Эмили Раскович

Айдахо

Посвящается Дорогой и Па

© Светлана Арестова, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2021

2004

Они не ездят на пикапе, разве что один-два раза в год, за дровами. Он стоит чуть выше по склону, возле дровника, в глубоких вмятинах на капоте скапливается дождевая вода, а в ней плавают личинки комаров. Так повелось, когда Уэйд был женат на Дженни, и ничего не изменилось, когда он женился на Энн.

Энн иногда приходит сюда посидеть в пикапе. Но только если Уэйд занят, чтобы он не заметил, что ее нет. Сегодня она пришла якобы за дровами, волоча синие санки по грязи, и траве, и полосам снега. Дровник стоит невдалеке от дома, но сосновая роща скрывает его из вида. Она чувствует себя посторонней, будто все это не предназначено для ее глаз.

Пикап припаркован на редком клочке плоской земли, неожиданная ступень, вырезанная в горном склоне. Вокруг него тут и там, в снегу и в траве, разбросаны кирпичи. У деревьев валяются катушки с искореженной проволокой. С длинной ветки лиственницы, колыхаясь, свисают две толстые веревки, которые когда-то были соединены доской, – детские качели.

На дворе стоит март, солнечный и холодный. Энн садится в водительское кресло и тихонько захлопывает дверцу. Она пристегивается, опускает стекло, и на штанину падают капли воды. Она касается капель пальцем и мысленно проводит между ними линии, соединяя в рисунок. Похоже на мышку или, вернее, на мышку, нарисованную детской рукой, с треугольной мордой и длинным загогулистым хвостом. Девять лет назад, когда Уэйд еще был женат на Дженни и обе его дочери еще были живы, по выхлопной трубе в моторный отсек забралась мышь и устроила на коллекторе гнездо. Не странно ли, что Уэйд наверняка помнит эту мышь, помнит, как она шуршала под капотом, но при этом не помнит, как зовут его первую жену. Так, во всяком случае, иногда кажется. Но мышь – мышь в его памяти еще как жива.

Через несколько лет после свадьбы Энн случайно нашла в ящике с инструментами на верхней полке чулана перчатки из оленьей кожи. Они были куда приличнее рабочих перчаток Уэйда и могли бы сойти за новые, если бы не въевшийся запах гари. Так она узнала про мышь. Она спросила, почему он держит в чулане такие хорошие перчатки. Уэйд ответил, что хочет сохранить запах.

Запах чего?

Запах подпаленного мышиного гнезда.

Последний запах в волосах его дочери.

Уэйд уже давно ничего такого не рассказывал. Он перестал делиться с ней подробностями дочкиной смерти, когда увидел, как сильно она за них цепляется. Он думает, она забыла о перчатках, столько лет прошло. Но она не забыла. Он хранит их наверху, у себя в кабинете, в шкафу с документами. Она как-то раз приоткрыла ящик, и перчатки лежали там.

Мышь, вероятно, провела под капотом всю зиму в тот последний год, когда Уэйд и Дженни были вместе, Мэй была жива, а Джун ничто не угрожало. Энн представляет, как мышь снует туда-сюда по снегу между пикапом и амбаром, таская пучки сена, или утеплителя, или набивки из собачьих подстилок, как ее гнездо разрастается и как по весне у нее появляются малыши. Некоторые малыши долго не протянули, и гнездо впитало их в себя, мелкие косточки – что соломинки. Прибегали сюда и другие мыши; если прижать ухо к капоту, слышно было их возню. Девочкам нравилось это делать.

Во всяком случае, так представляет себе Энн.

Одним августовским днем вся семья села в пикап. Уэйд за рулем, где сейчас сидит Энн, Дженни рядом, их дочки, Джун и Мэй, девяти и шести лет, ютились сзади, с графином лимонада и пенопластовыми стаканчиками, на которых они ногтями корябали рисунки. Им наверняка хотелось поехать в открытом кузове, но мама сказала, что на шоссе это опасно. Вот они и сидели в салоне друг напротив друга, спинами к окнам, стукаясь коленками и переругиваясь.

О мышах они и думать забыли. Поначалу, медленно катясь по проселкам, они ничего не замечали. Но стоило выехать на шоссе в Пондеросе – так называется их город, – как всю машину заполнил гнилой душок вперемешку с запахом паленого меха, плоти и семян, шкворчавших на раскаленном моторе, и вскоре уже девочки, кашляя и хохоча, высовывали из окон веснушчатые носы.

Они целый час ехали с опущенными стеклами, вдыхая этот запах, ехали через Не-Вэлли, мимо Атола и Кэривуда, а дальше – долгой дорогой почти до самой вершины горы Лёй, где их уже поджидали колотые и сложенные штабелями березовые дрова. Одежда и волосы, [1]перчатки Уэйда – все насквозь пропиталось гарью. Энн представляет Джун и Мэй. Они сидят на солнце, пока мама закатывает поленья в кузов, а папа укладывает их рядками. Привалившись к шинам пикапа, девочки бьют слепней, садящихся им на ноги, и поливают землю лимонадом.

Запах был и на обратном пути. Единственная константа. Он соединяет две вещи в сознании Энн, которые иначе никак не соединить, – поездку туда и поездку обратно. Ради этого она сюда и приходит – попытаться осмыслить тот самый обратный путь.

Прежде чем отправиться за помощью, Уэйду нужно было учесть массу мелочей. Чисто практических. Поднять откидной борт кузова, например, чтобы оттуда не выкатились дрова. Не забыть повернуть ручку кверху – без этой хитрости кузов не закроешь – и надавить. Он не забыл, его пальцы сделали все как надо в разгар самого страшного кошмара – и Энн любит его за то, что он такой. Возможно, однажды из его памяти изгладится все, кроме хитрости с кузовом, и Энн будет по-прежнему его любить.

На обратном пути они легко могли потеряться, как потерялись по пути туда. Могло ли хоть что-нибудь выглядеть знакомо? Узкие, поросшие травой дороги. Самодельные дорожные знаки, прибитые к стволам деревьев, – просто невероятно, что часом раньше он их разглядывал. Все в этой истории невероятно. Летнее небо, хруст веток под колесами. Запахи машинного масла и жимолости. Дыхание Дженни на стекле.

Энн пришлось самой все додумывать – все, кроме горстки подробностей, которые она узнала от Уэйда или услышала в новостях. На первых порах она изо всех сил избегала радио и телевизора, чтобы история была известна ей только со слов Уэйда. Что он захочет рассказать, она сохранит. А искать себе не позволит; не позволит и спрашивать.

Но теперь все изменилось, ведь Уэйд начал забывать. Ей хочется спросить, пока память не оставила его, разговаривали ли они с Дженни. Куда смотрела Дженни – в окно или прямо перед собой? Или, может, на него?

В какой момент он сорвал зеркало заднего вида?

Нет, говорит себе Энн, дело даже не в поездке обратно. А в том, как он вообще смог залезть в машину. Открыть дверцу и сесть за руль. Рядом Дженни со стаканчиком лимонада в трясущейся руке – а может, рука не тряслась, может, она была неподвижна. Может, стаканчик был пуст. Может, лимонад пролился ей на брюки, оставив мокрые пятна, как сейчас на брюках у Энн, безобидный рисунок, какой нарисовала бы девочка на заднем сиденье.

Энн пробегает рукой по приборной панели – на ладони влажная мягкость прошлогодней пыльцы. В салоне пикапа все теперь на прежних местах. Зеркало приклеили обратно и повесили на него «ловец снов» с двумя яркими перышками. Коврик помыли, правое заднее сиденье заменили целиком – на такое же, только более яркого оттенка синего и без дырок с торчащей набивкой, которые девочки наверняка любили ковырять пальцами.

Энн поворачивает ключ зажигания и какое-то время сидит с заведенным мотором. Она дышит глубоко. Девять лет – и запах мышиного гнезда давно выветрился, но по временам, когда она ерзает на сиденье, поднимая облачка пыли, в воздухе чувствуется намек на тот старый запах, далекий и сладковатый, кожа и горелая трава.

Хотя, конечно, возможно, это фермеры выжигают поля в долине – там, далеко внизу.

Энн с Уэйдом женаты уже восемь лет. Ей тридцать восемь, ему пятьдесят.

В прошлом году она нашла на чердаке коробку с его старыми рубашками. Она принесла коробку в спальню и уселась на полу в теплом квадрате света. По очереди она доставала рубашки и, повертев их в руках, одни оставляла, а другие откладывала для Армии спасения.

Тут в комнату вошел Уэйд.

– А эта тебе мала? – спросила Энн. Она не оборачивалась, потому что раздумывала, как поступить с жирным пятном. Она подняла рубашку в вытянутых руках и поглядела на просвет.

Уэйд ничего не ответил. Она решила, что он не услышал. Сложила рубашку и потянулась за следующей.

Но не успела она опомниться, как Уэйд придавил ее голову ладонью и ткнул лицом в коробку с одеждой. Она была так ошарашена, что поначалу даже рассмеялась. Но он не ослабил хватку. Край коробки впивался ей в горло, и смех превратился в судорожный вздох, а затем в крик. Она слепо махала руками, царапала ему ноги. Молотила кулаками по его ботинкам, лупила по коленкам локтями. А он все твердил каким-то непривычным, но смутно знакомым тоном: «Нет! Нет!» – чуть ли не рыча.

Собаки. Он использовал этот тон, когда дрессировал собак.

Затем он ее отпустил. Шагнул назад. Она подняла голову – медленно, осторожно. Он глубоко вздохнул и потрепал ее по плечу, будто просил прощения, а вернее, – она осознала это, даже сквозь шок, – давал понять, что сам ее прощает. Помолчав немного, он спросил, не видела ли она его рабочих ботинок.

– Нет, – сказала она, уставившись на коробку с рубашками. Она стояла на коленях, дрожа всем телом, и приглаживала наэлектризовавшиеся волосы, снова и снова, будто это что-то могло изменить. Уэйд нашел ботинки, переобулся и вышел во двор. Через пару минут она услышала шум трактора. Уэйд косил васильки на выгоне.

Еще за год до той жуткой выходки Уэйд начал подавать поводы для беспокойства. Звонил клиентам, обвиняя их в том, что они присылают фальшивые чеки, хотя Энн с выпиской из банка в руках доказывала ему обратное. Шнуровал ботинки, начиная сверху, и завязывал узел внизу. Мог за одну неделю три раза купить в магазине одинаковые плоскогубцы. Однажды швырнул свежую буханку хлеба – теплую, еще не осевшую – в корыто для кур, будто Энн испекла ее специально для них. В другой раз, на исходе января, срубил красивую сосенку и целую милю тащил ее по свежевыпавшему снегу. Увидев Энн во дворе, он с улыбкой указал на срубленное дерево:

– Как думаешь, не слишком высокая?

Рождественское дерево.

– Но, Уэйд… Рождество было месяц назад.

– Как?

– Ты разве не помнишь? – Она в ужасе рассмеялась. – А откуда у тебя, по-твоему, эта куртка?

Но ткнуть ее лицом в коробку с одеждой – это совсем другое; то был единственный раз, когда болезнь проявилась в форме насилия, – насилия настолько ему чуждого, что Энн просто не верилось, что он способен на такое, даже сразу после того, как все произошло.

Но за первым разом последовал и второй. Пару месяцев спустя он прижал ее щекой к холодильнику, к купону, который она туда повесила, на посещение забегаловки «Пэнхэндлер Пайз». Она сопротивлялась, но, как и в первый раз, сделала себе только больнее. Когда Уэйд отпустил ее, она с силой отпихнула его и наорала на него, но он лишь печально смотрел на нее, будто она его разочаровала.

В другой раз, вскоре после этого, Энн набрала ведро шишек и высыпала их на кухонный стол. Она хотела намазать их арахисовой пастой и обвалять в зернышках, а потом развесить на деревьях для вьюрков. Но стоило ей сесть за работу, как на голову легла ладонь и уткнула ее лицом в шишки. На левой щеке осталась россыпь мелких ссадинок.

А однажды ветер распахнул дверь в старую комнату одной из его дочерей. Уэйд подумал, что это Энн. Он прижал ее лбом к двери и твердил: «Нет, нет, нет», пока в страхе и смятении она не пробормотала: «Хорошо».

Она не понимала эти вспышки агрессии, но он ведь и сам их не понимал, поэтому она не знала, как выразить собственный гнев. Как их предотвратить. С каждым новым приступом боль и потрясение притуплялись, и в конце концов она научилась просто их терпеть – а что еще было делать? Она отмечала про себя, что его провоцирует, и старалась никогда больше этого не повторять. Никаких поделок из шишек, никаких купонов в «Пэнхэндлер Пайз», никаких коробок со старой одеждой, ни ногой в комнаты его дочерей. Все просто. Эти запреты превратились в коллекцию, в список, который она пробегала в уме – сначала от боли, а потом из любопытства, будто на периферии ее жизни притаилось какое-то важное открытие, поджидающее, когда она на него набредет. Ночами, пока Уэйд спал, она размышляла об этом, разглядывая дорогие ей черты. Веки – бледные пятна на огрубевшем на солнце лице. Обветренные губы, небритые щеки. Такая глубинная доброта во всем теле – невообразимо, чтобы этот человек совершал то, что он определенно совершал. Припадая губами к его густым волосам, она закрывала глаза.

Уэйд с детства дрессирует собак. Гончих, спасателей, поводырей, помощников для инвалидов войны. Сейчас он воспитывает крапчато-голубых кунхаундов, которых берет щенками, сразу по несколько штук. Он обучает их гнать зверей, которых никогда не стреляет, потому что убийство его не интересует. Его интересуют сами тренировки. А теперь они интересуют и Энн. Она смотрит, как он работает, будто это поможет разобраться в их браке. Когда Уэйд преподает собаке урок, тыча ее носом в кровавые перья растерзанной курицы, а потом в разрытую землю под курятником, Энн видит, что он делает это из любви. Из любви, и огорчения, и чувства долга перед животным, которое обучает ради его же блага, будто оно запомнит ошибки, только если у них будет фактура, и запах, и вкус. Это не совсем наказание – скорее, способ запомнить. Возможно, так же и с ней. Он будто наконец прислушался к своим чувствам, которые всегда подсказывали, что им с Энн мешает языковой барьер, сломать который можно только силой, грубой любовью да парой отрывистых слов. Нет, плохо, нельзя. По крайней мере, он хочет до нее достучаться.

Но иногда, конечно, у нее разрывается сердце.

Однажды по телевизору показывали рекламу кондиционера для белья. Женщина и две девочки снимали одежду с веревки после внезапно разразившейся грозы. Веревка дернулась, повсюду разлетелись брызги. Реклама его огорчила. Почему огорчила и кого винить, он не помнил, но, совсем как в тот раз, с шишками на столе, лицо его омрачилось какой-то особой тревогой. Она коснулась его руки, словно облегчая его муки, словно говоря: «Это все я». Он посмотрел на нее. Она опустилась на колени у телевизора. Он уткнул ее щекой в экран и привычно произнес: «Нет! Нет!»

Теперь она любила его так.

В голову упиралась его грубая ладонь, волосы наэлектризовались, висок покалывало от слабых ударов током. В эту минуту она почувствовала, что наконец-то помогает ему, помогает по-настоящему, будто лишь теперь научилась в полной мере исполнять брачный обет. Она закивала головой, зажатой между его ладонью и экраном (прости, Уэйд, прости), и пообещала, что больше так не будет.

Энн видела две фотографии его младшей дочери, Мэй. Первую – по телевизору. Вторую, полароидную карточку, она вымела из-под холодильника пять лет назад. Снимок весь был в катышках пыли и шерсти и в какой-то липкой корке, которая, если ее поскрести, слезала красными чешуйками, точно засохшее варенье.

На снимке Мэй держала в руках тряпичную куклу, похожую на нее как две капли воды: светлые волосы до подбородка, прямая челка, леденцово-яркие губы. На Мэй был верх от купальника и юбка-шорты, на круглом белом животе – кошачьи царапины. Она сидела на высоком пне посреди поляны, скрестив пухлые ножки в безупречной имитации зрелости, а ее розовые сандалии валялись в грязи.

Мэй не улыбалась, хотя прекрасно знала, что ее снимают. Вместо этого, театрально опустив взгляд, она смотрела на куклу, которую держала чуть на расстоянии, будто готовясь запечатлеть на грязном тряпичном личике пылкий поцелуй. Голова у Мэй была склонена набок, губы приоткрыты, челка совсем чуть-чуть спадала на глаза, лицо обращено к кукле, а не к фотографу, бережным пальцем, точно влюбленная, девочка касалась розовой нитки рта. С виду ей было лет пять или шесть, ее обуревали страсти, и она ощущала себя красавицей.

Именно такой ее представляет Энн, воображая события того августовского дня девять лет назад.

В сцене, которую она рисует себе, Мэй с оскорбленным достоинством отмахивается от слепней, кусающих ее за руки. Она залезла на заднее сиденье пикапа, но слепни прилетели за ней и туда. Мама с папой все еще грузят в кузов дрова. Старшая сестра где-то в лесу. Мэй дуется, припадает губами к мелким следам от укусов на бледной коже, между поцелуями что-то бормоча, будто это чужие губы утешают ее, ласкают, говорят укусам, чтобы исчезли.

Как только слепни садятся, она старается их прихлопнуть. На коже остаются отчетливые следы пальцев. Сначала она пытается поймать слепней в пенопластовый стаканчик для лимонада, но слишком уж их много. Уловив ритм ее движений, они норовят обмануть ее и выбирают места, которые труднее всего достать, – например, поросший пушком затылок, где она их почти не чувствует. Жужжание над головой раздражает не меньше, чем сами укусы. Они в равной опасности: слепни – от злобных детских ручек, Мэй – от маленьких хоботков, от внезапных булавочных уколов, после которых стягивает кожу по всему телу. Эта их игра – рискованная, полная напряженного ожидания – сводит с ума.

Энн представляет, как Мэй застыла с поднятой рукой и ждет, когда на нее сядет доверчивый слепень, чтобы его убить, и тут в голове Энн пропадает сигнал. Как будто она смотрела на солнце, а потом ее веки внезапно смыкаются и перед глазами плавают последние отголоски цвета. Жужжание слепней, топот бегущих ног, вялое квохтанье скучающих ворон в лесу – все утопает в потрескивающей тьме.

Когда разум Энн, подобно глазу, открывается снова, сцена поражает своей умиротворенностью. Мэй застыла в неподвижности на заднем сиденье, с головой на коленях. Теперь, когда их уже никто не шлепает, слепни свободно садятся ей на руки. В волосах у нее теплая, липкая кровь. Жужжание стихло, и слепни – почти ласково, как сонные, уставшие от перепалок дети, – устроились у нее на руках. Некоторые из них не уверены, что игра и правда закончилась, боятся, вдруг это детская уловка, вдруг ее руки, столь неподвижные, оживут и взметнутся в воздух. Эти слепни взлетают снова и бьются в стекла и жужжат, а потом садятся где-нибудь еще. Но в конце концов успокаиваются и они, успокаиваются настолько, что больше уже не кусаются, а просто сидят на ее неподвижных руках, как у себя дома, умывая усики, созерцая мир вокруг фасеточными глазами, греясь в густом желтом свете, пронизывающем их перепончатые крылья, греясь, пока все так безопасно.

Несколько лет назад Энн случилось допоздна задержаться в городе. Она ездила туда по делам, и у нее сломалась машина. Предупредив Уэйда по телефону, она осталась ждать, пока автомобиль починят.

Возвращаясь по круто забиравшей вверх проселочной дороге, она заприметила дом издалека. Внутри было темно, светились только окна в кабинете Уэйда слева на втором этаже и – вот удивительно – два прямоугольника в нижней части парадной двери. У входа в мастерскую – то была отдельная постройка в другом конце сада – тоже горели два огонька. Энн терялась в догадках. Что за странное сияние? Фонари? Но для чего? И лишь подойдя вплотную, поняла, что прямоугольные огоньки – это отверстия, сквозь которые просачивается зажженный в доме свет.

Какая-то бессмыслица. Вся похолодев, Энн прошла внутрь с покупками в руках. В тусклом свете напольной лампы она увидела, что в стенах, обшитых сосновыми досками, вырезано множество отверстий. Прямоугольники примерно с фут в высоту и с полфута в ширину. С нижней полки стеллажа были убраны книги, на их месте тоже зияли дыры. Одно отверстие располагалось прямо над кухонным шкафчиком, и сквозь него на столешницу лился лунный свет.

У Энн бешено застучало сердце.

– Уэйд?

Через отверстия в дом задувал ветер. На стене, над лампой, сидели пять-шесть мотыльков – самые крупные величиной с ладонь, – смежая и распахивая крылья с узором в виде глаз. По дощатому полу грузно полз гигантский жук, блестящий, как лезвие ножа. Повсюду были опилки, а в них – кошачьи следы.

Включив верхний свет, она увидела, что возле стеклянных раздвижных дверей аккуратными стопками лежат идеально вырезанные кубики утеплителя. Отверстия были и между комнатами. Кое-где вместо дыр просто углубления в стене. Одно отверстие в двери в ванную комнату.

– Уэйд… – Она осеклась. Послышалось мяуканье.

Она обернулась. О ножку стула блаженно терся кот, урча и лениво щуря зеленые глаза. Энн его раньше не видела. Она взяла кота на руки. Его теплая тяжесть успокаивала. Он принялся энергично тереться мордой о ее подбородок.

Не выпуская кота из рук, она поднялась наверх, торопливо прошла мимо двух пустых закрытых комнат – внизу каждой двери по ровному прямоугольнику, – затем открыла дверь в третью комнату и уставилась на Уэйда.

Он сидел на стуле, в куртке, и разглядывал лежавшие на столе голубые и желтые счета. Рядом со счетами на столе стояла печка. Пахло сосновыми дровами.

– А вот и ты, – сказал он, поворачиваясь на стуле и протягивая к ней руку. Между большим и указательным пальцем видны были натертости от пилы. – Устала, наверное, весь вечер ждать машину?

Он ласково усадил ее к себе на колени, прямо с котом в руках. При взгляде на его лицо ей захотелось плакать. В его глазах не было привычного утомления. Уму непостижимо, но он выглядел моложе. Он выглядел как при первой их встрече – он выглядел как муж Дженни.

Уэйд с улыбкой посмотрел на кота.

– Бродяга, – сказал он, качая головой. – Но раньше был домашний. Сидел и мяукал прямо у дверей мастерской, вот я его и впустил. А потом подумал, почему бы не впустить его и в дом?

Он рассмеялся.

Энн провела пальцем по усыпанному опилками рукаву его рубашки – одно движение, но она напряглась всем телом. Опилки были и в волосах.

– Что случилось с домом? – тихо и опасливо спросила она.

Уэйд посмотрел на нее непонимающим взглядом.

– Дыры, – сказала она.

– Это кошачьи дверцы, – пояснил он с ноткой удивления в голосе. – Чтобы он свободно передвигался.

– А, – только и смогла ответить Энн. Кот спрыгнул на пол. Она встала. – Дверцы. – Услышав агрессию в своем голосе, она вдруг осознала, что пришла в ярость. – Ты вырезал кошачьи дверцы, и не один десяток.

Она почувствовала то, что сам он, вероятно, испытывал, когда прижимал ее щекой к телевизору, – боль и отчаяние, глубокие, и безнадежные, и давнишние, в которых – пусть они и не имели отношения к Уэйду – она все равно винила его одного.

Она хотела еще что-то прибавить, но не подобрала слов. Тогда она развернулась, вышла в коридор, миновала две пустые комнаты и спустилась на первый этаж. Уэйд, похоже, не понял, что она расстроилась, и остался в кабинете. Вот и хорошо. Она нашла фонарик. В небе светили звезды, а ветер был необычайно теплым и трепал ее волосы. Собаки кинулись к ней – обнюхать карманы – и, радуясь, что ночью кто-то вышел во двор, потрусили за ней вниз по склону к большому амбару, где теперь хранились старые стройматериалы. Она думала лишь о предстоящей работе. Забравшись по приставной лестнице на второй этаж амбара, она отыскала листы фанеры и сайдинга, валявшиеся там с тех пор, как Уэйд и Дженни построили дом. Она доставала их и сбрасывала вниз. Наверху весь пол был в мышином и голубином помете. Пыль и цветень так и липли к лицу. Она заплакала. Когда внизу скопилось достаточно листов, она спустилась и, все еще всхлипывая, включила циркулярную пилу, наскоро нарезала стопку прямоугольников и погрузила их в тележку.

В темноте она толкала тележку вверх по крутой тропе. Впереди, на возвышении, сиял огнями дом – окна и выпиленные дыры. Такой дом с десятками крошечных, кривых оконец мог бы нарисовать ребенок. Энн запыхалась, но не останавливалась. Из кармана куртки, где лежал фонарик, бил луч света – строго вверх, рассеиваясь в ночи.

Она трудилась больше часа, заколачивая дыры и закладывая утеплитель обратно в пустые ячейки. Отверстия в стенах между комнатами она заделывать не стала. Только те, что вели наружу. Кот вышел и вошел через одно из них, будто демонстрируя, какие удобные получились двери.

Закончив работу, она убрала инструменты, подмела опилки, приняла душ и легла в постель.

Через некоторое время раздались шаги Уэйда на лестнице. Спускался он медленно, будто что-то для себя уясняя. Дойдя до середины, замер и долго стоял на месте. Она почти слышала, как он проводит пальцем по контурам кошачьей дверцы, словно проверяя, не привиделась ли она ему.

Энн неотрывно смотрела в стену. Когда Уэйд лег рядом и прикоснулся к ней, она сразу почувствовала в его теле перемену. Он снова был собой.

– Я даже не представлял, – сказал он.

Энн не оборачивалась. Едва сдерживая нахлынувшее облегчение, она зажмурилась, чтобы запереть его внутри. И от этого затряслась всем телом. Она снова плакала. Уэйд прижал ее к себе.

– Пожалуйста, прости.

Он тоже заплакал, и тогда она повернулась к нему. Стала гладить его лицо – нежно, снова и снова водя пальцем по щеке и подбородку, будто успокаивая малое дитя.

– Ничего, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы.

Они закрыли глаза и долго лежали в обнимку.

Когда ей показалось, что он уснул, она повернулась на другой бок, не выпуская его руку из своей. Он проснулся.

– Можно тебя спросить? – И уже по невинности в его голосе, по наивному убеждению, что есть еще вещи, о которых он не спрашивал, она поняла: какая-то часть его снова исчезла.

– Давай, – сказала она.

– Ты когда-нибудь любила другого?

– Нет, – сказала она. – Нет, конечно.

– А ты с кем-нибудь спала до меня?

Она зажмурилась, в горле встал ком. Когда-то он, разумеется, знал, что у нее были и другие мужчины, но теперь она сказала:

– Нет. – Она сказала: – Только с тобой.

Он облегченно вздохнул.

Она лежала в темноте и дивилась тому, как внезапно пропало и ее прошлое тоже. Все события ее жизни, произошедшие до него, всё, что привело к их встрече, исчезло. Школа. Ее детство. Вся Англия.

Эта пустота была такой легкой, что на мгновение она почти обрадовалась, его ладонь у ее сердца была и началом и концом, историей только о них двоих, начавшейся с того, что они взялись за руки, и этим же закончившейся. Она могла бы какое-то время жить в этом мгновении, если придется.

Возможно, Дженни тоже стерлась из его памяти. Жизнь с ней, с Мэй и Джун, голоса дочерей и запах гари, осевший на их одежде, – все это вытекло из дома через десятки ран, вытекло в ночь, исчезло из истории Уэйда и Энн.

Момент был упущен, но она все равно решила спросить.

– А ты? – Едва слышный шепот.

– Нет, – тихо сказал он. – Только с тобой.

Она повернулась и поцеловала его. И вот так, запросто, они стали друг для друга первой любовью.

Наутро Уэйд увидел, во что превратились дом и мастерская, и его охватило чувство вины. Энн не показывала, как сильно это происшествие повлияло на нее саму. С беззаботным видом она вымела за порог листву и жуков, повесила на кухне клейкую ленту для мух. Мотыльков они поймали в банки и выпустили в саду. Уэйд расставил по всему дому мышеловки и ловушки для пауков. Кот ушел, словно приходил только ради сотни дверей.

В тот год они собирались поехать в Шотландию, в гости к ее отцу, но Энн все отменила. Это ее огорчало, ведь в последнее время отец все больше от нее отдалялся. Их телефонные разговоры были неловкими, отец вечно отшучивался, а иногда передавал трубку своему брату, чтобы тот поговорил с Энн вместо него. Еще ей было обидно, что отец никогда не упоминает о ее письмах, хотя она прекрасно знала, что задушевные беседы не для него. И тогда она пообещала себе, что возьмет в переписке с ним более легкий тон, – возможно, это их сблизит.

Осень на горе Айрис выдалась сказочно красивой – пожалуй, самой красивой за всю ее жизнь. Они с Уэйдом долго гуляли среди меняющейся природы, поеживаясь в одних свитерах и взметая ногами опавшие листья. Они водили с собой коз на привязи и кормили их яблоками с хилых диких яблонь. Козы с трудом жевали твердые плоды. С кожистых губ капала зеленоватая пена.

Память покидала Уэйда незаметно, мелочь за мелочью. Однажды он застелил кровать наоборот – одеяло внизу, простыня сверху. Но удивительнее всего было то, что он вообще ее застелил. Этим всегда занималась Энн, и перемена была приятной.

Как-то раз она нашла свою расческу в морозилке, а по временам поступали звонки от обеспокоенных клиентов, получивших заказ дважды. Но все это, в общем-то, не имело значения – как бывает со многими вещами в жизни, даже с теми, что сделаны правильно.

Она приспособилась к его провалам в памяти. Иногда она все ощущала без слов. Одним солнечным осенним днем, когда он задремал, лежа рядом с ней на траве, она почувствовала, как от его кожи исходит его прежняя жизнь вместе с воспоминаниями. Как его покидает все, кроме нее. Тогда она тоже сбросила свою жизнь, ему под стать. Так они лежали рядом, застывший момент. А потом на солнце наползло облако, и внутри у него что-то переменилось, и, почувствовав это, она позволила перемениться себе самой. Они вернулись к себе привычным, еще теплые от недавнего забвения.

Но к радости примешивался подспудный страх, что однажды, кроме забвения, у них не останется ничего. Все ассоциации растеряются: запах перчаток, грохот дверцы пикапа. Все подробности, которые она хотела бы знать. Всё будет низведено до основы.

Как-то раз они решили сжечь трухлявую мебель, валявшуюся на лесной поляне в дальнем конце принадлежавшей им земли. Похоже, ее притащили туда какие-то далекие, незнакомые жители горы. Гуляя по лесу, Энн с Уэйдом часто шутки ради искали такие вот потревоженные места, ожидавшие их внимания. «Давай устроим свидание», – со смехом говорила Энн и переодевалась в грязные рваные джинсы с запахом прошлых костров, извлеченные из никому не нужного хлама.

Впрочем, иногда среди хлама попадалось и что-нибудь полезное. Однажды они нашли разбитый пикап, и Уэйд снял с него рессоры. Они были из особого металла, который использовался только в старых моделях, и Уэйд пустил его в дело. Он раскалил металл в горне, а затем молотом придал ему нужную форму.

В тот день они свалили трухлявую мебель в кучу, накидали веток поверх матраса, плеснули дизельного топлива и подожгли. Затем, отойдя подальше, долго смотрели на пылающий, потрескивающий костер. Уэйд обнимал ее за талию. Его прикосновения были наполнены тяжестью, улыбка и даже смех – грустью, а еще осознанием того, что они пришли сюда из другого места, что эта история длиннее их самих.

Ей будет не хватать этого осознания, когда оно исчезнет. Она прижалась к Уэйду, вдыхая запах костра, пропитавший его одежду. Посмотрела на его красивое лицо, обращенное к огню, затем посмотрела на огонь. Воздух над костром подрагивал, как отражения в воде, и казалось, будто горы на горизонте тоже подергиваются в каком-то мареве.

– Вот так вот, – сказала она, сама не зная к чему.

– Вот так вот, – согласился он, покрепче прижимая ее к себе.

Когда Энн переехала в дом на горе, здесь были лошади, а не козы, – аппалузы, за год без Дженни и Джун настолько отбившиеся от рук, что Энн боялась к ним приближаться, даже чтобы вычесать репейник из спутанных грив. Вблизи дома стоял второй амбар, поменьше, где Дженни хранила тюки сена, сложенные штабелями от пола до потолка. Энн с Уэйдом продали лошадей, а вместе с ними и сено, оставив лишь несколько тюков.

Без сена амбар выглядел совершенно иначе – пустым, но полным возможностей. Одно из окон выходило на рощицу. Энн загорелась идеей обустроить там студию, с письменным столом и синтезатором.

Вскоре она уже подметала пол, вздымая вокруг себя клубы пыли. Снимала метлой паутину в углах и старые осиные гнезда. Когда с уборкой было покончено, усталая и довольная, она прилегла на единственный тюк сена в углу, и ее рука скользнула в щель между сеном и стеной.

Там валялась какая-то книжка, раскрытая вверх корешком, с мятыми страницами. Энн нащупала ее кончиками пальцев: большая книга в мягком переплете, разопрелая от плесени и шершавая от пыли.

Она называлась «Рисуем лица». Это было пошаговое руководство по выполнению набросков – от овалов, осей и бессвязных очертаний до готовых портретов, безликих и четко прорисованных, лишние линии стерты, волосы заштрихованы. Книга была для взрослых, ребенку такая кропотливая работа оказалась бы не под силу. В конце, на первой странице для практических заданий, Энн обнаружила неоконченный карандашный набросок женской головы. В правом нижнем углу – подпись.

Дженни.

Энн увидела стертые линии лица. Увидела, как прилежно исполнены все указания. Голова слегка повернута вбок. Нос нарисован вполне уверенно – прямоугольник и круг стерты, – но один глаз остался без штриховки, пустой, застрявший в линиях предыдущего этапа, будто в прицеле ружья, с крестиком поверх зрачка. Зато волосы, спадающие с обеих сторон, выполнены смелыми, четкими штрихами.

Энн захлопнула книжку.

С тех пор амбар был уже не тот. Она старалась этого не замечать. Перенесла туда свои вещи. Стол, синтезатор, даже старый компьютер с программой для создания музыки. Чудесная вышла студия.

Но женщина в углу тоже так считала. Энн чувствовала ее присутствие, как она радуется возможности провести минутку наедине с собой, без мужа и детей, растянуться на сене с книжкой на груди, пальцы ног цепляются за тугую красную бечевку, ладонь лениво заслоняет глаза от света, карандаш заточен. Энн представила, как поблизости похрустывают сеном чубарые лошади. Как жужжат по углам осы, а где-то снаружи, под бельевой веревкой, где солнце крахмалит добела розовые футболки, две девочки наполняют кукольные чашки песком.

Поскольку Уэйд выбросил все – рисунки, одежду, игрушки, – каждая случайная находка обретала в воображении Энн неописуемую важность. Четыре заплесневелые куклы, погребенные в крошеве гнилого пня. Туфелька Барби на высоком каблуке, выпавшая из водостока. Кислотно-яркая зубная щетка в собачьей конуре. И наконец, незаконченный рисунок в книжке. Реликвии, исполненные важности, которой они не заслужили, но все равно получили из-за своей пугающей скудости; они копились ей назло, создавая у нее в голове истории, воспоминания, которые должны были оставаться в голове у Уэйда.

Взять хотя бы кусты малины, которые Энн не сажала. Каждый год они возрождались как заколдованные, возрождались с упрямым упорством, чтобы впиваться ей в рукава, царапать ноги и тянуть к себе. Это Дженни их посадила. Энн лишила их воды, но они выживали и на дождях – ягоды сморщенные, сухие и кислые, сыпучие, как мел. Каждый год они заявляли о себе настырными зелеными побегами среди бурых прошлогодних стеблей. Долгое время она пыталась погубить эти кусты бездействием, но потом, увидев их как-то зимой голыми и беззащитными, взяла мачете и принялась рубить их, поднимая снежную пыль.

Как странно – не знать, что для нее лучше: чтобы в ее жизни было больше его семьи или наоборот. При виде пня с заплесневелыми куклами она расплакалась от любви; при взгляде на чашечки под бельевой веревкой, такие крошечные, что их можно было надеть на пальцы, ее захлестнуло недоумение; сиалия[2], вышитая на кухонном полотенце, – несомненно, работа Дженни – вызвала в ней чувство вины; пустые комнаты не внушили ей ничего, кроме своей пустоты. Однажды, стоя в очереди на почте, она увидела, как маленькая девочка на парковке бьет палкой упавший велосипед. Она рассмеялась. А потом ни с того ни с сего на глаза навернулись слезы.

Она хранила пособие по рисованию целый год, перекладывала с места на место, запихивала то на одну полку, то на другую, чтобы в нем поубавилось значимости, позволяла себе едва заметную небрежность. Затем, сама на себя разозлившись, запечатала в большой коричневый конверт и отправила в женскую исправительную колонию «Сейдж-Хилл». Она не стала указывать обратный адрес. Вместо этого написала: «Пожертвование в тюремную библиотеку». Женщина на почте ничего не сказала, хотя не могла не заметить адреса. Она лишь приклеила марку в угол конверта и бросила его в кипу к другим письмам, проводив ревнивым и покровительственным взглядом.

И вот теперь, этим мартовским днем, Энн остановилась у амбара по дороге к дому. Выхлопные газы осели у нее в волосах. Синие санки нагружены березовыми дровами, которые ей не нужны, но которые она все равно пустит на растопку; камин – повод принести дров, дрова – повод сходить к пикапу. Чем чаще она будет топить камин, тем чаще сможет ходить к пикапу, чтобы пытаться понять.

Заслышав ее шаги, козы в амбаре подают голос. Сложив веревку от саней поверх поленьев, она открывает дверь.

Внутри холодно и пахнет прелью. Козы бегут ей навстречу. Энн треплет их по головам, похлопывает по бокам. Они с наслаждением поеживаются. Она весело разговаривает с ними, хотя присутствие Дженни ощущается не меньше прежнего. Она смотрит в окно на сосновую рощу, где только что проходила, и чувствует вдруг присутствие не только Дженни, но и той жизни, которой чудом избежала. Жизни без Уэйда.

Разбивая палкой ледяную корочку на корыте с водой, она пытается осознать простой факт: Я здесь, потому что тебя здесь нет.

Козы расшумелись; она дает им сена.

– Тебя здесь нет, – тихо обращается она к присутствию в амбаре. – Тебя здесь нет.

Но в заверении и кроется признание. В заверении и кроется боль.

Она поспешно выходит, закрывает дверь, везет санки дальше по уходящей вниз тропе.

Подойдя к дому, она замечает в саду Уэйда. Он ползает на четвереньках среди снега и грязи, распутывая проволоку, по которой будет виться горох. Она наблюдает за ним, стоя на полоске блеклой травы между домом и садом.

– Я люблю тебя, – говорит она.

Он удивленно поднимает голову, лицо усталое и невинное, в синих глазах читается радость.

Энн выросла на южном побережье Англии, в городе Пул. Но родилась она здесь, в Айдахо, – правда, не в Пондеросе, а в шахтерском городке Келлог, расположенном на Айдахском выступе, в Силвер-Вэлли.

Она совершенно не помнит трех первых лет своей жизни, проведенных в Айдахо. Когда ей было девять и мать упомянула о переезде из Америки, Энн даже не поняла, о чем речь. Путешествие через Атлантику начисто выветрилось у нее из головы. Почему-то единственное, что родители смогли рассказать ей про Айдахо, – это что отец работал на руднике «Саншайн» и уволился за три года до знаменитого пожара.

После этого стоило Энн закрыть глаза, и Айдахо становился не местом, а ощущением, отдельным от Америки, без границ и без прошлого, за исключением прошлого, принадлежащего ей самой, – серебряного рудника. Сотня миль подземных туннелей на глубине одной мили. Ей не верилось, что она произошла из такого места. Всякий раз, когда она думала об Айдахо, ей казалось, что те три позабытых года покоятся где-то в недрах ее души, лишая покоя все последующие чудесные годы. Айдахо был рудником, а Англия – нетвердой поверхностью ее жизни.

Вот она и вернулась. Ей было двадцать восемь. Несколько лет тому назад у нее умерла мать, а чуть позже отец переехал к своему брату в Шотландию. Тогда и сама она покинула Англию. Устроилась педагогом по вокалу в небольшую школу в городке Хейден-Лейк, что на севере Айдахо, примерно в часе езды от тех мест, где она родилась.

Школа располагалась на берегу озера, на двух акрах лесистой, необлагороженной земли, куда упиралась недавно заасфальтированная дорога. Это была чартерная школа с гуманитарным профилем. Ученики – около двухсот человек от шести до восемнадцати лет – сразу показались Энн очень милыми и приверженными не только учебе, но и друг другу. Хотя этнического разнообразия в школе не было, в программе уделялось особое внимание изучению других культур. Энн никак не могла определиться, странно это или естественно – встретить такую непреклонную широту взглядов в провинциальной школе по соседству со штаб-квартирой группировки «Арийские нации», в те дни еще проводившей ежегодный всемирный конгресс и участвовавшей в параде на День независимости. Энн каждый день проезжала поворот на длинную грунтовую дорогу, ведущую к их базе в лесу, и всякий раз ее охватывало[3] недоумение вперемешку с отвращением от того, что такое возможно.

Кабинет музыки находился в передвижном павильоне в стороне от остальной школы. В открытое окно слышен был плеск волн с озера, а иногда – шум бензопилы, проносившийся над водой. Озеро было за пределами школьной территории, но ученики любили спускаться к нему после уроков и ждать приезда родителей на берегу. Однажды вечером, в первый год работы школы, за год до того, как туда устроилась Энн, один мальчик, искавший свой рюкзак, взошел на старый причал в камышах, наполовину затопленный водой, и под ним проломились доски. Правой ногой он провалился в дыру. В кожу вонзились острые обломки. Сваи, некогда поддерживавшие причал, пропороли мышцы. Никто не слышал, как он зовет на помощь, а родители не искали его, полагая, что он остался ночевать у друга. Ночь была ветреная, и наутро, когда его обнаружил уборщик, он лежал без сознания, все еще одной ногой в дыре. Врачам пришлось ампутировать ногу до самого бедра, иначе он бы не выжил.

Его звали Элиот. Когда он записался к ней на хор, ему было шестнадцать. Энн отчетливо помнит, что чувствовала, когда он стоял у нее за спиной и пел под ее аккомпанемент. Что такой голос исходит от подростка, от беспечного клоуна, было невообразимо. Нелепое подозрение, что он жульничает, скрывалось за ее чрезмерной похвалой. При виде его непринужденности она лишалась своей. Особое внимание, какое она уделяла ему, индивидуальные репетиции после уроков, крупные сольные партии на концертах – все это он принимал как должное, без тени смущения и благодарности. У него были большие карие глаза и непослушные волосы, а за ухом он носил карандаш, которым никогда не пользовался. То, как Элиот опирался на костыль, разговаривая с ней, – пустая штанина цвета хаки свободно подколота у бедра – придавало ему столько уверенного спокойствия, что Энн бессознательно пыталась опереться на что-нибудь вместе с ним, нащупывая в воздухе несуществующую стену или парту, словно из них двоих именно она была неуклюжей из-за своей лишней ноги. Когда они беседовали в конце индивидуальных занятий – с пением было покончено, и он рассказывал ей про другие события в своей жизни, – она была так обескураживающе счастлива находиться с ним рядом, что ее саму словно подкашивало, не хватало только костыля.

Ей тогда не приходило в голову, что она испытывает к нему иные чувства, чем к другим ученикам. Небольшая группа мальчиков и девочек часто задерживалась после занятий – поболтать с ней, подурачиться с фортепиано, полистать ее песенники. Она любила их всех и вела себя с ними как старшая сестра, но рано или поздно ей всегда приходилось отправлять их домой, потому что Элиоту надо было заниматься. Когда они оставались вдвоем, когда он склонялся над ней, не прекращая петь, чтобы перевернуть страничку, и она чувствовала у себя на шее его теплое, сладкое дыхание, – именно в такие моменты она особенно остро ощущала страх перед их ежедневным расставанием.

Съемная квартира ей не нравилась, а дружелюбие соседок порой граничило с назойливостью, поэтому она все больше времени проводила в своем передвижном кабинете с небольшим подиумом, старым фортепиано, письменным столом, зеленым диваном под окном и плакатами на стенах, которые повесила предыдущая учительница. Она проводила в кабинете столько времени, что он стал для нее почти что родным домом, а съемная квартира – местом, куда она лишь наведывалась. Часто она ночевала на зеленом диване, под открытым окном, и ночные звуки школы и озера, неведомые никому другому, даже уборщику, окутывали ее и уносили в сон. Вставала она рано, мылась в душевой для учителей, причесывалась и чистила зубы у себя за столом, и там же, в ящике, у нее хранилась чистая одежда. Приходившие каждый день ученики виделись ей скорее гостями, а вещи, которые они трогали, – ее вещами. Она замечала, в каком месте плечо Элиота касалось двери, когда он придерживал ее для того, кто входил за ним следом. Она не стирала месиво отпечатков на стекле, оставшееся после того, как Элиот открыл окно и крикнул что-то другому мальчику на парковке. Она не говорила ему, чтобы перестал ковырять дырку в зеленой подушке, на которой – он и представить себе такого не мог – еще ночью спала его молодая учительница.

Черные полумесяцы от его костыля на ступенях подиума казались ей трогательными, следы его жизни на ее. Когда он уходил домой и она оставалась с этими царапинами одна, в разлуке с ним она чувствовала опустошение, какое ожидала найти в здешней природе, но так и не нашла. Простор, сбивающий с толку, даже слегка оскорбительный. Между тем мальчик был равнодушнее камня. Была какая-то холодность в его незыблемой невозмутимости, в его постоянном и безличном довольстве.

Она немного цеплялась за это одиночество. По выходным ловила себя на мысли, что соскучилась по своему кабинету. И даже когда она туда возвращалась, чудесные пейзажи за окном вызывали у нее легкую тошноту: перистый иней на траве зимой, а много месяцев спустя – цветущие лилии на воде, мутные сквозь заляпанное стекло.

После одного их занятия, когда отец Элиота задерживался, Энн вызвалась его подвезти. Он жил примерно в четверти часа езды от школы.

– Учителя не водят машину, – сказал он, с отвращением закатывая глаза от такой ее неосведомленности о своем биологическом виде. Он всегда так шутил, а она в ответ могла только смеяться. Снова и снова: «Учителя не простужаются»; «Учителя не пьют»; «Учителя не едят». Снова и снова Энн смеялась.

Почти всю дорогу они ехали молча. Он недоверчиво косился на нее со своего сиденья, стекло опущено, ветер ерошит волосы. Она ожидала, что он отпустит какую-нибудь безобидную колкость, но он ничего не сказал. Молчание было для него необычно. А еще более необычно – то, как он смотрел на нее, выбравшись из машины. Он стоял на тротуаре, слегка наклонившись, чтобы видеть ее за рулем. «Спасибо», – сказал он наконец, затем с улыбкой покачал головой, будто чему-то невероятному.

На следующий день младший брат Элиота пришел в школу пораньше и переложил все содержимое его шкафчика в большой пакет, включая протез, который Элиот никогда не носил.

Директор сообщил Энн, что Элиота забрали из школы. Его родители развелись, и он переехал с матерью в Орегон. Брат Элиота, добавил директор, останется здесь, с отцом.

– Но учебный год в самом разгаре, – сказала Энн, думая, что мальчика забрали против его желания. – Как он будет наверстывать программу?

Он и так отставал почти по всем предметам, сказал директор, поэтому смена школы погоды не сделает. Он сам так захотел. Родители оставили выбор за мальчиками.

Она не знала, как работать после такой утраты. В то утро она была раздражительна с учениками, а на перемене уронила лицо в ладони и попыталась заплакать. Больше всего ее поражало, как жестоко он обошелся именно с ней, посетив в последний день перед отъездом репетицию концерта, в котором даже не собирался участвовать. Энн не могла принять это, не могла поверить.

После уроков она бродила по пустой школе, подумывая заглянуть в его шкафчик. Вдруг там что-то осталось – хотя бы картинки на дверце. Она помнила, какой у него шкафчик, потому что не раз видела, как он болтает с друзьями у распахнутой дверцы, выставляя напоказ свой сказочный бардак. Среди учебников и хаоса листков выглядывал протез ноги.

Но когда Энн зашла в вестибюль, у его шкафчика стояла девочка, одна. В руках у нее была коробочка в оберточной бумаге.

Девочка не видела Энн. Она была совсем маленькой, лет восьми или девяти. Старшие и младшие ученики почти не пересекались, и девочка, вероятно, еще не успела заметить, что Элиота нет. У нее были короткие темные волосы, лоб закрывала челка. Она уже сменила школьную юбку на джинсовые шорты и белые колготки с зелеными от травы коленками. На ней был поношенный розовый свитер и выцветшие розовые туфли. Она прикрыла дверцу шкафчика, чтобы проверить номер. Застыла на месте, гадая, что все это означает. Посмотрела на бережно упакованный подарок, который сжимала в руках, затем на шкафчик. А потом вдруг, словно испугавшись, что ее засекут, быстро положила подарок в шкафчик, захлопнула зеленую металлическую дверцу и убежала.

Немного подождав, Энн подошла к шкафчику и открыла дверцу. Взяла подарок – прямоугольную коробочку в розовой оберточной бумаге. Она предположила, что внутри ручка или часы. К подарку прилагалась открытка: «С Днем Рождения, Дорогой Элиот! С Любовью И От Всего Сердца, Джун Митчелл».

Энн была очень тронута. Она ощутила прилив сочувствия и нежности. У себя в кабинете она бережно развернула оберточную бумагу.

В коробке был нож. Блестящее лезвие около шести дюймов в длину. Энн ахнула: такой опасный предмет – и так любовно завернут, и вдобавок еще невероятно красивый. На костяной рукояти был выгравирован деревенский дом, а по обеим сторонам от него – по цветку розы с сердцем посередине. Нож лежал на кожаном чехле, украшенном самоцветами. Она взяла его в руки. Он оказался таким острым, что стоило дотронуться до лезвия, как она тут же поранилась. Маленький, почти незаметный порез, никакой боли и всего одна капля крови.

Как же быть? Зная, что внутри, она уже не могла вернуть коробку в шкафчик. Но и не хотела, чтобы у девочки были неприятности в школе. В конце концов она убрала нож в ящик стола.

Через два дня она посмотрела контактные данные Джун Митчелл и позвонила ее родителям. Автоответчик отозвался хриплым мужским голосом. Она оставила сообщение, но про нож не упомянула. Просто попросила кого-нибудь из родителей Джун заглянуть к ней в кабинет, чтобы обсудить поведение их дочери. Не упомянула она и про то, что ведет хор и с Джун лично не знакома. Назвала только номер своего кабинета.

Три дня спустя отец девочки вежливо постучал в дверь, хотя она и так была распахнута, чтобы впустить солнечный свет. Когда Энн подняла голову, он снял бейсболку, словно в знак уважения – к ней или, может быть, к школе. Его волосы беззащитно торчали в разные стороны, он постоянно щурился. Вытерев ноги о коврик, он переступил порог.

– Меня вызвали по поводу ножа? – спросил он.

Энн встала.

– Я не знала, в курсе ли вы…

– Я заметил, что он пропал, и сразу подумал на Джун. Мы ее уже наказали. Она бы не стала никому угрожать или еще что. Она очень нежный ребенок.

– Не сомневаюсь.

– Вы у нее что-то ведете?

– Нет, я просто нашла нож. А вообще я учитель музыки.

– Вы, кажется, англичанка?

– Да.

– Здоровский акцент, – сказал он, и она рассмеялась над тем, какой неловкий вышел комплимент. Он, похоже, не заметил. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на фортепиано. – Жалко будет, если ее отстранят от занятий, – продолжил он. – Ей сейчас лучше всего быть в школе. Не знаю, что мы будем делать, если придется ее забрать. – Все это он сказал, не встречаясь с ней взглядом.

– Я ничего такого и не имела в виду. Главное, чтобы она понимала, что так нельзя.

Он кивнул.

– Мы ей объяснили. Простите ее. – Он посмотрел на Энн. Казалось, он ждал, что она еще что-нибудь скажет по поводу Джун. Она стояла спиной к столу, почти сидела на нем, опираясь на ладони. – Вообще, этот нож я изготовил в подарок жене.

– Вы его сами сделали? – с неприкрытым удивлением спросила Энн.

Он тихо рассмеялся.

– А что, вам понравилось?

– Чудесная работа.

– Ну тогда, может, не так уж и плохо, что она его сюда притащила. Может, она решила сделать мне рекламу. (Энн улыбнулась.) Да, кстати, а можно мне его забрать?

Однако нож теперь лежал у нее в куртке, и доставать его было сродни признанию. Поэтому она принялась шарить в ящиках, делая вид, что не помнит, куда его положила.

Он ждал. В конце концов она достала нож из кармана куртки и, пожав плечами, протянула ему. Он улыбнулся. Затем вынул нож из чехла и стал разглядывать на свету.

– Нам пришлось забрать Джун из обычной школы, – сказал он. – А тут как раз открылось это место. Такое везение. Не знаю, что мы будем делать, если она и впрямь взялась за старое.

– Она уже это делала? Я думала…

– Если она снова влюбилась, я вот про что. У нее это серьезно. Вечно с разбитым сердцем. И каждый раз так страдает, будто это любовь всей ее жизни. Смотреть больно. Мы правда не знаем, как быть. Она и раньше таскала из дома вещи, чтобы дарить мальчишкам, но такое впервые. И всегда выбирает кого постарше. – Энн ничего не ответила. Тогда он кивнул на фортепиано: – У меня дочка играет.

– Тогда пусть запишется в хор. Она бы нам пригодилась.

Он провел по боковой стороне клинка ладонью.

– Не Джун. Наша младшая, Мэй. Она у нас пока в обычной школе. Джун достался балет. – Он убрал нож в чехол и потер пальцем цветной камушек, как бы полируя его. – А вы даете частные уроки? Или у вас только группы?

– Пока только группы, но вообще да. Я здесь недавно.

– И сколько берете за урок? – спросил он, подслеповато прищурившись. Светившее в открытую дверь солнце полоской лежало между ними, у их ног.

– Вокал или фортепиано?

– Фортепиано.

– Ну, если она согласна будет аккомпанировать хору, когда подучится, я могу заниматься с ней бесплатно. Я всегда здесь после уроков.

Он кивнул.

– Я, вообще, для себя спрашивал.

– А-а.

– Я слышал, проводили исследования. Это вроде полезно для мозга.

Она рассмеялась.

– А с вашим что-то не так?

Он серьезно посмотрел на нее, и она пожалела, что спросила, пусть даже в шутку.

– Пока не знаю, – сказал он. – Это наследственное. Я так, просто прицениваюсь, – быстро добавил он. – Рассматриваю варианты.

– Ну, скажем, двадцать долларов за одно занятие в неделю.

Он подошел к фортепиано и положил ладонь на крышку, затем постучал по ней, будто проверяя качество древесины.

– Хорошо, – сказал он, подумав. – Вполне разумно.

Она долго сверялась с ежедневником и наконец сообщила ему, когда свободна.

Он положил нож в карман. Он пожал ей руку.

Поначалу он страшно стеснялся – и самих уроков, и заниматься по учебникам для начинающих с детскими обложками. Однако к занятиям относился по-деловому и, когда она рассказывала про посадку за фортепиано и постановку рук, будто в каждой зажато по бейсбольному мячу, внимательно ее слушал. Она так и видела, как он представляет мяч у себя в ладони всякий раз, когда садится за инструмент. Он извинялся за ошибки и очень старался. Было заметно, что дома он подписывает в учебниках названия нот и перед каждым занятием стирает. Она давала ему простые мелодии, которые можно играть одной рукой, а свободной рукой просила отбивать ритм на коленке. У него не было таланта. Между песнями он массировал кисти, как после тяжкого труда. С нежностью и недоумением она наблюдала, как его большие, неуклюжие руки, все в шрамах и мозолях, наигрывают мотивы вроде «Моей дорогой Клементины».

Музыка, похоже, не доставляла ему особого удовольствия. Он играл с видом человека за работой, словно пытался погрузить мелодии себе в голову, как дрова в сарай. Запастись ими на зиму.

Тогда она решила найти что-нибудь, что придется ему по душе. Пролистывая как-то вечером привезенные из Англии сборники, она нашла пару альбомов с народной музыкой, которая была простой в исполнении и подходила для взрослых. Один из них она выписала, еще когда сама училась в школе, потому что там была песня, сочиненная кем-то из Айдахо.

Когда он разучивал ее, Энн начала петь. Он так опешил, что перестал играть.

– Если вам мешает, я не буду, – сказала она.

– Нет, – ответил он очень серьезно. – Давайте еще попробуем.

Но у него никак не получалось. Они пробовали снова и снова, пока она со смехом не шлепнула его по рукам: «Вставайте». Затем села за инструмент и сыграла сама.

Эту песню он разучивал с удвоенным усердием. Вскоре он уже мог аккомпанировать ей правой рукой. Она пела медленно, но с радостью, хотя песня была грустной.

Сними портрет свой со стены,

Возьми его с собой.

И первый промельк седины

Закрась осеннею листвой.

А обо мне ты не горюй,

Я справлюсь как-нибудь.

Лишь на прощанье поцелуй

И, отвернувшись, позабудь.

Про каждую ошибку он говорил, что дома у него все получалось правильно, – совсем как ее ученики в Англии, когда не готовились. Ей хотелось смеяться, но он подходил к урокам так серьезно, что она себя сдерживала.

До и после занятия они всегда перекидывались парой слов, но личный вопрос она задала ему лишь однажды: о том, что он имел в виду, говоря «это наследственное».

Он рассказал, что после пятидесяти его отец начал терять память – из-за ранней деменции. Когда отцу было всего пятьдесят пять, как-то ночью он вышел из дома и стал бродить по окрестностям, а потом забыл дорогу назад. Он замерз насмерть в миле от своего крыльца.

– С дедом та же история, – сказал мистер Митчелл – так она его называла. – Только там было не обморожение.

Он приходил раз в неделю несколько месяцев подряд. Потом учебный год закончился, но он продолжал приходить и летом. Одно утро в неделю она вела летний хоровой кружок, по тем же дням приходил и он, после детей. В жару дверь и окно были открыты нараспашку, но его пальцы все равно оставляли на клавишах темные мазки, которые она потом вытирала смоченной в уксусе белой тряпкой. Если после урока он собирался доставить клиенту нож или съездить на ярмарку ремесел, он звал ее выйти посмотреть на его работы. На улице, у машины, ему было заметно уютнее. Ему нравилось, как внимательно она разглядывает каждую деталь: заклепки из меди и латуни, идеально подогнанные к рукояти, тонкие, безупречные клинки с превосходно отполированными гранями. У каждой модели было свое название: «Оседж-боу», «Клифф», «Нессмук». Эти ножи не были похожи на тот, что украла Джун, брутальнее, но и в чем-то красивее, они предназначались для свежевания. Никаких тебе домиков с розами, никаких самоцветов на чехлах. Эти штрихи он добавил для жены. Рукояти ножей были сделаны из оленьих рогов, или мамонтовых бивней, или железного дерева. Единственным декоративным элементом, не считая заклепок, была гравировка в верхней части клинка. Буква «М» в виде двух горных вершин – его инициал.

Иногда она расспрашивала его про материалы. Он рассказал, что хранит в морозилке хвосты броненосцев, которые идут на рукоятки. Он пропекает их в духовке, постукивает по ним молотком, чтобы раздробить косточки, затем специальным инструментом вычищает мясо и осколки, оставляя один панцирь.

– Хотите верьте, хотите нет, – сказал он однажды, показывая ей отделку на рукояти ножа, – это бакулюм[4] кита.

– Что?

Он рассмеялся.

– Неважно. Скажу только, штука недешевая.

Как-то раз, в августе того года, она сидела в гостиной, а ее соседки играли в карты на кухне. Она читала, звук на телевизоре был выключен. Подняв голову, она увидела на экране фотографию семьи. Мать, отец и две дочери. Улыбающаяся мать наклонилась над одной из девочек, прижавшись щекой к ее щеке. Длинные темные волосы матери спадали светленькой девочке на плечо. Другая девочка, что постарше, с прямыми каштановыми волосами, стояла чуть поодаль с таким видом, будто не ожидала, что уже пора фотографироваться, и не успела сделать подходящее лицо.

Отец прислонился к забору – судя по сверкающим зеленым браслетам на запястьях девочек и чертову колесу на заднем плане, фото было сделано где-то на ярмарке или в парке аттракционов, – и это был Уэйд Митчелл.

В женской исправительной колонии «Сейдж-Хилл» на юго-западе Айдахо есть небольшая библиотека, собранная из пожертвованных книг. Библиотекаршу зовут Клэр. За последние шесть лет Энн разговаривала с ней по телефону пять раз. Голос Клэр подобен ее имени, а имя подобно лезвию ножа – острое, веское и блестящее.

После пикапа устоять перед соблазном позвонить в библиотеку обычно труднее всего. Два ее секрета – пикап и эти звонки – так тесно связаны между собой, что стоит ей устроиться у камина, затопленного поленьями из дровника, и телефон привычно манит ее к себе.

Нет. Какой в этом прок?

Нельзя звонить слишком часто, иначе она привлечет к себе внимание. Хотя, возможно, Клэр уже обо всем забыла. Стряхнув опилки с брюк, Энн идет в спальню и закрывает за собой дверь. Снимает телефон с прикроватного столика, садится на пол спиной к кровати и подносит к уху трубку. Добавочный номер библиотеки она знает. Вскоре на том конце провода звучит голос Клэр. Откашлявшись, Энн обращается к ней, стараясь замаскировать остатки акцента:

– Да, здравствуйте, я хотела бы узнать, пользуется ли спросом одна книга.

– Сведения о выдаче книг конфиденциальны, – говорит Клэр.

Энн перекладывает трубку в другую руку. Все это она уже проходила.

– Да-да, конечно. Меня не интересуют конкретные заключенные. Я думала послать вам еще книгу. Я так понимаю, у вас нет электронной картотеки, но, может, вы заглянете в ту книжку и скажете мне – так, в общих чертах, – пригодилась бы вторая такая или нет?

– Вы, случайно, не звонили сюда раньше?

– Нет, а что?

Клэр вздыхает.

– Назовите автора и заглавие. Я проверю на полке. Но у меня тут уже очередь. Можете подождать?

– Да, конечно. Фамилия автора Джейкобс. – Она делает паузу, надеясь, что Клэр ничего не помнит. – Книга называется «Рисуем лица».

– Хорошо, подождите, пожалуйста.

Энн делает глубокий вдох, слегка меняет позу.

Вот уже шесть лет пособие, которое она нашла в амбаре, покоится на полке в тюремной библиотеке, не тронутое никем. Каждый раз, когда она звонит туда с подобными наводящими вопросами, выясняется, что формуляр пуст. Ни единой фамилии. Почему в месте, где так мало развлечений, никто ни разу не пытался научиться рисовать? Неужели заключенные не видят эту книжку, пробегая пальцами по корешкам?

Но секрет кроется не в книжке. Он кроется в неоконченном рисунке Дженни на страницах для практических заданий. Когда Дженни найдет его, им обеим придется – наконец-то, спустя столько лет – признать существующую между ними связь, и чем чаще Уэйда подводит память, тем больше Энн в этом нуждается.

Она, конечно, знает, что при желании могла бы сама связаться с Дженни. Могла бы написать письмо. Могла бы ее навестить. Но такая прямота просто немыслима. Ей хочется, чтобы Дженни встретилась с ней на полпути. Чтобы они нашли друг друга как чужие люди с общими целями.

