал твою дипломную работу. Мне понравилось, – внезапно говорит он.

Выглядит это признание так, словно он осенил меня крестом или благословил.

– Правда?

– Да, очень. Она… – он запинается в поисках подходящего слова.

Еще в прошлом году я бы на задних лапках ждала от него этих слов, точно голодная собака. Вскинув голову, высунув язык в ожидании вкусняшки из прилагательных, которыми он или похвалит меня, или добьет. А это было вполне возможно. Но сегодня я просто жду.

– Она другая. Совсем не то, чего я ожидал. Учитывая то, с чем ты сюда поступила. Но так или иначе, мне понравилось.

– Спасибо.

– Я искренне верю, что твоя жизнь будет связана с писательством, Саманта. Я верю, что с его помощью ты сделаешь что-то великое. И всегда верил, – он снова улыбается.

И снова тишина. Я ничем ее не заполняю. Абсолютно ничем, и в итоге мы отворачиваемся и позволяем другим компаниям и беседам растащить нас в разные стороны. Вот только в моем случае меня не столько утащили, сколько мягко увели. Рука в шелковой перчатке. Урсула в переливчатом весеннем наряде, довольная собой и трезвая как стеклышко. Она подводит меня к компании сломленных, разбитых девушек. Четыре сливочно-розовых тела в гипсе. Четыре накачанных обезболивающими лица, подергивающихся от любой попытки наигранно улыбнуться. Мне.

Привет, Саманта.

Я в ответ не улыбаюсь.

После того как олень раскидал их и ушел в лес, я не стала ничего делать, просто ушла, бросив топор на той же лужайке, где они лежали и стонали в рассветном тумане. Вернулась к себе в квартиру и стала ждать – когда приедет полиция или позвонит декан, или их адвокаты, чтобы сообщить, мол, будьте любезны явиться в суд. Но мне никто не звонил. Я часами сидела и смотрела в окно, уронив по бокам руки, развернув их ладонями вверх. Иногда я видела в окне свое отражение, иногда лишь кирпичную стену и стальное небо рядом. Иногда и то и другое. И никто меня не трогал. Я могла сидеть так сколько угодно. Целую вечность, если бы захотела.

Вот только я не стала. В конце концов я все же вернулась в тот дом. Ее дом. Мой дом. Забрала с чердака все свои наполовину исписанные блокноты. Поднялась на крышу, где мы танцевали. И дописала роман. Время от времени поглядывала на дерево, которое он, похоже, посадил в уголке сада. Там, где я похоронила и ее.

– Я как раз собиралась поздравить моих милых девочек, – щебечет Урсула, – моих пилигримок. Но тут поняла – мы ни разу не поднимали тост в честь Саманты! Верно же?

Да, конечно, вежливо бормочут они, все тише и тише, пока не опускаются до шепота и не топят его в бокалах с шампанским, которые держат в слабых, перебинтованных руках.

– Поздравляем, – в конце концов говорят они мне, опять-таки очень-очень тихо.

Так, словно не они уничтожили мою вторую половинку. Словно не я сотворила демонического человеческого зверя, который сожрал их души. Словно мы и правда всего лишь пять девушек, получивших дипломы по литературе. Первая абсолютно женская группа Уоррена. Настоящие первопроходицы, верно?

Я не произношу слов поздравления. Не поднимаю свой бокал в благодарность за этот насквозь фальшивый тост. Вместо этого просто наблюдаю, как все они пьют под моим пристальным взглядом. Такое чувство, что каждый глоток причиняет им боль. И тогда я спрашиваю их:

– Так что с вами все-таки случилось, не расскажете еще раз?

– Несчастный случай во время литературного перформанса, – шепчет Кэролайн, пытаясь плотнее запахнуть на груди кардиган.

С задачей скрыть поджившие порезы «СЪЕШЬ МЕНЯ» на ее груди он явно не справляется. Она покрасила волосы обратно в золотистый блонд, но, как и в случае с кардиганом, это не скрыло все свидетельства ее падения. Болезненный, бледно-лавандовый цвет пробивается наружу то на висках, то на макушке, и кажется, будто это просто игра света.

– Несчастный случай во время перформанса, – повторяю я. – Кто бы знал, что от литературных экспериментов может быть такой вред.

Они пожирают меня взглядами. Или, по крайней мере, пытаются. Им тяжело, учитывая то, сколько в них волшебного «Тик Така». Он слегка сгладил все острые углы и поубавил в них спеси. Теперь они еще долго будут плавать в радужном тумане. Может, даже вечно.

