Гай Гэвриел Кей

Блеск минувших дней

Рексу Кею – с любовью.

Спасибо, брат, первый мой читатель,

поддерживающий меня всю жизнь.

Небесные сферы летят в бесконечность,

Но прошлого миг остается навечно.

Ночник воскрешает детали и лица,

Минувшее – с нами, минувшее – длится.

ЧЕСЛАВ МИЛОШ

Copyright © 2019 by Guy Gavriel Kay

© Перевод Н.Х. Ибрагимова, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Главные действующие лица

(в основном приведены по тем городам, откуда они родом, и не обязательно в связи с тем местом, где они впервые встречаются в тексте)

В Серессе:

Гвиданио Черра, также называемый Данио, а иногда – Данино.

Алвизо, его кузен, книготорговец в Серессе

Брунетто Дузо, стражник

Герцог Лучино Конти, болеющий после инсульта

Риччи, исполняющий обязанности герцога

Петронелла, Дарио, Маурицио соседи Гвиданио

В Мачере:

Герцог Ариманно Риполи

Коринна, его жена

Адрия, их младшая дочь

В Акорси:

Фолько Чино д’Акорси, командующий войском наемников

Катерина Риполи д’Акорси, его жена, сестра герцога Мачеры, Ариманно

Люди Фолько:

Альдо, его кузен и лейтенант

Джан

Коппо Перальта

Леоне

Ванетта, сестра Фолько (покойная)

В Ремиджио:

Теобальдо Монтикола ди Ремиджио, правитель Ремиджио, командующий войском наемников

Джиневра делла Валле, его любовница, мать двух его младших сыновей

Труссио, его старший сын от покойной жены

Герардо Монтикола, брат Теобальдо, главный советник Ремиджио

Люди Монтиколы:

Гаэтан, его лейтенант, из Феррьереса

Коллючо, командир его роты

В Авенье:

Гуарино Пезелли, основатель прославленной школы в Авенье

Эридзио и Эвардо Риччьярдиано, братья, правители в Авенье

В Милазии:

Граф Уберто Милазийский по прозвищу Зверь

Новарро, его главный советник

Морани ди Россо, главный дворецкий замка

Опичино Валери, торговец

Эриджио, его старший сын

В Фиренте:

Пьеро Сарди, банкир, правитель Фиренты

Версано, его старший сын

Антенами, его младший сын

Ариберти Борифорте, командир его армии

В Родиасе:

Верховный патриарх Скарсоне Сарди, племянник Пьеро

В Бискио:

Кардерио Саккетти, башмачник

Мина Саккетти, его тетушка

Леора, его дочь

Карло Серрана, наездник на скачках в Бискио

А также:

Елена, странствующая целительница

Брат Нардо Сарцерола, священнослужитель

Горо Кальметта, купец из города Россо

Маттео Меркати, знаменитый художник

Гурчу, калиф ашаритов, осадивший Сарантий

Часть первая

Глава 1

Ночь. В большой комнате – давно уже немолодой мужчина. Фонари и лампы, факелы в кронштейнах, красивый стол, высокие окна, закрытые ставнями, картины на стенах в полумраке. Мужчина не одинок, но все равно память возвращает его в те времена, когда он был молод. Это свойственно всем нам. Запах, голос, имя, человек, напоминающий кого-то, кого мы знали, уносит нас в прошлое… В этот момент что-то происходит, но возникает некая задержка, пауза в быстрой смене событий и лиц, а прошлое ночью становится ближе.

Мужчина вспоминает одну историю из тех времен, когда он был молод и познавал мир и свое место в нем. Он не может и не станет восстанавливать в памяти всю эту историю целиком, ведь нам доступны лишь разрозненные фрагменты прошлого, даже своего собственного. И оно принадлежит не только нам – сохранившееся в памяти, в записях, в услышанном или прочитанном. Мы можем воссоздать лишь часть его. Иногда этого достаточно…

* * *

Моряки говорят, что капли дождя начинают скучать по туче уже тогда, когда падают сквозь свет или мрак в море. Так и я скучаю по ней, падая сквозь свою жизнь, время, бесконечную суету. Она до сих пор иногда снится мне по ночам, но сны эти ничего не значат. В них только я сам и моя тоска по тому, чего никогда не будет.

Я очень хорошо помню ту осеннюю ночь. Было бы странно, если бы я забыл, ведь именно тогда дорога моей жизни сделала резкий поворот, противоположный направлению, которому я следовал до тех пор. Она «изменила дугу моих дней», как сказал бы Гуарино. Я мог запросто погибнуть, и тогда вообще никакой линии не было бы. И долго еще после этой истории в моей памяти возникали образы кинжалов: того, который носил я, и того, который пустили в ход раньше, чем я выхватил свой.

Я обязан жизнью Морани ди Россо и зажигаю свечи в память о нем. Он был хорошим человеком. Справедливости ради замечу, что любой друг Гуарино просто не мог быть иным. Морани, главный управляющий во дворце Милазии, принял меня на службу по рекомендации Гуарино. Вот почему я находился во дворце в ту ночь, когда девушка убила графа Уберто по прозвищу Зверь.

Должен сразу сказать, что я учился в школе Гуарино вовсе не потому, что мой отец занимал какое-то видное положение в обществе. Когда Гуарино, лучшему человеку нашего времени, предложили открыть школу при дворе в Авенье, он согласился, но с условием: ему позволят принять несколько детей незнатного происхождения – умных и одаренных, – которых он будет обучать наравне с сыновьями и некоторыми дочерями аристократов.

Только благодаря этому я туда и попал. Мой отец был портным в Серессе. Я не стыжусь признаться в этом. Я знаю, кем он был, как знаю, кем был я и кто я сейчас. На меня обратил внимание священник из нашего местного храма у большого канала. Он отметил, что я сообразителен, недурно сложен и благовоспитан, да к тому же легко усваиваю буквы и цифры.

Портные в Серессе (как и в других местах) действительно имеют некоторое положение в обществе. Они вхожи в дома сильных мира сего, беседуют с ними во время примерки, узнают об их делах и потребностях (и это касается не только одежды), а иногда даже формируют эти потребности. В наше время внешний вид при появлении в общественных местах имеет значение. Полагаю, впрочем, что так было во все времена.

По настоянию нашего священника отец упомянул обо мне в письме к одному из своих покровителей, члену Совета Двенадцати, потом священник сам написал письмо этому человеку, и… закрутилось. Я вспоминаю мать в утро моего отъезда – она спасла от кота желтую птичку. Прогнала кота прочь, потом повернулась и крепко обняла меня на прощание. Не знаю, плакала ли она; если и плакала, то уже после того, как я уехал.

У Гуарино в Авенье я провел семь лет. Теперь там, во внутреннем дворике дворца, напротив здания, где раньше размещалась школа, установлен его бюст. Школу давным-давно закрыли. Гуарино умер, мой отец (да хранит Джад его душу) умер – как и многие из тех, кто сыграл важную роль в моей жизни. Это неизбежно, если вы живете достаточно долго.

В школе в Авенье прошло мое детство, там оно и закончилось. Я научился не просто грамотно и красиво писать, но достиг в этом большого мастерства. Научился вести светскую беседу в хорошем обществе и приводить остроумные доводы в споре. Овладел навыками обращения с оружием и освоил новые способы ведения счетов. Научился петь (по правде говоря, посредственно), ездить верхом и ухаживать за лошадьми, что стало величайшей радостью всей моей жизни.

Я научился соблюдать этикет в обращении с вышестоящими, а также с равными мне и подчиненными, – и делать это, по крайней мере внешне, непринужденно. Мне поведали кое-что из древней и новейшей истории Батиары, хоть о событиях нашего времени рассказывали очень осторожно, поскольку кое-что не произносилось вслух даже в нашей школе. В конце обучения я уже помогал присматривать за младшими учениками и не торопился покидать этот тихий уголок.

Некоторые из нас научились читать тексты древних. Мы узнали о лежащем на Востоке Сарантии, Городе Городов – каким он был тысячу лет назад и каким стал сейчас. О том, что в наше время ему угрожают ашариты-звездопоклонники. Мы слушали легенды об императорах и колесничих.

Любовь к языкам и легендам, наряду с посещением дворцовых конюшен Авеньи, во многом объясняли, почему я оставался при своем учителе дольше большинства учеников. Все это – и то, что я его любил.

Я подумывал стать книготорговцем и переплетчиком дома, в Серессе, где торговля процветала, но Гуарино сказал, что мое место при дворе – там я смогу применить то, чему он меня научил, и поделиться своим знанием с другими. Он считал это частью своей задачи – посылать мужчин, а иногда и женщин, в большой мир, чтобы они оказывали влияние, призывали других становиться лучше, несмотря на то, что повсюду царствует жестокость и войны не прекращаются ни в Батиаре, ни за ее пределами.

У тебя будет еще достаточно времени, чтобы издавать и продавать книги, сказал он, если ты решишь, что тебе действительно этого хочется. Но сначала займи положение, которое позволит тебе вернуть кое-что из полученного здесь.

Он написал письмо старому другу, и так Морани ди Россо и Милазия вошли в мою жизнь. Морани предложил мне должность при тамошнем дворе. При дворе Зверя.

Иногда мы сами делаем выбор, иногда его делают за нас другие.

Я часто думал о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я уехал домой, в Серессу, и занялся книготорговлей – сам или на паях с кем-то еще. Например, с моим двоюродным братом Альвизо, который тогда только открыл книжную лавку на берегу одного из небольших каналов. Но Альвизо не учился в прославленной школе в Авенье. Жизнь не преподнесла ему такого подарка. А предоставленные возможности – это ответственность. Нас так учили.

Поэтому я поехал в Милазию. Среди правителей больших и малых городов-государств Батиары всегда были и есть скверные люди, но вряд ли кто-то стал бы спорить с тем, что Уберто, правитель Милазии, был одним из худших. Всегда интересно – и тогда, и сейчас, – как порочным людям удается захватить власть, почему их принимают и поддерживают подданные, если зернохранилища полны, а жители сыты? Если война не приводит голод к городским стенам. Уберто однажды замуровал своего врага в бочке живьем, чтобы проверить, будет ли видно, как отлетит душа пленника, когда тот умрет.

Если кому-то суждено быть убитым, мы хотим, чтобы это произошло где угодно, лишь бы подальше от нас. Мы думаем так даже за молитвой. В наше время, когда города-государства нанимают армии, чтобы те сражались за них на склонах гор и в речных долинах, когда эти армии самостоятельно устраивают набеги, когда Верховные патриархи воюют с одной половиной знати и тайно сговариваются с другой, некоторые рассматривают конфликты правителей как соблазнительную возможность расширить собственную власть.

Злые, голодные солдаты разрушают города и селения, потом проходит лишь год, и их снова грабят. Начинается голод, а с ним – болезни. В тяжелое, гибельное время сильному и внушающему страх правителю, способному сберечь свой город, прощают многие преступления, которые он совершает у себя во дворце.

Это не было тайной. Уберто Милазийский приобрел дурную славу тем, что творил у себя в покоях по ночам, когда на него накатывало соответствующее настроение. Шепотом передавались слухи о юных телах, бездыханных и изуродованных, которые выносили через малые дворцовые ворота под покровом темноты. А добрые люди все равно служили графу, оправдываясь перед Богом, как могли.

Уравновешивающие деяния души… Покорность встречается чаще, чем ее противоположность – восстание в гневе и сопротивление. В нашем мире волки обитают и под сводами прекрасных дворцов, и в темных лесах, и на диких пустошах.

В те годы люди отсылали своих дочерей прочь из Милазии и окрестных деревень только потому, что Уберто был тем, кем он был. Впрочем, когда не удавалось вовремя найти подходящей хорошенькой девушки, он приказывал приводить к нему мальчиков.

Об этом все знали, как я уже сказал. Мы в Авенье тоже слышали эти истории. Некоторые ученики, более знатные, чем я, даже шутили, что право требовать себе девиц для развлечения (насчет мальчиков никто не шутил, это было слишком рискованно) – одно из преимуществ власти.

Надо отдать им справедливость, они не говорили о праве убивать, только об удовольствиях на одну ночь… ну, или не на одну.

Уберто никогда никого не приглашал к себе больше, чем на одну ночь. Большинство его «гостей» возвращались домой и даже получали денежное вознаграждение – правда, девушкам потом трудно было выйти замуж, а мальчики были опозорены.

Однако живыми его дворец покидали не все. Не все.

Впервые я мог погибнуть в ту ветреную осеннюю ночь, если бы Морани, узнав, что девушку доставили, не отправил меня по черной лестнице за вином.

Когда к графу привозили кого-нибудь ночью, Морани лично становился на пост у входа в покои Уберто, словно не хотел перекладывать бремя на душу другого человека. Он поступал так много лет.

Летом и осенью того года он предпочитал, чтобы я был рядом с ним до и после того, как их привозили, но не в те минуты, когда девушка или мальчик поднимались по лестнице.

На моей памяти это случалось уже трижды. Та ночь была четвертой. Я не верю в священные числа, просто рассказываю историю, как помню.

Стоя у входа в покои графа, мы с Морани беседовали о мудрости прошлого. По его просьбе я читал ему на память стихи, пока за дверью Уберто делал то, что он делал. Иногда мы кое-что слышали. Морани при этом становился печальным, и, как мне казалось, я замечал и другие чувства у него на лице. Как правило, он велел мне говорить – о философах, о необходимости сдержанности, о просвещенном безразличии к колесу Фортуны. Он пил вино, принесенное мною, но всегда соблюдал меру.

Морани не мог оградить меня от того, что происходило в покоях, – только от личного участия в сопровождении ночных гостей Уберто. После этого управляющий все же требовал, чтобы я остался с ним. Возможно, ему было тяжело там в одиночестве. Возможно, он полагал, что мне необходимо узнать темные стороны жизни наряду со светлыми. Я часто думал с тех пор, что в каком-то смысле такова и Батиара: искусство, философия – и звери.

Если бы я стоял рядом с Морани в тот момент, когда девушку вели вверх по лестнице при свете факелов, если бы доставившие ее стражники увидели меня вместе с ним, то, вне всякого сомнения, меня сочли бы в равной степени ответственным за то, что произошло потом.

Но меня не увидели. Только Морани ласково приветствовал девушку и впустил в покои, предварительно тщательно проверив, нет ли у нее оружия. Стражники уже обыскали ее перед лестницей, но, как главный управляющий дворца, мой покровитель обязан был лично досмотреть гостей у этой двери.

Тем не менее я был там. Я действительно ее видел.

Я уже поднялся с флягой вина и стоял в тени на черной лестнице, вне поля зрения стражников и девушки, но сам их видел. И я знал, кто она такая.

Не думаю, что она вспомнила бы меня, но я узнал ее с первого взгляда. Прошло не так уж много времени. И я сразу понял: что-то не так.

Я ничего не сделал, ничего не сказал. Я позволил этому случиться.

Честно признаю, что вина за смерть Морани ди Россо лежит на мне. Я многим ему обязан, и он мне очень нравился. Он был добрым человеком, у него подрастали детишки, а я узнал эту женщину, но все-таки позволил событиям развиваться в том направлении, в каком они двигались, в том числе – и казни с расчленением на площади.

Я часто думал о том, что мир, который сотворил Бог, – по крайней мере, в наше время – не слишком добр к хорошим людям; уж не знаю, как это характеризует меня и мою собственную жизнь. Мы копим грехи и вину, проживая свои дни, совершая выбор, делая что-то или бездействуя. За этот грех, за смерть Морани, будут судить меня. Впрочем, на моей совести есть и другие.

* * *

Она замечает силуэт слуги в полутьме, на второй лестничной клетке. Человек что-то держит в руках, вероятно, вино. Неважно. Важно изобразить волнение, но не страх, чтобы управляющий не заподозрил, что она что-то скрывает. Она напоминает себе, что чувствует себя неловко в этой красивой одежде, которую ей прислали из дворца графа.

Они обсуждали это, когда составляли план, когда она согласилась рискнуть, хотя Фолько ясно дал понять: это всего лишь мысль, идея. Он не мог ей приказать. Разумеется, не мог. Он сказал, что совершенно уверен – все получится.

Она ему поверила. Не стал бы он посылать ее на верную смерть. Ни ради Милазии, ни ради чего-либо другого. Она не должна погибнуть, выполняя его задание. Она – его оружие, а хороший командир бережет свое оружие. И к тому же она – его племянница.

Она ответила «да» без колебаний. Колебаться вообще не в ее характере, и к тому же для согласия существовало множество причин. Например, Уберто Милазийский вызывал к себе детей и убивал их. Кроме того, она не отличалась мягкосердечием – в ее семье таких не водилось, – а Уберто… он вызывал у нее отвращение. Проблема заключалась в том, что она никогда прежде никого не убивала; той ночью она это хорошо понимала, и ей было нетрудно выглядеть встревоженной, стоя перед управляющим. Она действительно тревожилась и, когда улыбалась управляющему, губы ее дрожали. Да, она была хорошей актрисой; отчасти в этом и заключалась приносимая ею польза.

Управляющий мягко представляется ей. Проверяет, нет ли у нее оружия, как и стражники до того. Правда, они получали удовольствие, обыскивая ее, он же делает все необходимое сдержанно, с достоинством, но тщательно.

– Как тебя зовут, девушка? – спрашивает он. В ответ она называет имя, которое они с Фолько придумали для нее, когда она переехала на ферму за пределами города четыре месяца назад.

Супруги, которым заплатили, чтобы они изображали ее родственников, у которых она поселилась, якобы после смерти матери, должны были скрыться этой ночью. Прямо сейчас они должны со всей возможной скоростью нестись в осеннюю тьму, надеясь на то, что хаос во дворце и в городе отсрочит расспросы и погоню, что не найдется никого, кто сохранит ясность ума и сможет отдать распоряжение о поимке беглецов.

В оплату услуг входили уже поджидающие лошадь и повозка, а также больше серебра, чем они видели за всю свою тяжелую жизнь. Вот почему супруги покинули родной дом, почти ничего не взяв с собой и даже не затушив огонь в очаге, – из трубы поднимался дым, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Они очень рисковали, но тем, кто хочет преуспеть в этой жизни, приходится рисковать. Капитаны Фолько разбирались в людях и сделали хороший выбор. Адрия желала этим двоим удачи, но не стала тратить время на раздумья о них. Фортуна капризна, а с верой у нее были сложности по целому ряду причин.

– Он сегодня настроен мирно, – говорит управляющий.

Она понятия не имеет, правда ли это или мужчина просто хочет унять ее страх. Но все же кивает и тихо произносит:

– Это хорошо, мой господин?

Он вздыхает. Сразу видно, что ему ее жаль, но ей плевать. Он ведь все равно отправляет ее к этому человеку, не так ли?

Ничто не имеет значения. В любом случае – выполнит ли она то, для чего пришла сюда, или потерпит неудачу в той комнате, – этому человеку, ди Россо, сейчас грозит смертельная опасность. Если только, обыскивая ее, он не…

Он ничего не обнаружил. Возможно, будь на его месте женщина, она заметила бы, а может, и нет. Но женщины там все равно не было.

У Фолько служит один человек из Эспераньи, который владеет искусством, почти неизвестным в Батиаре. Ей было страшно, когда она готовилась на ферме после того, как ее призвали, но со страхом можно справиться, он не помешает действовать. Фолько часто говорил это им всем: «Ты не отрицаешь, что испытываешь страх, ты им управляешь».

Она была старше совсем молоденьких девочек, которых предпочитал Уберто, и, наверное, слишком высока, но, бесспорно, красива, а таких в Милазии и окрестностях осталось немного. Она никогда не ходила на рынок (это показалось бы слишком вызывающим), но и не пряталась от людей с соседних ферм, а уж те, кто готов за вознаграждение доложить дворцовым стражникам о подходящей девушке, всегда найдутся. Именно на это они с Фолько и рассчитывали. Люди, как правило, предсказуемы, если хорошо все продумать. Это Фолько тоже все время повторял.

Тем не менее она пожелала мучительной смерти тому человеку, который сообщил о ней стражникам.

Конечно, это могла быть и женщина. Она предпочитала думать иначе, но почем знать? Люди ужасающе бедны. Крестьян угнетали, разоряли налогами, чтобы ремесленники и торговцы в городах лучше относились к своим правителям и потому были менее опасны. Даже Фолько в Акорси поступал так же. На несколько дополнительных монет можно было с приходом зимы купить дрова и еду, тем самым сохранив жизнь детям и взрослым. Всем хотелось того, чего у них нет, пусть даже это был просто хлеб или тепло. Гурчу, правитель ашаритов, мечтал захватить Сарантий, Город Городов. Ей самой хотелось куда больше свободы, чем предлагал женщине этот мир. Некоторые желали любви.