В закатном свете, прижимая к уху нагретую трубку и пытаясь расслышать слова заключенной на том конце линии, Энн разглядывает свои ноги в ботинках и розоватое пятно на ковре.

Она никогда не думала об этом пятне. Но почему-то именно сейчас, на полу, с трубкой в руке, она ощущает невероятную уверенность: это лекарство. Сироп от кашля. Капнул с ложки, которую женщина протягивала темноволосой девочке.

Присутствие Дженни, почти осязаемое, обрушивается на нее так внезапно, что кружится голова. Подобные моменты никогда не кажутся ей фантазиями (хотя понятно, что они не могут быть ничем иным), для нее это скорее воспоминания, накатывающие с такой быстротой и силой, что их легко принять за свои. Энн позволяет им уносить себя. Всегда. Разве могут они быть ненастоящими: утро среды, шум телевизора в соседней комнате и шорох хлопьев, сыплющихся в миску, маленькая девочка, Джун, вялая и капризная из-за температуры, твердит, что ей обязательно надо в школу, что оставаться дома никак нельзя…

Т-ш-ш, на, глотай, Жужука. Потом обратно в постель.

Но девочка мотает головой. Мальчик, которого она любит, будет ждать ее у школы, и если сегодня она не придет, вдруг тогда он полюбит кого-нибудь другого, Беки К. или Эми Р., а еще она нарисовала рисунок – специально для него…

Отдашь ему завтра. Глотай.

Энн почти видит перед собой этот рисунок для возлюбленного, мягкие карандашные линии и белые кошки…

– Алло. – Клэр.

– Да? – говорит Энн.

– Я нашла вашу книгу.

– И?

– Ее брали в прошлом месяце – и все. Один человек.

– Кто? – не удержавшись, спрашивает Энн.

– Я же вам сказала, фамилии не разглашаются. Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

Энн закрывает глаза. Прижимает руку к сердцу, будто хочет его утихомирить.

– А там в конце ничего не нарисовано? В разделе для практики?

– А должно быть? – Но Энн уже слышит шуршание страниц в руках Клэр. – Нет, – говорит Клэр. – Ничего. Пустые листы.

После того как Энн увидела фотографию Уэйда по телевизору, он не появлялся полгода. В последний раз они виделись в начале августа, всего за пару дней до несчастного случая. Несчастного случая? Иногда она ловит себя на том, что в мыслях использует именно это слово. Уж слишком трудно поверить, что это было убийство.

За полгода ее жизнь могла перемениться. Она могла уволиться, влюбиться, переехать в другой штат, а то и в другую страну, и о том, что с ним стало, не ведать ни сном ни духом, разве что изредка вспоминать о нем с той отчужденностью, с какой вспоминают о случайном знакомом, связанном с трагедией.

Но она никуда не уехала. Она была все там же, в кабинете музыки, теперь уже у замерзшего озера, и слушала по вечерам далекие возгласы рыбаков. Она ксерокопировала ноты и читала за столом романы и порой над ними же могла и заснуть.

Она по-прежнему сбрызгивала уксусом клавиши и протирала их белой тряпкой, но когда в новостях звучало его имя, на нее накатывала меланхолия, вымывая из нее все, кроме странного чувства, что эта история как-то связана с ее жизнью – предназначенная ей загадка.

А потом, как-то вечером, в середине февраля, в дверь постучали. На улице сыпал снег, и ветер лихо крутил его в свете одинокого фонаря на парковке. Стоя в полумраке кабинета и щурясь на холодном ветру, она разглядела только, что на пороге перед ней стоит бородатый мужчина в зимней куртке. Он стащил одну из своих громадных перчаток и потянулся, чтобы снять шапку.

– Уэйд. – Она впервые назвала его по имени.

Стоя на морозе, он сказал:

– Я хотел бы возобновить наши уроки, если можно.

Они не упоминали о его немыслимой утрате. Три месяца, один-два раза в неделю, он приходил к ней со своими пестрыми книжками. Он забыл почти все, чему она его учила, но это было неважно. Они начали заново. Разговаривали только об уроках, иногда еще о песнях, которые она разучивала с хором, или о его ножах. Держался он как раньше: весь такой ответственный и официальный, извиняющийся и серьезный. Они не касались ни Дженни, ни Джун, ни Мэй, ни пожизненного срока, который получила Дженни после признания вины. Дома, когда соседки включали телевизор, Энн слышала его голос, полный отчаяния и все же налитый терпением, его краткий призыв о помощи в поисках пропавшей дочери. В новостях всегда крутили одни и те же несколько секунд, снова и снова, даже через полгода после гибели Мэй и исчезновения Джун.

Что делал Уэйд, когда не было уроков? Пытаться представить было как-то вульгарно, все равно что вторгаться в его душу. Сам он ничего не выдавал, даже случайным взглядом. Оба вели себя так, будто все время, что его не было, Энн просидела у себя в кабинете, без телевизора, и в глаза не видела того снимка с ярмарки.

Но она его видела, и не раз. Снимок показывали чаще, чем обращение Уэйда. Когда он появлялся на экране – сначала вся семья, потом крупный план Джун Митчелл, пропавшей дочери, – Энн старалась отвернуться. Странно было смотреть на эту девочку, захваченную внутри мгновения, на эту девочку, которую она не так давно видела у шкафчиков. Что может быть сокровеннее, чем фотография его семьи – какой она была прежде, во всем ее неприкрытом счастье? Энн гадала, кто дал журналистам этот снимок. Порой, когда Уэйд играл на фортепиано, ей хотелось накрыть его руку ладонью и сказать: «Я всегда отворачиваюсь», будто это чего-то стоило.

Но они друг к другу не прикасались. Она дала ему пару новых песен, но в основном он заново разучивал старые. Когда она впервые после его возвращения запела, он был так поражен, будто ему не верилось, что такие вещи еще случаются. Он тогда играл детскую песенку «Символы земли». В книжке были слова для каждого штата. Энн пела про Айдахо.

Штат картофельных полей,

Аппалузских лошадей.

Сосны белые растут,

Филадельфусы в Айдахо цветут…

После этого Уэйд спросил:

– А помните ту песню, которую вы раньше пели? «Сними портрет свой со стены».

– Да, – сказала она, затем осторожно прибавила: – Но она очень грустная.

– Она у вас еще есть?

Альбом нашелся в нижнем ящике стола. Энн раскрыла его на нужной странице, разгладила на коленке и поставила на пюпитр.

– Посмотрим, сколько вы помните.

Эту песню он помнил лучше остальных. Он начал играть, потом остановился:

– Вы разве не будете петь?

– Ну хорошо.

И она запела.

Однажды весной, после занятия, когда Уэйд уже собирался уходить, Энн заметила, что он вертит в руках какой-то предмет, пристально его разглядывая.

– Хм, – произнес он.

– Что такое?

– Да вот пытаюсь вспомнить, откуда у меня в кармане эта штуковина.

В руках у него была солонка.

– О…

Он взглянул на нее с некоторым удивлением. Затем рассмеялся.

– Похоже, я собрался заводить ей машину.

– Вы потеряли ключи?

– В кармане их нет. Там была только солонка.

– Но как-то же вы сюда приехали. Значит, где-то они есть.

– Ну, в куртке их нет.

– Точно?

– Точно.

Повисла пауза. Затем, подпустив в голос серьезности, она кивнула на солонку и произнесла:

– Похоже, придется обойтись солью.

Он хохотнул:

– Да, похоже.

– Попробуем?

Он улыбался. Она деловито набросила шарф и вышла на улицу. Когда они подошли к машине, Уэйд достал из кармана солонку и постучал по ручке дверцы. Затем с улыбкой покачал головой:

– Не выходит.

– Дайте-ка я попробую, – сказала Энн. Она взяла солонку и потрясла ей над машиной. Скатившись по дверце, соль посыпалась на асфальт. Она подергала ручку.

– Я не вижу большой разницы между солью и ключами. Наверное, солонка неправильная.

Энн нашла ключи на крыше машины. Ее волосы были теплыми от солнца. Они с Уэйдом прислонились к машине, почти касаясь плечами. Оба глядели вдаль – туда, где дорога исчезала меж деревьев.

– Я могла бы о тебе заботиться, – сказала Энн.

Такого она от себя не ожидала, но ее голос звучал так спокойно, будто она давно собиралась это сказать. На самом же деле мысль пришла ей в голову только сейчас, и слова выскользнули так тихо, что он вполне мог и не услышать. Она выжидающе молчала, и тут десятки дроздов, всполошившись безо всякой видимой причины, разом взлетели с телефонного провода. Энн с Уэйдом смотрели, как они стягиваются и рассыпаются, словно подброшенная горстка черного песка.

После долгого молчания он сказал:

– Это было бы неправильно.

– Да, – сказала она едва слышно. – Но я бы хотела, если это возможно. – Она сама не знала, откуда в ней столько спокойствия. – Я могла бы переехать к тебе, – сказала она. – Остальное неважно. Мне все равно.

Он кивнул, затем оглянулся на школу, будто услышал какой-то звук.

– Иногда на долю секунды я забываю, – сказал он. – Мне кажется, что Мэй и Джун живы, что это Дженни умерла. А мы пытаемся как-то протянуть без нее и отдали бы все, лишь бы только перемолвиться с ней словечком, спросить, где что лежит, просто чтобы послушать ее указания. А потом я вспоминаю: я могу с ней поговорить. Могу написать ей письмо. Или съездить в тюрьму. Мне тошно от того, что такое возможно.

Они стояли бок о бок, прислонившись к машине. Она старательно избегала смотреть в его сторону, уставившись прямо перед собой, даже не двигаясь.

– Может, твоя дочка еще найдется, – сказала Энн, не в силах назвать Джун по имени. – Не стоит говорить о них так, будто они обе…

– Мне вообще не стоит о них говорить, – сказал он с легким упреком. Казалось, он рассердился на себя и на нее.

Она отошла от машины, и он открыл дверцу. Забрался внутрь, захлопнул дверцу и, немного помедлив, завел двигатель. Она стояла чуть поодаль и ждала, когда он на нее посмотрит. Он посмотрел, но только чтобы кивнуть на прощанье – сухо, даже холодно. Она сказала себе, что он больше не вернется.

Как только учебный год закончился, они поженились. Она ушла с работы. Он обнимал ее, а она вдыхала запах его куртки, терлась щекой о его плечо, не в силах поверить, что в них пробудились такие чувства. Но это было так; с самого начала. Она переехала в его дом на горе, в часе езды к северу от школы, он – они – разводили коз на мясо и молоко, он дрессировал собак и делал ножи, она давала уроки игры на фортепиано. Только для взрослых, никаких детей. Она держала куриц и варила куриный суп, который они ели поздними вечерами. Они занимались любовью под колючим шерстяным одеялом, с удивлением обнаруживая, какие они заурядные, находя прибежище в наслаждении друг друга.

Она стучала сапогами о столб, чтобы сбить налипшую грязь, и ставила их на крыльце рядом с сапогами Уэйда.

Она возила на санках дрова для камина.

Иногда она пела.

Она так сильно любила его, что никогда бы не поступила иначе.

Тот августовский день, оставивший свой запах на его перчатках, – Энн прожила его столько раз, что ей уже кажется, будто она все видела своими глазами, и этого не изменит даже правда.

Уэйд и Дженни и Джун и Мэй.

Они далеко, на горе Лёй, загружают поленья в кузов пикапа. Почему бы не рубить дрова на своей горе, на своей земле?

Потому что им нужна береза, а береза на горе Айрис не растет. Береза лучше, плотнее других пород, у нее и теплоотдача выше. В «Никелз Уорс» рекламировали хорошую, дешевую древесину. Тот, кто ее заготавливал, явно не знал ей цену, а вот Уэйд знал.

Вот он стоит в кузове и укладывает дрова, оставляя зазор между поленьями и задним стеклом. Дженни отсекает топором мелкие сучки и закатывает поленья в кузов, прямо к его ногам. Ее работа тяжелее, но поленья она кладет криво, Уэйд вечно придирается – вот они и поменялись.

День жаркий и сухой. Лес кишит клещами, Уэйд сдавливает клеща между двумя пальцами, пока тот не лопнет, а кровь – кровь оленей, койотов – вытирает о джинсы. Солнце палит, густой воздух напитан сладким ароматом пергаментно-тонкой бересты. Слепни выписывают узкие спирали вверх и вниз, повсюду. Из травы доносится стрекот кузнечиков, чем-то похожий на потрескиванье костра.

Тянется, тянется глушь, бесконечные горные кряжи, чинные и мощные, слоисто уходящие вдаль. В этих просторах таится угроза, и она ощущается всюду, пусть даже им со своего места ее не видно. Они так долго катили по узкой, ухабистой дороге, что вся их жизнь, кажется, осталась далеко позади.

Девочки нашли в кустах олений рог. Он может пригодиться папе – для рукояти ножа. Разгорается спор, каждая хочет преподнести находку сама. Затем, позабыв о папиных ножах, они начинают носиться по лесу, прикладывая рог к голове, как будто обе они олени. Джун гонится за Мэй, нахлестывая ее прутиком, а та скачет и виляет, обхватив рог двумя руками и придерживая его на своей светловолосой, ревущей голове.

Откуда взялось это воспоминание? С трудом верится, что это вымысел, нигде не услышанный и не увиденный. Образы, созданные из одной случайной детали: вскоре после свадьбы она нашла на горе Айрис олений рог, раскрашенный красным и зеленым карандашами. С ним когда-то играли девочки. Этот рог застрял в ее воображении, да и рождественские цвета тоже, вот она и добавила их к тому августовскому дню на другой горе, не имеющей к реальному рогу никакого отношения.

Вскоре рог уже съехал набекрень, Мэй придерживает его одной рукой. Она больше не скачет, хотя Джун продолжает ее стегать. Но Мэй волнуют только слепни, налетевшие из ниоткуда и отовсюду, чтобы покусать ее, толстые черные слепни с голубоватыми крылышками. Она хлопает по ним свободной рукой, но это не помогает, тогда она бросает рог в траву. Джун выкидывает свой хлыст. Они стоят посреди поляны и шлепают себя и друг дружку. Чаща хрустит и жужжит, и Мэй бросается прочь.

Те же слепни – в газетах о них не писали, про них не рассказывал Уэйд. Но если вспомнить передачу по старому телевизору в съемной квартире: посреди поляны стоит репортер, вдали – бледные поленья. «Никаких свидетельств того, что убийство было предумышленным…» И тут на руку репортера садится слепень, затем второй, третий, и он начинает говорить как-то торопливо, рассеянно – не под грузом излагаемых событий, а, скорее, оттого что изо всех сил старается не шевелить рукой.

Оставшись одна, Джун почти не обращает внимания на слепней, думает Энн, шлепает их вполсилы. Она идет по лесу, волоча за собой палку. Она идет на шум воды и вскоре видит перед собой прозрачный горный ручей, по берегам поросший кастиллеями. При мысли об Элиоте, навеянной ручьем, в ней всколыхнулись радость и тоска, и она садится на берегу, плотно обхватывая колени руками, растравляя в себе эти чувства. Повсюду, подобно капусте, растет коровяк, она срывает пушистый бледно-зеленый лист и кладет его на колени, чтобы можно было склонить голову и тереться об него лицом, будто это губы Элиота. Какие мягкие губы… Как они похожи на лист коровяка, щекочущий ей лоб. Не сам лист. Нет, между ней и листом – преграда из мягких волосков, покрывающих его поверхность. Она лишь с виду к нему прикасается, на самом же деле надо нажать сильнее, чтобы примять волоски, чтобы почувствовать лист кожей. Она только чуть елозит. Не больше. Иначе можно потерять это промежуточное состояние, когда листок становится предвкушением рта. Всегда предвкушением, самим ртом – никогда. Все, что она знает о своем томлении, она знает по этим образам, доступным в любой момент, если только она одна, даже без коровяка.

Затерявшись в фантазиях, Энн открывает глаза: Джун слышит, как захлопнулась дверца где-то вдалеке, – Мэй села в машину.

Дженни говорит:

– Давай остановимся.

Уэйд спрашивает:

– Все нормально?

У него такой чистый голос. Он кладет полено в стопку. С волос у него капает пот. Видно, как пот заливает ему глаза.

– Мне надо присесть на минутку, – бормочет Дженни.

– Отдыхай, торопиться некуда, – говорит Уэйд и проходит мимо, бодро и равнодушно.

На поляне лежит каменная глыба. Он забирается на нее, чтобы взглянуть поверх макушек деревьев, во всей фигуре уверенность. Руки скрещены, смотрит по сторонам.

Дженни открывает дверцу. На приборной панели стаканчик с лимонадом. Она залезает на сиденье. Берет стаканчик в левую руку и подносит к губам. Вяжущая прохлада во рту. Скоро сахар потечет по венам. Поверх белого ободка стаканчика виден лес. Она закрывает глаза. Топор в правой руке, свисает из открытой дверцы.

Сзади доносится шорох. Это ее дочка, Мэй.

Дженни не ставит лимонад на место. Краешком глаза сквозь боковое стекло она замечает внезапный всполох света, когда с дерева падает загораживавшая солнце ветка. Дженни дергает рукой, не той, в которой лимонад, иначе он разольется, правой рукой, еще секунду назад безвольно свисавшей из открытой дверцы.

Звук почти не отличается от других звуков, а теперь это уже и не звук. Слепни бьются о стекло. Снаружи подрагивают листочки, отломившаяся ветка повисла среди других ветвей.

Уэйд на своей глыбе смотрит вдаль.

На большее Энн не способна. Дальше она не заходит.

Иногда Энн даже не верится, что они поженились так быстро. Уэйд потерял дочерей в начале августа. В конце августа состоялось слушание, длившееся всего двадцать минут, на котором Дженни отказалась от права на судебную защиту, признала свою вину и получила пожизненный срок с возможностью условно-досрочного освобождения через тридцать лет. Ее безразличие к собственной судьбе не давало судье покоя, бесповоротность, с какой она признала вину, вызывала у него недоумение. Он требовал разъяснений, но она сказала только, что убила родного ребенка и хочет за это умереть.

Развод завершился в октябре. В феврале Уэйд снова появился в жизни Энн, а в июне они поженились.

В июне – и года не прошло после его немыслимой утраты. Но им казалось, что прошло гораздо больше. Если бы они тогда сознавали, что минуло всего десять месяцев, они бы, наверное, повременили. Но ей и в голову не приходило вести счет. Гибель Мэй перевернула весь мир, и отмерять время было как-то бесчувственно, жестоко.

Свой короткий медовый месяц они провели на побережье, хотя медовым месяцем они его не называли. Смерть Мэй и исчезновение Джун бросили тень на само это выражение, сделав его неуместным, даже грубым.

В первый же день после свадьбы, когда они гуляли по набережной курортного городка, зарядил дождь, а у них не было зонта. На фешенебельной улице стоял пустой, недавно проданный дом. Как они догадались, что ключ приклеен под крыльцом? Это волшебное чувство – холодок металла на кончиках ее пальцев.

Из-за сбоя в расписании все купе в спальных вагонах оказались заняты, и первую брачную ночь они провели на сидячих местах. Они не стали требовать, чтобы их перевели, – так решила Энн. Уэйд, конечно, хотел бы, да и потом, достаточно было шепнуть кондуктору, что они молодожены, и места бы нашлись, что бы там ни говорили в кассе.

Но они так долго откладывали свою любовь, что еще одну ночь можно было и потерпеть.

До того как они нашли пустой дом в первый день после свадьбы, самое большее, что они себе позволяли, – это держаться за руки, и был еще один поцелуй в зале суда, где они регистрировали брак. Этот поцелуй, с удивлением отметила Энн, был у них первым.

До свадьбы их отношения выглядели – и со стороны, и для них самих – как отношения педагога по фортепиано и взрослого ученика. После помолвки – если так можно назвать предложение Энн заботиться о нем в тот день, когда у него в куртке обнаружилась солонка, – они просто стали подолгу обниматься на прощанье. Она зарывалась лицом ему в грудь. Или вставала на цыпочки, а он водил носом по ее лбу. Они глубоко дышали, не разжимая объятий. Так могло продолжаться несколько минут; они обнимались посреди класса – открытая дверь предвещала его скорый уход – или на пороге, подпирая дверь своими телами.

Им легко было себя сдерживать. Оба чувствовали одно и то же: нужно отложить все, даже признание в любви, пока они не будут связаны узами брака.

Дождь барабанил по крыше пустого дома, куда они проникли в первый день после свадьбы. На деревянных половицах перемещались тени от капель, струившихся по стеклянным дверям. Голые столешницы, пустые комнаты, ничего, кроме пачки соды в шкафу.

Они отпустили друг друга, чтобы вскоре воссоединиться. Он пошел вниз, а она бродила по первому этажу, их пальцы скользили по стенам, нашаривая выключатели.

Примерно в футе от пола из одной стены торчала серебристая ручка. Желоб для грязного белья. Энн опустила дверцу и заглянула внутрь. Внизу показалась макушка Уэйда: он стоял в подвале и держался за цепочку выключателя, за которую только что дернул, чтобы зажечь свет, пока она наблюдала из полумрака первого этажа. Он не знал, что она его видит, и от этого его макушка казалась какой-то очень уязвимой.

Энн бросила в желоб куртку, и та приземлилась ему на плечо. Он пощупал ее, удивленно взглянул вверх. Следом она бросила туфли, обе сразу. Одна из них угодила ему по голове. Их смешки повстречались в желобе, восходящий и нисходящий.

Она швырнула в желоб носки, те упали на пол, затем свитер, часы, ободок, сережки (две жемчужины, так потом и не нашлись), футболку.

И наконец, повозившись с намокшей тканью, стянула и кинула джинсы.

Он перестал смеяться. Ей видны были его плечи, и грудь, и лоб, и переносица. Он смотрел на свои руки, увешанные одеждой, и ждал. Его грудь всколыхнул вздох предвкушения. Как только он поднял на нее взгляд, словно бы говоря: «Ну-ка, ну-ка, а что будет дальше?» – на лицо ему упал лифчик. Застежкой прямо в глаз. Когда он снова посмотрел на нее сквозь слезы, полетели трусы.

Он положил ее вещи на пол, под желобом. И дернул за цепочку. Свет погас.

Когда послышались его шаги, ей вдруг захотелось укрыться в ванной, по всему телу прокатилось возбуждение. Но она ждала, не двигаясь с места.

Я никуда не пойду, сказала она себе. Плечами она прижималась к стене, голыми икрами ощущала холодную ручку желоба. Пусть сам ко мне идет.

Она ждала. Прикрыв улыбку рукой, затем убрав ладонь, затем и вовсе перестав улыбаться, она слушала, как он поднимается по ступеням. Еще секунда – и он стоит в полумраке в конце коридора, грустный, и серьезный, и красивый, губы приоткрыты, будто хочет что-то ей сказать, но просто не может.

Он подошел к ней и прижался ртом к ее губам.

В конце медового месяца, хоть они так его и не называли, в хижине на берегу океана, которую они снимали в ту неделю, Уэйд рассказал Энн все, что произошло, – в первый и последний раз.

Его воспоминания были обрывочными. Беседа повернула в это русло как-то незаметно, без ее ведома, в лучах закатного солнца. Энн спросила о его детстве. Он сказал, что вырос на севере Камасской прерии, неподалеку от Грейнджвилла. А затем, будто пришлось к слову, добавил:

– Я только через неделю сообщил своей матери, что внучек у нее больше нет. Для нее они жили на целую неделю дольше.

Энн ничего не ответила, чувствуя в его сердце какую-то неясную угрозу. Молчание тянулось бесконечно. Он сидел на деревянном стуле возле окна, она – на полу у камина.

Когда он наконец заговорил, его голос звучал отчужденно, будто принадлежал кому-то другому, глаза его были широко раскрыты.

Сквозь шок и отчаяние, сказал он, пробивалась лишь одна связная мысль: он должен увезти жену подальше от своего теперь уже единственного ребенка. Ради ее же безопасности Джун пришлось оставить в лесу. Что еще ему было делать?

– Я собирался за ней вернуться. – Повисла пауза. Затем он продолжил: – В полицию позвонила пожилая пара, жившая на ферме у подножия горы. Они нам помогли.

Энн отметила это «нам». Дженни и Уэйд, все еще вместе, все еще связаны в тот момент в его сознании. Она представила вой сирен вдалеке на проселочной дороге, представила, что Дженни могла видеть перед собой, – скажем, птиц, взлетающих с поля. Вот они рассыпаются и стягиваются, совсем как те птицы, за которыми будут наблюдать на школьной парковке Энн с Уэйдом всего девять месяцев спустя.

– Потом старый фермер написал мне письмо. Я его не читал. Но он там за что-то извинялся. Понятия не имею за что. В Мэй было столько жизни, – произнес он сдавленным голосом. – Столько… – Он уронил лицо в ладони.

Энн хотелось дотронуться до него, но она боялась потревожить чувство, спустившееся на него в этой хижине на берегу океана в последний день их путешествия. Она и помыслить не могла, что Уэйд найдет в себе силы о таком рассказывать. Он вздернул подбородок, набрался мужества.

– Я стоял в кузове, складывал дрова, и тут мимо прошла Мэй. Ни слова нам с матерью не сказала, даже не помахала. Просто открыла дверцу и села в машину. И так захлопнула, будто за что-то на меня обиделась. Или на Джун. И я подумал, сейчас придет Джун и все расскажет, что там сделала Мэй и как они поссорились, и еще я подумал, почему обязательно надо ссориться, такой ведь хороший день? – Он замолчал. Посмотрел Энн прямо в глаза. – А потом Мэй запела, и я подумал – похоже, все-таки она не обиделась. Сидит там себе и поет. И ничего еще не произошло. Я стал дальше укладывать поленья. И мы не… Просто… Ничего еще не произошло.

– А где была твоя старшая дочь? – Энн старательно избегала называть их по именам.

– Играла где-то неподалеку. Все было нормально, абсолютно нормально. Потом Дженни сказала, что хочет пить, и мы устроили перерыв. Я пошел в тень. Я слышал, как Дженни села в машину. Видно, она не выпускала из рук… Не знаю, сколько прошло времени. Немного. Послышался треск, и я обернулся. К машине бежала Джун. Она улыбнулась и помахала рукой – наверное, я первый ей помахал. Она двинулась к водительской дверце.

Он слегка наклонился, уперся в колени ладонями. На этот раз она до него дотронулась. Накрыла его руки своими.

Она готова была заплакать.

– Я не понимаю почему… Не понимаю.

– Потому что понимать тут нечего, – сказал он, убирая руки и меняясь в лице, – возможно, слезы его пугали. Затем он поднялся, чуть подальше переставил стул. Бессмысленное движение, ведь больше он не садился. Он просто стоял на месте, слегка покачиваясь. Уставился в окно. Воды не было видно, только белый пляж, и трава, и туман. Говорил он тихо, но сердито. – Это не был несчастный случай, это не был умысел. Это просто произошло. С ней, при ее участии, вот и все.

Он молчал, не отрывая взгляда от окна. Сдерживая слезы, Энн поплотнее закуталась в одеяло, и в этот момент она впервые ощутила боль негласной логики, которую пронесет с собой через всю жизнь, – мечтая вернуть дочерей, он мечтал, чтобы Энн не была его женой.

Комнату омывал теплый вечерний свет. Уэйд убрал со стола тарелки и положил в мойку. Взял ведро с раковинами из-под устриц и выплеснул в песок у крыльца. Потом некоторое время стоял к ней спиной и слушал плеск волн.

С тех пор она ограничивалась лишь смягченными вопросами, лишь туманными намеками и порой получала ответы. Так она узнала, что в последний раз Уэйд виделся с матерью Дженни на слушании. Отец Дженни умер, когда Джун и Мэй были еще совсем крохами, и мать приехала в суд одна. В тот день они с Уэйдом не разговаривали, но несколько месяцев спустя она позвонила ему – просто сообщить, что ездила в тюрьму, но Дженни к ней не вышла. Уэйд не знал, что сказать. Не знал, как утешить бывшую тещу, не знал, как позволить ей утешить себя. Она, должно быть, почувствовала то же самое, потому что это был их последний разговор.

Всплывали и другие подробности, постепенно, но Уэйд больше никогда не рассказывал всю историю целиком. Да и зачем, если он уже все выложил без обиняков, уже сказал все, что – как он считал – был обязан сказать? Но она чувствовала, что история живет дальше, повсюду, и везде искала смысл, даже в чужих взглядах.

Поселившись в доме на горе, она годами ездила за покупками в соседний городок Сэндпойнт больше чем в часе езды, потому что ей было невыносимо бродить по рядам в магазине «Миллерз», что в двадцати минутах от дома, где на всех лицах написан один и тот же незаданный вопрос. Пять лет прошло, шесть, семь, но жители Пондеросы по-прежнему недоумевали. Их завороженный интерес переместился на Энн. Она была для них непостижима. В глазах этих людей не было конкретного вопроса. Ни «Каково это?». Ни «Как нам с тобой себя вести?». Ни «Зачем ты за такого вышла?». Вопрос был туманным, гнетущим, повсеместным.

Не вопрос даже, а простая констатация факта – одним взглядом.

Я тебя знаю.

И это ваш вопрос?

Я про них слышал.

Да.

И даже теперь, столько лет спустя, вопрос облечен в форму страха. Подростки, которые тогда еще были детьми, не встречаются с Энн взглядом.

Иногда вопрос облечен в форму вежливости. Какой-то старик в магазине комбикормов в Спирит-Лейке придержал ей дверь, – старик, который явно не имеет обыкновения придерживать людям двери. Вопрос облечен в форму самонадеянности. Работница почты в Пондеросе смотрит свысока, держится важно, как посвященная, будто из-за того, что ее пальцам посчастливилось перебирать письма Энн, ей открылось все их содержимое: вранье, мольбы, ложные следы, грязные сплетни, увлажненные и запечатанные языками прошлого.

Но в Сэндпойнте, куда Энн ездила первые несколько лет, о ней никто даже не слышал. Она медленно бродила по магазинам, незнакомка. А после спускалась к воде полюбоваться закатом над озером Панд-Орей. Верное своей форме, озеро словно бы слушало. Ухо. Энн стояла у верхней его оконечности и слушала тоже – ледниково-древнюю тишину воды, и в этой тишине предавалась фантазиям. Смутно чувствовала, как Джун блуждает по неправдоподобным судьбам, – одни ужасают, другие вселяют надежду, ни одна не ведет к домику на рукояти ножа.[5]

Почему из всех событий и деталей этот домик представлять больнее всего? И девочку, которая стоит в вестибюле школы, высматривает Элиота, прислушивается, не прокатится ли по коридорам его смех, водит пальцем по сердечкам внутри цветов на рукояти?

Элиот вернулся в Айдахо после окончания школы. Через семь лет после его отъезда, когда ему было двадцать четыре, Энн увидела его из окна машины. Он стоял у палатки с фейерверками на шоссе неподалеку от Пондеросы, и с ним была молоденькая девушка. Легкое зеленое платье в клетку, черная стильно-небрежная коса. На вид она была младше Элиота, но Энн бы не поручилась. Момент, который она увидела, походил на фотографию. Девушка склонилась над картонной коробкой с надписью на отвороте «Щенки ротвейлера 25 долл.». Энн не видела щенков, не видела, как девушка запустила руку в коробку, чтобы вытащить одного из них. Она увидела, что произошло секундой раньше, – как, приглашая Элиота разделить ее восторг, девушка сжала его руку, опиравшуюся на костыль. И все. Когда Энн проехала мимо них, поток воздуха взметнул волосы у девушки на висках.

Энн миновала бензоколонку и почту, площадку для хранения гравия и прачечную, затем дорога свернула и по обе стороны потянулся лес. Она съехала на обочину и заглушила мотор.

Рука девушки на костыле – было в этом что-то окончательное. Джун бы тоже заметила. Окажись на месте Энн подросшая Джун, она бы потом долго вспоминала эту девушку, ее ладонь у Элиота на руке, вряд ли с болью в сердце, ведь любовь давно прошла (будь она жива, ей было бы шестнадцать; когда она в него влюбилась, ей было девять), скорее с легкой грустью, ведь среди всех версий будущего, которые она когда-то рисовала себе, были и такие, где ее спутник – одноногий молодой человек.

Она его любила. Они обе его любили. Джун и Энн. Это был единственный факт о Джун, который Энн узнала сама, не от Уэйда и не из новостей. Никто, кроме Энн, не видел Джун у его шкафчика после уроков – теребит свою коробочку, розовый свитер жмет в плечах. И этот упрямый рывок, когда она положила подарок в шкафчик, потому что решила верить, что его найдут.

И его, конечно, нашли.

Сидя в машине на обочине, Энн застыла в неподвижности: руки на руле, спина прямая и напряженная, взгляд устремлен на колени. Когда все тело заныло, она заставила себя посидеть так еще немного, а потом еще, чтобы придать достаточно веса тому моменту, когда девушка сжала руку Элиота, потому что Джун – и это было единственное, что Энн знала наверняка, – мечтала о таком моменте для себя.

В тот день Энн впервые позволила себе ощутить вероятность – вполне весомую, – что Джун нет в живых.

Как только Энн повесила трубку, ее захлестнуло чувство вины. Так было и в предыдущие пять раз, когда она звонила в тюрьму, и каждый раз она потом долгое время не могла смотреть Уэйду в глаза. Не считая самой отправки книги, это были единственные случаи, когда ее воображение простиралось в реальность, оборачивалось настоящей угрозой.

Пытаясь унять угрызения совести, Энн поднимается с пола и направляется к фортепиано. Едва дыша, она начинает играть по памяти в надежде, что взметнувшиеся где-то внутри обвинения поулягутся.

Но в ее памяти хранится и голос Уэйда. Он оттягивает кончики нот, как органный пункт, ноющая боль: иногда на долю секунды я забываю. Мне кажется, что Мэй и Джун живы, что это Дженни умерла. А мы пытаемся как-то протянуть без нее.

Так и есть. Они пытаются понять, найти друг в друге недостающий фрагмент. Энн впуталась в эту таинственную историю, вторглась в его прежнюю любовь, притронулась к запретному. Затесалась туда, где ей не место. На книжную полку в тюрьме. В тюрьме, где протекает вторая половина жизни Уэйда.

А потом я вспоминаю: я могу написать ей письмо. Мне тошно от того, что такое возможно.

Ей тоже тошно – прикасаться к тем клавишам, которых касалась когда-то Мэй. Столько лет прошло, столько фантазий, а ей все не верится, что Мэй и впрямь больше нет.

Зато Уэйд понимает это как никто другой. Она даже представить себе не может, каково ему. А что будет, если он обо всем узнает? Что он почувствует, представив, как Дженни проводит пальцем по корешку, достает с полки книгу, находит в ней обрывки своего прошлого?

Энн закрывает глаза и подается вперед, выталкивая себя из этого ужасного дня. Она исполняет композицию, которую играла в студенческие годы в Дареме. Некоторые такты стерлись у нее из памяти, но она так ловко это маскирует, будто их никогда и не было. Заменяет их вариациями.[6]

Но за музыкой не спрятаться, и она прекращает. Комнату наполняет фортепианная тишина. В окно она видит мужа, идущего в мастерскую по грязному, заснеженному саду.

Он отворяет дверь и скрывается внутри.

Чтобы найти прощение в его близости – она не будет сознаваться, просто постоит рядом, позволив ему любить ее своей несведущей любовью, – она выходит из дома и пересекает сад. Она слышит, как он мурлычет какую-то песенку, слышит звон металла. Он стоит к ней спиной, склонившись над подносами. Что-то зажато у него в ладони.

Она подходит к нему и кладет ему на спину руку. Он оборачивается, улыбается грустно и удивленно, затем разжимает ладонь. В ней деревянная рукоять ножа. Большим пальцем он смахивает забившуюся в углубления древесную пыль, и тут Энн замечает выжженные на рукояти очертания двух гор, его фирменный знак.

– Красота какая.

– Нравится?

– Очень.

– Это для тебя. Клинок выковал из рессор с того старого пикапа, который мы с тобой нашли.

– Правда?

Она берет в руки гладкий деревянный брусок.

– Для тебя, – повторяет он. – Я как раз искал клинок. Никак не вспомню, куда я его задевал. В кабинете его нет.

– Уэйд… – говорит она. – Спасибо.

Простота его подарка, невинный сюрприз. Никогда прежде Энн не охватывала такая тоска. Щемящая, как любовь. Ради нее этот мужчина выжег в дереве горы.

Неверно истолковав выражение ее лица, он расплывается в улыбке. Мечтая укрыться в его заблуждении, она встает на цыпочки и обнимает его. Он целует ее в плечо, приписав этот прилив нежности благодарности за деревяшку у нее в руке.

Но дело вовсе не в благодарности. А в высвеченном ею предательстве. Пока Уэйд прижимает к себе Энн, она прижимает к себе свои секреты. Пока он вырезает цветы в мастерской, она закрывается в спальне с телефоном.

Мне тошно от того, что такое возможно.

Он покрывает ее лицо поцелуями. Ей хочется во всем признаться, но с чего начать? Как поступить бескорыстнее всего?

Уткнувшись носом в ее волосы, он вдыхает их запах. Затем немного отстраняется.

– Энн, – говорит он. – Ты куда-то успела отлучиться?

– Я тут. – Она грубо целует его в губы, целует, едва сдерживая слезы.

Он мягко смеется.

– Да нет же, у тебя волосы гарью пахнут. – Он снова зарывается в них лицом. Затем заглядывает ей в глаза, на этот раз внимательно.

Она осторожно произносит:

– Я ничего не чувствую.

– Еще утром они так не пахли.

– Да?

– Нет, правда, ты куда-то ездила? – Сквозь простоту вопроса в его голосе слышится напряжение. Напряжение слышится и в молчании Энн. – Зачем ты заводила пикап? – тихо спрашивает он.

Она могла бы рассказать ему сейчас. Могла бы.

Подняв на него глаза, она пересекает черту, которую никогда прежде не пересекала.

– Иногда я просто сижу там.

– Зачем?

– А как ты думаешь? (Он не сердится, но не знает, куда смотреть. На нее он смотреть не может.) Уэйд. Как ты думаешь, зачем я там сижу? – Она говорит это ласково, хотя знает, что своими словами причиняет ему боль, и уже чувствует, как внутри у нее набухает что-то совсем не ласковое. – Расскажи, что ты помнишь.

Он сжимает и разжимает пустую ладонь, мотает головой. Она делает шаг вперед.

– Зеркало заднего вида. Сейчас оно приклеено на место. Но ты его сорвал, так ведь? Ты сорвал его в тот день. – Он все мотает головой, в глазах паника; сквозь слезы она продолжает: – Ты видел в зеркало Мэй.

Он отворачивается.

– Ты мой муж, – говорит она твердо. Хотя сама плачет. Она протягивает к нему руку, чтобы сгладить свое недовольство, свою жестокость, но, даже дотронувшись до него, не может себя остановить. – Тебе не нравится, когда я туда хожу, но ты не знаешь почему. Ты так злишься, а сам даже не помнишь причины.

Уэйд пятится от нее. Ему хочется отвлечься, чем-то себя занять. Он устремляет взгляд в окно, выходящее в сад. К стеклу присохли грязные брызги. Он бережно проводит по ним пальцем, пытаясь стереть, но они с другой стороны.

Эти брызги за тысячу миль. Сознавая, что продолжать бесполезно, изнемогая от этого осознания, Энн опирается на стол, но тут же ненароком опрокидывает поднос с клинками. Она пытается подхватить его, но поздно. Клинки с жутким дребезгом сыплются на пол, и она зажимает уши. Секунду она смотрит на них. Затем, почти радуясь возможности отвлечься, опускается на колени, чтобы их собрать.

За спиной у нее раздаются шаги. Обернувшись, она с содроганием отмечает, что Уэйд тоже обрадовался, ухватился за эту ситуацию. Наконец-то что-то физическое – такое, что можно услышать и увидеть. Маленький погром. Не дав ей опомниться, он хватает ее за плечи и прижимает лицом к рассыпанным по полу ножам.

– Нет, нет! – кричит она. Во рту вкус крови из рассеченной губы. Она сопротивляется, но так только больнее.

Он держит ее крепко.

– Пожалуйста… – шепчет она, зажмурившись.

И тут он ее отпускает. Шатаясь, отходит назад, будто поранился он сам.

Она трогает губу – проверить, глубокий ли порез. Смотрит на каплю крови на кончике пальца, затем на Уэйда.

Он в ужасе.

– Энн…

Слезы бегут по ее щекам. Он тянет к ней дрожащие руки, чтобы помочь подняться. Но она ему не позволяет. Она встает сама. Поворачивается к нему спиной, выбегает во двор и опрометью бросается прочь.

Спасаясь от слепней, Мэй умчалась к машине, и Джун осталась одна в полуденной тиши. Сидя на корточках среди зарослей коровяка, она плюет в ямку, которую проковыряла в земле пальцем. Когда слюна шлепается в ямку, она засыпает ее и плотно утрамбовывает ногой. Затем вытирает грязный палец о штанину.

Конечно, так делала Энн, а не Джун, и было ей не девять, а гораздо меньше. Но какая разница. Энн представляет, как Джун исполняет ее ритуал тем августовским днем, на горе Лёй, в укромной березовой рощице у ручья, где она придумала спрятаться от слепней. Энн представляет, как с тонких губ соскальзывает слюна, как темноволосая девочка проходится по рту грязным розовым рукавом, как оставляет во влажной земле отпечаток стершегося до серости розового ботинка. Энн не сомневается: отправься она сейчас на гору Лёй – хотя точное место ей неизвестно, – и отпечаток будет там, в зарослях крапивы, затвердевший, точно гипсовый слепок, который сняли потом полицейские.

Мэй небось уже выхлебала весь лимонад. Джун подхватывает с земли палку и лупит по дереву, заранее досадуя на сестру. Впереди виднеется поляна, но что-то не слышно, как грузят в машину дрова. Не стучат больше о кузов поленья. Наверняка у них перерыв. У Джун загораются глаза. Из бардачка достанут сладости. Мэй будет ныть, что ее покусали слепни, и мама смажет укусы лосьоном, а потом Мэй, как обычно, перемажет маме всю шею своим липким лицом.

Липким лицом: засохшее варенье на полароидном снимке.

Джун видит папу, который взобрался на глыбу и окидывает взглядом окрестные горы. Рядом с ним мама, стоит не шелохнется, смотрит не на горы, а на груду поленьев, после стольких трудов ничуть не поредевшую, – бесконечная груда, которая задержит их в жарком лесу на весь день. Затем мама подходит к пассажирской дверце пикапа. Надо спешить; Джун не знает, какие там сладости – все одинаковые или же придется воевать из-за начинки с Мэй. Она бежит, все быстрее и быстрее, но в каких-то шагах от пикапа останавливается завязать шнурок. На ботинки налипла грязь, и она стучит ими о пень.

Стукнула в последний раз – и раздался странный звук. На миг ей кажется, что это от ее ботинка. Но потом она поднимает голову и видит: с вершины дерева отвалилась ветка и застряла среди нижних ветвей. Всюду трепыхают листочки.

Она отрывает взгляд от крон деревьев. Подходит к машине с водительской стороны.

Заглядывает в окно.

Джун представляет маму на кухне: та делает множество дел сразу, хотя с удовольствием занялась бы чем-то одним. Скажем, почитала бы книжку. Но тут столько всего. Допустим, она моет сковородку, пристроив книжку на столешнице, чтобы удобнее было читать. Допустим, у нее за спиной на плите кипит суп. Допустим, он вот-вот убежит, но в самую последнюю секунду мама – спокойно-преспокойно – отворачивается от раковины и от книги, чтобы убавить огонь, а после возвращается к своим делам. Суп не убежал – чудом.

Вот какое оно привычное – движение маминой руки. Как выключить духовку на полуфразе. Затем договорить.

С ловкой, практичной грацией ее правая рука описывает полукруг над приборной панелью, затем – с легким поворотом корпуса – пролетает между передними сиденьями и, наконец, заносится назад. Быстрая дуга жизни, и на Мэй обрушивается удар топора.

Та мирно съезжает в кресле.

Как нет никакого перехода между тем, что было, и тем, что стало, так и Джун ни на секунду не задумывается, ничего не решает. Крутанулась и бежит, безотчетно, в страхе перед тем, что теперь возможно. Сухие ветки хрустят под потертыми розовыми ботинками, папа окликает ее – сначала обычным голосом. А потом – видно, заметил промельки крови в салоне – каким-то чужим, тошнотворным голосом, точно забившийся водосток, и все выкрикивает ее имя – непонятно зачем. Но она едва слышит, густой кустарник больно жалится. К рукам липнет невидимая паутина, а она все бежит.

«Стой, стреляют». Проносясь вниз по склону, мимо этих табличек на деревьях, Энн чувствует угрозу как некую границу в воздухе. Теперь, когда опасность поджидает даже дома, угроза эта стала еще ощутимее. Земли, куда она только что вторглась, земли, которые она пересекает от отчаяния, нелюбимы и нетронуты – лишь новые жуткие таблички появляются каждые несколько лет. Необъятные просторы дешевой земли, чьи владельцы кучкуются на пятачках у дороги, поближе к долине, ведь поселишься выше – зимой не оберешься хлопот. Акры за акрами, при этом целые поколения не отходят дальше чем на двадцать футов от своих передвижных домов. И все же от грязных диванов, где в мельтешащем свете телевизора валяются спящие тела, исходит право собственности; широким взмахом оно простирается над каждым деревцем и камнем, входящим в его законные – и справедливые – пределы, и тогда деревья с камнями становятся чем-то иным, историей людей, заявивших на них свои права; есть что-то недоступное, заговорщическое в темных стволах. Энн бежит со всех ног, по оврагам, сквозь холод, цепляясь за ветки, чтобы не упасть, обжигая ладони, и все больше убеждается, что эта земля, которой они все так гордятся, ничего не стоит. Холмистая, иссушенная, пыльная, летом выжженная пожарами, да и само лето – короткая передышка между зимами, главной чертой этих гор.

Она останавливается перевести дух, прикладывает к порезу комок снега. Ноги промокли и замерзли. Воздух волглый. Она бросает окровавленный снег на землю. Оглядывает озябшие руки, а когда снова поднимает глаза, замечает ворота между двумя соснами, а на них – табличку с надписью от руки: «Ферма эму: яйца, мыло, масла».

Растерев лицо снегом, она отворяет калитку. Ровно посреди двора стоит передвижной дом; сбоку и сзади, захватив кусочек луга, его огибает загон для эму. Под пристальным взглядом высокой птицы, склонившей голову набок, Энн направляется к дому. Птица поднимает одну ногу и загибает когтистый палец, будто у нее назрел вопрос. В отдалении, среди деревьев, доисторически прохаживаются другие эму, грязные и царственные.

С таким глубоким порезом ей, вероятно, потребуются швы. Кому-то придется отвезти ее в больницу. Она пока не решила, что скажет, не решила, стоит ли откровенничать. Но она так замерзла, так вымоталась, что даже думать об этом не может.

В нескольких шагах от крыльца ее обдает запахом изнутри дома. Это теплый, влажный запах, тяжело висящий у входа, несмотря на холод. Сбоку от крыльца крошечная пристройка из вагонки, внутри виднеется коврик для ванной и собачья миска.

Она стучит. Почти сразу дверь открывает пожилая женщина с седыми волосами.

– Мне нужно… – начинает Энн. Но женщина так спокойно на нее взирает, ни слова не говоря о ее рассеченной губе и даже не меняясь в лице, что Энн как-то теряется. – Я увидела табличку на калитке, – растерянно бормочет она.

Женщина кивает и жестом приглашает ее войти.

– Ждите здесь, – говорит она, затем исчезает в одной из комнат и миг спустя возвращается с клочком туалетной бумаги. Энн благодарит ее и промокает губу. Она готова расплакаться от облегчения – наконец-то хоть кто-то признал ее боль, пусть даже клочком туалетной бумаги.

Но женщина ничего не говорит про ее губу. Через тесную кухню они проходят в гостиную. На диване, перед телевизором, водруженным на две стопки журналов, сидит крупный мужчина. На стене пятнами проступают разводы, у дивана, уткнувшись мордой в лапы, стучит хвостиком по полу болезненного вида собачка.

– Вепшин, – ворчит мужчина, и стук прекращается.

Мужчина тоже не обращает внимания на ее губу, хотя туалетная бумага уже вся пропиталась кровью.

В дальнем конце комнаты на стеллаже расставлены товары с надписанными вручную ценниками.

– За студнем приходите летом, – говорит женщина. – У нас постоянно спрашивают студень.

– Нет-нет, ничего не нужно, – говорит Энн. – Мне бы только… Если вас не затруднит…

Собака приплелась к ногам женщины и поскуливает. Женщина опускается на колени и обхватывает ее морду ладонями, любовно приговаривая:

– Знаю, знаю, ты у нас уже совсем старенький. – Затем она встает. – На верхней полке мыло из жира эму, лаванда вон растет за окном. – Она указывает на ящик, закрепленный снаружи на подоконнике. – Дальше у нас идет мясо, сами коптили, потом массажные масла, масло для волос, масло для ванны. Там все на этикетках написано. Ну вы смотрите, читайте. Меня Джина зовут.

Джина уходит на кухню, где, судя по звукам, жарятся в жире от бекона яйца эму.

У Энн трясутся руки. Есть в этом доме что-то зловещее, от чего слова застревают в горле. Но что – она не знает. Ей хочется поскорее уйти, но сначала надо подумать. Если уходить, то куда? Прижимая к губе туалетную бумагу, она берет с полки мыло и смотрит на ценник: десять долларов. Десять долларов? Бутылочка масла для ванны – пятнадцать. Обернувшись, она видит Джину на кухне, слышит, как шкворчат и лопаются яйца на сковородке. Мужчина по-прежнему смотрит спортивный канал, собака стучит хвостом у Энн под ногами, пыхтя как-то слишком уж громко, настолько громко, что всюду в воздухе разливается ее дыхание. Влажное, грязное, оно оседает у Энн на коже, и ей уже не терпится отсюда убраться.

Все это ощущение хаоса, осознает она вдруг, проистекает от непрерывного жужжания. То громче, то тише.

И тут она впервые замечает, что за стеллажом с товарами, в темном углу, устроена отдельная комнатка величиной с чулан. Она заглядывает туда. И в таинственном сиянии видит мальчика.

На вид ему лет десять. Он склонился над столом. В руке у него что-то жужжит. Она приглядывается. Это продолговатый прибор с насадкой-иглой. Прибор подсоединен к черной коробке с различными кнопками и ручками, а та включена в розетку. Энн смотрит на мальчика со спины, в ежике волос – белый шрам, на тонкой красной футболке – дырка прямо у горловины.

Перед ним внутри специального бокса с подсветкой лежит крупное яйцо, изумрудное с бирюзовым и белым. С помощью прибора он занимается гравировкой по скорлупе. Самого рисунка ей не видно, а виден лишь свет сквозь нити узоров. Все вокруг заставлено другими такими же яйцами с гравировкой и резьбой: лесные пейзажи, пумы, медведи. Они прекрасны настолько, что дух захватывает. Мальчик видит ее краем глаза, но не поднимает головы. Он углубляется в работу, и жужжание продолжается, будто Энн там и нет вовсе.

– Привет, – шепчет она.

Мальчик что-то бубнит, но его слова заглушает шум инструмента.

Он вырезает портрет девушки. Ее лицо вписано в сложную мозаику ветвей, перерастающих во вьющиеся пряди, гребешок в волосах – острый полумесяц в небе. Стволы получаются темно-зелеными, контуры лица – белыми. Энн наблюдает, как иголка выписывает тонкую линию подбородка.

– Эту хотите? – За спиной у нее возникает Джина, руки скрещены, в пальцах кухонная лопаточка.

– Я как-то не думала… Не знаю, – отвечает Энн.

– Цены Баззи назначает, не я. Назови ей.

Мальчик выключает прибор, бросает на Энн долгий, скучающий взгляд, рот слегка приоткрыт.

– Портреты восемьдесят, цветы шестьдесят, горы семьдесят, – перечисляет он будто из последних сил.

Энн мотает головой.

– Что, не по карману? – холодно интересуется Джина.

– У меня с собой столько нет. Я здесь не за этим.

– У вас ничего нет. Только замерзшие ноги и рассеченная губа.

Энн всхлипывает.

– Нет… – бормочет она. Голова идет кругом, темная комната покачивается перед глазами. – У меня муж в беде.

Но мальчик уже снова включил инструмент. Он просверливает в толстой скорлупе отверстие по центру изумрудного глаза – зрачок, воплощенный в отсутствии зрачка, в дырочке, сквозь которую льется желтый свет.

Затем грязной рукой смахивает пыль от скорлупы.

– Мне пора, – говорит Энн. – Мне пора.

Споткнувшись сначала о больную собаку, потом на прогнивших ступеньках, она выбегает во двор. Идет снег. Джина кричит ей вдогонку: «Закройте калитку!» – но смысл слов доходит до Энн, когда калитка уже давно позади. Она не понимает, чего боится, но бежит без остановки, чувствуя, что руки и ноги ей не принадлежат, что она словно выпала из собственного тела и застряла тут, в сугробах и суматохе чужой жизни.

Уэйд как-то рассказал ей – не в тот вечер на побережье, а в другой раз, когда он даже не собирался заводить эту тему, – что сначала полиция арестовала его.

Он остановился у первой же фермы. К дому подъезжать не стал, затормозил посреди дороги, выскочил из машины и побежал. Но когда приехали полицейские, началась такая неразбериха, что они не знали, кого задерживать. Уткнув Уэйда лицом в машину, они надели на него наручники, а он даже не сопротивлялся. И это при том, что неподалеку, на гравийной дорожке, вся в крови сидела Дженни. Приобняв ее за плечи, старая фермерша пыталась ее успокоить. Полицейские понятия не имели, что делать с пикапом, где находилась Мэй. Никому не пришло в голову его отогнать, и он так и стоял посреди дороги. Много времени было упущено из-за самого Уэйда, который твердил, что ему надо вернуться к уцелевшей дочери. Полицейские ничего не понимали. Они решили, что он спятил, что умоляет отвезти его не в определенное место, а в определенный момент времени, когда дочка еще была жива, словно Мэй ждала его там в нескольких секундах от взмаха топора.

После тщетных попыток привлечь к себе внимание, ведь поначалу – из-за ребенка на заднем сиденье и мужчины, который порывался «вернуться» к дочери, – никто ее не замечал, Дженни слабым голосом (как представляет себе Энн) произнесла: «Это сделала я». Но с Уэйда и тогда не сняли наручники. Возможно, потому, что он и не просил; просил он лишь об одном – вернуться за старшей дочерью, а они не понимали, не могли понять.

Когда полицейские наконец сообразили, что речь идет о другой девочке, двое из них поехали с Уэйдом на гору Лёй. Уэйд сидел сзади и говорил, где поворачивать, а все остальное время молчал. Они тогда еще не знали, что Джун пропала. У Уэйда и в мыслях не было, что она может не захотеть, чтобы папа ее нашел, а потому поисковый отряд с ищейками вызвали только через час – когда добрались до поляны и обнаружили, что, кроме парочки ворон, греющихся в лучах солнца на груде березовых дров, там никого нет.

Они искали Джун повсюду, выкрикивая ее имя, похрустывая пенопластовыми стаканчиками под черными ботинками. А когда наконец прибыл поисковый отряд, ищейкам дали понюхать перчатку из оленьей кожи.

Почему, если перчатка была твоя, спросила Энн.

Потому что утром Джун шутки ради ее примерила. До чего смешно выглядели детские ручонки в его гигантских перчатках. Эта часть рассказа далась ему труднее всего; он не плакал, но горе было написано у него на лице. Шутка Джун с папиной перчаткой. Он вспомнил, потому что так было нужно. Потому что в пикапе не нашлось никаких ее вещей. Потому что собакам надо было взять след, и вот что он нарыл для них в закромах памяти.

Но, возможно, запах Джун перекрылся его собственным: собаки то и дело гнались по ложному следу среди оврагов и ручьев.

И позже, когда фотографии Джун появились в супермаркетах и на заправках, ее не видел никто, даже те, кто смотрел во все глаза. Никто, кроме Энн и Уэйда: для них детские лица то и дело на миг приобретали ее черты. Лица на обложках журналов, на рекламных плакатах, на листовках в библиотеке. Малейшее сходство, смутный намек в линии носа, и вот она: в проезжающей машине, в рекламном ролике, в паутинках света, пробивающихся сквозь скорлупу яйца.

Солнце уже почти зашло, а Энн заблудилась и выбилась из сил, так и не сумев сориентироваться в этом лесу. Кровь уже не течет, но рассеченная губа гудит на морозе. Энн охватывает паника, дикий страх – не замерзнуть насмерть, а что ее потом не найдут.

Но тут взгляд ее цепляется за какой-то предмет в стороне. Кресло. На миг – посреди леса, в зимнем свете – паника стихает. Энн забывает о боли, и об ужасах фермы эму, и о том, что с ней сделал Уэйд, и неотрывно смотрит на это кресло, будто одна мысль о его соседстве с камином в гостиной способна ее согреть. Подушка от кресла изодрана в клочья и разметана по жухлому снегу.

Рядом валяется деревянная картинная рама без стекла и задника и еще – настольная лампа. Ни абажура, ни лампочки, ни шнура – одна лишь ножка, опрокинутая набок и частично зарытая в землю.

Энн подбирает ее. Синий фарфор в тон креслу. Повертев ножку в руках, она смахивает запекшуюся спереди грязь, и ее взгляду предстает синий домик, вписанный в белый овал.

В раннем детстве у нее было очень четкое представление о том, что значит быть взрослой, и значило это – иметь свой дом и заполнять его такими вот вещами. По отдельности эти вещи не вызывают у тебя никаких чувств, ты даже не помнишь, как выбирала и покупала их, годы жизни сами скопили их за тебя, и теперь они выступают от твоего имени. Такие вещи, по разумению маленькой Энн, были необходимыми, и скучными, и прекрасными, а еще они гармонировали друг с другом. Какие бы напасти ни подстерегали тебя во взрослой жизни, их воздействие ослабевало благодаря определенности этих самых вещей, благодаря их защите, словно все вместе они были наделены волшебной силой, такой беспорядочный щит.

Лампа навевает воспоминания о пустом доме, куда они забрели во время медового месяца.

Озябшая, нагая, счастливая, стыдливая, она стояла в холле, поджидая Уэйда, и ее взгляд устремился в комнату напротив и вмиг ее наполнил. Стульями, и кроватью, и картинами, и лампой – в точности как эта. Синей. В промежуток времени между двумя шагами Уэйда на лестнице она наполнила пустовавший дом их будущим.

А когда они занимались любовью в холле на чистом холодном полу, она чувствовала, что эти вещи и впрямь окружают их, что в углу пустой комнаты, скрытая от взгляда, примостилась кровать с новыми подушками. Энн мерзла всюду, где их тела не соприкасались. Спиной она прижималась к дощатому полу. Всю свою одежду она скинула в желоб для грязного белья, и та лежала где-то далеко внизу.

Когда он кончил, на лице у него возникло выражение едва скрываемого облегчения. Покинув ее тело, он стал покрывать его быстрыми, легкими поцелуями. Грудь. Живот. Точно хотел ее согреть. Такими быстрыми, будто ни один след от поцелуя не должен остыть, пока не появится следующий.

Она поежилась – от холода и от шока радости.

Она ежится снова – у ветхого кресла в темнеющем лесу.

– Я люблю тебя, – сказал он тогда.

– Знаю. И я тебя люблю.

– Я полюбил тебя с первого взгляда…

– Не говори этого, пожалуйста…

– Там, в кабинете музыки.

– Пожалуйста… – И она прижала его к себе. Обхватила его голову своими странными новыми ладонями.

Стоя у кресла в темнеющем лесу, она почти слышит, как он напевает себе под нос много лет назад, тем далеким августовским днем. Песню из старой книжки. Песню о фотографии.

Сними портрет свой со стены,

Возьми его с собой…

Со своей огромной глыбы он заглядывает в чашу долины. За кронами деревьев видна дорога, которая привела их сюда.

Где голубые сиалии? Он уже выискивает их глазами. Сухой воздух пахнет сентябрем. Скоро новый учебный год. Тихий солнечный кабинет заполнится детьми. Учительница музыки распахнет окна, чтобы хор голосов вырвался на парковку и смешался с далеким ревом моторных лодок и плеском волн, набегающих на старые причалы.

Запах уксуса на тряпке – для клавиш из слоновой кости. Звук ее голоса. По тем же клавишам, на которых спотыкались его неуклюжие пальцы, ее пальчики будут двигаться без труда.

За спиной у него потрескивают ветки под детскими ботинками. К нему бежит его старшенькая, Джун. Через секунду он обернется и увидит ее. С этим знанием, с этим чудесным знанием он еще секунду прислушивается к звукам гор, и где-то в вышине раздается хруст и треск сухих ветвей на ветру, гуляющем в кронах деревьев.

Уэйд ничего такого не рассказывал. Энн поняла это сама. Поняла только сейчас, в темноте на морозе.

Снова влюбилась. У нее это серьезно. Каждый раз так страдает, будто это любовь всей ее жизни.

Когда Дженни садится в машину, чтобы смыть осевшую в горле пыль, Энн для нее лишь намек на идею, голос, поселившийся в сердце ее мужа, тихий и назойливый, как муха, что бьется в окно. Она давно его уловила, но никак не могла найти его истоки – что это за нотки в мужнином смехе? И правда ли, что болтовню Джун о школе он слушает теперь с небывалым интересом, будто пытается выхватить из рассказа о тысяче взглядов, пойманных в коридорах, один-единственный взгляд?

Но эти мысли еще не сформировались. В сознании Дженни у Энн нет имени; у чувства нет названия. Не ревность, не подозрение и даже не грусть.

И вдруг…

А потом Мэй запела, и я подумал – похоже, все-таки она не обиделась. Сидит там себе и поет. И ничего еще не произошло.

В сердце мужа, а теперь и в сердце дочери. Унаследованный обрывок мелодии. Учительница музыки в коридоре, у нее в семье, у нее в пикапе. Мэй поет…

Сними портрет свой со стены,

Возьми его с собой…

В голосе девочки она слышит голос женщины.

Голос Энн.

В потемках Энн набредает на дорогу, содрогаясь от своего открытия. Тайна, предназначенная ей уже давно. Я была там… Я была в пикапе. А он не знает, он ничего не знает.

Ноги онемели, на губах запекшаяся кровь. Пытаясь согреться, она растирает себя ладонями. Вдалеке, за поворотом, разливается мягкое сияние, и на долю секунды в нем мелькают силуэты эму, беспорядочной стайкой трусящих по дороге. Затем стайка симметрично разделяется надвое и одна половина бросается влево, а другая вправо. Так быстро, что Энн гадает, уж не почудилось ли ей. Свет фар их расколол.

Свет фар.

Она машет руками. Стоит посреди дороги и машет, снова и снова.

Пикап тормозит. Открывается дверца.

Уэйд.

– Я не хотел! – лихорадочно выпаливает он, спеша ей навстречу, голос напряженный, испуганный.

– Я знаю.

– Я всюду тебя искал. Четыре раза ездил туда-сюда по этой дороге. Я позвонил в полицию. – Он всхлипывает. – Я рассказал им, что с тобой сделал.

– Я убежала, чтобы привести в порядок мысли. Я бежала не от тебя.

– А надо было. Я так испугался того, что наделал…

– Хорошо, что ты меня нашел.

– Тебе нужно в больницу, наложить швы.

– Я так замерзла…

– У меня там печка работает. – Придерживая за локоть, он ведет ее к машине. – Так нельзя. Такое больше не повторится. Никогда.

– Никогда, – повторяет Энн, и она в это верит. Приложив к его щеке ладонь, она поворачивает к себе его лицо.

– Я так виноват. – В глазах у него слезы.