– Надо же, ты слово в слово повторила то, что сказала и я, Саманта! – встревает Урсула. – Конечно, нельзя сказать, что за весь год мы ни разу не сталкивались с неудачами то тут, то там. Но это, – она качает головой.

– Я думаю, иногда можно просто сильно увлечься, – говорю я таким тоном, словно постигла небывалую мудрость. – А когда увлекаешься, можешь перейти черту и сорваться туда, откуда и друзьям не достать.

– Да… Так над каким перформансом вы, девочки, все же, работали? – спрашивает Урсула.

И смотрит на них в вежливом ожидании, подняв брови в материнской тревоге. По ним пробегает легкая паника. Они размыкают губы, начинают дышать чаще и глубже. Искоса переглядываются, в слабой попытке состряпать что-то своим космическим мегаразумом, что весьма непросто, когда его заволокло розовым туманом. В какой-то момент они даже обращают свои взгляды на меня.

И тут внезапно Элеанор роняет костыль. Он падает к моим ногам, ручкой вперед – словно меч поверженного, молящего о помощи.

Пару мгновений я смотрю на него, лежащего в высокой траве.

Выпиваю шампанское до дна, разворачиваюсь и ухожу, бросив их в том шатре под сенью деревьев. Бросаю пустой фужер через плечо и не оглядываюсь. Выныриваю из тени шатра на предвечернее солнце. Оно такое яркое, что глазам больно. В последний раз миную облака вздыхающего тюля. Он касается моего плеча на прощание – знакомо, точно черный шелк.

* * *

Сегодня в пруду плавает лебедь, но не считая этого, с тех пор, как я приходила сюда в последний раз, ничего не изменилось. Все та же пустая скамейка. Когда я присаживаюсь, она угрожающе скрипит. Закуриваю первую из, я уверена, будущих пяти миллионов сигарет.

Выпускной превратился в отдаленный шум, овеянный волнующимся на ветру тюлем. Я наблюдаю за богатой публикой, замусорившей праздничную лужайку. Матери с фотоаппаратами. Без конца кивающие отцы с руками в карманах. Вид у них как будто слегка потерянный, хотя именно они в таких местах ориентируются, как никто. Недовольные младшие братья и сестры. Выпускники в мантиях, с сияющими лицами под остроконечными шапочками, ожидающие в очереди сфотографироваться у ворот, на фоне зданий, в которые она никогда не вошла бы по доброй воле, ну только разве что ради меня.

Ты знаешь, что я пришла сюда только ради тебя.

Теперь это все позади. Покидает меня. Прямо как те слова, которые я роняла на пол в гостиной Льва. Ну роняла и роняла, и фиг с ними. Я наблюдаю за тем, как лебедь скользит по ровной поверхности пруда. Что же я представляла тогда? Чтобы она появилась?

– Эй! Саманта!

Я оглядываюсь. Ко мне идет Иона, в шапочке и мантии. Машет мне на ходу. Похоже, участвовал в параде выпускников. Единственный из всех нас. Он улыбается, сжимая в одной руке дымящуюся сигарету, за которой тянется ленточкой дым, а в другой, должно быть, стаканчик с водой. Я улыбаюсь ему в ответ и взмахиваю рукой.

– А я тебя обыскался. Боялся, что ты уже уехала.

– Нет, я все еще здесь. Смотри-ка, весь в мантии и шапочке. Идеальный выпускник.

– Ага, – ухмыляется он.

– На параде было весело?

– Честно говоря, мы по большей части стояли, и все. Но перед этим я снял, как ты выходишь на сцену и получаешь диплом.

– Правда?

– Ну да, а как же. Мы же друзья. Эй… Ты чего?

Я быстро опускаю взгляд, чтобы он не увидел моих глаз.

– Да ничего.

– Ты уверена?

– Да. Я просто рада. Рада, что ты здесь. Дружище.

– Хочешь посмотреть фотки?

– Да, конечно.

Он достает телефон и подсаживается ближе, чтобы мы оба могли смотреть.

– Вот классная. Ты так вцепилась в этот диплом. Он же поддельный. Забавно, скажи.

– Ага.

– Не переживай, я тоже почти забыл, что он поддельный. Но перед тем, как меня вызвали, Эрик мне напомнил.

Он машет Эрику и остальным ребятам с поэтического, которые все еще стоят в одном из тентов. Четверо парней разной степени бородатости, которые, кажется, даже моргают в унисон. Их дружное неприкрытое презрение так ощутимо, что его можно ножом резать. Но Иона продолжает махать им. Как ни в чем не бывало. А может, и не совсем так. Может, он все понимает, но ему просто наплевать. Может ведь такое быть?