Фолько хотел получить Милазию. Это был еще один ход в долгой игре против старого врага, и врагом этим был, разумеется, не Уберто.

Вряд ли он смог бы сразу же заявить права на этот город, хотя, если этой ночью ей удастся совершить задуманное и начнется неразбериха, шанс был. Главное, что даже угроза господства Фолько над Милазией выбьет из колеи Теобальдо Монтиколу, чьи земли и город лежали к югу отсюда. А такой безрассудный и жестокий человек, как Монтикола, вряд ли удержится от опрометчивых поступков в сложный момент.

Некоторое время назад она узнала о том, что вражда между Фолько Чино д’Акорси и Монтиколой ди Ремиджио играла важную роль в мире. По крайней мере, в этой его части. Ведь именно эта вражда привела ее сюда сегодня ночью, не так ли? В этот дворец. «Ее собственный выбор», – так она себе говорила, и это было почти правдой.

– Если он настроен мирно, это почти всегда предвещает более спокойную ночь, – отвечает управляющий на ее вопрос. Более спокойную, думает она. – Старайся… угодить ему, но не слишком усердствуй. Он любит… графу нравится чувствовать, что девушка неопытна в… таких делах.

– Я еще девица, – говорит она. Кстати, это правда.

– Разумеется, разумеется, – быстро отвечает управляющий, и она видит при свете лампы, что он покраснел. Потом он откашливается. – Я буду ждать. На этом самом месте.

– Зачем, мой господин? – спрашивает она довольно опрометчиво.

– Ну, чтобы вызвать стражников, которые проводят тебя домой.

– О. Значит, вон оно как. Спасибочки, – она подражает деревенскому выговору. – А он сделает мне больно? – Ей кажется, что девушка может спросить об этом, учитывая ходившие слухи.

Управляющий отводит взгляд.

– Просто… будь послушной. Как я уже сказал, он сегодня настроен мирно.

– Да, мой господин, – отвечает она, по-прежнему видя тот силуэт на лестнице для слуг. Оба стражника уже ушли, спустились по парадной лестнице.

– Что ж, тебе пора, – говорит управляющий.

Он проводит ее до тяжелой двери. Тихонько стучит.

– Пусть она войдет, – немедленно раздается голос, и ее действительно охватывает страх.

Управляющий открывает дверь. Адрия входит. Дверь за ее спиной захлопывается.

Красивая комната. Она выросла в более богатом и просторном дворце, иначе при виде такого великолепия ее охватил бы благоговейный трепет. Необходимо сделать вид, что так и есть, напоминает она себе.

Два окна на дальней стене, по обеим сторонам от камина. Еще одна дверь, слева от нее, приоткрыта. Вероятно, ведет во внутренние покои. На полу перед вторым камином – узорчатый ковер. Лампы на столах, для лучшего освещения, на одном столе – вино. Бутыль почти пуста, отмечает она.

Слева от нее, у стены с полуоткрытой дверью, стоит кровать. Там нет ковров, а деревянный пол местами покрыт темными пятнами. Она знает, что это за пятна, но запрещает себе бояться. Справа от нее на стене – два гобелена со сценами охоты, освещенные огнем камина. Так, значит, он воображает, будто охотится на них всех. На нее.

Она пришла сюда, чтобы положить этому конец. Этой ночью он – дикий зверь, а она – охотница. Она всю жизнь охотилась на диких зверей в лесах вокруг их собственного дворца. Эта мысль придает ей смелости. Она улыбается дрожащими губами и преклоняет колени на ковре, робко приветствуя графа. Опускает голову, сжимает руки, но молчит. Было бы большой дерзостью, заговори крестьянка с правителем Милазии прежде, чем он ей велит это сделать.

– Встань, – приказывает он низким, спокойным голосом. – Я посмотрю на тебя.

Она быстро встает, все так же потупившись. Он приказывает ей поднять голову. Она подчиняется, стараясь не смотреть ему в глаза. На нем халат синего шелка, свободно подпоясанный. Под халатом – ничего. Он крупный мужчина; немолодой, но все еще брюнет, почти без седины. Военачальник, который командовал армиями и завоевал этот город мечом. Такое часто случалось. Фолько тоже наемник.

Но Фолько не такой, как этот человек. Этот – чудовище, и она пришла в его логово. Пламя в камине дрожит. Это мой выбор, снова напоминает себе Адрия.

– Ты такая старая, – произнес граф Милазии. – Товар, забытый на прилавке на солнцепеке. Увядающий, как увядает все прекрасное. – Это звучало, как стихи, только вот в ее жизни на стихи вечно не хватало времени. – Расстегни пуговицы, – велит он. – Ну же. Покажи себя.

Она смотрит на него, широко раскрыв глаза. Чуть было не прикусывает губу, но вовремя спохватывается. Он улыбается и подходит ближе. Кладет ладонь на ее предплечье – не резко, просто для того, чтобы подвести ее к одному из каминов. Там больше света, понимает она. Он хочет ее рассмотреть. Она дрожит. Это уже была не игра. «Ты не отрицаешь страх, ты его побеждаешь». Она подносит руки к пуговицам платья, которое привезли для нее на ферму: зеленый корсаж, отдельные рукава – красно-коричневые, как и длинная юбка, доходящая до щиколоток.

Он наблюдает, не отрывая глаз от ее пальцев. Пуговицы твердые, нетрудно сделать вид, что все это в новинку для нее, рослой, неуклюжей крестьянской девицы, привыкшей носить тунику до колен, которую надевают через голову. Если бы граф осмотрел ее руки, то убедился бы, что они огрубели от работы. Она провела здесь, на ферме, несколько месяцев, а перед тем, как поехать на юг, работала на открытом воздухе в Акорси. Это придумал Фолько. Он из тех, кто все продумывает заранее.

Граф отходит немного назад, пристально глядя на нее. Она заканчивает возиться с пуговицами, и верх платья распахивается.

– Старая, – снова произносит Уберто, который смотрит не на ее руки, а на грудь. – Слишком старая, слишком долговязая. Перезрелый плод. И губы тонкие.

Ей нужно, чтобы он ее поцеловал или она поцеловала его руку. Но он не должен понять, что она этого хочет. Все чего-нибудь хотят, думает она.

Он опять подходит ближе. Она отворачивается.

– Нет, – произносит граф Уберто Милазийский. – Нет. Ты не должна отворачиваться. Только не от меня.

Она молчит. Он кладет два пальца левой руки ей на щеку и силой поворачивает ее лицом к себе. Она начинает дрожать. При виде этого он улыбается.

Ему нравится, когда его боятся, думает она.

Он передвигает руку с ее щеки на затылок, вцепляется ей в волосы и притягивает к себе. Его рот накрывает ее губы, грубо впиваясь в них.

В то же мгновение его правая рука вонзает в ее бедро кинжал.

Адрия вскрикивает. Боль подобна стремительной и мощной волне, и она понимает: возможно, клинок этого человека отравлен.

Только вот у нее самой яд на губах.

Между слоем яда и непосредственно кожей специальная прослойка, которая защищает от смерти носителя. По крайней мере, так обещал ей человек из Эспераньи, когда она еще была дома, в Акорси.

Уберто проворачивает кинжал в ране, потом выдергивает его. Адрию пронзают боль и отчаяние.

– Мой господин! – восклицает она. – За что?!..

– Больно, да? В самом остром наслаждении сокрыта боль, – говорит человек, который был здешним правителем. – Сегодня ночью ты это узнаешь.

Он все еще держит в руке клинок. Адрия смотрит вниз. На ее разорванном платье проступает кровь, и на ковре кровь тоже. Серьезная рана. Неизвестно, сможет ли она идти. Если нет, это означает смерть.

Но…

Она позволяет себе сделать несколько нетвердых шагов к камину, словно потеряла равновесие из-за раны в ноге. Он наблюдает за ней потемневшим взглядом. Можно даже сказать – голодным.

– Мы рождаемся в крови, – говорит Уберто Милазийский. – Девушке твоего возраста это должно быть известно уже много лет.

Адрия опирается рукой о стену рядом с камином.

– Мой господин, – повторяет она, всхлипывая. Ей кажется, что нога вот-вот перестанет ее держать. Она и в самом деле не знает, сможет ли опереться на нее. Ей хочется заплакать. «Все чего-нибудь хотят».

– Раздевайся, – велит он. – Надо взглянуть на твою рану. Мы должны ею заняться.

– Вы ударили меня кинжалом, мой господин, – отвечает Адрия, чтобы потянуть время. Человек из Эспераньи обещал, что долго ждать не придется.

– Да, ударил. И, возможно, ударю снова, а также проделаю еще некоторые другие…

Человек из Эспераньи не солгал. Уберто Милазийский начинает фразу, но так и не заканчивает ее, как не закончит уже никакую другую.

При виде того, как кинжал падает из его руки, Адрия ощущает не только облегчение, но и, кроме всего прочего, холодное удовольствие. Быть может, она умрет здесь, если не сможет нормально двигаться, но когда стоящий перед ней мужчина подносит руку к горлу, открывает рот, чтобы закричать, оттуда не вылетает ни звука. Это человек из Эспераньи тоже обещал: жертва не сможет закричать, позвать на помощь. Уберто просто рухнет, не произнеся ни слова, хотя при падении может возникнуть шум.

Шум действительно был, но негромкий. Уберто вытягивает руку в поисках опоры, но там, где он стоит, ничего не оказалось. Те, кто стоят снаружи, могут посчитать тихий, глухой звук удара об пол частью всего, что здесь происходит, так же, как и ее крик. В конце концов, думает Адрия, я не первый человек, который кричит в этой комнате в обществе Уберто Милазийского.

Однако она станет последней. Вот и всё.

Его глаза широко открыты, в них застыл ужас. Задыхаясь, он обеими руками вцепился в свое горло. Наверное, удовольствие, которое Адрия испытывает сейчас, недостойное чувство, но она не собирается задумываться об этом. Она отходит прочь от стены и камина, и у нее чуть не подламывается нога. Девушка охает от боли. Однако Уберто вонзил кинжал не до конца, не по самую рукоять. Он только хотел, чтобы она боялась. Возможно, кровь его возбуждала, но на лезвии не было яда. Значит, его нет и у нее в теле.

Она смотрит на мужчину, лежащего на ковре. Он все еще пытается позвать на помощь – управляющего за дверью, или святого Джада, или отогнать демонов, которых, возможно, видит сейчас, когда заканчивается его земная жизнь.

Но он еще не умер. Адрия наклоняется, задохнувшись от боли, которую причинило движение, и подбирает упавший кинжал. Стоя над графом, она спокойно произносит своим обычным голосом:

– Фолько Чино д’Акорси решил, что ты попусту тратишь жизнь, подаренную тебе Джадом. Мое имя – Адрия Риполи. Ты должен знать мой род. А теперь умри в страданиях, навсегда лишенный света.

Синий халат графа распахнулся. Перенеся вес на здоровую ногу, Адрия нагибается и вонзает кинжал в гениталии жертвы. А потом делает это еще раз – для верности и за всех тех, кто погиб в этой комнате.

Адрию нельзя назвать добросердечной женщиной, и всю ее родню тоже; но когда перед вашим внутренним взором предстают все эти охваченные ужасом дети, которых приводили сюда для жестокого надругательства, а иногда и убийства, это может заставить вас прибавить кинжал к яду на губах и пустить его в ход именно так.

Она смотрит, как он умирает. Еще больше крови – очень много крови – на этом красивом восточном ковре. Именно такой конец, по ее мнению, граф и заслужил – умереть голым и изувеченным. Если и существуют в их мире люди хуже его, Адрия не хотела бы оказаться в одной комнате с кем-либо из них. Впрочем, теперь Уберто принадлежит Джаду, который вынесет ему окончательный приговор. И на этот суд его отправила именно она, Адрия. Ей же предстоит еще кое-что сделать – если, конечно, она сможет и если ей действительно хочется жить. А жить ей очень хотелось; Адрия не была готова предстать перед Джадом.

– Мой господин, прошу вас! – громко произносит она голосом девушки с фермы. Потом бросает кинжал и, хромая, подходит к окнам, стараясь не плакать. В одно из них вставлены и закреплены новомодные стекла, другое по старинке закрывают ставни. Это тоже взяли на заметку еще до ее появления здесь. Фолько подготовился. Его люди тоже подготовились, иначе они не были бы его людьми.

Она открывает ставни. Те скрипят, но очень тихо. Этот звук не услышат. Адрия высовывается из окна и смотрит вниз.

Веревка на месте; привязанная к крюку в каменной стене, она исчезает в темноте. Некоторое время назад они заслали в Милазию человека, который умел взбираться на стены. Он должен был вбить крюк предыдущей ночью, а сегодня вечером, после того, как стало известно, что ее вызвали в замок, привязать веревку. Ей же следовало оставить ставни открытыми, чтобы стражники, вбежав, кинулись к окну, увидели веревку…

И пришли к ложному выводу. Потому что в действительности по этой стене невозможно сбежать из дворца. Для нее – невозможно. Три этажа над уровнем земли – Адрия, конечно, обладала навыками, полезными для нее самой и для Фолько, но спуск по веревке в их число не входил. К тому же на площади внизу всегда дежурили стражники.

Однако тем, кто вбежит в эту комнату, неизвестно, что она умеет, а что не умеет. Они не подозревают о том, что Фолько подкупил бывшего слугу из замка Уберто, чтобы тот описал им внутренние помещения в покоях графа и рассказал о потайной лестнице. Обязательно должна быть потайная лестница, ведущая из личных покоев правителя, сказал Фолько. Адрия знала это: во дворце ее семьи такая тоже имелась.

Нужно добраться до этой лестницы, потом спуститься по ней и выйти туда, где ее будут ждать люди, которые помогут ей уехать. Там будет конь, свобода, жизнь.

Только вот она почти не может двигаться и боится, что потеряет сознание от боли.

Адрия шипит ругательство. Если бы этот сукин сын не пырнул ее кинжалом…

С другой стороны, у этого сукина сына были намерения пострашнее, но теперь он мертв. А она – нет.

Никто и никогда не обещал ей легких путей в жизни. Отец – уж точно. Не такой он человек. Как дочери герцога, ей полагалось богатство, но не легкие пути. Разумеется, они не для женщины.

Адрия снова возвращается к мертвецу. Нагибается, застонав от усилия, и опять берет кинжал. С его помощью она отрезает от халата Уберто лоскут шелка и зажимает им рану. Затем вытягивает из-под тела убитого пояс халата и туго затягивает поверх: нужно постараться не выдать свой путь каплями крови. Проделывая все это, она с трудом удерживается от крика. Потом спохватывается и все-таки вскрикивает – негромко, только чтобы ее услышали снаружи.

Оглядывается, соображая, не упустила ли чего-нибудь.

Кровь из раны пока еще не просочилась сквозь повязку. Но скоро начнет, думает она.

Тяжело дыша, Адрия хромает к приоткрытой внутренней двери. Третья комната – так ей сказали, панель на левой стене, у дальней стороны камина. Задвижка в пасти резного деревянного льва.

Падение будет проявлением слабости, говорит она себе, с трудом заставляя тело двигаться дальше. А еще это будет ее гибелью. Вот почему Адрия бредет вперед, опираясь на столы или хватаясь рукой за стены, за столбики кровати во второй комнате. Теперь она уже плачет от боли, то и дело вытирая глаза.

И все же она добирается туда, в третью комнату. Находит льва и нажимает механизм, открывающий потайную панель. За панелью – лестница, но ведь ей и обещали, что она там будет, не так ли?

За панелью абсолютно темно. Адрия вновь шипит ругательство, поворачивается и пересекает комнату, чтобы взять лампу со стола. Окровавленный кинжал она сует за пояс платья и только тут замечает, что пуговицы до сих пор расстегнуты. Она исправляет это. Кого-то могла бы позабавить такая забота о приличиях на краю гибели, но девушка вспоминает растерзанную наготу Уберто, оставленного позади, и в этом нет ничего забавного.

Вернувшись к открытой панели, она шагает на лестницу, тихо вскрикнув, когда приходится наклониться. Задвигает за собой панель и понимает, что на полу и на коврах наверняка остались следы крови. Но с этим уже ничего нельзя было поделать. Остается только надеяться, – молиться? – что их никто не заметит, по крайней мере – сегодня ночью. Что все будут слишком напуганы и расстроены, бросятся к открытому окну, увидят веревку, побегут вниз, на площадь, призывая стражников…

Впрочем, сделав несколько шагов, Адрия осознает, что все это не имеет значения. Ей необходимо спуститься на два этажа по узким, скользким каменным ступеням, держа лампу, а сил на это просто нет.

* * *

Эту встречу я вряд ли когда-нибудь забуду.

Чуть больше года назад Фолько Чино, один из прославленных полководцев Батиары, несколькими годами раньше ставший после смерти своего отца правителем Акорси, отправился с визитом в Авенью, которой управлял клан Риккардиано. Утром второго дня пути он заехал поприветствовать Гуарино, нашего учителя. Фолько был, вероятно, самым знаменитым выпускником нашей школы. Все его так называли, хотя, возможно, это звучало несколько панибратски по отношению к правителю города. Гуарино говорил некоторым из нас, что это сделано намеренно.

– Это чтобы все считали его добрым. Фолько, конечно, может быть добрым, но не обманывайтесь на его счет, – сказал он.

Вряд ли мы могли обмануться, ведь Чино был одним из самых устрашающих командиров наемников того времени. Маловероятно, что, называя герцога просто по имени, люди могли забыть об этом, думал тогда я.

В тот день вместе с Фолько приехали двое сопровождающих. Одним из них была высокая женщина, которую год спустя на моих глазах привели к комнате, в которой ее ждал Уберто Милазийский.

Я узнал ее в Милазии потому, что в тот день, когда к нам приехал Фолько, находился в школьном саду вместе с полудюжиной старших учеников и двумя самыми младшими, близнецами. Когда наш знаменитый гость вошел, братья спели приветственную песнь; их голоса звучали так нежно в утреннем свете позднего лета.

Гуарино коротко кивнул в знак одобрения, когда они закончили. Фолько д’Акорси, улыбаясь, заметил:

– Помню, как сам пел эту песню!

Он дал мальчикам по монете, потом шагнул вперед и крепко обнял нашего учителя, почти приподняв его над землей. Мы были поражены, даже шокированы. Гуарино же, когда его отпустили, поправил свое серое одеяние и сказал:

– Достоинство следует ценить, возможно, превыше всего остального.

Фолько рассмеялся. С того места, где мы стояли, я видел знаменитую пустую глазницу на месте его правого глаза. Он не желал носить повязку. Все знали об этой ране, хотя рассказы о том, как он ее получил, ходили самые противоречивые. По одной версии, ее нанес Теобальдо Монтикола, и это могло кое-что объяснить.

– Цитируете Аццопарди, учитель? – спросил Фолько. – Да вы ведь даже не согласны с его мнением! И потом, как насчет «Никто не заслуживает вашей любви больше, чем тот, кто учит вас мудрости»?

– Да, это тоже его слова, – невозмутимо ответил Гуарино. – И, согласен, мысль несравненно более удачная. Рад, что ты не забыл. Но любовь можно проявить многими способами.

И все же, говоря это, он улыбнулся, я помню. Его тонкие волосы трепал ветер.

– Можно, – согласился правитель Акорси. – Вы отобедаете с нами после охоты, учитель? Эриццио сказал, что мне следует вас пригласить.

Я представлял герцога более крупным, так велика была его слава воина. Волосы Фолько Чино, выбивающиеся из-под мягкой красной шапки, были светло-каштановыми, с проседью, нос напоминал хищный клюв, а щеку с той стороны, где не хватало глаза, украшал шрам. Он был крепок и мускулист. Я тогда подумал, что не хотел бы схватиться с ним врукопашную.

– Пообедаю с удовольствием, – ответил Гуарино. – Передай мою благодарность графу. Но я привел некоторых из наших учеников, чтобы они показали свое мастерство до того, как ты уедешь. Если не возражаешь.

– Конечно, не возражал бы, если бы хватило времени. Но я еду на охоту вместе с Эриццио и Эвардо, и до ее начала нам надо обсудить вопросы, касающиеся Родиаса, Фиренты и событий в них.

– В самом деле, – ответил наш учитель. – Сарди набирают силу.

– Это правда, – согласился Фолько д’Акорси. – Пьеро опять хочет меня нанять. Мою армию.

– Конечно, хочет, – кивнул Гуарино.

Правитель Акорси удостоил нас взглядом.

– Не сомневаюсь, что все вы – образцовые ученики, иначе учитель не привел бы вас сюда этим утром. Примите мои сожаления и добрые пожелания. Продолжайте прилежно учиться и всегда почитайте его, ведь он лучший из нас. Коппо, Адрия, едем, нас ждут.