Она залезает в машину, и он захлопывает дверцу. На мгновение она в салоне одна. Все так странно и спокойно. Ее дверца закрыта, его распахнута. На зеркале раскачивается «ловец снов». В темной чаще по обе стороны дороги носятся эму.

Теперь он возле нее, за рулем, обе дверцы закрыты.

Их обдувает жарким воздухом. Он берет ее за руку.

– Я вырвал зеркало, чтобы Дженни не пришлось по дороге смотреть на Мэй. Сам я смотреть не собирался, а вот она бы не удержалась. Я не хотел, чтобы Мэй была у нее перед глазами.

– Не делай этого, не нужно, – шепчет Энн. По ее щекам катятся слезы.

– Я должен делиться с тобой такими вещами.

– Я не об этом. – Она придвигается поближе и кладет голову ему на плечо.

Он прислоняется щекой к ее волосам.

– А о чем?

Долгое время они сидят молча. Он сжимает ее руку в ладонях.

– Обо мне, – произносит она наконец, беззвучно плача. – Не делай ничего такого ради меня.

2008

Пластиковые цветы в пластиковой вазе. Тумбочка, прикрученная к полу.

Элизабет не спит.

При виде этих цветов, предназначенных не ей, но порывающихся убедить ее в обратном, в животе Элизабет вспыхивает ненависть, забытая было во сне. Их поставили сюда, в тюремный лазарет, чтобы создать иллюзию заботливой родни и вытянуть пациентку с того света, хотя лепестки их затянуты паутиной и одному богу известно, сколько заключенных умерло в этой постели медленной смертью самоубийц, наступившей именно в тот момент, когда в самоубийстве уже не было нужды, потому что «смотрите, вам прислали цветы».

От цветов несет затхлым временем и притворством. Ее сейчас стошнит.

Она в лазарете уже почти неделю, спазмы в желудке – симптом скорби. Тошнит ее с тех самых пор, как охранницы сообщили, что ей больше никогда – ни в это свое пожизненное, ни в следующее – нельзя посещать тюремную школу, единственное ее прибежище в последние шестнадцать лет.

За такую провинность хватило бы и месяца в карцере, но нет – того кошмарного месяца, когда она корчилась в безжалостном свете, посасывая время от времени кожаный переплет Библии, того месяца оказалось недостаточно, поэтому у нее отняли еще и учебу. Всего одно нарушение, а расплачиваться она будет вечно, целые две жизни в неволе. Классная комната, куда ей теперь путь заказан, – единственное сносное место во всей тюрьме, единственное место, напоминающее о ее прежней жизни, в отличие от лазарета с этими его цветами, с этими жалкими намеками…

Шаги.

Элизабет застыла в постели, глаза закрыты. Может, еще удастся притвориться спящей. У нее новая соседка по камере, Дженни, это она тут бродит, это ее шаги. Они прожили вместе всего неделю – потом Элизабет заболела, – но она как сейчас видит: пальцы Дженни сплетены, кутается, как в болезнь, в ореол терпения, космы с проседью, руки разъедены химикатами, жутковато красивое лицо. Почему она сюда приходит? За те тринадцать лет, что они провели под одной крышей, они с Дженни обменялись лишь парой слов: «Теперь ты здесь живешь» и «Да». Это было две недели назад, когда Элизабет вернулась из карцера и увидела, кого к ней подселили. Элизабет слышала о Дженни и ее смиренном молчании, видела, как она драит полы в коридорах, выставляя себя этакой безропотной страдалицей. Мало радости жить с таким существом. Но зачем Дженни ее навещать? Зачем, когда они друг другу никто, просто запертые вместе тела?

Еще один шаг, и еще. Всего лишь медсестра. Элизабет открывает глаза. Никого.

Она поворачивается на бок и хватается за живот.

Она почти готова променять маячащее отсутствие Дженни на ее безучастное присутствие в этом зашторенном закутке. Дженни вообще лучше характеризует ее отсутствие, сама она – не более чем сосуд для своей отрешенности. Про отрешенность Элизабет давно заметила. Дженни ничего не хочет. Ничего не любит. Никогда не жалуется. Все эти годы ни с кем не общалась. Так чего же она здесь маячит, когда ее тут даже нет? Спи, Элизабет, просто спи. Все это неважно. Болезнь закручивает тривиальное в гипнотические спирали; когда болеешь, самые невыносимые банальности наливаются смыслом. Как эти цветы. Зачем на них так злиться? Это же просто кусочки пластика, у них нет собственной воли. А Дженни молчит только потому, что ей нечего сказать, и навещала она тебя только потому, что ей нечего делать, к тому же это было всего один раз. Один раз, пару дней назад, пока ты притворялась спящей.

Нет, ничего загадочного в Дженни нет. Было время, когда Элизабет стала бы наблюдать за ней – завороженно, украдкой – из-за того, что та совершила. Представляла бы Дженни на переднем сиденье пикапа. И, глядя на ее обыденное лицо, видела бы его другим. То же самое лицо, только сначала до, а затем сразу после. Элизабет разворошила бы в себе отвращение, и это отвращение означало бы, что для нее еще не все потеряно.

Но то было раньше. Она давно потеряла интерес к мотивам, к подробностям чужих преступлений. Даже топор не вызывает вопросов. Мать, которая любит ребенка всем своим существом, и так всегда в шаге от топора, один взмах – и готово. Ненависть, любовь – все смешалось в крупице шепота, когда слова уже не имеют значения, когда малыш почти уснул и унести его дальше можно одним голосом. А подует во весь дух – колыбель на землю бух[7]. Можно петь совсем тихо – слова сами стиснут зубы. Дитя все равно упадет.

…И все же (размышляет Элизабет краешком сознания сквозь сон, седативные и пыльный запах пластиковых цветов) было время, когда Дженни чего-то хотела.

Три или четыре года назад в тюрьме устроили голосование. Брат одной заключенной хотел пожертвовать фортепиано. Начальница собрала их в комнате отдыха и показала место, где будет стоять инструмент.

«Вы этого хотите?» – спросила она. Увидеть начальницу тюрьмы – коренастую даму с приветливым лицом и квадратным подбородком – большая редкость. Еще большая редкость – голосовать. Только почему, удивлялась Элизабет, выбрали такой странный вопрос? Раз дают, отчего бы не взять?

Их спросили: «Кто за?» – и все, кроме одной, подняли руку.

Их спросили: «Кто против?» – и руку подняла лишь одна.

Странно, безумно странно вспоминать об этом теперь. Поднятая рука, казалось, была первым и единственным словом Дженни в тюремных стенах, и это слово парило над толпой заключенных, абсурдное и неуместное. Она так долго жила одна, что ей, похоже, больно было говорить. Поэтому странно было даже представить, что Дженни может чего-то хотеть или не хотеть. Странно было спустя столько лет увидеть у нее подобие собственного мнения, тихую, но твердую волю.

Ее рука одиноко застыла в воздухе, словно от удивления.

Элизабет просто чудо

Она резко просыпается, будто кто-то ее окликнул. Во рту пересохло. Ей снилась тюремная школа, снились мистер Эйбрам и мистер Дамьяни – учителя-волонтеры, два свободных человека, которые каждый четверг, неделя за неделей, преподают четырнадцати заключенным все, в чем хоть сколько-нибудь разбираются сами. Историю, музыку, поэзию, гуманитарные науки. Их счастливые голоса, спорящие о поэзии. Их учительские повадки, смущенный энтузиазм. Проверяя ее стихи, они писали на полях комментарии, совсем как настоящие преподаватели у нее в университете. Не просто галочки, не просто исправления. Настоящие слова.

Глаголы экспрессивнее.

Слишком много слогов. Прочтите вслух. Прохлопайте ритм.

Элизабет, просто чудо!

Последнее написал мистер Эйбрам рядом с одной строфой в ее сонете. Она до сих пор хранит этот листок. Раньше, разглядывая его в постели, она мысленно убирала запятую, чтобы «просто чудо» относилось не к стихам, а к ней самой, и отбрасывала восклицательный знак, в котором не было ни тепла, ни глубины. У мистера Эйбрама был мальчишеский почерк, а буквы так далеко отстояли друг от друга, что она легко могла закрыть пальцами – указательным и средним – запятую и восклицательный знак, не загораживая соседних букв.

Элизабет просто чудо

Элизабет просто чудо

Элизабет просто чудо

Читая эти слова, она не слышала голос мистера Эйбрама. Они не имели отношения к тому, кто их написал. Это был даже не звук, а просто чувство. Частичка ее. Мечта, к которой можно стремиться… Просто чудо…

– Элизабет.

На стуле у кровати сидит капеллан. Когда он успел войти?

– Оставьте меня в покое, – говорит она. И с удивлением понимает, что вот-вот расплачется.

Капеллан улыбается, будто ему и не нагрубили вовсе, будто его появление здесь – приятнейший сюрприз. Это худой невысокий человек пятидесяти с лишним лет с большими глазами и лысой головой. Он достает баночку консервированных груш. Покачивает ею из стороны в сторону, призывно и в то же время с упреком, будто Элизабет – капризная девчонка, которая сама себя морит голодом.

Хорошо, она ему подыграет.

– Терпеть не могу груши, – говорит она.

Мягко и с грустной улыбкой он говорит:

– Дело ведь не в том, что вас лишили уроков поэзии.

Она говорит:

– Да неужели?

– Вам плохо из-за того, что вы сделали с Сильвией.

– Мне плохо из-за того, что меня лишили занятий.

Он качает головой:

– Мы это уже проходили.

– Кто занял мое место в группе? – спрашивает она. – Кто пойдет на поэзию?

– На самом деле вы хотите знать, сможете ли вы себя простить.

– На самом деле я хочу знать, кто, сука, пойдет на поэзию.

Он вздыхает. Они в который раз разыгрывают одну и ту же сцену. Он уже знает – по нему видно, – что сегодня ничего не добьется. Он ставит груши на тумбочку рядом с цветами.

– Я вернусь, когда будете готовы поговорить о своем поступке, – объявляет он, затем встает и уходит, а она все смотрит на пластиковые цветы.

Эти цветы. Не такие уж они простые. Строят из себя незнамо что. Будто стоят на кухонном столе на какой-нибудь ферме. Будто с них только недавно сняли целлофан. Будто их стебли потягивают влагу.

Но теперь она поняла, почему цветы вызывают в ней столько злости. Они напоминают о Сильвии. О Сильвии, ее бывшей сокамернице, ее бывшей лучшей подруге. О Сильвии, виновнице ее отстранения от занятий и, следовательно, ее болезни.

На кровати Сильвии теперь спит Дженни. Дышит ее воздухом.

Элизабет и Сильвию посадили в один год, почти шестнадцать лет назад, Сильвию – за то, что подожгла дом, в котором, как она полагала, находилась ее тетка (хотя на самом деле там был только дядя, он-то и погиб во время пожара), а Элизабет – за то, что застрелила своего парня, а потом соседа, который все видел. До прошлого месяца Элизабет и Сильвия жили в одной камере.

В тот первый год, почти сразу, почти не сговариваясь, они начали составлять на стене коллаж.

У коллажа не было границ. Он постоянно менялся, трансформировался, поверх одних листов клеились другие. Такого не было ни в одной другой камере. Произведение искусства. Все, что было в их жизни, попадало на стену: рисунки, фотографии, страницы из журналов, письма, которые они писали друг другу. Скотч был нарасхват, поэтому иногда клеили на зубную пасту.

Это Сильвия придумала делать вид, что они знакомы всю жизнь. Что они выбрали друг друга задолго до того, как их упрятали за решетку. Это было несложно. Элизабет смотрела на коллаж и, стараясь себя загипнотизировать, переплетала воспоминания Сильвии со своими. «А помнишь, как?..» У каждой имелось по несколько детских фотографий, и Сильвия приклеила их в самом центре коллажа, внахлест, чтобы лужайка, на которой стояла десятилетняя Элизабет, стала лужайкой, на которой плескалась в бассейне девятилетняя Сильвия. У маленькой Сильвии худое нетерпеливое личико и рыжие волосы. Короткая челка обрамляла высокий лоб. С возрастом прическа не менялась, как почти не менялось и худое нетерпеливое лицо. Элизабет, напротив, на всех снимках выглядела по-разному: сначала платиновая блондинка, потом брюнетка, глаза все уже и уже. Теперь у нее короткие русые волосы. Она больше не экспериментирует. Раньше она позволяла Сильвии себя расчесывать. Расческа – подарок той самой тетки, которую Сильвия хотела убить, – была широкой и тяжелой, еще недавно на обратной стороне было зеркальце. Порой, когда Сильвия ее расчесывала, Элизабет невидящим взглядом смотрела в стену. В такие моменты они с ностальгией вспоминали события, которые никогда не происходили, и дышать в тесной камере становилось свободнее, ведь заточение превращалось в сестринство.

Но как-то ночью, два года назад, Элизабет приснилась желтая полоса.

В тюрьме она служила для разметки коридоров и тротуаров, по которым перемещались заключенные, и сходить с нее было запрещено. Однако во сне полоса проходила через дом ее детства, через каждую комнату, но ровно посередине, так что, войдя в кухню, Элизабет не могла обнять мать, стоявшую у плиты. Она могла двигаться сквозь пространство, но лишь чтобы смотреть по сторонам. Вместе с ней по разметке ходила еще одна девочка, рыжая, в надувных нарукавниках. Она притворялась, что играет в классики, но, прыгая, всегда держала ноги сведенными, чтобы подошвы не касались паркета, только этой жуткой желтизны. Девятилетняя Сильвия.

Чудовищный был сон. Проснувшись, Элизабет недоумевала, как она вообще могла полюбить этот безобразный коллаж и безобразную женщину, с которой она его смастерила. Теперь, стоило ей взглянуть на Сильвию или на стену с коллажем, у нее возникало острое чувство, будто у нее выкрали прошлое, хитростью выманили детство. Сон повторялся каждую ночь, и после четырнадцати лет тесной дружбы Элизабет стала держать дистанцию. Пропускала мимо ушей робкие дружеские заверения, не обращала внимания, когда Сильвия, ничего не понимая, плакала от ее жестокости. Все свободное время Элизабет лежала, свернувшись клубочком, на верхней койке у холодного окна и, вместо того чтобы смотреть на увешанную снимками стену, где слились воедино их жалкие жизни, разглядывала тюремный двор. Она с головой окунулась в учебу. Сильвия не ходила в тюремную школу, это был единственный кусочек жизни Элизабет, до которого не дотянулись ее бледные, веснушчатые, ледяные руки. Почему Элизабет раньше не замечала, какие они мерзкие? С длинными вездесущими пальцами. Во сне Элизабет казалось, что именно эти пальцы виновны в появлении желтой полосы, что они выдернули ее из-под земли, как чумазый ребенок раскапывает корень или червяка.

Однажды вечером они лежали на койках, Сильвия – внизу, Элизабет с книжкой – наверху. Сильвия чистила расческу, собирая с нее волосы. С потрескивающим шипением волоски выдергивались из металлических зубцов. Не так давно эти серебристые зубцы пробегали по прядям Элизабет. А теперь ее волосы лопались у Сильвии в руках, скатывались в ее сухих пальцах. При мысли о том, как легко она отдала частичку себя, Элизабет содрогнулась.

Тогда она спустилась по лестнице и вцепилась Сильвии в лицо.

Обе опешили, но Элизабет не разжала пальцев, а Сильвия не закричала. Ногти Элизабет вонзились в бледную плоть, три в лоб и по одному в каждую щеку. Сильвия все молчала, и Элизабет усилила хватку.

Сильвия словно бы ожидала нападения и терпела его из любви. К Элизабет? Может, со стороны все так и выглядело, но Элизабет знала, что дело в другом, что Сильвия тайно лепит что-то в своей душе и она, Элизабет, послужила для этого материалом. Она разжала пальцы и молча смотрела, как Сильвия лежит на койке и плачет. Затем, ощущая, как по всему телу разливается тепло, она подошла к стене и содрала оттуда фотографию с бассейном. Изорвала ее в клочья. При виде Сильвии в слезах, такой маленькой и незначительной, при виде обрывков их выдуманного детства, валяющихся на омерзительном бетонном полу, Элизабет снова впала в ярость, и ей захотелось продолжить. Она сорвала со стены рождественскую открытку, рисунок, ноты, по которым – как они обе знали – Сильвия никогда не играла, что бы она там ни говорила, лелея фантазии об их совместном детстве. Сильвия по-прежнему лежала на койке, плача, наблюдая, не сопротивляясь. Элизабет содрала со стены всё. Снимки и картинки Сильвии она порвала, а свои сложила в картонную коробку, где хранились ее вещи, и задвинула под кровать. Осталась лишь гирлянда из бумажных колечек, неровными улыбками свисавшая с потолка, и засохшие капельки зубной пасты на голой стене.

На босые влажные ноги налипли обрывки фотографий, и, забравшись на свою койку, Элизабет собрала клочки в ладонь и тоже швырнула на пол.

Лежа наверху, она глядела на изуродованную стену, а по ее телу, как наслаждение, волнами расходился шок. Несколько дней она чувствовала себя новым человеком. Каждое ее движение было высказыванием, яростным и красноречивым. Кошмар больше не повторялся, и она радовалась. На Сильвию она не смотрела почти неделю.

Но, какой бы внезапной ни была эта перемена, за ней последовала еще более внезапная. Однажды ночью, когда она спускалась по лестнице, чтобы сходить в туалет, ее взгляд упал на спящую Сильвию и она заметила мелкие шрамы у той на щеках. Кто бы мог подумать, что эти шрамы растрогают ее, застигнут врасплох. Она вдруг осознала, что наделала, и ей стало тошно от собственной жестокости. Уродливый спазм симпатии был таким же сильным и непонятным, как и позыв сделать Сильвии больно, только еще острее. Ее охватило такое жгучее чувство вины, что она готова была на все, лишь бы его стряхнуть. Возможно, ей станет легче, когда Сильвия ее простит. Добиться этого было нетрудно. Забравшись в постель, она просунула руку между стеной и койкой и стала ждать. Чтобы дотянуться пониже, пришлось распластаться вдоль стены. Через некоторое время Сильвия повернулась на бок, заметила ее призрачную ладонь и потянулась к ней. Под тяжестью руки Сильвии в затекшие пальцы Элизабет вернулась чувствительность, кожу стало покалывать.

Сильвия водила пальцем по ее ладони. По этим мерным гипнотическим движениям Элизабет уже знала, что завтра Сильвия будет расчесывать ей волосы, и угощать черствым кокосовым печеньем из тюремной лавки, и одаривать жалкими заискивающими улыбками, и они вернутся к старой игре: «А помнишь, как?.. А помнишь, как?..» И печенье будет вкусным, и причесываться будет приятно, и, если постараться, у нее получится онеметь и ничего не замечать. А если не получится, что ж, тогда она ударит Сильвию. Укусит. Выцарапает ей глаза, а потом будет вымаливать прощение – снова протянутая ночью рука.

По такому сценарию они жили почти два года. Они называли его дружбой.

Но пару месяцев назад, в один из тех редких дней, когда Элизабет посчастливилось оказаться одной на свежем воздухе, она приняла решение. Шла первая неделя мая. Элизабет несла помои свиньям, которых ей полагалось мыть, кормить и поить. По ту сторону забора свободные люди обрабатывали пестицидами васильки. Они водили шлангами туда-обратно, будто поливали клумбы.

Приятное шипение яда и маленькие радуги, подрагивающие в брызгах, перенесли ее в летний день чьего-то детства – должно быть, ее собственного: поливалка на лужайке возле обветшалого дома и маленькая Элизабет, нагишом бегающая под струйками. Теплое было воспоминание, красивое и нетронутое. Она вспомнила ту лужайку, вспомнила, как припекало солнце, вспомнила мамин голос, доносившийся издали, обрывками и отблесками, сквозь шелест воды. И поняла, что не все потеряно, ее детство еще можно спасти. Оно тут – ее и больше ничье. За этим осознанием последовало другое – или его продолжение: Сильвию надо пырнуть.

Хотя идея возникла внезапно, Элизабет ничуть не удивилась. Она просто подумала: чем?

В свете этой новой задачи день стал еще особеннее. Свежий ветерок приятно обдувал лицо. Свиньи с наслаждением хлебали помои, которые она разливала по корытам, и виляли закрученными хвостиками, как любые другие свиньи на земле. Давно уже на душе у нее не было так легко. Она подошла к делу, как внимательная хозяйка – к планированию приема, растворилась в рутине, нашла спасение в мелочах. Когда, где, в какую часть тела? Рана должна быть достаточно серьезной, чтобы Сильвию отселили, но не настолько серьезной, чтобы она осталась калекой. Какое тогда выбрать оружие? Нож, стекло, тот ржавый осколок корыта? Ей было страшно представлять безобразную кровавую сцену, ведь она вовсе не жаждала насилия. Элизабет нужен был лишь его практический результат: чтобы Сильвия исчезла из камеры, а значит, и из ее жизни.

И хотя Элизабет долго – целый месяц – планировала нападение, она не учла, во что оно может ей обойтись. Она готова была сидеть в карцере, в этой дыре величиной с чулан, готова была к косым взглядам других заключенных, даже готова была делить камеру с женщиной, убившей родную дочь. Но лишиться уроков поэзии – к этому она оказалась не готова.

И вот теперь, в лазарете, Элизабет оплакивает свою утрату. Во рту набухают обрывки фраз, которыми хочется плеваться, острые осколки любви. Что она любила? Ксерокопии, их запах, и какие они были на ощупь, когда она несла их сто четыре шага, сквозь вечер, по желтой полосе, до двери класса, куда пускали только четырнадцать заключенных. Четырнадцать – теперь она не входит в их число. Капельку зубной пасты в одном месте на стене, которую она лизала перед уходом на занятия, – суеверная примета, единственный ее ритуал, сродни молитве. Мятную искорку во рту, разраставшуюся в комок света, из которого она целый час потом лепила слова, когда отвечала на вопросы или читала стихи, запечатленные у нее на языке. Преподавателей – двоих сердобольных мужчин, школьных учителей, которым стыдно было смотреть на желтую полосу, потому что им не надо было по ней ходить. Носить сигнализацию на ремне им тоже, кажется, было стыдно. Черная коробочка со шнурком, только дерни – и все, что у Элизабет на сердце, прокатится по коридорам оглушительным пульсом, на который тут же сбежится вся охрана. Как же неловко было учителям за эту власть, свисавшую у них с пояса, за возможность предать Элизабет, оглушить ее в любую минуту ее же контрабандными иллюзиями.

Она ведь и правда жила иллюзиями. Теперь она это знает. Она считала, что учеба – это частичка ее самой, что ее саму нельзя у нее же отнять.

Но все эти слова не уместились бы в одной уродливой зашторенной комнатке, хоть капеллан и спросил. Он снова тут. Прошел, кажется, еще один день, и капеллан смотрит на Элизабет. Он ждет ответа, но в его лысой голове не уместится вся ее злоба и любовь.

Она говорит только:

– В жопу Сильвию.

– Ну, уже кое-что, – грустно отвечает он. Он сидит на стуле возле кровати. – Расскажите, что вы чувствуете.

– Я чувствую, что меня сейчас вырвет.

– Из-за того, что вы сделали.

При этих словах на нее накатывает какая-то древняя усталость. Она закрывает глаза. Прежний капеллан вечно пытался вывести ее на разговор о тех, кого она убила, и не унимался, пока она не призналась, что эти убийства тяжким грузом висят у нее на душе, что о них даже вспоминать больно. Ложь. Разумеется, она жалеет о них. Разумеется, чувствует вину. Но говорить об этом в таких выражениях – странно и фальшиво, даже неуважительно. Ее преступления – это отправная точка ее жизни, это данность. Бывают дни, когда она вообще о них не думает, как не думает о факте своего рождения. С них, как с рождения, для нее началась новая жизнь – загробная жизнь, называемая тюрьмой. Убийство, стоило его совершить, из действия превратилось в реальность, внутри которой она, оказывается, всегда и жила. Родственники убитых – они где-то там, на воле, проживают свою жизнь, и она им сочувствует, но в то же время они не имеют к ней отношения. В голове не укладывается, что кто-то до сих пор носит в себе скорбь, ненависть к ней. Если вдуматься, это почти неприлично. Еще немного – и ей будет стыдно за них, а не за себя.

Она поговорит с капелланом, если взамен получит желаемое, если это единственный способ вернуться в класс, который сам себе данность, жизнь внутри загробной жизни. Она скажет все, чего от нее захотят. Прогнав усталость, она представляет себе зеркальце, которое вырвала из тяжелой красной расчески, тоненькое, как ледяная пленка на луже. Что она почувствовала, когда вонзила осколок Сильвии в ногу, когда из раны хлынула кровь? Избавление, судорожный глоток воздуха прямиком из тайного детства, существующего отдельно от нее.

Она говорит:

– Какое совпадение, что я полоснула Сильвию ее же зеркалом. В классе мы назвали бы это скрытой иронией.

– Потому что она хотела украсть ваше детство? – саркастически спрашивает он.

– Детство, душу, называйте это как хотите.

– Нельзя украсть у человека детство.

– Она толкала меня к жестокости.

– Если это правда, попросили бы, чтобы вас отселили.

– Да что вы понимаете.

Они еще долго вот так вот глупо препираются.

А потом, к ее удивлению, капеллан сдается. Внезапно. Так внезапно, что до нее не сразу доходит смысл его слов:

– Хотите знать, кто занял ваше место?

– Оставьте меня в покое.

– Хотите знать, кто в четверг пойдет вместо вас на урок?

– Вы о чем?

– О новой ученице.

– Вы же все равно не скажете, кто это.

– Она сама пыталась вам сказать.

Элизабет садится в постели:

– Как? Когда?

С досадой, даже с некоторым отвращением капеллан поясняет:

– Она сюда приходила. Вы и так бы узнали. Она не хотела, чтобы вы себя утомляли, каждый четверг высматривая ее в окно. Она хочет вам помочь. А если вы попытаетесь выместить на ней злобу, как это было с вашей старой соседкой по камере, я вам обещаю…

Элизабет хохочет ему в лицо.

– Что тут смешного? – спрашивает он скорее устало, чем сердито.

Она хохочет еще громче, затем, переведя дух, отвечает:

– Потому что, судя по вашим словам…

– Что?

– Вы сказали «с моей старой соседкой», будто сейчас речь идет о новой…

– Так и есть, – говорит капеллан. – Это ваша новая соседка. Я не одобряю их решение, но, думаю, жить со своей заменой – часть вашего наказания. Она хотела, чтобы я вас предупредил. От себя добавлю вот что: учините что-нибудь еще – и остаток жизни проведете в карцере.

– Дженни Митчелл, – говорит она, не переставая смеяться, не веря своим ушам, представляя себе эту женщину, которая сроду ничего не попросит, даже клочка скотча, чтобы заклеить коробку с вещами, что при каждом обыске падает с кровати, и по полу разлетаются школьные снимки ее мертвых дочерей. Дженни бы не захотела ходить на занятия, она бы отказалась, она всегда от всего отказывается.

Но тут в ее памяти всплывает одна деталь – выражение лица Дженни, когда она подняла руку проголосовать против фортепиано. Внутри у Элизабет что-то обрывается. Ее бросает в жар. Срывающимся голосом она повторяет:

– Дженни Митчелл? Вы говорите мне, что это Дженни Митчелл?

Ее мыслям теперь негде разгуляться. Получив ответ на свой вопрос, она больше не может тешить себя надеждой, что начальство блефует, что ее снова пустят на занятия, что все простится.

Она представляет себе Дженни в классной комнате, Дженни, убившую родное дитя, Дженни, пропахшую раствором, которым она моет полы в душевой, ритмично, механически, в одном темпе, будто ее к этому обязывает что-то за пределами тюрьмы.

Что напишут на полях ее неопытных стихов учителя?

От этой мысли ей больно. Она вспоминает о собственной поэзии, о том, сколько всего раньше было возможно. Болью отзывается даже воспоминание о длинных гирляндах, которые Сильвия мастерила из бумажных колечек. Будто они учились в начальной школе и считали дни до Рождества. Сильвия, похоже, не знала, что колечки полагается снимать. Она делала гирлянды для красоты и, приклеив на зубную пасту, развешивала ленивыми, обвислыми дугами под потолком, и поскольку дни шли, а колечек не убавлялось, для Элизабет они стали метафорой их жизни в тюрьме.

Гирлянда была единственным украшением, которое Элизабет не сорвала, когда уничтожила коллаж. Из года в год по ночам она перебирала колечки взглядом, на каждом первом повторяя «Элизабет», на каждом втором – «просто», на каждом третьем – «чудо», скользя глазами по цепочке, по обвислым улыбкам вперед-назад, колечко за колечком, касаясь каждого звена одним учительским словом, и так пока не уснет.

Она просыпается, а рядом Дженни – сидит на краешке койки.

Ее сразу же охватывает ярость и вместе с тем какое-то оцепенение. Дженни вся раскраснелась, откинутая со лба челка обнажает обычно прикрытую седину, в волосах поблескивает пот, или, может, на них осела влага, она ведь целыми днями гнется над ведрами с водой.

Элизабет шарахается от нее и изо всех сил дергает одеяло на себя.

– Пошла вон!

За все время это их вторая беседа.

– Я хотела с тобой повидаться, – удивленно говорит Дженни, вставая с кровати.

– Пошла вон! – орет Элизабет, но голос у нее хриплый, прожженный ядом злости.

– Тебе снова нехорошо? – спрашивает Дженни, брови озабоченно приподняты, во взгляде бесконечное сочувствие. – Ты поела? – не отступается она. Кто бы мог подумать, что Дженни способна нормально беседовать? Просто болтать о житейском?

Затем Дженни произносит – таким тоном, будто они сестры, будто ей под силу успокоить Элизабет, будто у них какая-то общая тайна:

– У меня есть идея, тебе понравится.

Взгляд Элизабет то и дело натыкается либо на Дженни, либо на вазу с цветами, и в конце концов она просто зажмуривается. У нее нет сил, нет сил выставить Дженни за дверь. Наступает молчание. Раздаются шаги. Когда Элизабет открывает глаза, Дженни стоит у тумбочки и снимает паутину с пластиковых цветов, рассеянно, по-матерински собирая ее в ладонь. Хмурясь, она скатывает из паутинок одну большую бусину. Эту бусину она бросает в мусорное ведро, поставленное у кровати на случай, если Элизабет снова будет тошнить.

– Не хочешь узнать, что за идея? – спрашивает Дженни, теперь уже робко, и примирительно вскидывает брови.

– А как тебе такая идея, – отвечает Элизабет с агрессией, какой сама от себя не ожидала. В своем голосе она слышит все, на что вдруг стала способна. – Тащи топор, а я буду изображать твою…

Дочку, дочку, дочку, дочку

Элизабет не верится, что это слово слетело с ее губ. Целый ужасный день оно эхом отскакивает от зашторенных стен ее снов, белых и колышущихся, как и само это слово, вдох-выдох, жестокое дыхание. Ничего другого она не слышит. Дженни больше не приходит в лазарет. Элизабет не ест.

Капеллан застает ее в слезах. На этот раз он ей не улыбается. Он просто говорит:

– Ну здравствуйте.

Нет ничего хуже, чем капеллан, заранее готовый к разочарованию.

– Здравствуйте, – выдавливает она. Может, он приободрится, увидев, какая она приветливая, даже сквозь слезы. Он нужен ей, в кои-то веки. Он садится на стул.

– Вам надо есть, – говорит капеллан. Он ставит на одеяло баночку с персиками с крошечной пластиковой ложкой.

Как это трогательно, что он принес персики, а не груши. Есть в этом некий проблеск надежды, будто он подумал: «А вдруг и правда все дело в том, что она не любит груши?» Он все еще верит в нее, и, чтобы как-то его отблагодарить, она берет баночку и отрывает фольгу, но уже от одного запаха густого, прозрачного сиропа ее начинает мутить.

– У меня для вас тут еще кое-что… – Он подпускает в голос нерешительности, как бы давая ей понять: никаких гостинцев она не заслужила. Тут она замечает у него под мышкой свернутые в трубку листы. Он расправляет их и бросает на одеяло.

– Что это?

– То, чего вы хотели, – устало произносит он. – Взгляните.

Отодвинув персики, Элизабет смотрит на листы, но ей так страшно при мысли о том, какие ей приписывают желания, что она ничего не может разобрать. В глазах снова стоят слезы.

– Ну? Что скажете? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Прочитайте вслух.

Помедлив, она берет листы. На них напечатаны стихи, а вокруг мелким почерком надписи от руки.

Она читает заголовок:

– У. Б. Йейтс. «Два дерева».

Она смотрит на капеллана, потом в текст. Вдоль страницы бегут узкие колонки поэзии, ксерокопия из книги.

– Прочитайте заметки на полях.

Прищурившись, она вглядывается в исписанный синими чернилами листок. Сперва ей удается различить только

Э и Д. Э сказал. Д сказал.

Эйбрам и Дамьяни, ее учителя.

Э сказал: что, по-вашему, означает горькое стекло? Сара сказала: но Господь никогда не спит. Д сказал: Сара, прочтите нам эту строчку.

Элизабет поднимает глаза. Капеллан наклонился вперед, упершись локтями в колени, а подбородком – в ладони.

– Откуда это? – спрашивает она.

– Тут все, что было сказано на уроке в четверг. Разбор каждой строфы. Каждый вопрос и ответ.

– Мне снова можно ходить на занятия?

Ее ошибка вызывает у него только презрительную усмешку.

– Нет, не можно. – Он встает, покачивая головой.

– Не хочу показаться неблагодарной, – говорит она, – но я правда не понимаю, что это.

– Дженни Митчелл будет писать для вас конспекты. Это ее распечатки. Она отдает их вам. Там пара чистых листов, где вы можете написать вопросы, и на следующем уроке она их задаст. Она сказала, что могла бы сдавать под своим именем ваши стихи. Чтобы вы получали советы. Я не в восторге от этой затеи, но раз она старается не для себя, я, так и быть, закрою глаза на обман. Она не ищет славы за чужой счет. Она записалась туда ради вас.

– А-а… – шепчет Элизабет, но капеллан ее не слышит, он велит ей съесть персики и уходит.

Она съела персики. Желудок так и норовил вытолкнуть их наружу, и, сдерживая рвоту, она заработала головную боль. Вечером ей удалось впихнуть в себя пару ложек овсянки, на следующий день – бульон с размякшими крекерами. Она давилась клейкими макаронами с маслом и, запрокинув голову, заливала кукурузную кашу прямо в глотку, чтобы не чувствовать вкуса. Каждый прием пищи был мучением, но еще мучительней был осадок того слова во рту, мягкий, парящий первый слог и резкий, металлический второй, своего рода смычка, щелчок.

Доч-ка.

Она старалась об этом не думать. Трое суток она только и делала, что сдерживала рвоту. Когда позывы утихли, ее, усталую от печали, отправили обратно в камеру.

Вечер, Элизабет лежит на койке. Сквозь маленькое окно она разглядывает гравий и полынь, спирали теней от колючей проволоки. Солнце заходит. Касается краешком этих никчемных земель. Оно медное. Наблюдать за его заминкой на горизонте больно, но оно того стоит.

Надо же, какие у нее ровные и чистые ногти. В лазарете она, помнится, говорила медсестре, что ее рвет, потому что она все время чувствует запах своих рук. Пыталась объяснить, что это все из-за горелой каши, которую она соскабливала со дна котлов свиньям на корм, все из-за этих кислых, подрагивающих ленточек овсянки пополам с мылом. Элизабет знала, что ее тошнит вовсе не от запаха, и медсестра тоже это знала. Но теперь она припоминает, очень слабо, как медсестра держала ее за руку, пока она лежала в полусне. Элизабет не помнит ее лица, только прикосновение рук. Это были пожилые руки, теплые и шершавые. Медсестра стригла ей ногти, а обрезки клала на тумбочку, в тени цветов. Затем прошлась под ногтями ватной палочкой со спиртом.

Неожиданное проявление доброты ранит сильнее, чем жестокость. За него нельзя отплатить. Некуда девать благодарность, вот она и мечется по всему телу.

Молчание не так нестерпимо, как неудавшаяся попытка выразить свои чувства. По вечерам Дженни лежит внизу, на нижней койке, в молчании. По утрам, стоя бок о бок на первой перекличке, касаясь друг друга локтями, они не произносят ни слова. Когда внезапно приходит охрана с обыском и они стоят бок о бок на четвереньках, со спущенными штанами, и у Дженни на лице написано, что – спустя столько лет – она так и не привыкла к этому унижению, что для нее это не меньшая пытка, чем в первый раз, что с каждым разом ее страдания только растут; когда Дженни идет мыть руки после обыска, потому что ее пальцы побывали там, где они побывали, и стоит у пронумерованной раковины, подставив под холодную воду ладони, с опущенной головой, чтобы Элизабет не видела ее слез; когда Элизабет понимает, что Дженни моет руки, чтобы собирать фотографии, вечно разлетающиеся по полу, в плоскую коробку, которую она хранит под подушкой, потому что – спустя столько лет – так и не придумала, куда ее девать; когда, вытерев руки, Дженни нагибается за фотографиями, которые всегда складывает в одном и том же, хронологическом, порядке – так, чтобы сверху дочери глядели на нее в самом взрослом своем состоянии, а старые снимки лежали снизу, где ей не придется на них смотреть, – даже тогда Элизабет ничего не говорит, и это ничего болью отзывается у нее в груди.

В четверг перед уроком Дженни не затевает никаких специальных приготовлений. Не глядя на Элизабет, она берет ксерокопии и уходит, как будто ей пора драить душевую или мыть полы в коридоре.

В это время у всего отделения досуг, и пока четырнадцать избранных сидят в классе, остальные собираются в комнате отдыха смотреть телевизор. Но Элизабет не двигается с места. Она лежит на койке и смотрит в окно, провожая взглядом Дженни, идущую сквозь вечер по желтой полосе.

Эта картина пробуждает воспоминание. Элизабет давно к нему не возвращалась, хотя когда-то оно было для нее важным, гнетущей тайной. Она только теперь поняла, что женщина из воспоминания и Дженни – одно и то же лицо.

С тех пор прошло много лет – наверное, около десяти. Элизабет сидела за партой, перед ней лежал раскрытый учебник истории. В тот день ей удалось занять место у окна, и она была очень этим довольна. Элизабет тогда работала уборщицей и пролила на себя чистящее средство, а избавиться от едкого запаха не успела. Она придвинулась к открытому окну в надежде, что запах не долетит до учителей, и вдруг увидела во дворе Дженни.

Они с Дженни тогда не были знакомы. С Дженни никто не был знаком. В тот день Элизабет увидела ее впервые, и со стороны казалось, что жить ей осталось недолго. Она так ослабла, что едва держалась на ногах; два охранника вели ее под руки, а она болталась посередке. Волосы на затылке свалялись. По сторонам мертвенно-бледного лица курчавились мелкие прядки. Казалось, что от солнца больно не только ее глазам, но и всему истощенному телу.

Должно быть, этот случай произошел в первые пять лет заключения Дженни, когда ее содержали в одиночной камере, потому что начальство не знало, опасна ли она для окружающих. Камера у нее, вероятно, была такая же, как у всех, только поменьше. Вероятно, там даже имелся телевизор. Разница была лишь в том, что еду ей носили прямо туда и она не могла гулять с остальными заключенными. У них в тюрьме были и другие «одиночницы». Элизабет не раз видела, как они прохаживаются во дворе, каждая в свое время, под присмотром охраны. Но Дженни она никогда не видела, поэтому сцена во дворе и врезалась ей в память.

В ее сознании Дженни из воспоминания почему-то откололась от Дженни теперешней, и только увидев ее по дороге в класс, Элизабет поняла, что это была она. Тогда, много лет назад, увиденное показалось ей важным, и она начала задавать вопросы. Одна девушка – она уже не помнит кто – сказала, что все пять лет, что Дженни провела в одиночной камере, она каждый день отказывалась от прогулки, каждый день, кроме одного. Того дня, когда ее увидела Элизабет.

Лежа на кровати, Элизабет размышляет о той сцене, пытается понять ее смысл. Даже странно, что, будь слова возможны, она могла бы спросить Дженни о том дне, и Дженни наверняка бы вспомнила, а может, даже вспомнила бы взгляд Элизабет из окна, если, конечно, его заметила.

Но час спустя, когда Дженни приходит с занятий, Элизабет не двигается, не говорит, не дышит, делает вид – даже для себя самой, – что ее тут нет.

Вдруг что-то ложится на ее кровать. Она поворачивает голову. На самом краешке тонкого матраса – стопка листов. Элизабет долго смотрит на нее, затем придвигает поближе. В верхнем углу первого листа синей прописью: К следующему четвергу написать стихотворение. Снизу для тебя чистая бумага.

В тусклом свете прикроватной лампы она всю ночь листает распечатки. Это подборка стихов – в основном Байрон и Китс, – к которым Эйбрам и Дамьяни добавили пару статей о литературе того периода. Элизабет не читает стихи. Она изучает каждое слово на полях, пытаясь представить, как эти слова пишет та, кого много лет назад вели под руки, полуживую, по желтой полосе. От самой Дженни в надписях ни следа, даже ее почерк – всего лишь отголосок чужих слов.

Д сказал, стихотв. почти полностью написано ямбом. Там, где ритмич. рисунок нарушен (я обвела фразы, кот. он назвал), голос как бы срывается. Единство формы и содержания. (Похоже, вся группа знает, что такое ямб. Мб пишущий инструмент.)

Элизабет закрывает глаза. Пытается найти в себе силы, пробудить хоть каплю интереса к стихам, которые должна читать, но они не вызывают у нее никаких чувств. Единственное, что ее трогает, – это написанные Дженни слова.

Э сказал, что хоть в этой строке и больше 10 слогов, это все равно пятистопный р-р, потому что лишний слог безударный. Тут главное ритмич. ударение, а не кол-во слогов. Э сказал, прохлопайте ритм. Все хлопают.

После мучительных раздумий Элизабет пишет на чистом листе бумаги одну фразу:

Спроси у Э и Д, что такое ямб, я тоже не знаю.

Знает, конечно. Она могла бы написать так: ямб – это метр, похожий на биение сердца. Сильная доля, слабая доля. Но если уж продираться сквозь толщу молчания, то не ради такого пустяка. Пусть учителя скажут Дженни то, чего не в силах сказать она. Дженни задаст вопрос, только если будет думать, что это нужно Элизабет.

Проходят месяцы. Укореняется новый уклад. По четвергам, когда Дженни на занятиях, Элизабет идет в комнату отдыха вместе с остальными, потому что находиться наедине со своими мыслями невыносимо. Она сидит в конце зала, у фортепиано, и наблюдает, как все, кроме четырнадцати избранных, смотрят телевизор. Две клавиши на фортепиано сломаны, две соседние, до и ре, и ей нравится поднимать и опускать их, глядя для виду в телеэкран. Никто этого не замечает, никому нет дела. Хотя все так хотели фортепиано, никто на нем не играет. Поднимать и опускать клавиши приятно. Оказывается, оседая, они издают слабый звук. Деревянный, очень тихий, но с намеком на почти задетую струну. Когда ее пальцы снова и снова поднимают и опускают эти две сломанные клавиши – желтоватые, тяжелые, гладкие, – освобождая музыку из плена, ее охватывает тайная радость.

Остальные вечера она проводит в камере. Там она пишет стихи, которые словно бы сочинил кто-то другой о ком-то, кто совсем на нее не похож. Получается натужно, с небольшими отличиями от ее обычного стиля, с какой-то скованностью в словах.

Поэзия не приносит ей удовольствия. А поскольку собственные стихи кажутся ей чужими, их не так-то сложно подписывать «Дженни Митчелл».

Дженни сдает ее работы от своего имени, а потом они возвращаются к Элизабет с менторской похвалой и деликатной критикой Эйбрама и Дамьяни. К одному стихотворению сверху приписано:

Дженни, просто чудо!

Почерк мистера Эйбрама. Неряшливый, извиняющийся, будто каждая черточка каждой буквы шлепнулась на страницу случайно.

Дженни просто чудо.

Ночами Элизабет почти не смыкает глаз. Их странное соседство на полях ксерокопий напоминает совместное заключение гораздо больше, чем само совместное заключение. Элизабет общается с Дженни одними вопросами, предназначенными для учителей, а Дженни общается с Элизабет одними ответами, полученными в классе. Что это за язык? Что за тюрьма? А как тебе такая идея. В исписанных мелким почерком ксерокопиях слишком много сокровенного. Один их вид вызывает в ней щемящее чувство, потому что она сразу представляет руки Дженни, как они пишут целый час без остановки, и все ради нее. Даже отстранение от занятий не доставляет Элизабет таких страданий, как попытки Дженни восполнить ее утрату. Но как с этим покончить? Разве можно сказать: Дженни, ты просто чудо, но не нужно больше этого делать, я не хочу?

Каждый день Элизабет невольно подмечает все звуки, отличные от слов. Как Дженни дышит по ночам, как Дженни не дышит во время личного досмотра, как Дженни ходит в туалет, моет руки, вытряхивает простыни, бормочет во сне.

Записи Дженни занимают больше места, чем печатный текст.

Сегодня мы поставили парты в круг. Все притихли, пишут. Задание – описать место, где ты бывал в детстве. На этот раз сижу за другой партой. Тут нацарапан чей-то телефонный номер, наверное, студенты, ведь эти парты стояли в университете. Код 208. Не знаю, какая парта твоя. Иначе села бы там.

Ночью, в тишине, при свете прикроватной лампы взгляд Элизабет блуждает туда-обратно по страницам с извилистыми тропками букв. Каждый раз, когда Дженни сокращает слово – «кот.» вместо «который», «стих-ный» вместо «стихотворный», «р-р» вместо «размер», – Элизабет кажется, что ей навязывают близость, что ее пытаются научить новому языку. А Дженни все это время тихонько лежит внизу. Она тоже не спит; она слушает, как Элизабет шуршит страницами, как водит по записям пальцем.

Д принес старую грамматику, показать нам 1852 г. Чему тогда учили. Сложно. Д сказал, обращайтесь оч. бережно. Я подержала ее в руках за тебя. Обложка рваная, пахнет табаком и плесенью. Подписано: Милой Марделл, с любовью от Ларри Джина. Я подумала, это как раз такая вещь, кот. ты могла бы использовать в стихотв. Такое старинное имя, Марделл.

Это уже слишком. Выменяв резиновую подошву от своего ботинка на четыре куска скотча и дождавшись, когда Дженни уйдет, Элизабет клеит скотч на крышку коробки с фотографиями, которая хранится у Дженни под подушкой. А потом пугается. Вдруг Дженни подумает, что она заглядывала внутрь? В панике, пока Дженни не вернулась, она отклеивает скотч, комкает его и смывает в унитаз.

Однажды вечером, в четверг, сидя в комнате отдыха за немым фортепиано, поднимая и опуская сломанные клавиши, она чувствует на себе взгляд Сильвии.

Со дня нападения Элизабет не сказала ей ни слова, но она видела Сильвию в душевой: розовый рубец на левой ноге, сросшаяся, стянутая кожа. Уже едва заметно. Как ни странно, Элизабет почти не вспоминала о Сильвии с тех пор, как все произошло. Разве что пару раз пыталась представить, что та о ней теперь думает. Неужели, чтобы вернуть ее слепую собачью преданность, и на этот раз хватило бы протянутой руки? Возможно – и это омерзительно. Поймав на себе взгляд Сильвии, Элизабет смотрит на нее в упор – впервые с того дня, как порезала ее осколком зеркала. Рыжая челка сильно отросла. Лицо уже не выражает нетерпения, жажды близости. Кто она теперь без Элизабет?

Сильвия не сводит с нее глаз. Они смотрят друга на друга, и в это мгновение они снова вместе взаперти. Во взгляде Сильвии сквозит что-то новое и непривычное, будто у нее появился секрет. Возможно, все дело в том, что в нем нет любви.

Элизабет отворачивается, ей не по себе. Краем глаза она видит, как Сильвия встает и через всю комнату медленно направляется к ней.

Сердце бешено стучит. На миг Элизабет кажется, что все стало как прежде, когда Сильвия таскала ей гостинцы в лифчике. Но на этот раз никаких гостинцев Сильвия не достает. Она подходит к фортепиано и заносит руки над клавишами. Чуть наклонившись, почти касаясь щеки Элизабет плечом, она начинает играть.

Музыка – звучит музыка.

Руки Сильвии так быстро бегают по клавишам, что кажется, будто это и не ее руки вовсе, не те руки, которые так хорошо знакомы Элизабет, не те худые бледные руки, которые она с отвращением сжимала по ночам. Это новые руки, способные задушить, способные что-то отстаивать, способные… порождать звук.

Сильвия садится за инструмент и дальше играет, используя педали.

Получается хорошо. Очень хорошо. Такого Элизабет не ожидала. Ее охватывает смутное беспокойство, едва сдерживая слезы, она встает и уходит. Прежняя жизнь Сильвии, запечатленная у нее на пальцах, разливается по коридору, и, слушая ее звучание, Элизабет чувствует себя поверженной. Забравшись на верхнюю койку, она лежит и неотрывно смотрит в голую бетонную стену с засохшими капельками зубной пасты. Но музыку все равно слышно. Даже не верится, что совсем недавно Сильвия жила тут. И все эти годы музыка теплилась в ее пальцах, в тех пальцах, что выдирали волосы из расчески, в тех пальцах, что вешали на стену фотографии, что поглаживали ее протянутую руку. Раз пальцы Сильвии могли шестнадцать лет тайно хранить музыку, нет ли и в Элизабет вещей, которые не тронуло время, которые никто не отнимет?

Лишь с приходом Дженни она припоминает: когда-то Дженни была против фортепиано.

Элизабет садится в постели. В голове роятся беспомощные мольбы, и признания, и клятвенные заверения, но она не в силах вымолвить ни слова. Она бросает взгляд на Дженни, ожидая, что при звуках музыки ее лицо исказит боль, или злость, или шок, но лицо Дженни вообще ничего не выражает, оно подчеркнуто нейтрально. Через открытую дверь комнаты отдыха, по коридору, мелодия долетает до Дженни, а на ней обрывается. Замирает, как зверек у ворот, как ребенок на незнакомом слове.

Под утро Элизабет находит запись, которую раньше не замечала, хотя Дженни сделала ее много недель назад.

Я задала твой вопрос. Ямб – это стопа из двух слогов. Безударного и ударного. Это ритм нашего сердца, а также естественный ритм речи.

Выпал первый снег. Как-то вечером, но не в четверг, через месяц после того, как Сильвия начала играть на фортепиано, Элизабет заходит в библиотеку поискать что-нибудь, чего еще не читала, но на полках ни одной новой книжки. Ей не на что отвлечься. В комнате отдыха, расположенной по соседству, упражняются на фортепиано. Вот уже пару недель Сильвия дает небольшой группе желающих уроки. Без особого энтузиазма, просто чтобы скоротать время.

В открытую дверь слышно, как Сильвия наставляет своих учениц.

– Сиди прямо. Ты считаешь? Ты не считаешь. Согни пальцы, как будто у тебя в руке мячик. Си-бемоль. Бемоль. Бемоль. Бемоль!

Чей это голос? В нем нет ни заискивания, ни удовольствия от преподавания, ни удовлетворения от нового чувства, что она кому-то нужна, от старой Сильвии – ни следа. Неужели это Элизабет так ее изменила?

Но главная загадка – это что произошло с Дженни. Время от времени она пишет в своих конспектах что-нибудь очень личное – заметка внутри заметки, – будто бы случайно, совсем не для Элизабет. Раньше таких случайностей не бывало. К примеру, около строчки из «Тинтернского аббатства» – «Присутствие, па[8]лящее восторгом» – Дженни написала, затем стерла, но не до конца: Музыка. А чуть ниже, рядом со строками «Я буду там, где голос мой не слышен, / Где я увижу взор безумный твой, / Зажженный прошлой жизнью», Элизабет прочла: Но ведь возвращаться в это дивное место было бы нестерпимо, даже если – «даже если» зачеркнуто – потому что – подчеркнуто – там ничего не изменилось.

Прочитав эти два комментария, Элизабет поняла. Звуки игры на фортепиано не изменятся, где бы на нем ни играли, в гостиной или в тюрьме, как не изменится река, у которой ты гулял с сестрой, а теперь прогуливаешься один. Дженни не выносит музыку, потому что музыка для нее связана с человеком, которого она любила, который играл для нее в прошлой жизни. Элизабет знакома эта боль. В тюрьме, столкнувшись с человечностью, только больше страдаешь. Взять хотя бы саму Дженни с этими ее конспектами. Вот бы иссякла ее чудовищная доброта, вот бы иссякла и музыка тоже, вот бы они могли признаться друг другу, что Дженни со своим немыслимым подношением вызывает у Элизабет те же чувства, какие у Дженни вызывает музыка, – отторжение. Они живут вместе уже почти полгода, и до сих пор никаких «спасибо», никаких «прости», никаких «привет».

Но Дженни не подозревает, что музыку пробудила Элизабет. Это она заставила фортепиано заиграть, она заставила пальцы Сильвии бегать по клавишам. Перестанет ли Дженни писать конспекты, узнав, что она наделала? Достаточно ли будет этого разоблачения, чтобы выдернуть их из молчания?

За стеной, в комнате отдыха, кто-то неумело играет на фортепиано, остальные подпевают. Поют детские песенки, так медленно, так неуверенно, с такими долгими паузами, чтобы подоспел аккомпанемент, что пение это напоминает плач.

И вдруг – молчание прерывается, но не словами. Всхлипами.

Вечер пятницы, час досуга, за окном валит снег, в комнате отдыха Сильвия играет на фортепиано.

Мелодия кажется Элизабет смутно знакомой. Слов она не знает, но чувствует, что они есть, почти различает их форму в фортепианных звуках. Мелодия эта исполнена спокойной рядовой радости. Она напоминает музыку из цирка или парка аттракционов, а может, мелодию из музыкальной шкатулки или напев заводной куклы с неподвижными губами, у которой в пластмассовой головке крутится цилиндр, а в затылке мерно вращается серебряный ключик.

Элизабет лежит у себя на койке и читает конспекты Дженни, мечтая, чтобы ей никогда больше не пришлось их читать, изучает мелкий почерк Дженни, а вместе с ним и черты ее лица, всматривается в записи на полях, пока все не поплывет перед глазами в синей дымке, – и вдруг Дженни внизу начинает плакать.

Плачет она почти беззвучно. Слышно только в моменты тишины, когда пальцы Сильвии берут передышку. В эти паузы – полузадушенные всхлипы.

Позже Элизабет подумает, что надо было спуститься и посидеть у Дженни на кровати. Надо было заглянуть ей в глаза и попросить прощения – за пробужденную музыку, за необходимость быть мостиком между камерой и классом, за ужасные слова, брошенные в лазарете много месяцев назад, когда Дженни пришла ее навестить, а Элизабет так чудовищно с ней обошлась.

Ничего из этого она не говорит. Но слезы Дженни что-то в ней затрагивают, и у нее рождается план.

В следующий четверг Элизабет сама не своя от волнения. Как только Дженни уходит на занятия, она тут же спускается по лестнице со своей верхней койки. Ее тело тяжелеет, намагничивается, наливается угрозой. Ее слегка покачивает. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. Прислоняется лбом к перекладине лестницы, обжигающей звонким холодом.

Элизабет ждала этого часа целую неделю. В темной прачечной, куда ее перевели, лишив солнца, свежего воздуха и прочих привилегий работы на ферме, она всю смену поминутно поглядывала на часы. Она вся вспотела, складывая бесконечные униформы, идентичные ее собственной. Ее дважды вырвало – за обедом, а потом на работе. Желудок давно ее так не подводил, до этого долгое время все было под контролем. Как видно, решение пугает ее не меньше, чем сама проблема.

Времени в обрез. Не обращая внимания на тошноту, на холодный липкий пот по всему телу, она роется под матрасом и наконец извлекает половинчатый рулон скотча, который прятала там три дня. За него пришлось отдать единственную недырявую пару носков. Отрывая от рулона полоску за полоской, она вешает их на перекладины лестницы. У нее дрожат руки. Запах скотча – это запах из другой жизни.

Опустившись на четвереньки, она шарит рукой под кроватью Дженни. Нащупывает коробку со своими вещами, которую не доставала два года. Кладет ее на колени и снимает крышку.

Рваные края, жирные пятна на глянце, борозды на месте случайных сгибов. Вот что предстает ее взгляду. Мятые пятна цвета. Странно, что она вообще все это сохранила. И все же она клеит обрывки на стену. Торопливо, не глядя, будто в них кроется ее жизнь.

Сломанные музыкальные открытки, потрепанные обложки книг, карандашные наброски, комиксы, надушенные листовки, еще не растерявшие аромата, неудачный натюрморт с персиками, маска тигра из бумажной тарелки, карточная королева червей, этикетка с бутылки сидра, рукав ее любимого свитера, откуда торчит бумажная рука с выставленным средним пальцем, – она расправляет и остальные, – почтовые открытки от матери, стихи поверх фотографий знаменитостей, лоскутки ткани, анекдоты и гороскопы, глянцевитая иллюстрация из учебника по археологии, где изображена мумия человека с мумией кошки, таблица совместимости по знакам зодиака, засушенное соцветие шпорника, брошюра из ее университета, две конфетные обертки с изображением лягушек, альбом с марками, развороты «Нэшнл Джеографик» со снимками древних деревьев, водяных мельниц, амишей и планеты Марс.

Фотография, где ей двадцать, фотография, где ей семнадцать, фотография, где ей десять, фотография ее беременной матери.

Она не знает, сколько времени прошло, но кажется, будто ее час давно истек. Из комнаты отдыха все еще доносятся звуки фортепиано. Она вытирает о штаны потные ладони. У нее звенит в ушах. Отступив назад, она упирается спиной в дверь, сквозь промокшую насквозь рубашку чувствуется металлической холод. Наконец она смотрит на свою работу.

На первый взгляд стена напоминает ночную улицу, увиденную сквозь сбрызнутое дождем окно. Набухшие, расплывчатые цвета, сияющие кляксы, каскады света и тьмы. Потом глаз выхватывает отдельные изображения, и их цвета перекликаются со звоном у нее в ушах. Картинки ядовито-яркими лужицами расползлись в разные стороны, между ними – провалы голой стены. Рукав свитера опасно оттягивает десяток полосок скотча, а на одном из пальцев бумажной руки – она заметила это только теперь – пять безобразных колец с изумрудами, которые когда-то пририсовала она сама. Развороты из «Нэшнл Джеографик» ловят свет в мягкие складки, так что с порога самих фотографий почти не видно, а видно только печать двух лет, проведенных в коробке.

И все же в целом она довольна. То ли от усталости, то ли из-за того, что единственная ее опора – это холодная металлическая дверь, ей кажется, что она сделала достаточно. Ей удалось – пусть и запоздало – сказать все, что она хотела.

Я твоя соседка.

Стена подтверждает это всем своим видом, и тут дверь камеры отворяется. Элизабет отходит в сторону. На пороге с распечатками в руках застыла Дженни, на лице ее написано недоумение.

– Я хочу быть твоей подругой, – заявляет Элизабет. Таким тоном, будто хочет прямо противоположного. Это первые слова, которые она сказала Дженни после того случая в лазарете. Тащи топор, а я буду изображать твою… – Подругой, – повторяет она, едва дыша от изумления: наконец-то она прорвалась сквозь толстую горячую пелену, за которой все это время жила. Ноги не держат ее, и она оседает на нижнюю койку. Склизкий пот пощипывает лоб. Она смутно чует запах своего тела, терпкий и кислый, запах лиственной прели.

Дженни молчит.

– Если тебе не нравится, я все сниму, – говорит Элизабет все тем же странным, грубоватым тоном. – Или если что-то покажется тебе пошлым. Свитер и так на соплях держится. Знаю, вышло полное уродство.

Дженни протягивает ей распечатки, все еще разглядывая стену.

– Я и тебе оставила место, – продолжает Элизабет, теперь уже с отчаянием и мольбой в голосе, прижимая распечатки к груди. – Чтобы ты повесила что-нибудь свое. В этом весь смысл. Что-нибудь из твоей жизни.

Но Дженни, похоже, ее не слышит. Она ничего не отвечает. Просто смотрит во все глаза. Элизабет уже совсем извелась, не знает, что и думать.

– Нет, ну хорошая же идея, правда? – произносит она с надрывом.

– Да, – только и отвечает Дженни. Шепотом.

Но этого достаточно.

Элизабет закрывает глаза. С ресниц срываются две слезинки. Никогда в жизни она не испытывала такого облегчения. Слезинки сразу падают на пол. Даже щеки утирать не надо. Элизабет еще сильнее прижимает распечатки к груди, так сильно, что дышать больно. А потом она делает вдох; и дышится легко.

1985–1986

В небольшом городке Спирит-Лейк, в пяти милях к северу от Пондеросы, шел снег, в тусклом вечернем свете сугробы окрасились в нежно-розовые тона. Уэйд в зимней куртке пробирался по обочине дороги, таща за собой сани с припасами: свечи, продукты, витамины, новая цепь для бензопилы. Ему шел тридцать второй год.

Было очень тихо и холодно, так холодно, что даже в детском парке никто не лепил снеговиков. Магазины уже закрывались. Снежинки шуршали о пластиковые пакеты в санях, точно кисть по холсту.

Уэйд прошел мимо начальной школы, закрытой на Рождество. Сзади замедлил ход пикап, встал. Перегнувшись через пассажирское сиденье, где сидела собака, из окна машины высунулся старик и поверх шума мотора, поверх музыки, игравшей в салоне, прокричал:

– Пондероса?

– Ага, спасибо.

Уэйд убрал пакеты в заснеженный кузов, а сверху уложил перевернутые сани. Затем уселся в машину рядом с бордер-колли и протянул руки к печке. Старик был в меховой шапке и больших черных перчатках. Когда Уэйд попросил высадить его у подножия горы Айрис, старик удивился, но спрашивать ничего не стал. Они ехали молча, и время от времени старик от неловкости постукивал рукой в перчатке по рулю в такт рождественским мелодиям. Теплый воздух дул им в лицо. В спутанной шерсти собаки таял снег, пахло мокрой псиной.

Уэйд сказал:

– У меня раньше тоже была бордер-колли.

– Хорошие собаки, – сказал старик, вглядываясь в толщу снега.

– Украл ее у бывшего начальника.

Старик усмехнулся, сбавил ход на обледенелой дороге. Он не стал интересоваться подробностями и, похоже, вообще не понял, что тут подразумевалась история. Уэйд не обижался. Тепло, и рождественская музыка, и въевшийся в куртку старика запах табачного дыма очень успокаивали. Неожиданная передышка от мороза. Прошло уже семь месяцев с тех пор, как они с Дженни переехали с севера Камасской прерии на гору Айрис, и так спокойно, как сейчас, ему не было с начала зимы.

Как сейчас, в салоне пикапа. В компании незнакомца.

– У нас ни трактора, ни плуга, – сказал Уэйд. – Человек, у кого мы весной покупали землю, утверждал, что на вершине горы живет водитель школьного автобуса. И что власти округа всю зиму расчищают дороги, чтобы водитель мог заезжать за детьми.

– Две байки в одной, – ответил старик.

– А какая вторая?

Старик рассмеялся.

– Что на горе есть дети.

И правда – никаких детей Уэйд не встречал. Он вообще никого там не видел. Утром, спускаясь с пустыми санками по склону, он заметил только отпечатки лап на снегу, перепуганную россыпь кроличьих следов, капельки крови и таблички «Проход воспрещен», прибитые к стволам деревьев в местах настолько зловещих, что он и не подумал бы там проходить.

За окнами все сыпал и сыпал снег. Солнце клонилось к закату. Самое странное, что старик знал уже больше, чем мать Уэйда. Родителям Дженни они тоже наврали. Сказали, что дороги расчищены. Сказали, что ездят на работу, что сохранили за собой места. Но правда в том, что ни Уэйд, ни Дженни не работали с начала зимы.