Он улыбается мне. Его глаза не меняют оттенок каждые несколько секунд. И они оба одного цвета.

– Так куда дальше? – спрашивает он.

– Честно говоря, понятия не имеют. Будущее кажется таким непонятным, верно? Может, останусь здесь еще ненадолго, а там… Кто знает.

Его улыбка немного меняется, и он слегка толкает меня локтем в бок.

– Я имел в виду вечером. Сегодня вечером куда?

– А, ты об этом. Наверное, просто пойду домой.

К нам домой.

– Буду сидеть на крыше и отмечать со святыми енотцами.

Смотреть, как на мир опускается Час Песоволка. Подставлять лицо ветру и представлять, будто это его ладони обнимают мое лицо. Разглядывать свежую землю в саду, в котором уже выросло и вовсю цветет фруктовое дерево.

– Святыми енотцами, говоришь? Звучит круто.

Лебедь подплывает ближе, касаясь края пруда. Я вспоминаю то весеннее утро, прямо перед рассветом. Как она появилась словно из ниоткуда на скамейке рядом со мной. Какой неожиданно живой и полной сил я себя ощутила. Увидела в ней дивный новый мир, полный возможностей. Узнала человека, которого, я поняла это сразу и наверняка, буду любить всем своим существом. Я понятия не имела, как это вышло. И как неведение может быть одновременно самой чудесной и ужасной вещью в мире.

Я наблюдаю за тем, как лебедь скользит вдоль берега. Может, я могла бы сделать это снова. Выдумать ее обратно. Вечно жить с ней на крышах и деревьях моего воображения. Сжать ее обтянутую кружевом ладонь еще хотя бы раз и уже никогда не отпускать.

Лебедь уплывает прочь, в дрожащую по воде тень.

– Можешь пойти со мной, – предлагаю я Ионе. – Если хочешь.

И опускаю взгляд в грязь.

– Конечно, Саманта, – говорит он. – С удовольствием.

Благодарности

Глубочайшие благодарности: Кену Калхауну, Александре Димоу, Рексу Бейкеру, Крису Буше, Линн Кросби, Эмили Каллитон, Кейт Каллитон, Терезе Кармоди, Маккормику Темплману, Дженнифер Лонг-Пратт, Яну Николсу и Мейрид Кейс за их дружбу и поддержку и то, как внимательно и проницательно они прочитали мою книгу.

Невероятной команде издательства «Викинг»: Линдси Швоери, Андреа Шульц и другим, Гретхен Шмид, а также чудесной Николь Уинстенли в издательстве «Пингвин» в Канаде за их самоотверженность и трудолюбие.

Моей блестящей художественной группе в Денверском университете – Винсенту Карафано, Марку Майеру, Тирию Мьинту, Натали Роджерс, Роланду Сайфи и Деннис Суини – за то, как внимательно они читали мои ранние черновики на наших семинарах. Факультету английского языка Денверского университета – Лэрду Ханту, Брайану Кайтли, Бину Рамке, Адаму Ровнеру и Селаху Сатерстрему – за их подробные и вдумчивые отзывы.

Моя вечная благодарность Биллу Клеггу за веру в эту книгу и советы, которые сделали ее лучше.

А также моим родителям, Джеймсу Аваду и Нине Милошевич, за их любовь, заботу и неустанную поддержку.

Особая благодарность Джесс Райли за то, что она прочитала эту книгу одной из первых, и за то, какая она замечательная, верная подруга. Моя самая лучшая подруга.

И наконец, еще раз спасибо Кену Калхауну. За все.

Примечания

1

Праздник, который устраивают в кругах богемы. Носит одноименное название с маленькими кофейными кружечками. – Здесь и далее, за исключением переводов и случаев, оговоренных особо, примечания переводчика.

2

«Синий час» – время дня, когда солнце находится за горизонтом – перед восходом или сразу после заката до наступления ночи (здесь второе), – но все же излучает свет.

3

Деррида́, Жак (1930–2004) – французский философ и теоретик литературы, создатель концепции деконструкции. Один из самых влиятельных философов конца XX века. – Примеч. ред.

4

Ринопластика – операция по коррекции носа.

5

«Граждани́н Кейн» (англ. Citizen Kane) – американский драматический кинофильм 1941 года; история жизни медиамагната Чарльза Фостера Кейна, прототипом которого послужил Уильям Херст (1861–1951). – Примеч. ред.