Он поклонился Гуарино, повернулся и зашагал прочь из нашего маленького садика – агрессивный, образованный, наделенный властью мужчина. Один его глаз ярко горел, другой был пуст и темен. Высокая молодая женщина и мужчина в костюмах для верховой езды последовали за ним.

Мы знаем, что он самый лучший, хотел сказать я, но благоразумно промолчал. Вот почему я так и не сел в седло в то утро, чтобы продемонстрировать Фолько д’Акорси, на что я способен. А ведь как знать, возможно, произойди это, и некоторые события развернулись бы по-другому. Впрочем, я никогда и ни с кем не делился этими мыслями.

Однако в то утро я действительно видел эту женщину – высокую, рыжеволосую, худую – и то, как она окинула скучающим взглядом сад. И слышал ее имя. Мы говорили о ней потом. Да и как могли не говорить о ней молодые люди, видевшие Адрию, младшую дочь герцога Ариманно Риполи, правителя Мачеры, племянницу Катерины Риполи д’Акорси и, соответственно, племянницу Фолько со стороны жены?

Но не это имя она назвала Морани в Милазии, когда ее привели по дворцовой лестнице как девушку с ближней фермы, вызванную к графу для развлечений.

А я стоял в полумраке на черной лестнице и ничего не сделал. Я просто смотрел, как Морани обыскал ее и проводил до двери, постучал и впустил внутрь, услышав приказ графа.

Вот почему я до сих пор, по сей день, считаю, что душа Морани и его смерть занесены в божественных книгах на мой счет.

Когда моя жизнь закончится и меня призовут на суд, я попрошу, чтобы на другую чашу весов положили смерть Уберто в ту ночь, а еще невинные души – спасенные и отомщенные. Конечно, я не убивал Уберто, как не убивал и Морани, но, глядя, как та женщина входит в покои герцога Мачеры, я знал, что ее прислал Фолько, и знал для чего.

Конечно, то было убийство не ради справедливости, но ради власти, ради ее жестоких игр, ради танца гордости и вражды наших дней. Я был учеником Гуарино, не так ли? Я знал географию этого уголка мира. Знал, где находится город Теобальдо Монтиколы, и где город Фолько д’Акорси тоже. И что Милазия лежит между ними. Но все же, держа флягу вина, за которой послал меня Морани, и наблюдая, я решил: вопрос «почему» для меня не имеет значения, если Зверь умрет этой ночью. Я достаточно долго прожил во дворце, видел, что он из себя представляет, а еще был молод, и справедливость кое-что значила для меня.

Что поражает меня, когда я оглядываюсь назад: мне ни разу не пришло в голову, что эта женщина может потерпеть неудачу.

Я выждал несколько минут, потом ступил в приемную, представлявшую собой скорее открытую лестничную площадку. Вдоль стены, смежной с комнатой, где находились граф и женщина, стоял длинный, низкий сундук. На нем сидел Морани. Я принес ему флягу и чашу. Он откупорил вино и выпил прямо из горла, не потрудившись налить в чашу, затем протянул мне флягу обратно.

Я покачал головой. Он вопросительно приподнял брови. Действительно, обычно в такие ночи я пил вместе с ним. Пожав плечами, управляющий глотнул еще, я же остался стоять, как обычно. Помню, что был испуган и понимал, что не должен этого показывать. Мы прислушивались к звукам из комнаты, в то же время делая вид, будто не слушаем. До нас доносились голоса, но слов мы не слышали, если только их не произносили громко.

Морани спросил – тихо, потому что нас тоже могли услышать с той стороны:

– Не хочешь вина?

Я в свою очередь пожал плечами и солгал:

– Вчера ночью выпил слишком много.

– Молодые люди должны уметь это делать, – сказал он, пытаясь улыбнуться.

Мне удалось скорчить ответную гримасу. По правде говоря, едва увидев эту женщину, я сразу почувствовал, что лучше сохранить трезвую голову.

– Ты знаешь какие-нибудь стихи о садах, Гвиданио? – спросил Морани. – О садах весной?

Он почти всегда называл меня полным именем. Обычно меня звали Данио, а иногда использовали другое сокращенное имя, которое мне не очень нравилось с самого детства.

– Кажется, знаю, – ответил я.

Мы услышали сквозь стену голос графа, который находился в ближней к нам части комнаты, далеко от кровати и от стола, где обычно лежали его любимые «игрушки».

Морани выпил еще.

Я сказал, хотя, возможно, это прозвучало глупо:

– Оно того стоит? Для нас обоих?

Он взглянул на меня.

– Ты имеешь в виду наши души?

– Да. – Хотя я не имел в виду именно это.

– Нет, не стоит, – ответил он. – Я собираюсь написать письмо по поводу тебя этой зимой, Гвиданио. Найти для тебя место получше.

– Вы знаете, что для меня честь служить вам, синьор. Вы знаете…

– Ты не мне служишь! – возразил он и вздохнул. – Я старею, а от меня так много зависит. И я остаюсь здесь в надежде что-то… улучшить? – Он посмотрел на меня снизу вверх, почти умоляюще. – Я видел голод, Гвиданио, видел осады, разграбленные и сожженные города. Ужасные вещи я повидал. Милазии все это сейчас не грозит, люди здесь в безопасности, потому что он…

Резкий голос графа. Потом крик женщины.

Казалось, эти звуки раздались прямо за спиной Морани. Я вздрогнул. Он приподнялся, потом опять опустился на сундук. Мы посмотрели друг на друга. Он сегодня настроен мирно, недавно сказал он ей. А теперь мы услышали ее крик: «Мой господин! За что?!»

– Сады, – быстро произнес Морани. – Стихи о садах, Гвиданио. Или о чем-то другом. О чем угодно! О солнечном свете.

Голос графа: тихий, скользкий, как оливковое масло, теплый, как подогретое вино зимой. Голоса девушки больше не слышно. Мне полагалось читать стихи. Я все-таки потянулся за флягой и сделал глоток. В те дни в Милазии графа Уберто подавали хорошее вино. Помню, у меня сильно стучало сердце.

– Трудно вспомнить такой стих, – сказал я.

Морани смотрел мне в глаза.

– Трудности – это то, что делает нас сильнее!

Я опустил взгляд. Гуарино говорил то же самое. В школе, где был сад. Там стремились научить людей быть благородными и талантливыми. И, может быть, добрыми, если им это удастся, особенно тем, у кого есть власть. Большинство учеников школы происходили из семей, обладающих властью, и им предстояло вернуться туда снова.

Я начал читать:

– Летней ночью мне видится часто картина,

Тот утраченный нами навек уголок.

Плеск фонтанов меж стройных ветвей апельсина,

Дух жасмина разносит ночной ветерок.

Я был…

Мы услышали за стеной звуки борьбы, потом другие, приглушенные.

Морани повернул голову, прислушиваясь.

То, что я сделал дальше, ничего не изменило бы, потому что в это время Уберто был уже мертв. Теперь я это знаю. Он уже поцеловал девушку, которую привели к нему, – или послали за ним. Но тогда я этого не знал и все же вмешался, чтобы удержать Морани ди Россо на месте после того, как мы оба услышали нечто, напоминающее звук падения тяжелого тела.

– Вам знакомо это стихотворение, синьор? Это перевод с языка ашаритов. Оно написано очень давно на западе, когда они правили в Эсперанье. Еще до того, как неверные пали, пораженные мечами святого Джада.

– Почему ты читаешь мне стихи иноверца? – Он опять повернулся ко мне.

– Гуарино говорит, что можно найти мудрость и красоту в неожиданных местах. Многими нашими познаниями о Древних мы обязаны именно ашаритам, их переводам.

– Я это знаю, – ответил Морани. Сделал еще несколько глотков из фляги, глядя на меня. – И также знаю, что они в данный момент хотят разрушить Сарантий, Золотой город… – его голос оборвался.

– Вы просили стихи о садах, – начал я, после чего мы опять услышали голос девушки – слишком тихий, чтобы разобрать слова. Но затем: «Мой господин, прошу вас!»

Страшно говорить о таком, но после этого Морани откинулся назад, убежденный, что все в порядке: в голосе женщины там, в комнате за его спиной, всего-навсего звучал ужас, слышанный нами уже много раз.

Знаю, знаю… я говорил, что он был добрым человеком. Вы можете согласиться со мной или нет – в конце Бог все равно всех рассудит по справедливости.

Я продолжил читать стихи. Имени поэта я не знал, ведь имена часто теряются в потоке времени. Мое вот, например, будет потеряно – я слишком мало сделал, чтобы меня запомнили. Уберто, возможно, вспомнят – как грязное чудовище или как правителя, который двадцать лет обеспечивал безопасность Милазии. Или по обеим причинам?

Думаю, и Фолько д’Акорси, и Теобальдо Монтиколу ди Ремиджио будут помнить долго. Может, я ошибаюсь. В том, что касается времени, всегда легко ошибиться. Я также понятия не имею, что о них скажут, когда пройдут столетия, а рассказы исказятся и станут ложью, когда, возможно, даже дворцы, которые возвели или перестроили по их приказу, станут руинами, и никто не будет знать, какими прекрасными были тот или иной мужчина или женщина, если только они не останутся запечатлены на портретах.

Возможно, именно живопись переживет всех нас. Впрочем, мне известно по крайней мере одно изображение великого Меркати, которое, хоть и великолепно как произведение искусства, совсем не похоже на живого человека, – а я видел того, кто изображен на той фреске.

С другой стороны, если уж говорить о мастерах искусств, переживших нас всех, то я той ночью читал стихотворение, которое мне очень нравилось, но понятия не имел, кто его написал.

Еще один вскрик, более тихий. На этот раз в нем слышалась не столько физическая боль, сколько душевное страдание. И он по-прежнему доносился не с той стороны комнаты, где стояла кровать, а ближе к гобеленам.

– Следует ли мне окликнуть его? – спросил Морани.

Он никогда не задавал мне таких вопросов и сам, следуя инструкциям графа, время от времени окликал его из-за двери.

Уберто знал, что его ненавидят. Он был осторожен.

– А не слишком рано? – спросил я притворно-равнодушным тоном. Да простит меня Джад и за это тоже. Я знал, что в комнате, скорее всего, происходит нечто такое, чего не должно происходить.

– Слишком рано, – согласился управляющий.

Я дочитал стихотворение с запада и предложил Морани прочесть другое – более новое, одно из его любимых. Оно принадлежало перу Маттео Меркати, которого многие считали не только лучшим скульптором и живописцем нашего времени, но также зрелым поэтом, за что прощали ему его многочисленные прегрешения. Он умер не так давно. Как я уже упоминал, однажды я с ним встречался, а еще на протяжении многих лет думал о том, почему одних людей прощают, а других нет.

Какое-то время мне и хорошему вину удавалось удерживать Морани на месте, но долго это не продлилось – управляющий явно был встревожен. Внезапно он встал.

– Я все-таки его окликну, – сказал Морани и подошел к двери. У меня сильно забилось сердце.

– Мой господин! – громко позвал он. – С вами все в порядке?

Именно так ему было велено поступать в такие ночи, как эта, до тех пор, пока девушку или мальчика не выведут обратно за дверь, или пока не вызовут слуг, чтобы вынести мертвое тело. Уберто к их появлению уже удалялся во внутренние покои. Он не задерживался, чтобы проследить, как Морани руководит выполнением этой задачи.

Когда Морани окликал графа сквозь дверь, правитель Милазии обычно отвечал: «Все в порядке, управляющий», и Морани коротко кивал, хотя видеть его мог только я, после чего снова усаживался на сундук.

В ту ночь он не получил ответа.

Морани повторил вопрос. Из-за двери лилась тяжелая тишина. Меня затрясло.

Морани позвал в третий раз, потом глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и открыл дверь. Я мельком заметил, как у него дрожит рука. Он вошел, я последовал за ним.

– Всеблагой Джад, любящий детей своих! – произнес Морани ди Россо.

Я до сих пор помню его голос, произносящий эти слова. Думаю, в тот момент управляющий понял, что тоже мертв.

* * *

Похоже, мужества и воли не всегда достаточно. Или это оказалось слишком тяжело, думает Адрия.

Очень трудно удерживать внимание, даже просто оставаться в сознании, побеждая боль. На сырой, темной каменной лестнице стоит леденящий холод. Девушка слышит крыс, а возможно, и других тварей. У нее есть лампа, позволявшая видеть скользкие ступени, но левая нога не слушается, и поэтому Адрия не может просто миновать лестницу. Ей удается сесть и сползать со ступеньки на ступеньку, вытянув раненую ногу, потому что сгибать ее без крика оказалось невозможно, и неизвестно, кто мог услышать беглянку за поворотом.

Впрочем, все это будет неважно, если она не сумеет спуститься на первый этаж и добраться до маленькой дверцы, скрытой кустами. Как объяснили девушке, эта дверца открывает путь прямо в осеннюю ночь за городскими стенами, где ее ждет Коппо и другие, где кони и спасение.

Сейчас Адрия сидит на лестничной площадке, пытаясь собраться с силами. Это, должно быть, третий этаж дворца. Если как следует поискать, вероятно, дверь найдется и здесь. Ей необходимо передохнуть. Она понимает, что это опасно, но… ей необходим отдых, хотя бы совсем недолгий…

Адрия приходит в себя от звука и от нахлынувшей боли. Видит на стене над собой свет другой лампы, падающий из-за поворота. Сама лампа и тот, кто ее держит, пока остаются невидимыми. К тому времени ее собственная лампа уже погасла, но какое это теперь имело значение?

Они будут делать со мной ужасные вещи, думает она. К счастью, у нее за поясом кинжал Уберто. Некоторые вещи можно контролировать, даже в самом конце. Интересно, сможет ли она убить еще кого-то прежде, чем ей придется убить себя? Или она просит у Бога слишком много?

* * *

Сначала мы увидели кровь.

Она образовала густую, темную лужицу возле изуродованных гениталий графа. Я уставился на них, потом отвел взгляд, с трудом сглотнув, – я никогда не видел ничего подобного. Раньше я был слишком мал, затем жил в Авенье, пока не повзрослел, и не видел войны. Мы слышали о том, как после захвата городов младенцев ради забавы подбрасывали в воздух и ловили на пики. Но как бы ужасны ни были эти рассказы, они оставались просто рассказами, услышанными в школе. Мы изучали философию Древних, музыку, придворный этикет. Мы сражались друг с другом на деревянных мечах, потом осторожно, под присмотром, на настоящих. Случались переломы и травмы, иногда мальчишки из семей, ненавидящих друг друга, намеренно наносили друг другу колотые раны, но… не такие.

А когда я взглянул на лицо графа, то кое-что заметил. Он вцепился обеими руками себе в горло, будто задыхался. Я и сам с трудом заставил себя дышать. И думать.

Гуарино всегда говорил, что когда настоящий придворный встречается с чем-то неожиданным, то сначала медленно и терпеливо делает определенные умозаключения. Конечно, я не относился к придворным, но он был моим наставником, и я пытался жить так, как он учил.

Я пристально смотрел на Уберто и на то, где находятся его руки. Эта женщина, Адрия Риполи, не могла войти в его комнату с клинком. Ее дважды обыскали. Но у нее мог быть…

– Посмотри! – воскликнул Морани.

Он быстро подошел к окну с открытыми ставнями. Они не должны были стоять открытыми в осеннюю ночь. Я последовал за ним, обойдя лужу крови. Мне было нехорошо, но холодный воздух освежил меня, когда я высунулся из окна рядом с Морани. Управляющий показал вниз, и я увидел крюк, вбитый в стену прямо под окном, и веревку, свисающую с этого крюка.

– Стража! – закричал Морани. – Стража там, внизу! Убийца! Женщина прячется среди вас! Найдите ее! – Он посмотрел на меня, и на его лице отразился ужас. – Неужели она завладела кинжалом и одолела графа? Но как?

Я вернулся в комнату и заставил себя снова посмотреть на тело графа, распростертое на ковре. В своем распахнутом халате покойник выглядел непристойно обнаженным. Его широко раскрытые глаза уставились в никуда. Эти руки у горла. И кинжала возле тела не было.

Морани все еще стоял у окна со ставнями, вновь и вновь крича стражникам на площади. Их ответы снизу были едва слышны. Во дворце его тоже должны услышать, значит, в комнату скоро набегут люди и увидят эту картину.

Я снова огляделся вокруг, надеясь увидеть и понять, и на этот раз заметил еще кое-что – наверное, потому, что старался не смотреть на покойника. Я не испытывал жалости к Уберто Милазийскому, но мне было не по себе от вида его тела. Вот почему, отводя взгляд, я заменил три темных пятна крови на деревянном полу у двери, ведущей во внутренние покои графа.

Морани вдруг обернулся через плечо.

– Гвиданио, – сказал он, и я никогда не забуду доброту, заботу о жизни другого человека, которую он проявил в тот момент, – убирайся отсюда! Запомни: ты принес вино, отдал его мне и снова спустился вниз. Теперь уходи, быстро! Ложись в постель или иди туда, где ты был бы сейчас, если бы не стоял здесь!

Не дожидаясь, когда я послушаюсь, он опять высунулся из окна, через которое сбежала убийца. Судя по крикам, внизу прибавилось народу; наверное, уже зажгли факелы.

Только вот убийца не сбежала… точнее, сбежала, но не таким путем. Это обман.

Здесь все было спланировано заранее, подумал я, но они не рассчитывали, что будет кровь.

И тогда я сделал то, что сделал. Сам, никто меня не заставлял. Я мог бы, как мне велели, вернуться в свою комнату по черной лестнице, а потом, когда суматоха во дворце усилится, снова прибежать сюда вместе с остальными. Тогда моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

Вместо этого, убедившись, что Морани не смотрит в мою сторону, я подошел к двери, ведущей во внутренние покои, быстро наклонился и вытер капли крови с пола куском ткани, который лежал на буфете. А потом, скользнув в полуоткрытую дверь, пошел по кровавому следу, подтирая на ходу красные капли.

Так что можете назвать меня соучастником убийства, если хотите. Не стану отрицать. Я знал, кто она такая, когда ее привели наверх стражники. Знал, что это обман, в котором участвует Фолько д’Акорси. А потом я пошел вслед за ней, уничтожая следы крови.

Первая комната, вторая. Она была ранена, но что-то предприняла, чтобы остановить кровотечение, насколько это возможно. Тем не менее крови было достаточно, чтобы я безошибочно шел по следу. И другие позже увидели бы ее, оставь я эту улику на месте. Но я не оставил.

В третьей комнате кровавый след вел ко внутренней стене у камина. Я подошел и посмотрел. Ничего не увидел, но и не должен был увидеть. Я много лет прожил во дворцовом комплексе в Авенье. Молодые, любопытные, скучающие, мы бродили повсюду, все исследовали и делали собственные открытия. Я стал ощупывать стену, потом засунул пальцы в пасть льва на стенной панели, привел в действие механизм, который там обнаружил, и часть стены со щелчком сдвинулась в сторону.

Лестница, лежащая в проеме, оказалась черна, как безлунная ночь. Даже еще чернее. Вернувшись, я взял с круглого стола в центре комнаты лампу. Попутно увидел рядом со столом еще одну каплю крови, стер ее и снова направился к отверстию в стене. Не успев даже хорошенько подумать о том, что делаю, о безумии этого поступка, я пригнулся, шагнул в это отверстие и закрыл за собой потайную дверь, как, должно быть, сделала она.

Несколько секунд я стоял неподвижно, только теперь с ужасом осознавая, что предаю правителя Милазии, а заодно и доброго человека, который взял меня на службу и хорошо ко мне относился.

Но если Уберто мертв, то где же здесь предательство? (Не самая честная в моей жизни мысль.) А если я спущусь по этой потайной лестнице и поймаю девушку?..

Но ведь я пришел сюда не за этим, верно? Иначе не стал бы уничтожать оставленные ею следы?

Я сунул кусок ткани за пояс по другую сторону от кинжала в ножнах и начал спуск. Даже с лампой это было небезопасно. Я сразу же чуть не упал на одной узкой, скользкой ступеньке. Внизу не было видно никакого света. Возможно, девушка уже вышла наружу там, куда вела лестница.

Но по мере того, как я спускался, свет лампы в моей руке освещал все больше крови. Теперь это были не просто капли, так что вряд ли убийца шла очень быстро.

Меня беспокоило отсутствие света ниже по лестнице – значит, оглянувшись, девушка сможет увидеть свет моей лампы. Через стену до меня доносились звуки. Во дворце постепенно осознавали весь ужас произошедшего. Конечно, ужаснутся не все, но невозможно предсказать, что теперь случится. Если я возьму девушку в плен или убью ее, то, возможно, стану героем Милазии – или не стану, это зависит от того, кто займет место Уберто. Его единственный сын еще ребенок, жена большую часть времени проводит в загородном доме. Мальчика, подумал я, скорее всего, убьют.