Они проехали бензоколонку, площадку с грудами гравия, прачечную. На въезде в Пондеросу висела табличка: «Городок, который думал, что сможет». Думал, но ошибался? Уэйд каждый раз гадал. Наверное, это шутка; он так и не понял. Еще пара миль – и Уэйда высадят у кромки леса, у кромки мглы, откуда начнется его долгое восхождение в гору. Кассета с музыкой не смолкала. Уэйд позволил собаке лизнуть себя в руку и прикинул, не пора ли выложить всю историю, чтобы услышать ее в собственном изложении, здесь, в пикапе, в компании незнакомца, который уже знает больше всех остальных, но смотрит прямо перед собой и никого не осуждает.

Уэйд набрал побольше воздуха.

– Мы ждем ребенка, – сказал он. Старик лишь кивнул. – Жена должна родить в марте.

– А что будете делать, если снег не сойдет?

– У нас есть план, – ответил Уэйд, втайне надеясь, что старик не спросит какой. Даже тень сомнения могла разрушить его шаткие надежды. Новая цепь для бензопилы – это тоже часть плана. Он уже спилил одиннадцать деревьев – осталось еще девять. Все их скудные накопления пошли на страховку, покрывающую воздушную эвакуацию. Ужасно медленно, хоть он и работал не покладая рук, Уэйд расчищал в лесу площадку диаметром сто футов, чтобы в случае необходимости туда мог сесть вертолет.

Но старик не стал спрашивать, какой у него план. Он сосредоточенно вглядывался в дорогу. Уэйд посмотрел на темные сосны за окном, и уже от того, что старик знал факты, эти самые факты подрастеряли значимости. Внутри знакомой музыки было хорошо. От горячих потоков воздуха зашелушились губы. Уэйд снял шапку, со стариком ему было спокойно, тот тоже, видно, запарился, но печку не выключал. Лобовое стекло было мутным от талого снега, и, по-прежнему не сводя глаз с дороги, старик стащил зубами сначала левую перчатку, потом правую.

На правой руке у него была набита свастика.

– Ничего, обойдется, – сказал старик. – Весна обычно приходит в свою пору. Даже там, наверху.

Уэйд отвернулся и, уставившись в окно, пробормотал:

– Будем надеяться.

Пережитое им разочарование было скрыто от глаз, как дорога, по которой он вскоре будет пробираться в гору, – дорога, остававшаяся дорогой лишь потому, что он о ней знал. Кто бы мог подумать, что кругом опасность, тихая угроза, даже в зимних перчатках?

Уэйд и Дженни – люди прерий. Люди прерий, которые поселились на горе, не заметив, насколько она больше их самих. Участок, купленный поспешно, потому что был дешевым и совсем не похожим на прерию. Детская заносчивость – мечта-лавина. Но кто станет заверять людей, что они не окажутся отрезанными от всего мира на заснеженной горе, когда – без трактора и плуга – именно так и произойдет? Впрочем, надо было самим думать. Надо было проверять. А теперь еще оказалось, что единственный, кто знает всю глубину их отчаяния, выбил свою ненависть у себя на руке.

В ногах у Уэйда валялись сломанные игрушки. Он заметил это, лишь когда они со стуком перекатились по полу на повороте на Клагстоун. Чтобы не раздавить их, он уселся поглубже и подвинул ноги.

– Внучкины, – сказал старик, кивком указав на игрушки. И улыбнулся. – Ей уже десять, она их все переросла. Нет, я люблю, когда в салоне порядок. Но игрушки эти нарочно не выбрасываю. – Он рассмеялся. – Когда она ездит со мной в машине, то подбирает их с таким видом, будто не верит своим глазам. Будто это останки динозавров. «Деда, ты только посмотри!» – Машина остановилась. Уэйд открыл дверцу. Лютый ветер взвивал клубы снега. Старик взглянул на Уэйда блестящими глазами. – Даже не верится, что она была такой крохой…

Весной, когда они купили эти сорок акров на крутом горном склоне, в высокой траве цвели лютики. Зима была далеко – суеверный страх, который они уже заранее мысленно победили с помощью обещанных снегоочистителей. Вдвоем они наскоро построили сарай, где потом и жили, ночуя на втором этаже. Уэйд строил дом выше по склону, а Дженни работала помощницей ветеринара в Прист-Ривере. Им было по тридцати одному, и они мечтали о детях.

Они десять лет пытались зачать. Это были годы, прожитые в прерии, в кругу родных и близких; годы стабильности, безопасности и однобокого счастья, которое в какой-то момент стало невыносимым. Чтобы отвлечься от своих несбывшихся чаяний, они и переехали на гору.

А через месяц Дженни забеременела.

Они приписали чудо самой горе. И даже имена выбрали в ее честь. Аарон, что значит «гора», если будет мальчик, и Лили в пару к Айрис – а еще Дженни с детства обожала это имя, – если будет девочка. Ночами они лежали в амбаре, а планы, слетавшие с их губ, поднимались ввысь и совиным выводком мостились в сосновых стропилах. Осень выдалась теплой. Воду грели в котелке над костром. А выше по склону, наполовину готовый, виднелся их дом.

Одним жарким осенним днем они решили съездить на вершину горы, и там, у подножия радиовышки, на заросшей бурьяном поляне, обнаружили заброшенный школьный автобус. «Смотри-ка, – сказала Дженни. – Наверное, тут где-то живет водитель. А это его старый автобус».

Странным образом автобус как бы ненавязчиво подтверждал то, в чем у них и так не было причин сомневаться, – что здесь живет водитель, для которого всю зиму будут расчищать дороги.

Дом закончили в начале ноября. За неделю до первого снега они заказали перевозку мебели из Грейнджвилла. Но доставить успели только восемь картонных коробок и новую кровать, после чего дороги замело, а поскольку никто их, естественно, не расчищал, все остальное – включая кухонный стол, диван, кресло-качалку и старую Уэйдову колыбель – до места так и не добралось. Грузовик просто не смог проехать. А когда они поняли, что их ждет, когда наконец признали свою чудовищную ошибку, было уже поздно. Они попытались нанять кого-нибудь со своей техникой из города, но никто не соглашался. Дом стоял слишком высоко, склон был слишком крутым. От Пондеросы, залегшей в долине, их отделяло восемь миль, а Дженни была уже на шестом месяце. Уэйд подумал, что они могли бы медленно спуститься пешком, а у подножия горы их бы встретили ее родители и отвезли в Грейнджвилл, где они и провели бы остаток зимы. Но Дженни была против. Она не понимала, как он вообще мог такое предложить: идти по морозу через глухой лес, рискуя еще не родившимся малышом – удачей, улыбнувшейся им спустя десять лет.

Они смирились со своей участью. Стали оценивать возможности. И только тогда, сквозь шок этой новой жизни, вспомнили про заброшенный автобус: в каком странном месте он стоял, среди пустых гильз и осколков, что в окрестностях не было ни одного дома, равно как и по пути в гору. И почему им не пришло в голову, что автобусы держат на стоянке, а не на заросшей поляне? Представляя, как этот автобус выглядит теперь, весь в сугробах, Уэйд удивлялся, как это они сразу ничего не заподозрили.

Но было поздно. Они окинули взглядом пустой дом. Уэйд вскрыл ножом восемь коробок, которые им привезли. Но внутри были только бумаги его отца, которые никто так и не разобрал, хотя умер тот почти тринадцать лет назад. Мать Уэйда недавно снова вышла замуж и, не найдя в себе сил выкидывать вещи бывшего мужа, сложила их в коробки и отправила из прерии на гору.

Взглянув на ворох листов, Уэйд и Дженни снова все запечатали. С тех пор коробки стали играть в пустом доме необычную роль: они превратились в стулья, тумбочки, столы. Под несколькими слоями скотча на картоне поблескивал один и тот же суровый адрес: 7846 Форест-сервис-роуд, Пондероса.

Когда Уэйд вернулся домой, не чувствуя ног от холода, но с полными санями припасов, Дженни сидела на коробке у камина. Вид у нее был уставший. Растрепанная, во вчерашней одежде. И все же она ему улыбнулась. Обрадовалась, что он вернулся. После свастики, после трудной дороги по лесу, по крутому и скользкому склону какой удивительной была ее теплота. Казалось, самое безопасное в мире место – у нее под боком. Он сел на соседнюю коробку, и, накрывшись пледом, спиной к огню, они смотрели на падающий снег, и ее рука лежала на его руке, а его ладонь накрывала ее живот, где толкался их будущий ребенок. За окном, сквозь их отражение, было видно, как сосновые ветви стряхивают с себя снег и распрямляются, освобожденные, чтобы собрать еще.

Снаружи вой койотов роет норы в замерзшей тишине. Вороны на деревьях ждут весну, заранее готовые спихнуть птенцов, что послабее, из гнезда, поступок этот давно уже живет у них в душе. Глубоко под землей притаились змеи. Тела холодные, бездвижные; мысли горячие, ползучие. Сколько тайных побуждений, свернутых клубком, сколько бьющихся сердец, и все, разматываясь, сшибаются в хлопок тишины, в котором заключен этот самый миг – дома, у окна, это прекрасное забвение любовью.

Повалилось двенадцатое дерево. Еще на одно падение ближе. Утреннее небо звенело голубизной. Долина заиндевело поблескивала.

Вскоре на этом месте будет круглая заснеженная поляна. Уэйд работал на износ, как никогда в жизни, расчищая от деревьев маленький участок леса, чтобы – когда придет время – их с женой забрали оттуда, подняли в воздух и увезли из этого царства сна в безопасное место, где и родится их ребенок. Именно здесь, посреди этой поляны, приземлится вертолет, взбив клочья снега для последней метели, которую им придется пережить этой зимой.

Когда Уэйд зашел домой перекусить, Дженни сидела на картонной коробке, прислонившись спиной к стене, отекшие ноги скрещены, на коленях телефон. Она разговаривала с матерью. В ее веселом голосе звучало напряжение, каждое слово слетало с губ со струйкой фальшивого смеха. Она рассказывала, как вчера весь день ходила по магазинам, выбирая детскую одежду.

– Тебе понравится. Такие желтые башмачки, – сказала Дженни, глядя на высокие темные сосны в тумане и бескрайние снега, сделавшие ее пленницей в собственном доме за много миль от каких-либо магазинов и желтых детских башмачков.

Ему больно было смотреть на ее отчаяние. В отличие от него, Дженни не могла работать на морозе, потому что это было опасно для ребенка. Но она вовсе не страдала от скуки. Наоборот, она страдала от избытка адреналина. Вечно нервничала, плакала, бросала упреки. За последние три дня случайно разбила три тарелки, и над каждой проливала горькие слезы, сгребая осколки фарфора в совок. Ела застывший суп прямо из консервной банки. Сидя на коробке у камина, в зевотной панике сочиняла списки покупок для новорожденных, подсчитывала, сколько все это будет стоить. Прикидывала, смогут ли они скопить на трактор, чтобы расчищать дороги будущей зимой.

Наутро потеплело, но все равно было холодно. Всю долину окутал туман. Не видно было ни дорог, ни соседних круч. Из тумана появился лось, погрыз серый лишайник на дереве. На снегу только следы его копыт и отпечатки рысьих лап. Дженни вышла на крыльцо и бросила в снег семена подсолнечника, и тут откуда ни возьмись налетел щебечущий вихрь синиц, а потом так же быстро скрылся в белой пелене.

Желтые башмачки ждали в шкафу своего часа, только когда шкаф был закрыт.

Однажды ночью Дженни прошептала:

– Уэйд, а мы не пропустили Рождество?

– Вроде нет, – прошептал он.

– Тебе не кажется, что оно было вчера?

– Нет.

– А мне кажется.

Он рассмеялся.

– Я тебе точно это говорю. Уэйд, давай праздновать.

Он повернулся на бок, пошарил рукой в темноте и, отыскав ее лицо, провел пальцем по носу.

– Разгуляться не выйдет. У меня для тебя только один подарок, да и тот съедобный.

– А я вообще в магазине сто лет не была. Неси свой подарок. Ну пожалуйста! Давай отпразднуем, пока прошел только один день.

Раскопав в простынях холодный фонарик – из-за очередной метели они снова остались без электричества, – он слез с кровати и нащупал куртку, висевшую на гвозде. Выудил из кармана шоколадный апельсин. Дженни села в постели.

– Это то, что я думаю?

Он протянул ей подарок.

– Ну точно!

– Разбей его, – сказал он, залезая обратно в постель и обвивая ее руками.

Она постучала шоколадным апельсином по подоконнику. Развернула фольгу. Дольки темного шоколада распались у нее на ладони, ломкие полумесяцы с ароматом цветов. Они съели по дольке.

– С Рождеством, – сказал он, комкая фольгу. И прижал шоколадные губы к ее голому животу.

– У нас горы неоткрытых подарков, – сказала она. – Твоя мама столько всего прислала!

– Ну да, конечно.

– Зато есть что открыть. На Рождество ведь положено открывать подарки. И не так уж важно, что внутри.

– Если вскроем коробки, на чем же мы будем сидеть?

– Когда-нибудь их все равно придется вскрыть.

– Думаешь?

– Это же вещи твоего отца! Пойду возьму нож.

– У меня есть нож, в кармане куртки.

– Давай делать вид, что в коробках наши подарки друг другу, – сказала она.

– Надо растопить камин.

– Там еще угли не потухли. Может, разгорятся.

Как непослушные дети, они прокрались в гостиную и уселись в мерцании тлеющих углей. Дженни придвинула к себе коробку, служившую им стулом, и вскрыла ее ножом. Затем с торжественным видом по очереди отогнула все четыре клапана, заглянула внутрь и с преувеличенной благодарностью посмотрела на Уэйда.

– Уэйд, у меня просто нет слов.

– И у меня.

Листок за листком они доставали из коробки бумаги его отца. Купоны, чеки, порванные конверты, заявки на продление подписки, истекшей больше двадцати лет назад. Они по очереди подбрасывали бумажки в камин, и вскоре там уже полыхал огонь. В коробке не оказалось ничего важного. Лишь старые рекламки и квитанции об оплате. Они быстро все разобрали. Было очевидно, что мать Уэйда выкинула деньги на ветер, отправив восемь коробок хлама за несколько сотен миль, но они не стали говорить об этом вслух. Они раскурочили коробку и подкинули картон в огонь, а потом их так разморило, что, сами того не замечая, они заползли в постель. Оказывается, уходя, они забыли выключить фонарик. Когда они стали укладываться, он перекатился на одеяле, и луч света выхватил настенные часы. Уэйд увидел, что уже сорок минут, как наступил новый день.

С девятнадцати лет, когда Уэйд похоронил отца, его не покидала мысль, что раннее развитие болезни у отца и сама его смерть были как-то связаны с прерией, с ее бескрайним однообразием. Возможно, так же было и с дедом, и с прадедом. Три поколения деменции в одном и том же доме, на одной и той же ровной земле, точно такой же, как все соседние земли. Однообразие пейзажа разбавляли только цвета. Коричневые дороги, черные вспаханные поля, шахматный узор из зеленых квадратов люцерны и желтых квадратов пшеницы с редкими фигурками домов. Даже дома были похожи: беленые кирпичные трубы, старомодные мезонины, выглядывавшие из-за крон тополей, – других деревьев не встретишь на много миль вокруг. Но зимой эти различия исчезали под снегом и границы между разными угодьями, разными историями стирались. Прокатываясь по прерии, ветер заметал любые следы, стоило им появиться.

Как легко было отцу потерять дорогу.

Но на горе уже разворачивалась своя история. Пятнадцать срубленных деревьев: история их ребенка, начавшаяся еще до его рождения. Ребенок уже оставил свой след – след, заметный с высоты птичьего полета. И, даже потеряв память, Уэйд всегда сможет его увидеть. Природа преобразилась, и все из-за их малыша. Кусочек прерии, вырубленный в горе, стал началом истории, потайной дверью, ведущей к воспоминаниям.

Уэйд заткнул уши ватой. Завел бензопилу. С этой орегонской сосной ему возиться весь день – пилить, грузить, тащить. Пила с визгом вошла в ствол, но тут краем глаза на черно-белом фоне он заметил алое пятно.

Дженни. Он выключил пилу и вынул вату из ушей. Она стояла на краю поляны, прижав к ушам ладони, нижнюю часть лица закрывал шерстяной шарф кирпично-красного цвета. Поймав его взгляд, она опустила руки.

– В чем дело? – крикнул он и, положив пилу, в панике поспешил ей навстречу.

Путь от дома до поляны был нелегкий, сплошные сугробы. Сам он ни за что бы не привел ее сюда, только в экстренной ситуации, и то только чтобы ее спасти.

– Дженни, что случилось? – спросил он, но она ничего не ответила. Лишь приспустила шарф до подбородка, будто собираясь заговорить. Наконец он добрался до нее. – Все нормально?

– Да.

– А с ребенком?

– Извини, да, у нас все в порядке.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Рождество было вчера, – рассеянно произнесла она. Ему не верилось, что она пришла лишь из-за этого. Он ждал, что последует дальше. – Мама звонила, спросила, как прошло Рождество. Представляешь, – продолжала она, тяжело дыша и словно пребывая в каком-то оцепенении, – еще десять минут – и мы бы его пропустили.

Уэйд разозлился.

– Где твои перчатки?

– Мне надо было тебе рассказать… – Она запустила покрасневшие пальцы в карман своей огромной куртки и достала фотографию: – Смотри.

Это был детский снимок Адама, отца Уэйда.

Уэйд глянул на него и отдал обратно.

– Так зачем ты здесь?

– Когда ты ушел, я начала перебирать остальные коробки, – сказала Дженни. – И нашла… – Она осеклась и покачала головой, будто не веря тому, что собиралась сказать.

Сбитый с толку, рассерженный из-за того, что она его напугала, Уэйд снова посмотрел на фотографию. Его юный отец улыбался, за спиной у него простиралась прерия. А чуть поодаль, на краю снимка, стояла девочка.

– Ты знаешь, кто это? – спросила Дженни, коснувшись пальцем ее лица.

– А что?

– Посмотри внимательно.

Уэйд стал разглядывать девочку на снимке. На вид лет десять или одиннадцать, ровесница отца. Две длинные тонкие косички свисают на плечи. Платье перепачкано. Подавшись вперед и придерживаясь руками за штакетник, она так широко улыбается, что глаза превратились в щелочки, а улыбка – в настоящий оскал. Ее лицо с воинственной радостью обращено к небу, шея вытянута и блестит.

– Ну что, ты ее знаешь? – спросила Дженни.

– Какая-нибудь соседка или кузина, – ответил Уэйд. – Это папина фотография, а не моя. С чего бы мне ее знать? Или ты подумала, что это я? – Он все еще злился и надеялся, что она это слышит.

Дженни перевернула снимок. На обратной стороне были криво нацарапаны два имени, под ними стояла дата: август 1928 г.

– Ее зовут Джун Бейли Ро, – сказала Дженни. – И она должна нам почти десять тысяч долларов.

После этого дни стали другими. Снег валил все с той же силой. Уэйд сгребал его с крыши лопатой. Сбивал сосульки с карниза. Ходил на свою вырубку и глядел в небо. Представлял, как приближается вертолет. Сверху белая поляна в кольце леса, должно быть, походила на глаз, а сам он – на зрачок.

Последнее упавшее дерево не переменило все так, как могло бы раньше. Гора осталась прежней. Глухой, необъятной, смертоносной, живой. Только появился новый звук. Торопливое бормотание, словно из-под одеяла, тайна, хранимая в дрожащем свете карманного фонарика. Это Дженни. Бормотала себе под нос, сама того не замечая, все громче и яростнее, а потом, осознав, что ведет себя как заговорщица, начинала смеяться. Он тоже смеялся – иногда. Но как-то натянуто. Ему казалось, будто их кто-то подслушивает, будто теперь надо не зиму хранить в секрете (хотя они до сих пор скрывали свою беду от родителей), а хранить что-то в секрете от самой зимы.

Когда Адаму, отцу Уэйда, было десять, Джун Бейли Ро было одиннадцать.

О том, что они вместе выросли, свидетельствовала только одна фотография, которая отныне занимала место на тонкой стопке бумаг посреди пустой гостиной. Восемь коробок, присланных из прерии, пошли на растопку камина. Сидеть теперь можно было только на кровати – там они и ели, пристроив тарелки на коленях. Все, что осталось от тех восьми коробок, – тонкая стопка бумаг на полу. Чтобы листы не разлетались, когда открывалась дверь, Дженни придавила их ножом Уэйда.

Зацепок было немного, но общая картина выглядела вполне ясно.

Первый чек, на две тысячи долларов, отец Уэйда послал в 1968 году, когда ему было пятьдесят, а Джун Бейли Ро – пятьдесят один. Чек был подарком – как он полагал в тумане болезни – на ее четырнадцатый день рождения.

Письма, которые обнаружила Дженни, были черновиками, где одни и те же фразы повторялись снова и снова, с небольшими вариациями, местами сползая в сентиментальность, местами из-за плохого почерка превращаясь в невнятицу. Почти на каждом листке бесприютно висела скрепка. Многие предложения были зачеркнуты. Кто знает, какие фразы попали в финальную версию? Только Джун Бейли Ро. По сути же, все эти письма состояли из виноватых обещаний и невнятных горячечных заверений в любви: изнутри одиночества болезни Адаму казалось, что девочка на фотографии – его тайная дочь и единокровная сестра Уэйда и что ей четырнадцать лет.

Что навело его на эту мысль? Уэйд не знал. Когда Дженни показывала ему письма, он кивал и старался не вчитываться, не смотреть на нежные слова, на пристыженные речи. Неужели Адам думал, что на снимке десятилетний Уэйд? А сам снимок считал доказательством того, что долгие годы несправедливо отдавал предпочтение сыну, обделяя свою потерянную дочь, которой приходилось бороться даже за право попасть в кадр? Эта вытянутая шея, этот звериный оскал.

Смотреть на фото было невыносимо. Что до писем, его задевало не столько само содержание, сколько бесконечное оттачивание фраз, как будто обычные слова были для нее недостаточно хороши.

Восемь чеков на разные суммы. Судя по сохранившимся записям. Всего около десяти тысяч долларов.

Смерть отца терзала Уэйда с новой силой. Он не мог смириться с тем, что эта девочка урвала себе местечко в сознании Адама, в то время как ему, Уэйду, этого не удалось, не удалось удержаться в памяти собственного отца.

Он не говорил об этом Дженни, и ее помешательство продолжалось. Иногда бормотание сменялось долгим молчанием, которое прерывалось, лишь когда, поддавшись на уговоры Уэйда, она выходила погулять. Морозный воздух выдергивал ее из ступора. Она обливалась потом, а руки в перчатках мерзли. Пар от дыхания застывал у нее в волосах, белые крупинки в темных французских косичках. С тех пор как Дженни сожгла коробки, она каждый день расчесывалась и заплетала косы. В свете ее нового предприятия – схемы по возвращению денег – даже зима отошла на второй план. Она возмущалась. Радовалась. Думала, что они спасены. Не благодаря площадке, которую он расчищал с таким трудом, а благодаря десяти тысячам, которые она планировала забрать у воровки, у этой бессердечной старухи, у этой девчонки. Уэйд сам слышал, как Дженни называла ее девчонкой, будто женщина почти семидесяти лет и правда могла быть тайной дочерью его отца.

Когда они гуляли, из кустарника с густо переплетенными ветвями, гнущимися под тяжестью снега и гнилых белых ягод, разлетались перепуганные куропатки. В воздухе пахло лишайником. Дженни возбужденно болтала, показывая разные места на участке, которые собиралась облагородить, когда они получат деньги.

– Как только растает снег, купим трактор. Я хочу расчистить дорожки. По краям участка поставим скамейки. Я тут подумала, на месте вертолетной площадки можно сделать беседку, не в этом году, а как-нибудь потом, это будет тайное место для венчания.

– И кто же там будет тайно венчаться?

Она смеялась, схватившись за живот.

– Чокнутая! Я просто чокнутая!

И смотрела на него горящими глазами.

Вечерами Уэйд сидел на кровати с ручкой и блокнотом, а Дженни мерила шагами комнату и диктовала ему письма с угрозами, постоянно меняя формулировки, пока ее руки, словно спрашивая совета, непрерывно поглаживали необъятный живот – гору, служившую источником ее нежности, и страха, и самих слов: «Верните деньги».

Другой на его месте – со временем, конечно, – свыкся бы со смертью отца. Скорбь стала бы чем-то спокойным и зыбким, вроде мудрости, рассеялась бы, как луч света в тумане.

Но Уэйд, хотя давно уже перестал скорбеть, сам бродил как в тумане, не видя ничего вокруг. Долгие годы ему удавалось не думать о том, что деменция может развиться и у него. Страх накатывал в моменты сильных переживаний, но обычно справиться с ним было легко. Но когда Уэйд читал письма, которые отец писал Джун Бейли Ро, когда видел, сколь мучительно предан он был вымышленному персонажу – дочери, которой у него никогда не было, – страх брал над ним верх. Столько любви, столько эмоций, столько боли – и все это повисло в пустоте, в жутком, дрейфующем хаосе. Потеря памяти, ожидавшая его в будущем, стала новой отправной точкой его жизни, и он заранее тосковал по всему, что потеряет, и заранее искал способы удержать все, что любит.

Об этом он Дженни тоже не говорил. Может, когда-нибудь и скажет, но сейчас ей так нужна надежда. Дженни радовалась, оживлялась, наливалась негодованием, упивалась своими будоражащими угрозами. Посреди любого разговора начинала вдруг сыпать обвинениями в адрес «этой девчонки». И так целый месяц.

– Кто принимает деньги от слабоумного старика? Она на год старше! Внебрачная дочка! Знаю, ты считаешь, что деньги должны отойти твоей матери, но эта история ее только расстроит. У нее теперь новый брак. А у нас ребенок на подходе.

Последняя фраза стала ее любимой присказкой, неопровержимым доказательством того, что они заслуживают деньги, а Джун Бейли Ро – нет. Ребенок. Мечта, которую они подпитывали витаминами, гора, выросшая из ее тела.

С этим не поспоришь. И Уэйд записывал все, что ему диктовали, а в конце ставил свое имя. Его рука водила по бумаге, но мысли его были далеко. Он прикидывал, где сейчас Джун Бейли Ро, шестидесятивосьмилетняя старушка, пережившая деменцию его отца.

Разве мог он признаться, что его одолевают такие странные чувства?

За болью скрывалось уважение. Джун Бейли Ро занозой засела у Адама в памяти – нарыв, не проходивший до самой его смерти, – а вот Уэйд быстро позабылся, как затянувшийся порез, от которого не осталось и следа.

Джун Бейли Ро заслужила эти деньги, потому что сумела продержаться до конца.

И все же каждую неделю, собираясь в город за продуктами, Уэйд брал с собой очередное письмо. По пути к магазину «Миллерз» он бросал его в почтовый ящик. В одних письмах были угрозы – слова Дженни, облеченные в его почерк. Другие отчаянно взывали к состраданию. В каждом было подробно изложено, куда отправить сумму, которую она им должна.

У них был только ее адрес в Кетчуме, где она жила шестнадцать лет назад.

Но Дженни не сдавалась, будто это была игра.

– Пиши: «Мы наняли адвоката».

Он отрывался от блокнота.

– Нет, правда, – взволнованно кивала она. А затем смотрела на снег, будто могла остановить его одним взглядом. – Пиши: «Это ваш последний шанс».

Перед глазами у нее стояла картина их будущей жизни.

Ни письма, ни чека так и не пришло. Зато пришла весна. В свою пору, как и обещали. Повсюду стучала капель. Глубоко под снегом бежали ручьи, талые воды взрезали грязную дорогу. Уэйд и Дженни сели в пикап. Уэйд был за рулем. Дженни обвязала голову темно-красным шарфом, из-под него торчали растрепанные, сильно отросшие волосы – такими длинными Уэйд их еще не видел. Губы у нее обветрились, взгляд был мягкий, открытый, полный предвкушения. Уэйд завел мотор. Из-под колес брызнула слякоть, плеснула на ветки, которые он разложил на грязном снегу, пахнyло выхлопами и мшистым душком прения. Наконец с помощью раскачивания и уговоров пикап выбрался на волю.

Через неделю в местной больнице родилась малышка Лили, совершенно здоровая. Не понадобилось никаких вертолетов. Двадцать сосен могли бы стоять спокойно.

Шли месяцы, и гора приняла тот облик, в каком они застали ее, когда покупали участок. В траве цвели лютики. Птичьи песни проникали в открытые окна детской, где Лили – их маленькое чудо – спала у Дженни на руках.

Доставили мебель, у Уэйда и Дженни снова была работа. Дженни вернулась в ветеринарную лечебницу, а Уэйд купил все необходимое, чтобы оборудовать мастерскую. Он собирался изготавливать ножи на продажу, как это было в Грейнджвилле.

Дженни, казалось, вообще забыла о зиме. Она вся отдалась заботам о ребенке. Купила желтые башмачки, которыми грезила всю зиму, и теперь уже зима превратилась в грезу, в далекое видение с призрачной техникой, расчищающей дороги. Письма были забыты. Ее лихорадочное рвение, его мучительные походы на почту – все их ужасное предприятие закончилось. У него будто камень с души свалился.

И все же нужно было копить на трактор, поэтому Уэйд устроился двигать трубы для полива в Ратдрамской прерии. Он с юности не работал в поле, но ничего против этого не имел. Именно в поле они с Дженни и познакомились тринадцать лет назад, когда обоим было по девятнадцать. Теперь он перетаскивал трубы, пристроив за спиной малышку. В свободные от дежурства дни Дженни трудилась вместе с ним, а Лили они носили по очереди, убаюкивая ее песнями.

Одним погожим летним днем – когда у них ломило все тело, но на сердце было легко – они поехали на вершину горы. По дороге Лили притихла у Дженни на руках.

Они не ожидали увидеть там школьный автобус. Но он стоял на прежнем месте, в зарослях травы.

Они вышли из пикапа и стали пробираться по разрытой мотоциклами и квадроциклами земле. Фиолетовые с серебристым отливом васильки гнулись под тяжестью кузнечиков.

Сдувшиеся шины автобуса были в дырках от пуль. На месте боковых зеркал поблескивали на солнце голые штыри. Уэйд и Дженни стали осторожно подниматься по ступенькам, и автобус заскрипел. Где-то испуганно захлопали крылья, потом все стихло.

Дальше они не пошли. Остановились на верхних ступеньках. Стекло над приборной панелью было разбито, на кресле водителя и в проходе валялись осколки. Уэйд и Дженни не рискнули по ним ходить и разглядывали салон из-за поручня. Многие кресла были распороты, некоторых недоставало. На брезентовой обивке грелись кузнечики. Из дырки в сиденье водителя торчали серые перья, трепыхаясь, будто кто-то их растревожил.

– Дженни, – сказал Уэйд, окидывая взглядом ряды кресел, вдыхая запах нагретого брезента, пыли и засохших цветов. – Я хотел поговорить о ее имени.

Пылинки и перышки парили в косых лучах солнца, падавших сквозь разбитое лобовое стекло.

Дженни обернулась:

– Это как?

– Я хочу его поменять.

Дженни посмотрела на него отсутствующим взглядом, потом уставилась на пустые кресла. Как завороженная долго разглядывала искрящиеся пылинки. Не дождавшись ответа, Уэйд тронул ее за руку и повернул к себе лицом.

– Я хочу заботиться о ней до конца своей жизни, – тихо проговорил он. – И никогда не забывать, что я ее люблю.

– Ты хочешь назвать ее Джун, – рассеянно бросила Дженни. В ее голосе не было ни капли удивления.

– Да.

Оба долго молчали. Затем, будто выйдя из оцепенения, она помотала головой и отчетливо произнесла:

– А ты не думаешь, что смена имени ее травмирует?

Он тихо рассмеялся.

– Детей много чего может травмировать. Но это – нет. Она ничего не запомнит.

– Я даже не знаю, нравится ли мне имя Джун.

– Эта старуха мне и самому не нравится. Но я ей восхищаюсь. Есть в ней что-то непреходящее.

– Джун, – протянула она. – Можно было назвать ее в честь кого угодно… – Ее голос затих.

Они взглянули на малышку у Дженни на руках, а та, посасывая кулачок, с вялым любопытством смотрела на сверкающие осколки. Уэйд и Дженни не двигались с места, ощущая, как на автобус опускаются сумерки. Снаружи запели сверчки. Миг спустя их песня заполнила салон. Сверчки, прятавшиеся повсюду, застрекотали сперва недоверчиво, а потом так, будто на этом пустыре они были одни.

1995

Дверь в комнату Джун была закрыта. Дженни знала, что это значит: разбитое сердце Мэй.

– Когда-нибудь и тебе этого захочется, – сказала Дженни. – Побыть одной. – Она постаралась, чтобы слова прозвучали непринужденно и рассудительно, стали для дочери утешением, но шестилетняя Мэй в ответ на это утешение – на это обвинение – только поджала губы.

Они с Мэй сидели за кухонным столом и катали сосновые шишки в арахисовой пасте. Дженни работала быстро и ловко, мурлыча себе под нос песенку, которая якобы засела у нее в голове (ничего подобного), и облизывая перепачканные пальцы с притворным – они обе это знали – беззаботным наслаждением.

И поскольку они обе это знали, Мэй упорно молчала и, медленно возюкая шишкой по тарелке, в которой уже не осталось пасты, с подозрением глядела на мать. Она искала в ее лице признание, что все это – от шишек и птичьего корма до песенки, крутящейся у матери в голове, – все это ложь. Ведь как может быть иначе, когда родная сестра отгородилась от нее, закрывшись у себя в комнате? Неужели мама этого не понимает?

Дженни хотелось прижать ее к себе, уткнуться носом в душистые светлые волосы и прошептать, что она понимает, она все понимает и у нее сердце кровью обливается. Но это было бы нечестно по отношению к Джун, которой недавно стукнуло девять и пора было вырваться из своего старого образа. И хотя Дженни всячески пыталась задобрить младшую дочку – взять, к примеру, эти птичьи кормушки из шишек, проект, на который у нее на самом деле не было времени, – та сопротивлялась.

Дженни посыпала шишку птичьим кормом, обвязала проволокой, а свободный конец проволоки загнула крючком. Протянула Мэй. Улыбнулась.

– Ну вот.

– Класс, – отозвалась Мэй.

И когда только она научилась сарказму? Последние пару недель Дженни не переставала удивляться обеим дочерям. Джун – вспыльчивая, обидчивая, маленькая ябеда Джун, – как мирно она встретила последний выпад Мэй. На ее бессвязные обвинения лишь бросала сочувственные, недоуменные взгляды в сторону Дженни, поверх головы сестры. Как это на нее не похоже – не дать сдачи, не пустить в ход кулаки и коготки. Дженни даже пришлось вмешаться.

Но Джун сказала сестре такое, что уж лучше бы оцарапала. Дженни потом вспоминала, как она пожала плечами и участливо произнесла: «Это была просто фаза, Мэй. Извини».

Так она ответила на горькие упреки сестры, кричавшей, что Джун теперь не до игрушек.

«Фаза». Это она об игре в куклы. Это она о девяти годах своей жизни. Взяла и шлепнула на свое детство такое взрослое слово. Отмела все, что о ней знали, как наивное и промежуточное, всю свою жизнь уподобила мимолетному увлечению. Фаза. Мэй почему-то решила, что это слово означает «помехи». Вроде белого шума на экране телевизора. Но она так ревела, так визжала, так отчаянно вырывалась, что поначалу Дженни вообще ничего не могла разобрать. Какие помехи? Что значит «не работает»? Джун сломала телевизор? Наконец Мэй до нее достучалась. Сестре с ней неинтересно, она для нее как белый шум – вот с чем не могла смириться Мэй. Она лупила любимой куклой по табурету для фортепиано – прямо об угол мягкой пластиковой головой, – пока Дженни не усадила ее к себе на колени и не пригладила сучащие ручки и ножки, как пригладила бы потрескивающие током волосы.

– Нет, фаза – это как место. Ты там сидишь, а потом уходишь.

– Как ее комната? – взвилась Мэй, глядя на Дженни дикими заплаканными глазами.

На дворе зарядил дождь. Уэйд затопил недавно установленную печку. Стояла весна, но потрескиванье поленьев, запах дыма и шум грозы за окном перенесли дом совсем в другую пору. Казалось, пришла осень, а долгая зима, которую они недавно пережили, подступается снова, только теперь с другого края, чтобы зачерпнуть их, как снег, и вернуть в прошлое. Даже кормушки из шишек и те напоминали о Рождестве. Это из-за зеленой проволоки, решила Дженни, из-за крючков на конце. Приуныл и Уэйд. Дженни бросила на него взгляд. Он, похоже, не слышал, о чем говорили за столом, но конец мира игрушек повлиял и на него. Работая у себя в кабинете, он частенько слушал – почти с научным интересом, – как дочки играют в куклы. И он, и Дженни знали самых важных кукол по именам и были в курсе, кто с кем встречается. Дверь в комнату Джун всегда была открыта, и оттуда голоса девочек долетали до кабинета. Обе играли и за женщин, и за мужчин. Мужчины разговаривали медленнее. Достоверно изображать низкие мужские голоса у девочек не получалось, и они почему-то компенсировали это, переходя на шепот.

Иногда Уэйд и Дженни шутили про кукол в постели.

Ты знаешь, что Веронику разбил паралич?

Да ты что?

Не чувствует ног. У нее редкая болезнь. Когда вошел Джо, она даже не могла встать с постели.

Джо? А он что забыл у нее в постели?

Сочувственный взгляд. Приподнятые брови. Самодовольный смешок. Если один из них был не в курсе последних событий, другой печально покачивал головой.

О-о, да ты вообще не при делах.

Куклы эти были меньше и дешевле кукол Барби, из более мягкого пластика. У них были гибкие руки и ноги и равнодушные лица с широко расставленными глазами. В комплекте с куклами шла зимняя одежда: ботинки, которые можно снимать, неброские свитера. К некоторым моделям прилагались тряпичные питомцы или бесформенные младенцы, так туго запеленатые, что смахивали на ириски в обертках. Всего их было двадцать две, и каждый раз перед началом игры девочки их пересчитывали, устраивали перекличку – удостовериться, что каждая готова снова играть свою роль.

До недавних пор все игры проходили в комнате Джун, у деревянного шкафа, который некогда служил гардеробом, а потом был переделан в пятиэтажный кукольный дом. Девочки разделили каждую полку на комнаты с помощью картонных перегородок с прорезями вместо дверей. По комнатам расхаживали куклы. Мужчины и женщины прижимались друг к другу лицами, слившись в поцелуе. Матери роняли младенцев и мчались с ними в больницу на другом конце комнаты. Обитатели домика лгали, признавались в запретной любви, делились шокирующими секретами. Некоторые становились жертвами ограблений и похищений.

Мебель тоже была картонной, а по стенам были расклеены полароидные снимки кукольных пар и семей. Их делала Дженни, и периодически фотографии нужно было обновлять, потому что семьи распадались, бывшие жены снова выходили замуж, люди умирали. Причем умирали весьма трагически – и не потому что надо было обыграть отсутствие потерянной куклы, а потому что интересный сюжет требовал жертв. Погибшие, насколько Дженни было известно, никогда не возвращались в игру.

С тех пор как Джун забросила кукол, Мэй пару раз пробовала играть одна. У нее было всего четыре куклы, но гордость не позволяла ей попросить у Джун остальных, хотя они просто пылились в шкафу. Дженни сама видела: уже которую неделю один и тот же Кен стоял на одном и том же месте у плиты. Мужья и жены все так же спали на картонных кроватях. Малыши застыли в детских.

В последнее время Мэй носила заветную четверку по всему дому, пробуя новые декорации и самостоятельно разыгрывая диалоги. Но чувствовала себя не в своей тарелке – не знала, о чем должны беседовать куклы, без подсказок сестры. Она только делала вид, что играет. Мэй уже дважды ловила мать на попытке подслушать эти жалкие сценки, дважды от смущения выходила из себя. Ее было не узнать – остервенело биться в истерике совсем не в ее характере. Целыми днями она угрюмо слонялась по дому, ища предлог постучаться в комнату Джун. Предлоги были довольно неблаговидные, один раз она взяла палку и выудила из-за шкафчика в ванной грязную пару сестриных носков – все ради того, чтобы кинуть их в ее комнату с криком: «Забирай свои тухлые вонючие носки!»

Но даже Джун понимала, что это значит. Без нее Мэй не находила себе места. И вероятно, Джун было ее жаль. Дженни в этом почти не сомневалась.

– Джун там, наверное, просто читает, – сказала она Мэй. – Думаю, она не будет против, если ты посидишь рядом и тоже что-нибудь почитаешь.

– Ненавижу читать, – ответила Мэй, и Дженни невольно улыбнулась.

Вместе они убрали со стола шишки и арахисовую пасту. Уэйд был у себя в мастерской, и Дженни включила телевизор, хотя до вечера было еще далеко. Это подействовало. Обычно смотреть кино в дневное время не разрешалось, и поблажка была своего рода признанием. Мэй немного смягчилась. Забравшись на диван, она крепко обхватила колени руками и, выглядывая из-за них, как бы нехотя уставилась в экран.

Вскоре, как и следовало ожидать, Мэй уснула. Дженни как раз поджидала случая заглянуть к старшей дочери втайне от младшей. Она помнила себя в возрасте Джун. Для нее перемена заключалась не в куклах, ничего настолько конкретного. Просто чувство. Будто все вокруг смотрело на нее с тайным знанием и настойчивостью. Столбы, обои, лужайка в определенные часы. Предметы либо улыбались ей, либо хмурились. Даже такая обыденная вещь, как синий стул на колесиках в кабинете отца, и тот захватывал воображение, а столпы пыли, поднимавшиеся, когда она хлопала по сидушке, манили в таинственный мир. Все било через край – а потом вдруг перестало. И вот синий стул, когда она толкала его, просто катился к окну. Пыль была просто пылью. Чувство пропало, остался лишь клубок тоски где-то в животе, пустая боль: взросление. Скука.

Поэтому мы влюбляемся, скажет она Джун.

Чтобы вернуться в таинственный мир, в ощущение чуда.

Она пошла в бельевую, взяла из стопки выглаженной одежды пару вещиц Джун и понесла наверх, собираясь постучать к ней в дверь и сказать, что именно это – утрата мира игрушек – и есть причина, по которой существует любовь.

Когда она подошла к комнате Джун, стучать не пришлось. Дверь была открыта. А точнее, приоткрыта – явно случайно – так, что в щелочку виднелась часть комнаты.

Джун сидела на полу лицом к шкафу. Дженни видела ее профиль. Напряженную спину. Руки, стиснутые на коленях. Хрупкие плечики, подергивающиеся, как во сне. Только Джун не спала. Приглядевшись, Дженни даже немного испугалась: широко распахнутыми глазами Джун неподвижно смотрела на шкаф. Ее губы разжались, потом сомкнулись.

Дженни застыла на пороге, прижав прохладную стопку одежды к груди. Она знала, что эта сцена не для ее глаз. «Скажи что-нибудь, скажи или уходи!» – подгоняла она себя, но не могла. Ее пришпилило к месту. Она открыла было рот, чтобы окликнуть Джун, но тут в лице девочки что-то переменилось. Она вся просияла, вот только улыбка была не ее, это было чужое радостное лицо. Дженни сразу его узнала: оно принадлежало обитательнице кукольного домика. Кэти. Именно с таким выражением Джун всегда играла за свою любимицу. Такое подвижное, задумчивое лицо.

Она с ними играет. Дженни не верила своим глазам. Джун двигала кукол в воображении. Разыгрывала сценки. А на домик смотрела, чтобы сосредоточиться. Так, значит, Кен, застывший у плиты, давно оттуда ушел, хотя физически он все еще там. Но он уже настолько удалился от роли, в которой помнила его Дженни, что наверняка и сам позабыл, как когда-то стоял у плиты – готовил ужин для ныне бывшей жены. Все они ходят из комнаты в комнату, одеваются и раздеваются, выясняют отношения, мужчины – те уже не шепчут, а разговаривают в полный голос у Джун в голове. Хохочущие, галдящие мужики. И все это без единого прикосновения. Потому что касаться – значит играть, а в девять лет в куклы не играют.

Дженни отвернулась. В глазах стояли слезы. Не отдавая себе отчета в том, что делает, не выпуская из рук выглаженных вещей, она побежала вниз. Она сама не понимала, что чувствует, – облегчение, да, но и что-то еще. Страх. Ей было страшно при мысли, что дочка способна так от нее отгородиться. Воздвигнуть у себя в мыслях картонные стены и укрыть за ними свое детство. Детство, которое застыло во времени, разбитое параличом. Весь мир игрушек теперь принадлежал одной Джун. Дженни стало грустно. Да, вот что за чувство сдавило ей грудь. Печаль.

Спустившись в гостиную и увидев спинку дивана, мерцающий экран и повисшую над полом руку Мэй, она невольно растрогалась: во сне Мэй была безмятежна, во сне она спряталась от своей утраты, хотя на самом деле никакой утраты и не было, а просто мир крутился дальше без нее.

Дженни подошла к ней, разбудила. Взяла на руки и прижала к себе.

Охранницы тоже женщины. Возможно, у них есть дети. Они сдирают с коек одеяла, вытаскивают подушки из наволочек, вытряхивают содержимое ее коробки на пол, ей на спину.

Под ладонями Дженни холодный пол. Рядом еще три женщины опираются о тот же пол, стоя на четвереньках, все в «Сейдж-Хилле» недавно. Они в камере предварительного заключения, куда Дженни поместили неделю назад, когда вынесли приговор. Ее настоящая камера пока не готова. Но завтра все будет. Завтра в месте под названием карцер начнется ее настоящее заключение.

Завтра.

Неужели раньше время можно было сосчитать – час, сутки, неделя. А теперь и не вспомнишь, каково это – оглянуться на минувший день.

Четверо заключенных неотрывно смотрят на дверь. Дверь прочная, зеленая, цвет психиатрической лечебницы. Средство против безумия.

– Встать, – говорит охранница.

Дженни и остальные встают, заводят руки за голову, их локти так близко, что она чувствует исходящий от сокамерниц жар, острый слепящий гнев. Теперь сестры.

Они подчиняются одним и тем же приказам. Слышат один и тот же голос.

Охрана что-то ищет.

– Нет, – отвечает Дженни вместе со всеми, хоть и не слышала вопроса.

Охранницы, кажется, им поверили, но не раньше чем провели руками по полке, смахнув на пол то немногое, что у них было; не раньше чем расковыряли заштопанные дырочки на нижней стороне матрасов; не раньше чем сунули пальцы в бочок унитаза, нашаривая ложь.

Вытерев руки о наволочки, охранницы швыряют их на пол со словами:

– Приберитесь.

И уходят.

Они прибираются. Как во сне. Молча блуждают по камере, будто их движениями управляют чужие глаза. Запихивают подушки в наволочки, расстилают жесткие кусачие одеяла поверх тонких матрасов.

Стоит им закончить, и камеру наполняет девичий голос, удивительно юный, потрескивающий от помех.

– До переклички две минуты.

Чей это голос? Он почти детский, приказы звенят как считалочки: «Как растают снег и лед, май с цветами к нам придет». В этом голосе слышны – или ей только кажется? – нотки невинности, недоумения от одной мысли, что кто-то его послушается.

– До переклички одна минута. Встаньте у дверей.

Сам по себе открывается замок, сама по себе отъезжает дверь. Они выходят в похожий на клетку зал, останавливаются у двери. По бокам и напротив – ряды заключенных, руки висят вдоль тела, лица равнодушны, лишь иногда вялые улыбки и легкие кивки.

Все они ждут, когда голос – этот странный детский голос из динамика – их отпустит. Дженни чувствует себя как в зале суда неделю назад. Там тоже ноги подняли ее с места не только по требованию судьи, но и по приказу детского голоса, исходившего неизвестно откуда, словно бы и снаружи, и у нее изнутри, и это был даже не приказ, а скорее акт созидания.

Голос судьи был не громче шепота. Приговор, произнесенный его губами, прозвучал как-то отдельно от него, словно его тоже объявил детский голос. Пожизненное, сказал он, будто даруя ей жизнь.

Будто такое возможно.

Называют фамилии женщин, снова этот детский голос из динамика, эхом отскакивающий от зеленых бетонных стен.

Такое ощущение, что ее мир сжался до размеров игрушечной модели, а сверху, сквозь небо, на нее смотрит ребенок и, не открывая рта, двигает ее губами. И губы Дженни складываются в чужие слова.

Ее черед. Откуда-то из чащи смотрит Джун.

– Митчелл.

Когда потрескивающий голос называет ее фамилию, для Дженни это просто форма, форма без наполнения звуком, пустота между четырьмя стенами, и она эту пустоту возвращает.

– Здесь.

Здесь. Она здесь.

1995

В самый жаркий день в году Мэй подходит к мусорному баку в тени развешанного на веревке белья. Бак этот величиной с нее саму и наполнен водой. Мэй снимает крышку и окунает пальцы в воду. Теплая. Тогда она швыряет крышку подальше яростным – как она надеется – жестом, призванным доказать любому наблюдателю, что она всецело предана своему делу и со всякими там крышками церемониться не намерена. Крышка, точно блюдце, крутится в пыли и застывает кверху дном.

На Мэй легкое платьице в полоску, ноги босые – сандалии она скинула еще у подножия холма. Она встает на горячий бетонный блок и отряхивает ступни ладонями. Бак синий, как и дрожащие отражения, которые вода рисует на ее руках, пока она вдыхает запах нагретого пластика и водит пальцем по водной глади, тут и там пропарывая тонкую маслянистую пленку, попавшую туда с ее кожи. Мэй садится на край бака и по очереди опускает ноги в воду, шумно втягивая воздух, будто вода холодная. Она не холодная. Она покоилась под горячей крышкой со вчерашнего дня, когда Мэй наполнила бак из шланга и немного в нем померзла. И вот теперь вода прокрадывается по ее ногам, заползает под юбку, омывает все тело вплоть до кончиков волос, поглощает ее. Мэй стягивает платье, оно медленно идет ко дну. Согнув ноги, она погружается в воду до подбородка. Затем подтягивает колени к груди и вся складывается. Она держится на воде, не касаясь ни стенок бака, ни дна. Покачиваясь вверх-вниз в синем кольце. Иногда она отталкивается от дна ногами и, раскинув руки, прыгает вверх, и брызги так тяжело шлепаются о землю, что вздымают облачка пыли, как от мелких камушков. Такая у них тут тонкая пыль.

Из бака видна задняя стена их бледно-желтого дома ниже по склону. Неподалеку, на выгоне, лошади щиплют горячую сорную траву. В паре футов от бака Мэй – бак сестры, крышка нетронута. А у дерева еще с Пасхи стоит сестрин велосипед, цепь у него уже заржавела, а сиденье погрызла белка.

Мэй ищет глазами Ловкача, это ее рыжий полосатый кот. Сегодня около одиннадцати он потерялся. В самый зной она дважды обошла все его излюбленные места, шепотом произнося его имя, ведь если бы она звала его во весь голос, то пришлось бы официально признать, что он пропал. «Ловкач», – едва слышно шепчет она, глядя в небо и на уродливые растрепанные макушки сосен. Чем дольше она зовет его, тем глубже ритм слова проникает в ее тело: на «лов» она прижимается к бортику, на «кач» откидывается назад. Вода льется через край.

И тут она замечает, как по склону поднимается Джун. На ней голубой купальник, пыльные белые шорты и мамина шляпа. Соломенная, с завязками под подбородком. Тень от полей шляпы мешает как следует разглядеть выражение ее лица. Мэй хочется прочесть его. Но Джун наклонила голову, смотрит себе под ноги, зажав под мышкой полотенце.

Мэй выскакивает из бака, хватает крышку. У нее родилась идея. Забыв отряхнуть ступни, на которые тут же налипла грязь и труха от сосновых шишек, она залезает обратно в бак и накрывается крышкой, будто внутри никого нет. Запрокидывает голову, чтобы над поверхностью воды осталось только лицо. Замирает и прислушивается. Здесь ее никто не видит. Шагов Джун не слышно, слышно только, как стучит пульс в ушах.

Это не пульс – это Джун стучит пальцами по пластику.

– Я знаю, что ты там, – доносится ее равнодушный голос.

Мэй сбивает крышку головой. Джун уже сняла шорты и аккуратно сложила их на пне. Не разуваясь, она снимает со своего бака крышку и болтает в воде рукой. Джун любит, когда вода холодная. Не теряя времени, она берет пустую банку из-под кофе и принимается вычерпывать воду.

Снова устроившись в баке, Мэй с досадой отмечает, что вода грязная, ведь она не отряхнула ноги. На поверхности плавают пластинки шишек. Она сдувает их подальше от себя.

Джун поворачивает кран, и из шланга бьет холодная струя. Она наполняет свой бак, полный на три четверти, до краев. Затем извлекает из полотенца книгу и залезает в воду, так сильно втягивая живот, что все ребра видны.

Погрузившись, она медленно, довольно выдыхает, словно показывая, насколько лучше купаться в холодной воде. Положив подбородок на бортик и выставив руки с книжкой перед собой, она углубляется в чтение, и снова уродливая шляпа закрывает ее лицо.

– А о чем твоя книга? – спрашивает Мэй.

– Об одной девочке из настоящего, чья душа связана с девочкой из давнего прошлого, ехавшей по Орегонской тропе, – быстро отвечает Джун, переворачивая страницу.[9]

– Интересно?

– Очень.

Воцаряется молчание. Мэй бросает взгляд на дом, за которым виднеются окрестные горы.

Теперь в ее жизни две Джун, и кто они друг для друга, эти две Джун, пока неясно. Зато ясно, кто они для Мэй, – одну она любит, другую ненавидит. О первой она думает редко. Это старая Джун, та, что играла в куклы. Когда рядом старая Джун, все идет своим чередом; Мэй не восхищается старой Джун, не ищет ее одобрения и не жаждет каждую минуту проводить с ней.

Но вторая Джун, та, которую она ненавидит, – Мэй готова задирать ее сутками напролет. Ей хочется и понравиться этой новой Джун, и вывести ее из себя; и подчиниться ей, и восстать против нее; и быть ею, и преклоняться перед ней, и вцепиться в нее ногтями, чтоб она подсдулась и снова стала собой. А ногти у нее острые, как лисьи клыки. На прошлой неделе она уже вонзила их в руку новой Джун.

Мэй опускается пониже, чтобы рот оказался под водой, и там, незаметно для Джун, улыбается тайной улыбкой. Что новая Джун, что старая, при ней всегда будет ее запах, ее естество. Мэй различает его даже сейчас: тонкая струйка в потоке других запахов – нагретого пластика, зеленой листвы, высохшего на солнце полотенца и каких-то более заурядных запахов сестры.

Этот запах и есть Джун.

Джун будто преступила свои границы, парит в воздухе в дюймах от своего тела, воплотившись в этом почти электрическом запахе. Он не похож на другие запахи – грязной кожи, воды из озера, осевшей на волосах, пота, дыхания после вечерней кружки теплого молока. Он только выглядывает из-за них. Намек. Хорошее слово, намек, думает Мэй, потому что сам запах – это лишь подсказка. Такой запах ей уже встречался, но только один раз. Когда их всей семьей позвали на какое-то скучное застолье к папиному другу. В небе сверкала молния. Окна были распахнуты. Папин друг поставил на пол вентилятор, чтобы он обдувал ноги гостей, а под столом съежилась старая собака, боявшаяся грозы. Мэй сидела на полу вместе с сестрой и ни о какой собаке ведать не ведала, пока вентилятор не швырнул запах собаки ей в лицо. Мэй встрепенулась. Ее вдруг осенило, и, не в силах себя сдерживать, громко, свирепо, чуть ли не дрожа, она изрекла: «Чем так пахнет?» Вопрос прозвучал как обвинение, и, разом смолкнув, все уставились на нее.

– Это просто испуганное животное, Мэй, – мягко произнес папа, бросая мужчине, которого она перебила, извиняющийся взгляд.

Но Мэй было не до них. Она уставилась сначала на пристыженную собаку, а потом на Джун.

Интересно, сама-то Джун знает, что плохо пахнет? Мэй никогда ей об этом не говорила. Ни словечком не обмолвилась. Она подозревает, что Джун подозревает, иначе с чего бы ей быть такой чистюлей. В магазинах умоляет маму покупать ароматические лосьоны. Когда моется, скребет себя до красноты. Нарочно не смывает до конца мыло, Мэй и теперь улавливает его аромат поверх запаха Джун.

У нее этого запаха нет. Она точно знает. Однажды она спросила у мамы:

– Я тоже пахну, как Джун?

Мама быстро обернулась проверить, не слышала ли Джун, и, понизив голос, проговорила:

– Нет. Это просто нервы. Со временем пройдет. У меня и самой было что-то подобное. Она это не контролирует, так что, Мэй, пожалуйста, ничего не говори. Будет только хуже.

Нервы. Само слово с душком.

Мамина просьба, хотя Мэй и так бы не проболталась, сделала ее чуточку взрослее. Она почувствовала, как из глубины души, где живет простая любовь, пахнyло чем-то затхлым, и терпким, и сладковатым, и тающим в воздухе, как когда открываешь позабытую банку с кузнечиком, который давно уже валяется дохлый среди увядших травинок. Отвращение: чувство старше, чем она сама.

Но, сохранив отвращение в тайне, она над ним возвысилась. И теперь любит Джун еще сильнее – за то, что научилась сдерживаться, не пускать в ход свое единственное оружие, а, наоборот, придвигаться поближе и, шепча сестре что-нибудь на ухо, пробовать округлый, терпкий животный страх на вкус. Она не задерживает дыхание, запах ей почти нравится. А сестру – если она и в самом деле ни о чем не подозревает, если и в самом деле живет в неведении, – он делает только младше, младше даже, чем Мэй.

Джун переворачивает страничку. От шершавого звука пальцев по бумаге у Мэй по спине бегут мурашки.

– Ты не знаешь, где Ловкач? – небрежно бросает Мэй, свесив руки по краям бака.

– Не-а, – отвечает Джун. Ее голос звучит как-то подозрительно.

Мэй так и тянет заглянуть ей в лицо. Но оно все еще спрятано. Скрыто под шляпой и за лицом девочки, нарисованной на обложке. Эта девочка всего в каком-то футе от Мэй. На уровне ее глаз. Мэй придвигается поближе. Девочка чем-то смахивает на Джун, если не считать отражающихся в глазах фургонов. У Джун все книжки про одно. Меняются только цвет волос героини и отражение в глазах.

– А что случилось с твоей прошлой книжкой? Про девочку с кораблями в глазах? – спрашивает Мэй.

Взгляд Джун слишком быстро скользит по строчкам. Она только делает вид, что читает.

– Ее душа была связана с девочкой, которую похитили пираты, – отвечает она. Само терпение.

– Да, но что случилось? – Мэй повышает голос, чтобы привлечь внимание сестры. Та не поднимает глаз.

– А то, что я ее закончила.

– А-а, – тянет Мэй.

И гнев принимает форму. Тайна про запах прокрадывается вверх по горлу и сворачивается у нее на языке, и если она сейчас откроет рот, оттуда вылетит вопрос: «А ты знаешь, что пахнешь как трусливая собака?» И тут новая Джун вся съежится и бросится в объятия старой, а старая будет уверять ее, что это не так, но, как девочка разумная и без замашек, быстро обо всем догадается и, обхватив себя руками, дрожа как осиновый лист, беспомощно произнесет: «Что, правда, Мэй?»

«Нет, – ответит Мэй, если захочет. – Я все выдумала».

Но будет уже поздно. Такой козырь не используешь снова. Да и сестра будет раздавлена. Нет, она не расстанется с этой властью, а значит, если тайна просится наружу, вот как сейчас, надо ее как-то удержать. Мэй стискивает зубы. И, выхватив у Джун книгу, швыряет о дерево.

Джун вскрикивает от неожиданности. Но Мэй уже спрыгнула на землю и вытирается ее полотенцем. Затем бросает его в грязь и топчет ногами.

– Прекрати! – вопит Джун, выбираясь из бака и поднимая фонтаны брызг. В ее голосе проступает привычная старая Джун. Новая Джун на такой ослепительный, дрожащий гнев не способна, уж слишком невозмутима. Вопли будто пропитаны слезами.

Этого Мэй и добивалась. Ей не стыдно, но и злорадствовать тут нечего. Она просто хотела уберечь себя и сестру от разглашения тайны про запах. Покончив с этим, она тут же выбрасывает все происшествие из головы, хотя где-то на заднем плане все еще беснуется Джун, вытряхивая книжку и выкрикивая свои старые угрозы. Мэй покидает тенистый закуток у бельевой веревки, и с ее почти неподвижных губ снова срывается едва слышный призыв.

Ловкач.

2006

Мрачным дождливым сентябрьским днем Энн останавливает машину у магазина в Кенневике, штат Вашингтон. Воскресенье, магазин закрыт. Теплый ветер смел листья в лужицы, скопившиеся на неровной мостовой. Энн трясет дверную ручку. Поверх таблички «Закрыто» заглядывает в темный торговый зал.

Стучит в окно, ждет, но никто не открывает.

Не зная, что делать дальше, желая укрыться от дождя, Энн встает под козырек, прислоняется к стеклу и, утомленная переживаниями, закрывает глаза. Она опоздала на полчаса, и Том, вероятно, решил, что она уже не приедет, как и в прошлые разы, когда она пыталась привезти сюда Уэйда, но по дороге на него что-то накатывало и приходилось возвращаться. Сейчас Уэйд дома один. Дважды во время долгой поездки она поворачивала назад. Вот почему она опоздала, это все сомнения и страх.

По стеклу стучат. Она оборачивается, и Том открывает дверь. Раньше они не встречались. На вид он немного старше ее, чуть за сорок, высокий, с вытянутым лицом и русыми волосами, перехваченными резинкой на затылке.

– Простите, что я так опоздала, – говорит Энн.

– Приятно познакомиться. – Голос у него мягкий и спокойный.

– Я рада, что вы передумали.

– Я передумал много лет назад, но не мог вам сказать. Я не знал, правильно ли это. Уэйд без вас перекантуется?

– Думаю, что вполне.

Том помогает ей снять мокрый плащ и вешает его на крючок.

– Не представляю, как я вам пригожусь, – продолжает она. – Вы же знаете, мы с ними не были знакомы.

– Но вы ее видели.

– Всего один раз.

– Иногда за одну встречу можно понять больше, чем за сто.

Том ведет ее через узкий торговый зал с велосипедами к подсвеченному сквозь щели прямоугольнику двери. Перед дверью он останавливается.

– Скажу сразу, я не профессионал. Для старшеклассника я рисовал очень неплохо, но, похоже, это и был мой потолок. Я продолжу работу, но денег с вас не возьму, только на печать и почтовые сборы.

– Нет, – говорит она. – Мы вам заплатим. Это не обсуждается.

Том хочет что-то ей возразить, но, передумав, лишь мотает головой.

Комната заставлена вещами, в воздухе пахнет старым кофе, карандашной стружкой, велосипедной смазкой. Стены практически голые, одна вся в разводах. В массивном – явно не для такой комнаты – книжном шкафу стоят стаканы с цветными карандашами и банки с кисточками, там же теснятся гипсовые бюсты. На полу лежит стопка листов, больших, как чертежи, с карандашными набросками – кисть, плечо. Рядом еще одна стопка, накрытая тканью.

– Мне больше негде этим заниматься, – извиняющимся тоном говорит он.