6

Отсылка к психологическому хоррору «Час Волка», в котором идет речь о незаслуженно униженном художнике, мучимом «демонами». Но еще больше – снами, или состояниями, пограничными между сном и явью, еженощно в «час волка» (время между тремя и четырьмя часами утра, когда подымает голову вся на свете нечисть) терзавшими его, покуда не свели преждевременно в могилу. – Примеч. ред.

7

Валентино, Рудольф (1895–1926) – американский киноактер итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино. Его внезапная смерть на пике карьеры породила беспрецедентную истерию среди поклонниц. – Примеч. ред.

8

Ньюман, Пол Леонард (1925–2008) – американский актер, кинорежиссер, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда. – Примеч. ред.

9

Интериор, Люкс (1946–2009) – американский певец, фронтмен и основатель легендарной гаражной панк-группы The Cramps, которую он вплоть до самой смерти возглавлял с женой, гитаристкой Пойзон Айви (род. 1953).

10

Брель, Жак (1929–1978) – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер и режиссер. – Примеч. ред.

11

Недвижимость (фр.).

12

Корсаж – букетик цветов, который девушки надевают в виде браслета на запястье к школьному выпускному и по другим формальным поводам.

13

Уильямс, Эстер Джейн (1921–2013) – американская пловчиха, актриса и сценарист, звезда «водного мюзикла» 1940–1950-х годов, получившая прозвище Американская Русалка и Русалка Голливуда.

14

Напиток; готовится из эспрессо, с последующим добавлением горячего молока, в пропорции 1:1.

15

Aka (сокр. от англ. also known as – также известен как) – связующая фраза, указывающая на другое наименование предмета или человека.

16

Нин, Анаис (1903–1977) – американская и французская писательница, известная своими эротическими романами и дневником, который она вела более 60 лет.

17

Темпл, Ширли (1928–2014) – самая популярная детская актриса всех времен, по мнению современных киноведов. О знаменитых кудряшках Ширли заботилась ее мама – она каждый день завивала на голове дочери 56 локонов. – Примеч. ред.

18

«Страшила» Рэдли – персонаж романа Харпер Ли (1926–2016) «Убить пересмешника» (1960), таинственный и пугающий сосед, которого боятся дети из романа.

19

Виньетка – в литературных произведениях, таких как роман, театральный сценарий, киносценарий, скетч и стихотворение, короткий эпизод, действие которого сфокусировано на одном временном моменте или персонаже, который дает ясное и точное представление об этом персонаже, идее, окружении и (или) объекте. Это короткий, описательный отрывок, который с помощью образов больше раскрывает смысл, чем сюжет.

20

Беккет, Сэмюэл (1906–1989) – представитель модернизма в литературе, один из основоположников театра абсурда, нацеленного на то, чтобы зритель избавился от шаблонов в своем восприятии. – Примеч. ред.

21

Чарльстон – богатый город в Южной Каролине, основанный англичанами в 1670 году, с мощеными улицами, океанскими пляжами, дорогими особняками раннего колониального, викторианского, неогреческого, классического федерального и других архитектурных стилей и множеством исторических достопримечательностей. Город играл ключевую роль в британской колонизации Америки и развитии работорговли. Считается одним из самых красивых и дорогих городов США.

22

Саманта вспоминает сцену из фильма «Кэрри» (1976) по одноименному роману (1974) Стивена Кинга (род. 1947), где главная героиня устроила резню на выпускном. – Примеч. ред.

23

«Женщина в белом» (1860) – неоготический детектив английского писателя Уилки Коллинза (1824–1889). – Примеч. ред.

24

Уроборос – свернувшийся в кольцо змей или дракон, кусающий себя за хвост.

25

Интерлокхен – школа искусств в Интерлокхене, штат Мичиган. Барнард – частный женский гуманитарный колледж в Нью-Йорке на Манхэттене.

26

Андерсон, Уэс (род. 1969) – американский режиссер, представитель независимого кино. В основе визуального стиля Андерсона лежит симметрия, центрирование, красочная палитра и высокая степень детализации.

27

Буш, Кейт (род. 1958) – британская певица, композитор и музыкант-мультиинструменталист, командор ордена Британской империи (2012). Работает на стыке поп-музыки и прогрессивного рока.

28

Спейсек, Мэри Элизабет «Сисси» (род. 1949) – американская актриса и певица, обладательница премии «Оскар» (1980) за лучшую женскую роль («Дочь шахтера»). Саманта вспоминает сцену из фильма «Кэрри». Главную героиню играла Спейсек.