Лестница еще раз повернула. В свете моей лампы я увидел девушку прямо под собой. И остановился.

Она сумела добраться только до этого места и теперь сидела на площадке, где находилась дверь на второй этаж. Ее лампа, погасшая или специально потушенная, стояла рядом. Девушка подняла голову и посмотрела на меня.

– Убейте меня, если у вас есть душа. Наберитесь смелости, – сказала она тихо, потому что было слышно, как в комнате за стеной ходят люди. Впрочем, голос ее был не просто тихим, а слабым и смертельно усталым.

– Вам больно, – ответил я. – Он пырнул вас кинжалом, а потом вы обратили против него собственный же клинок. Но Уберто умер до этого, правда?

Поведение девушки изменилось. Она передернула плечами, но даже не пыталась подняться. Думаю, и не смогла бы.

– Почти умер. Но не совсем. Мне это доставило некоторое удовольствие.

– Пустить в ход кинжал? – Хорошо удовольствие, подумал я. – Значит, это был яд?

Я спустился еще на несколько ступенек. Следовало говорить тихо.

– Вы – тот человек, который стоял на черной лестнице, – сказала она, не отвечая на вопрос. – Я вас видела.

Этого я не знал.

– Да, – ответил я. – Мне известно, кто вы.

– Что?

Я небрежно пожал плечами, хотя совсем не ощущал спокойствия придворного.

– Вы – Адрия Риполи из Мачеры, дочь герцога, племянница Катерины Риполи д’Акорси. Вы однажды приезжали в Авенью вместе с Фолько.

Она выругалась грубо, как солдат.

– Да сгноит Джад вашу душу! Вы – мое самое гибельное невезение!

Большее, чем смерть на этих ступенях? – чуть не задал вопрос я.

– Потому что я вас знаю? – уточнил я, заметив, как ее рука потянулась к поясу. – Вам не удастся поразить меня кинжалом. Я могу остаться стоять на том же месте. Могу просто повысить голос и позвать людей, после чего они войдут через дверь рядом с вами.

Рука девушки замерла, она уставилась на меня снизу вверх. У нее были рыжие волосы, которые я помнил еще с той встречи в саду. Глаза были широко открыты, но я не мог определить их цвет и не заметил его в тот, первый раз. Мы все тогда следили лишь за Фолько, за каждым его движением.

Она закрыла глаза, и я подумал, что это из-за боли. Конечно, из-за боли, а иначе зачем бы ей сидеть на этой площадке в темноте? Но тут я сообразил кое-что еще.

– Я – невезение, потому что знаю о вашем знакомстве с Фолько и могу помешать ему осуществить его намерения здесь.

– Если станет известно, кто я такая, я больше не смогу заниматься подобными вещами. Даже если каким-то чудом останусь жива.

– Какими вещами? Убивать людей для Фолько д’Акорси?

Она снова подняла на меня взгляд и, чуть помедлив, ответила:

– Жить той жизнью, которую выбрала.

– Вы… выбрали вот это? Эту лестницу? Убийство?

Сначала она не ответила, просто покачала головой. Потом произнесла другим тоном:

– Вы были в саду, когда мы посещали школу. Были одним из тех, кого привели выступить перед ним. Так вот откуда… Ох, да проклянет за это Джад колесо Фортуны!

Меня это опять удивило. Она была такой короткой, та встреча, а потом д’Акорси позвал ее и второго помощника с собой. Помнится, на охоту.

Я напряженно размышлял, но так и не пришел ни к какому результату, и мне это не понравилось.

– Если бы я хотел убить или разоблачить вас, то к этому моменту уже закричал бы, не так ли?

Ей потребовалось вдохнуть несколько раз, чтобы снова заговорить:

– Тогда зачем вы здесь?

– Я был бы счастлив, если бы понял.

Она тихо рассмеялась. Действительно рассмеялась в этом холодном, страшном месте, раненая, ожидающая смерти. Потом сказала:

– Значит, нужно каким-то образом сделать вас счастливым. Может быть, поцеловать?

Это не то, чем кажется, подумал я.

– Вы так его отравили?

Подождав несколько секунд, она кивнула:

– Очень умно с вашей стороны. Фолько говорил, что Гуарино – лучший учитель Батиары.

– Обычно мы говорим просто «лучший человек».

Настала ее очередь пожать плечами.

– Фолько тоже так считает. Итак… почему же вы не позвали остальных? Чем вы занимаетесь, кроме того, что хотите быть счастливым?

Я не ответил. По другую сторону стены сейчас было тихо, комната, наверное, опустела.

– Эта лестница оканчивается за пределами города? – спросил я немного погодя.

Дворец вплотную примыкал к городской стене Милазии, и если последний поворот лестницы вел на запад…

– Так мне сказали.

– У них для вас есть конь? Вас встречают?

– Да, – ответила девушка и вздохнула. – Такой был план. До того, как эта грязная тварь ударила меня кинжалом и провернула клинок в ране.

– Вы не можете идти?

– Я могу прыгать и плясать, – с горечью ответила она. – Просто сидела здесь, чтобы любоваться видом и вести остроумную беседу с тем, кто придет схватить меня.

– Идемте, – сказал я. Вот так просто. Жизни меняются в одно мгновение. – Если вы обопретесь на меня, сможете спуститься по этой лестнице?

Девушка посмотрела вверх в мерцающем свете моей лампы.

– Почему вы это делаете? – спросила она.

Очень хороший вопрос.

– Сам не уверен, – ответил я. – Я возненавидел Уберто, и на это не понадобилось много времени. Человек, которого я уважал во дворце, почти наверняка уже мертв – из-за вас. Вы пробрались мимо него с ядом и убили. И я не испытываю никаких чувств при мысли о том, что Фолько д’Акорси получит власть в Милазии.

– Очень точный ответ, – сказала она, помолчав несколько секунд. – И умный.

– Это очень великодушно с вашей стороны. Но ответьте, вы можете стоять? Можете двигаться?

– С помощью – возможно.

– Кинжал, спрячьте его.

– Учтите, я всегда могу достать его снова. – Но она все-таки убрала кинжал.

Я спустился к ней. Рана оказалась в ее левой ноге. Она чем-то ее перевязала, высоко. Я подошел к девушке с той стороны, переложил лампу в другую руку, с усилием поднял Адрию и поставил прямо, держа за предплечье. Она застонала, покачнулась. Я перекинул ее руку себе на плечи и сказал:

– Нам нет необходимости спешить.

– Ни малейшей, – пробормотала она сквозь стиснутые от боли зубы.

– Смотрите: я делаю шаг вниз, а вы прыгаете на здоровой ноге.

– Ах! Вот каким танцам вас учили в Авенье?

Моя очередь удивиться смеху. И еще одному чувству, возникшему в тот момент.

– А в конце мы расцелуем друг друга в обе щеки, – проворчал я, принимая на себя вес ее тела, насколько мог.

– Это убило бы вас, – тихо напомнила она.

Я забыл. На мгновение забыл.

– В таком случае, несомненно, отложим поцелуй, – сказал я, делая первый шаг вниз.

В левой руке я держал лампу. Она была нам необходима. Моя правая рука обвивала талию девушки, я поддерживал ее, как мог.

– Отложим, синьор? Отложим наш первый поцелуй?! – возмутилась Адрия Риполи, и я погиб.

Я точно знаю, когда это случилось. Тот момент, шесть шутливых слов, произнесенных, когда я помогал ей спастись. Я помню это так ясно. Иногда я думаю, что бесконечно буду жить в воспоминании о нас двоих на той лестнице.

Какое-то время после этого я не видел Адрии Риполи.

Глава 2

Согласно семейным преданиям, фермерский дом и фруктовый сад в окрестностях Варены существовали уже тысячу лет, и почти все это время они принадлежали семейству Елены. Даже со скидкой на гордость и преувеличение имелись доказательства того, что они очень древние. В доме даже была старинная, почти стершаяся мозаика с изображением птиц – самых разных птиц – на полу одной из комнат, когда-то служившей, по их предположениям, кабинетом, но на протяжении многих лет использовавшаяся для самых разных целей.

Огораживающую дом каменную стену, которая тянулась вдоль дороги на Варену, часто ремонтировали. На памяти нынешнего поколения это делали дважды. В саду сажали и пересаживали яблони. Сам дом столько раз достраивали, что он раскинулся хаотично во все стороны, и лишь строитель смог бы определить его первоначальные комнаты и стены.

Варена тоже то расширялась, то отступала, когда ее опустошали войны и эпидемии чумы. Сейчас она опять уменьшилась, поэтому дом и участок оказались далеко от городских стен. По мнению дедушки, именно на таком расстоянии стоял дом, когда его только построили. И это дедушка считал, что дом, или, по крайней мере, его отдельные части очень древние. В доказательство он указывал на мозаичный пол. Ему столько же лет, сколько мозаикам в древних святилищах возле города, говорил он. Только посмотрите на них.

Елена смотрела, конечно. Девочкой она ходила вместе с дедом рассматривать мозаичные панно на стенах святилищ, но очень трудно понять, насколько они древние, если не разбираешься в мозаиках (а кто разбирается в наше время?). Мозаичные панно на полу в любом случае отличались от тех, что на стенах и куполе.

Их собственность ощущалась, как очень старая. Это Елена точно знала. У нее также возникало чувство потустороннего присутствия в некоторых комнатах.

Она научилась доверять этим ощущениям, когда они ее посещали. Они отличались от чувства, скажем, голода или от желания. Это было что-то более… внутреннее. Более глубокое? Иногда она осознавала присутствие вещей, которых не существовало в реальности или не существовало для других людей. Их она считала духами, потому что не могла подобрать лучшего слова. Возможно, это были призраки.

Елена пыталась однажды поговорить об этом с матерью, но прервала разговор, встретив непонимание и даже страх. Это внушало тревогу. Если ты способна испугать собственную мать?..

В конце концов, повзрослев, она решила, что некоторые ощущения… ну, они у тебя так глубоко внутри, что принадлежат тебе одной. Например, когда ты при первой же встрече точно понимаешь, что какой-то человек хороший или совсем нехороший, или если знаешь, что кто-то болен, или чувствуешь, что возле него парит в воздухе нечто…

Подобное знание, к примеру о здоровье человека, могло повлечь за собой визит священнослужителей для беседы или даже кое-что похуже визита, а их семейство и без того нерегулярно посещало святилища солнечного бога. Лучше было не привлекать лишнего внимания к этому старому фермерскому дому за пределами города, который, предположительно, принадлежал царям еще во времена варваров, в те дни, когда свет Джада впервые дошел до Батиары.

Иногда, когда Елена была уверена, что рядом никого нет, она разговаривала с птицами на мозаичном полу. Девушка прислушивалась, ждала ответа. Иногда ей казалось, что она слышит голоса, но не слова.

Об этом она тоже никому не рассказывала.

Но сейчас Елена находилась не дома. Она уехала четыре года назад, еще молодой, незамужней, решив, что не выйдет замуж. Возможность уйти в обитель Дочерей Джада исключалась, учитывая ее веру, и веру матери, и бабушки… Ну, священнослужители назвали бы их язычниками.

Елена не использовала это слово, но под нажимом сказала бы, что бог Солнца Джад – лишь один из богов, одна сила из многих. Есть и другие – в лесах и реках, над головой в небесах, глубоко под землей.

Это была ересь, конечно. В Батиаре было мало неверующих. Никаких ашаритов, кроме рабов, взятых в плен, да и тех, в основном, отправляли на галеры в Серессу, если только не оставляли, чтобы продемонстрировать высокое положение богатой семьи. Еще было некоторое количество киндатов. Так, в Варене жила горстка киндатов, поклоняющихся своим двум лунам. Их терпели, как и в большинстве городов, ради налогов, которые они платили за разрешение исповедовать свою веру, до той поры, пока не наступали плохие времена, и тогда терпимость могла исчезнуть и даже смениться насилием.

Говорили, что киндаты хорошо разбираются в ворожбе, предсказаниях судьбы, медицине. Елена раньше думала – и до сих пор думала иногда, – о том, чтобы поучиться у одного из них, но для женщины это было сложно.

Многое сложно для женщины.

После ухода из дома Елена успела пожить в нескольких городах. Опрятная, маленькая женщина с внимательными глазами и светло-каштановыми волосами, она была спокойным человеком, и, кажется, другие успокаивались рядом с ней.

В этой выбранной ею жизни были, разумеется, свои трудности. Больше трудностей, чем она предполагала. Елена носила кинжалы и научилась метать их, а также наносить удары. Она ни разу никого не убила, но было два случая, когда пришлось пустить клинок в ход. Она подумывала о том, чтобы научиться стрелять из лука, и, хотя так и не собралась за это взяться, все же считала, что лук – полезное оружие для женщины.

За годы после отъезда Елены из Варены через Батиару прошло множество небольших армий наемников и банд преступников. Когда между городами-государствами вспыхивала война, они нанимались на службу к одному из правителей и получали плату за убийства и грабежи. Когда война заканчивалась, наемники лишались заработка, голодали и продолжали убивать.

Вот почему переезды были связаны с большим риском для женщины – да и для мужчины тоже, по правде говоря. Елена старалась поменьше путешествовать.

Отец дал ей немного денег в обмен на отказ от ее доли фермы и сада в пользу братьев. Право собственности на землю передавалось по женской линии (так было всегда, никто и не помнил, когда это началось), но Елена не хотела оставаться, и они обменялись.

Она держалась подальше от Фиренты, этого быстро растущего, агрессивного города, потому что в нем жили агрессивные священнослужители. Сначала Елена жила возле Авеньи, потом два года недалеко от Акорси. Фолько Чино, прославленный наемник, который там правил (его дед захватил этот город), тоже был агрессивным, но с точки зрения веры условия в этом городе были помягче.

Фолько был не просто военачальником, но и образованным человеком. Таких было мало. Можно цитировать философов, думала Елена, и все равно сжечь семью фермера в ее собственном доме.

В последний раз она переехала на юг, ближе к Ремиджио, потому что умирала ее возлюбленная. Елена не сумела ее спасти: у женщины началась лихорадка, которая так и не прошла. Это воспоминание до сих пор причиняло боль по ночам. Елена всегда верила, что определенные моменты в жизни подсказывают тебе, что пора что-то изменить.

Она никогда не старалась оповестить людей, что живет в таком-то месте и может предложить свои услуги больным, но слухи о целителях обычно быстро распространяются в сельской местности, потому что даже бедняки нуждаются в лечении. Обычно эти слухи скрывали от священнослужителей, поскольку самые рьяные из них считали, что сам факт исцеления является нарушением воли Джада, вмешательством в предназначенный ход жизни. Но в маленьком городке недалеко от Ремиджио – города Теобальдо Монтиколы – Елена вылечила Старшего Сына Джада из обители у стен города. Она боялась тогда (Елена тоже могла испытывать страх) – и потому, что знала его положение в обществе, и потому, что его ранил сам Монтикола, – но священник оказался благодарным и щедрым, и после она чувствовала, что находится под его защитой.

Елена так и не поняла, почему уехала оттуда. Вероятно, ей не нравилось находиться под чьей-то опекой, чувствовать себя обязанной, даже если это было не так. Ее любовник (на этот раз мужчина) собирался в Фиренту. Он был искусным каменщиком, а там все строили и строили, даже больше, чем Монтикола в Ремиджио. Честолюбивая Фирента платила мастеровым очень щедро, там всем заправляли банкиры Сарди, хоть об этом и не говорилось вслух. Любовник звал ее с собой, и она думала над этим, но все же отказалась.

Елена тогда решила: настал очередной момент, когда жизнь снова подсказывает ей, что пора что-то менять.

Для безопасности в дороге она присоединилась к группе пилигримов, возвращающихся на север, в Феррьерес, из Родиаса, но потом тихо покинула их раньше, чем планировала: ею овладело чувство пугающей уверенности, когда они миновали маленькое селение недалеко от Милазии.

Сколько бы Елена ни перемещалась по стране, все ее поездки ограничивались одним уголком Батиары. Можно регулярно что-то менять, выдергивать свою жизнь с корнем, как растение, и все равно оставаться вблизи от того места, где ты родилась. Если бы она захотела, то уже через неделю или две могла бы оказаться дома, в саду, пройти по мозаичному полу, повидать родных.

Елена этого не сделала. Она не хотела возвращаться домой. Хотела строить собственную жизнь, с любовью и дружбой или без них, как получится, хотя предпочла бы и то и другое, если бы могла выбирать. Она не понимала, откуда в ней это упрямство, точно так же, как не понимала духов, которых видела, или уверенность, которая ее посещала. Елена была все еще молода, училась со всем этим жить и действительно верила, что ее жизнь не будет обычной, как бы ни сложилась.

Когда-нибудь, думала Елена, она непременно двинется дальше. Может быть, через узкое море, в Саврадию и даже за нее. Елену манил Сарантий, возможность увидеть Город Городов, это место древней мудрости, которому сейчас грозила великая опасность. Восточный император настойчиво слал просьбы о помощи. Некоторые говорили, что захватчики-ашариты под предводительством своего калифа могут однажды овладеть городом.

Это невозможно, конечно. Стены Сарантия – самые мощные в мире, да к тому же город защищает море.

Елена поселилась в пустом доме в селении неподалеку от Милазии. C презрением отвергла притязания человека, который объявил себя владельцем дома и потребовал от нее плату, но потом предложила помочь его маленькому сыну, страдающему от боли в груди; ей уже приходилось лечить подобную болезнь, и она действительно исцелила мальчика.

После этого все наладилось. Ей платили едой и дровами, что ее вполне устраивало. Она приучила себя не чувствовать одиночество, почти никогда. В окрестных лесах и реке и в ночной тьме жили некие силы, которые ей обязательно хотелось понять, и она изучала их. Как-то, расчесывая волосы, Елена заметила, что в них появилась седина. Она была еще слишком молода, но в ее семье все седели рано.

С того самого дня, как она, избрав свою жизнь, ушла из дому, Елена понимала, что ей, возможно, придется постоянно переезжать с места на место. Такая кочевая жизнь была частью ее выбора. Безопасность для каждого заключается в чем-то своем, а для кого-то она вовсе недостижима.

Однако у некоторых людей есть призвание. Можно сказать, голос души. Очевидно, Елена была из таких людей, и не было смысла это отрицать. Она всегда в дороге, это ее дорога. В ней живет смех, лукавство. И страсть тоже, которая, впрочем, способна выбить из колеи, и потому Елена старается не слишком в нее погружаться. Она бы никогда не стала утверждать, что ведет себя благоразумно и осмотрительно, но зато точно знала, что ее дар – настоящий, как бы трудно ни было его описать.

Спроси Елену кто-нибудь, довольна ли она, и она ответила бы, что удовлетворена и многому учится. Разумеется, если бы она пожелала ответить этому человеку.

Когда ее привезли, девушка была очень плоха. Елена сразу сказала об этом. По своему давнему опыту целительницы она понимала, как это важно. Людей необходимо подготовить, им нужно объяснить, что к чему, чтобы потом они не винили тебя, если пациент умрет. От гнева и боли утраты некоторые мужчины впадали в ярость, а Елена большую часть времени жила одна, ей нечем было защищаться.

Они оказались в ее доме только потому, что один из сопровождавших девушку мужчин был родом из Милазии и слышал о Елене. Она напомнила себе, что надо спросить, откуда он узнал, где она живет. Это было важно, ведь если люди пришли к ней, потому что опасались обратиться к врачу, значит, она тоже рискует.

Селение – дюжина домов – лежало в двух днях трудного пути верхом на запад от Милазии. Два дня – слишком долгий путь для этой девушки, но всадники, очевидно, чувствовали необходимость уехать от города как можно дальше.

Елена не знала почему. Если там и произошло что-либо, то они обогнали новости.

Чужаки – трое мужчин и женщина, которая едва держалась в седле, – приблизились к низкой ограде вокруг ее дома после захода солнца. Вероятно, они ждали в лесу наступления темноты. Собаки залаяли у калитки, предупреждая.

Сейчас была ночь. Девушка спала в комнате для пациентов. (Елена разделила маленький домик на жилую и рабочую половины.) У нее был небольшой жар – несколько неожиданно, – к тому же пальцы Елены, коснувшись горла девушки, нащупали слишком частый пульс, но подобные вещи не представляли серьезной угрозы, во всяком случае пока. Еще девушка пожаловалась на головную боль, и Елена дала ей настойку из ивовой коры и буквицы.