Зато на столе порядок. На закрытом альбоме для рисования пристроена банка с водой. Над столом в три ряда висят фотографии, кнопками приколотые к стене. Маленький мальчик на первом снимке в верхнем ряду выглядит очень знакомо, веснушчатый мальчик в высоких золотых колосьях. С каждым снимком он становится все старше, веснушки у него на лице все реже, и, лишь дойдя до стеснительного подростка, прислонившегося к машине, Энн наконец догадывается: мальчик – это Уэйд. Все эти мальчики – Уэйды в разные годы. Энн вовсе не ожидала увидеть его тут – его самого и его детство.

Чуть ниже от снимка к снимку взрослеет Дженни.

Энн никогда не видела этих кадров, но, кажется, искала их всю замужнюю жизнь. Сколько лет она исследовала гору в надежде обнаружить отпечатки Дженни: резинку, соскользнувшую с волос, бальзам для губ, выпавший из кармана. А увидев ее такой, незапыленной, жизнь развешана по хронологии, Энн ощутила всю пугающую простоту того, что произошло. Дженни. Улыбающаяся девочка с дыркой на месте передних зубов. Секунда – и зубы уже выросли, еще секунда – и она спрятала их, сомкнув губы в безмятежной улыбке. Волосы длинные и снова короткие. Плечо обгоревшее, затем ослепительно белое. На снимке с подписью «16» Дженни в синей блузе без рукавов смотрит в камеру таким открытым взглядом, что Энн невольно отводит глаза.

Еще ниже, в самом коротком ряду, висят фотографии Джун.

– Вы этих снимков раньше не видели, – говорит Том – скорее утверждение, чем вопрос.

– Откуда они у вас?

– Уэйд привез, еще давно. По фото родителей можно понять, какие у ребенка гены, какие черты проявятся, когда он подрастет. Джун больше похожа на папу в детстве, правда?

Энн не знает, что ответить. Она совсем растерялась. Слишком много деталей: заклеенные изолентой пряжки на башмачках маленькой Дженни, чубарая лошадь, жующая прядь ее волос, то, как Дженни складывает руки на коленях, сидя у пруда. Никогда прежде она не была такой призрачной, такой непонятной. Стертая этикетка от бальзама для губ и та сообщила бы больше.

– Но, я думаю, чем дальше, тем сильнее она будет походить на мать, – продолжает Том. – В этом году ей исполнилось двадцать. Я покажу вам, что у меня есть, но строго не судите.

– Вы сказали «исполнилось», – робко говорит Энн.

– А что?

– Вместо исполнилось бы. Даже Уэйд так о ней никогда не говорил.

Девять лет назад, в девяносто седьмом, через год после свадьбы с Уэйдом, Энн увидела в почтовом отделении Пондеросы первое смоделированное на компьютере изображение Джун. На листовке, выпущенной Центром поиска пропавших детей, соседствовали два портрета. Джун в девять лет – столько ей было, когда она исчезла, и Джун в одиннадцать – столько ей исполнилось бы, будь она жива.

Первый портрет был сделан профессиональным фотографом в школе «Хейден-чартер», где Энн вела хор. На снимке Джун сидела перед изумрудным задником, как когда-то и сама Энн, и с вялой улыбкой смотрела в объектив, едва заметно приподняв плечи, точно ее застукали в неположенном месте. В ее мягких чертах сквозила тревога, словно она боялась вспышки. И все же к снимку она подготовилась – слегка склонила голову набок, как делают многие девочки, снимаясь для школьного альбома, будто бы склоненная голова автоматически прибавляет симпатичности. Прямые темные волосы Джун были аккуратно подстрижены. На ней была простая белая рубашка с воротничком.

Второй портрет, на котором ей одиннадцать, был создан в специальной программе, но маскировался под фотографию. Рубашка была та же, и черты лица почти не изменились, только глаза стали шире, и, несмотря на эти распахнутые глаза, казалось, будто она спит. В ее лице чего-то не хватало – или почти не хватало, – но на первый взгляд она и правда выглядела как девочка, в которую выросла бы девятилетняя Джун. Только она не склоняла голову набок и не подавалась вперед. Не выглядела напуганной. А словно бы спокойно ожидала события, о котором знала всю жизнь. На лице не осталось и тени тревоги. Волосы, раньше доходившие до подбородка, каскадом спадали на грудь. На щеках был румянец, в улыбке – решимость. Вся такая настоящая.

Когда Энн увидела на доске объявлений второе изображение, ей стало не по себе. При всей его достоверности это была лишь догадка, проекция жизни, лицо, слепленное из лиц тех, кто ее любил.

Только пропавших так представляют, подумала Энн. Только пропавших наделяют – намеренно щедро – бабкиными улыбками, отцовскими подбородками, отголосками чужих лиц – соломинка, испытание веры и верности; семейное сходство в наслоении пикселей на экране. Мать всплывет на дочкином лице, когда они давно уже потеряют друг друга. Даже мать-убийца – даже ее чертами не пренебрегут, сходство не смягчат из-за того, что она совершила. Дочку не освободят, даже в этом подобии загробной жизни, от материнского носа. Ведь именно его форма может ее спасти, вытянуть из тьмы, проглядывающей на фальшивых снимках, сделать настоящей, сделать так – хотя давно нет шансов, – чтобы ее узнали. Чтобы ее нашли.

Раньше Энн с Уэйдом получали новые изображения Джун каждые два года. Теперь, когда ей сравнялось бы двадцать, их будут присылать раз в пять лет. И каждый раз она будет мирно улыбаться из своего гипотетического будущего. Поневоле благодарная, будет смотреть со стен торговых центров, с последних страниц брошюр о недвижимости, свернутых трубками в почтовых ящиках. Неприкрытая, терпеливая, усталая, постарается не подавать виду, как тяжело ей жить дальше, взрослеть за пределами реальной жизни.

Кости, поросшие дикой травой, – более вероятная концовка, только слишком уж очевидная.

Впервые увидев измененный портрет дочери, Уэйд ничего не сказал, но в последующие недели Энн чувствовала, как в нем нарастает недовольство, зреет какая-то навязчивая идея. Однажды утром, через пару месяцев после появления листовки, она проснулась, а Уэйда нет. На столе лежал незапечатанный конверт с ее именем.

В конверте была ксерокопия газетной статьи, опубликованной в сентябре 1981 года, почти шестнадцать лет тому назад.

Во вторник утром семнадцатилетняя Алана Онбрук, сбежавшая из дома в резервации не-персе, когда ей было четырнадцать лет, воссоединилась с родными. Полиция разыскала девушку, пропавшую без вести в 1978 году, благодаря звонку, поступившему от постояльца одного из мотелей Спокана.[10]

По словам звонившего, жителя Сиэтла Джима Ли, опознать девушку ему помогла листовка, увиденная накануне в окне автозаправки в Сиэтле. Листовка запомнилась ему тем, что вместо смоделированного на компьютере изображения повзрослевшего ребенка на ней была цветная репродукция картины.

Ли также отметил, что пропавшая была изображена в полный рост и с большим количеством броских деталей: футболка с логотипом музыкальной группы, сигарета в руке, стена с граффити, знакомая многим в Сиэтле, мусор и опавшие листья, принесенные ветром к ее босым ногам. «У нее было даже кольцо на пальце ноги», – вспоминает он.

В среду стало известно, что автору картины, Тому Кларку, двоюродному брату пропавшей, восемнадцать лет. Когда он готовил листовки и рассылал их по самым крупным городам страны, ему было семнадцать.

– Это был школьный проект, – сообщил Кларк. – Мне и самому не верится, что она нашлась.

В качестве выпускной работы в «Кенневик-хай» Кларк нарисовал двадцать картин, изобразив пропавшую сестру, которой в том году должно было исполниться шестнадцать лет, за разными занятиями в разных уголках страны: в яблоневом саду за сбором урожая; на углу улицы с протянутой рукой; на проселочной дороге, где она гладила ламу, и так далее.

По словам Кларка, идея родилась, когда он пришел на почту и увидел «состаренный» портрет сестры, выпущенный Национальным центром поиска пропавших детей (НЦППД). Взяв за основу изменения в строении лица, спрогнозированные НЦППД, Кларк добавил несколько собственных штрихов.

Школьная учительница рисования Кларка Диана Сигал была так тронута его картинами, что подарила ему 300 долларов на печать и распространение листовок. На полученные деньги Кларк разослал листовки в десятки компаний в пятнадцати городах США.

По данным НЦППД, в течение первых трех суток шансы найти пропавшего ребенка стремительно уменьшаются с каждым часом. «Мы понимаем, как нам повезло, – сказала мать Аланы Онбрук, Трейси. – Благодаря Тому наша семья наконец может встать на путь исцеления».

В кенневикском магазине двадцатилетняя Джун стоит во дворе, написанном акварелью, а вокруг валяются детские игрушки, старые велосипеды, потрепанный американский флаг.

В кенневикском магазине двадцатилетняя Джун на бензоколонке заправляет свой помятый синий «ниссан», за ней, в грязном окошке, – плакаты с рекламой пива и рыболовных снастей.

В кенневикском магазине двадцатилетняя Джун прислонилась к кирпичной стене с картонной табличкой в руках: «Ты меня видишь?» – на голове дреды, громадная куртка заклеена скотчем, башмаки обмотаны шарфом, на тротуаре горстки снега.

В кенневикском магазине двадцатилетняя Джун сошла на обочину дороги и тянется через ограду из колючей проволоки погладить рыжего коня.

В кенневикском магазине двадцатилетняя Джун в коротком платье гуляет по городу, на лице тонны косметики; сидит на скамейке в парке в желтой блузе и очках для чтения; стоит на причале с белокурым малышом на руках, уткнувшимся носом ей в шею; полулежит на двуспальной кровати в захудалом мотеле, запуганная и послушная, в глазах чернота.

Энн зажмурилась. Она сидит на табуретке. Рядом на стуле с колесиками сидит Том. Дождь уже не барабанит по крыше. Сквозь витрину в магазин заглянул свежий желтый свет, протянулся до подсобки, лег на сомкнутые веки Энн. Она открывает глаза.

– Долго вы все это рисовали?

Окинув взглядом разложенные на столе холсты, Том отвечает:

– Ваш муж никак не шел у меня из головы. Когда он появился у меня в девяносто седьмом, я ему отказал и почти сразу же начал ее писать. Последние девять лет я то и дело к ней возвращался и в конце концов решил ему позвонить.

– Но почему?

– Когда я увидел последнюю листовку с ее портретом, мне показалось, что он весь какой-то неправильный.

– Девять лет, – повторяет Энн, разглядывая картины.

Теперь ясно, что он имел в виду насчет своего мастерства, в его живописи чувствуется что-то дилетантское, что-то незрелое. Талант у него есть, но перспектива выглядит неестественно, а может, все дело в том, как положены тени. И все же он уловил в лице Джун нечто такое, чего не уловили ни камера, ни компьютер, зато заметила Энн, когда увидела ее в школе.

Энн берет в руки одну из картин. В глазах Джун пляшут огоньки, будто она только что смеялась. Она сидит на краю батута на чьем-то грязном заднем дворе в желтом купальном лифчике и джинсовых шортах, придерживая на коленях глянцевый журнал. На груди у нее темные веснушки.

– К вам, наверное, и другие обращались? – говорит Энн.

– Двадцать три семьи, по большей части в начале восьмидесятых, сразу как вышла статья. Это было уже слишком. Я сказал им, что с Аланой мне просто повезло.

– А может, дело не только в везении?

– Тетя считала, что я наживаюсь на Алане, использую ее для проекта. И она была права. Сначала я этого не понимал, но когда Алану нашли, то осознал, что в глубине души никогда не верил в эту затею. – Том качает головой. – Наша история попала в «Ассошиэйтед Пресс». Вскоре на пороге у меня стоял мужчина и рассказывал о своем сыне, которого десять лет назад похитили на уличной ярмарке в Айове. Он сунул мне в руку деньги, я сунул их ему обратно. У одной женщины дочку украли из детского кресла в машине. Она хотела, чтобы я изобразил ее малышку восьмилетней. И все трясла фотографией у меня перед носом, пока я в прямом смысле слова не захлопнул перед ней дверь. Ваш муж… когда он приехал девять лет назад, ко мне уже долгое время никто не обращался. Он застал меня врасплох. – Том показывает на стену, где висят старые фотографии Дженни, и Уэйда, и Джун: – Уходя, он оставил эти снимки в моем почтовом ящике.

Они вместе молча рассматривают фотографии Уэйда, и Дженни, и Джун. Энн заглядывает в глаза маленькому Уэйду, стоящему в поле. Сколько всего он еще не знает.

Поколебавшись, Том говорит:

– Вместе со снимками лежал нож. (У Энн сжимается сердце.) Сначала я подумал, что это угроза. А потом не знал что и думать. Оставь он деньги, я бы их раздал, я бы так разозлился. А нож я сохранил.

Том выдвигает ящик письменного стола, внутри – чехол из тонкой кожи. Том протягивает его Энн. Она достает нож, чехол падает на пол.

Это тот самый нож, который когда-то хранился в ее собственном ящике, тот самый, который Джун хотела подарить Элиоту.

Костяная рукоять. С выгравированным домом.

Когда Уэйд вернулся из Кенневика девять лет назад, он сказал только одно:

– Я сделал что мог. Но он отказался.

Энн помогла ему снять куртку. Они сели на кровать.

Долгое время молчали. Потом Энн спросила:

– Как ты нашел эту статью?

– Учитель Джун прислал.

– Кто? Я его знаю?

– Он не из вашей школы, вел у нее в первом классе. Он и до этого пару раз писал. Он вспомнил про статью, когда увидел новую листовку на почте.

– Ну как ты?

– Это вряд ли бы нам помогло, как ни крути.

Почувствовав, что опасность поутихла, она произнесла без привычной осторожности:

– Тебе не нравится официальная листовка.

– Не то чтобы не нравится, нет. Вышло очень правдоподобно.

– Но что-то не дает тебе покоя.

Он опустил взгляд на их переплетенные руки и сказал:

– У нее слишком усталый вид.

– Да.

– Усталый не по годам.

– Да.

– В ней нет надежды. Мне нужна надежда.

Два года спустя, в девяносто девятом году, Центр поиска пропавших детей выпустил еще одну листовку, и она заняла место старой на доске объявлений в почтовом отделении Пондеросы. Тринадцатилетняя версия Джун. Чуть более взрослые черты, улыбка тронута блеском для губ. Намек на грудь под рубашкой поло. И все то же умиротворение, все то же страшное спокойствие во взгляде.

Следующий официальный портрет вышел в 2001 году, затем еще один – в 2003-м. Пятнадцать лет, семнадцать. Взгляд все более потерянный, почти отрешенный, лицо призрака. Вскоре после выхода портрета 2005 года – девятнадцать лет, зеленая рубашка поло, губная помада, небесно-голубой фон – Уэйду наконец позвонил Том Кларк.

Но к тому времени Уэйд, хотя ему было всего пятьдесят один, начал меняться. Память все чаще подводила его, а он старался это скрывать, вел себя как ни в чем не бывало. Энн стало ясно, что он не помнит никакого художника из Кенневика, а иногда и вовсе забывает, что у него пропала дочь, видно считая, что она просто где-то далеко.

За прошедший год она четыре раза пыталась отвезти его в Кенневик на встречу с Томом. Но каждый раз вблизи Медикал-Лейк[11] Уэйд начинал сердиться и обвинять ее в том, что она плохо ищет.

– Плохо ищу что? – спрашивала она.

Но этого он и сам не знал – знал только, что она его обманывает и все ее поиски сплошное притворство.

Чем дальше они ехали, тем больше он волновался, и Энн всерьез опасалась, что если она не повернет обратно, у него случится сердечный приступ или же он прижмет ее голову к рулю и спровоцирует аварию, поэтому сегодня, спустя год попыток приехать вместе, она здесь одна.

При виде старого ножа Энн открылось то, что всегда от нее ускользало, – полное и безошибочное представление о девочке, которая его стащила, новое понимание Джун, которое на самом деле совсем не новое, просто оно так долго лежало в основе всех впечатлений о ней, что, обнажившись, стало неузнаваемым.

Благодаря ножу Энн с шокирующей уверенностью сообщает Тому все, что он должен знать. Для этого она и приехала – помочь ему разгадать Джун.

– Она тут слишком покорная, – говорит Энн, держа одну из картин в вытянутой руке. – А что, если у нее будут слегка приподняты брови, как будто она боится что-то упустить? (Том кивает. Делает пометку.) Здесь хорошо вышли руки. Это ее руки. Не только по форме, но и по тому, как она их держит, как она держала бы ребенка.

О картине с батутом:

– А нельзя ли сделать ее чуточку увереннее в себе, как будто она наконец-то заполучила что-то заветное?

– Что, например? – Том явно не ожидал, что она столько всего посоветует, да еще и с такой убежденностью.

– Зрелость, – отвечает Энн.

Том смотрит на нее с сомнением.

– Женское тело, – смущенно поясняет она.

С наступлением вечера Том открывает входную дверь, чтобы впустить свежий после дождя воздух. С улицы доносится птичье пение, заполняя собой весь магазин.

– Она в желтом, – вдруг произносит Энн. – На каждой картине на ней что-то желтое. Я только заметила. Даже шарф у нее в ногах.

– Да, я… ну да, – отвечает Том, как-то странно на нее посмотрев.

– В детстве она любила розовое, – говорит Энн, припоминая туфли цвета лепестков шиповника, и поношенный свитер, и оберточную бумагу, в которую был завернут нож, поблескивающий теперь на столе. Том ничего на это не отвечает, просто заносит что-то в блокнот.

Они еще долго беседуют, обсуждают, какие картины куда отправлять, сколько всего печатать листовок.

– Вот эта, думаю, должна висеть у нас в Пондеросе, – говорит Энн, показывая на картину, где Джун тянется к лошади через забор. – В ней больше всего надежды. Я хочу, чтобы Уэйд видел именно ее, когда мы будем ходить за почтой.

– Согласен, – говорит Том. – Не стоит показывать ему все картины. На некоторые довольно трудно смотреть.

– На все, – говорит Энн.

– Да, – говорит Том. – На все.

Когда с делами покончено, Том провожает ее до машины. Она останавливается посреди темной стоянки, густо пахнущей мокрыми листьями. Уезжать не хочется.

– Знаю, в это сложно поверить, но они мне как родные. И я хочу, чтобы они все были вместе. – Она достает из сумки снимок, который много лет назад вымела из-под холодильника, тот самый, где Мэй сидит на пне с куклой в руках. Протягивает Тому. Она так хорошо изучила лицо Мэй, что снимок ей больше не нужен. – Повесите к себе на стену? Других у меня нет.

– Вы уверены?

– Ее место там. Рядом с остальными.

– Хорошо.

Кивнув, она садится в машину.

Во время трехчасовой поездки по темной дороге Энн размышляет о двух сестрах – о старшей, которую видела всего раз, и о младшей, которую видела лишь на фото, оставленном там, куда она, скорее всего, больше никогда не вернется. Жизнь Джун на стене Тома Кларка будет длиться и длиться, тянуться и тянуться бесконечной чередой догадок, картина за картиной, все последующие годы. А жизнь Мэй заканчивается тем снимком. Никто не строит догадок на ее счет. Никто не спрашивает, как она могла бы выглядеть в семнадцать. Могла бы – когда Джун все еще может. Нестыковка эта непостижима. Как внезапно оборвалась жизнь, как ужасно кончились образы. В момент смерти – и ее сестре этого никогда не достичь – Мэй стала законченной и неизменной.

Энн едет все дальше и дальше; маленькие города – редкие далекие огоньки. Она знает, что они с Уэйдом и Томом задумали гиблое дело. Вся их затея выросла из отчаяния. Каждая сцена, лишь появившись на бумаге, теряет шансы воплотиться в жизнь – именно потому, что на ней остановили выбор. Джун на батуте. Джун гладит лошадь. Вероятности испаряются, стоит лишь о них подумать. Так устроен мир.

И все же… и все же… Алану нашли. Как такое возможно?

Вот уже десять лет – с тех пор как она вышла замуж – ее жизнь движется по тайному следу потерянных образов, вымышленных и настоящих. Снимок под холодильником – в сумке, в руках незнакомца, на стене велосипедного магазина. Она никогда не показывала его Уэйду, не рассказывала, как наблюдала за Джун у шкафчика Элиота. Ее впечатления и ассоциации слишком хрупкие, хотя отношения с Уэйдом – совсем наоборот. У них крепкий брак, собранный из осколков и осколками присыпанный, так чтобы не осталось зазоров. Она его любит. Как она его любит. А сама боится, что однажды он снова спросит себя, почему Дженни так поступила. Боится, что причина кроется в ней; боится, что нет никакой причины; боится, что причина есть, но он никогда уже ее не вспомнит, что он утратил связующее звено, способное его убить.

Пожалуйста, хоть бы он никогда не спросил, хоть бы никогда не задумался, хоть бы никогда не впутался всем сердцем в события прошлого, как впуталась Энн. Она никогда не задаст Уэйду тот самый вопрос.

Что пела Мэй в тот день? Ты случайно не слышал, сквозь стекла машины, какие там были слова?

Вопрос возвращается именно в такие минуты – когда она одна. Уже прошло два года с тех пор, как Энн наткнулась на кресло с лампой посреди заснеженного леса, когда сбежала от своей жизни с Уэйдом – в первый и последний раз. Два года назад, посреди леса, страх оформился в слова: она готова вечно возвращаться в чащу, лишь бы не отвечать, готова снова и снова рассуждать и прикидывать, рисовать себе фантомные сценки, как Том рисует Джун. Сначала она скажет себе: «Как ты живешь с этим, зная, что была с ними в машине, зная, что все из-за тебя?» Потом поймет, как это самонадеянно, как губительно и бессмысленно. Человек знает тысячи песен и может надергать по ниточке еще из десятка тысяч. Даже ребенок. Так почему же из всех этих тысяч, из бесчисленного множества песен, которые можно сочинить на ходу, песен, слепленных из чепухи, из всего, что попадется на глаза, Мэй обязательно должна петь именно ту, которую с Уэйдом разучивала Энн?

Пустые домыслы.

Самый маловероятный исход – именно потому, что на нем остановили выбор.

И все же… и все же.

Том так на нее посмотрел, будто точно знал, чего она боится. Ей больно думать, что кто-то еще следует ее путем. Она взяла прошлое Уэйда и расстелила его перед собой, сделав своим будущим, – исчезающая вдали дорога назад. Медленный след ластика среди кромешной тьмы его памяти – тропинка, по которой она будет идти всю жизнь. Тропинка, которая приведет к ее личной тайной тюрьме, к самым дверям.

1999

Стук в дверь – невиданный для «Сейдж-Хилла» акт милосердия и оттого непонятный. Дженни не говорит «войдите». Стук всколыхнул воспоминание о другом стуке – сегодня утром она ударилась лбом об оконную раму и сделала это нарочно, так рассчитав силу, чтобы остался лиловый синяк, хоть что-то новое, когда смотришься в стекло. За окном еще одна тошнотворная стена с узорными трещинками, которые уже отпечатались у нее на сетчатке и сочатся чернотой мигрени. Матрас толщиной в два пальца пропитан мочой и слезами. Телевизор в углу на стене всегда выключен, и все равно Дженни от него не по себе, будто он за ней следит. Одеяло грубое, как рогожа, она елозит по нему, чтобы почесать ляжки и поясницу, где выступила сыпь.

Ей сорок пять лет. Она живет в этой камере, совсем одна, уже четыре года.

Снова стук. Она оборачивается.

Дверь отворяется, и в камеру заходит женщина примерно ее возраста.

– Вы нужны по какому-то делу. Просят перезвонить.

– Кто? – Во рту вкус крови.

– Я не знаю.

– Мой муж?

– Не знаю.

– Я не могу.

– Вы не пойдете?

– Я не знаю.

Женщина подходит поближе и кладет ладонь ей на плечо:

– Вставайте. – Дженни ловит ее резкий, деловитый взгляд. – Идемте.

У Дженни все ноги черные от ходьбы босиком, ногти разъедены инфекцией, которую она скрывает, чтобы не лечить. Одежда на ней болтается. Она хочет, чтобы Уэйд увидел ее страдания и успокоился. Она хочет, чтобы он унюхал ее страдания и отвернулся. Скоро это случится, она чувствует. Но в комнате, куда ее приводят, лишь металлический стул, прикрученный к полу, и телефон на столе. Женщина дает ей листок с номером. Номер незнакомый. Судя по коду, не из Айдахо. Может, Уэйд переехал? Прошло ведь четыре года. Столько всего могло измениться.

Даже эта неопределенность с номером мучительна; воображение рисует картины, которые она все эти годы не позволяла себе представлять. Как он живет. Как выглядит. Во что одет. Как двигается. Где он?

Она кашляет в кулак, чтобы прочистить горло. Кружится голова, но она все равно подносит трубку к уху. Набирает номер. Два гудка. Оператор просит ее назвать свое имя.

– Дженни Митчелл, – выдавливает она.

Секунду спустя мужской голос произносит:

– Миссис Митчелл?

Это не Уэйд. Ее охватывает такое облегчение и вместе с тем такое разочарование, что она начинает беззвучно плакать, прижав к уху трубку.

– Это миссис Митчелл?

– Я в разводе, – хрипло отвечает она.

– Но вы бывшая жена Уэйда Митчелла?

По телу пробегает дрожь. Слезы бегут по щекам и разъедают потрескавшиеся губы.

– Что случилось?

– Меня зовут Том. Я…

– У Уэйда все нормально?

– Вроде бы да. Мы виделись два года назад.

– Где? – У нее гудит голова.

Мужчина поспешно поясняет:

– Я художник, работаю над новыми портретами вашей пропавшей дочери.

– Вы из Центра поиска пропавших детей?

– Нет. Только, пожалуйста, не говорите Уэйду, что я за это взялся.

– А он вас не просил?

– Просил, но я отказался. Категорически. А теперь не могу выкинуть ее из головы. Я хочу помочь, но сначала надо посмотреть, что у меня получится.

– Мне не приходили никакие листовки. Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Я и сам не вполне понимаю, – говорит он с неловким смешком. – Может, это вообще выдумки. Я тут читал о портретах пропавших, о том, как их создают. И там было сказано, что некоторые матери знают такое, чего никому не дано знать.

У нее учащается пульс.

– И я подумал, – продолжает он, – может, вы что-нибудь расскажете? О Джун. Для моей картины.

Она что есть сил сжимает трубку в трясущейся руке. В желтом свете ее руки выглядят неестественно, как у старухи. Она много чего может рассказать, это да, как Джун все время читала книжки – такие, с лицами на обложках, с лицами девочек, – как однажды Джун забыла яблоко в кармане плаща, оно пролежало там все лето, и комната пропахла сидром. Яблоко превратилось в бурую кашицу, гнилую, холодную, со сладковатым душком. Дженни, когда искала украденный нож, запустила руку в этот карман и вскрикнула от неожиданности; как Джун сидела перед шкафом, ее подергивающиеся руки; как они выстригли у нее колтун величиной с котенка, а Мэй потом с ним играла, привязала веревочку, поставила миску с молоком; как ей поменяли имя – изобразите это на вашей картине, ее прежнее имя…

– Миссис Митчелл?

– Я в разводе, – сердито отвечает она. Вся в слезах. Как изобразить это на холсте: запах гнилого яблока, подрагивающую фантазию рук?

Ей страшно, голова идет кругом.

– Кое-что у меня для вас есть, – говорит она. Но что конкретно, она не знает и начинает плакать в голос.

– Может, созвонимся попозже? Давайте вы подумаете и мне перезвоните?

– Завтра, – говорит она. – Я позвоню вам завтра.

Задыхаясь, дрожа всем телом, она смотрит в окно камеры на серую растрескавшуюся стену и до смерти хочет заглянуть за ее пределы.

Однообразие каменной кладки подобно зиме, проведенной в глуши, которой ты безразлична. Даже смотреть не на что. Сейчас обзор ей загораживает стена. Раньше это были сугробы, деревья и звери, в чьих взглядах тоже читалась зима, безликая, правдивая, жестокая. Ничто не замечало ее тогда, ничто не замечает ее теперь. И для горы, и для тюрьмы она была и остается ничем.

Вот бы зима показала ей, что и сама бывает беззащитной. Ручьи, бегущие под снегом. Тайны, дремлющие, ждущие. Шокирующие. Как черты новорожденной, в которых ожидаешь увидеть только мягкость, только смутные намеки на будущий характер, но никак не яростную жажду жизни в широко распахнутых глазах.

Ее пропавшая дочка. Джун.

Самое невыносимое – это что нельзя отправиться на поиски. Будь ее воля, она прочесывала бы чащу без устали, звала бы дочь до хрипоты. Бродила бы круглыми сутками, бродила бы, пока не рухнет без сил на той самой оскверненной горе. А потом свернулась бы калачиком в полупризрачном отпечатке детской ноги и прямо там бы и умерла. В поисках. А койоты вырвали бы дочкино имя у нее из глотки.

Так она размышляет часами, уставившись в серую стену, пытаясь разглядеть в ее трещинах другое будущее – где Джун бежит, а она догоняет. Голова раскалывается. В час через окошко в двери передают обед, но ей кусок в горло не лезет. Обычно она соскабливает еду в мусорную корзину, чтобы не думали, что она голодает.

В пять, как всегда, приходят двое охранников. Предлагают ей часовую прогулку во дворе. Не отрывая взгляда от окна, как всегда, она открывает рот.

Но на этот раз говорит «да».

Она удивлена не меньше, чем они. Раньше она никогда не соглашалась. Охранники не задают вопросов. Они просто открывают дверь.

Воздух на улице гладкий. Впервые за четыре года лучи солнца коснулись ее кожи. Тротуар влажный – неужели прошел дождь? Она шагает по желтой полосе, за которую нельзя заступать. От солнечного света ее пробирает дрожь, надо же, как припекает, как сияет кожа в маслянистых лучах.

Внизу, у подножия холма, лежит городок Сейдж. Вот солнце мазнуло по циферблату часов на старой башне, по букве «М» из «Макдоналдса». Все это ослепляет. Охранники с двух сторон поддерживают ее под руки, без труда, словно она не тяжелее ребенка. Интересно, как она выглядит со стороны? Бледная, в синяках, в мешковатой одежде. Иногда у нее подкашиваются ноги, и охранникам приходится ее тащить.

Лужицы света как холодные крапинки звука в стетоскопе. Мазки ступней, раны, протоптанные маленькими нерожденными ножками. Как мрачно и светло, когда они толкаются в ночи.

Она втягивает жаркий, гладкий воздух. Группки одуванчиков растут у тюремной ограды, высовывая головки сквозь проволочные петли. Она закрывает глаза. Вечерний летний свет давит на веки.

Она на кухне. Делает лимонный пирог с меренгой. Джун и Мэй тоже на кухне, дерутся. Не понарошку. Мэй залепила Джун ложкой в висок. Джун орет, что убьет ее. Ни одна не прекратит первой. Посреди всего этого бедлама Дженни пытается отмерить сахар. Мэй нечаянно толкает ее, и стаканчик с сахаром опрокидывается Джун на голову. Сахара не осталось, девочки вопят. Она вот-вот потеряет терпение, вот-вот закричит. Рука тянется к первому попавшемуся предмету. К первому попавшемуся. Из открытой картонной упаковки она достает два яйца.

– Нате, – говорит она. – Будете выводить птенцов. Обе.

Тишина.

Затем каждая протягивает сложенные ковшиком ладони и, едва получив яйцо, принимается шептать сквозь скорлупу, преданно и самозабвенно, ты моя цыпа, ты моя лапочка. Выбежав через разные двери, они бегут по разным лужайкам в разные концы участка. После этого часами, днями они трясутся над своими питомцами, суетятся, места себе не находят. Они знают про наседок, что нужно тепло. Они делают гнезда из соломы. Гнезда в ящиках для белья. Прикладывают яйца к животу. Ищут друг друга, чтобы сравнить, дышат на них теплом. Кладут на подушку и оставляют на солнце.

Дженни открывает глаза. Скажи ему, пусть изобразит это на картине, цвета, белая наволочка, а по центру – яйцо, и овальная тень от него, перетекающая в тень от ладони, темно-желтый полумесяц тени, потому что в этой комнате вера сильна…

Хотя все это лишь трюк. Вместо цыпленка внутри холодный желток.

Трюк. Одуванчики. У мамули была дочь, голова с плеч прочь![12] Чья голова, мамули или дочери? Нет, наверное, там другие слова. Трава вдоль ограды пахнет сладко. Дети стреляют этими веселыми цветками в воздух, внезапная смерть, хохот. Или такая игра, проверка на любовь. Потри цветком запястье – осталось ли пятно? Или вот еще: тебе приставляют к подбородку лютик и смотрят, светится ли кожа. Если светится, это что-то значит, вроде как у тебя секрет, который ты не хочешь никому говорить.

Подбородки всегда светятся. В этом весь фокус – у каждого найдется секрет. У каждого найдется такое, чего он не захочет никому говорить. Желтое сияние на подбородке Джун. Боится, что кто-то заметит. Боится, что кто-то не заметит. Боится, что с ней фокус не сработает, что она одна такая во всем мире, у кого не светится подбородок. Ей страшно быть не как все, даже если так безопаснее.

Изобразите желтое сияние на подбородке. Изобразите это на вашей картине.

На большее она не способна. Прошло пятнадцать минут. Обратно ее практически несут, зато, оказавшись в камере, она заползает на матрас с таким облегчением, будто уже рассказала художнику, как спасти ее дочь: пусть она будет в желтом.

– До конца жизни, – сонно бормочет она.

Проснувшись, она обнаруживает у себя в ладони желтое яблоко, которое ей, вероятно, дали из жалости, – а может, потому что наконец увидели, насколько она ослабла. Она зажимает его между подбородком и грудью и снова устремляет взгляд в стену.

1973

Собака, лежавшая на крыльце, не кинулась Уэйду навстречу, как делала всегда, когда он приезжал на работу. Завиляла хвостом, и только. Даже головы не подняла.

Уэйд увидел ее издалека, едва припарковался, одинокий силуэт на крыльце. Ему было девятнадцать, и на этом ранчо он перемещал поливальные трубы. Собаку эту он хорошо знал, черная с белым бордер-колли без правого глаза. Часто ходила за ним по пятам, когда он работал.

Уэйд вышел из пикапа и позвал ее:

– Иди сюда, ко мне.

Она пошла. С виду она была здорова, даже хвостом виляла, но казалось, будто у нее что-то болтается на шее. Он двинулся ей навстречу, щурясь на солнце, чтобы получше ее разглядеть, и наконец увидел.

Курицу.

Курицу?

Он подошел поближе.

К ошейнику собаки была привязана дохлая курица, причем веревка была так туго затянута, что собака едва могла дышать. Она пыхтела, каждый шаг давался ей с трудом – так давил на горло ужасный груз.

Они встретились на середине пыльной подъездной дороги. Уэйд опустился на колени. Он не сомневался, что эта собака растерзала эту курицу. Не сомневался, что веревка на шее и болтающаяся на ней туша – дело рук его нанимателя, фермера Гранта. Так вот как он представляет себе дрессуру. Уэйд такое обращение уже наблюдал. Привяжут к собаке курицу, или утку, или гуся – или что там еще, – и пусть гниет, пока зловоние не смешается в голове животного с голодом, и отвращением, и воспоминанием о побоях. Пусть неделями оттягивает собаке шею, чтобы тяжесть и запах спекшейся крови непрерывно напоминали ей о последствиях непослушания.

Уэйд достал карманный нож. Так собаку не учат. Может, больше она и не убьет, но это будет совсем другое не-убийство. От страха – перед тобой.

Но обучи собаку слушаться из любви, тогда и не-убийство будет из любви. Ткни ее один раз носом в перья, скажи «Нет» – и отпусти. Все, готово. Собака учится в момент отпускания. Краткая тяжесть твоей руки, твое глубокое разочарование, а потом – внезапная легкость, прощение.

Прямо перед хозяйским домом Уэйд перерезал веревку, обмотанную вокруг ошейника. Оборвавшись, она выскользнула из его пальцев. Тушка хлопнулась на землю. Облачко пыли. Собака смотрела на Уэйда, вывалив язык, и била хвостом. Он протянул к ней ладонь, и она ее лизнула, так осторожно, будто там был порез.

Уэйд бросил работу, не сказав Гранту ни слова. Он сел в машину, открыл пассажирскую дверцу и похлопал по сиденью. Собака запрыгнула внутрь.

Впервые за много месяцев после смерти отца в жизни Уэйда произошло хоть что-то хорошее. Наблюдая, как смешная собачонка клацает зубами, пытаясь ловить мух, как облаивает из окна машины полевых мышей, впервые с того ужасного дня он почувствовал, что способен жить дальше.

Он назвал ее Розой, по ассоциации с розой ветров на компасе, потому что по вечерам, когда он сидел у окна в семейном доме в Камасской прерии и смотрел на север, где стояли горы, она сидела рядом. И ее черный нос указывал именно туда.

Он получил другую работу на другой ферме. На этот раз мята. Когда он уезжал, собака оставалась дома с его матерью, Сарой. Целый день он предвкушал, как услышит радостный лай, полный одобрения и неугасающего удивления любому выполненному обещанию. Роза почти весь день ждала его на крыльце. Ночью спала у него в постели, поверх одеяла, положив голову ему на руку. А иногда беспокойно слонялась по дому, но не от скуки или грусти, а от неутолимого желания повиноваться. Она так сильно любила, что не знала, даже когда Уэйд был рядом, куда девать всю эту преданность. Глядя на него, она удивленно поднимала обе брови, хотя все ее простые вопросы светились только в одном глазу.

Месяцами он учил ее тому, о чем, казалось, молил этот одинокий желтый глаз.

А потом, одним июльским утром, когда солнце только-только взошло над полем, но уже начало припекать, когда трубы засияли, как длинные нити света, расчерчивающие зелень, он увидел силуэт женщины вдали.

Он увидел, как она переступает через трубы, которые ему предстояло передвинуть, и, собрав подол платья кулем, держит его одной рукой, а вторую выставила в сторону, для равновесия. Она шла к нему по прямой.

Он не прекратил работу, но его вдруг пронзила мучительная надежда. Он еще не бывал с женщиной, поэтому его надежда была беспредметной, давнишней, печальной, заключенной в самом ее движении ему навстречу. Но уже через секунду женщина – вернее, ее походка – вызвала в нем новое чувство. Кошмарное чувство, ужас, который ничем не объяснить. Он попытался стряхнуть его, но чем ближе подходила женщина, тем ближе было понимание.

Его мать. Она двигалась так всего раз в жизни, одним ранним зимним утром. Он наблюдал за ней из окна своей комнаты. Она шла через двор, обхватив себя руками, деловито и с каким-то неестественным возбуждением, шла к нему, не подозревая, что он смотрит на нее из окна. Если бы ему только что не позвонил сосед – о чем она не знала – и не сообщил, что минувшей ночью замерз насмерть его отец, Уэйд бы подумал, что мать так странно двигается, потому что приготовила ему какой-то чудесный сюрприз. Но радость в ее поступи – или то, что он принял за радость, – была всего лишь осознанием, что это мгновение застыло во времени между прежней жизнью и новой, его как бы не существует. Пока она не скажет Уэйду о смерти отца, он вроде как и не умрет.

Как она могла так бодро шагать к нему с новостью о том, что он потерял?

Вот и эта женщина – вернее, девушка – шла с той же сдержанной и пугающей деловитостью, совсем непонятно почему. Даже когда она окликнула его издали: «Уэйд?» – он сделал вид, что ее не замечает.

– Эй! – крикнула она в паре футов от него.

Уэйд остановился. Вытер майкой пот со лба.

– Это ты Уэйд Митчелл? – раздраженно поинтересовалась она.

Навскидку – его ровесница. Карие глаза смотрят с вызовом, однако есть в них и страх, который она отчаянно пытается скрыть за уверенной позой. Каштановые волосы перевязаны желтой косынкой, выпроставшиеся прядки летают на жарком мятно-чайном ветру. Веснушчатый лоб сверху весь порозовел и облез на солнце.

Она отпустила подол длинного хлопкового платья и скрестила руки на груди.

– Чем обязан? – спросил он.

– Я тебя повсюду искала. У тебя моя собака.

Все оказалось куда проще, чем он воображал, – хотя что тут вообще можно вообразить? – поэтому сначала он вздохнул с облегчением. Но сразу же понял: нет ничего хуже, чем лишиться Розы.

– Нет у меня никакой собаки. – Он поднял трубу, лежавшую у его ног.

– Нет, есть. Ты украл ее у Гранта Уорнера.

Он взялся за длинную трубу двумя руками. Из обоих концов текла вода.

– А ты знаешь, что с ней сделал этот твой дружок?

Девушка посмотрела на него с удивлением.

– Он мой двоюродный брат. Что бы он там ни сделал, я этого не разрешала, потому что это моя собака.

– Если она твоя, почему же она была не с тобой?

– Я учусь в университете. Я не могла ее туда взять.

– А теперь, значит, приехала домой на каникулы и хочешь ее обратно. А что потом? Уедешь и снова оставишь ее с ним?

Девушка не на шутку рассердилась.

– Раньше я жила в общежитии, но в этом году перееду в дом с задним двором. Хотя вообще-то я не обязана перед тобой отчитываться.

– С таким человеком собаку не оставляют, – сказал Уэйд и, отвернувшись, понес трубу на новое место. – Мне все равно, что ты скажешь, ты потеряла право называться ее хозяйкой, когда он повесил плимутрока ей на шею.

– Он не говорил мне ни о каких мутовках, но если он жестоко с ней обращался, это он зря.

Уэйд усмехнулся.

– Плимутрок, – повторил он, опуская трубу. Девушка не понимала. – Курица. Порода такая.

– Курица?

– Он привязал к ней дохлую курицу.

Девушка опешила, но быстро взяла себя в руки.

– Очень плохо. Я скажу Гранту, что это не дело. И больше его к ней не подпущу.

– Скажи-скажи, – холодно отозвался Уэйд. Затем двинулся дальше.

– Я тебя подожду, – крикнула она ему вслед. – У машины. Я не стану отвлекать тебя от работы, но после мы поедем за моей собакой.

На этом она резко развернулась и, пока он не успел ничего возразить, поспешила через поле к своей машине.

В тот день Уэйд нарочно растягивал работу и все пытался придумать, как бы отвязаться от этой девчонки. Ее машина, стоявшая у фермерского дома, не давала ему покоя. Время от времени она заводила мотор и отгоняла машину в тень.

Фермерскому сыну Джейкобу девушка в машине тоже не давала покоя – у него она вызывала какую-то мстительную ревность. В свои десять лет он был так предан Уэйду, что целыми днями таскался за ним по полю, забрасывая вопросами о собаках, смерти и, самое главное, – с чуть ли не болезненным интересом – о месте под названием Галапагосы, про которое им рассказывали в школе.

Когда Уэйд зашел в амбар, Джейкоб сообщил ему:

– Я ее ненавижу.

– Лучше не стоит так говорить, – вздохнул Уэйд.

– Но я ее ненавижу.

– Делай это молча.

Тогда Джейкоб сбегал домой, захватил две булки с корицей и швырнул их ей в лобовое стекло.

– Что ты сделал? – рассмеялся Уэйд.

– Швырнул изо всех сил. – Затем, понизив голос, он прибавил: – Но одну она, кажется, съела.

– Что, прямо со стекла?

Мальчик ухмыльнулся:

– Нет, прямо с земли.

С наступлением вечера Уэйду ничего не оставалось, как вернуться к пикапу. Девушка спала у себя в машине, свернувшись на водительском кресле, на соседнем сиденье валялась раскрытая книжка. В приятной вечерней прохладе она укрылась курткой.

Уэйд завел пикап. В зеркале заднего вида девушка встрепенулась и схватилась за руль.

Ехать было недолго. Она не отставала.

– Ну ладно, заходи, – буркнул Уэйд, поднимаясь на крыльцо. Стоило ему открыть входную дверь, и Роза радостно залаяла.

– Пегги! – воскликнула девушка, будто лай предназначался ей. Девушка прошла в дом, присела на корточки и похлопала ладонью по полу. Собака опустила голову и робко пошла к ней, виляя всем телом и растерянно поглядывая на Уэйда.

– Она тебя не помнит, – сказал Уэйд.

– Нет, помнит, – произнесла девушка бодрым тоном с нотками раздражения. – Привет, моя хорошая, – сказала она с широченной улыбкой. – Ты моя собака! Ты моя девочка! – Затем встала и обратилась к Уэйду: – Я могу заплатить тебе за то, что ты о ней заботился. Гранту я платила.

Она достала кошелек, но Уэйд замотал головой. Пристыженная его отказом, она окинула взглядом высокие голые стены гостиной в поисках подходящего комплимента.

– В общем, спасибо, – сказала она в итоге и поспешила во двор. Она позвала собаку, но та не двинулась с места. Роза вышла из дома только вслед за Уэйдом. Открыв дверцу машины, девушка похлопала по сиденью, Роза взглянула на Уэйда, тот скомандовал «Хоп!», и собака запрыгнула внутрь.

Усевшись за руль, девушка опустила стекло.

– Я сама водила ее к врачу с глазом, – произнесла она с мольбой в голосе. – Мне тогда было четырнадцать, и я истратила на операцию все свои деньги. Там была опухоль, глаз надо было удалять, но никто ей не занимался. Она у меня с детства.

– Как тебя зовут? – сухо спросил Уэйд, заглядывая в окно машины.

– Дженни.

– Что ж, Дженни, меня убеждать не надо. Это твоя собака. Она ведь сидит у тебя в машине, верно?

Девушка изменилась в лице и уставилась прямо перед собой.

– Я не знала о плимутроке, – сказала она, чуть не плача.

– Я верю, – смягчился он.

Она повернула ключ зажигания. Все еще глядя перед собой, она пыталась придумать, что бы сказать напоследок, но ничего не приходило в голову.

И она уехала.

Уэйд еще долго стоял перед домом в зеленой траве и глядел на пустые поля за забором, и так тяжело на душе у него не было, даже когда умер отец. Ужасно себе в таком признаваться. Хотя дело не только в собаке. Увидев силуэт Дженни в поле и вспомнив мрачно-радостную походку матери в тот день, он почувствовал: эта девушка несет с собой вести о смерти. И оказался прав. В ее движениях заключалось нарушенное обещание всей его жизни: однажды он ее забудет, забудет, как лежал свет на ее волосах, забудет упрямое, дерзкое выражение на усыпанном коричневатыми веснушками лице.

В начале осени фермеры выжигали поля. Дым щипал Уэйду глаза, пока он работал, – теперь он в основном обучал лошадей и помогал отцу Джейкоба с приготовлениями к зиме. Без Розы он притих и поник, и Джейкоб это видел. Он ходил за Уэйдом, почти не нарушая молчания. Разделяя его печаль.

Мать уговаривала Уэйда завести другую собаку. Он отвечал, что все нормально, и в целом это было так. Запах дыма с горящих полей действовал на него успокаивающе. В этом году он не поехал в университет. Каждый день вместе с гарью он вдыхал какую-то новую, не такую уж неприятную печаль. Это была не жгучая скорбь, уже который месяц травившая ему душу, а тихая, знакомая, давняя тоска даже не столько по отцу с Розой, сколько из-за листопада, заморозков и пала травы – осенних сцен, повторяющихся из года в год, несмотря ни на что.

И вот однажды в субботу Уэйд и Джейкоб брели по полю – фермер попросил Уэйда подобрать инструменты, выпавшие из ящика на задке трактора. Уэйд нашел лишь парочку в обугленной почве. Джейкоб помогал ему, вглядываясь в землю в поисках подозрительных проблесков металла.

– Вон там! – взволнованно воскликнул Джейкоб и бросился к блестящему предмету, валявшемуся неподалеку.

Но это оказалась лишь вяленая говядина в фольге, которую фермер, должно быть, оставил в том же ящике. Джейкоб достал ломтик и начал грызть. Уэйду он тоже предложил.

Когда Уэйд повернулся к нему с протянутой рукой, то увидел у него за спиной, вдалеке, какую-то фигуру. Сначала он решил, что это фермер, но потом разглядел рядом собаку.

Дженни шагала по черной почве с опущенной головой.

– Она забрала твою собаку! – закричал Джейкоб, едва ее завидев. И шепотом продолжил: – Не смотри на нее. Не говори с ней.

Но Уэйд только и мог, что смотреть. Он снова ощутил надежду и страх. Джейкоб потянул его за рукав, но в этот момент Роза различила в потоке гари Уэйдов запах и со всех ног помчалась к нему.

Уэйд опустился на колени. Собака подбежала к нему и стала тыкаться в него мордой, а он схватил ее за уши и зарылся носом в лохматую шерсть. Джейкоб присел на корточки и пробежал пальцами по ее шубке, а когда она повернулась к нему, угостил ломтиком мяса.

Но как только подошла Дженни, Джейкоб выпрямился и принял независимый вид. На ней были джинсы и куртка, руки в карманах. Она слегка наклонила голову, и распущенные волосы спадали ей на плечи.

– Я подумала, может, захочешь с ней повидаться, – сказала она.

– Ты пришла ее вернуть? – выпалил Джейкоб, взяв на себя роль посредника.

– Я просто приехала домой на выходные.

Уэйд ничего не отвечал, только говорил «привет-привет», обращаясь к собаке. Он не знал, как себя вести, а потому повторял это снова и снова, будто не замечая, что Дженни стоит рядом и ждет ответа.

– А это твой юный помощник? – спросила Дженни, кивнув в сторону Джейкоба, который поморщился от досады.

Уэйд поднялся на ноги, и теперь собака все норовила поставить на него лапы.

– Ты когда-нибудь слыхала о Галапагосах? – спросил он. Дженни растерянно рассмеялась. – Перед тобой эксперт. Расскажи ей.

– Да мы просто в школе проходили, – пробормотал Джейкоб.

– Это там, где черепахи, верно? – ободряюще сказала она.

Джейкоб хмыкнул.

– Ну, там вообще-то не только черепахи.

– А что еще? – Она старалась как могла. Но Джейкоб только больше ее ненавидел.

– Собак нет, если тебя это интересует.

Гнев Джейкоба так растрогал Уэйда, так удивил, что он не выдержал и рассмеялся. Джейкоба же удивил его смех, он решил – Уэйд увидел это в обиженном детском лице, – что смеются над ним. Мальчик посмотрел на Уэйда, потом на Дженни, весь такой сердитый и расстроенный. В глазах у него заблестели слезы. Уэйд протянул было к нему руку, хотел извиниться, но тут Джейкоб изо всех сил его толкнул. За что? За то, что предал его и собаку, за то, что не устоял перед женщиной, заявившейся к ним на поле. Толчок вышел не таким уж сильным, и Уэйд, скорее даже от неожиданности, шагнул назад. А Джейкоб побежал по пригорку к дороге, где как раз проезжал на пикапе его отец.

Уэйд опустил взгляд и увидел свои ботинки, а рядом – туфли Дженни. И только тогда заметил, что нечаянно сделал шаг ей навстречу. Он поднял взгляд и увидел ее перед собой. С грустной улыбкой она смотрела на дорогу, вслед бегущему ребенку. Затем, с той же улыбкой, но только без грусти, посмотрела на Уэйда.

1995

В доме у подножия горы Лёй Уильям и Бет сидели в обнимку на краешке кровати в вечернем полумраке.

– Надо было нам… – раздался ее голос и оборвался.

Она долго молчала, и он тоже. Наконец она спросила:

– Можно я скажу это? Пожалуйста.

Но Уильям, прижимая к себе Бет, на самом деле зажимал внутри нее несказанные слова. С тех пор как напротив их дома остановился пикап, прошло два дня, и своим объятием Уильям пытался сказать ей, что два дня – это слишком короткий срок.

Не говори ничего, пожалуйста… Он крепко прижимал ее к себе.

На нем была та же рубашка, в которой он подхватил под руки мужчину. Прямо там, у палисадника, который Уильям чуть раньше в приступе вредности объявил «загубленным», потому что из-за своей тяги к симметрии жена искоренила в нем всю природу (хотя в этом же и есть смысл палисадников, разве нет? природа?), – прямо там, под болтовню радиоведущих, доносившуюся с заднего двора, где жена белила комод, и состоялась беседа Уильяма с тем мужчиной. Незнакомцем.

Уэйд произнес свои страшные слова дважды. И повторял бы снова и снова, если бы Уильям не сказал ему, что все понял.

Уэйд – так звали того мужчину.

Бет, услышь она Уэйда, наверное, посчитала бы его черствым, – простая констатация фактов, громко, но без криков.

Без дрожи в голосе.

Она бы это подметила. Она бы решила, что его страдания недотягивают до ее стандартов. Ей не хватает дрожи? Так вот она, бежит по Уильямову телу, пока он прижимает ее к себе на краешке кровати. Уильям не сомневался: жена просила разрешения перечислить все, что они… нет, все, что он сделал не так, когда те несчастные люди обратились к ним за помощью. У нее на лице было написано. В ее голосе звучала та же уверенность, с какой сорок лет назад она объявила, что не хочет детей. Почему? Потому что увидела, как он орет на двух малышей, как завелся на пустом месте. Сорок лет назад. Он это не специально, так само вышло, но в глазах его молодой жены эта сцена наглядно показывала, из какого он теста.

Крепко-крепко прижимал он ее к себе.

Моя жена убила нашу дочку, они в машине. Наша старшая дочь напугана. Мне нужно к ней.

Именно из-за полного отсутствия неоднозначности Уильям и впал в ступор. В этих фразах ему было не развернуться. Он стушевался при одном взгляде на лицо Уэйда, не позволявшего векам сомкнуться и слезам пролиться, пока дело не будет сделано, а для этого надо было, чтобы Уильям его понял, – и тот понял, но его так поразило это сосредоточенное лицо, что он не мог вымолвить ни слова.

И Уэйд начал сначала:

– Моя жена убила нашу дочку.

Тут Уильям наконец обрел дар речи. Слишком, слишком поздно, его первый прокол. Когда он вспоминал об этом теперь, сидя в обнимку с женой, – вспоминал, как долго не мог найти слов, – ему было стыдно.

– Я понял. Вы уже сказали.

И тогда мужчина уронил голову. Лишь на миг. И тогда влажный лоб коснулся лба Уильяма – лишь на миг, – и тогда мужчина схватил Уильяма за плечи – лишь на миг, – чтобы удержаться на ногах.

Мужчина уткнулся лбом Уильяму в грудь и покачал головой, нет, нет, два раза, из стороны в сторону. Уильям думал только об одном: не дай ему осесть на землю. Казалось, это была его единственная задача, хоть он уже успел заметить пикап посреди дороги.

И все это время на заднем дворе жена белила комод.

Надо было мне, надо было мне, надо было мне. Под молчание жены мозг сам перебирал ошибки. И как только ей удавалось – всю их совместную жизнь – видеть стыд, который он прятал, видеть все его недостатки, которые она, должно быть, заметила с первого взгляда почти пятьдесят лет назад?

Мужчина осел на землю.

Надо было нам…

Но закончить фразу она не могла, руки мужа так крепко ее обхватывали, что не понять его просьбу было невозможно.

Бет все видела из гостиной. Два дня она ждала случая поговорить с ним, но эти два дня его почти не было дома. Он провел их на горе, примыкавшей к их полю, ездил вверх-вниз, без нее.

В открытое окно ворвался ветерок, он холодил ее кожу всюду, где ее не касался муж. Комод так и стоял на заднем дворе, странный и сияющий, недокрашенный. Два дня назад, когда они вытащили его во двор, ей было не так уж принципиально, какого он цвета. Просто надо было куда-то истратить энергию, вернуть себе ощущение цели.

Ощущения цели не возникло. Возникла лишь усталость. Слова мужа про палисадник ее задели. Что дальше, прозрачная пленка на мебели? Такого он, конечно, не говорил, но они подбирались к этой точке все ближе и ближе. В последние годы в ней поселилась тревога. Взять хотя бы лошадей. В какой-то момент она начала покупать фигурки лошадок и расставлять их по всему дому. Нефритовые лошадки, лошадки из кварца, фарфоровые лошадки, далекарлийские лошадки с цветочными узорами на мордах, деревянные и тряпичные табуны. Когда-то она была той еще лошадницей. Когда-то лошади были для нее всем. Ведь это же важно. И должно быть как-то представлено. Однажды она поняла, что от девушки, увлекавшейся лошадьми, не оста[13]лось и следа, и это ее напугало. Все забудут, что она каталась на них, любила их, если ничто в доме не будет об этом напоминать – мол, видите?

Аккуратно расставляя по полочкам дешевое барахло, она мало-помалу превращала их просторный, уютный дом в жилище стариков. А Уильям от этого задыхался, ему было тесно. Та же фарфоровая кобыла в ванной с надвинутой на глаз шляпкой, скрещенными копытцами и при марафете – какое тошнотворное зрелище. И о чем она только думала, когда, точно заразу, тащила все это в дом? Она собирала, расставляла, доказывала, контролировала и не могла остановиться. Видите? Видите? А потом руки у нее дошли и до палисадника. Его строгая, безупречная красота провозглашала: Бет до сих пор сама решает, что менять, а что оставлять. И посмотрите, как он преобразился, все на своем законном месте, в своих пределах.

Вот о чем она думала, пока белила комод, вот какие мысли выплыли на поверхность из-за небрежно брошенного мужниного упрека. Природа задыхается. Она сделала радио погромче, потому что боялась, что расплачется.

Затем она прошла в дом, с кисточкой в руке, и слезы уже свободно катились по щекам. Но, войдя в гостиную, она увидела, что передняя дверь открыта, и сквозь дверной проем разглядела Уильяма и незнакомого мужчину.

В прямоугольнике света Уильям поддерживал их обоих – и незнакомца, и себя. Никогда прежде она не видела, чтобы муж кого-то так обнимал. Детей у них не было. Ладонь Уильяма на затылке незнакомца. Голова незнакомца у Уильяма на груди. Целую вечность они стояли в обнимку, эти двое, и сама Бет тоже не могла сдвинуться с места. Уильям зажмурился, голова склонилась к голове незнакомца, старый нос зарылся в молодые каштановые волосы, вдыхая их запах, отец и сын.

Все в ней перевернулось. Все, что она делала дальше, было следствием тех мгновений, когда Уильям обнимал незнакомца.

– Надо было нам… – проговорила она сквозь слезы. Но Уильям, хоть и не шелохнулся, хоть и не стиснул ее еще крепче, все равно сопротивлялся. Они были женаты почти пятьдесят лет. Она так хорошо изучила его тело, что понимала значение не только его движений, но и его покоя.

Два дня назад она вернулась из полицейского участка раньше Уильяма. Дома она открыла ящик, где были сложены бумажные пакеты, достала оттуда один пакет, развернула и встряхнула. Затем прошлась по всему дому, комната за комнатой, медленно, тщательно, собирая лошадиные фигурки. Нефритовые, хрустальные, фарфоровые, тряпичные.

Потом она пошла в спальню, засунула пакет под кровать и легла поверх покрывала в падавшем из окна свете, размышляя не об убитой девочке, а о том, как Уильям обнимал ее отца. Стоя посреди гостиной, она увидела пятьдесят лет другой жизни, другой разновидности любви – той, до которой она чуть позже попыталась дотянуться, когда обнимала женщину на гравийной дорожке. Обнимала невзирая ни на что, беззаветно, но лишь потому, что ее научил этому Уильям, лишь потому, что Уильям обнимал мужчину.

Она прижалась щекой к щеке Уильяма, почувствовала колючие серые усы.

Он всю жизнь ее терпел, поэтому она потерпит ради него, не станет говорить о своих чувствах. Она не огорчилась из-за этой своей ошибки, а скорее удивилась тому, что ошибалась, обрадовалась, что теперь во всем разобралась. Она ощутила, как распахнулось ее сердце, – спустя столько лет, так внезапно, – ощутила, как он в это сердце вошел и, не поместившись там, вышел за его пределы, почувствовала боль своей любви, подивилась своей уверенности, открыла – спустя столько лет – себя другую, ту себя, которая по-настоящему знает Уильяма…

Надо было нам

надо было нам

надо было нам

надо было нам

надо было нам

завести детей

2007

В сопровождении шестерки гончих, без которых Уэйд и шагу не ступит, Энн с Уэйдом снесли лодку по тропе, ведущей от дороги к берегу реки Панд-Орей, осторожно поставили у кромки воды в тени и привязали к дереву, хотя попутно им пришло в голову, что обычная весельная лодка не годится для этой реки, что надо было взять напрокат каноэ или поехать на озеро.

Но Энн все равно залезает в лодку с корзиной для пикника в руках. Смеется. Не дав ей усесться, Уэйд отталкивает лодку от берега и запрыгивает внутрь, окатывая Энн фонтаном брызг. Их относит к середине реки, а потом мягкий толчок, веревка туго натягивается. Они стоят на согнутых ногах, держась друг за друга для равновесия, и смотрят на берег, где, выстроившись изумленной шеренгой, принюхиваются к ветру собаки. Под лодкой и по бокам плещется вода. Мало-помалу лодку снова относит к берегу, вниз по течению, насколько хватает веревки, и вот она уже скребет дном по песку, а по бортику хлещут ветки жимолости, которые приходится отводить руками.

Из кустов с треском вырываются собаки, окружают лодку, ставят грязные лапы на бортик, лают.

День выдался жаркий. Они сидят на металлических сиденьях в этом тайном месте и едят сэндвичи. Весла остались на берегу там, где они отплыли. Их теперь уже не видно. Не видно ничего, кроме реки, и кустарника, и шестерки собак с высунутыми языками, выпрашивающих угощение. В уютном молчании Энн с Уэйдом пьют кофе из термоса, пальцами запихивают шарики арбузной мякоти в рот, а сок так и течет на коленки. Закончив, они споласкивают липкие руки в реке, и Энн опускает ноги в неглубокую струящуюся воду. И пока они так сидят – Энн спиной к берегу, с опущенными в воду ногами, Уэйд лицом к Энн, на металлическом сиденье, – он говорит:

– Может, нам завести ребенка?

Она готова расхохотаться от удивления. Почувствовав это, он пристыженно отворачивается, взгляд скользит по воде и по другому берегу, ища, где бы спрятать боль.

– Ох, Уэйд, – говорит она. Затем берет его за руку и заглядывает ему в лицо, пытаясь определить, откуда исходит вопрос – от самого Уэйда или из глубин его болезни.

Ей сорок один, ему пятьдесят три. Словно прочтя эти числа в ее мыслях, он смущенно продолжает:

– Знаю, в нашем возрасте это рискованно.

Значит, от Уэйда. Ее Уэйда. Просьба, разбавленная осознанием риска. И болезнь тут ни при чем.

Она никогда не слышала ничего более трогательного. Ответ застрял у нее в горле, вся жизнь куда-то задрейфовала и вместе с тем застыла на месте – ферма, лодка, привязанная к дереву.

– Прости, что так долго к этому шел, – ласково говорит он, протягивая ей вторую руку, чтобы она вынула ноги из воды и повернулась к нему лицом. Они долго смотрят друга на друга. По ее щекам скатываются две слезинки. Она улыбается.

Но стоит ей улыбнуться, и в его лице что-то мелькает. Он тоже улыбается, но с грустью. Он заметил. Он нежно проводит пальцем по шраму у нее на губе, сознавая – помня, – что шрам остался после его давнишней выходки. Этот мелкий изъян в ее улыбке служит, всегда служил ответом на его вопрос. Нет. Нет. Это неправильно. Невозможно.

Но ответ не имеет значения. Достаточно и того, что он задал вопрос.

Теперь им обоим хочется отодвинуться от этого вопроса, от затронутых глубин, поэтому Уэйд встает и говорит:

– Пора купаться.

– Нет! – смеется она, хватаясь за борта.

Он вылезает из лодки и, стоя по щиколотку в воде, тянет Энн к себе. Она визжит, но он подхватывает ее и взваливает на плечо. Она шутливо сопротивляется, а он заходит все глубже и глубже, взрезая течение под углом, и вот он уже по пояс в воде. Он бросает Энн в речку, и она уходит под воду. Их сносит, и Энн прибивает к нему течением. Он обхватывает ее руками. Они целуются, перебирая ногами по каменистому дну, оступаясь, кружа. У него на губах вкус реки. Собаки бегут за ними по берегу, едва поспевая, шлепая крупными лапами по воде.