29

«Волны» – роман Вирджинии Вулф (1882–1941), написанный в 1931 году, состоит из шести речей, адресованных шестью персонажами книги самим себе. – Примеч. ред.

30

«Рабыня любви» – песня британского певца Брайана Ферри (род. 1945) с его студийного альбома 1985 года Boys and Girls («Мальчики и девочки»).

31

Манчини, Генри (1924–1994) – американский дирижер и композитор. Написал музыку почти к 500 фильмам и телесериалам. – Примеч. ред.

32

Пуцин (англ. Poutine) – национальное канадское блюдо из картофеля фри, куриных потрохов, сыра и соуса, особенно популярное в Квебеке. Блюдо, в частности, предлагается в заведениях быстрого питания, например A&W. Появилось в середине XX века.

33

Чуррос – испанский десерт из заварного, обжаренного во фритюре, теста. – Примеч. ред.

34

Айоли – соус из чеснока и оливкового масла, популярный в Испании и Италии. – Примеч. ред.

35

Дословно Pinkie Pie (Пинки Пай) – имя розовой пони из мультсериала My Little Pony («Мой маленький пони»). Здесь присутствует двусмысленность, потому что на сленге так иногда называют женские половые органы. Постмодернистское воплощение женского начала в нелепой и детской форме – символическое воплощение творчества и характеров пластмассовых, наигранных и слащавых заек.

36

Занаду – волшебная райская страна в Западной Азии. По легенде там находится дворец Кубла-хана из одноименной поэмы Сэмюэля Кольриджа (1772–1834).

37

Pinkberry – франшиза ресторанов замороженных десертов со штаб-квартирой в Скотсдейле, штат Аризона. В настоящее время существует более 260 магазинов в 20 странах.

38

Не так ли? (Фр.)

39

Пойдем со мной (фр.).

40

Сюда-сюда, в ванную (фр.).

41

Здравствуй! (Фр.)

42

Марки дорогих блокнотов.

43

Китс, Джон (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков. Величайшие произведения Китса были написаны, когда ему было 23 года (лат. annus mirabilis – замечательный год). В последний год жизни практически отошел от литературной деятельности. В 25 лет Китса не стало. В Викторианскую эпоху Китс стал одним из самых популярных и хрестоматийных поэтов Великобритании. Особенно восхищались им прерафаэлиты. – Примеч. ред.

44

Тимоти «Тим» Риггинс – персонаж спортивной драмы «Огни пятницы ночью», которого изображает актер Тейлор Китч.

45

«Френч 75» – алкогольный коктейль на основе джина, шампанского и лимонного сока.

46

Дин, Джеймс Байрон (1931–1955) – американский актер, прославившийся благодаря фильмам «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант». Посмертно стал лауреатом премии «Золотой глобус» (1956). Дважды номинировался на «Оскар» (1956, 1957), и оба раза посмертно. Трагическая смерть, легенды и мифы, окутавшие его жизнь, создали культовый статус его личности. – Примеч. ред.

47

Отсылка к фильму «Трамвай “Желание”» (1947), где Марлон Брандо (1924–2004) исполнил главную мужскую роль.

48

Отсылка к Дэвиду Боуи, у которого также была гетерохромия. Героиня прежде упоминала, что «убийственный взгляд» Авы напоминает взгляд Дэвида Боуи.

49

Гловер, Дональд Маккинли (род. 1983) – американский актер, сценарист, продюсер, режиссер, комик и музыкант. – Примеч. ред.

50

Brooks Brothers – одна из старейших марок мужской одежды в США.

51

Chuck E. Cheese’s (ранее Chuck E. Cheese’ Pizza Time Theatre, Chuck E. Cheese) – сеть американских семейных ресторанов и развлекательных центров. Специализируется на продаже пиццы и других продуктов фастфуда, а также предлагает развлечения с аркадными играми, аттракционами и роботами. Бренд получил название от своего главного символа – робота по имени Chuck E. Cheese, веселой мыши, которая поет и взаимодействует с гостями.

52

Слик, Грейс (род. 1939) – американская рок-исполнительница и автор песен, начинавшая музыкальную карьеру в группе The Great Society, а позже получившая известность как вокалистка Jefferson Airplane (впоследствии – Jefferson Starship и Starship).