Следующие дни покажут, не воспалится ли рана. Если это произойдет, Елена мало что сумеет сделать. Рана расположена слишком высоко, даже опытный хирург не смог бы сделать ампутацию ноги, а она – не хирург. Тем не менее Елене казалось, что все неплохо: кинжал, провернутый в ране, проник не так глубоко, как мог бы. Она промыла рану уксусом и смазала медом, наложила повязку. Процесс очищения был, наверное, болезненным, но девушка молчала, стиснув кулаки.

Лечение ран медом было для Елены в новинку. Она не понимала, почему мед помогает заживлению, но он помогал. Сладость против горькой смерти? Красивая мысль, но слишком простая. У отца Карлито – мальчика, которому она помогла, – были ульи, и теперь он щедро снабжал Елену медом. Люди могут быть благодарными, добрыми. Мир не всегда жесток.

Чаще всего при такой ране целительнице, сделавшей все необходимое, остается только наблюдать. Всякий раз, когда пациентка просыпалась, Елена давала ей одну из своих настоек, проверяла, нет ли жара, следила за цветом и прозрачностью мочи. Потеря крови вызывала озабоченность, особенно после двух дней в седле. Елена часто меняла повязку. Мог остаться шрам, возможно, хромота, но была надежда, что обойдется без этого. Елене следовало сказать тем трем мужчинам, чтобы они молились. Она уже велела им переночевать где-нибудь в другом месте. Если они приехали издалека, да еще к женщине-целительнице, значит, боялись везти раненую в другое место, а Елене ни к чему опасность у самого порога. Пусть мужчины заглядывают по одному, сказала она, если хотят узнать о самочувствии девушки, и пусть стараются оставаться незамеченными.

Незнакомцы сразу же дали ей серебра, еще у калитки, до того, как внесли девушку в дом. Лица у них были напряженны и испуганны. Возможно, они боялись за себя. Елена отозвала собак и впустила их.

Она была очень важна, эта девушка, – и для этих троих, и для кого-то еще.

Двое чужаков – но не тот, который из Милазии, – напоминали солдат. Понять, кто такая девушка, точнее, женщина, хоть и молодая, – было сложнее. Огрубевшие руки крестьянки, но…

Будет еще время с этим разобраться. Или не будет.

Серебро ее поразило. Такая щедрая плата была исключительным случаем, за этим что-то стояло. С Еленой до сих пор всего однажды расплатились серебром – тот самый Старший Сын Джада из обители в окрестностях Ремиджио. Раны в плечо и щеку ему нанес Теобальдо Монтикола за то, что священник убеждал его, пока еще не поздно, бросить жизнь, полную насилия, любовницу и примириться с Джадом.

Было неразумно убеждать его сделать это. Только не этого человека. Нужно было потерять последний рассудок, чтобы досаждать правителю Ремиджио. О вспыльчивости Монтиколы ходили легенды, говорили также, что он обожает свою любовницу. Красивая женщина, Елена видела ее однажды.

Священнослужителя привезли к Елене потому, что ни один врач в Ремиджио не осмелился его лечить, все боялись правителя. Она до сих пор считала, что раненый поступил глупо, даже если черпал храбрость в своей вере.

Возможно, Теобальдо Монтикола и имел достоинства, но, если верить слухам, был свиреп и безжалостен в гневе. Однажды он проехал мимо Елены, когда она была на городском базаре. Высокий, потрясающе красивый мужчина; по общему мнению, лучший военачальник в Батиаре и, благодаря этому, чрезвычайно богатый. У него имелись поместья даже на другом берегу узкого моря, возле Дубравы. По слухам, виноградники и оливковые рощи. Как правило, каждую весну Монтикола выступал в поход во главе своей армии и воевал за того, кто заплатит ему больше других, обогащая таким образом свой город и его жителей.

Не тот человек, которому стоит бросать вызов в публичном месте и учить, как следует жить.

Можно уважать святого отца за благочестие и все же считать его глупцом. Одно не исключает другое, так бывает на свете.

А ее собственная глупость? Добровольно выбрать полную опасностей жизнь в этом заброшенном уголке света? Так это же совсем другое, отвечала себе Елена, когда ее посещала подобная мысль, но ее саму забавляла эта уловка. Необходимо уметь посмеяться над собой, особенно если ты почти все время одна.

* * *

– Кого из этих двоих мы ненавидим больше? – спросил Верховный патриарх Джада.

Он говорил легко и небрежно и был в хорошем настроении. Это случалось часто. Сейчас, в это осеннее утро, патриарх находился в роскошно украшенной ванной комнате главного дворца Родиаса. Одной рукой он ласкал новую фаворитку из придворных дам, а в другой держал апельсин из Кандарии, наслаждаясь разницей ощущений при прикосновении к упругой груди и упругой кожице спелого плода.

Самый непогрешимый священнослужитель в мире джаддитов был погружен в глубокую и очень горячую ванну. Его лекари не одобряли горячие ванны, полагая, что это открывает поры и тем самым способствует заражению. Патриарх предпочитал не обращать внимания на их мнение. Он готов был рискнуть и своими порами, и их заражением.

Женщина находилась в ванне вместе с господином, приятно розовея и хихикая от его прикосновений. Двое советников сидели высоко на каменной скамье слева от ванны. Патриарх предложил апельсины и им, но они отказались. В комнате было чересчур тепло: пылал огромный камин, над которым располагалась фреска с изображением Джада, наверняка написанная рукой знаменитого мастера. В этих дворцах было до невозможности много произведений искусства.

Патриарх видел, что советники обливаются потом и постоянно вытирают мокрые лица. Это его забавляло. Сегодня утром он действительно был очень доволен жизнью. Под водой у него случилась эрекция, а такое не часто бывало с прелатом по утрам.

Скоро он отпустит мужчин, и пусть эта женщина делает то, что она обычно делает. Но сначала нужно решить эту досадную проблему с Фолько д’Акорси и Монтиколой ди Ремиджио. Верховному патриарху Скарсоне Сарди казалось, что принимать какие-то решения, связанные с этими двумя мужчинами, приходится слишком часто. Он занимал свое высокое положение меньше года, и все это время их имена постоянно всплывали, а ведь они даже не были правителями важных городов.

Его дядя Пьеро в Фиренте, который с помощью своего состояния банкира контролировал столь важный город (большая часть этого состояния пошла на то, чтобы сделать Скарсоне патриархом), настаивал, чтобы племянник что-нибудь предпринял по поводу вражды между этими двумя мужчинами. «Это вопрос стабильности в срединных областях Батиары», – написал ему Пьеро только на прошлой неделе.

К несчастью, дядя, человек бесспорно острого ума, не уточнил, что должен сделать Скарсоне. Прекрасным решением, конечно, было бы убийство одного из этих людей.

Или обоих, подумал патриарх, любуясь зрелой красотой сидящей рядом с ним женщины. Непросто сосредоточиться на делах городов-государств, когда ты возбужден, но каждый несет свое бремя. Приходится идти на жертвы ради господа, откладывая удовольствие (ненадолго) ради долга.

Дело же, как только что дали понять советники, стало еще более сложным и срочным после убийства Уберто Милазийского, свершившегося пять дней назад.

Видит Джад, никто не стал бы оплакивать Уберто, но Милазия лежит посередине между городами двух правителей, которые так всех беспокоили, и есть… вероятность, как деликатно выразился один из советников (здесь, в Родиасе, все такие деликатные, часто думал Скарсоне), что тот или иной из них приложил руку к смерти ее графа.

Было очевидно, что праздновать это событие нельзя.

Уберто, каким бы он ни был жестоким, играл свою роль в поддержании равновесия в политике и власти в этой части света, говорили советники, пока патриарх наслаждался горячей водой, а они потели. Кто знает, что произойдет теперь в Милазии и на землях вокруг нее? Кто может прийти там к власти? Чьи интересы он поддержит? Короче говоря, обстоятельства теперь непредсказуемы. А власть церкви, как выясняется, лучше всего защищают мирские власти.

По мнению Скарсоне Сарди, ситуация в мире всегда была непредсказуема или прямо-таки опасна. Это было нормой существования в их время. Так, ему все время твердили, что проклятые Джадом ашариты и их кошмарный калиф Гурчу того и гляди захватят Сарантий.

Вот кого стоило бы убить, подумал он. Не то чтобы у них имелся способ это сделать, но все же.

Разумеется, Скарсоне не питал особой любви к жителям Сарантия. Заносчивый Восточный патриарх, которому почти сто лет, постоянно поучает его; пишет письма одно за другим, напоминает о долге, требует войск и денег. Но даже Скарсоне не собирался отрицать, что будет очень плохо, если Гурчу захватит то, что все называют самым великолепным городом мира. Золотой Сарантий.

В то же время собрать войско и отправить его по морю или по суше на защиту Сарантия было не в его силах. Неужто Восточный патриарх всерьез думает, что Скарсоне имеет реальную власть над здешними городами-государствами, или над королями Ферьереса и Эспераньи, или над Священным Императором джаддитов в Обравиче, которому полагается подчиняться ему, Верховному патриарху, и защищать Господа, но который вместо этого сам представляет большую угрозу?

Угрозы, опасности, нарушение баланса сил. Можно вечно ходить мрачным и ожидать удара судьбы, а можно наслаждаться тем хорошим, что есть в этом мире, тем более что хорошего для некоторых довольно много.

Проблемой в данный момент являлись Фолько Чино и Теобальдо Монтикола.

Может, они прикончат друг друга, подумал Скарсоне.

Они действительно выдающиеся полководцы, эти двое, военачальники огромных армий наемников, а ему, Верховному патриарху, нужны армии. Каждый из них может послужить ему – или его врагам, в зависимости от того, у кого сундуки окажутся глубже в конкретном году. И, кому бы ни служил один из них, второй, вероятно, встанет на другую сторону. Эти двое, как ему доложили, также влияют на равновесие сил в данное время.

Еще немного, и я, пожалуй, возненавижу это слово, подумал Скарсоне.

Ему еще многому предстоит научиться. Он с этим согласен. Он не глуп, хотя и подозревал, что некоторые здесь считают его глупцом. Очень скоро они поймут, что к чему. Кроме того, за его спиной стоит дядя, а дядя Пьеро не из тех, кого кто-нибудь рисковал считать глупым или хотел бы рассердить.

– Не следует ли нам обождать и посмотреть, как сложатся дела в Милазии?

Скарсоне спросил об этом мгновение назад. И сейчас советники, примолкнув и обливаясь потом так, что потемнела одежда, пытались придумать ответ на весьма удачный, на его взгляд, вопрос.

Выждать, не торопиться – часто это становится наилучшим решением, считал патриарх. Проблема может рассосаться сама собой. Такое не раз случалось с ним при различных обстоятельствах в те годы, когда он был умеренно (по собственному мнению) неуправляемым юношей в Фиренте, а потом священником Джада, поставленным на эту должность дядей, который считал это отличным способом возвыситься самому Скарсоне, а заодно возвысить и семью Сарди.

Дядин план оказался успешным. Скарсоне не знал, сколько денег потратил Пьеро на покупку высочайшего поста для него и для всей их семьи. Ему и в голову не приходило этим поинтересоваться.

В тишине, последовавшей за первым вопросом, патриарх и поинтересовался, кого из двух головорезов в Родиасе ненавидят больше. Просто из любопытства.

Два хороших вопроса, подумал он, и ни на один я не получил ответа.

Скрытая водой женщина провела ступней по внутренней поверхности его бедра. Сначала вверх, потом вдруг вниз, словно застеснялась. Какая она, оказывается, гибкая…

Один из советников, северянин, прочистил горло. Другой, заметив это, открыл было рот, но тут же вновь закрыл. Ему хотелось заговорить первым, только он не знал, что сказать. Со Скарсоне такое тоже бывало во время семейных советов.

Хватит. Надоели.

– Мы подождем, – произнес он. – Пока не предпринимайте ничего. Пошлите в Милазию людей, пусть выяснят все, что удастся, об убийстве Зверя. Мы до сих пор этого не знаем.

Ему нравилось говорить «Зверь» вместо «Уберто».

Теобальдо Монтиколу люди называли Волк Ремиджио, но это другое. Это прозвище говорило о доблести в бою, а не об извращенной жестокости. Дядя предупреждал Скарсоне, что, занимаясь усмирением правителей Акорси и Ремиджио, нужно проявлять осторожность. Они не обладают большим влиянием, их города слишком малы – в отличие от Серессы или Мачеры (которая представляет угрозу под управлением семейства Риполи), или от растущего величия его собственной любимой Фиренты, – но у этих военачальников имелись большие и преданные им армии. И еще они ненавидели друг друга по причинам, которых никто не мог разумно объяснить. Что-то из их прошлого.

Впрочем, можно ненавидеть друг друга, даже забыв о причине вражды, подумал Верховный патриарх. По привычке.

По правде говоря, он считал, что лучше всего позволить этим двоим сражаться друг с другом. Один победит, другой погибнет, а может, погибнут оба? Несомненно, в Батиаре найдутся другие способные военачальники из более молодого поколения, к которому принадлежал и сам патриарх. Возможно даже, Родиас сможет распространить свою власть на город одного из них. Или на оба города!

Это игра, подумал Скарсоне. Да, люди умирают во время игры, но так всегда бывает, не правда ли, и разве это так уж важно? Ему еще может понравиться эта игра – со временем, – а в данный момент есть и другие развлечения.

– Таково мое решение, – объявил он. – Подождем. Можете быть свободны. – И, когда эти двое встали, дружелюбно прибавил: – Мы об этом еще поговорим.

Советники поклонились и вышли совершенно отсыревшие.

– Мне тоже уйти? – спросила женщина притворно огорченным тоном.

Верховный патриарх Джада громко рассмеялся и брызнул на нее водой. Она обрызгала его в ответ, это было неожиданно и восхитительно.

* * *

Незадолго до этого в раскаленном от летней жары Акорси, который расположен вдали от моря, смягчающего зной, и не имеет порта, правитель города Фолько Чино пришел под вечер в покои своей супруги Катерины, и, как часто бывало, любовался ею.

Служанка расчесывала распущенные волосы госпожи, по-прежнему рыжеватые и блестящие, хотя та уже была не молода и успела родить четырех детей – все выжили. Расчесанные волосы служанка надушит мускусом и припудрит истолченной в порошок гвоздикой. В семье Риполи все были рыжими, и мужчины, и женщины, – а с тех пор, как они стали герцогами Мачеры, еще и надменными, пусть даже герцогство было куплено. Брат Катерины заплатил за него сногсшибательную цену Священному Императору джадиттов, который всегда нуждался в деньгах и отстаивал свое право раздавать титулы.

Глядя на себя в зеркало, рама которого была украшена жемчужинами, Катерина сказала любимому мужу:

– Предупреждаю: если с ней что-нибудь случится, я уйду от тебя в монастырь.

То был старый разговор. Фолько, известный верностью своей жене, откашлялся, кивком указал на служанку (жена увидела это в зеркало) и ответил:

– Ты всю жизнь только и делаешь, что предупреждаешь меня то об одном, то о другом.

Они не называли имя человека, о котором шла речь. В этом не было необходимости.

– Мне это не нравится, – сказала Катерина.

– Я знаю. И она знает. Ее родителям это тоже не нравится, и ни одному священнику в Батиаре это не понравится. И что, значит, ей надо было замуж выйти? Или уйти в монастырь? Твой брат может купить для нее пост Первой Дочери в любом монастыре и заодно, возможно, спасет этим свою душу.

– Она вряд ли там осталась бы, да и Ариманно для спасения души этого маловато.

– Вот именно, – согласился правитель Акорси. – Так зачем мы опять это обсуждаем?

– Потому что она не должна жить такой опасной жизнью, – ответила его жена.

Она все еще стояла спиной к супругу. На столе перед ней лежали серьги, кольца и ожерелье, и она собиралась надеть их перед тем, как встать из-за стола, – Катерина никогда не выходила из своих комнат без украшений. Она была щедрой, необычайно умной и любила драгоценности.

– Такой же опасной, как у моего двоюродного брата Альдо, и у Коппо, и у любого из тех, кто мне служит, – заметил ее муж.

– Фолько, она – не твой двоюродный брат Альдо и не Коппо Перальта!

– Да. Но она ни в чем не уступает им. Любовь моя, я не просто так это говорю. Она не владеет мечом и не участвует в боях вместе со мной, но почти во всем остальном Адрия – мое лучшее оружие.

– Оружие, – повторила жена. Она заметила, что на этот раз муж назвал племянницу по имени.

– Она хочет быть оружием, – возразил Фолько. Это и правда был старый спор.

– Она хочет заслужить твое одобрение. Даже твою любовь. В самом деле, если бы я умерла, она бы…

– Прекрати, – оборвал он ее совсем другим тоном.

Катерина посмотрела на мужа в зеркало – он отвернулся, поморщившись. И она прекратила.

– Я не разрешаю тебе умирать раньше меня, – тихо сказал Фолько д’Акорси. – Я тебе это уже говорил.

– «Не разрешаю», – передразнила она, или попыталась, но ей это не удалось.

Помолчав, он сказал:

– Катерина, есть мужчины и женщины, которые отмечены или которые сами себя отметили другой жизнью. Адрия – одна из них. Мы это понимаем. Ее отец тоже понимает, хоть он и против этого. Поэтому она здесь, а не в Мачере, и не вступает в брак, который мог бы отразиться на судьбе Батиары. Я пытаюсь – с твоего позволения – на время предоставить ей эту другую жизнь до того, как ей придется смириться со своим положением. Пытаюсь уважать ее желания, о которых она нам дала понять. Любовь моя, на некоторых из этих дорог в какой-то момент может стать опасно. Но это все равно ее выбор, и она давно не ребенок.

Катерина смотрела на него в зеркало, необычайно дорогое, в этой золотой раме с жемчужинами.

– Ну хорошо, но обещай мне…

– Не могу, – ответил он.

Через три месяца, когда сухая жара закончилась, и началась осень, и за городскими стенами убирали виноград, Фолько опять пришел к жене в ее покои. На этот раз утром, когда солнце только что взошло и в открытые окна были видны горы, пылающие яркой листвой – рыжей, красной, золотой.

Она сидела в халате и читала письмо от своей невестки. Служанка выкладывала первый из ее нарядов на сегодняшний день.

Фолько оживленно произнес:

– Доброе утро! Я должен уехать, любовь моя. Шесть человек едут со мной. Есть кое-какие дела, которыми нужно заняться. Мы поохотимся и… разберемся с тем, что возникнет.

– Всего шестеро?

– Больше не требуется. Это же не война. Я буду тебе писать, как обычно.

Она смотрела на него, не поднимаясь из своего кресла. Ее светло-зеленые глаза было трудно забыть. Катерина Риполи слыла одной из аристократических красавиц своего времени. Женитьба на ней была для Фолько большой честью, оказанной в награду за долгие годы военной службы Мачере. Отец, вопреки обычаю, предоставил Катерине возможность отказаться от этого брака, но она не отказалась.

– Возвращайся ко мне, – сказала Катерина. – Не умирай.

Она всегда так говорила.

– Я пока не могу умереть. У меня осталось слишком много грехов, которые я не искупил, чтобы попасть в свет Джада.

– В самом деле. И что ты собираешься делать с этими грехами?

– А разве я не делаю? Мы строим святилище.

– Ах, да! Этот шум губит каждое мое утро.

– Мы все чем-то жертвуем ради веры, – усмехнулся Фолько.

По правде говоря, он был уродливым мужчиной – отсутствующий глаз, шрам, крючковатый хищный нос, – но от его улыбки словно прибавлялось сил. Его любили и мужчины, и женщины, и в первую очередь сама Катерина. Она отвечала взаимностью на его любовь к ней с самого начала и по сей день.

Он наклонился, поцеловал жену и ушел.

Это случилось за десять дней до того, как к Адрии Риполи, изображающей девушку с фермы неподалеку от Милазии, пришел посыльный из дворца, принес одежду и известил, что на следующую ночь ее отведут прислуживать графу. За это она получит щедрое вознаграждение. Если же девушки не будет на месте, когда за ней придут, дом подожгут, а их с тетей и дядей найдут, куда бы они ни сбежали, и убьют.

Коппо Перальта, который с лета жил – также под чужим именем – в самой Милазии, чтобы по поручению Фолько присматривать за Адрией, раньше нее узнал, что скоро ее позовут.

За соседями девушки наблюдали другие люди, приехавшие на юг вместе с Коппо. За несколько дней до появления посыльного видели, как младший сын с ближней фермы отправился в город, и проследили за ним. Он ходил один, не прихватив ничего для продажи на рынке, да и день был не рыночный.

Парень подошел к стражникам у главного входа во дворец, что было необычно для крестьянина, поговорил о чем-то с капитаном, а потом развернулся и покинул город, и больше никаких дел у него там не было.