Идут недели, на смену бабьему лету приходит поздняя осень, и в эту странную новую счастливую пору вопрос Уэйда не идет у нее из головы. Он растрогал ее до глубины души. Он живет у нее внутри, прекрасный и опасный, как сама любовь. Предложение завести ребенка для нее почти равносильно самому ребенку, так она его пестует, так она боится его и пытается понять.

У нее никогда не получалось смотреть на недуг Уэйда в упор. Он всегда где-то на периферии, тянет за краешки сознания. У нее никогда не получалось найти правильные вопросы, разложить болезнь по полочкам. На ум приходят одни и те же старые загадки: помнит ли он, что уже произвел на свет двух девочек? Неужели отцовство, как и дочери, покинуло его насовсем? Энн не знает. Ей больно возвращаться к этим мыслям, но вопрос Уэйда выбил ее из колеи. Иногда ей хочется толкнуть его обратно в эту боль, потому что боль лучше, всегда лучше, чем забвение. Иногда, ради его же блага, ей хочется схватить его за голову и прижать лицом к его собственной любви, чтобы он снова их разглядел.

Своих близких.

С тех пор как Мэй погибла, а Джун пропала, прошло уже двенадцать лет. За это время Уэйд ни разу не видел на своем участке детей. Однажды, вскоре после свадьбы, к ним в дверь постучали. Свидетели Иеговы. Мать, отец и две рыженькие девочки с веснушчатыми руками. На девочках были бледно-розовые платьица и одинаковые белые шляпки с бантиками. Уэйд был у себя в мастерской, но вдруг, думала она, он услышал машину? Вдруг ему захочется пить? Чем дольше она позволит им оставаться здесь, тем больше шансов, что они попадутся Уэйду на глаза и напомнят ему, какая у него могла быть жизнь.

Свидетели Иеговы были чудесной семьей. У нее сердце кровью обливалось из-за того, как резко она с ними обошлась. «Больше не возвращайтесь». Разумеется, они уже не раз такое слышали, давно привыкли к издевкам и не удивлялись, когда у них перед носом захлопывали дверь. Они вежливо кивнули в ответ на то, что сочли неуважением. Не подозревая, что этот отказ чем-то отличается от других. Но не могла же она позволить этим детям остаться.

Теперь она бы с радостью их вернула. Точно такими же, ни годом старше. И чтобы каждая держала перед собой по Библии – упрямо-бережно, как держат цветы на фотографиях. Уэйд откроет дверь и с первого же взгляда все вспомнит. Даже болезнь не затмит их кроткие, милые улыбки, сияющие, несмотря на грозные горы у них за спиной.

Энн с Уэйдом сидят за фортепиано. Она переворачивает страницы с нотами, которые с каждой неделей становятся все проще. Еще совсем недавно он играл обеими руками. А вскоре уже едва мог сыграть детскую песенку одной рукой. Медленно, пока недели сменяли друг друга, а на дворе становилось все холоднее, она переворачивала страницы в обратном порядке. Так они вернулись туда, откуда началось их знакомство, когда он еще не знал названий нот, радовался каждой маленькой победе. Он хлопал себя по бедру: раз-два-три, раз-два-три. Но потом и это стало для него слишком трудно. И Энн вынуждена была убрать метроном.

Энн – единственный в Пондеросе педагог по фортепиано, и ради уроков с ней – за красивым инструментом Мэй, который Энн не без труда поддерживает в рабочем состоянии, – люди готовы ездить по длинной горной дороге весной, летом и осенью. В этом году продолжать занятия зимой захотели трое: пожилая женщина, старичок и молодая мать по имени Джо. Уэйд регулярно расчищает для них дорогу, хотя после каждого снегопада работать приходится по нескольку часов, а плата за уроки едва покрывает расходы на бензин. Но она уже давно преподает не ради денег.

В последние годы Энн стала брать на прогулку собак и ходить за трактором, пока Уэйд расчищает сугробы. Ей так спокойнее, а то вдруг у него за рулем случится приступ и он покалечится. Теперь все непредсказуемо, и нельзя сказать точно, с чем он справится, а с чем нет. Технические навыки, похоже, не пострадали – он по-прежнему легко управляет трактором и искусно делает ножи. Ему спокойно можно доверить бензопилу, машину, печку, шлифовальный станок. Но не стиральную машину, телефон или душ. Он разучился обращаться с ее телом. Позабыл все, чему она учила его о себе и своих наслаждениях, копошится в постели, будто в первый раз.

Он не знает, что Энн ходит за трактором, чтобы за ним следить. Он думает, она просто хочет составить ему компанию, и его это радует. Долгая прогулка всегда идет ей на пользу.

Заодно она учится управлять трактором. Смотрит, как Уэйд работает, внимательно изучает все тонкости, чтобы, когда придет время, подменить его у руля. Она сама будет сгребать снег.

Расчистив дорогу, он всегда останавливается у подножия горы и машет ей рукой. Она забирается в ковш и, свесив ноги, крепко хватается руками за край, тогда Уэйд опускает рычаг и ковш поднимает ее в воздух. То еще зрелище. Каждый раз, когда она оглядывается на Уэйда, он смеется себе под нос над таким необычным способом транспортировки жены. Она и сама улыбается. Она едет в ковше всю дорогу до дома, а собаки лениво гонятся за ней, игриво покусывая ее ботинки.

В один такой зимний день, незадолго до прихода ученицы, Энн начинает петь, аккомпанируя себе на фортепиано.

Как быстро пролетело лето…

Мелодия простая, но, импровизируя, Энн ее усложняет. Эта песня вот уже много лет вплетена в ее жизнь, в своей простоте она несет бесконечные вопросы, невысказанные чувства. Уэйд работает в мастерской, оттуда музыку не слышно. В последний раз Энн играла для него эту песню, когда у них только-только завязывался роман.

Пальцы сами бегают по клавишам, неподвластные ничему. Она не думает о нотах, иначе музыка ускользнет из рук, – музыка, из воспоминания превратившаяся в ощущение на кончиках пальцев, присутствие в душе, готовое развеяться, как только обратишь на него взгляд.

Побыв ненастною порой…

Она возвращается мыслями к Уэйду.

Он потерял дочерей, но вместе с тем – и воспоминание о том, что он их потерял. Единственное, чего он не потерял, – это сама утрата. Боль живет в его теле, как подпись живет в его пальцах. Он без труда пишет свое имя, а вот напечатать не может. «У», пытается он. Но набрать «э» невозможно без наклонной черточки, без заученного движения руки. Он помнит свое имя, но не видит, не чувствует отдельных его частей, они существуют только благодаря памяти тела. Помнит он и свою печаль, но без связующего звена ее причина позабылась. Это статичная печаль, неузнаваемая, оторванная.

Поэтому он принимает ее за жажду неизведанного, как ему кажется, чувства. Отцовства. Ему хочется испытать, каково это – держать на руках свою плоть и кровь. Каково это – быть отцом. Испытать, а не вспомнить. Он думает, будто у него не было этих переживаний, будто он слишком долго не мог решиться завести детей, недостаточно сильно этого хотел. Он винит себя. Он винит Энн. И хотя со дня лодочной прогулки они ни разу об этом не заговорили, по временам она чувствует его укор, некоторую прохладцу. Он пару раз обмолвился, как было бы здорово иметь сына. Но время поджимает, а на него всей тяжестью давит его собственная жизнь.

Все время дул осенний ветер…

Когда любишь того, кто погиб, но его смерть стерлась у тебя из памяти, остается лишь боль неразделенного чувства. Энн знает: в моменты спокойствия он ищет источник боли. Он ищет его в ней. Он ищет его в горe. Где-то кто-то не отвечает на его любовь, и он страдает как от разбитого сердца. Во сне он прижимает к себе Энн, но на самом деле он держится не за нее, а за призрачную надежду, за младенца, который никогда не родится, по которому никто никогда не будет скучать, которого никогда не потеряют, не забудут, не захотят вернуть. Возможно, вспомни он, что у него уже были дети, это причинило бы ему меньше страданий, чем мысль о том, что он упустил возможность их завести. Может, ему будет легче, если он узнает, что держал их на руках, любил той самой любовью, которой ему сейчас так недостает.

Пока портрет твой был со мной.

Чья-то ладонь ложится ей на плечо.

Она останавливается на середине фразы и отдергивает руки от клавиш.

– Извини. Я сама вошла. – Джо, ее ученица, смеется. – Не знала, что ты еще и поешь.

Джо усердно занимается. В свои тридцать с небольшим она веселая и полненькая, с ямочками на щеках и толстой золотистой косой. На шее у Джо, чуть ниже затылка, вдоль ворота свитера синей шариковой ручкой написано «Элис».

Пока Джо играет, взгляд Энн то и дело падает на надпись, выведенную детской рукой не иначе как этим же утром – уж слишком точно ее изгиб повторяет форму выреза. Слушая музыку, Энн поднимает голову и смотрит в окно, где сквозь зазор в снеговых облаках протиснулся, пробился луч света. Какой-то неуместный весенний свет в разгар зимы, розовато-желтый, сияющий и смягченный темными облаками.

– Что-то не так? – спрашивает Джо.

Тут Энн замечает, что музыка прекратилась, и посреди этой долины молчания на нее нисходит спокойствие. Она знает, как поступить.

– У тебя новая татуировка, – говорит она, легонько касаясь пальцем надписи над воротником.

Джо смеется.

– Да, она у меня ужасная собственница.

– Джо, – начинает Энн. – Я тут все думала об Элис. Мне неловко, что я не взяла ее в прошлом году.

Джо пожимает плечами:

– Да не беспокойся. У тебя не было времени.

– Ну да… – Энн снова смотрит в окно, на силуэт Уэйда вдали. – А сколько ей?

– Семь.

– Слушай, – говорит Энн, глядя, как Уэйд в окружении собак любуется горами по ту сторону долины, – а она все еще хочет изучать нотную грамоту?

Утром того дня, когда должна прийти Элис, Энн поднимает голову с подушки и через открытую дверь спальни видит фортепиано в лучах восходящего солнца. Оранжевый свет падает на клавиши, медленно скользит по ним, от первой до последней октавы, до самой высокой плинькающей ноты, после которой начинается обшитая сосновыми досками стена. Энн уже ощущает перемену. Она не знает, чего ожидать, но твердо намерена помочь Уэйду вспомнить дочерей. И возможно, маленькая девочка за инструментом Мэй – их последняя надежда. Разумеется, она понимает, что воспоминание причинит ему боль. Но пусть уж лучше чувствует настоящую боль, чем ту необъяснимую пустоту, которую он ощущает сейчас, жалея, что мир никогда не носил его детей. Он должен знать, что это не так, что дети все еще с ним. Где-то у него в душе.

Элис стоит на солнце во дворе, держа маму за руку. На ней желтые сапожки, лиловые перчатки, голубая шапка.

– А ты, наверное, Элис, – говорит Энн с крыльца.

– Почему вы так странно разговариваете? – спрашивает Элис.

– Я долго жила в другом месте. Угадай где!

Но Элис ее не слышит. Потопав ногами, чтобы отряхнуть снег, она заходит в дом. Не снимая куртки, идет к фортепиано и неспешно проводит пальцами по клавишам, от первой до последней октавы, совсем как утреннее солнце.

Большую часть урока Уэйд проводит у себя в мастерской, которую видно из окна над фортепиано. Он уже дважды открывал дверь, но пока ни разу не взглянул на дом.

Пока Энн занимается с Элис, Джо читает в кресле-качалке в углу. Элис – девочка вежливая. Временами ее отвлекает акцент Энн. Тогда она начинает следить за движениями ее губ и пропускает все объяснения мимо ушей. Заметив фотографию олененка на крышке фортепиано, Элис снова оборачивается к Энн:

– А вы его трогали?

– Кого?

Элис показывает на снимок в рамке.

– Ой, а их вообще нельзя трогать, – говорит Энн.

– Да, но вы его трогали?

Вопрос почему-то застает ее врасплох.

– Слушай… Давай это отсюда уберем, – говорит она, кладя фотографию на пол, чтобы открыть крышку инструмента. – Иди сюда, посмотри. – Элис подходит к ней и заглядывает под крышку. – Есть один фокус, – говорит Энн. – Сейчас я нажму на педаль. – Она ставит ногу на правую педаль. – Видишь, молоточки поднялись? Струны свободны. И теперь тебе надо им спеть.

– Им спеть?

– Спеть струнам, да.

– Что спеть? – Девочка настроена скептически.

– Одну ноту, любую. Наклонись над ними и протяни ее как можно громче пару секунд.

Элис поднимает брови, как будто в жизни не слышала ничего безумнее. Энн улыбается.

– Сделай глубокий вдох.

Девочка кивает.

Но стоит ей набрать в грудь воздуха, как сзади открывается дверь и слышно, как Уэйд топает ногами на пороге, как ветер гоняет снег во дворе, и тут Энн внезапно осознает, что она натворила, но не может заставить себя повернуться к мужу лицом. Она чувствует, как его взгляд останавливается на девочке, на ее милой светловолосой головке, она видит ребенка его глазами и внезапно ощущает всю глубину их трагедии.

Не отпуская педали, она смотрит на девочку, а та наклоняется над струнами и, не отрывая взгляда от лица Энн, с широко раскрытыми глазами выводит на выдохе высокое «О».

– О-о-о-о-о-о-о-о…

А затем смолкает. Выпрямляется.

Дальше фортепиано поет вместо нее. В этом весь фокус, все волшебство. Та же нота в ореоле других сочувственных нот тянется, и тянется, и тянется – так тихо, что только им двоим слышно, как ее же голос призраком вторит ей, запутавшись в струнах.

Энн в ужасе убирает ногу с педали, и демпферы прихлопывают звук. Как ей могла прийти в голову такая глупая, рискованная затея? Она поставила на карту не только воспоминания Уэйда о Мэй, но и все, что он помнил о ее связи с музыкой, а значит, и с самой Энн. Не говоря уже о безопасности Элис. Если из-за болезни у него и раньше бывали вспышки агрессии, то что же он сделает, столкнувшись со своей утратой лицом к лицу?

Энн оборачивается.

Уэйд стоит у распахнутой двери и смотрит на них обеих. По его лицу невозможно понять, что творится у него внутри. Похоже, он вслушивается в прихлопнутый голос из фортепиано, во внезапное молчание Мэй.

– Уэйд, – начинает она, чувствуя, как бьется сердце.

Неожиданно он улыбается. Закрывает за собой дверь.

– А ты у нас, наверное, новая ученица, – говорит он.

– Я Элис.

– Очень приятно. – Уэйд вежливо кивает ей и садится на стул у двери, чтобы разуться. Джо не поднимает глаз от книги.

– Я играю на пианино с четырех лет, – говорит девочка.

– Ого! – Уэйд качает головой. – А я вот едва могу читать ноты, хотя я уже старик.

– Она не умеет читать ноты, – вставляет Джо, не отрываясь от чтения.

– Ну… – говорит Уэйд. Девочка снова поднимает на него взгляд. Он подмигивает ей. Заговорщически. Игриво. – Ну, наверняка ты все равно знаешь больше моего. – Затем он ставит сапоги у двери. – Приятно познакомиться, Элис. – И больше ничего, только вежливый кивок, прежде чем подняться на второй этаж.

Энн вздыхает с облегчением, да, но в то же время она потрясена. По обыденности жестов, по простоте улыбки, по отсутствию боли она поняла, что теперь полностью унаследовала его родных, что их уже не вернуть.

Впервые в жизни у нее нет сомнений, что отныне они живут только в ней.

Фотография с олененком была сделана пару лет назад. Он лежал в зарослях травы за амбаром, чуть крупнее кошки, спокойный и бесстрашный. Энн присела на корточки, прошептала «привет». Она наблюдала за ним, пока он не свернулся клубочком и не уснул. Она ушла и вернулась с фотоаппаратом. Звук вспышки его разбудил.

Разве могла она знать, когда прикоснулась к нему – осторожно, кончиком пальца, – что это ему навредит? Впоследствии, когда с легким упреком в голосе Уэйд рассказал ей про оленят, она ни в чем не призналась. Он не стал спрашивать напрямую, трогала ли она его.

– Потому что в таком возрасте, – объяснял Уэйд, – они еще невидимки. У них нет запаха. В лесу у всего есть запах, будь то животное или камень, только у оленят его нет. Поэтому, если их потрогать, передать им свой запах, ну.

Ну. Она подумала, что могла бы протереть олененка влажной тряпкой. Но у тряпки тоже есть запах – моющего средства. В общем, уже ничего нельзя было поделать. Спустя пару часов она вернулась на то же место, но олененка там уже не было. Вечером она то и дело вспоминала о нем, и каждый раз при мысли о белом пятнышке у него на тельце – вроде мятной капельки – у нее покалывало кончик пальца. Она представляла себе ночной лес. Уэйд как-то упоминал, что видел пуму, – правда, не здесь, а внизу, у реки, когда она выпрыгивала из воды. Так что они тут водятся. Койоты, волки. Все эти темные ветви и стволы и олененок, бредущий во мраке. Невидимый, за исключением одного места, одного белого пятнышка. Это отпечаток ее пальца ярким огоньком движется сквозь чащу. Я здесь!

Энн снимает фотографию олененка с крышки фортепиано. Убирает в темноту кухонного ящика.

Она не спрашивает, что почувствовал Уэйд при виде светловолосой девочки у себя дома, услышал ли, как фортепиано пело ей в ответ голосом почти как у нее, только откуда-то извне, из-под обломков старых песен, каким-то призрачным, почти радостным криком, запутавшимся в струнах, довольным, что пригодился, что его вспомнили и вернули.

Ночью Уэйд обнимает ее как прежде, и под тяжестью любящей руки угадывается все то же стремление дотянуться до чего-то у нее внутри – ощущение, гудящее над постелью, как те старые струны, как предчувствие, возникающее у родителя за миг до того, как проснется и заплачет малыш.

1995

Платье Мэй почти высохло после купания в баке. Она сидит на выгоне, сбегающем по склону, а рядом с ней, во влажной мякоти гниющего пня, спят ее четыре куклы. Они проспали здесь с субботы, и спали даже под дождем. Ночью в постели она представляла, как они лежат тут в темноте. Она знала, что от дождя могут пострадать их наряды, что краска, стекая с лица, перепачкает волосы и блузы. И ничего не сделала. А теперь она тут. И даже не смотрит на них.

Она сидит у пня, обхватив колени руками. Она окидывает взглядом склон. Она пришла сюда босиком.

– Ловкач, – шепчет она и тут же вспоминает кукол на полках Джун, не женщин, а мужчин, которые говорят так тихо, что приходится придвигаться к Джун вплотную, почти чувствуя ее запах на кончике языка.

Вдалеке лают собаки. Папа наверняка бросает им мяч. Он любит бросать его сильно-сильно, чтобы, коснувшись земли в лесной чаще, где-то далеко, он катился и катился с горки, оставляя за собой тропку запаха в дикой траве. А шесть гончих, которых вырастил папа, будут сидеть у его ног и ждать команды, а на слове «апорт» сорвутся с места, те еще ловкачи.

У папы есть собаки, у мамы – лошади, у сестры – книжки, а Ловкач исчез. Раз или два ей удалось углядеть в этих фактах особую логику – логику, которая пускает всех, кроме нее, в свои двери и дальше, по проторенным дорожкам. Ее все бросили. Это больно. И зачем только Джун пропадает в этих своих книжках, когда вокруг столько интересностей, столько опасностей, и они – они вдвоем – могли бы в них жить? Все могло бы стать как раньше, когда они с Джун были одинаковые.

Мэй. Джун. Май. Июнь. Май стоит раньше в календаре, и все же старшая у них Джун. Июнь – первый месяц лета, а май – всего лишь весна. Мэй закрывает глаза. Теплый ветерок ерошит ее волосы, а перед внутренним взором стоит печальная Джун. Мэй говорит с этим видением, не шевеля губами, не открывая глаз. Она разрешает сестре жить дальше, оставив ее позади.

Потому что это и есть любовь. Ее запах, ее терпкий животный страх, тайна, которую Мэй хранит ради нее. Угроза, подкатывающая к горлу, когда Мэй чувствует, что не в силах смириться с потерей. Полумесяцы от ногтей на коже. Чудовищная правда, что она не весна, которая приходит после зимы, которая приходит после осени, которая приходит после лета, которое наступает с июнем, – на самом деле она весна, которая предшествует лету, которая подпирает Джун-июнь с одного боку, первая и старшая и уже готовая потесниться.

Мэй открывает глаза. Джун нигде не видать. Она обхватывает себя еще крепче.

2008–2009

Глухая ночь. Слышно размеренное дыхание Элизабет, которая все спит, и спит, и спит. Коллаж висит уже неделю. Среди записок и журнальных вырезок и снимков, в блеклых и скомканных дебрях тоски Дженни сразу заметила кое-что свое – свою подпись. Одно лишь имя, смазанное, карандашом, каракули в углу наброска, которого она не помнит.

Ей страшно: вдруг эта иллюзия – ведь подпись явно ей мерещится – признак того, что она теряет последнюю частичку себя? Глядя на рисунок, она всякий раз испытывает жгучую боль и вместе с тем что-то новое, колыхание жизни глубоко внутри.

Где Уэйд нашел его, зачем прислал, она не знает. Но, приписывая этот поступок его воле, пусть даже ложно, пусть даже в фантазиях, она чувствует, что продолжает жить – жить в том, кого когда-то любила, кто еще ходит по свету.

Дженни напрягает глаза, чтобы разглядеть в темноте легкие карандашные штришки недорисованного лба, темные завитки волос. Выражение лица у женщины робкое, будто ей стыдно, что ее ошибки так плохо стерты, что ровная сетка подчеркивает каждый изъян. Она не может спрятать очертания, из которых выросла. Дрожащие линии, кособокие круги, правильные губы, вписанные в коробочку, которую художница должна была стереть.

Столько вопросов, но в тот день, неделю назад, глядя на бетонную стену с коллажем, она смогла задать лишь один:

– Откуда это?

– Рисунок-то? – переспросила Элизабет. Она больше не плакала, резкая, беспардонная, она смеялась, подергивая острыми плечиками, смеялась от облегчения, которого Дженни было не понять. – Откопала его сто лет назад, в пособии по рисованию в библиотеке. Там сзади были чистые листы, и кто-то это нарисовал.

– А это? – спросила Дженни как можно небрежнее про какой-то другой листок, изо всех сил притворяясь, будто для нее они все одинаковые, тайно радуясь, что Элизабет не заметила крошечную подпись в углу.

– А это?

Но как же трудно – почти невозможно – стало дышать.

В пособии «Рисуем лица», которое Дженни нашла на следующий день в библиотеке, не было ничего особенного. Толстое, в ветхой обложке и с потрепанными страницами. Может быть, она его помнила, а может, и нет. Внутри ни следа ее прошлого. Ни следа даже вырванной страницы с наброском. Эта книжка, думала она, никогда не была моей. Подпись мне просто пригрезилась.

Но каждый день эта самая подпись появлялась из-под ее руки. Когда она отмечалась в классе, когда расписывалась в получении инвентаря для уборки. Та же наклонная Д, маленькая петля, большая, та же разлапистая ж, аккуратная е, две н с крючочком, с которого начинается неизменная заключительная и. Она смотрела на скопление букв, как будто перед ней положили ее собственное признание.

Давным-давно в ее жизни был короткий период, когда она пыталась научиться рисовать. Воспоминание пришло, лишь когда она увидела набросок. Энтузиазм быстро угас, он и вырос-то из отчаяния, когда в ту первую бесконечную зиму они застряли у себя на горе. Возможно, все началось с того, что она хотела сделать Уэйду подарок на Рождество. Она почти это помнит. В магазин она пойти не могла, и все, что у нее было, – это листы бумаги и, возможно, это пособие. Возможно. Но, увидев, что получилось, она, конечно, все забросила. Отложила пособие и выкинула затею из головы. И что с ним потом стало? Этого уже не узнать. Может, его никогда и не было.

В первые годы заключения она была совершенно уверена, что Уэйд ее навестит, и ей даже в голову не приходило бояться, что он не приедет, или перестать бояться, что он приедет. Только эта уверенность и поддерживала в ней жизнь. Пять лет в одиночной камере не убили ее только потому, что она все время ожидала его приезда.

Почему ей так хотелось, чтобы он приехал, если ей ничуть не хотелось, чтобы он приезжал? Она ведь даже с родной матерью встречаться не пожелала. Потому что не смогла бы годами смотреть, как мать страдает, навещая ее в тюрьме. Узнавая себя в дочкином лице.

Дженни закрывает глаза. В темноте видны обе горы, Айрис и Лёй. Она не возомнит, будто Уэйд прислал ей что-то ценное, остатки любви или подобие прощения. Она не умалит чудовищность своего преступления, ища смысл там, где его нет.

В темноте слышно дыхание Элизабет.

Проходит еще один месяц.

Они начинают вместе гулять во дворе. В основном молча. На улице снова холодно. Они живут в одной камере уже полгода. Иногда Элизабет задает вопросы.

– А ты меня вообще помнишь?

– В каком смысле?

– Ну, ты же меня видела, когда мы еще не были соседками?

Дженни улыбается:

– И не раз.

– И что я делала?

– Да много чего. Однажды ты пришла на кухню и объявила, что хочешь побриться налысо.

Элизабет хохочет, восторженно хлопая в ладоши.

– А я и забыла. – Но, посерьезнев, продолжает: – А что еще?

К чему она клонит, непонятно. Дженни часто видела ее в компании Сильвии, но зачем же бередить старые раны? Еще она видела, как Элизабет занимается в библиотеке. Как раскладывает все свои учебники и, распластавшись по столу, быстро-быстро, почти с паническим удовольствием, пробегает глазами страницу за страницей.

– Ничего такого не приходит на ум, – говорит Дженни.

Она знает, что должна повесить на стену что-то свое, но не может. Там и так висит ее рисунок, ее секрет, а большего ей не вынести. Посылка от Уэйда, реликвия другой поры – поры, когда он любил ее, когда ее малышка еще жила у нее в животе и ничто ей не угрожало. Элизабет подарила Дженни целое воспоминание, отыскала ту самую зиму, сберегла от всего, что было потом. И, сама того не сознавая, повесила на стену.

Теперь они садятся вместе в столовой, а иногда и в комнате отдыха. В камере между ними уютный покой. Бывает, Элизабет включает телевизор и они вместе смотрят какую-нибудь передачу, Дженни – на нижней койке, Элизабет – на верхней. Поначалу Дженни только притворяется, что смотрит, но Элизабет любит иной раз пообсуждать героев, и со временем Дженни приучается следить за происходящим, чтобы поддерживать разговор.

Однажды тюрьму облетает новость о самоубийстве.

Заключенная по фамилии Белл, с которой Элизабет раньше работала в хлеву, повесилась. Дженни больно это слышать. Ее охватывает постыдная тоска – вовсе не потому, что они с Белл были знакомы, а потому что себе она такого избавления ни за что не позволит. Как же она скорбит по дочкам и как же мечтает освободиться от скорби. Она стоит на четвереньках, с тряпкой в руках, внутри растет желание расстаться с жизнью, и тут из другой части коридора до нее доносятся голоса.

– Конечно, – говорит Элизабет. – Но Таннер сейчас не до работы, она очень расстроилась из-за Белл. Можно мне взять с собой Митчелл?

Дженни застывает на месте, к лицу приливает кровь.

– Митчелл можно, – равнодушно отвечает надзирательница. – Берите ее в хлев, а потом поможете ей с уборкой душевой. Но только сегодня. Вас никто не переводит. Завтра, когда Таннер оправится, вернетесь в прачечную.

– Я понимаю.

День, проведенный вместе. На ферме.

Вот только как это на ней отразится? Ее уже пробовали назначать на другую работу, но любой труд, кроме мытья полов, вызывает у нее мигрени, панические атаки и мысли о смерти. Она не говорит об этом Элизабет, та ведь хотела как лучше. Вся такая важная, решительная, рада-радешенька, что урвала денек на свежем воздухе. Она объясняет Дженни их обязанности. Вместе, в полном молчании, они соскабливают со дна котлов остатки пищи и в сопровождении вооруженной охраны относят ведра с помоями на ферму, прилегающую к тюрьме. Ферма тоже обнесена забором из колючей проволоки. На входе и выходе их каждый раз обыскивают, но это так, формальность, прохлопают по карманам – и все. На ферме им вручают лопаты и велят вычистить стойло. Рядом, щурясь на солнце, дежурят охранницы с ружьями наизготове.

За перегородкой фермер из местных принимает роды у свиньи. Один за другим на свет появляются поросята, и вдруг что-то идет не так.

– Твою мать… твою мать… – бранится он, и Элизабет бросает на Дженни многозначительный взгляд, как бы спрашивая: «Думаешь, ответить?» Им нельзя болтать во время работы и строжайше запрещено разговаривать с фермером, если только он первый с ними не заговорит. Но Элизабет, видно, решила трактовать его бормотание как обращение.

– Мы можем чем-то вам помочь? – спрашивает она.

Фермер смотрит на нее, потом на Дженни, и тут ему приходит в голову идея.

– Ты, – кивает он в сторону Дженни, – поди-ка сюда. Садись. Видишь, какая у меня рука? – говорит он, когда Дженни опускается рядом с ним на колени. И показывает ей свою руку с засученным рукавом. – Она туда не пролезет. А вот твоя… дай-ка взглянуть. – Она закатывает рукав, у нее рука тонкая. – Поможешь?

– Я не знаю, что делать.

– Я тебе все расскажу. Просто засунь туда руку. И скажи, что чувствуешь.

Фермер осторожно направляет ее руку, пальцы щепоткой. Она ощущает тепло крови. Подрагивание мышц. Элизабет смотрит на нее круглыми от волнения глазами.

– Глубже, – настаивает фермер. – У нас мало времени.

Неожиданно для себя самой она по локоть засовывает руку внутрь.

– Что ты чувствуешь?

Кончики пальцев упираются в тонкую, гладкую, туго натянутую оболочку. Упругую, как резина.

– Что-то вроде шарика, – отвечает она.

– Вот-вот. Она совсем как шарик. А теперь лопни ее.

– Лопнуть? – удивленно переспрашивает она и беспомощно оборачивается к Элизабет.

– Это очень легко, – говорит фермер. – Просто пальцем нажми.

Зажмурившись, она протыкает оболочку указательным пальцем. Внезапный беззвучный хлопок, горячий, струящийся разрыв.

– Ну что там за ней? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Мертворожденный. Вот что. Пощупай, что там, хвост или пятачок?

– Пятачок. И копытца.

– Тяни его за копытца. Только аккуратно.

Она все делает, как он сказал. Вытаскивает мертворожденного поросенка. Копытца мягкие и фиолетовые, как тюльпаны. Она тут же швыряет его подальше от себя. Теперь, когда проход свободен, на свет появляются еще четверо, у самых ее коленей, живые и невредимые.

Фермер поднимается на ноги.

– Ты спасла свинью и четырех поросят, – говорит он. – Вернее, даже восемь, ведь эти четверо могли остаться без матери, – кивает он в сторону детенышей, родившихся первыми.

Она очень рада, что спасла поросят, но кто бы мог подумать, что эта сцена так повлияет на Элизабет? Стоит им отойти в сторону, как она хлопает себя по бедрам и, глядя на Дженни сияющими, широко распахнутыми глазами, громко шепчет:

– Ты принимала роды у свиньи! – Затем, покосившись на вооруженную охрану, она собирается с духом и ставит на карту все. Она кричит: – Мы, блядь, принимали роды у свиньи! – Поймав на себе взгляд охранницы, она поспешно зажимает рот; выходку спускают ей с рук.

События того дня придали Элизабет сил. В последующие недели ее дважды наказали за болтовню на работе. Дженни снова мыла полы, с облегчением вернувшись к своему тихому, затворническому занятию, но Элизабет то и дело заговаривала об их приключении на ферме, словно теперь оно повторялось каждый день. Иногда она могла до поздней ночи трепаться о всяких пустяках, Дженни же говорила мало, она не знала, как разделить с Элизабет эту радость, не позволяла себе смеяться, но улыбаться позволяла – там, у себя внизу, в темноте.

Спустя пару недель Дженни приклеила на стену обрывок бумаги, так чтобы он закрыл собой подпись в углу рисунка. Там написано: «Мы принимали роды у свиньи».

2009

Вся дрожа, в кое-как застегнутой блузке, Энн ведет Уэйда вверх по крутой тропинке, усыпанной сосновыми иголками. Отодвинув занавеску в душе и увидев, что Уэйд пропал, она натянула блузку прямо на мокрое тело.

Посреди дороги Уэйд замирает. Останавливается. Хочет пойти дальше, но, запутавшись в ногах, спотыкается. Она его подхватывает.

– Поднимай ноги, Уэйд, – твердо говорит она.

– Я поднимаю.

– По очереди.

Слава богу, она его нашла. Выскочив из ванной, она остановилась на крыльце и огляделась по сторонам, и тут откуда-то неподалеку послышался его голос: «Кар! Кар!» Оказалось, он звал давно умершего ручного ворона, за которого переживал, полагая, что тот еще жив. Вдруг лесные птицы почуяли, что Кар одомашнился, сказал он, и прогнали его?

Но ворон похоронен где-то на выгоне вместе с другими животными, которых Уэйд когда-то любил. Кар умел подражать его голосу, выкрикивал имена его дочек шутливо-ворчливым тоном, будто отчитывая их за тайные помыслы. Уэйд сам рассказывал, когда-то давно. А еще он рассказывал, что после смерти Мэй и исчезновения Джун Кара пришлось пристрелить – уж слишком тяжко было слушать то, что помнил его голос. Образ Уэйда, который из нечеловеческих страданий пристрелил своего питомца, преследует Энн по сей день.

– Может, он так испугался, что и не откликнется, – говорит Уэйд. Он снова застывает на месте. У него на удивление бодрый вид, будто он точно знает, что ворон скоро найдется.

– Не останавливайся, родной. Мне холодно.

– Нельзя выходить на улицу с мокрой головой.

В свои пятьдесят пять Уэйд уже пережил отца на несколько месяцев, но именно в этот промежуток начал меняться физически. Теперь его глаза редко светятся былой умиротворенностью. Чаще всего их заволакивает водянистый страх или стеклянная мечтательность. Морщин у него нет, разве что вокруг глаз, но из-за какой-то тесноты лба и расслабленности рта он выглядит старше своих лет. Он начал шаркать ногами. Энн следит за ним, опасаясь, что он ускользнет незаметно, именно из-за таких мелочей. Ее предупреждали о том, что может случиться. Иногда Уэйд не контролирует глотательные мышцы. Забывает жевать, и кусочки пищи падают в легкие. Его уже один раз госпитализировали с пневмонией. Им еще повезло, многие пациенты с деменцией после нее не оправляются. Их убивают кусочки пищи. Теперь она измельчает для него всю еду в блендере, но уговорить Уэйда ее выпить утомительный труд.

Он снова зовет ворона.

– Не волочи ноги, Уэйд, – журит его Энн.

Она не переубеждает его насчет птицы, но и не притворяется, будто тоже ее ищет. Здорово, что ему захотелось погулять, что у него хорошее настроение. Такого давно не случалось. Обычно он целыми днями лежит в постели в обнимку с телевизором, который обязательно должен стоять на покрывале, чтобы до него всегда можно было дотянуться, даже когда он выключен. Во сне рука иногда соскальзывает с телевизора ему на грудь, и тогда он с криком просыпается.

Но сегодня такое ощущение, что они оба пробудились от дремы. Стоит ноябрь, погода ясная. Собаки нашли их на проселке и плетутся сзади, вороша листву своими настырными носами и гавкая на старые беличьи следы.

– Не хочешь прокатиться? – спрашивает Энн, когда они подходят к дому.

– Давай, – говорит он и с улыбкой берет ее за руку.

– Съездим на вершину. Может, кто-то еще работает на радиовышке.

– Хорошо.

– Только дай мне сначала шампунь смыть. А ты будешь сидеть рядом и разговаривать со мной. И чтобы рука все время лежала на бортике – так, чтобы я ее видела.

– Хорошо, – говорит он.

– Поднимай ноги. Не волочи.

Энн неспешно ведет машину по длинным серпантинам, рядом сидит Уэйд. Она две недели не ездила этой дорогой, а осины уже сбросили листву, тут и там охапки листьев сияют на заиндевелой земле. Но больше всего вдоль дороги хвойника.

Со дня на день выпадет снег. И Уэйда придется увезти. Он об этом пока не знает. Даже если она сообщит ему, он все равно не поймет зачем. Но здесь больше нельзя оставаться на зиму. Вдруг с Уэйдом что-то случится, а дороги замело… Нет, она так не может. В прошлом году она дважды расчищала всю дорогу – научилась у Уэйда, наблюдая за ним исподтишка. Но вдруг что-то пойдет не так? С первым снегом она положит его в больницу – до тех пор, пока не найдет жилье в каком-нибудь близлежащем городке, в Хейдене или, скажем, Кер-д’Алене. Она ощущает в нем надвигающуюся тьму.

Впрочем, не сегодня. Сегодня один из тех дней, когда Уэйд помнит что-то заветное, или если не помнит, то хотя бы чувствует, что оно есть. Он спокоен, дорога ему знакома, кочки и ухабы привычны, морозный осенний воздух его бодрит. Машина катится сквозь прямые высокие тени сосен, и Уэйд слегка улыбается. Рассеянно, отстраненно, но точно по-настоящему.

По требованию Уэйда в маленькую машину набилось еще шесть собак – пять сзади, шестой, Ру, спереди, голова у Уэйда на коленях. В тесноте салона пахнет мокрой шерстью и собачьим дыханием. Энн опускает стекло, и холодный ветер обдувает ей щеку.

– А вдруг кот начнет проситься домой? – спрашивает он. Кота у них нет, как и ворона, как и одноглазой собаки. Но она знает правильный ответ.

– Ты вырезал для него отверстия.

– Где?

– Повсюду.

Его болезнь – загадка. Он ни разу не забыл ее имя, но временами, когда она чистит ему зубы и пена стекает по подбородку, когда она расстегивает ему ремень в туалете, хотя уже поздно, когда она орет на него, чтобы он перестал орать на нее из-за пропажи батареек от фонарика, который лежит включенный у него в руке и плещет светом на темные стены, временами она спрашивает себя, как со всем этим жить.

И все же порой, когда Уэйд предстает перед ней во всей своей неприглядности и беззащитности, она чувствует, что события его жизни не исчезли бесследно, что в душе у него, наполняя его изнутри, все еще живет тот роковой день. Пропала лишь фактура воспоминаний, но не чувство. Медленное срастание, размытие границ, идея без воплощения. Но есть и сердцевина, день и время, куда притягиваются эти бесформенности. Иногда он помнит все. Мэй и Джун. Дрова и пикап. Иногда память внезапна, как лезвие, такая острая и реальная, что ему кажется, будто трагедия произошла вчера. Тогда ей приходится, как это ни парадоксально, утешать его напоминанием, что он потерял дочерей давно, что ничего уже нельзя сделать и негде теперь искать Джун. В такие дни тяжелее всего, в такие дни она тоже ощущает внезапность топора, шок удара сильнее, чем прежде.

На подоконнике у кровати Уэйд хранит рукоять ножа, для которой так и не изготовил клинка. Она очень красивая. Медная оправа, палисандр, вырезана и отшлифована по его руке. Он вроде бы знает, что вещица важна для него, восхищается ее совершенством, как и сама Энн, но не помнит, для чего она нужна. Сжимая гладкий, блестящий брусок в ладони, он кладет пальцы в неглубокие выемки, когда-то сделанные им самим. Дерево помнит его руку, предвкушает ее. Дерево знает его, и от этого ему не по себе. Он пытается точить рукоять о край подоконника, чтобы она поменяла форму, потеряла память о его руке.

Из-за постоянного трения подоконник повредился. В сосновой обшивке зияет шероховатая занозистая дыра. Но Энн не запрещает ему точить рукоятку – похоже, это его успокаивает. Он елозит ею по подоконнику, пока смотрит телевизор. А вечерами, в постели, когда Уэйд уже спит, Энн – водя пальцем по краям дыры – читает все, что удалось найти, о сценариях развития деменции. «Возможно, однажды наступит день, когда дорогой вам человек перестанет вас узнавать».

Дорогой вам человек. Эти слова не раз попадались ей в подобных книжках, даже в сугубо научных, призванных учить, а не утешать. Ее всегда очень трогала эта ласковая неоднозначность. Безликий, бесполый, беспомощный объект любви – тот, кого вы лишитесь.

Она бросает взгляд на Уэйда и убеждается, что эти три слова как нельзя лучше описывают причудливое отсутствие всего, кроме голого факта ее любви, единственного достоверного факта, банального, но неизменного.

Они приближаются к вершине горы Айрис.

2009

Не сейчас – тогда. Ему тридцать два. Малышка спит – в этих полях, в тени окрестных гор, щекой к его плечу. Он ощущает жар и тяжесть ее сна. Прикосновение ее дыхания. Дыхание это неотделимо от работы, неотделимо от ритма. Как и остальное: горячая влага открытого рта, посасывающего его плечо; шершавость шляпы о щеку, когда он наклоняется за трубой; растущая липкость между ними, между хлопком его рубашки и нейлоном переноски, – пот его труда, просачивающийся к ней.

Он не видит свою дочь, лишь танцующие тени детских ножек. Иногда он держит эти ножки руками. Липкие бугорки на тонких белых подошвах. В поле она никогда не плачет. Ритм работы ей привычен. Вниз, к земле, и снова вверх, мышцы напрягаются и расслабляются под ней, ради нее; шумит вода, струящаяся из обоих концов тридцатифутовой трубы у него в руках, отдаленно шуршат другие трубы, которые маме с папой еще предстоит перенести.

Ратдрамская прерия, вот где они сейчас. Каждые выходные они втроем встают спозаранку и в предрассветной мгле едут на равнину выполнять работу, которую Уэйд выполнял подростком. В двадцати минутах езды от горы Айрис они паркуются, кладут малышку в рюкзак-переноску и окидывают взглядом мятликовые поля, где им платят по двадцать пять центов за передвинутую трубу. Они стоят на кромке поля, перед ними смугло-золотые колосья в тени знакомых гор. Дженни подтыкает малышку сложенными в несколько слоев простынями, чтобы у нее не болталась голова, и маслянисто-мягкая ткань комками упирается Уэйду в спину. Эти простыни, сдернутые с их постели, пахнут как сон малышки и Дженни, так что ночь не покидает их даже днем; пока они трудятся на чужих угодьях, Джун запелената в дивные ночи с их собственной земли.

Для Дженни с Уэйдом этот летний труд означает расчищенные горные дороги. Пять тысяч долларов на покупку трактора с плугом. И они эти деньги скопят, к концу лета заработают на уборку снега зимой.

Джун три месяца, но ее имени всего неделя. Лили исчезла с ее лица, беглянка, сновидение. Только в поле, в переноске, она всегда спит спокойно. В те ночи, когда все совсем плохо, когда она часами ревет и давится слезами, они кладут ее в переноску и выходят в потемки. Дженни с Уэйдом с малышкой за спиной бродят по лесистому склону, в гору и под гору по своей земле, тихонько напевая, что они с малышкой в поле, шагают по прерии, по ее любимой прерии. Мало-помалу она успокаивается. Узнает привычную жизнь. Проваливается в сон в ритме поднимающихся и опускающихся труб. Вперед-назад ходят Дженни с Уэйдом под лохматыми соснами в темноте, и Уэйд иногда наклоняется, будто хочет поднять трубу, но вместо этого берет пригоршню каменистой почвы со своей собственной бесплодной, идеальной земли.

Август, но какого года – он не знает. Знает только, что это лето Энн, а значит, лето после, и запах остывшего древесного сока и сухой земли навевает тоску по чему-то знакомому вроде Энн, но Энн тут, совсем рядом, и все же чего-то – Энн? Энн? – кого-то не хватает, и, остро ощущая ее отсутствие, он чувствует жар ее влажной ладони на своем локте, пока она ведет его через пустую парковку к дверям почты.

Уже стемнело. С пруда несет тиной, с дороги – остывающим асфальтом. У дома на другой стороне улицы сидят дети и, не замечая никого вокруг, сосут фруктовый лед на палочке при свете фонаря с крыльца и тихонько смеются, смеются смехом братьев и сестер – он это сразу понял, – не школьных друзей, не соседей, не двоюродных. Смехом тайным, сокровенным, с подлостью и преданностью, с нотками страха перед тем, что о тебе знают в этом кругу. Уэйд уже слышал его точно таким же летним вечером, когда сидел у себя в кабинете, – открытое окно, а внизу, во дворе, все тот же смех, милосердный и тайный, искренний и беспощадный, мельтешение кукол в темной траве, кукол с детскими голосами, примеривающими отвратительные слова, которые не в ходу при свете дня.

Энн толкает дверь. Внутри прохладно. Пусто. Он слышит свои шаги. Окошко кассы закрыто решеткой. Энн берет его за руку и ведет к доске объявлений.

– Ну вот, – ласково произносит она, кивая на портрет его дочери. Двадцать один год, а глаза зеленющие, как лужайка кампуса, на который она променяла отчий дом. Вот бы узнать, куда она поступила, тогда он смог бы навестить ее, познакомиться с ее друзьями, послушать про учебу.

Но они в ссоре.

Она не хочет, чтобы он приезжал.

Волосы красиво перевязаны желтым платком, концы спадают на плечи. Она игриво улыбается, а он все гадает, кто же держит камеру, какой юноша влюбился в его дочь. На запястье браслет с подвесками. Красивые ноги в комариных укусах.

Июль, когда-то давно. Он долго катался на машине после ссоры с Дженни, а теперь вот едет домой. Далеко он не заезжал, просто не спеша катил вниз по другой стороне горы, но на полпути ему попался раненый вороненок. Лежал под деревом и не мог даже ускакать. Уэйд поймал его, завернул в полотенце, и теперь он лежит на сиденье, накрытый с головой, и беззвучно двигает клювом, будто силится каркнуть. Уэйд разговаривает с ним тем же тоном, каким обычно успокаивает Мэй, – а ведь когда он садился в машину, она была в слезах. И это гложет его сильнее, чем сама ссора, – что он уехал, когда малышка проснулась и начала кричать. Мэй полтора года, сегодня у нее подскочила температура. И Дженни, все еще на взводе, вынуждена была остаться с ней дома, улыбаться и петь колыбельные. Почему ему можно сбежать, а Дженни нет? Как удачно он подобрал вороненка. Раненая птица отвлечет их всех от накопившихся неприятных чувств, даже Дженни забудет, на что сердилась, и Уэйда негласно признают героем дня за то, что принес это чудо в их жизнь. Он возьмет Мэй у Дженни из рук, и жена мгновенно обратит свою преданность на беспомощного птенца: кусочки сырого мяса в пинцете, блюдце с водой, коробка, полотенце потолще, лампа для обогрева. Словно бы, раз уж она мать двух девочек, она отчасти мать всех живых существ.

Вот что он представлял по дороге домой. Примерно так все и вышло, только Мэй была не у Дженни на руках, а спала в родительской постели. Дремавшая рядом четырехлетняя Джун была совершенно здорова, но ради кино и сладостей проявила такую сестринскую солидарность, что – измотанная притворством – и сама поверила, будто больна.

Уэйд сидит на краю постели и смотрит на Мэй. Когда она просыпается, он берет ее на руки – голова склоняется ему на плечо – и несет на кухню, где в лучах вечернего солнца на свернутом полотенце, тяжело дыша, лежит вороненок.

– Мэй, смотри, – говорит он.

Она смотрит. Она показывает на вороненка. Она говорит:

– Кар.

– Что она сказала? – переспрашивает Дженни, подходя поближе и опускаясь рядом с ними на колени.

– Кар.

Откуда Мэй знает это слово, если никто его ей не говорил? В одну секунду она вдруг стала глубже. Из-под светлых прядок смотрят два новых глаза, и что они видят, ему не угадать. Она способна умалчивать, а потом выкладывать. Как ей удалось стать этим новым созданием? Уэйд запускает пальцы в ее волосы и прижимает ее к себе, заранее чувствуя, что все это слишком скоро пройдет, что она уже становится самостоятельной личностью, полной тайного знания.

Кар. Кар.

Поздняя осень, возможно ноябрь, они с Энн у радиовышки. Он помнит названия всех здешних гор, всех до единой, кроме той, на которой они стоят. Облака мягкие и серые, шею холодит тонкий ветерок. По ту сторону долины, в горах, среди деревьев, вспыхивают серебром окна домов. Трава здесь голубоватая. Собаки пробивают лазы в острых высоких стеблях. В ложбинках валунов скопилась вода, в бледном дневном свете лишайник, облапивший камни, похож на кораллы. Внизу между верхушками кедров беспрестанно летают вороны. Здесь, наверху, только маленькие деревца, кое-как зацепившиеся корнями за камни. Он поворачивается к Энн. Прядки ее волос на ветру тянутся к дальним горам.

Те горы – музыкальные гаммы, их он тоже знает. Вверх-вниз. Пауза на равнине. И снова вверх-вниз.

Давай возьмемся за руки, Энн. Давай переплетем пальцы.

– Мы и так держимся за руки, – отвечает она.

И может, этого достаточно – ощущать ее шершавую кожу, видеть ее руку в своей. Линии на ладони в форме буквы М. Это их символ. Две вершины, крутые склоны. Одна гора намного дальше другой, между ними равнина, но на ладони этого не разглядеть. На ладони они как будто касаются, и все расстояние съежилось в двухмерную плоскость. Этот вечер – одна гора. Тот вечер – другая.

Окна в больничной палате зашторены, и в горах, спрятавшихся за этими шторами, идет снег, в тех самых горах, где они до сих пор стоят. Там, наверху, он прижимает свою М к ее, словно хочет сказать: «Это мы, Митчеллы».

Собаки затерялись в индевеющей траве.

Энн, не грусти, это же просто падает снег.

Падает на траву, на валуны, им на головы. Падает с радиовышки, к которой они повернулись спиной.

Он смеется.

– Ты же ненавидишь снег, – говорит она.

– Вовсе нет.

Он знает, какой сейчас наступит момент, как малышка знала, что ворон говорит «кар».

Умереть значит просто вспомнить, как умирать.

– Нас заметет, – говорит Энн. Это она про снег. – Не здесь, а там, внизу.

Они стоят на своей вершине, и она поднимает их сплетенные руки, чтобы указать на долину.

Он тихо смеется.

– Ох, Энн, любишь ты загадывать наперед.

1973

Глухой ночью Адам пробирался по снегу. Вокруг ничего, только лес по обе стороны дороги, но скоро начнутся фермы, которые он помнит во всех подробностях, точно ходил мимо них всю жизнь, а так и было. Всего фермерских домов пять, а между ними – небольшие поля. В одном из этих домов спят его жена Сара и его сын Уэйд. В один из этих домов заходить разрешено.

Только непонятно в какой.

Он остановился перевести дыхание, на морозе першило в горле. Он представил себе свет первого амбара в миле отсюда. Представил, как свет падает на шапки снега на заборе. Он видит эту картину так отчетливо, будто она и правда у него перед глазами, – нет, еще отчетливее, ведь он столько раз смотрел на этот свет и на этот забор, что они слились в какое-то примитивное чувство, столь же знакомое его телу, как голод. Предсказуемая и давящая пустота.

Не двигаясь с места, он закрыл глаза.

Иногда все становится слишком привычным. Иногда ландшафт его жизни оседает в нем и ничего уже не разглядеть, остается только ощущение, что жизнь движется сквозь него, мимо него, акр за акром, с каждым ударом сердца. Внутри у него оттиск пустоты – и не только внутри, но и снаружи, как будто в картине у него перед глазами чего-то не хватает, скажем, колышек забора повалился или лопнула лампочка в амбаре, только дело не в колышке и не в лампочке, не хватает работы его ума. Нужно всего-то отделить забор и амбар от падающего на них света. Нужно вытащить их из пустоты, и тогда они снова станут настоящими.

В последнее время ему часто приходится этим заниматься. Кстати, а что он делает на дороге? Возможно, у него сломалась машина. Возможно. Но подспудно он чувствует, что его привела сюда ложь. В руках вдруг возникает ощущение, будто он обнимал женщину – не жену, другую.

А на холодных губах – ощущение, будто он ее целовал. Покалывающий жар.

Его мучает совесть. Он пытается стряхнуть с себя ее тепло.

По этой дороге недавно уже кто-то ходил. В обратную сторону ведут припорошенные снегом следы. Не он один бродит тут среди ночи. Столько секретов, и все кочуют из дома в дом. В тишине слышно, как с веток в сугробы падает снег. Адам медленно идет вперед. Он представляет себе Сару, как она спит, ее расслабленное лицо. Он видит ее как наяву, но не видит ни кровати, в которой она лежит, ни комнаты, где стоит кровать, ни дома, где расположена комната. Вдруг она проснулась и обнаружила, что он пропал? Ему вот часто кажется, что она пропала, даже когда она рядом, чужое телесное тепло. Но сейчас она не чужая. Он помнит ее имя и лицо. А вот другая женщина – та, кого он, возможно, держал в своих объятиях, – ее лица он не помнит, ее имя, как пар от дыхания, всегда слишком быстро тает в воздухе. Где она живет, зачем он пошел к ней? Как это на него не похоже – улизнуть из дома, от жены. Даже его следы, если обернуться, выглядят чужими, будто их тоже оставил незнакомец, проходивший здесь до него.

И нормальному человеку не удержать столько всего в голове, не говоря уже о том, кто, как он, теряет рассудок.

По правую руку лес кончился. Началось заснеженное поле. Нужно успеть стряхнуть с ладоней чужое тепло до прихода домой. Ах да, он же не помнит, где живет.

Одно он знает наверняка: у третьей фермы на въезде висит табличка с фамилией. Реддл, Редлайн. Что-то в этом духе. Что именно – он сейчас не припомнит, но точно не Митчелл. Значит, третья ферма принадлежит не им. К тому же там живет девочка, не мальчик, не Уэйд. Недавно она кидалась камнями в соек, докучавших ее свиньям.

И пятая ферма. Там он тоже видел девочку, она прыгала с крыльца. То есть пятый дом тоже отпадает. Третий и пятый, с маленькими девочками.

Он мысленно их вычеркивает.

Но остается еще первый дом, с забором и светом на снегу. Он чувствует, как Сара выглядывает в окно. Но без сына эта сцена ничего не значит. А Уэйда он видит не в первом доме, а в четвертом – девятнадцатилетний, вот он спит у себя наверху, в неведении. Грязноватые волосы слегка позолотили наволочку. Адам пару раз заглядывал к нему в комнату, когда Уэйда не было дома, и видел, как лучи солнца выхватывают овал пылинок, осевших на промасленной наволочке, – ровный отпечаток головы.

Наверху. Комната наверху. Наволочка в комнате наверху. А значит, второй дом – одноэтажная постройка с двускатной крышей, оканчивающейся так низко, что девочка иногда руками выгребает листья из водостока, – второй дом точно не подходит, ведь там не поместится лестница, ведущая к его спящему сыну.

Не второй, не третий и не пятый.

Но вот первый и четвертый… Как между ними выбрать? Жена в первом, выглядывает в окно; сын в четвертом, спит.

Оба дома подходят. Он может представить себя в любом из них.

Олениха, стоявшая на дороге, подняла голову. При виде Адама она не испугалась, а неспешно, как животное, для которого ночь – родная стихия, двинулась дальше. Она переступила через изгородь с такой легкостью, точно никакой изгороди и не было. Он попытался ускорить шаг. Рукам в перчатках стало нестерпимо жарко. Сугробы все росли и росли. Ноги задеревенели и налились тяжестью, как если бы увязли в ведрах с землей. Теплая сонливость разлилась по рукам, обнимавшим чужую женщину, помнившим то, чего не помнил он.

Но кто же эти маленькие девочки? Неужели они есть во всех домах, кроме его дома? Почему у него в голове они все стали на одно лицо? И почему ему кажется, что кроме одной этой девочки на фермах больше никого нет?

Она как-то неправильно ему запомнилась, но сейчас это неважно. Как только он увидит свой дом, все встанет на свои места. Он заберется в теплую постель, под полог Сариного запаха, и никуда больше от нее не уйдет.

А если вдруг он пропустит свой дом, откроет чужую калитку и взойдет на чужое крыльцо, любую оплошность можно свалить на усталость; всегда можно наплести, если дверь отворит чужая жена, что на морозе у него заглох двигатель, вот ему и пришлось идти за подмогой до ближайшего жилья.

Правда, придется постучать – ведь нельзя же просто так войти в чужой дом. Тут все спят с ружьями у кроватей. Но одно дело – постучаться к соседям, и совсем другое – в собственную дверь, каждый полый звук будет уликой. Сара услышит и все поймет.

Зачем ты стучался к себе домой?

Допустим, он скажет, что на морозе дверь заклинило; что у него никак не получалось ее открыть; что замерз замок. Ты знаешь, что на дворе минус десять? Допустим, он обвинит ее в неведении.

Но она все поймет еще прежде, чем попробует дверь, а она непременно попробует, такой уж она человек. Выйдет на крыльцо и подергает ручку, а потом посмотрит на него и сквозь него и увидит, во что он превратился.

Он вдруг понимает, что стоит на коленях. А еще у него пропала перчатка. Но это не так уж важно, она ему все равно не нужна; другая рука – все еще в перчатке – вспотела и чешется. Он срывает перчатку зубами и ползет вперед, чувствуя ее мягкость под коленом, а потом – как она волочится за сапогом.

У него во дворе должно быть светлее, чем у соседей, потому что на амбаре висит включенный фонарь и роняет свет на забор у первого дома, где наверху задернуты занавески, чтобы сыну не слепило глаза.

А значит – сердце подпрыгивает в груди, какое счастье, он смеется – сын больше не в четвертом доме, а в первом, где все это время была жена. Наволочка с жирными пятнами находится наверху, а в комнате напротив – кровать жены. Оба теперь в первом доме.

И вдруг – забор и фонарь уже не одно целое, а самостоятельные предметы: тот самый забор, который он установил своими руками, тот самый фонарь, который посчитал нужным оставлять включенным на всю ночь даже зимой, когда счета за электроэнергию растут.

Он силится встать. Падает, но не от холода, а из-за жаркой сонливости в ногах. Не беда, можно ползком. Если ему в первый дом, значит, добираться недолго. Значит, он почти у цели. Сколько он уже гуляет – час? Надо просто ползти по дороге, дороге…

Дорога, мелькнув где-то на периферии зрения, взметнулась вверх и поравнялась с его глазами, а потом поднялась еще выше, и теперь он упирается в нее головой. Тяжелая дорога, приятный ледяной свет, прохлада в волосах, на взмокшей коже. Он ползет к дереву на обочине, чтобы передохнуть, устраивается в теплой пещере из заснеженных ветвей и земли. Что-то он подустал. Он знает, что ему должно быть холодно. Он чувствует тяжесть и густоту мороза, но не боль. Теплота проникла внутрь. Впервые в жизни он чувствует себя внутри жизни, будто добрался до ее недр. А там, в недрах, в мягком сиянии уверенности – воплощенной в первом доме, в этом безупречном воспоминании, – комната.

Не его и не Сары. Не Уэйда.

Другая комната.

Почти весь он – тихая, безучастная ночь, но в груди у него эта теплая комнатка, которая только и ждала, чтобы ее нашли. Лишь потеряв свой дом, он понял, что она всегда была внутри этого дома.

А в комнате – его девочка.

Он искал ее, да. Искал очень долго. Но теперь она, конечно же, дома. Он чувствует, что она там, и на душе у него очень спокойно. Остался только первый дом, где-то неподалеку, он почти его видит. А внутри спят его жена и дети. Его дочка больше не прячется, она не тайна, прыгающая с крыльца пятого дома, бросающая камни в соек у третьего дома, выгребающая листья из желоба под крышей второго. Нет. Она там, тут, в первом доме. Джун, его маленькая дочурка, недостающий фрагмент. А ее тайная мать (чье тепло никак не сгинет из его рук, оно растекается по волосам, не может быть, заполняет эту тихую пещеру, подобно солнцу, восходящему только над ним), ее мать, должно быть, уехала отсюда, давняя ошибка, давно прощенная, потому что никакого другого дома нету и представить себе невозможно, никакого другого в целом мире – кроме первого.

2010–2011

2 января 2010 г.

С прискорбием сообщаю вам, что 27 декабря 2009 г. Уэйда не стало. Он скончался в больнице «Боннер Дженерал» в возрасте пятидесяти пяти лет. Болезнь, забравшая его память, не отняла у него доброту и достоинство. Под конец он не помнил ничего из своей жизни, но выглядел умиротворенно. Сожалею, что сообщать вам об этом выпало мне. Его похоронили в Грейнджвилле рядом с отцом.

Письмо напечатано. Только конверт надписан от руки, но имени отправителя нигде нет. Это первое письмо, которое Дженни получила за годы заключения, и, увидев обратный адрес, свой собственный старый адрес, 7846 Форест-сервис-роуд, Пондероса, написанный женской рукой, она сразу поняла, что внутри. Она прочла письмо лишь один раз. В ней не осталось больше слез – не потому что она очерствела, не потому что ушла в себя, а просто потому что они иссякли. Отсутствие слез – это своего рода дань уважения, признание, что она не вправе оплакивать его, что он ей не принадлежит.

Но плакать хочется. Очень сильно. Ей даже кажется, что смерть Уэйда – это конец ее сердца. Как странно спустя столько лет дойти до конца, как странно сознавать, что здесь она еще не бывала.

Письмо пробудило в ней приглушенные воспоминания о начале их совместной жизни, и, как ни странно, они принесли не боль, а упокоение, отдельное от скорби, словно бы те радостные дни можно отделить от последующих страданий. С ней такого еще не случалось, и она позволила себе этот краткий покой. Пыльные летние деньки в прерии: Уэйд косил чертополох на ферме ее родителей, она ухаживала за лошадьми. На годовщину свадьбы они набрали в рубашки речных камней и принесли их к могиле своей одноглазой собаки – Пегги Розы. Уэйд прихватил ведро с водой, чтобы украсить их влажным блеском. Вода медленно струилась, возрожденное очарование, и они вместе загадали ребенка, на тех самых речных камнях.

А еще – осенние ночи на горе, на втором этаже амбара, когда Дженни уже была беременна. Проснувшись поутру, она иногда слышала, как Уэйд кипятит воду на костре, как шипят сосновые иголки, такой почти морской шум. Она не позволяет себе наделять эти сцены голосами и даже представлять его силуэт. Для нее он – летняя пыль, и чертополох, и речные камни, и предрассветный костер, сила, которая ее питает.

Неделями в ней зреет такая вот печаль. Зато по ту сторону печали уже виднеется конец отведенного им срока на земле. Их время закончилось, умерло вместе с ним. Еще пара лет, и весь мир – с огнем, камнями, пылью и чертополохом – оправится от той короткой поры, когда в нем жили Митчеллы и когда она их погубила. Неужели такой страшный разлом – во времени, земле и сердце – когда-нибудь затянется на том августовском дне, когда все разорвалось на части и вмиг потерялось?

И все же это случится. Она чувствует: процесс уже начался.

Недорисованный портрет так и висит на стене, но теперь он ничего не значит. Он значит даже меньше, чем остальные листки. Раньше он был окошком в прошлое Дженни и настоящее Уэйда. А теперь за ним пустота. Человека, который прислал его, больше нет. Прежде она смотрела на портрет и думала, что не все еще отмерло у нее внутри.

Со смертью Уэйда мир как будто начал с ней прощаться, и стало легче, хоть это и нехорошо.