53

Клифт, Эдвард Монтгомери (1920–1966) – американский актер, один из первых голливудских секс-символов – приверженцев системы К. С. Станиславского (вместе с Марлоном Брандо и Джеймсом Дином). Четырехкратный номинант на премию «Оскар».

54

Личи – плод личи китайского, плодового дерево семейства сапиндовых, известного также как «китайская слива».

55

«Roam if you want to» – строчка из песни группы The B-52’s – Roam («Скитание»).

56

Глазированных каштанов (фр.).

57

Декабрьский (лат.). Филологи любят употреблять старые словечки на латыни или греческом, о чем упоминала Саманта. Должно быть, сама Фоско так называла свое драповое пальто.

58

О’Кифф, Джорджия (1887–1986) – одна из самых известных и успешных художниц прошлого столетия. О’Кифф всю жизнь боролась с тем, что в ее картинах с цветами зрители упорно продолжали видеть вульву, а участники феминистического движения записывали художницу в свои ряды.

59

Комбуча – напиток из чайного гриба. Последние 10–15 лет комбуча очень популярна в странах с высоким уровнем жизни – таких, например, как США, Великобритания и Австралия. Там этот напиток – одна из составляющих здорового образа жизни.

60

«Твое безмолвное лицо» – песня британской электроник-рок-группы New Order.

61

Брель, Жак (1929–1978) – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер и режиссер. – Примеч. ред.

62

Уокер, Скотт (1943–2019) – американо-британский певец, поэт-композитор, музыкальный продюсер, бывший участник популярной группы The Walker Brothers. – Примеч. ред.

63

Манчини, Генри (1924–1994) – американский дирижер и композитор кино. Написал музыку почти к 500 фильмам и телесериалам, выпустил 90 альбомов, получил за свою музыку четыре премии «Оскар», две номинации на «Эмми» и 20 призов «Грэмми», включая награду «За жизненные достижения».

64

Ричи, Джон Саймон, более известный как Сид Вишес (1957–1979) – британский музыкант, известный, прежде всего, как басист панк-рок-группы Sex Pistols. Почти сразу же после прихода в группу Сид познакомился с Нэнси Спанджен (1958–1978) – наркоманкой, которая прибыла в Лондон из Нью-Йорка с единственной целью – переспать с Sex Pistols. От Джона и Стива она перешла к Сиду, и тот влюбился в нее. Бурный героиновый роман закончился смертью Нэнси предположительно от рук Сида.

65

Echo & the Bunnymen – британская рок-группа, образовавшаяся в 1978 году в Ливерпуле и исполнявшая мрачный постпанк с психоделическими мотивами, отмеченный чувственным вокалом фронтмена Иэна Маккаллоха, его же поэтическими экспериментами, а также гитарным минимализмом Уилла Сарджента, обладавшего способностью из минимума составляющих создавать насыщенные звуковые полотна. Точно так же, как и Саманта из ничего создала полноценного человека. Ирония в том, что Bunnymen переводится как «мужчины-кролики».

66

Перванш – один из оттенков голубого цвета, бледно-голубой с сиреневым оттенком.

67

Пюсовый – бурый, коричневый оттенок красного, цвет раздавленной блохи (от фр. puce – «блоха»).

68

Андроцентризм (от др. – греч. «андро» – человек, мужчина) – практика, сознательная или бессознательная, размещающая мужчину или мужскую точку зрения в центре взгляда на мир, его культуру и историю. Практика размещения женской точки зрения в центре называется гиноцентризмом (от др. – гр. gyne – «женщина»).

69

Слейтер, Кристиан Майкл Леонард (род. 1969) – американский актер. Сыграл одну из главных ролей в фильме «Имя розы» (1986) вместе с Шоном Коннери (род. 1930). В тексте упоминаются отсылки к фильмам «Смертельное влечение» (1989) и «Дикое сердце» (1993).

70

«Кампари» – горький ликер красного цвета на основе ароматических трав и фруктов. Создан в XIX веке Гаспаром Кампари (1828–1882). Выпускается итальянской компанией Gruppo Campari.

71

Цитата Франца Кафки.

72

«Жизнь в розовом цвете» – знаменитый романс в исполнении французской певицы Эдит Пиаф (1915–1963).

73

«Своя комната» (1929) – книга Вирджинии Вулф (1882–1941), одно из первых высказываний о женщинах в литературе, ставшее классикой. Автор утверждает: главное, чего не хватало женщинам для создания произведений, – это своя комната, чтобы уединиться, и минимальный доход, чтобы не голодать.

Content

Мона Авад
Зайка

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Благодарности

Примечания