Фолько еще в Акорси говорил Коппо, что почти наверняка найдется кто-нибудь, кто это сделает. На том и был построен их план. Коппо спросил, можно ли потом убить этого человека, кем бы он ни оказался, но ему ясно дали понять, что нельзя. Во всяком случае, до тех пор, пока все не закончится.

До следующих шагов из дворца Уберто могло пройти какое-то время, но не так уж много, а Фолько всегда учил своих людей опережать события на несколько шагов, а не поспешать за ними. Сообщение доходило до Акорси за четыре дня, по крайней мере в это время года. Коппо отправил на север человека в тот же день, а затем пошел в святилище, которое предпочитал посещать в Милазии, чтобы помолиться.

Если дело наконец-то стронулось, им, несомненно, нужен был человек, который помолится святому Джаду о безопасности и успехе предприятия, и Коппо подходил для этого как никто. Он молился по крайней мере дважды каждый день своей жизни – в святилище, если представлялась такая возможность, – чтобы почтить свою мать и своего бога.

При Коппо постоянно было два человека, да еще одного он нанял прямо тут, в Милазии. Одного из них Коппо поставил у западных ворот, благодаря этому они сразу узнали, когда курьеры из дворца выехали по направлению к ферме, чтобы взглянуть на Адрию. Фолько предупреждал об этом Коппо и Адрию тоже, разумеется. Для Уберто она была старовата и слишком высока ростом, но зато гибкой, с роскошными рыжими волосами. Фолько не сомневался, что ее пригласят ночью к Зверю.

У Коппо было собственное мнение насчет внешних данных Адрии: он бы назвал их весьма скромными, но был бы вынужден признать, что столь низкая оценка отчасти является его реакцией на образ жизни, который она вела наряду с мужчинами, что неестественно для женщины благородного происхождения (для любой женщины!).

Коппо считал, что это неприлично, как с точки зрения мирской, так и перед лицом Джада. Однако девушка была так же несгибаема, как любой из воинов Фолько, и Коппо никогда не слышал от нее жалоб, или отказа выполнить задание, или чтобы она выполнила его хуже, чем… ну, чем сам Коппо, не считая подвигов, требующих большой силы и владения оружием. И еще она держалась в седле лучше любого из них. Это раздражало, но было неоспоримым фактом.

А еще, если говорить по правде, Коппо сомневался, что у него самого хватило бы смелости взять на себя такую роль, какую предстояло сыграть ей: одна, ночью, в покоях графа Милазии, она намеревалась убить его и сбежать.

Коппо отвечал за ту часть побега, когда девушка выберется из дворца. После тревожного разговора с госпожой Катериной в Акорси, накануне отъезда его, Адрии и других утром летнего дня, Перальта осознал, что от того, насколько успешно он выполнит это поручение, зависит и его собственная жизнь.

Если моя племянница не вернется, сказала тогда госпожа, вызвав его в свои покои, я устрою так, чтобы наш новый человек из Эспераньи тебя отравил. Думаю, будет справедливо, чтобы ты это знал.

Справедливо? Это было совсем несправедливо, думал Коппо. Особенно учитывая то, что заговор с целью завладеть Милазией придумал Фолько, одобрила его Адрия, а он сам должен был только помогать, хотя ему этот план не нравился!

Еще более несправедливым все это выглядело оттого, что, каким бы ни было личное суждение Коппо о желанности Адрии Риполи, он считал совершенно непревзойденной красоту ее тети, жены его командира.

Коппо смутился (в комнате, кроме них двоих, находилась только ее служанка), неожиданно вспомнив некоторые свои недавние ночные мысли о госпоже Акорси. А она грозила ему смертью! Да еще от рук надушенного типа из Эспераньи, который явно предпочитал мужчин женщинам. Коппо никогда ни за что и слова не сказал бы против того, что делал его командир, – он любил Фолько и готов был умереть за него, – но его взгляд на мир и на поступки порядочного, храброго мужчины требовал сражаться на поле боя мечами и смотреть в глаза тому, кого ты убиваешь. Коппо даже не нравились луки и ружья, и он терпеть не мог новые полевые пушки.

И все же никто на свете не мог сравниться с Фолько, и если он применил такую тактику – в том числе использовал этого отравителя, отнюдь не воина, приехавшего с запада, – Коппо Перальта сделает все, что в его силах, чтобы быть полезным. Он готов рискнуть собственной душой.

Что до элегантной зеленоглазой женщины, прокравшейся в его сны, в тот летний день он ответил ей поспешной скороговоркой:

– Если я подведу господина – или вас, моя госпожа, – то заслужу любое наказание, которому вы меня подвергнете, в том числе смерть.

Коппо всю свою жизнь был не придворным, а солдатом – крупным мужчиной, которому не по себе в дамских покоях. Он смущался перед женой Фолько, нервничал, чувствуя себя неловким и неуклюжим. Просто находясь вместе с ней в одной комнате, в ее комнате. Но он говорил совершенно серьезно.

Она посмотрела на него, – казалось, прямо в его душу, и сказала серьезно:

– До чего ты безупречен. Как он находит и удерживает всех вас? Иди. Иди и делай то, что прикажет тебе твой господин. Привези ее обратно.

Он старался привезти Адрию обратно, но она получила удар кинжалом в бедро, и кровотечение оказалось сильным. Несмотря на это, они не смели остановиться, пока не отъехали на некоторое расстояние от Милазии. Фолько дал ему именно такие указания перед тем, как они отправились на юг.

Правда, на одной остановке Адрия настояла, когда они отъехали совсем недалеко. Она потребовала дать ей маленький мешочек, еще в Акорси полученный Коппо от человека из Эспераньи. Не покидая седла, Адрия что-то сделала со своими губами, использовав содержимое флакона из этого мешочка. Коппо вопросов не задавал – некоторые вещи знать не нужно.

Он только знал, что Адрия выполнила то, для чего они сюда приехали. Хаос обрушится на Милазию утром, даже этой ночью, а это значит, что погибнут люди. Это может помешать поискам девушки, которая убила графа и сбежала через окно на площадь, каким-то образом ускользнув от стражников во дворе, а может и не помешать. Стражников теперь ожидал допрос: как она от них ускользнула? А может, они ей помогали? Коппо подозревал, что все эти люди все равно что покойники.

Главным вопросом теперь было, кто захватит власть в городе? У Фолько на этот счет тоже имелись планы, но требовалось время, чтобы понять, можно ли их осуществить. Их собственный Акорси, каким бы он ни был красивым, не имел порта, а Милазия имела. Ну а порт – очень полезная вещь, вот в чем причина всего случившегося.

Коппо с Адрией получили приказ не задерживаться рядом с Милазией. Тем не менее им пришлось остановиться довольно близко от нее, потому что в первую ночь скачки Коппо стало очевидно: если они очень быстро не найдут для Адрии Риполи лекаря, она погибнет.

Один раз он подхватил девушку, когда она уже почти сползала с лошади. Коппо велел сделать остановку в оливковой роще, слишком хорошо просматривающейся в это время года, даже ночью. Он осмотрел ее ногу в темноте (никаких факелов) и почувствовал скорее, чем увидел, как сильно кровоточит рана. Коппо наложил на нее свежий кусок ткани и обвязал потуже, но этого было явно недостаточно. Рану следовало очистить, и смазать, и перевязать. Девушка теряла слишком много крови, она уже начала дрожать.

Леон, который предпочел покинуть Милазию вместе с ними после того, как, вскарабкавшись по стене дворца, вбил крюк с веревкой, сказал, что слышал о целительнице в одном селении, лежащем на их пути.

Коппо это не нравилось, он боялся, но не видел другого выхода и потому велел Леону вести их туда. Иногда остается лишь выбрать меньшее из зол. Путь занял остаток ночи и весь следующий день, и они добрались в нужное место только на закате.

Это было ужасное путешествие. Днем приходилось избегать любых удобных дорог, ведь они не могли позволить, чтобы их заметили. Четыре всадника на добрых конях? Конечно, их появление вызовет разговоры! Но ждать следующей ночи было невозможно. Адрия так долго не продержалась бы.

Двигаясь рядом с ней там, где позволяла ширина дороги или тропы, Коппо вспоминал тот момент, когда она вышла из дворца через низкую калитку, скрытую кустами и боярышником. С ней был мужчина. Он в план не входил, и Коппо подумал, что этого человека придется убить. А потом увидел, что тот поддерживает девушку.

Осторожно приблизившись, Коппо понял, как опасно она ранена, и выругался, хотя обычно старался этого не делать. Это было неблагочестиво. Он услышал, как она сказала мужчине:

– Вы не обязаны были это делать.

– Знаю, – ответил тот. – Назовите меня глупцом, и я с вами соглашусь.

– Могу назвать, – сказала Адрия. Коппо узнал этот ее тон, несмотря на то что голос был очень слаб. Потом она спросила: – Хотите уехать? Вместе с нами?

Коппо заморгал. Что? Что она…

– Я был бы счастлив остаться с вами, – тихо произнес мужчина. Было слишком темно, чтобы его хорошо рассмотреть. Пауза, потом мужчина продолжил: – Но честь требует, чтобы я остался здесь.

– Почему? – спросила Адрия.

– Морани. Я должен попытаться защитить его.

– Вряд ли вам это удастся, – сказала Адрия.

– Он никак не мог знать о яде.

Этот человек знает слишком много, подумал Коппо, уже всерьез встревоженный.

– Не имеет значения, – твердо возразила Адрия. – Он меня пропустил.

Хватит, решил Коппо Перальта.

Оба вздрогнули, когда он направился к ним, потом Адрия узнала его.

– Коппо! – воскликнула она. – Джад все же милостив.

– Он милостив, – согласился Коппо и сделал знак солнечного диска. – Ты сделала это?

– Сделала, – ответила она. – Но я… боюсь, мне будет трудно ехать верхом.

– Сомневаюсь, что она сможет, – сказал мужчина. – У вас есть другой план? Лодка?

У них не было другого плана. И кто он такой, чтобы так разговаривать?

– Тебе тут нечего делать, – резко произнес Коппо. – Спасибо, что помог ей. Дальше мы сами разберемся.

Адрия, которая до сих про стояла вплотную к этому человеку, обнимая его рукой за шею, неловко убрала руку и сказала:

– Вы спасли мне жизнь. Я не забуду нашу встречу.

– И я тоже, – сказал он. – Молитесь за меня.

– Я это не очень хорошо умею делать. Попрошу помолиться Коппо.

Ошибка, подумал Коппо, ей не следовало называть моего имени! Что, если этого человека будут пытать?

– А он хорошо умеет молиться?

– Очень.

Пауза. Коппо ждал, теряя терпение, – ему хотелось немедленно отправиться в путь.

Адрия сказала мужчине:

– Я бы вас поцеловала в благодарность, но…

– Это меня бы убило. Вы уже говорили. А в данный момент вам этого не хочется.

Коппо услышал, как она тихо рассмеялась.

– В данный момент, – повторила девушка. Затем наконец – наконец-то! – подошла к Коппо, сильно хромая. – Тебе придется поднять меня с левой стороны и подсадить на коня, – сказала она. – Я сделаю все, что смогу.

Затем она оглянулась, но ничего не сказала, и тот мужчина тоже ничего не сказал. Для Коппо он был всего лишь смутным силуэтом в темноте, голосом. Незнакомец повернулся, прошел мимо кустов и дерева, назад через калитку и закрыл ее за собой. Они услышали, как лязгнул засов.

Если незнакомец помог ей убежать, ему следовало уехать с ними. Возвращаясь во дворец, он обрекал себя на смерть. Он уже все равно что покойник.

Впрочем, это забота не Коппо Перальта. Разве что незнакомца подвергнут пыткам, а он слышал имя Коппо, которое поможет связать события этой ночи с Фолько.

Он хотел было указать на это Адрии, но передумал. Будучи мужчиной крупным и сильным, практически на руках отнес ее туда, где ждали кони. Легко поднял, придерживая обеими руками за талию, и посадил на одного из них. Она вскрикнула, когда перекидывала ногу через седло. Потом посмотрела на него сверху, прерывисто вздохнула.

– Он знал, кто я такая и что я служу Фолько. Поэтому то, что я произнесла твое имя, не имеет значения. Никогда не считай меня недостаточно осмотрительной или неосторожной.

Одна из Риполи, она всегда ею останется. Высокомерная и властная с самого рождения, как бы ни пыталась убежать от этого.

Коппо что-то буркнул, кивнул. Вопросы и ответы будут позже.

Они тронулись в путь. Леон показывал дорогу, Коппо держался рядом с Адрией, Джан ехал последним, молчаливый и надежный. Сперва направились на север, потом по тропе вдоль реки на запад, в холодную осеннюю ночь. По левую руку тянулись виноградники, а сзади, над морем, поднималась голубая луна.

* * *

Елена проживет долгую жизнь и, умирая, будет считать, что благословлена богом, хотя ее не минуют потери и горе, но у кого в жизни их нет? Ей суждено закончить свою жизнь вдали от этих мест, на другом берегу моря, в опасной близости к востоку.

Она повстречает мужественного, сильного мужчину и женщину, возможно, еще более храбрую, более безрассудную, чем та, которая лежала в ее комнате для пациентов этой ночью, выздоравливая после ранения, – хотя и она обладала, по мнению Елены, огромной внутренней силой.

Она полюбит мужчину-гиганта, который станет отцом ее ребенка, но она так и не скажет ему об этом, и они никогда не будут жить вместе. Ей и в голову не придет рассказать ему о ребенке или о своей любви, поскольку это могло бы стать для него бременем, а она не хотела быть в долгу ни перед кем, не желала обременять ни одного мужчину – или женщину – на свете. Да и он был не из тех, кого можно привязать к себе.

И все же, когда он будет умирать, Елена окажется рядом с ним, хотя ни он, ни она не ожидали, что он умрет старым, в постели. Она будет плакать по нему всю ночь. Никогда она не жила без страсти и тоски, просто не желала принадлежать никому, кроме своего искусства и призвания. Она хотела, чтобы дочь уехала, построила собственную жизнь, но этого не произошло. Характер у всех разный, и есть вещи похуже, чем умная дочь, которая осталась жить с тобой и освоила, насколько позволяли способности, мастерство, которым ты сумела с ней поделиться. Да и для дочери такая жизнь далеко не худшая. Несмотря на все это, в течение долгой череды дней своей жизни Елена никогда не забывала ту осеннюю ночь в окрестностях Милазии.

Она началась с Карлито, потом, когда спустилась ночь, у калитки залаяли собаки. Елена всегда присматривала за своими больными ночью и в предрассветные часы, когда душам так легко ускользнуть. Она была вместе с женщиной в комнате для больных, снова меняла повязку на ране при свете нескольких ламп и очага. Ей необходим был свет для того, чем она занималась.

Рана все еще кровоточила. Это из-за поездки верхом, сказала она девушке. Та назвала свое имя, когда ее об этом спросили, но Елена была уверена, что оно не настоящее. То же самое с тремя мужчинами – она пришла к выводу, что они скрывают свои имена, желая защитить кого-то другого. Целительнице не сообщили о происхождении раны, не объяснили, как случилось, что молодую женщину пырнули кинжалом в ногу, а потом ей пришлось искать помощи вдалеке от тех мест, где о ней могли сообщить. И ни к чему было это знать. Ее задача – лечить, и ей заплатили серебром.

Предыдущую ночь мужчины провели в другом месте и не приходили в дневное время. Жители селения хорошо относились к Елене, потому что она была им полезна, но не следовало вызывать толки: если бы вдруг прискакал человек в мундире или ливрее и с деньгами и спросил, не проезжали ли мимо всадники, не останавливались ли у них…

Один из трех мужчин, предводитель, пробрался тайком только что, чтобы узнать о состоянии женщины, и, обнаружив ее бодрствующей, с разрешения Елены шепотом переговорил с ней.

Мужчина рвался ехать дальше. Елена ясно дала понять, что она ничего не может запретить и даже не станет пытаться, но, если он хочет, чтобы его спутница сохранила ногу и осталась жива, пусть едут без нее, раз уж им так необходимо; она же должна остаться для лечения.

– Он приедет сюда? – спросила женщина.

Мужчина нервно покосился на Елену.

– Я отправил… гм, Марко вчера ночью, чтобы сообщить, где мы находимся, но сомневаюсь. Мы слишком близко от… города.

Он плохо умел врать. Марко – еще одно придуманное имя. Сплошные тайны, а Елена была довольно любопытна. Но как заставить человека доверять тебе, и, кроме того, иногда действительно лучше ничего не знать.

Карлито снаружи свистнул, как она его учила, собаки его узнали и не залаяли. Крупный мужчина, повинуясь ее кивку, спрятался за дверью, ведущей в комнату больных. Карлито прошел по дорожке и ступил в дом, держа в руках каменный кувшин с медом.

– Я подумал, что вам понадобится больше меду, – сказал он с важным видом.

Умный, сообразительный паренек. Вероятно, ему от этого будет мало толку в той жизни, на которую он обречен. Елена уже задумывалась о подобных вещах: насколько важно иметь возможность делать то, что тебе хорошо удается. Скорее всего, мальчик проживет здесь всю жизнь, а если и уедет, став солдатом, велика вероятность того, что погибнет, так и не найдя лучшей, более свободной жизни.

– Спасибо, – сказа Елена. – Мне действительно нужно больше.

Это была неправда, но зачем говорить ему об этом?

– По дороге я кое-что видел, – сообщил Карлито. – Человека на коне.

В этот момент залаяли собаки.

Елена посмотрела на мальчика.

– Только одного, ты уверен?

– Конечно, уверен, – ответил он.

– Хорошо. Спасибо. Теперь беги домой, да побыстрее, через задний двор. Не медли, Карлито, я говорю совершенно серьезно.

Он взглянул на нее, понял, что она не шутит, и кивнул. Может быть, он ее не послушается, но вряд ли. Ему нравилось, что Елена разрешает ему помогать и называет своим другом, он не хотел бы потерять ее доверие. Мальчик снова вышел, направился налево через двор к дыре в заборе. Она, последовав за ним до входной двери, отозвала собак. Один человек – ничего страшного.

Он и правда был один. Елена увидела, как он спешился у калитки.

– Отведите коня под деревья, – негромко окликнула она.

– Конечно, – отозвался мужчина, кем бы он ни был.

Она проследила взглядом, как он повел своего коня к роще на запад от ее двора. Стояла в дверях, ждала. Он вернулся пешком. Собак она держала рядом с собой. На улице было холодно. Елена почувствовала, что большой мужчина встал в дверях у нее за спиной. Как тихо он подошел!

– Я не думал, что вы приедете, – сказал он мужчине у калитки. – Мы только что об этом говорили.

– С ней все в порядке? – спросил приехавший. Он был только голосом в ночи, свет до него не доходил.

– Кажется, да, – ответил большой мужчина.

Тот, что снаружи, вежливо обратился к Елене:

– Могу я пройти через вашу калитку?

Она не ожидала такой учтивости.

– Да.

Он вошел во двор, по дорожке, поздоровался с ней и назвал свое имя. Свое настоящее имя. Он был не из тех, кто скрывает свою подлинную личность. Вот так Елена впервые встретилась с Фолько Чино д’Акорси. Он, известный всей Батиаре, сейчас, в ночи, стоял на дорожке у ее двери.

Она поклонилась. Ее сердце стремительно забилось.

– Это большая честь для меня, – сказала она. – Теперь меня убьют?

– Только не я, – ответил Фолько.

Он махнул рукой, и женщина посторонилась, пропуская его в дом, но он остался стоять перед ней. Не такой высокий, как ей представлялось, крепкого телосложения, поразительно уродливый, по правде говоря, – с этим глазом, шрамом, сломанным носом. Он не носил на глазу повязку. Более крупный и молодой мужчина вышел, кивнул ему, и, повинуясь движению головы Фолько, встал у калитки. Он будет на страже, поняла Елена. После появления Фолько ночь стала другой.

– Девушка в комнате для больных, слева от вас, – сказала она. – Она у вас на службе?

– Это Адрия Риполи, младшая дочь герцога Мачеры, – ответил Фолько. Елена внезапно почувствовала, что ей необходимо сесть. Он смотрел на нее. – Поэтому вы, наверное, понимаете, как важно, чтобы ее вылечили.

Фолько прошел в комнату для больных раньше, чем она успела ответить.

– Во имя святого Джада, Адрия, что ты с собой сделала? – раздался его голос сквозь дверь.

Ответ Елена не услышала. Она подошла к очагу, чтобы вскипятить воду для следующей порции настоя для раненой. Привычная работа помогала успокоиться, но Елена продолжала усиленно размышлять. Что делает здесь эта молодая женщина? Из семейства Риполи? В этом доме?