Она не рассказала Элизабет о письме, и по временам ее мучает совесть, ведь Элизабет делится с ней всем самым сокровенным. И все же вечерами они сидят на нижней койке и читают друг другу романы, и все же она следит за сюжетом и сопереживает героиням. Только из своего теперешнего оцепенения ей трудно выдавить хоть слово, она чувствует какую-то глубинную усталость – усталость настолько близкую к смерти, что сопротивляться бесполезно.

Так продолжается почти год. Дни проходят на удивление сносно, парящие, бессмысленные, как облака, дни, разделенные с другом. Иногда она даже подтрунивает над Элизабет, потому что Элизабет это нравится. Но после шуток во рту остается гнилой привкус – не потому что это ложь, а потому что это мертвые чувства, прикидывающиеся живыми. Тюрьма такая маленькая, и сама она такая маленькая внутри этой тюрьмы. Иногда ей кажется, будто ее смерть настолько незначительна, что никогда не произойдет и ей придется существовать вечно.

Она моет полы в душевой, и едкие пары вызывают у нее головокружение, а иногда и тошноту. Ее это беспокоит, но не настолько, чтобы изменить своим привычкам, не настолько, чтобы послушаться Элизабет и начать разбавлять средство водой. По четвергам ноги сами несут ее на историю Европы – писать конспекты для Элизабет. Рука водит по бумаге без ее участия.

Иногда в комнате отдыха играют на фортепиано, но музыка уже не бьет под дых, теперь она не страшнее грома. Она шагает сквозь эту музыку по пути в класс, и ей почти не больно. Проходит по желтой полосе и механически раскладывает на парте свои вещи.

В один такой четверг, примерно год прошел после смерти Уэйда, письмо снова попадает к ней в руки. И как оно затесалось среди конспектов? Оно всегда лежит в коробке с фотографиями, так что либо она достала его во сне, либо, когда они наводили порядок после обыска, письмо подняла Элизабет и не глядя сунула в стопку со школьными бумагами.

Сама того не замечая, Дженни начинает читать.

Сожалею, что сообщать вам об этом выпало мне.

Удивительно, сколько всего она раньше не замечала. Такое впечатление, что год назад она читала совсем другое письмо. Озарение щелкает ее по носу, и она вздрагивает от неожиданности. Учителя выжидающе смотрят на нее. Она опускает глаза, отгораживается от них. Мотает головой: нет.

Нетрудно догадаться, что произошло. Проведя столько четвергов за партой, на месте другого человека, она нечаянно научилась читать как Элизабет. Год поэзии пробудился в ней только сейчас, и вот она обнаружила, что ей доступен новый язык – язык между строк. Раньше она думала, что адресованное ей письмо ничем не отличается от десятка других, разосланных дальним родственникам и знакомым, простое возвещение об утрате. Но теперь совершенно ясно: письмо предназначено ей одной и каждая фраза в нем выбрана очень тщательно, только для нее. Автор очень старался не сказать лишнего и в то же время сказал больше, чем считал себя вправе говорить.

Под конец он не помнил ничего из своей жизни…

Теперь Дженни видит, что за женщина стоит за этими словами. Слышит напряжение в ее голосе, чувствует, каких усилий стоило сказать то, что ей не принадлежит, донести сквозь слова посыл:

Уэйд умер, не зная о твоем преступлении. В его сердце не было ненависти к тебе. Если эти слова способны тебя утешить, позволь им.

Они обе знают: не во власти этой женщины ее простить. Но Дженни тронула такая забота, желание хоть немного облегчить ее участь.

Зачем жене Уэйда ей помогать?

Его похоронили в Грейнджвилле рядом с отцом.

В этой строчке Дженни – озадаченная и даже напуганная открывшейся в ней способностью видеть в словах такую глубину, толщу чувств, надтреснутый голос – читает:

Его похоронили в Грейнджвилле рядом с дочерью.

Никто не сообщил Дженни, где находится могила Мэй; она знала, что могила есть, только не знала где. И каждый день гадала. Еще она всегда знала, что где бы ни покоилась Мэй, Уэйд велит похоронить себя там же. Если Уэйд погребен в прерии рядом с отцом, значит, он погребен в прерии рядом с Мэй. Он ни за что бы ее не бросил.

Теперь Дженни отчетливо видит дочкину могилу, тихую, мирную прерию ее детства. Давным-давно, в юности, когда они с Уэйдом ходили на могилу его отца, она клала на эту землю цветы. Она помнит надгробный камень. Помнит белую ограду и клены. Рядом с могилой тестя был свободный закуток, Дженни ходила по нему, а теперь там покоятся ее муж и ребенок. Ее босые ноги – в куда более счастливую пору – приминали ту траву.

Она уже там бывала – на том самом месте, где лежит ее дочь, – а значит, может возвращаться снова и снова, хоть до конца жизни. Закрыв глаза, бросать на свою малышку лепестки. И все благодаря письму.

Можно было написать все это открытым текстом, но жена Уэйда, видно, посчитала себя не вправе упоминать имя Мэй или решила, что это слишком жестоко. Недомолвка – это такое помилование без помилования, заверение, что они теперь вместе, отец и дочь.

Но Дженни хочется, чтобы дочку называли по имени: Мэй, Мэй. Своим звучанием оно словно бы просит разрешения, и, будь воля Дженни, она разрешила бы называть его всем.

Боль возвращается. Фортепианная музыка чуть ли не сбивает ее с ног. У наброска на стене снова появляется голос, и этот голос напоминает, что за портретом все еще кто-то есть. Не Уэйд – его жена.

– Элизабет, – тихонько говорит Дженни.

Наверху скрипит матрас. На лестницу опускаются босые грязные ноги. Они движутся вниз, ступенька за ступенькой, и вот показываются бедра, живот, руки. Еще через секунду – лицо. Стоя на нижней ступеньке и держась за лестницу руками, Элизабет обращает к ней вопросительный взгляд.

– У меня муж умер, – говорит Дженни. Она не упоминает, что это произошло почти год назад.

– О… – На лице Элизабет сочувствие, смешанное с ужасом человека, который не знает, что сказать.

Дженни выручает ее:

– Посиди со мной.

Элизабет с благодарностью садится к ней на кровать. Приобнимает ее одной рукой. Больше они ничего не говорят. Дженни кладет голову Элизабет на плечо, и обе долго смотрят на стену.

2009

Иногда Элиоту снится тот самый причал.

Сон почти не отличается от воспоминания, в нем нет ни странностей, ни новых деталей. Разница лишь в одном: протез на месте правой ноги появляется с самого начала, еще до несчастного случая. Направляясь к месту, где он лишится ноги, он идет так, будто лишился ее много лет назад, – медленно, осторожно, чувствуя левым мыском грязную воду в ботинке, а правым не чувствуя ничего.

В остальном сон в точности повторяет события того дня. Ему снова пятнадцать, и он ищет рюкзак, исчезнувший со своего законного места на полу возле его шкафчика, в котором столько мусора, и книжек, и несвежей одежды, что рюкзак туда уже не впихнуть. После уроков у него была пересдача, и он бы так не досадовал из-за рюкзака, вот только экзамен он, похоже, завалил, и ему хочется поскорее уйти.

В школе пусто. В преддверии вечера небо вдруг заволокло тучами. Ветра нет, темное затишье. Тротуары пахнут дождем, хотя дождя еще не было. Молодой уборщик, Сонни, уже подмел в столовой и сложил стулья. Элиот собирался ночевать у Джастина, но Джастин, кажется, пропустил это мимо ушей. И ушел домой. А может, решил подождать его на берегу; да, скорее всего.

Октябрь, а все еще тепло. Прежде чем идти к озеру, он проверяет, нет ли рюкзака у передвижных павильонов. Все разошлись, только четыре девчушки из младшего класса сидят за столиком для пикников на заросшей лужайке и, пока за ними не приехали, коротают время за домашним заданием, то и дело поглядывая на небо. При виде Элиота они улыбаются, но не окликают его и не машут. Тогда он пропевает их имена на оперный манер, будто уже то, что он знает их, – это дар, который он считает своим долгом им преподнести. Благодарные, подозрительные, они молчат. Уткнулись носами в учебники, а под столом – этого не видно, но можно догадаться по движению плеч – одна хватает другую за руку в ответ на то, что произошло.

Довольный произведенным эффектом, он уже не расстраивается из-за экзамена; идет дальше, весь такой бодрый и благосклонный. Слышно, как подъезжает машина. Девочки собирают вещи, нарочно не глядя в его сторону. Он улыбается. Разыскивая рюкзак, он думает о своей девушке, длинноногой, коротко стриженной Алиссе, о ее золотистой впадинке под ребрами, которую он уже три раза исследовал губами. Она на год старше его и учится в другой школе, «Кер-д’Ален Хай». Алисса не участвует в этом сне, но, в отличие от протеза, существует как некая данность, которая мутным, дрожащим знанием, сияющей дымкой тянется за ним к воде.

Ему пятнадцать, и Алисса – секрет. Впадинка под ребрами – секрет. Вкус ее золотистой кожи – секрет. Он хранит эти секреты по доброте душевной, чтобы не разбивать сердца всех этих маленьких девочек – второклашек, надо полагать, ровесниц его брата, – которые тройками и четверками подходят к нему на переменах, всего на пару секунд, и какая-нибудь самая отважная выпаливает то, к чему ее подзадорили другие. Ни разглядеть, ни расслышать их невозможно – они все время прыскают со смеху и прикрывают рты ладонями. Вспышка смелости – и тут же смущение.

А знаешь, что она сказала?

Ничего я не говорила!

Он дошел до причала, наполовину погрузившегося под воду, и остановился у оранжевого конуса с самодельной табличкой, где корявым, старательным почерком уборщика выведено: «Вход воспрещен». Такие конусы расставлены по всей территории школы. Ему нравится идея, что на причал можно войти как в здание, будто у него есть стены и потолок. На причале всякое возможно, даже то, чего не сделаешь на берегу, на причале можно говорить глупости, и получать прощение, и покорять новые рубежи со старшими девочками, которые, затерявшись в летней неге, лежат на спине, ноги опущены в воду, и почти не замечают скользящей руки, словно причал – это отдельная комната, где легко спрятаться от внешнего мира. Словно лето решило запереться внутри осени, за стенами из особого воздуха, поднимающегося к небу-потолку от расщепленных краев причала и сна.

А вот и рюкзак, валяется расстегнутый на сухом конце причала.

Он просыпается. Вспоминает, что рядом спит женщина. Джулия. Мыслями все еще на причале, он перекатывается на бок и обнимает ее за талию. Джулии тридцать один, как и ему, у нее длинные осветленные волосы, которые она, не расчесывая, собирает в небрежный пучок на макушке. Он прижимается к ней, дыша на ее обнаженные плечи. Она не просыпается.

Однако эти объятия не для нее, а чтобы что-то себе доказать, чтобы стряхнуть ощущение воды. Ему не нравится, каким он стал. Он уже уходил от нее. Дважды. Один раз дома у социальной работницы по имени Элли, с которой он познакомился в гостях у друзей, и один раз прямо здесь, в одиночестве, три дня назад, когда набрал номер Айви.

Хотя, если считать Айви, придется признать, что он уходил от Джулии не дважды. Он уходит от нее по двадцать раз на дню. Он уходит от нее, даже когда находится в ней. Уходит каждый раз, когда закрывает глаза.

После ампутации, лежа на больничной кровати и глядя в окно сквозь стоявшую на подоконнике банку – банку с темными скользкими кольями и гвоздями, изорвавшими его мышцы, – он медленно вспомнил, сквозь туман боли и обезболивающих, о брошенном на причале рюкзаке.

– Мам, – позвал он. Мать, спавшая в кресле возле его кровати, вздрогнула и схватила его за руку. Его брат Гэри тоже был там, сутуло привалился к стенке и без конца раскладывал пасьянс. – Кто-нибудь забрал мой рюкзак?

– А что?

– Он мне нужен.

Но рюкзак никто не забрал. Рюкзак три дня провалялся на причале, пока Элиот лежал в мареве анестетиков и сырого октябрьского света, лившегося из вязких, отрывочных снов. У Элиота почему-то болели обе ноги. И ампутированная, и уцелевшая, сразу две загадки, потому что левая нога совсем не пострадала. А на месте правой свербела ватная пустота, болел и подрагивал воздух, повторяя ее очертания. На правой ступне, горячей, мокрой и тяжелой, казалось, был хлюпающий башмак.

Мать позвонила в школу, и уборщик достал рюкзак. Прямо в джинсах зашел в воду и стал пробираться вдоль причала. За ним наблюдала толпа школьников, Элиоту потом друзья рассказали. Подхватив рюкзак с дальнего конца причала, Сонни прижал его к груди и побрел обратно. Промокший до толстого пуза, он сам притащил рюкзак в больницу, и от его одежды несло тиной и песком.

– Вы поставили конус, – выдавил Элиот сквозь усталость, и тошноту, и настоящую и фантомную боль, чувствуя себя в ответе за окутавшее уборщика чувство вины. – Я прочитал ваш конус.

Но у Сонни на лице было написано, что, по его разумению, конуса явно недостаточно.

– Давно надо было снести этот причал, – сказал он, по-отечески опуская Элиоту ладонь на лоб. Хотя уборщика было жалко, Элиота раздражало, что тот еще надеется на какие-то внятные слова прощения.

Поэтому он притворился, что засыпает.

Когда его оставили в покое, он с усилием приподнялся и сел в постели. Открыл рюкзак.

Внутри был учебник по естествознанию, половинка сэндвича четырехдневной давности и тщательно сложенный треугольником листок бумаги. Элиот развернул его на одеяле и разгладил складки.

В верхней части листа были галочки. Он сосчитал их. Двенадцать. Ниже шли списки слов под различными заголовками: муж, работа, дети, питомцы, работа мужа. А в самом низу печатными буквами значилось слово «УКЛаД», причем У, К и Ла были зачеркнуты. Д была несколько раз обведена в кружок.

То же самое в каждом списке: одно слово обведено, остальные зачеркнуты, да так яростно, что их едва можно разобрать. Он дотронулся до имени Элиот, обведенного лишь один раз, зато решительно, категорично.

Это какая-то игра-гадалка. Элиот показал ее медсестре. Та была молоденькая. Она улыбнулась. Водя указательным пальцем по буквам, принялась объяснять, как они расшифровываются.

– Усадьба, – палец остановился на букве У, – квартира, лачуга, дом.

– А это что? – спросил он, показывая на галочки.

– Это… – Она взяла листок в руки, чтобы получше разглядеть. – Странно, – мечтательно протянула она. – Я почти помню, зачем они. Почти помню.

Он познакомился с Айви, когда снова переехал в Айдахо, они повстречались на замерзшем озере через пару дней после Рождества, ему тогда было двадцать четыре, а ей – двадцать два. Стояло раннее утро, и она каталась на коньках вокруг кучки рыбаков, сидевших на контейнерах для снастей возле темных лунок в белом льду и старательно ее игнорировавших. Элиот заприметил ее издалека. Он шел по дорожке, протоптанной вдоль берега. На ней были белые коньки, черные рейтузы и видавшая виды бежевая куртка. Через плечо перекинута длинная темная коса.

В тот день ногу он надел.

Она каталась по краю озера, кого-то высматривая. Затем помахала ему, и он тоже ей помахал. Она подъехала поближе. Он осторожно подобрался к самой кромке льда.

– Ты друг Марка? – спросила она.

– Нет.

– Ты не на рыбалку пришел?

– Я просто гуляю.

– Ты вообще не знаешь, кто я?

– Нет, – рассмеялся он. – А кто ты?

– Айви, – рассеянно сказала она, оглядываясь через плечо. Он заметил, что у нее вся куртка дырявая, с пятнышками белой подкладки там, где протерлась ткань. – Я жду знакомых. Они, наверное, отсыпаются.

Им больше нечего было друг другу сказать. Она со вздохом отвернулась. Чтобы задержать ее, он выпалил:

– У меня в кармане тридцать долларов. Хочешь пари?

Она удивилась:

– Какое пари?

Он показал на свободную лунку:

– Если продержишь правую ногу в воде дольше, чем я, деньги твои.

Она рассмеялась.

– Почему правую?

– Потому что.

– А если я проиграю? Что получишь ты?

Он пожал плечами:

– Я не получу ничего.

За год, истекший с тех пор, как он бросил Айви, у него было много женщин: поэтесса, вокалистка музыкальной группы, продавщица из книжного магазина, парочка аспиранток – все чем-то похожие, объединенные холодной, научной красотой. Все смотрели на него с дремотной, почти обморочной усмешкой, сидя на его дряхлом клетчатом диване с книжкой или сигаретой, воплощенная ирония. Одна с блестящим гвоздиком в тонком изгибе ноздри. Одна с багровым пятном на ноге, расплескавшимся по коже под ремешками сандалии. Одна с голубой челкой набок, вечно моргающая из-за того, что челка без конца лезла в глаза. Одна – Джулия – со сколом на переднем зубе, по которому он только что пробежал языком, чтобы ее разбудить.

Они с Айви встречались шесть лет и расстались, когда ему было тридцать. Все это время она, похоже, не замечала, как трудно Элиоту за ней поспевать. Она почти всегда шла на несколько шагов впереди, разговаривая с ним через плечо, могла резко крутануться – посмотреть, какое у него выражение лица. Ему нравилось, что она ничего не замечает. Нравилось, что никак не возьмет в толк, отчего у нее к вечеру ломит шею. «Ты все время крутишь головой», – говорил он. Айви только смеялась. То и дело спотыкается, потерянная предводительница. Витает в облаках; на шаг впереди. Все это и почти все остальное – уродливая бежевая куртка, с которой она не расставалась даже летом, каштановый завиток, выбивавшийся из косы, – и раздражало, и радовало.

Когда ему исполнилось тридцать, они сняли половину небольшого таунхауса в городке Пост-Фолс недалеко от улицы, где он вырос. Разбирая вещи, Айви нашла банку с обломками досок, которые вытащили из его ноги.

– Можно потрогать? – спросила она.

– Тебе так хочется?

– А можно?

Он открыл банку, и она запустила туда руку. Двумя пальцами достала колышек около шести дюймов длиной и одного дюйма шириной, острый и занозистый, коричневато-зеленый.

– Он такого цвета из-за твоей крови? – спросила Айви.

– Наверное. Частично.

Она кивнула. И прямо у него на глазах припрятала то, что ей открыл обломок причала, в тайники своей души. А он точно ей что-то открыл – Элиот по лицу видел. Прямо у него на глазах она припрятала свое открытие, ничего не объяснив. И даже на миг сама его покинула, оставила в одиночестве.

Она частенько так делала. С самой первой их встречи. Тогда, на озере, вытащив покрасневшую ногу из проруби, она обмотала ее курткой и гордо, хвастливо сказала: «Теперь ты». Он опустил ногу в воду. Заметив, как штанина липнет к протезу, она подняла на него удивленный взгляд. В этом взгляде читалось особое, глубинное понимание, какого он прежде ни в ком не встречал.

С кровати, как с кромки льда, он завороженно смотрел на нее, ожидая, когда она вернется. Потом она вздохнула и положила колышек обратно в банку.

– Ты что, совсем не помнишь, как тебя высвобождали? – спросила она, закручивая крышку.

– Я даже не слышал шума бензопилы.

Он все это уже рассказывал, но Айви, похоже, считала, хоть и не говорила об этом вслух, что происшествие на причале окутано тайной и все его детали складываются в общую картину, разглядеть которую под силу ей одной, и то не всегда. Ей часто хотелось послушать историю снова, но на этот раз она ни о чем таком не просила.

Он все равно принялся рассказывать, прильнув к ней и водя большим пальцем по ее ладони.

– Когда я провалился, я сначала не понимал, сильно ли пострадала нога. В нее впивались острые обломки, но ее еще можно было спасти. Услышь меня кто, здесь бы сейчас были шрамы. – Свободной рукой он провел по воздуху в том месте, где должна была лежать нога. – Но дело шло к вечеру. А я застрял по самое бедро и мог только звать на помощь. Чем больше я старался приподняться на руках, тем сильнее гвозди и колья врезались в ногу. Они так плотно смыкались вокруг ноги, что внизу ничего не было видно, а потом, когда через щели в досках проступила вода, я увидел, что она окрашена кровью.

– Помню, – мягко произнесла Айви. – Кошмар какой.

По вежливой нерешительности в ее голосе он сообразил, что у нее сейчас нет настроения слушать историю. Надо было остановиться, но он почему-то не мог. Притворившись, будто не понял намека, он принялся – в очередной раз – описывать школу и как оттуда спуститься к бухте Фолс-Маут, где соорудили тот самый причал, и что между бухтой и основной частью озера был узкий пролив. Всю бухту, за исключением этого пролива, опоясывало плотное кольцо деревьев.

– Поэтому меня никто и не слышал, – сказал он. – Хотя я орал до хрипоты.

Он рассказал, как пытался сломать доски рукой. Как, выбившись из сил, попробовал откинуться назад, но острые края только глубже впились в плоть. Левая – неповрежденная – нога лежала полусогнутая, и ее начало сводить. Ему запомнилось, что судороги приносили куда больше мучений, чем раны, – видно, болтавшаяся в воде нога постепенно теряла чувствительность.

Спустилась ночь. Мать думала, что он остался у друга; друг не знал, что Элиот к нему собирался. Звезд было не видно, только черные нависшие тучи. Он заранее знал, что будет гроза. Электричество в воздухе. Опаска в папоротниках и зарослях крапивы.

И вдруг – ветер.

Каждая волна, колыхавшая причал, всаживала острые колья все глубже. Волна проходила, и причал оседал, и колья впивались уже не так сильно, и он пытался освободиться, пока с новой волной не накатила и новая агония. Последнее, что он помнит, – как из дыры хлынула вода. Как потемнели от крови края досок. Как в голове впервые промелькнуло: «Это все по-настоящему». Сцена почти комическая. Из глубин боли и потрясения ему хотелось смеяться, так это было странно – попасть в такую чудовищную и вместе с тем обыденную ситуацию. Даже когда зарядил дождь и причал с новой силой вгрызся ему в мышцы, а боль стала такой нестерпимой, что он ее почти не чувствовал, потому что почти не понимал, – даже тогда больше всего его поражала настоящесть, а не боль.

Остальное, продолжал Элиот, он знает только с чужих слов. Ранним утром его обнаружил уборщик. Он повалился вперед, согнувшись под неестественным углом, лоб касался дощатого настила в каких-то дюймах от дыры, так близко к искромсанной ноге, что волосы запачкались кровью. Уборщик забултыхал по воде и, добравшись до середины причала, потянулся к нему пощупать пульс. Удостоверившись, что Элиот жив, он распилил доски и освободил ногу. В больнице Элиот почти сутки пролежал без сознания, а когда проснулся, под покрывалом проступали очертания только одной ноги.

Элиот выдержал паузу. Бросил взгляд на Айви. Она кивнула, но ей, похоже, чего-то не хватало; обломок доски из банки значил для нее больше, чем весь его рассказ. Его удручало, что Айви имеет особую власть над его историей, какой нет даже у него самого. Обычно с каждым новым пересказом он мог открыть ей какую-нибудь новую подробность. Однако на этот раз ее не удалось ни удивить, ни увлечь. Это было не разочарование, а скорее равнодушие. Она все еще тут, рядом.

– И еще, – предпринял новую попытку Элиот. – Помнишь, я рассказывал про маленьких девочек?

– Которые были в тебя влюблены. Да.

– У меня в рюкзаке лежал листок. Думаю, это они подсунули.

– Какой листок?

– С игрой-гадалкой. Мое имя было обведено.

И вот оно снова. То самое выражение лица. Она по-прежнему сидела рядом, но теперь уже была далеко, на старом причале. Элиот ощутил радостный трепет, облегчение с нотками страха. Ее губы слегка приоткрылись, невидящий взгляд блуждал по его лицу.

– О чем ты думаешь? – спросил он с плохо скрываемым нетерпением. Она встала, поставила банку на тумбочку. – Айви, ну скажи.

– Ни о чем, – ответила она. И удивленно рассмеялась.

– Ну пожалуйста.

Она пожала плечами:

– Мне просто пришло в голову, что одна из этих девочек нарочно все подстроила.

– Что значит «нарочно»?

– Отнесла туда рюкзак, чтобы ты провалился. А сама она была такая легкая, что под ней ничего не обрушилось.

Элиот нахмурился.

– Но они же меня обожали. Всей компанией. С чего бы им так поступать?

Айви перебросила косу через плечо и посмотрелась в зеркало. На нее вдруг накатила такая усталость, будто сил ее больше нет дожидаться, пока Элиот за ней поспеет.

– Не знаю, – безучастно сказала она. – Наверное, чтобы тебя покалечить.

Это переписывание его прошлого, к которому Айви отнеслась так беспечно, которое к вечеру, вполне возможно, вылетело у нее из головы, не давало ему покоя. Он долго, почти месяц, обходил его стороной, не зная, что с ним делать. То был первый месяц их совместной жизни. Она работала администратором на складе, он чинил котлы отопления. По вечерам она кормила листьями салата кроликов в вольере у дома. Элиот стоял рядом и смотрел.

Перемена в их отношениях была незримой. У него почти всегда получалось не обращать на нее внимания. Но в самые счастливые минуты она проявлялась горьким привкусом во рту. Маячила на периферии удовольствия. А вот Айви, кажется, совсем ее не замечала.

Несчастный случай был началом его жизни, его сущности. Нога была не главным элементом истории, он и сам бы с радостью пожертвовал ей, чтобы стало возможно все остальное: уборщик, бензопила, причал, застенчивые девочки за столиком для пикников, чьи имена он протянул нараспев. Все это важно. Все это произошло, потому что в нем есть что-то особенное. Потому что он притягивает драму.

Беззаботно пожав плечами, Айви изменила всю историю. Изменила действующих лиц. Оказывается, не он притягивает драму, а драма притягивает его. Такой предсказуемый. Сошел к воде, где какая-то там второклашка все для него подготовила. Пассивный участник вступительной сцены своей же собственной жизни.

И если Айви за один беспечный миг заставила его почувствовать такое, что еще она способна у него отнять?

Она, наверное, была в шоке, придя домой и обнаружив, что все его вещи пропали. На столе стояла банка с обломками причала, прижимая чек на сумму арендной платы за полгода и записку. Им нужны разные вещи от жизни, дело не в ней, любовь никуда не делась и тому подобное.

Ведь безжалостность лучше уязвимости, жесткость лучше нерешительности.

Но с тех пор, как они расстались, на него то и дело накатывает странное чувство, что даже сильнее страха. Он повсюду ощущает присутствие Айви: вот она, рядом, как фантомная конечность, знает все, что всегда знала, молчит о том, о чем всегда молчала.

Он тянется к ней. Ищет ее. Для того и воспоминания – вызвать в голове образ Айви, а не свой. Словно она как-то связана с озером, с кольями в ноге. Нога уже ничего не значит. Как и причал. Только Айви имеет значение. Начало его жизни перенеслось на другую пору, на другое озеро. На другое время года. На другую опасность. Холод проруби, которого он не ощущал.

Он ее любит.

А теперь вместо нее обнимает Джулию. Он пытается заснуть. Вернуться в старый сон, где он идет к причалу на двух ногах, где ему еще есть что терять.

Не получается. Мешает запах волос другой женщины.

К тому же Айви не берет трубку. Не пишет. Наверняка она уже выбросила банку.

2012

Уэйда нет уже два года, и до сих пор его отсутствие повсюду. Его прошлое давит на Энн сильнее прежнего, потому что теперь ей не с кем разделить этот груз, нет рядом человека, который мог бы ее освободить, и пусть она никогда бы не попросила об этом, раньше можно было хотя бы надеяться, что возможность освобождения живет где-то у него внутри. Это была не наша песня, Энн. Она пела что-то другое. Мы тут ни при чем.

История о том дне так и останется недосказанной. Детали прошлого и подзавяли, и по-прежнему сильны. Их слишком много, их очень мало. Песня, дивная песня, которую они пели в первую пору своей любви, кажется теперь бесспорной причиной гибели его дочери. Невыносимо. Настолько, что иногда Энн по целому дню не вылезает из постели.

Но она постоянно ищет способы жить дальше. Она заметила, что обрастает странными привычками, что превращается в затворницу, и хочет это остановить. Когда под тяжестью последствий ее любви становится трудно дышать, она заставляет себя выйти из дома. Тяжело шагает по снегу и по жаре. С тех пор как Уэйда не стало, только это ее и успокаивает – прогулки по лесу, поиски отпечатков другого прошлого. Через неделю после похорон, не находя себе места от одиночества, она поехала в краеведческий музей Сэндпойнта. Листая пожелтевшие архивы, никак не связанные с ее утратой, – пока за окном подтачивал сугробы январский дождь – она почувствовала, что только здесь, в музее, обрела подобие покоя. Она узнала, что у горы есть история, предшествующая той истории, какую унаследовала она. В конце девятнадцатого века здесь остановились переселенцы. Они не задержались надолго на безымянной горе. А вот посаженные ими цветы, как считается, задержались. Настолько, что гору назвали в их честь: Айрис. Даже теперь, читала Энн, на лесистых склонах из года в год цветут садовые ирисы.

В тот день, когда она прочитала о переселенцах, в тот дождливый день через неделю после похорон, она впервые ощутила слои истории в самом горном воздухе. Ощутила, как волны ее собственной скорби схлестываются с волнами чужих скорбей, давних, принесенных ветром, которым дышали еще сто лет назад. Гуляя дождливыми днями с Уэйдовым псом по кличке Ру, она чувствовала себя ничтожно маленькой, и от этого ей становилось легче. Теперь у нее было только одно утешение – поиски того, другого прошлого, которое, как она надеялась, освободит ее, высветив ее собственную незначительность.

Но за два года прогулок по лесу она так ничего и не обнаружила. Ни ирисов, ни колес от повозок. Зато нашла радость в дружбе с псом, любимчиком Уэйда, единственной из шести собак, которую она решила не отдавать. Всю прогулку Ру бегает по оврагам, появляясь каждые десять минут, чтобы ее проведать. Может притащить с собой оленью ногу, или хребет, или еще какой-нибудь невообразимый гостинец, досадуя, что пришлось так далеко его нести, будто делает это не по собственной воле, а по какому-то давнишнему приказу.

Энн любит Ру. Она любит даже усталую печаль, с какой он смотрит на нее, потому что она не Уэйд, и сама относится к нему так же: ты не Уэйд. Их преданность возникла только потому, что они в равной степени разочаровали друг друга и оба знают, что когда-то – для единственно важного человека – каждого из них по отдельности было достаточно.

Теперь у них общее одиночество; она не знает, как дрессировать его, хотя он так и просит об этом, бросая к ее ногам старые шкуры, которые использовал на тренировках Уэйд. Псу не хватает сложных заданий, затейливых охотничьих игр. Когда он приносит дохлого кролика, Энн кричит: «Нет, нет!» – швыряет в него землю носком сапога и забирает тушку. Хотя не забыла, что именно этому его и учили. Охотиться. Лапы пса помнят голос Уэйда.

Уэйда нет уже два года, а Энн все никак не научится понимать единственный язык, который он после себя оставил, – язык звериной любви. Собака знает, чего хотел бы Уэйд. Собака не копает, где нельзя, не убивает, что нельзя. А я что, думает Энн, тринадцать лет совместной жизни – и совершенно не знаю, куда идти, что делать, кто я такая.

Они такие вещи не обсуждали. Совсем. Даже когда она осознала, что их ждет. В какой-то момент спрашивать стало поздно. Скажи Уэйд, что ей делать, она бы ему поверила? Поверила бы, что слова исходят от настоящего Уэйда?

Зато с собаками Уэйд всегда оставался прежним. Даже в худшие свои дни дрессировал их из той неизменной точки, из того же неприкосновенного запаса знаний, к которому, сама того не замечая, Энн обращается, когда играет некоторые песни на фортепиано, – песни, которые не исполняла с детства и не помнит, пока они сами не заструятся из-под пальцев. Ей знакомо это место – с собаками и музыкой детства. Шкатулка памяти, которую болезни не открыть.

Если Джун жива, ей сейчас двадцать шесть.

Стоит сентябрь, пыльные предзакатные часы, под соснами стелются горячим медвяно-душистым ковром бурые иголки. Энн сидит на скамейке у почтового отделения Пондеросы, в руках у нее долгожданный коричневый конверт.

Письма внутри нет – Том Кларк не пишет писем. Просто несколько копий портрета Джун.

Джун – двадцати шести лет – тоже сидит на скамейке, только на автобусной остановке. Том одел ее в униформу продавщицы: белая рубашка в желтую полоску, бейджик на груди. У нее только что закончилась смена, и она болтает по телефону, смеется, разглядывает ласточкино гнездо под козырьком. Четыре птенца в конусе-гнезде с ромбами разинутых клювов. Кругом суматоха, люди с покупками, кто-то смотрит на часы. А Джун глядит наверх и ничего, кроме птенцов, не замечает. Волосы у нее короткие, каштановые, с малиновыми кончиками.

Не выпуская портрета из рук, Энн окидывает взглядом улицу города, в котором живет уже шестнадцать лет. Она оставила машину на полпути, чтобы пройти последние и самые красивые две мили пешком. Возможно, возвращаться придется затемно, но лес ее больше не пугает, даже ночью, хотя теперь она как никогда прежде ощущает свою изолированность и что в округе ни одной двери, куда можно постучаться, ни одной двери, которую открыл бы кто-то вроде этой девушки с картины. Милая городская девчонка, стряхнувшая последние следы горы и здешних мест со своего лица.

Энн встает, кладет конверты на скамейку и идет вешать листовку. Работница почты в задней комнатке, сортирует письма. Слышно, как она напевает себе под нос. В сопровождении Ру Энн подходит к доске объявлений, прикрепляет портрет Джун рядом с официальной листовкой и отступает назад, чтобы получше их разглядеть.

Но, увидев по соседству с работой Тома изображение, выпущенное Центром поиска пропавших детей, она с удивлением обнаруживает, что стала относиться к официальной листовке иначе.

Созданные на компьютере портреты из года в год разочаровывали и огорчали ее. Им с Уэйдом казалось, что на них изображена не взрослеющая девочка, а какой-то усталый призрак, поэтому они и обратились к Тому. Но теперь, впервые за все эти годы, лицо Джун похоже вовсе не на призрачный лик, а на лицо обыкновенной девушки, незнакомки.

И вот внезапно Джун оказалось две: та, что на картине, и та, что на официальной фотографии. Картина наполнила ее жизнь подробностями. Дала ей время и место. Она написана из состояния боли. Но фотография, обработанная, умиротворенная, почти безучастная, – это всего лишь проблеск, наметка, увиденная краем глаза или из окна движущейся машины. Здесь у жизни Джун нет фона. Этот снимок-прогноз подобен мимолетной фантазии ребенка о том, каким он будет, когда вырастет: новая личность без тени старой; пустые глаза принадлежат не смерти, а не до конца придуманному будущему. Ведь именно этого и хотела настоящая Джун: вступить в прекрасную, пустую зрелость, такую желанную, сулящую отпущение детства, отпущение себя самой. Этого она и хотела: вырасти, уйти в прошлое.

Разве может Энн уехать отсюда? Разве может она тут остаться?

Со слезами на глазах она поворачивается к листовкам спиной и выходит на улицу, затем подбирает со скамейки стопку рекламных объявлений и счетов.

И тут ее взгляд падает на конверт, которого она прежде не замечала, – конверт, надписанный чьей-то рукой.

Письмо адресовано Уэйду.

В правом верхнем углу стоит имя Джун.

2012

4 августа

Здравствуйте, Уэйд,

Я хочу, чтобы вы знали: я очень благодарна вашему отцу, Адаму Митчеллу, за его помощь. У меня сохранились только смутные детские воспоминания о нем, но раз я так плохо его помню, значит, он точно не был со мной жесток. Возможно, некрасиво так начинать письмо, но как еще его начать? Я хочу, чтобы вы знали: я очень признательна за его щедрость – такую неизменную, что ее легко принять как должное, забыть, списать на старческий маразм. Доброта без повода – самая редкая и самая честная.

Вы, конечно, считаете меня преступницей. Это верно только отчасти. Я давно хотела написать вам о деньгах, присланных вашим отцом. Поймите, мне было все равно, откуда и почему пришли эти деньги, важно было лишь то, что они пришли. По жизни мне никто не помогал. Замуж я так и не вышла, но у меня есть дочь Бейли. Она на пару лет старше вас, и когда пришел первый (самый большой) чек, ей было шестнадцать. Это было в 1968 году. Я тогда работала горничной в гостинице Кетчума и распечатала конверт во время перерыва. Внутри были чек и письмо. Не помню точно, что он писал, но было ясно, что он считает меня своей дочерью. Уже по почерку можно было догадаться, что человек болен. Помнится, он упомянул мой день рождения, и – возможно, вас это растрогает – при всех своих проблемах с памятью дату он назвал верно. Правда, на той неделе мне должно было исполниться не четырнадцать, а пятьдесят один.

Из страха, что ошибка вашего отца раскроется, я побежала обналичивать чек. Поскольку сумма была большая, банк заблокировал ее на три дня. То были самые тягостные и кошмарные три дня в моей жизни. Как только блокировку сняли, я отпросила Бейли с уроков в разгар учебного дня и повела к ортодонту – на консультацию и рентген. Затем прямо на месте внесла полную сумму за скобы для зубов. В том году на окраине города как раз открылась школа «Фридман», не знаю, слышали вы о ней или нет, но это очень престижный техникум для девочек. И хотя из-за всей этой суматохи Бейли разнервничалась, я потащила ее к директору и велела рассказать, какие у нее цели в жизни, а затем, как и со скобами, внесла полную сумму за обучение – на год вперед. Директор отвел нас в аудиторию, где шел урок, и, несмотря на то что до конца занятий оставалось всего полчаса, я велела Бейли сесть за парту и слушать учительницу, а сама пошла ждать в коридоре. Надеюсь, эта история поможет вам меня понять. Бейли расстроилась из-за того, что ее выдернули из старой школы, но я поступила так, как считала нужным, ведь деньги могли потребовать обратно.

В том году пришло еще два чека, а на следующий год – еще пять, на более скромные суммы. Все до цента я потратила на развитие своего ребенка. Больше денег не поступало. А почти шестнадцать лет спустя я получила еще одно письмо, от вас.

Сколько ни объясняй, вы все равно, наверное, подумаете, что я поступила очень низко. Каждый чек ставил передо мной выбор: вернуть деньги или вложить их в дочь. Я убедила себя, что раз денег не хватились, значит, дела у вашей семьи идут хорошо. Я не знала, пока не посыпались ваши письма, что вы их недосчитались. Я решила, что приму последствия своих поступков, и на этом успокоилась. То, что я дала дочери, перевешивало любые доводы.

Посылаю вам фотографию внуков Бейли, моих правнука и правнучки. Чтобы вы увидели их, увидели, какие возможности для нас открыли чеки вашего отца. Я убеждена, что даже замужество Бейли – следствие его щедрости.

И пусть я ни о чем не жалею, должна признаться, что у меня словно гора с плеч. Вы даже не представляете, с каким облегчением я возвращаю вам отцовские деньги. Эти деньги, так и знайте, были существом всей моей жизни. Они неотделимы от меня. Я никогда не переставала думать о них – как в страхе, так и с благодарностью.

В конверте чек на сумму, которую я копила долгие годы. Великодушие вашего отца исчисляется 9200 долларами, с учетом процентов получится 10 872 доллара 65 центов. Центы я добавила не чтобы поиздеваться, а чтобы все было как должно.

Примите эти деньги в уплату моего долга. Добавлю только, что я очень стара и на это письмо у меня ушло почти три дня.

С уважением,

Джун Бейли Ро

2012–2024

Энн откладывает письмо.

Она никогда не слышала о Джун Бейли Ро, но больнее всего ее кольнуло даже не содержание письма, а имя отправителя. Не та Джун. Содержание отступило на второй план перед этим главным, непростительным предательством: имя в углу конверта так и кричало высоким, звонким голоском: «Я жива!» Но нарушенное молчание не то.

Само письмо тоже принесло немало боли – подумать только, сколько всего пережил Уэйд еще прежде, чем начались настоящие страдания. При одном взгляде на фотографию с правнуками ее охватывает необъяснимая ярость, будто эта парочка украла жизнь у Мэй и Джун. Неужели эта женщина и правда связывает милые улыбки правнуков с тем своим давним грехом, когда она решила нажиться на человеке с деменцией? Неужели она и правда верит, что вылепила из своего укромного злодеяния двух радостных малышей? Читая ответ на Уэйдовы письма, она будто читает самого Уэйда – его старые строки, его страхи, его требования, а может, и его угрозы. Его равную и разную любовь к двум дочерям, еще не родившимся, к двум дочерям, уже покинувшим его.

Она швыряет письмо со снимком в кухонный ящик, а на следующий день кладет деньги в банк.

Она выбрасывает эту историю из головы.

Идут месяцы, и что-то меняется. Не только ее отношение к этой старухе. Что-то еще.

Из ее закрытой жизни словно бы вырвался новый голос, разбив иллюзию того, что история закончилась. Энн ощущает, как ее жизнь открывается снова, впервые со смерти Уэйда. Она не знает, что означает этот просвет, пока однажды не садится за фортепиано. Начинает она все с той же старой песни, первопричины, мелодии, которая и тревожит ее, и относит к Уэйду: «Сними портрет свой со стены». И вдруг мелодия преображается, меняется до неузнаваемости, обретает новое звучание. Энн никогда не писала музыку, но она представляла себе это иначе. Как что-то муторное или божественное. С муками и радостью творчества. Она ошибалась. Мелодия – это просто ограненное чувство, не больше и не меньше. Очищенный от шелухи вечер, раскинувшийся под пальцами, достаточно прикоснуться – и ты его найдешь.

Густые басовые аккорды. Кусты и пыль дороги, диссонанс. Все таится у нее в пальцах.

Старый мотив парит над ней, едва удерживаясь. Взрезая эти жуткие аккорды, интервалы в партии правой руки спотыкаются о камни в ручьях, выпрямляются и бегут, бегут изо всех сил запыхавшейся восходящей гаммой.

Пауза. Передышка. Выдох – и руки Энн застыли над клавишами. Бесконечность длиной в половинную ноту.

Исчезнувшая.

Сперва тихо, потом с возрастающей громкостью ищейки рвутся вслед за исчезнувшей.

Лапами по земле, полупедальные шажки, зловеще, далекий, приглушенный гром. Она слышит обертон в лесной чаще, это ее муж, ладони решительно рассекают воздух, высокие аккорды катятся вниз, и мелодия опускается в бас, становясь едва различимой. Теперь он спешит уже не за гончими, а за игривыми, низкими и остинатными нотами Ру, который ныряет в овраги нежной мелодии, ведущей в школу Мэй, а там уже раздаются печальные звуки свечей на бдении, искрящиеся, звонкие трели малых терций, и точно такое же бдение в школе Джун – в школе Энн, – куда она не пошла по причинам, которые так и не смогла себе объяснить, решив наблюдать из окна своего класса, и теперь это бдение выплывает у нее из-под пальцев, огоньки летним вечером на маленьком школьном дворе, хроматические силуэты, едва слышные, вниз по тропе к озеру, а там искорки растушеваны педалью, воздушные аккорды света.

Скрипит причал: катятся кубарем рваные аккорды. Следом – короткие обрывки мелодий, напряженные, дерганые движения рук. Правнуки Джун Бейли Ро все громче и громче, слепая ярость. Быстрое стаккато прищепок, снимаемых с бельевой веревки под дождем, кукольные чашки, с удовольствием растоптанные, звон пряжек пляшущих башмачков. Постепенно они расходятся, башмачок в правой руке – на восток, башмачок в левой – на запад, музыка снова меняется, и вот их уже нет. Воздушная гладь. Эхо исходных тактов, первый рефрен.

И в этой зловещей дымке нот мелодия уносит Энн в недавнее прошлое, в ее собственный лес, где она удивительным образом заблудилась. Где-то месяц назад она гуляла с собакой, а когда решила осмотреться, заметила на деревьях две таблички, которых прежде никогда не видела.

И тогда она осознала, что таблички отмечают границу ее собственной земли, что, заблудившись, она взглянула на эту землю извне, взглядом чужака.

Она слышит себя, как она смотрит на эту землю, заглядывает за таблички. Она нависает над клавишами; музыка полна ожидания. Сосны роняют капли смолы в движениях пальцев. Рыхлая земля в мажорной тональности. Только в этом месте слышен текст – надписи на табличках. «Проход воспрещен», – гласит одна, громко и отчетливо, среди деревьев. А другая, гладкая и неспешная, шесть нежных нот, растворяющихся в лесу кружевом паутинок: «Здесь играют дети».

Полный такт тишины.

Она остановила Энн, эта табличка. И вот в расслабленных руках она держит три этих слова, не таких мучительных, как остальные реликвии времен Дженни. И хотя бы на миг, стоя на опушке своего леса, левая рука опирается на ствол, правая прижата к сердцу, обе руки на клавишах, она чувствует таинственное освобождение. Полный покой.

Ведь надпись до сих пор по-своему верна. Музыка возобновляется, негромко, но это уже не музыка Энн, а простая мелодия, с которой она начала, только в другой тональности. То, что возвестила табличка над лесом, над песней, – это состояние или атмосфера, отдельная от людей, которые тут живут. «Здесь играют дети». И неважно чьи, неважно кто – дочери Уэйда с Дженни или правнуки Джун Бейли Ро. Это что-то в камнях и в почве, в запахе деревьев, протянутая рука, мелькнувшая ладонь. Это что-то за пределами жизни всех обитателей горы, вернее, это граница их жизни. Граница всего, что теперь принадлежит Энн. Она шагает через нее, прямо в нее, домой.

Перенос музыки на бумагу занимает три дня. Закончив, она поднимает глаза: дом стал другим. Мягким, уютно выцветшим. Солнце, двигаясь привычным маршрутом, выписывает на обивке дугу. Прежде она этого не замечала. Она встает из-за фортепиано, окидывает взглядом гостиную. Во всем теле легкость. Кофе, забытый на крышке фортепиано, давно остыл, она пересекает комнату, открывает дверь и выливает его в траву.

В последующие годы произошло много событий. Она устроилась в небольшую школу «Айдахо Хилл» и не успела оглянуться, как ее уже обступали фермерские дети из соседнего городка. Кто бы мог подумать, что хаос этой мозаики лет, составленной из рождественских представлений и весенних концертов, доставит ей столько радости? Ей исполнилось пятьдесят. Она подружилась с женщиной с работы, и однажды та излила ей душу. Зимой она расчищала дороги, весной она сажала огород. Она оплакала Ру. Она снова стала писать отцу и даже разговаривать с ним по телефону. Во время одного такого звонка она рассказала ему – впервые за все эти годы – полную историю своего замужества, тогда как раньше размывала хронологию, опускала важные детали, и не потому что на первых порах боялась, что отец попытается ее отговорить, а чтобы хоть в каком-то мире у нее была более ровная жизнь.

Такая жизнь у нее теперь. Она осталась на горе по своей воле, а не оттого что ее удерживает прошлое Уэйда. И все благодаря тому, что она открыла в себе способность писать – переписывать – музыку. Творить. Каждый новый день встречает ее аккордами из «Портрета», но когда она встает с постели, звучит уже другая мелодия, ее собственная.

Иногда при взгляде на фотографию правнуков Джун Бейли Ро ее охватывает странное чувство. Ей до сих пор до боли жалко Уэйда, но в то же время она понимает и Джун Бейли Ро, которая как могла распорядилась деформированной любовью отца Уэйда, обналичив его чеки. Джун ни о чем не жалела, хоть и просила прощения, хоть и возмещала деньги, истраченные на комфортную жизнь, которые взяла без спроса и вернула слишком поздно.

Впрочем, вовсе не поздно. Как раз вовремя. Энн исполняется пятьдесят семь, пятьдесят восемь. Дети стоят на подиуме в актовом зале, и она поднимает руки, удерживая хор голосов ферматой. А потом, почувствовав, как мелодия дрейфует, сжимает кулаки и отпускает их голоса.

Дети сходят вниз. Толпятся вокруг нее. Пробегают пальцами по клавишам туда-обратно, оставляя жирные отпечатки, хлопают губками для доски, размахивают куртками, кричат:

– Спасибо, миссис Митчелл, спасибо, до свидания!

– На здоровье, на здоровье, до свидания.

Но по вечерам, после занятий, стоит вернуться домой, прошлое возвращается к ней. Прошлое возвращается и с наступлением лета, все той же старой песней рвется наружу сквозь сотни голосов, услышанных за весь год. Едва начнутся летние каникулы: Как быстро пролетело лето, / Побыв ненастною порой….

Когда это происходит, когда возвращаются тьма, и сомнения, и чувство вины, она садится за фортепиано и начинает играть. Музыка ее успокаивает. Она уже привыкла додумывать мелодию, перекраивать ее, отпускать. Две горы на расстоянии пяти октав, и обе ре: Айрис – высокая ре, покалывающая слух неожиданной беззащитностью, Лёй – низкая, гулкая. С каждым разом мелодия оборачивается чем-то новым, снимая с нее старые обвинения. Иногда Энн перекладывает ее на ноты. Иногда встает и открывает окно, словно бы выпуская музыку на волю. Это ее и спасает – возможность вылепить из песни понятные и знакомые чувства, не чужие переживания, не домыслы и не страхи. Ее собственную утрату. Ее собственную жизнь. Никогда прежде на душе у нее не было так легко. Она может взять любую ноту из той старой песни и поместить ее в сугробы, в которых погиб отец Уэйда, и смотреть, как нота кристаллизуется, дробится на ледяные осколки, искрящаяся, тугая и грозная музыка, которую – едва она родится и осядет на бумаге – можно отложить в сторону, или исполнить снова, или бросить в огонь.

1995

Мэй рисует котов.

Ловкач, с огненно-рыжими полосками, на высокой ветке. Ловкач охотится на сиалий. Ловкач спит, свернувшись клубочком в зарослях травы, кружок внутри кружка, треугольники-уши, жирные прочерки зажмуренных глаз, прямые, как гвозди, усы.

Мэй застыла с фломастером в руке. Она сидит на полу под окном у себя в комнате. Поначалу она только делала вид, что рисует, но вот удивительно – теперь потерявшиеся коты по всему листу. Может, поплакать? Она ждет, не польются ли слезы. Окидывает взглядом сосны и предвечернее небо в сухих молочно-голубых тонах. Внизу папа играет на фортепиано. Опущенная педаль размыла звуки, и Мэй вспоминает, как затаилась в баке с водой и как темные пальцы Джун забарабанили по крышке, заставив ее открыть глаза.

Еще днем она купалась в чистом синем баке. Еще днем смотрела в глаза девочки из книжки Джун. Кажется, будто прошло уже сто лет, и все же…

Внизу папа упражняется на фортепиано. Аккорды-землетрясения, органные пункты, кончиками пальцев и сначала. Что до текста, до него папа никогда не добирается, ему с его гигантскими ручищами это не под силу. Его руки лезут в гору. За собой они тащат спотыкающийся голос, по булыжникам, ненадежно валяющимся на земле. Руки соскальзывают, тянутся вперед, хватаются за ветви и длинные жесткие сорняки.

Он поет так тихо. Почти шепотом. Сам на себя не похож. Такими голосами разговаривают их куклы, мужчины.

В дверь стучат.

Мэй оглядывается не сразу – слишком опешила. Она старательно смотрит в окно, будто в знак почтения к этой минуте. Дверь в ее комнату открыта, всегда. В нее никто никогда не стучит.

Неторопливо она поворачивает голову.

На пороге Джун, спрашивает глазами – глазами старой Джун, – можно ли войти.

Джун велит:

– Закрой глаза и скажи мне, когда остановиться.

Они сидят вдвоем в теплой траве на склоне бугра, которого не видно из дома. Они забрели так далеко, потому что искали Ловкача. Вечереет, стрекочут кузнечики. Мэй уже не думает о Ловкаче и лишь изредка зовет его в порыве припоминания.

Все ее мысли заняты Джун. Джун, сидящей на коленях напротив нее. Золотые травинки впечатываются в кожу, оставляя на ногах и ладонях шахматные узоры. Они взяли с собой бумагу с карандашами и немного хлеба, который потихоньку преет в индейском кисете Мэй. Они отщипывают от него мелкие кусочки и запихивают в рот.

Это место они прозвали «Утесами», хотя никаких утесов тут нет, только крутой бугор, усыпанный сосновыми иголками, такой скользкий, что нужно держаться за деревья, иначе упадешь. Они не были тут с тех самых пор, когда название «Утесы» еще казалось подходящим.

Джун смеется.

– Я сказала, закрой.

Мэй тоже смеется. Она думала, что закрыла.

Но теперь, когда она зажмурилась по-настоящему и чувствует, как летний ветерок обдувает лицо, слышит, как Джун скрипит карандашом по бумаге, чует запах Джун, когда та наклоняется над листом, – шампунь, и высохшая на солнце вода, и пыль амбара, и тайный животный страх, – теперь она тоже подается вперед, поджидая, когда ее озарит уверенность.

– Все? – спрашивает Джун. Карандаш завис над бумагой.

– Нет, – шепчет Мэй, ощущая солнце на веках, яркие плавающие круги. – Продолжай. – Карандаш снова скрипит по бумаге, Мэй прислушивается, представляя борозды от грифеля на странице.

Сердце стучит – кулаком по ее закрытой двери.

– Стоп! – произносит вдруг Мэй, когда ее охватывает та самая уверенность, которую она ждала. Она открывает глаза посмотреть, какое число у нее выпало в «Укладе». Верхняя часть листа усеяна галочками. Не говоря ни слова, Джун принимается их считать. Затем объявляет, словно врач – диагноз, число двадцать три.

Мэй выдыхает. Сердце уже не рвется из груди. Теперь остается только ждать. Она откидывается на траву, поворачивается на бок и, раздирая пальцами семянку, не сводит глаз со старшей сестры, а та снова и снова считает до двадцати трех, вычеркивая пункты, на которые выпало это число. Сначала она постукивает кончиком карандаша по именам мальчиков: Райан, Росс, Чэд, Тим. Потом постукивает по различным сочетаниям детей: 4 девочки, 1 мальчик; 3 девочки, 0 мальчиков; 0 девочек, 7 мальчиков. Потом, не переставая считать, по всем профессиям, которые могла бы выбрать Мэй, по всем питомцам, по всем местам, где она могла бы жить. Усадьба, квартира, лачуга, дом.

Идут минуты, и между минутами Джун рассекает вероятности. Сводя жизнь сестры к самой сути.

Первой исчезла из списка ветеринарная клиника, где могла бы работать Мэй, большая потеря, зато следом выбыла усадьба, где она бродила во сне, – жуткое, необъятное, холодное место со старинными картинами чужих семей. Как хорошо, что Джун ее вымарала, вырубила, сожгла дотла трением раскаленного карандаша. Дальше следует утрата всех возможных сыновей, какое счастье, а затем, по очереди, всех мужей, кроме одного.

Снова и снова считает сестра, то хохоча от удивления над оставшимися вариантами, то притворяясь, будто возмущена до глубины души. Мэй молча наблюдает, мечтая, чтобы эти подсчеты никогда не заканчивались. Джун взволнованно ерзает, облупленные плечи подергиваются под спутанными волосами. Такая знакомая, такая настоящая. Грязное платье. Кривые белые зубы. Запах всех ее страхов. Травинки, одинаково впивающиеся им в ноги.

– Ну что, готова? Там такое…

– Готова, – отвечает Мэй.

Джун набирает воздуха в грудь, широко раскрывает глаза.

– У тебя будет трое детей, все девочки. У тебя будет два гуся и одна кошка. У тебя будет свой видеопрокат. Ты будешь жить в лачуге. – Она вздергивает брови, нагнетая напряжение. – И ты выйдешь замуж за Чэда.

В доказательство Джун протягивает листок. Взглянув на него, Мэй кивает.

– Как получишь нужный результат, больше играть нельзя, – говорит Джун. – Давай еще раз. – Она вырывает из альбома свежий листок.

В самом верху пишет: «УКЛаД».

– Нельзя, – говорит Мэй.

Джун поднимает на нее глаза:

– Почему?

– Мне и так нравится. – Как только Мэй произносит это, у нее рассеиваются последние сомнения. Они переглядываются, и на мгновение между ними будто кто-то встает. Во взгляде Джун мелькает что-то знакомое, намек – сродни намеку-запаху – на другого человека, спрятавшегося за обгоревшим лицом. Новая Джун: ты хочешь выйти за Чэда? Ты хочешь жить в лачуге? Да ты чокнутая.

А потом намек пропадает. Перед ней все та же старая Джун, а старая Джун вовсе не считает ее чокнутой.

– Я тоже не могу играть, – говорит она. – Я свое предсказание два года назад получила.

– И где ты живешь?

– В доме.

– Сколько детей?

– Нисколько.

– А кем ты стала?

– Ученым.

– А за кого вышла?

Джун смеется.

Высохнув после мытья, ее темные волосы слиплись сосульками, обгоревший лоб блестит. Она обнимает колени руками. Она наклоняется, чтобы смахнуть с ноги Мэй муравья, и в этот самый миг среди деревьев у нее за спиной Мэй замечает пестрое пятно.

Ловкач.

2024

Тридцать два года тому назад, в самом начале своего заключения, работая в хлеву, Элизабет нашла на дне корыта с водой кусок жести. Он весь проржавел и явно отломился от бортика под напором свиней. Увидев жестяной обломок в воде, бурый, острый, медноватый, она ощутила в себе то, что сейчас назвала бы жизненной силой. Ни секунды не мешкая и не задаваясь вопросами, Элизабет достала его из мутной воды. Стоя посреди двора на доске, брошенной поверх навоза, – кругом свиньи копаются рылами в грязи, зимнее солнце стекает в воду по частоколу – Элизабет восхищенно разглядывала находку. Как оружие обломок не имел для нее ценности. Втайне обладать чем-то запретным – вот что ей было важно.

Это оказалось непросто, но, выждав удобный момент, она все-таки ухитрилась протащить кусок жести на кухню, а там сняла с пластиковой полки кастрюли, отлепила коврик из ПВХ, сунула под него обломок и поставила кастрюли на место.

Почти шестнадцать лет спустя, прикидывая, чем бы поранить Сильвию, она про него вспомнила. Он то и дело мелькал в мыслях, пока она строила планы. Она боялась, что под ковриком его больше нет; она боялась, что он все еще там. Стоило ей набраться смелости, чтобы наведаться на кухню, как ее захлестывало странное чувство, похожее на скорбь, – по себе самой.

Но в то же время обломок придавал ей уверенности. Мало-помалу Элизабет пришла к мысли, что это не она подобрала его, а другой человек, которого теперь уже почти нет. Маленькая Элизабет, бегавшая под поливалкой. Она словно бы из последних сил сунула руку Элизабет в воду, зная – в отличие от Элизабет, – что однажды Сильвия попытается ее забрать, что однажды Элизабет понадобится этот обломок, чтобы спасти ее, спасти себя саму.

Как хорошо, что она его не использовала. Иной раз, когда они с Дженни перешучиваются или когда она мастерит для Дженни подарки, Элизабет представляет, что могло бы произойти, не продумай она хорошенько нападение на Сильвию, не раздобудь она осколок зеркала вместо ржавого куска металла, и внутри у нее все холодеет. Вдруг бы у Сильвии началось заражение крови? Вдруг бы она умерла? Тогда Элизабет не познала бы настоящую дружбу – дружбу, на какую она стала способна с Дженни.

Однако насчет всего остального маленькая Элизабет была права. Сильвия и правда пыталась ее забрать. Если бы они общались и дальше, маленькая Элизабет выросла бы в жестокого человека. То же самое, если бы в ход пошел обломок корыта.

Но теперь маленькой Элизабет ничто не угрожает. Все у нее будет хорошо – отчасти благодаря осколку зеркала, отчасти благодаря Дженни. Женщина, убившая родную дочь, спасла другую маленькую девочку силой любви. Элизабет и не подозревала, что способна дарить или принимать такую любовь. Сейчас она снова работает на кухне, но под коврик не заглядывает. Ее защищает уверенность, что этот обломок ей никогда не понадобится, хотя в глубине души она знает: он там.

На прошлой неделе Элизабет исполнилось пятьдесят четыре, и в тот же день Дженни, которой уже семьдесят, потеряла сознание, когда поднялась на ноги после уборки душевой.

Элизабет до сих пор не замечала, как сильно состарилась Дженни, и этот случай ее ошеломил. Дженни в тюрьме уже двадцать девять лет. Голова у нее почти вся седая. Волосы короткие, до середины шеи, с густой челкой, которая смотрится необычно с такими белоснежными волосами, но это даже красиво. На фоне белизны ее карие глаза блестят еще ярче.

После падения Дженни двое суток продержали в лазарете, хоть она и говорила медсестрам, что все в порядке. Элизабет разрешили навещать ее по вечерам, в час досуга. Она приходила и садилась по-турецки в изножье кровати.

Пока Дженни шла на поправку, они много о чем успели поговорить. Пару раз Элизабет спрашивала, какую Дженни выбрала бы жизнь, окажись она на свободе.

– Не нужна мне никакая свобода, – ответила Дженни.

– Ну а если пришлось бы, – раздраженно сказала Элизабет. – Чем бы ты зарабатывала на хлеб?

За все годы их дружбы о таком они никогда не беседовали, и было ясно, что Дженни тема не по душе. Но Элизабет не отставала.

Наконец Дженни ответила:

– Я не прочь мыть полы. – Элизабет расхохоталась. Но Дженни не шутила. – Это очень умиротворяет.

– Скажи это своему кашлю и синяку.

Синяк у Дженни на лбу был фиолетовым по центру, а по краям оливково-зеленым.

Дженни уже раз десять, не меньше, отказывалась менять работу, так что, наверное, мытье полов и правда нравилось ей больше всего. А может, она просто боялась пробовать новое.

– Я кое-что для тебя приготовила, – сообщила Элизабет.

– Что?

Элизабет спохватилась:

– Сюрприз.

– Ой, пожалуйста. Не надо никаких сюрпризов.

– Не указывай мне, что делать.

Дженни рассмеялась.

За те тридцать два года, что Элизабет провела в тюрьме, ей довелось трудиться ровно на четырех работах, каждый раз в течение длительных, непрерывных периодов, между которыми шли другие длительные, непрерывные периоды, и так далее. Хлев – два года. Прачечная – четыре. Мытье полов – два. Кухня – три. Хлев – пять. Прачечная – шесть. Полы – один. Кухня – девять, пошел десятый год.

Все это чередование искажает время. Хлев кажется одним долгим, целиковым годом, прачечная – другим, кухня – третьим. Разные эры соединились в одну. Она вечно перемещается вперед и назад во времени, превращаясь в ту, кем была, когда последний раз выполняла работу, подхватывая с того места, где остановилась. Нет никакой последовательности (как могло бы показаться) хлев-прачечная-полы-кухня, хлев-прачечная-полы-кухня. Есть только Хлев. Прачечная. Полы. Кухня. Смерть. В любом порядке. Четыре долгих года состарили ее с двадцати двух до пятидесяти четырех. Есть год мытья полов, тусклое и кошмарное воспоминание, краткая, но бесконечная пора, как старшие классы, – глаза на мокром месте и проблемы с кожей. Назначьте ее в уборщицы, и она снова станет такой – и в пятьдесят четыре, и во сколько угодно – незрелой, плаксивой и оскорбленной. Есть год прачечной – старость, – щуришься сквозь скуку. Затхлый, ненатуральный воздух, больничные простыни, пропахшие рвотой с примесью миазмов предыдущих лет (кухонные тряпки, рубашки из хлева, банные полотенца в крови), воспоминания разных эпох – искаженные и забродившие от близости друг к другу. Ворох грязного белья – постоянное, кишащее напоминание о других, сросшихся временах, деменция запахов, стиральные машины такие громкие, что их совсем не слышно, как белый шум, фоновая музыка к муторным снам, от которых просыпаешься в холодном поту. Так было всегда, даже в молодые и сильные годы. Уже тогда прачечная была старостью, только раньше старость мыслилась как место, откуда можно перевестись.

Есть год кухни – зрелость – тягомотный, но и шумный, оживленный, гнетущее скопление злых сплетен, небрежно брошенные указания, лимонные пузырьки и длинные осклизлые ленточки подгоревшего супа, гнетущее веселье – своего рода личина под взглядом охраны, поджидающей, когда ты попытаешься пораниться о пластиковые тарелки, которые физически невозможно разбить.

И наконец, хлев. Ее любимая работа. В ее сознании хлев связан с той короткой порой, когда ей было дозволено посещать тюремную школу, а еще с тем идеальным днем, когда Дженни принимала роды у свиньи. Пахло там отвратительно, да и работа была тяжелая, но именно туда она хотела бы вернуться, хотя в таком-то возрасте у нее нет шансов. Закончилась эта эпоха. Про себя Элизабет называет ее детством. Если заключение – загробная жизнь, то работа в хлеву – детство этой жизни. Свежий воздух. Смена времен года. Ложное ощущение цели. Множество мелких катастроф. В хлеву решались вопросы жизни и смерти, были свои травмы и триумфы, никак не влиявшие на общую картину, свиней ведь все-таки растили на убой, но полные тайного смысла, который помогал Элизабет прожить очередной день. Ошибки и победы юности.

Отрядите ее на ферму, вручите ей ведро, и она почувствует все это снова. Как юная жизнь гудит в жилах, подобно электричеству. Странная, хаотичная эйфория при очередной катастрофе или – что тоже случается и поражает не меньше – когда удается ее избежать.

Даже хорошо, что когда тебя каждые несколько лет переводят на новую работу, то время искажается. Это отвлекает и делает хронологию бессмысленной. Иначе ей не протянуть. Так она справляется с тем, что совершила. События, из-за которых она сюда попала, существуют внутри другого года, далекого года, года, где ее больше нет и не будет уже никогда.

А Дженни работает, двигаясь по прямой до конца своей жизни. Декорации все те же: вода, укачивающе-бирюзовая, губки, кафель, стены, слив. Стерильные свидетели. Под их взглядом ее тело хиреет и стареет – заметно для них и для нее самой. Возможно, Дженни считает, что если удаляться от своего преступления по прямой, как от точки на шкале времени, то когда-нибудь оно станет едва различимым.

Элизабет – единственная подруга Дженни. Она любит Дженни. И повезло, что эту жизнь, которую она не выбирала, она разделила с тем человеком, кого сама бы выбрала в друзья, разделила добровольно. Дженни. Ее лицо уже невосприимчиво к трагедиям музыки. В ее карих глазах, всегда печальных, не бывает слез. Гирлянды попкорна в коридорах накануне Рождества для нее настоящая пытка, а ласточкины гнезда под крышей сарая с инвентарем греют ей душу. Ее артритные пальцы заплетали Элизабет косы, шутливо-негодующим жестом швыряли игральные карты. Как красиво она смотрелась бы – со своими карими глазами и белыми с каштановым волосами – в голубом свитере с ниткой жемчуга, в каком-нибудь профессорском блейзере. Она дольше всех посещает тюремную школу, но за все эти годы так и не почувствовала себя ученицей. Она просто стенографистка – снова низвела себя до своей руки.

Они никогда не разговаривали о том, из-за чего сюда попали, никогда. Но Элизабет известно, что почти тридцать лет назад, на вынесении приговора, где все было коротко и по существу, поскольку Дженни яростно признавала свою вину – глаза затуманены страстью, с какой другой человек (Элизабет) пытался бы все отрицать, – на вынесении приговора муж ни разу на нее не взглянул, ни разу.

Элизабет слышала от тех, кто сидит, а те слышали от тех, кто на воле, что Дженни, когда ей предоставили последнее слово, сказала:

– Я хочу, чтобы вы меня убили. Но я больше никогда не должна получать и толики того, чего хочу.

Вряд ли, конечно, Дженни выразилась бы так прямо и лаконично. Но ей действительно ничего не хочется. А если и хочется, она смывает желание голубой тряпкой и ждет, что еще с ней случится против ее воли, а случиться может всякое – например (Элизабет на это надеется), ее могут таинственным образом выпустить на свободу.

Еще ничего не подтвердилось, но шанс есть. Дженни отбыла в тюрьме почти тридцать лет. Скоро она сможет ходатайствовать о слушании. Лучшего кандидата на условно-досрочное не найти. Ни единого проступка. Ни единой колкости в адрес охранниц. Во всей тюрьме она одна посещала уроки каждый семестр, не потеряв ни права, ни интереса. Учителя ее обожают. Вот бы она еще не отгораживалась от полученных знаний, вот бы позволила себе быть не только сосудом для Элизабет. Но никто не знает – никто, кроме капеллана, которого уже нет в живых, – что она ходила в школу не для себя. На бумаге все будет выглядеть так, будто она долгие годы с помощью образования воспитывала в себе лучшие качества. Комиссии понравится. Увидев за столом пожилую женщину, они не поверят, что ей когда-либо изменяли кротость и спокойствие.

Предоставьте Дженни самой решать, и она не воспользуется этим правом. Тут и гадать нечего. Ей противна сама мысль о прощении. Она даже в Бога отказывается верить, потому что не может, по ее разумению, быть такой сущности, которая простила бы ее грехи. Она сама говорила.

Отлично. Ну и пожалуйста. Пусть и дальше хранит мученическую верность тому давнему моменту, единственному в ее жизни, когда она перестала быть собой. Только пусть занимается этим в другом месте. Не здесь. А то уже надоело смотреть, как она тратит жизнь на бесконечные сожаления.

Элизабет подаст заявление вместо нее. Это и есть ее грандиозный сюрприз, ее грандиозная жертва, ее – скажет Дженни – грандиозное предательство. Она сама заполнит форму. Поступит так, как поступала все эти годы, – будет писать от лица Дженни. Только на сей раз не стихи, не эссе по истории. Ходатайство об условно-досрочном освобождении. Она подделает подпись Дженни.

В темноте ночи она упражнялась. Написала сотню пассажей, заучила самые удачные обороты, уничтожила все черновики, чтобы Дженни ненароком их не нашла. Как говорить о том давнем происшествии, если она его не понимает и, больше того, не видит необходимости понимать? Эта невыполнимая задача – единственная возможность применить на практике все, что она изучила. Язык, историю, поэзию, искусство. Фальшивое заявление станет кульминацией всего, прощанием с миром, единственным добрым поступком за всю ее жизнь, включая и жизнь до.

Пока Элизабет пыталась облечь в слова Дженни, какой та была и какой стала, насадить на жуткие, затхлые тайны прошлого стиль изложения, подходящий для комиссии по УДО, ей волей-неволей – впервые в жизни – пришлось задуматься о собственном преступлении. Она застрелила своего парня. А когда ее увидел сосед, застрелила и его.

Ей присудили два пожизненных, одно за другим, и, на ее взгляд, это правильно. Это справедливо. Но, по правде говоря, она совершила только первое убийство. Второе просто с ней произошло – отголосок учиненного насилия, действие, совершенное ее рукой, только и всего. Ужас не перед соседом, не перед тем, что ее застали, но перед существом, в которое она превратилась. Стоило пустить первую пулю, и все остальное потеряло значение. Потеряло навсегда – она ощущала это всем телом. Даже повторное насилие спустя считаные секунды. Даже оно не могло сравниться, близко не стояло рядом с тем первым и ужасным актом.

В отличие от Дженни, Элизабет спланировала свое преступление. Замысел зрел недолго, где-то пару часов, и все же он зрел. Вот только почему? Иногда он плохо с ней обращался, иногда он обращался с ней очень плохо. Но не бил, нет, он никогда ее не бил. Она прекрасно помнит ссору, подтолкнувшую ее к убийству, но ссора – это разве причина? Нельзя все так упрощать. Как вообще можно верить в такое уродство, как знак равенства? Даже слова «подтолкнуло к убийству», «довело до критической точки» звучат не слишком-то искренне. Почти искренне. Но где-то в них кроется ложь. Она не понимала, когда все закончилось, почему она это сделала. На фоне кровавых луж, на фоне нового, плавающего измерения, которое она протолкнула своим поступком в этот мир, умысел – ничто. Он низведен до полного отсутствия. Взять хотя бы нападение на Сильвию – шаг, который она планировала и планировала. Здесь было месту всему: причинам, хитрости, умыслу, стратегии, пониманию последствий, стремлению к последствиям, предумышленности. Все это так. И в то же время нападение на Сильвию, сама логика нападения родилась из парадокса того первого убийства. Доступ. Дверь, открытая единожды.

Все эти годы она изучала почерк Дженни. Крошечные синие тропки на полях учебников и распечаток. Долгие часы в сыром, но дружелюбном кабинете, пойманные рукой Дженни и преподнесенные Элизабет, как насекомое в банке. Спасибо… но теперь настал ее черед делать подарки.

Однажды, много лет назад, Дженни заговорила во сне.

– Она видела рыбу в ручье.

Вот что сказала однажды глубокой ночью Дженни. В ее голосе было столько доверия и облегчения. Она разговаривала с Элизабет. Определенно. Элизабет словно бы увидела себя в ее сновидении, увидела, как они сидят вдвоем на полу и говорят о том, о чем никогда не разговаривали. Вот почему в ту секунду она посчитала себя вправе отозваться, разрешила себе единственный раз вторгнуться в сознание подруги.

– Рыбу? – мягко произнесла Элизабет.

– Она хотела, чтобы я пошла посмотреть.

– Кто? – Осторожно, осторожно.

– Мэй.

– А где ты была?

– Я была занята. Столько дел.

– Понятно. Заготовка дров, да?

– Она у меня была в длинных штанах, там ведь сплошные кусты.

– Это ты хорошо придумала.

– Можно поцарапаться, обгореть. Змеи тоже.

– Ты хотела ее уберечь.

Очень спокойно:

– Да, да. – Затем с ноткой паники: – Кого?

– Мэй, – сказала Элизабет.

– Мэй? – Боль в голосе Дженни. – Мэй? Мэй?

Элизабет – сердце колотится – стучала кулаком в стенку, пока не услышала снизу шумный вздох. Затем Дженни перевернулась на другой бок и снова погрузилась в сон.

Длинные штаны среди кустов. Длинные штаны под солнцем. В день убийства Дженни переживала, как бы дочку не укусила змея, как бы у нее не обгорели ноги. Что бы ни двигало рукой с топором – то был не умысел и не мысль. Нет, топор зацепился за инерцию чувства, которое уже прошло. Это можно будет упомянуть на слушании, если дело дойдет до слушания и если ее попросят выступить, что вполне вероятно, ведь в конце заявления, там, где надо указывать поручителя, почерком Дженни выведена фамилия Элизабет.

Какие выбрать слова? Как придать всему этому форму?

Для меня это первая возможность просить об условно-досрочном освобождении, и я использую ее со смирением и безо всяких ожиданий. Мой поступок простить невозможно – ни вам, ни мне, ни Богу, ни кому-либо еще, живому или мертвому.

Кроме Элизабет

Элизабет меня простила

Элизабет отпустила меня

Элизабет просто чу…

Этот черновик она тоже порвала.

Дженни, конечно, сможет ее остановить. Сказать комиссии, что не подавала заявление, что это все Элизабет. Или что чувствует себя угрозой для общества, так что лучше им ее не выпускать. Нет ничего на свете, чего она хотела бы меньше, чем выйти на свободу.

Но именно поэтому сопротивляться она не станет. Потому что убеждена: она больше никогда не должна получать и толики того, чего хочет, – а хочет она сгинуть в этих стенах. Для Дженни свобода будет худшим наказанием, а следовательно, тем самым наказанием, которого она заслуживает.

Это Элизабет умрет здесь, оставшись без Дженни. Можно не сомневаться. Какое-то время она еще продержится – ради писем Дженни, ради парочки снимков, – а потом попросит, чтобы ее перевели в прачечную. И однажды, в воскресенье, когда новенькая сядет за фортепиано, Элизабет послушает ласковые звуки музыки, саднящие аккорды и уснет вместо Дженни, сложив свою душу, как свежую простыню, и уже никогда не проснется.

Считал ли судья, как и сама Дженни, что она не вправе получить желаемое, или его тронул, напугал, смутил вопль искренней скорби в ее глазах – это неважно. Шепотом он дал ей жизнь. И Дженни жила. Живет до сих пор. И будет жить, пока шепот не смолкнет.

2025, май

Одно время, много лет назад, Энн пыталась выяснить, что означает «Айдахо». Простого ответа не нашлось, такой запутанной и плохо задокументированной была история этого слова. Вначале она вычитала, что на языке шошонов так описывается «путь лучей восходящего солнца по склону горы». Но стоило копнуть глубже, и стало ясно, что это ложь, что такого слова нет ни в одном индейском языке. Оно не переводится, вопреки заверениям многих авторов, как «горный самоцвет».

На самом деле все началось с одного шахтера, делегата конгресса. Как-то раз он играл с маленькой девочкой в зале заседаний Капитолия. Она была дочерью его друга. Девочка по имени Айда. Она не должна была находиться в этом зале, и все же она там была, играла с тем мужчиной, незнакомцем, пока вокруг шли споры о названии нового штата. Внезапно она рванула от него и помчалась к дверям в коридор, и тогда он крикнул: «Айда! Хо! Вернись ко мне!»

Вернись ко мне.

Услышав это, другие делегаты спросили, где он узнал такое красивое слово. Они не догадывались, что кричал он вслед девочке, которая уже исчезла, девочке, не замеченной никем. Они думали, что его осенила идея. Человек сентиментальный, он ответил, что это единственное слово, достойное такой суровой земли, и в два счета придумал байку. Он сказал, будто слышал, как шошоны распевают это слово на рассвете. Он сказал, будто так они называют восходящее солнце – горный самоцвет.

Конгрессмены были тронуты.

И единогласно постановили, что называться новой территории со столицей в Денвере штатом Айдахо.

Но не успел штат получить официальный статус, как обман раскрылся. Смутившись и огорчившись из-за того, что чуть не назвали землю в честь бессмыслицы – в честь какой-то там девочки, – конгрессмены поспешно сменили название на «Колорадо».

Но «Айдахо» не исчезло. Шахтер принес его с собой в шахты. Из раза в раз он повторял это слово и его ложное толкование. Оно звучало так притягательно, что овладело людскими умами. Вскоре многие уже верили, что сами слышали шошонские песнопения. Слово двинулось на север; оно двинулось на запад. Его начертали на борту парохода, плывшего по реке Колумбия. Образ парохода с белой надписью из индейского наречия запал в сердца стоявших на берегу. Они его запомнили. Следы-впечатления, по ним идешь бездумно, как по нотам знакомой мелодии.

Стоит ли удивляться, что кому-то пришло в голову дать это наполненное смыслом имя ребенку?

Ведь вскоре родилась еще одна девочка, и родители назвали ее в честь, как они полагали, восходящего солнца, а на самом же деле в честь той первой девочки, давно забытой. У второй девочки была тетка, влиятельная женщина, и эта тетка обратилась к конгрессу с просьбой, чтобы очередную новую территорию назвали именем ее новорожденной племянницы, малышки Айдахо.

Вот так. Штат, названный в честь девочки, названной в честь другой девочки. Идите по следу, и вот что вы найдете. Девочка, ложь, пароход. Еще одна девочка. И эта земля.

Вернись ко мне.

Смысл подобен музыке – подхватывается и передается. Возвращается. Рефрены, фразы, надписи на проходящих судах. Засели в голове, они засели у меня в голове. Истории липнут к словам, слова липнут к беззащитным мелодиям, впечатлительным мотивам. Энн хорошо разбирается в археологии подхваченной музыки. Она стойкая как страх, как любовь.

Сними портрет свой со стены,

Возьми его с собой.

И первый промельк седины

Закрась осеннею листвой.

Еще пара часов, и старый пикап увезут на буксире. Еще пара месяцев, и Энн уедет из Айдахо насовсем.

Из Айдахо, который однажды забыла.

Из Айдахо, который всегда ее манил.

Вернись ко мне.

Закуток, где стоит дровник, почти не изменился за те двадцать с лишним лет, что Энн сюда не заглядывала. Все те же раскрошенные кирпичи в зарослях травы, все та же проволока торчит острыми веретенами. Две веревки, останки качелей, все так же свисают с ветки лиственницы, только теперь уже истончившиеся и с гнилыми концами. Они качаются в унисон, хотя день почти безветренный.

Энн пятьдесят девять лет. В последний раз она приходила сюда в марте двадцать один год назад. Она приходила сюда, и волосы пропахли выхлопными газами. Уэйд учуял, понял без понимания, прижал ее лицом к рассыпавшимся по полу лезвиям, порезал ей губу, и тем же вечером она поклялась, что больше не будет мучить его, возвращаясь сюда. Нынешний день – это тот же самый день, только состарившийся, как сама Энн, и воздух тот же, только ветхий, резкий. День, которому два десятка лет, вернулся из заточения.

На капоте пикапа, во вмятине, где скапливается вода, видны крапинки ржавчины. Энн открывает переднюю дверцу. Внутри пахнет плесенью, но это даже приятно, как в сарае со старым сеном. На полу мышиный помет. Она садится на пассажирское сиденье, пристегивается и проводит рукой по приборной панели, вся ладонь в рыжей пыльце. Она с удивлением говорит себе, хотя для нее это не новость: «Я живу здесь дольше всех».

С тех пор как умер Уэйд, прошло шестнадцать лет. Он прожил на горе Айрис двадцать четыре года, Дженни и Джун – девять, Мэй – всего шесть. Энн прожила здесь двадцать девять лет. Половину своей жизни.

Из тюрьмы позвонили месяц назад. Мужчина на том конце провода говорил об условно-досрочном освобождении таким тоном, будто Энн все уже известно. Он, похоже, думал, что Дженни ее сестра. Она не нашла слов, чтобы его поправить. Шок помог ей сосредоточиться. Она уложила все самое важное в шесть коробок и собрала чемодан одежды. Она уволилась с работы. Она продала свои вещи. Она продала эту землю.

У нее не было времени осознать, каким тяжким будет это прощание.

Крашеные, колышущиеся перья «ловца снов», свисающего с зеркала, покрыты паутиной и пылью. Энн опускает стекло и, подставив легкому ветерку лицо, окидывает взглядом пустой дровник. Затем оглядывается на синие задние сиденья, где никто не сидел почти тридцать лет, – правое чуть светлее, чем левое, оба потускнели на солнце.

Наружу рвется та самая песня, которую она разучивала с Уэйдом много лет назад, песня, всю значимость которой она поняла лишь в тот вечер в лесу, когда вспомнила его первое признание в любви – любви, пробужденной музыкой в ту раннюю, робкую пору занятий в классе, до того, нет, когда все началось.

Та первая песня, кристально-ясная, снова с ней. Слова разбили вдребезги покой последнего десятка лет.

Сними портрет свой со стены,

Чтоб мне не видеть глаз твоих

И чтоб забылась до весны

Вся боль от радостей былых.

Так не пойдет. Что-то она не старается. Она способна на большее. Как это эгоистично, что за столько лет ее страх ничуть не изменился, лишь оброс подробностями, но ни подтверждения, ни опровержения не получил. Но она не в силах выйти за рамки единственного объяснения, на какое способна, – объяснения, что объяснение существует, что у всего этого была причина. Резким движением она поворачивает зеркало к себе. Смотрит на свое почти шестидесятилетнее лицо. Сзади – пустое сиденье.

Любовь сама как ветерок,

И вот мы в осень сметены.

Ты улетаешь, как листок,

Сними портрет с моей стены.

Уэйд мурлычет эту мелодию себе под нос, стоя на валуне и оглядывая долину, куда они нырнули на пути сюда – с горы и в гору.

Мурлычет себе под нос, а пальцы в перчатках из оленьей кожи машинально постукивают по бедру, средний палец – до, безымянный – ре, мизинец – ми, безымянный – ре. У-ле-та-ешь. Он не догадывается, что выдает себя, не расставаясь с ее музыкой даже здесь.

Но в музыке – сама Энн. В музыке – возможность обнять ее прямо на этой горе, по которой она никогда не пройдет. Он ее любит. Он ее любит.

А Мэй услышала. Она не понимает, что к чему. Но разносит музыку повсюду, подпитывая песню всем, что ее окружает. Жужжание слепней, летняя печаль, несколько слов песни, которые ее суть: Как быстро пролетело лето, побыв ненастною порой. Остальные слова – лишь красивый узор, обрамляющий центральное чувство конца лета, эту чудовищную правду, которую так радостно петь, так приятно выводить голосом.

И вот она поет. В салоне пикапа, у Энн за спиной. В тесном пространстве за передним сиденьем ребенок поет. Дженни оборачивается. Энн ощущает весь ужас того, что будет дальше, ее выворачивает, мелодия, кипящая в ней сейчас, кипевшая в Мэй тогда, внушает ей страх.

Дженни тоже ее слышит.

Сними портрет свой со стены,

Возьми его с собой.

И первый промельк седины

Закрась осеннею листвой.

Эту же мелодию минуту назад гудел себе под нос Уэйд. Эту же мелодию, которую муж привез по горной дороге откуда-то извне, Дженни уже слышала где-то на периферии, хоть и не знает, откуда она, и вот теперь ее ребенок дал мелодии слова. Уже не гул. Губы ребенка приоткрылись, и гул – прежде лишь одна из множества нитей звука – оборвался. Губы, когда-то смыкавшиеся на ее груди, придали вибрации форму; слова, которые каждый день используются повсюду, нанизанные на эту нить звука, стали другими. Какая сила, кроме смерти, способна сделать так, чтобы тело тебе не подчинялось? Любовь, любовь, я полюбил тебя с первого взгляда – Не говори этого, пожалуйста – там, в кабинете музыки.

Дженни слышит.

Это мысль и не мысль. Туго трутся и смещаются стихии: зной, треск веток под ногами, изнуренные работой руки, бесконечная грунтовая дорога, в этой тряске по ухабам они все больше и больше трещат по швам, неуловимые разломы, хлопанье поленьев о кузов, паутина и тонкие, как паутина, порезы на ногах, капли пота жалят открытые поры, укусы-уколы слепней, истончается воздух между ней и ребенком на заднем сиденье, мысль и не мысль: как легко нас порушить. Как быстро чья-то жизнь может просочиться в трещины, о которых мы не знаем, пока эта чужая жизнь не окажется у нас внутри. Мы такие пористые.

Рука Энн свисает из окна пикапа. В ладони каким-то непостижимым образом – ключи. Откуда они? Из кухонного ящика. Она почти не помнит, как его открывала. Но рука вспомнила. И сработала как по сигналу, от знания у Энн внутри. А теперь сжимает предмет, который нашла без ее участия.

Песня, застрявшая сразу в трех головах. Как кусочек души, пойманный между стаканом и ладонью, жужжит, жужжит: кто-то чужой. Как рукав, зацепившийся за колючий куст, она намоталась на детское сознание. Теперь этот другой голос будет жить в ребенке Дженни. Голос Энн пустил корни, как бы невзначай преобразил всю Мэй. Он приподнимает ее брови искренностью строк, до которых она еще не доросла. Качает ее головой себе в такт. Подчиняет себе ее дыхание. Открывает и закрывает ее рот. И вот ее дочь превратилась в это нечто, поселившееся у нее внутри, в этот фрагмент чужого английского детства за океаном, в косые лучи света в гавани.

На каждом втором слоге детские ладошки шлепают по голым ляжкам.

Дженни замахивается…

1995

После.

Ни звука. Сон.

Грязь на лобовом стекле делает деревья реальными. Деревья окаймляют небо; небо – облака. И все это – перед глазами, бесконечно, бесконечно, за гранью того леса, реального и зримого.

Но позади, куда она не смотрит, – там на самом деле протекает этот миг.

Немой землей мазнули по мгновению. Дрожащим мгновением мазнули по немой земле. Навсегда рука Дженни.

1995

Свисающая кожа на морде у бладхаунда должна удерживать след. Уши, волочащиеся по земле, взметают запах кверху, где, запертый в складках и сборках, он напоминает собаке о следе, даже когда след потерян. Запах следа становится запахом собаки, запертый между складками шеи и вокруг глаз, – глаз, которые не так-то легко поднять под толщей кожи. Голова опущена вниз, что бы собака ни искала, она ищет это вслепую; под действием силы тяжести кожа лба сползает к носу, так что запах в складках помогает видеть лучше, чем заплывшие складками глаза. Тяжелые, ниспадающие уши служат запаху стенами, что-то вроде туннеля и туннельного зрения, кончики ушей сметают частички запаха с земли, а складки схватывают и удерживают.

Не на службе – голова вздернута – бладхаунда не узнать. Кожа больше не сборится. Лоб гладкий, след отпущен.

Так пес забывает. Так пес живет дальше.

Он поднимает голову.

Отпечатки ног в воде, уносятся ниже, ниже, но здесь не глубоко, и они зацепились за верхушки камней, зацепились за мокрую кору упавшей ветки, откуда их смыла вода, но – нет – не совсем, вот клочок отпечатка, запертый между чешуйками коры, припасенный для него, подобранный им, удержанный им и сохраненный. Нос в воде. Он дышит ею, между ней.

Намеки.

Отпечатки – это как в тот, другой раз, из которого запомнились лишь пятна и блики, он тогда был слишком мал, чтобы выходить из сарая, он тогда был в маминой шкуре, свернутый и скукоженный, сам – ее отпечаток, прямо у нее на лбу. А запах ее молока – единственный след, который он брал, хотя можно было не брать, ведь запах окружал его непрерывно, а сам он был слишком слаб, чтобы от него убрести. Припухшие веки были сомкнуты – пока что не от лавины складок, а от новизны жизни. Клочки отпечатков много лет спустя – это как скопление той самой новизны в тот, другой раз, сладкая и кошмарная утренняя неразбериха, которую он улавливает то тут то там, намек над водой, когда след тяжело падает на глаза, и земля вздымается к носу, и получается различить даже не запах, но тень тени воспоминания.

Но их так много. Шаги. Люди. Повсюду люди выкрикивают имя следа, и он слышит это имя даже с закрытыми ушами. Темно. Это он знает наверняка, хотя под тяжестью его лба всегда темно. Темнотой пахнет от рваных выдохов людей, пока те кличут – не его, а то, что он преследует, тот запах из перчатки, запах из тысячи запахов: шкура, мыши и вода, пламя, руки, ноги и суматоха других собак, пробегавших здесь прежде, раскаленная резина шин, заглушенные двигатели, одежда, ботинки, грязь не из леса, запекшаяся корка, принесенная на подметках из других мест, с фермы, с тротуара, скошенная трава, там же застряли свежие оленьи катышки, запахи брызжут, лопаясь от трения между резиной и землей.

Он буравит в толще запахов туннель: медведь, неделю назад, мускус, запертый в клочьях меха, разлился по стволу, о который он потерся, сосновая кора, содранная день назад кислыми зубами с запахом переваренной травы и страха, даже камней, на ней ошметки пены, кого-то спугнули – да, и кролики; из-под земли, где засохла на грязной облезлой шкуре плацента, пробивается запах новорожденных крольчат, одни только появились на свет, другие – чуть постарше – уже вернулись, все ободранные, капли крови уже слизнули с сосновых иголок койотовы языки с душком голода и гнильцы, есть еще другие собаки, не идущие по следу, шерсть в соломе и во внутренностях домов, вяло роются пахучими мордами в кучах помета, сладковато-горьких от ягод бузины, которые едят медведи, чтобы гладко выскальзывали из кишечника ленточные черви.

И сама почва, сухая, тут и там сбрызнутая мочой, звериной и человечьей, и родниковая вода, стряхнутая со шкуры и с кончиков пальцев, липких от грязи, пота и чего-то тошнотворно искусственного. И по временам струйка гари, машины, бензопилы, уже почти растаяла, клацанье сцепившихся рогов, слабый, тертый запах, мелкие мухи, их раздавленные мозги на человечьей коже и под сорняками, людской страх и кортизон, дребезжат батарейки внутри огоньков в руках у людей, приглушенный металлический гул в носу, кора остывает, и кристаллизуется сок, точно в сотах, а вот и сами соты, растревоженные жуки, возня, кустарники с загубленными цветами, остывшая сорная трава, кошачье дыхание на идеально вылизанных когтях.

Один человек пахнет сильнее других, и запах этот какой-то подкошенный, опасный, на его одежде другие люди, и пес его сторонится, хотя человек пытается всюду за ним следовать, отчаяние хлещет через край, запахи злости и одержимости лавиной стекают по его плечам, по рукам, кисло-жаркими струйками выкрикиваются изо рта. Этот человек побывал в перчатке. В той самой перчатке, которую подносили к морде пса; тепло перчатки, пот внутри, олень, чья шкура стала кожей. Внутри этой перчатки и машина, где пахло кровью, но и другими запахами тоже, а потом они разнеслись на грязных, душистых волосах, на коже в порезах не толще паутинок, в жаре конфетного дыхания с соленым и немного рвотным привкусом, дыхания почти исчезнувшего, испарившегося, яркий, резкий запах лопающихся семянок, задетых детскими пальчиками или поводками, усами, носами других гончих, которые так давно, не один час назад, вздернули головы и пошли по другому следу.

2025, июль

Ночь. Свет выключен. Гора исчезла.

Чемодан Энн прислонен к стене. Шесть коробок, где хранятся все ее вещи, сложены в машине, припаркованной у дома. Она лежит на надувном матрасе на полу в гостиной, не в постели, не на нетронутых простынях.

Стул, метла, ведерко с краской. В темноте она оглядывает свои труды. Уже несколько ночей она почти не смыкала глаз.

Ушло немало времени, чтобы найти в этом городе улицу без детей. Прежде чем снять здесь квартиру, она три дня прожила в гостинице по соседству. Наблюдала за улицей, за местными жителями. В гостинице иногда останавливались семьи, к кому-то дети приходили в гости. Но на этой улице они не жили. Энн лично убедилась, что это так. И лишь убедившись, подписала договор аренды.

В доме три квартиры, стоит он на пригорке в городе Москоу, неподалеку от кампуса Айдахского университета, в тупике, за которым начинается лиственный лес. Дом облицован кирпичом, входную дверь обвивает сухой бурый плющ. В квартире большие окна, с двух сторон выходящие на улицу, а с третьей – к ветвям клена на опушке леса. По утрам из леса иногда выходит олениха пощипать траву перед домом.

В кухне с бледно-желтым линолеумом есть небольшая газовая плита, рядом неглубокая раковина, а на оставшемся пятачке – два стула и стол. Дальше – четырехфутовый балкон, где Энн повесила кашпо с геранью. Ее она поливает каждый день из старомодной лейки, которую купила не для цветов – те появились потом, – а чтобы поставить на балюстраду как некое заявление, утверждение, что за этими занавесками протекает более основательная, настоящая жизнь.

Она положила стопку новых белых полотенец на деревянную полку в тесной ванной комнатке. Она отскребла ржавчину со сливных отверстий.

Никаких портретов на стенах, никаких узоров на кухонных полотенцах, никаких птиц или цветов ни на шторке в душе, ни на занавесках в кухне, ни на покрывале в спальне, гладком и бежевом. Даже кружки простые, в розовый горошек, ничего не говорят. Во всем доме ни намека на Энн, нигде.

Наутро она покупает в центре города проездной на автобус и магнитик, чтобы закрепить проездной на дверце холодильника. Она покупает набор инструментов, затем возвращается в квартиру и меняет капающий кран. Снова уходит. На гаражной распродаже в соседнем районе она покупает книжный шкаф и большой письменный стол из вишневого дерева. В верхний ящик стола она кладет карту города.

Потом она идет длинной дорогой к факультету английского языка. На улице тепло и ветрено. Хотя уже темнеет, под деревьями лежат студенты, придавив локтями раскрытые книжки и упершись подбородками в ладони. По временам они поднимают головы поглазеть на диких уток или на проходящих мимо сокурсников с духовитыми контейнерами из столовой.

Она никогда не была в здании факультета английского языка, и найти его удалось не сразу. Наконец она поднялась по белым бетонным ступеням, прошла в вестибюль и застыла на месте. Мимо спешат студенты, думая, должно быть: «Бедная потерянная старушка, смотрит на свое прошлое, ностальгирует». Но она смотрит на ковролин. Представляет, как это место выглядит поздним вечером, в окно светит луна, играет захваченное из дома радио, звук погромче, и старушка, не она, неспешно пылесосит коридоры.

Она открывает совместный счет в банке на свое имя и на имя Дженни и кладет туда почти одиннадцать тысяч долларов – деньги, полученные от Джун Бейли Ро, с процентами, накопившимися за сорок четыре года. Потом Дженни сможет переоформить счет на себя. Обычно, чтобы открыть совместный счет, требуется присутствие обеих сторон. Но работница банка сделала исключение, потому что у Энн с Дженни одна фамилия.

Подумала, что они родственницы.

Ее последний вечер в Москоу. Перед сном она стоит посреди гостиной и пытается взглянуть на квартиру чужими глазами.

Квартира производит довольно приятное впечатление. Здесь, конечно, грустно и сиротливо, но одиночество смягчают ленты уличного света, переброшенные сквозь качающиеся ветви клена, и уютные звуки велосипеда, который едет где-то за окном. Это старая квартира, дружелюбная, по-хорошему обветшалая. Послезавтра Дженни откроет эту дверь и ее встретит спокойная комната, не исполненная чужих чувств. Никаких детей, никаких детских звуков, никаких напоминаний.

Разумеется, Энн не обсуждала с Дженни их план. Социальный работник, как и сотрудница банка, решил, что они родственницы, и передавал между ними сообщения так, будто обе они в курсе основных моментов, будто болтают друг с другом каждую неделю вот уже тридцать лет. А поскольку Дженни его не поправила, не стала и Энн. Она взяла с Дженни пример, сделалась соучастницей этого молчания, попутно подобравшись к общению с Дженни ближе, чем когда-либо прежде. Разговаривая с социальным работником, она старалась почерпнуть как можно больше подробностей, не подавая виду, что ничего не знает о планах, которые он ей приписывает. Ведь, приписывая ей эти самые планы, он позволил ей их построить.

Энн гасит свет, ложится на матрас.

Ночь теплая.

Она встает рано, еще шести нет. Делает себе чашку кофе, ставит в духовку ломтик яблочного хлеба. Сдувает матрас. Поливает герань на балконе.

Сегодня утром она уезжает.

Но пока что она подливает себе кофе и достает из духовки разогретый хлеб. Идет в гостиную и садится за письменный стол у окна. Едва забрезжил рассвет. Во всех окнах на улице темно. Кажется, она одна не спит на много миль вокруг. И тут, в первых утренних лучах, прямо посреди тротуара, она видит олениху, а с ней – олененка. Он неторопливо плетется за матерью, дергая одуванчики из трещин в асфальте.

Когда-то давно Уэйд рассказал ей, что для нюха хищников оленята невидимы. Она наблюдает, как олененок перебирает ногами, щиплет траву, а сама думает: «Он не оставляет следов. Ему не нужно бояться прошлого».

Вслед за матерью олененок исчезает среди деревьев. Энн с удивлением обнаруживает, что уронила руки на колени и стиснула пальцы.

– Если ты здесь. – Она произносит это шепотом, будто объясняя тихой квартире, почему склонила голову, почему закрыла глаза. Она никогда не молилась, и вот теперь молитва наполнила ее исподтишка.

Если ты здесь, Джун. Если ты жива. Надеюсь, у тебя получилось забыть. Надеюсь, ты держишься за все хорошее, что смогла найти.

За все хорошее, что смогла построить.

Она открывает глаза. Окидывает взглядом квартиру. И распахивает окно.

1995

Ловкач не привык, чтобы за ним гонялись.

Мэй и Джун это знают. Они знают: он бежит лишь потому, что бегут они; он боится лишь потому, что чувствует: они хотят его напугать, и это правда – чистая правда, – как же так? Но они не в силах остановиться. Не в силах замедлить ход. Не в силах унять кличку, выскакивающую из глотки.

– Ловкач!

Они скользят по лесистому склону, по рекам не из воды, а из сосновых иголок. Щеки пылают. И это счастье. Август. Повсюду в ложбинках листьев белая пена, какую выделяют насекомые, насосавшись сока растений, в этой пене можно жить, в этой пене можно расти. Ноги Мэй и ноги Джун перемазаны в этих слюнях, но они не останавливаются, срывая травинки на бегу. Стебли хлещут по ногам, ядовитый сок заливает ссадины, но какое им дело? Какое им дело? Они хохочут! Они галдят! Они бегут вниз по склону; падают и катятся; скользят. Хватаются за ветки и обжигают ладони, потому что забывают их отпускать.

Пару раз кот возьми да прерви свой побег, прицепится к нижней части ствола, прижмет уши и затаится. Он предлагает им притормозить, подойти к нему привычным шагом, снова стать самими собой, отодрать его от ствола коготь за когтем, бережно.

Но что им его предложение, у них есть свое. Они пугают его. Теперь нарочно. Не останавливаются, даже когда видят, что, остановись они, им бы, может, и удалось его поймать. Вот он и скачет прочь. Хвост торчком, спина – в огне. Они выкрикивают его кличку как угрозу, хотя на самом деле – зачем затевалась вся эта погоня – им надо его вернуть.

Ведь он же пропал.

Но они об этом забыли. Это уже ничего не значит.

Они гонятся за ним, потому что уже гонятся за ним. Потому что теперь это их совместная игра.

Он прыгает. Высоко. Оттолкнулся от спинки кресла – и на ветку.

– Кресло.

Они замирают.

От внезапной остановки, от того, что Ловкач оборвал игру, их сердца успокаиваются. Но еще миг – и в них открывается новая глубина. Не сходя с места, Мэй и Джун наклоняются друг к другу, будто способны общаться без слов.

Где это они? Тяжело дыша, они оглядываются по сторонам.

– Свалка, – говорит Джун.

– Мы нашли свалку, – говорит Мэй.

– Посмотри, сколько всего, – говорит Джун.

– Целая куча хлама, – говорит Мэй.

Но тут всего три вещи. Деревянная картинная рама без стекла. Мятый абажур в розочках, с черными вкраплениями плесени. И большое мягкое кресло. Синее. Полинялое от солнца и дождя, но ровно настолько, чтобы можно было сосчитать бледно-желтые ирисы на обивке. Из трех разрезов на спинке кресла – наверное, от кошачьих когтей, – как белок из трещины в скорлупе вареного яйца, выползла набивка.

– Мэй, – говорит Джун, того и гляди прыснет со смеху, – ты знаешь, что это?

– Что? – отзывается Мэй.

– Твоя лачуга!

И Мэй от изумления хлопает себя по ляжкам.

– И правда! – смеется она.

– Мы ее доведем до ума, – говорит Джун, сметая с кресла иголки. – Здесь вы с Чэдом можете спать.

Смех Мэй.

– Нет, правда. Он же такой маленький. Уместится. – Джун расправляет вмятину на абажуре, ткнув в нее кулаком. – Надо сюда вернуться. На полу постелем ковер. А раму повесим на дереве. Надо только захватить молоток и гвозди. У тебя есть его портрет?

– Чэд! – заливается Мэй. – Чэд! Я выйду замуж за Чэда! – Все еще хохоча, она бросается в кресло.

– Фу, какая гадость, – говорит Джун, но все равно заползает на сиденье и устраивается рядом.

– Давай завтра же сюда вернемся? – предлагает Мэй.

– Абажур можно повесить на палку и воткнуть ее в землю, – говорит Джун. – Коврик «Добро пожаловать»! Вот что тебе нужно! А где будет твой видеопрокат?

– Можно разбить тарелку пополам и есть из нее!

– Даже гвозди не понадобятся, – говорит Джун, вставая с кресла.

Сиденье оставило на полосатом хлопковом платье влажное пятно. Джун поднимает раму и отряхивает ее рукой. На землю сыплются мокрицы. Мэй наблюдает, как Джун несет раму к дереву. Поставив одну ногу на корень, а второй оттолкнувшись от земли, Джун вешает раму на сучок. Затем спускается посмотреть на результат.

– Ничего так, – говорит Мэй. – А теперь иди сюда.

– А тут будет окно в крыше, – говорит Джун, показывая на небо. Затем она подходит к креслу. Втискивается с ногами рядом с сестрой.

Дальше следует звук ничего. Обе застыли в этом внезапном затишье звука и света, медного вечернего света, не падающего на них сверху, а подбирающегося сбоку, косыми потоками, через кроны и стволы. Солнце высвечивает мягкие коричневые волоски у Джун на висках, волоски на скулах. И даже – Мэй замечает это, когда Джун слегка поворачивает голову, – крошечные волоски на бугорке носа. Разве не чудо, что они были здесь всегда? Разве не чудо, что через секунду они исчезнут? Она тянет к ним руку, но Джун, тоже всматриваясь в тишину, шлепает по ней ладонью, и обе снова застывают в неподвижности.

Для сверчков слишком жарко, но козодои и летучие мыши уже охотятся на первых комаров. В тишине слышно, как гудит воздух между сложенными крыльями птиц, торпедами падающих вниз. А потом – хлопушечный вздох обратного, обретенного ветра. Крылья раскрыты. Полет. В небе одним комаром меньше. Одной нитью меньше в полотне поднимающегося гула, поднимающегося с земли, подобно чувству.

Мэй устала. Она счастлива, и она устала. В эту минуту – Джун так близко, животный страх Джун невидим под запахом сырого сиденья и прохлады деревьев – ей кажется, что она могла бы уснуть тут же, у сестры на плече. Она могла бы уснуть прямо сейчас и проспать до самого утра. Может, завтра Джун уже не будет такой доброй. Может, она зароется в свои книги. Может, пойдет сама исследовать лес. Осознав все это, Мэй решает не спать, а остаться так на подольше. Борясь со сном, она перебирает взглядом все, что видит перед собой. Гигантские веера листьев малины, сморщенные по центру, коричневатые по краям, будто пригорели. Тысячелистники, тихонько прокладывающие собственные тропки; они следуют друг за другом по дорожкам, у которых нет конца, дорожки эти складываются из растений, стоящих недвижно невдалеке друг от друга. Серебристо-зеленые стебли и крошечные белые цветки, жесткие, стоит им только распуститься, которые легко можно стереть в порошок, покатав между ладонями, а после сдуть.

Чувствуя, как слипаются веки, Мэй начинает свой обычный ритуал. Она забывает. Подбирая различные части дня, разбросанные в голове, она откладывает их в сторонку, чтобы не мешались, чтобы убрать их, скажем, на полку в шкафу и на время там закрыть.

И вот, глядя на заросли травы, – Джун в уголке зрения тоже на них глядит – она забывает лицо с обложки, забывает мамину шляпу у Джун на голове, пластинки шишек в синей воде. Она забывает их планы на завтра, поездку на другую гору за дровами и как Джун, наверное, снова будет подличать. Она забывает кукол, уснувших на пне. Фортепиано внизу. Папу, разучивающего песню. Скрип карандаша. Ловкача.

Стоит его забыть, и он откликается. Откликается округлым, скорбным, пристыживающим и всепрощающим кличем.

Они смотрят наверх и видят, как он смотрит вниз.

– Ловкач, – нетерпеливо зовет его Мэй. – Иди уже сюда.

2025, август

Из коробки до сих пор пахнет стиральным порошком, запах другой жизни. Джинсы и темная толстовка. Вот все, что она оставила себе тридцать лет назад, когда ей велели отложить вещи на случай, если ее когда-нибудь выпустят из тюрьмы.

Одежда куда более молодой женщины. Призраки ее прикосновений в складках.

Одна в раздевалке – комнате в административном корпусе сбоку от вестибюля – она надевает через голову толстовку. Надевает и джинсы, слишком длинные и свободные. Она и не думала, что когда-нибудь увидит эти вещи снова. Всей душой надеялась, что не увидит.

В комнате висит зеркало. У нее за спиной – она заметила его, сразу как вошла, но старательно избегала в него смотреться. Она тридцать лет толком не видела своего отражения. В зеркалах из нержавеющей стали в тюремной душевой можно различить лишь намеки на свою наружность. Но теперь, заставив себя повернуться, она вдруг видит всю правду своего лица, сквозившую за тридцатью годами смутных намеков.

Лицо в зеркале неузнаваемо. Совсем не такое, как у нее. Даже ее карие глаза кажутся чужими на этом чистом лице, на этом лице человека. Пожилой женщины.

Она отворачивается.

И как только вытерпеть последующие часы, годы?

Но ее отъезд – это акт милосердия, со стороны Элизабет и с ее собственной. Она не отказалась от подарка Элизабет, потому что Элизабет не успокоится, пока не отдаст все. Она примет этот последний и губительный дар, чтобы только Элизабет обрела покой. Может, этого всегда и хотели их сердца – разбиться. Ведь тогда станет ясно, что они на это еще способны.

– Я тоже кое-что для тебя припасла, – сказала она вчера. – На стенке висит.

– Где?

– Мой первый вклад в наш коллаж.

– Но ты же ничего не вешала, кроме записки про поросят.

– Рядом. Посмотри рядом.

– Но тут ничего нового…

Тихое однообразие, и застывшие годы, и уютное ощущение ничего нового. Да. В этом вся их дружба, это она оставляет в прошлом. Долгие годы доброты в заточении, любви в оторванности от мира. Два веера игральных карт рубашкой вверх на бетонном полу – ожидают возвращения после какой-нибудь рядовой работы; доверие, рожденное из медленного движения света и готовности разделить все самое ценное. Новую библиотечную книжку. Телепередачу. Лакомство. Старые руки в еще более старых руках. Голова, уткнувшаяся в плечо.

Набросок на стене.

Элизабет медленно провела пальцем по смазанной подписи.

– Я нарисовала его задолго до того, как сюда попала, – пояснила Дженни. – Давным-давно, когда мы с мужем зимовали одни на горе. Я хотела сделать ему подарок. – Элизабет вопросительно взглянула на нее, и Дженни взяла ее за руку. – Ответа нет, – сказала она, избавляя подругу от надежды, которую сама питала годами, и все напрасно. – Его просто прислали. Я тебе не говорила, потому что не хотела, чтобы ты искала в нем смысл. Смысла нет, разве только в том, что ты этот рисунок нашла. И приняла меня в свою жизнь, сама того не подозревая.

Элизабет сняла рисунок со стены и села рядом с Дженни на койку. Бережно положила его на колени. И долго разглядывала, не произнося ни слова. Затем повесила обратно.

Каждая со своей жертвой ради другой. Отдавай и отдавай – ценой всего лишь счастья.

Они появились в жизни друг друга намного раньше, чем думали.

Они останутся в жизни друг друга навсегда.

Одна, в незнакомой комнате, в старой одежде, она оглядывается на дверь, отличную от всех других дверей, какие попадались ей за последние тридцать лет. Эта дверь служит только ее уединению. Такое милосердие невыносимо, и ей хочется протащить эту комнату, этот безупречный кусочек внешнего мира, к ним в камеру и подарить Элизабет.

Но вернуться в камеру нельзя. Фактически Дженни уже свободна.

Ей хочется чем-нибудь занять руки. Чтобы было что нести. Она оглядывает тесную раздевалку в поисках подходящей вещицы, но, не считая коробки с ее тюремной формой, в комнате ничего нет.

Что-то она тут задержалась. Даже после освобождения ее не покидает привычное тревожное чувство, что нельзя заставлять людей ждать.

Комкая ворот толстовки, Дженни прижимает его к груди.

Она выходит из раздевалки. Охранница, которая привела ее сюда, уже ушла. Но выход находится прямо по коридору. Она идет туда. Обыкновенная дверь во внешний мир, без таблички.

Она поворачивает ручку.

Небо выливается в нее. Голова идет кругом, но она не закрывает глаза. Заставляет себя прочувствовать невероятный груз неба у себя внутри. По эту сторону забора полевые цветы пахнут сильнее. На асфальте лежат длинные и темные утренние тени машин. Придерживая дверь плечом, она поплотнее cтягивает ворот толстовки. Не видно, чтобы кто-то ее встречал, но она даже не знает, куда смотреть. Наконец, ощущая во всем теле странную тяжесть, она делает шаг вперед, и дверь захлопывается.

На шум оборачивается женщина вдалеке, и только тогда Дженни ее замечает. Должно быть, она ждала там все это время, смотрела не в ту сторону, на главный вход. Теперь она слегка подается вперед, вглядываясь. Миниатюрная, невысокая. Светлые с проседью волосы. Она убирает руку с багажника и заслоняет от солнца глаза.

Ничего не остается, как пересечь стоянку. Ничего не остается, как подойти к ней.

Придерживая толстовку и глядя себе под ноги, Дженни идет вперед. Сначала она слышит только собственные шаги, но потом, словно переступив невидимый порог, различает и шаги женщины. Еще миг – и, остановившись, обе поднимают взгляд. Между ними всего несколько футов.

Кажется, они вот-вот соприкоснутся. Протянутая рука, быстрое, почти случайное объятие.

Но этого не происходит.

– Дженни?

У Энн кроткое, взволнованное лицо. В нем сквозят мучительные сомнения, стоит ли улыбнуться.

– Энн.

– Вам надо помочь что-нибудь донести? – с каким-то даже трепетом спрашивает Энн.

– Нет, – тихо отвечает Дженни. – Но спасибо.

Что сказать этой перепуганной женщине с широкими детскими глазами? Чего она ждет?

– Вы точно не против всего этого? – говорит Дженни, отчаявшись.

– Совсем нет. – Лицо Энн светлеет. – А вы?

Дженни не ожидала ответного вопроса.

– Я очень благодарна, – выдавливает она.

Вот теперь Энн улыбается. Улыбается грустно, искренне. В ее улыбке – возможность двигаться дальше. Бок о бок они идут к машине. Каждый шаг – это шаг во сне.

Энн подходит к водительской дверце. Открывает ее, но не садится. Медлит. Дженни берется за ручку со своей стороны.

– Энн, – говорит она. Говорит поверх крыши машины. Они смотрят друг на друга. Крыша мутно мерцает, искрится между ними, зыбкая синяя гладь. – Что будет дальше? – спрашивает она.

– Вы будете жить в Москоу, – говорит Энн. Дженни не хочется пояснять свой вопрос. Невозможный вопрос, эгоистичный. Ей не терпится узнать, живет ли Энн до сих пор на горе. Она должна узнать, прежде чем сядет в машину. Но что от этого изменится? Почему же ей так трудно… – А я в Шотландии, – говорит Энн, к ее вящему удивлению и облегчению. Облегчению не только из-за ответа, но и из-за того, что не пришлось задавать вопрос.

– Так далеко от дома? – говорит Дженни.

– Я выросла в Англии. У меня был акцент, но теперь его уже не слышно.

И тут – поверх блестящей крыши – Дженни замечает в лице Энн что-то новое. Тень непонятного переживания, похожего на чувство вины.

Возможно, это тень горы.

Возможно, ей стало неловко, что она так необдуманно вызвала в памяти место, где потеряла акцент.

Дженни охватывает странное чувство, будто за ней наблюдает Элизабет, хоть это и невозможно, ведь окно камеры выходит на другую сторону. Она бросает взгляд на тюрьму. При мысли об Элизабет она готова расплакаться – впервые с тех пор, как тишину тюремных коридоров нарушили звуки музыки.

– По-моему, немного все-таки слышно.

Энн разглядывает Дженни поверх крыши машины. Она представляла эту женщину тридцать лет подряд, но теперь почти ее не видит, а видит только себя ее глазами. Прежде с Энн такого не случалось. Она чувствует, как утренний свет обрамляет ее лицо. Она вдруг стала портретом на фоне стоянки с кактусами, цветущими в гравии. Этот образ захлестнул ее своей внезапной четкостью, своей пристальностью, и ей хочется поскорее забраться в машину, чтобы на секунду остаться наедине с собой.

Но Дженни тоже садится.

Захлопнулись дверцы, они совсем близко, однако близость, возникшая минуту назад, поверх крыши машины, уже оборвалась.

Обе смотрят прямо перед собой. Стоянку окружает проволочная изгородь, за ней поля. Энн заводит мотор.

Поначалу путь пролегает по улочкам города, и Энн только рада, что нужно внимательно следить за дорогой. Но когда выезжают на шоссе, молчание между ними вырастает в отдельное измерение, застывший момент, внутри которого они все катят, и катят, и катят, пока за окном проносятся пейзажи.

Междуштатная автомагистраль 84 прорезает просторы плато Снейк-Ривер. Это плоские обширные земли, высеченные потоками лавы, с мелким кустарником, черной горной породой, зайцами и оленями. Фермерские угодья встречаются эпизодически, не всюду проведена вода. Сахарная свекла и люцерна. Овцы. Границы пастбищ и полей – ровные зеленые линии на фоне рыжеватой, в кратерах, земли, неохотно уступленные. В некоторых кратерах скопилась вода, неожиданные промельки серебристо-голубого среди бесконечного коричневого.

Такие пейзажи Энн видит впервые – вчера она проезжала здесь в полутьме. Когда-то она ездила в Грейнджвилл, но те места плохо ей запомнились, за исключением кладбища, где она похоронила Уэйда. Просто удивительно, как сильно этот Айдахо отличается от ее собственного, и по временам ей кажется, что об этом можно бы упомянуть вслух.

Но Дженни, тридцать лет не видевшая ничего, кроме тюремного двора и стоянки, сидит тихо, разглядывая природу со спокойным смирением, теплым, любопытным взглядом.

Поэтому Энн не показывает своего удивления. В кои-то веки она не в силах представить ничего, кроме окружающих ее предметов. Она как-то по-особенному чувствует руки и лицо. Она то и дело поглядывает на Дженни, но та не встречает ее взгляд.

В бардачке, все в том же надорванном конверте, лежит старое письмо Джун Бейли Ро. Рано или поздно ей придется сказать Дженни, что оно там. Сообщить, что деньги хранятся на банковском счете в Москоу. Но сейчас она даже не может угостить Дженни яблочным хлебом, который испекла в дорогу, он тоже лежит в бардачке – в бумажном пакете. Энн боится благодарности Дженни, боится, что та неверно истолкует ее мотивы. Раньше ее, вероятно, привело бы сюда чувство вины, отчаянное желание получить у Дженни прощение. Еще раньше – любопытство, вопрос.

Но теперь все совсем иначе. Энн уже не молода. Гора исчезла. Любовь всей ее жизни исчезла. У нее есть отец и дядя. Но больше она никого не знает в этом мире.

Никого, кроме женщины, сидящей рядом.

Снейк-Ривер видна лишь на редких участках шоссе, и то если вглядываться в глубины каньона, высеченного ее водами. Про такую реку можно бы что-нибудь сказать. Энн замечает вслух, какие тут красивые места.

– Да, – дружелюбно отзывается Дженни, придвигаясь к окну и разглядывая серебристую ленту реки. – Так открыто, правда?

Открыто по сравнению с тюрьмой? Что это – просто вежливый ответ или попытка заговорить об их судьбах?

– Очень открыто, – соглашается Энн.

Куда ни глянь – иссохшая, чуждая земля.

От «Сейдж-Хилла» до Москоу восемь часов езды. Они обе знают, что это их единственная встреча. Больше они друг о друге не услышат. Через несколько дней Энн улетит в Эдинбург, где купила дом на одной улице с отцом и дядей. Там уже стоит фортепиано, на котором она играла в детстве.

Она так и не узнала, почему Дженни выбрала Москоу. И уже не спросит.

И вот молчание, тянувшееся все эти годы, продолжается в машине.

– Делайте с радио что хотите, – говорит Энн.

Дженни благодарно кивает. Радио остается выключенным.

Впереди – утреннее небо.

Вот стая антилоп свернула на бегу, перемахнула через поваленный забор. Где-то вдали бросились врассыпную зайцы величиной с собак, вечно в страхе бегущие от горизонта, от своих же теней на засушливой, бугристой земле.

Обо всем этом она молчит, но в воздухе повисает ощущение, будто что-то случится, будто что-то возможно.

Еще пара часов – и природа изменится. Когда они свернут на север, начнутся горы. Чем они ближе, тем ей неуютнее, и уже сейчас она невольно отмечает, что каньон, вдоль которого бежит шоссе, вырезан потоками воды с этих гор; фермы, встречающиеся на пути, питаются снегами с их вершин. Даже на этом плоском, бескрайнем пространстве витает предчувствие их отголосков. Все, что должно быть сказано, должно быть сказано до гор. Впереди показался съезд. Рядом коричневый информационный щит – путешествуя на машине, они с Уэйдом никогда такие не пропускали. Возможно, оттуда открывается вид на реку.

– Притормозим? – предлагает Энн.

– Где?

– Там, впереди.

– Давайте.

Энн останавливается на обочине.

С того места, где стоит щит, и правда видна река, совсем недалеко. На щите изложена ее история. Энн и Дженни подходят поближе и, стоя плечом к плечу, молча читают. Основные вехи речной истории отмечены на временной шкале. Энн читает, не вчитываясь. Горячая точка под Йеллоустоном. Нерест лосося, столь важного для индейцев не-персе. Переход Льюиса и Кларка через Скалистые горы. Лошади из Европы. Торговцы пушниной на пароходах. ГЭС, плотины и водохранилища. Сокращение популяции лосося.

От дороги к реке ведет пологая тропинка.

– Не хотите спуститься? – предлагает Энн.

– К воде?

– Можно помочить ноги.

– С удовольствием.

Они медленно спускаются среди зарослей мятлика, достающих им до пояса. Лягушки, громко квакавшие по обе стороны тропинки, притихли, но те, что чуть подальше, футах в десяти, продолжают петь. Сотни смолкнувших голосов прокладывают свою широкую тропу, и по этой тропе тишины идут две женщины, попутно ее создавая.

Спуск нетрудный, и через минуту они уже стоят бок о бок, по колено в траве, на грязном берегу, а перед ними плавно бежит река. В грязи отпечатались мелкие птичьи следы.

– Странно, – говорит Энн. Долгое время обе они молчат. И вот подул ветер, обнажая на голове у Дженни темные прядки среди всей этой белизны. На секунду Энн кажется, что на месте Дженни стоит Джун, что спустя все это время они нашли ее тут. Столько портретов, столько лет – вот каким должно было стать ее лицо.

Дженни говорит:

– Я как-то видела пуму на этой реке, только в другом месте, выпрыгнула прямо из воды. Единственный раз, когда я вообще их встречала.

– Я слышала эту историю, – говорит Энн. – Только не знала, что вы тоже там были. Мне Уэйд рассказывал.

– Правда? – удивленно улыбается Дженни. – Что еще он вам рассказывал?

Что Дженни имеет в виду? Она, похоже, и сама не знает. Она тихо смеется – в первый раз.

Благодарности

Я искренне благодарна Джин О за поддержку, мудрость и щедрость, а также Кейт Медине и Анне Питоньяк за особое видение, энтузиазм и терпение.

От всей души благодарю Марка Майера, который вдумчиво редактировал многочисленные версии романа и увидел, как его можно улучшить, а также Бекки Харди, Робин Духновски и Эми Эдельман за мудрые советы.

Спасибо Кэтрин Джексон Дейл за то, что всегда была замечательным другом и с детства меня вдохновляла.

Особая благодарность Кэри Троген, Чинело Окпаранте, Стивену Кенневену, Марку и Молли Макфи, Аннете Раскович, Пи-Джею Терри, моим дедушке и бабушке Ларри и Марделл Уильямс, моим соседям Майку и Дебби Манн из компании «Айдахо Найф Уоркс».

Кроме того, я хотела бы поблагодарить литературную мастерскую Университета Айовы, литературное агентство «Уайли», организаторов стипендиальной программы им. Джеймса К. Мак-Крейта и кафедру английской литературы Висконсинского университета в Мадисоне, спонсоров Премии им. Сьюзен Тейлор Чехак, а также друзей и коллег из Колорадского университета в Денвере.

Я очень признательна всем своим прекрасным преподавателям писательского мастерства, в особенности Мерилин Робинсон, Итану Канину, Лан Саманте Чан, Мишель Ханевен, Джону Боллу, Дейдре Макнеймер, Джуди Блант, Джереми Смиту, Биллу Проузеру, Брюсу Бейкеру и Синди Клэбби. Каждый из них сыграл в моей жизни важную роль.

Наконец, я бесконечно благодарна Элис Манро, чьи рассказы всегда будут учить меня, вдохновлять и брать за душу.

И конечно, я от всего сердца благодарю своих родных и близких.

Минди, спасибо тебе за поддержку и любовь. Мэтт, спасибо, что всегда подбадривал. Мэри и Рори, спасибо, что снова и снова перечитывали рукопись и помогали мне вспоминать наше детство. Ваша доброта неоценима.

Дорогие родители, спасибо за то, что построили «хижину», где я написала бoльшую часть романа, за то, что читали и редактировали каждую его версию, и за чудесные годы на горе Худу. Папа, спасибо за песню «Сними портрет свой со стены».

Отдельное спасибо моему мужу Сэму Макфи, прочитавшему эту книгу рекордное число раз и писавшему рядом со мной каждый день. Я благодарна тебе не только за любовь, и доброту, и трудолюбие, и меткие наблюдения, но и за неистощимое воображение, которое указывало мне путь и воздвигало преграды и – хочется надеяться – оставило отпечаток на этих страницах.

Об авторе

Эмили Раскович выросла в горах Северного Айдахо. Она окончила Университет Монтаны, магистратуру по программе «Английская литература» в Университете Нью-Брансуика в Канаде и магистратуру по программе «Литературное мастерство» в Университете Айовы. В 2011–2012 гг. получала стипендию им. Джеймса К. Мак-Крейта в Висконсинском университете в Мадисоне. Печаталась в журналах «Зоотроп», «Уан Стори», «Вирджиния Куотерли Ревью», в 2015 г. получила Премию О. Генри за рассказ «Сова». Сейчас преподает литературное мастерство в Государственном университете Бойсе.

Примечания

1

От фр. l’œil – «глаз». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Голубая сиалия – небольшая певчая птица, символ штата Айдахо. Самцы имеют ярко-синее оперение, самки – бледно-голубое. Считается, что благодаря своей расцветке птица приносит удачу.

3

Чартерные школы США – независимые школы с государственным финансированием, где деятельность регламентируется специальным договором («хартией»), часто с каким-либо уклоном или альтернативным подходом к обучению.

4

Кость в соединительной ткани полового члена.

5

От фр. pend oreille – «висящий в ухе».

6

Университет в одноименном городе на северо-востоке Англии.

7

Из колыбельной «Баю-баю, детки», входящей в сборник английской народной поэзии «Стихи и песенки Матушки Гусыни». Пер. С. Маршака.

8

Стихотворение английского поэта-романтика У. Вордсворта (1770–1850). Полное название – «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай». Пер. В. Рогова.

9

Дорога протяженностью более 2000 миль, проложенная в первой половине XIX в. между городом Индепенденс в штате Миссури и Орегон-Сити рядом с нынешним Портлендом, штат Орегон. Сыграла важную роль в освоении Дикого Запада.

10

Спокан – город в штате Вашингтон.

11

Город на востоке штата Вашингтон.

12

Эту приговорку распевают с одуванчиком в руке: зажимают головку цветка между большим и указательным пальцами, а на последнем слове поддевают ногтем и выстреливают ею в воздух.

13

Расписные деревянные фигурки, предмет народного промысла и национальный символ Швеции.

Content

Эмили Раскович
Айдахо

2004

2008

1985–1986

1995

1995

2006

1999

1973

1995

2007

1995

2008–2009

2009

2009

1973

2010–2011

2009

2012

2012

2012–2024

1995

2024

2025, май

1995

1995

2025, июль

1995

2025, август

Благодарности

Об авторе

Примечания