Впрочем, ничье высокое происхождение – ни девушки, ни ее посетителей – не помешает ей вскоре попросить этого мужчину уйти: процесс лечения прерывать нельзя. Они тихо разговаривали в соседней комнате. Лишь бы только Карлито отправился прямиком домой. Происходило нечто необычное, и люди были слишком значительные, и опасность еще более возросла.

Привычные движения рук, привычная работа заставили сердце биться медленнее. Дело лучше спорится, когда ты спокойна.

Но тут же спокойствие, которого она с таким трудом добилась, разлетелось вдребезги, подобно брошенному о стену бокалу вина, потому что собаки снова залаяли – на этот раз яростно.

Елена быстро подошла к двери и распахнула ее. Она услышала, как большой мужчина, стоящий на страже, бросил вызов кому-то, подошедшему к калитке снаружи. Фолько д’Акорси, поспешно покинув комнату больной, очутился рядом с целительницей.

– Коппо! Не надо с ним драться! – крикнул он в темноту.

Слишком поздно: прозвучали резкие, быстрые слова, раздался звон скрестившихся мечей, а затем – почти сразу же, как показалось Елене, – звук падения тела и вскрик.

Собаки продолжали бешено лаять.

– Да сгноит Джад его душу во тьме! – рявкнул стоящий рядом с ней человек. – На этот раз я его убью. Убью.

Елена увидела у своей калитки темный силуэт еще одного большого мужчины и услышала низкий голос – он не принадлежал тому, кого звали Коппо. Собаки успокоились и замолчали.

Такого с ними никогда не случалось, если рядом были незнакомые люди.

Калитка открылась. Незнакомец помедлил, здороваясь с ее двумя псами, а потом широкими шагами направился к дому. Она увидела, как он спрятал меч в ножны.

Человек остановился на дорожке в нескольких шагах от входа в дом и от полосы света.

– Он бросил мне вызов, д’Акорси. Возможно, я его убил. Почему ты послал его одного?

Стоявший рядом с Еленой Фолько тяжело дышал.

– Ошибка. Я не ждал тебя так рано.

– Рано? Ты знал, что я приеду?

– Конечно. Ты до ужаса предсказуем.

Презрение, ярость, еще что-то. Елена сжала руки, пытаясь унять дрожь.

Фолько повернулся к ней:

– Беспокойная для вас выдалась ночь. Я прошу прощения за это. Теперь вот явился Теобальдо Монтикола, которого некоторые называют Волком Ремиджио. Думаю, ему нравится это прозвище. Он собирался устроить мне ловушку. Если он убил человека, которого я высоко ценю, это мне крайне не понравится.

– Он бросил мне вызов, – мягко повторил вновь прибывший, подходя ближе. – Глупо, если он знал, кто я такой. Мне пришлось рискнуть вызвать твое неудовольствие.

Теперь, когда на него падал свет, Елена увидела, что Монтикола замечательно красив. Он был так же широко известен, как и стоящий рядом с ней человек, и, возможно, еще более опасен. Она его видела однажды в Ремиджио. Такого человека нельзя было забыть.

Невозможно, подумала Елена, чтобы эти двое находились здесь. На свете такого просто не бывает.

– Я вскипячу еще воды, – сказала она.

Оба гостя одновременно рассмеялись, однако в их смехе не было веселья. Воздух казался таким твердым, словно вот-вот даст трещину. Елена не видела призраков, но физически ощущала распространяющийся вокруг страх.

– Я прикажу внести твоего человека в дом, – предложил красивый мужчина. Он сделал несколько шагов к калитке, прокричал приказание людям, которых Елена не видела, и вернулся обратно. – Твои шесть человек будут обезоружены, д’Акорси. Я велел их не трогать – пока. Конечно, обещать, что с ними все будет в порядке, я не могу.

– Откуда ты узнал, что их именно шестеро? – Голос Фолько звучал мягко.

Монтикола посмотрел на него.

– Мы следили за тем, как вы приехали.

– Нет, не следили, – возразил Фолько д’Акорси, на этот раз так тихо, что его едва было слышно. – Глупая ложь.

Начиная с этой секунды Елена была уверена, что умрет до наступления утра.

Глава 3

Считалось, что молитва в святилище имеет больший вес, но священнослужители учили, что можно обращаться с просьбами к Джаду где угодно и в любое время, что бог всегда с тобой, даже ночью, когда правит солнечной колесницей под миром и сражается с демонами во мраке, защищая человечество.

Однажды Коппо сказали, что на Востоке Джада изображают не светловолосым красавцем, окруженным сияющим ореолом, а темным, бородатым, печальным: страдающим за своих детей и несущим бремя необходимости защищать их. Это была ересь, но иногда Коппо думал, что изображать бога именно так вполне разумно. Обязанность заботиться, ответственность за других давит на тебя тяжелым грузом. А в том мире, который Джад сотворил для своих детей, страданий было больше чем достаточно.

Коппо говорил себе, что его собственные горести – мелочи в общем порядке вещей, но ему все равно постоянно, каждый день недоставало отца. Несчастный случай в каменоломне слишком рано унес жизнь честного человека, взвалив на его единственного десятилетнего сына груз слишком большой ответственности. Ответственность – именно ее огромное бремя несет Джад, не так ли? Так почему же смертные должны ее избежать?

Коппо стоял один в ночной темноте – ни одна из лун еще не взошла – возле хижины целительницы, которую Леоне нашел для них – для Адрии. И Фолько тоже был здесь, приехав быстрее, чем он ожидал. Но Коппо не мог не отправить Джана с сообщением о том, что Адрия была ранена во время выполнения задания, ради которого приехала. И все равно выполнила его. За нее волновались все, особенно Фолько, учитывая то, кто она такая и как недовольна госпожа Катерина ее ролью в их делах.

«Если моя племянница не вернется, я устрою так, чтобы наш новый человек из Эспераньи тебя отравил», – вот что сказала госпожа д’Акорси ему, Коппо Перальте, который мечтал о ней. Сказала не всерьез, он был уверен, но все же…

А теперь ему приходится беспокоиться о Фолько в этом уединенном домике слишком близко от Милазии, где наверняка уже начались беспорядки и насилие. Но, по крайней мере, раз Фолько здесь, ему, Коппо, уже не нужно принимать решения.

Слева раздался какой-то шум. Конь. Всадник, не таясь, спрыгнул на землю. Коппо выхватил меч.

– Назови себя! – крикнул он в темноту.

– С удовольствием это сделаю, – раздался ответ. – Я – Теобальдо Монтикола ди Ремиджио. Ты должен знать обо мне. Мне убить тебя или отойдешь в сторонку?

Коппо никогда не был трусом, а сейчас перед ним стоял самый заклятый враг его господина, притом что у Фолько на этом свете имелось множество врагов. Одной из причин их приезда сюда, приезда Адрии в Милазию, было стремление подобраться поближе к Ремиджио, где правил этот человек.

– Я не могу отойти в сторону, – проговорил Коппо. – А вы не можете войти в этот дом, мой господин, пока вас не пригласят.

– В сущности, и то и другое неверно, – произнес голос, и Коппо увидел, как из темноты выросла фигура человека, такого же крупного, как он сам. – Спасай свою жизнь и отойди от калитки. Я один, если это имеет какое-то значение.

– Вы подождете здесь, а я вернусь в дом и доложу.

– Нет, – возразил его собеседник. – Этого не будет, солдат. Мне нравится заставать людей врасплох, и я слишком давно не заставал врасплох Фолько. – Коппо услышал знакомый звук – звук меча, вынутого из ножен. – Не думаю, что позволю часовому лишить меня этого удовольствия. Не люблю, когда меня чего-то лишают. Но мне совсем не хочется с тобой драться.

– Я сказал, стой! – произнес Коппо и выставил перед собой меч.

– О господи, да ты мне угрожаешь, – сказал Теобальдо Монтикола. – Зачем разумному человеку это делать?

Коппо хорошо владел мечом, и поэтому его ужаснуло, еще до того, как он ощутил сильную боль в левом плече, а потом в том же боку, как легко противник одолел его. Все случилось мгновенно, это даже боем нельзя было назвать, и, падая на твердую землю, он услышал свой крик.

Он мог бы сказать, что криком хотел предостеречь Фолько и остальных, но, по правде говоря, это был крик боли и страха, что он сейчас умрет здесь, в ночи.

Его противник, правитель Ремиджио, даже не удостоил его взглядом. Коппо слышал, как тот прошел мимо и открыл калитку, которую он охранял. Затем он подумал о матери, которая жила в монастыре, стирая белье для Дочерей Джада. Коппо был ее единственной отрадой. Ну, не совсем так, еще у нее был бог.

После этой ночи у матери останется только Джад. Коппо приложил ладонь к боку и почувствовал, что она мокра от крови. Кажется, он лежал на спине и смотрел в небо. Звезды, так много звезд, а потом – медленно нарастающая темнота. Он чувствовал сожаление, и боль, и удивительную печаль. Интересно, подумал он, неужели бог все время несет в себе столько печали? Коппо надеялся, что это не так.

* * *

Два человека в костюмах для верховой езды – не в ливреях, по которым их можно было бы опознать – внесли раненого в комнату для больных. Там, где они прошли, осталась дорожка из капель крови.

Они несли его бережно. У Елены возникло ощущение, что им уже приходилось делать подобное раньше. Конечно, приходилось, если они – солдаты правителя Ремиджио. Его отец завоевал этот город. Собственно говоря, сами жители предложили ему стать правителем, который будет их защищать. Дед Фолько сделал то же самое в Акорси. Сильные люди, стоящие во главе войска? Пусть лучше они защищают вас, чем наоборот.

Их бережность уже не имела значения, поняла Елена, когда они опустили раненого на лежанку, на которой она обычно спала, желая быть рядом с больным. Ее сердце упало, когда она посмотрела на раненого. Почти мальчик. Однако мальчики погибают в войнах. И женщины, и девочки, и всегда бедняки.

Солдаты вышли, топча сапогами кровавый след. Елена опустилась на колени возле лежанки и осмотрела раны.

– Всеблагой Джад. Вы можете его спасти?

Это произнесла женщина на кровати, ее пациентка. Она сидела, прижав ладонь ко рту.

Елена встала. Когда она только начала заниматься лечением, то приняла решение всегда говорить правду о том, что она может сделать, а чего не может.

– Нет, – ответила она. – Боюсь, этот человек нас покинет.

Много лет спустя Елена научится поступать иначе, будет искусно притворяться, давая людям время, чтобы они осознали приближение смерти, потому что если ты пришла в этот мир, чтобы исцелять, о тех, кто окружает умирающего, иногда любящих его людях, тоже надо позаботиться. Но некоторые истины познаются с возрастом, а Елена в ту ночь была еще молода.

Она услышала за спиной шум и оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фолько д’Акорси возник в дверном проеме и тут же вернулся в жилую комнату. Немного поколебавшись, она последовала за ним. Женщина подумала, что у нее есть шанс, хоть и очень небольшой, предотвратить насилие в собственном доме. Хотя более вероятно, что она тоже умрет еще до того, как взойдут тонкие серпы лун.

Люди Монтиколы вышли из дома, и Елена осталась наедине с правителями Акорси и Ремиджио, сила ненависти которых друг к другу была хорошо известна всей Батиаре.

Она молча прошла к очагу. Вода в чайнике кипела. Елена занялась отваром для молодой женщины в соседней комнате.

– Он умрет? – спросил Теобальдо Монтикола. Фолько, очевидно, уже что-то сказал ему. – Мне очень жаль. В этом не было необходимости, но ему не следовало обнажать меч.

– Ты мог бы его обезоружить, – произнес Фолько.

Елена стояла спиной к ним двоим, но она содрогнулась от тона, которым это было сказано.

– Возможно, – ответил высокий мужчина. – Но там темно, а я не был уверен, что он один. Показалось безрассудным слишком полагаться на это после того, как он сделал выпад мечом. По крайней мере, я велел принести его сюда, д’Акорси. Воздай мне должное.

– «Воздай должное», – передразнил второй.

– Да, я так думаю, – мягко произнес Монтикола. – Итак, вот мы и встретились. Прошло много времени. Ты постарел, стал еще уродливее. Где остатки твоих волос?

Елена обернулась. Монтикола уселся на сундук у одной из стен, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Фолько д’Акорси стоял на середине комнаты.

– Часть из них я где-то потерял. – Фолько не улыбался.

– В последний раз мы встречались на свадьбе у Сарди? Старшего сына Пьеро, в Фиренте?

– Ты там присутствовал? Я стал забывчив.

Его собеседник улыбнулся:

– Нет, не стал.

Елена прошла мимо них с высоко поднятой головой, держа в руках отвар из трав, и проследовала в комнату к молодой женщине, лежащей на кровати.

– Выпейте это, – сказала она, подавая чашку, затем приблизилась к мужчине на лежанке. – Он без сознания и не чувствует боли.

– Вы это знаете?

– Да.

– Ему нужны молитвы, – сказала девушка, – и священник. Это для него важно.

– Поблизости нет священника. А молитвы прочтите сами.

– Вы обратились не к тому человеку.

– Вы так думаете? Если у него есть семья, вы сможете им сообщить, что необходимые слова были произнесены.

Девушка посмотрела на нее пристально, но через несколько мгновений все же начала произносить знакомые фразы молитвы над умирающим. Елена в них не верила, но слышала множество раз в течение жизни.

Целительница снова опустилась на колени возле лежанки и осмотрела обе раны. С плечом она бы сумела справиться, но рана в боку была смертельной. Мужчина еще дышал, но с его лица уже исчезли краски, и кровь просочилась сквозь тонкий матрас, капая на пол под лежанкой.

– Я постараюсь облегчить его боль, но и правда уверена, что он ее не чувствует, – сказала Елена.

Она говорила не столько с другой женщиной, сколько с собой, и сама понимала, что твердит одно и то же. Она была потрясена и напугана. Люди и прежде умирали в этой комнате, но не насильственной смертью. Поединок, война, убийственная ненависть до сих пор не входили к ней во двор – только жертвы родов, крестьянского труда, болезней. Ее удивляло, что она почти не чувствовала гнева, но, может быть, он придет позже?

Стоя на коленях перед лежанкой, словно молясь (но она не молилась), и глядя на мужчину, она уловила тот момент, когда он умер. Когда для него все закончилось, началось, изменилось.

В тебе может быть жизнь, ее дар, ее тяжесть, ее возможности, а потом… ее уже нет. Сердце бьется, потом перестает биться. Ты становишься просто телом на лежанке – исчезаешь и не можешь ничего рассказать о том, что там дальше.

Елена сложила ему руки на груди, оглянулась на девушку на кровати.

– Мне очень жаль, – сказала она. Снова поднялась на ноги. – Вы знаете его семью?

– Только мать, она в монастыре возле Акорси.

– Одна из Дочерей Джада?

– Она у них работает.

– Тогда за него помолятся.

– Вам не все равно? Вы во все это верите?

Но Елена не была готова делиться своими мыслями о столь важных вещах с незнакомым человеком. Она лечила их или пыталась лечить, но ее верования были ее личным делом. Елену поразило то, что эта молодая женщина так хорошо ее поняла и что у нее хватило смелости задать такой вопрос.

– Я верю в то, что приносит утешение живым людям. И мне жаль вас, ведь, по-видимому, вы хорошо знали друг друга.

– По-видимому, – с горечью повторила девушка.

Елена вышла в соседнюю комнату. Двое мужчин по-прежнему были там, один стоял, другой сидел – внешне совершенно спокойно. Ей показалось, что оба молчали все время, пока ее не было в комнате, и это было необычно. Едва Елена вошла, Фолько спросил, будто они ждали ее, чтобы продолжить представление:

– Он умер?

– Мне очень жаль, но да. – Она повернулась ко второму мужчине, сидящему на ее сундуке с постельным бельем. – Вы можете приказать своим людям вынести его на лежанке из комнаты для больных? Справа от входа, во дворе, есть сарай. Он не заперт, его можно пока положить там на ящики.

– Какое это имеет значение? – возразил высокий мужчина. – Он мертв.

Елена смерила его взглядом.

– Там женщина, которую я лечу. Не хочу, чтобы рядом с ней лежало мертвое тело. Вы будете так добры, что поможете, или мне послать за людьми в деревню?

– Это плохая мысль, – ответил он.

– Тогда позовите своих людей.

Оба мужчины носили мечи, у обоих на поясе висели кинжалы. В комнате физически ощущалось присутствие ненависти, словно некой потусторонней силы. От этого кружилась голова, Елене казалось, что она вот-вот лишится чувств.

Внезапно она подумала о том, знает ли Монтикола, кто та женщина в соседней комнате? Возможно, нет. Он ее не видел.

Снаружи донесся приглушенный крик, потом второй, что-то треснуло – ветка под ногой или что-либо еще.

Мужчины смотрели на дверь, закрытую для защиты от ночного холода. Они прислушивались. Никто не двигался.

– Твои шесть человек, – произнес Монтикола. – Как я уже говорил, если они не наделают глупостей, их только разоружат и никто серьезно не пострадает. Они умны?

Мы за вами следили, сказал он раньше. А второй назвал это ложью.

Фолько не ответил. Вместо этого он подошел к двери, открыл ее.

– Кузен? – позвал он.

– Готово, – услышали они.

– Сколько? – спросил Фолько негромко.

– Двенадцать, как ты сказал.

Елена невольно взглянула на Теобальдо Монтиколу. Лицо его оставалось бесстрастным, но поза изменилась.

– Спасибо, кузен, – спокойно произнес Фолько. – Пожалуйста, выбери из них троих, Альдо, неженатых и бездетных, если удастся, и убей их. Должен с сожалением сказать, что Коппо Перальта только что умер.

Кто-то – кузен – яростно выругался в темноте.

– Только троих, мой господин?

– Троих. Но проследи за этим.

– Да, мой господин.

Монтикола встал. Казалось, он заполнил собой все маленькое помещение.

– Акорси, если они это сделают, я убью тебя прямо здесь, а потом целительницу, а потом девицу Риполи, которая прикончила для тебя Уберто. Выбирай быстро.

Он все-таки знает, кто эта женщина, подумала Елена.

Стоящий в дверях Фолько обернулся, и она увидела на его лице улыбку.

– Нет, не убьешь. Этот дом окружили двадцать моих людей, а не шесть, а ты слишком ценишь свою жизнь, чтобы погибнуть, пытаясь убить меня и двух женщин, одна из которых – дочь герцога Мачеры. Не надо пустых угроз. Тебе это не к лицу.

Он закрыл дверь и повернулся к своему противнику.

Елена отошла к очагу. Ей было очень страшно. Она не видела никаких духов, парящих около кого-либо из этих мужчин, но действительно ощущала смерть, присутствующую в комнате или приближающуюся к ней.

– Может быть, ты все равно прикажешь меня убить, если у тебя двадцать человек.

– Их двадцать. Может, и прикажу.

– Станет известно, кто меня убил. Ты не сможешь проделать такое тайно.

– Согласен, – ответил Фолько.

– Я сказал своим людям, куда поехал.

– Не сомневаюсь. Обычная предусмотрительность.

– Ты умрешь первым, и обе женщины.

– Я мог бы выбежать из дома.

Монтикола громко рассмеялся:

– Да ты скорее убьешь себя сам.

Фолько слегка улыбнулся:

– Ты так хорошо меня знаешь.

– Достаточно хорошо. Но… видимо, я не смогу убить тебя здесь, поскольку ты солгал насчет количества людей, которых собирался взять с собой.

– Тогда мне повезло, что я это сделал.

– Но и ты не можешь убить меня.

– Я все еще это обдумываю.

– Нет, ничего подобного. Тебе этого хочется, но ты не думаешь об этом. «Хотеть» – совсем не то же самое, что «мочь».

Фолько поднял обе руки, изображая насмешливое удивление:

– Какой проницательный ум!

– А ведь я даже не учился у Гуарино, не изучал речи Древних и новые придворные танцы.

– Это тебя до сих пор задевает?

Монтикола покачал головой:

– Меньше, чем тебе кажется. Меньше, чем ты всегда думал. Наверное, меня научили бы там петь и трахать девчонок, но, видишь ли, я и так никогда не испытывал недостатка в девочках и могу в любой момент пригласить музыкантов к своему двору. – Пришла его очередь улыбнуться. – А Меркати приехал ко мне, чтобы расписать потолок столовой и нарисовать мой портрет, раньше, чем он приехал к тебе.

Эти слова, к удивлению Елены, оказались подобны выпаду меча, попавшего в цель.

– Но потом я его переманил, – ответил Фолько.

– Это правда! Столько денег потратил. А в этом году проиграл и уступил его Родиасу и жирному Верховному патриарху Сарди. Говорят, твой портрет так и остался незаконченным!

– А! Ты теперь следишь за перемещениями художников?

– Конечно. Я веду строительство в Ремиджио. И в твоем дворце у меня есть люди – не только одна служанка.

– Если это правда, то глупо сообщать мне об этом.

– Возможно. Может, я и лгу, как обычно лжешь ты, как раньше лгал твой отец. Но ты все равно не можешь убить меня здесь, как и я – тебя, поскольку ты прав, о ученик Гуарино: я не хочу умереть сегодня ночью в хижине целительницы-язычницы.

Елена хотела подать голос, потом решила, что это плохая идея.

Наверное, она все же сделала какое-то непроизвольное движение, потому что оба мужчины повернулись к ней.

– У вас, случайно, не найдется вина? – спросил Монтикола. – Мы долго добирались до этой хижины.

Это была не хижина, а дом. Тем не менее Елена молча кивнула. Она не доверяла своему голосу.

Елена знала, кто та девушка, знала ее происхождение и почему она очутилась в этом уголке Батиары. Одна из Риполи? Убить Уберто Милазийского? Эта ночь начинала казаться невероятной.

Она повернулась к столу у очага, налила в две чашки из фляги молодого вина – подарок, присланный сегодня с виноградника. Ее руки почти не дрожали. Она была рассержена, поэтому оставила вино на столе, а не поднесла его мужчинам, как полагалось хозяйке дома.

Они не гости, напомнила она себе.

Обернувшись, Елена увидела, как Теобальдо Монтикола снова улыбнулся ее поступку, и собственный жест сразу показался ей мелочным. Этот мужчина сознает, как он красив, подумала она. Его волосы, длинные сзади, были коротко подстрижены спереди и открывали высокий лоб над прямым носом, который обычно называют родианским, как у тех статуй, которые остались после Древних. Его темные глаза сверкали. Он ее пугал, Елена была готова признаться в этом себе. У нее возникало чувство, что его нынешняя учтивость, самообладание – лишь нечто поверхностное, то, что легко может исчезнуть. Когда он подошел, чтобы взять чашку, она отодвинулась в сторону. Монтикола взял и вторую тоже и подал ее д’Акорси.

– Это ты ловко придумал, насчет шести человек, – сказал он. – Умная ловушка.

Фолько кивнул:

– В последние полгода были два-три случая, которые заставили меня задуматься. Кто она?

– Моя шпионка? Незначительная персона. Она мертва?

– Умрет, когда моя госпожа узнает о ней. После допроса, который проведут в присутствии священнослужителей, чтобы они его записали.

– Допрос. Сомневаюсь, что к ней будут добры. Риполи не любят, когда их обманывают, правда?

– Никто из нас этого не любит. Даже члены семьи Монтикола. И даже твой отец был недоволен твоей матерью.

Высокий мужчина застыл. Эту историю Елена знала. Все знали. Дядя Монтиколы и его мать: они были убиты, когда их застали вместе.

Еще один звук в ночи. Крик. Но крик не животного.

– Трое, – произнес Фолько д’Акорси, теперь его голос звучал жестко. – За того, кто был мне дорог.

– А, – сказал его собеседник. – Он был тебе дорог? Это совсем другое дело!

– Я могу убить шестерых, – сказал Фолько.

Он говорил серьезно, Елена видела. Этот человек, подумала она, тоже внушает ужас. Своим уродством, своей физической силой, своей холодной волей и умом. Трудно было бы выбрать, кто из этих двоих служит добру, а кто – нет.

Каждый из них служит лишь самому себе, подумала Елена.

– Ты не убьешь шестерых, – сказал Монтикола. – Это идет вразрез со всем, чему тебя учили. Что, если об этом услышит Гуарино?

Фолько д’Акорси отпил из чашки, не торопясь с ответом. Елена вдруг поняла, что ждет его ответа, затаив дыхание.

Наконец он произнес:

– Хорошо. Вот в каком мы положении, и вот что я предлагаю. Мы оба уедем отсюда сегодня ночью. Я прикажу своим людям отпустить твоих.

– Очень мило с твоей стороны. Но сначала выслушай меня, и – ах, да – Зверь в Милазии мертв?

Миг на раздумья.

– Ты бы все равно узнал к утру, поэтому… да, он мертв.

– Как печально. Набожный человек, любимец Бога. Его будут оплакивать многие. И кто знает, что теперь там может произойти?

– Действительно, кто? Только Джад.

– А! Ну, что касается этого, Джад также знает вот что: Фолько, ты не продвинешься в Милазию, шагу не сделаешь в этом направлении – в моем направлении. Если отправишь на юг хотя бы десяток людей, я узнаю об этом и расскажу всем, что именно Адрия Риполи убила Уберто по твоему приказу.

– И тебе поверят? Хоть на миг?

– Думаю, да, если я представлю Верховному патриарху и Священному Императору джаддитов свидетельство того, как он умер, опишу девушку и расскажу, какое она имеет отношение к тебе и к твоей госпоже супруге. А также сообщу о том, что некий выходец из Эспераньи, имеющий определенную репутацию, поступил к тебе на службу.

– А, этот. Твоя шпионка и о нем рассказала?

Фолько старался выглядеть невозмутимым, но Елена видела, что сказанное стало для него неожиданностью, и неожиданностью неприятной.

– Я терпеть не могу яда, знаешь ли, – сказал Монтикола.

– Ты и сам его использовал прежде.

– Использовал. И все равно терпеть не могу. И скажу, что никогда не послал бы девушку – эту девушку – на такое опасное дело. Разве она столь мало значит для тебя? Разве она – всего лишь охотничий сокол и не более?

– Она моя племянница. Она…

– Твоя жена хоть знает, зачем ты ее сюда отправил?

Воцарилось молчание. Монтикола рассмеялся.

– Фолько, тебе нравится считать, что ты добродетелен, а я – нет. Это ложь. Такая же, как количество твоих людей сегодня ночью.

– Не такая же, нет.

– Да, именно такая! Ты лжешь миру – и себе. Ты уже давно так поступаешь, и мы знаем самую большую ложь. Твою и твоего отца…

– Не говори о…

– Я буду говорить обо всем, о чем захочу, д’Акорси. По крайней мере, я честно говорю о том, что буду делать и чего не буду. Возвращайся домой и хорошенько подумай об этом. Посоветуйся с философом. Или… – Монтикола снова улыбнулся, показав хорошие зубы. – Или мы могли бы зажечь факелы и сражаться на этом дворе, пока один из нас не умрет. А наши люди были бы свидетелями. Никто из власть имущих не смог бы возразить против этого. Подозреваю, что им это даже понравилось бы.

– Правда? Какая глупость!

Монтикола опять улыбнулся:

– Какой страх. Я могу победить тебя на поле боя. Я могу победить тебя в схватке. У меня два глаза и город на побережье для морской торговли, и у меня не болит тело, когда я слишком долго скачу верхом. Неудивительно, что ты меня ненавидишь, д’Акорси.

Теперь пришла очередь второго мужчины улыбнуться.

– У меня столько причин презирать тебя и твою семью. Начать с твоей убитой тетки? Потом твоя собственная, бедная, мертвая, неудобная жена? Семейство Монтикола, сладкое, как летнее вино.

Высокий мужчина осторожно поставил свою чашку, так же осторожно вытянул ноги. Он был бледен.

– Я бы не стал этого делать, – сказал он. – Правда, не стал бы, д’Акорси. Тебе нужно вести себя осторожнее. Я могу предложить план действий человеку, о котором все говорят, что он умен, или же могу убить этого человека сегодня ночью. Может быть, я ошибаюсь насчет его ума? Докажи мне. От тебя зависит жизнь двух женщин.

– Двух? Зачем тебе убивать целительницу?

– А разве мне нужна причина? – спросил Теобальдо Монтикола, глядя на Елену.

– Большинству мужчин нужна, – сказала она достаточно твердо.

– Да, но если верить этому человеку, то я убиваю ради развлечения. Хорошо, вот причина: потому что вы лечите женщину, которую д’Акорси использовал, чтобы угрожать мне.

– И вы думаете, что я знала об этом?

– А вы думаете, мне не все равно, о чем вы там знали?

Тишина в комнате и снаружи, в ночи.

– Что же ты предлагаешь? – в конце концов спросил Фолько. – Я слушаю.

Елена осознала, что снова затаила дыхание.

– Мы оба уедем. У меня нет причин никому докладывать, как умер Уберто, если ты меня не вынудишь. Его смерть мне не повредит, если ты не двинешься на юг, и я, конечно, не хочу стать врагом семейства Риполи в Мачере. Ты хитро выбрал жену, отдаю тебе должное.

– Продолжай, – произнес Фолько д’Акорси.

– Ты вынудишь меня действовать, если сделаешь хоть малейший шаг в сторону Милазии.

– А если не сделаю, ты согласен тоже этого не делать?

– Мне нет необходимости соглашаться. Ты никак не можешь меня заставить.

– Могу. Риполи, ты о них уже забыл? О моей хитрой женитьбе. Такие могущественные, такие богатые. Уже герцоги! А ты шпионил за членом их семьи в моем дворце. За дорогой сестрой герцога! Ты внедрил убийцу в ее покои.

– Она не была убийцей.

– Эту историю можно рассказать иначе, правитель Ремиджио. Она, несомненно, признается в этом на допросе, что будет записано священнослужителями. Ты же знаешь, как ведутся допросы. У тебя слишком мало сил, чтобы противостоять Риполи, не говоря уже о новом патриархе Сарди, который может решить, что приобретение Ремиджио повысит статус его собственной семьи.

– А! Семейство Сарди. Опять Фирента. Банкиры.

– Очень, очень состоятельные банкиры. И теперь Верховный патриарх – член их семьи.

– Пьеро купил эту должность.

– Конечно, купил! Но она принадлежит им, не так ли? Нам обоим следует быть осторожными. Мы не так сильны, как они, или семейство Риполи, или Сересса. Мы – солдаты, владеющие маленькими городами, которые пытаются выживать среди них. Конечно, – Фолько опять тонко улыбнулся, – если ты предпочтешь забыть об осторожности и будешь уничтожен, я не стану чересчур убиваться.

Через несколько мгновений высокий мужчина улыбнулся в ответ, снова взял чашку с вином и, выпив ее до дна, повернулся к Елене.

– Осеннее вино нынешнего года? Из этих мест? Мне нравится. Прикажу, чтобы прислали немного. – Он даже поклонился ей, очень грациозно. – Благодарю, целительница. Мы вторглись к вам самым невежливым образом. Между прочим, мне вовсе не хотелось вас убивать. Кто знает, возможно, когда-нибудь вам придется лечить меня в Ремиджио. Мы умеем быть благодарными, и я не требую, чтобы мои лекари были правоверными.

Он снова повернулся к Фолько раньше, чем она успела заговорить.

– Если ты согласен с тем, что я сказал о Милазии, то я получил то, зачем приехал, и мы можем расстаться. Хочешь пари? Милазия не согласится сделать правителем сына Уберто. Мальчика убьют. Возможно, он уже мертв. Их цель – стать республикой, как Бискио или Сересса.

– Пари не будет, я с тобой согласен. Им понадобится армия. Интересно, чью армию они наймут?

Монтикола искоса взглянул на него:

– Ни мою, ни твою.

– Ни мою, ни твою, – повторил его собеседник и допил вино. – Можешь уезжать, я принимаю твое предложение. Тебе не следовало убивать того человека у входа.

Снова гнев, внезапный, яростный.

– Он был солдатом, стоял на часах у калитки в темноте. Он обнажил против меня меч. Я уже три раза это повторил. Он что, был твоим любовником? В этом дело?

– Уезжай! – резко повторил Фолько д’Акорси. И Елена испугалась, что все опять начнется сначала.

– Ты со мной так не разговаривай, – тихо сказал Теобальдо Монтикола. – Никогда. Понятно?

Фолько не отвел взгляда. Смерть его солдата в ночи жгла сердце военачальника, Елена это видела. Ей подумалось, что, возможно, он все же не проиграл бы в бою с более крупным противником.

Фолько резко повернулся, пересек комнату. Стоило ему распахнуть дверь, как в комнату ворвался холодный воздух. Акорси крикнул в темноту:

– Отпусти их, кузен! Они уезжают и увозят своих покойников. Господин правитель Ремиджио прикажет им вести себя спокойно, и ты им позволишь это сделать. Понятно?

Долгая пауза.

– Понятно. Если ты приказываешь.

– Да, Альдо.

Фолько обернулся к своему противнику:

– Было приятно выпить с тобой вина и обсудить, что происходит в мире. Надо будет как-нибудь встретиться снова, если Джад позволит нам дожить до такого дня.

Монтикола ухмыльнулся. Он снова вернул себе самообладание. И Елена опять подумала: он знает, что красив. Он не был похож на волка, но прозвище было дано ему по другим причинам. Она также знала историю об обители Дочерей Джада и сестре Фолько д’Акорси. Ее звали Ванетта. Обитель находилась возле Варены, недалеко от родного дома Елены, и она с детства знала эту историю, эти слухи.

– Приезжай к нам в Ремиджио! – великодушно пригласил Теобальдо Монтикола, делая широкий жест рукой. – Например, весной, когда дует свежий морской бриз. Ты живешь так далеко от моря! Привози с собой эту целительницу и твою девицу Риполи, если она выживет. Может, даже свою госпожу супругу? Будем мериться силами в лучах солнца.

Фолько д’Акорси ничего не ответил.

Монтикола прошел мимо стоящего у двери мужчины, почти коснувшись его, хотя в этом не было необходимости.

Смерть была здесь вместе с ними, а теперь ушла, подумала Елена.

Потом она вспомнила о человеке, убитом возле ее калитки, и о трех других расставшихся с жизнью где-то там, в темноте, и ей стало стыдно за эту мысль.

* * *

Адрия знала, что солдаты обычно хоронят своих мертвых там, где они пали, если вообще устраивают похороны; иногда война не дает такой возможности. Родные дома солдат-наемников могут быть разбросаны по разным краям. У Фолько служили люди из Феррьереса, Карша, Саврадии – со всей Батиары. Один, знаток ядов, – даже из Эспераньи.

Еще у него служила дочь герцога Ариманно из Мачеры, женщина, которой давно уже следовало выйти замуж, править где-нибудь рядом с мужем, рожать наследников. Или учиться руководить большой религиозной обителью. Судьба не предназначила ей ужасной жизни, просто Адрия решила для себя, что это была не ее жизнь. Ей даже позволили какое-то время поступать наперекор судьбе, и она должна была быть благодарна за это. Собственно говоря, она и была благодарна.

Адрия вдруг подумала, что переправить ее обратно в Акорси может оказаться сложно. Мачера и родители находились еще дальше к северу. Она думала о том, не пора ли уже вернуться домой, но была не готова к этому; она хотела – требовала – от мира большего.

Девушка не верила, что умрет здесь, да и целительница говорила ей о том же, когда в последний раз меняла повязку. Она явно была язычницей, эта на удивление молодая женщина. Многие целители в селениях были язычниками в тех краях, где лекарей не хватало, а традиции сохранились. Адрия не видела в ее доме солнечных дисков, и сама женщина не сделала знак солнечного диска, когда умер Коппо. Если смотришь внимательно, многое замечаешь.

Врачи в городах и дворцах иногда бывали даже киндатами, ходили в голубых с серебром одеждах. Людям с давних пор были известны лекарства и всякие целебные средства, и язычники, по-видимому, знали о них больше, чем те, кто был воспитан в вере Джада. Даже ашариты, как однажды сказал ей Фолько, владели знаниями, неведомыми обитателям здешних мест. Сама Адрия никогда в жизни не видела ни одного последователя Ашара. Конечно, люди их очень боялись, если только они не были взятыми в плен рабами.

Но никто не видел ничего необычного в том, что знатные женщины нередко позволяли еретикам того или иного толка их лечить. Об этом не заявляли во всеуслышание, хотя и могли поделиться с родственниками или друзьями услугами особо способных знахарей. Вероятность умереть во время родов велика, помощь ищут везде, где только можно.

У большинства правителей городов или командующих армиями служили астрологи или другие прорицатели будущего. Это тоже было запрещено. О таких мужчинах и женщинах полагалось сообщать священнослужителям и высылать их из города, а то и сжигать, если времена темные.

Тем не менее мир был полон опасностей, очень больших опасностей. Молитвы и священные обряды имели значение, но человек предусмотрительный не хотел отдаваться в руки одних священников, ну разве что только под конец жизни, чтобы облегчить высший суд, который ждет тебя, когда ты предстанешь перед Богом.

Адрия не удивилась, когда Фолько сказал, что они похоронят Коппо сегодня ночью возле леса, к западу от этого дома. Она понимала, почему все делается в тайне. Оказывается, их здесь двадцать человек – слишком много для такого места, и, конечно, никто не должен узнать, что здесь побывал Фолько д’Акорси или женщина из семьи Риполи.

Адрия впервые услышала о шпионке Монтиколы в Акорси. Она хорошо представляла себе, что ее тетка сделает с этой женщиной и что сделала бы с ней ее мать, если бы это произошло дома. Девушка по собственному опыту знала, что несправедливо считать женщин более мягкими, чем мужчины, хотя ей были неизвестны случаи, когда женщина оказалась чудовищем вроде Уберто Милазийского. Сестра Адрии до того, как вышла замуж и уехала в Обравич, рассказывала, что некоторые императрицы в Сарантии по разным причинам ослепляли и калечили своих детей. Кажется, так поступала жившая в древности Аликсана. Но мать сказала Адрии, что это всего лишь легенда и что у императрицы Аликсаны никогда не было детей. Адрия не знала, какая из этих историй более правдива.

Великий Сарантий был окутан тайной: в золотых тонах, в драгоценных камнях, покрытый туманным покровом времени. Мозаики, дельфины, гонки колесниц. Некогда овеянный славой город. Адрия почти ничего не знала о нем, как и о том, о чем упоминалось в этих историях. Прошлое, часто думала она, тяжело удержать. Ей бы хотелось увидеть гонки колесниц.

В Варене было маленькое святилище, где имелась мозаика с изображением Аликсаны и императора Валерия. Адрия ее никогда не видела, но отец рассказывал, что лицо императрицы не похоже на лицо убийцы. Конечно, художники могут лгать. Так бывает.

Портрет самого Фолько, написанный Маттео Меркати, не был закончен. Очевидно, это обычно для Меркати: его считают великим, он всегда востребован, поэтому нет гарантий, что мастер останется где-то надолго и закончит работу. Фолько он писал в профиль, с левой стороны, что позволяло скрыть слепой глаз и шрам. Так что тот, кто не знает правителя Акорси, ни за что не догадается по картине, что у него нет глаза. Картины – это послания, а не истина, сказала ее тетка.

А истина может быть жестокой. Коппо Перальта умер на залитой кровью лежанке в этой комнате, это вызывало у Адрии печаль и гнев. Люди умирают, например одна ее сестра и один из братьев; вот почему стараются заводить много детей. Но смерть Коппо – это другое. Теобальдо Монтикола убил его. За свою жизнь он убил множество людей. И Фолько тоже, конечно, но речь сейчас не о том. Адрия все время смотрела через комнату на мертвого человека, которого знала с тех пор, как приехала в Акорси. Именно Коппо привез ее, тяжело раненную, к целительнице, иначе она сама, возможно, лежала бы сейчас где-нибудь мертвой.

После Милазии, думала Адрия, я тоже стала убийцей. Уберто был жестоким, твердила она себе, он заслуживал смерти. Тем не менее она понимала, что Фолько, возможно, хотел бы видеть графа Милазии убитым, даже будь тот благочестив и добродетелен.

Девушка знала, что ее родители будут в отчаянии, если узнают о том, что с ней случилось. Ее отец-герцог придет в ледяную ярость оттого, что Фолько подверг ее такой опасности, хотя, возможно, не сильно огорчится тому, что она умеет убивать. Он причислил бы это умение к разряду полезных, потому что именно этим он занимался, таким он был: трезвым, полным страхов человеком.

Неподходящая ночь для таких размышлений, подумала она Может, ее опять лихорадит, отсюда все эти спутанные мысли, подобные ниткам в мешке для рукоделия.

– Поднимите меня, – вот что она сказала Фолько. – Я должна быть там.

– Нет, – ответил он.

Вошедшая целительница сказала то же самое.

Переспорив обоих, Адрия испытала некоторое удовлетворение.

Коппо вынесли из сарая после того, как выкопали для него могилу в, должно быть, твердой и холодной земле. Двоюродный брат Фолько, Альдо, вместе с Джаном помог выйти из дома Адрии, закутанной в шерстяную накидку целительницы. Лицо у Альдо было суровым и мрачным. Тетя Катерина как-то говорила, что он ненавидит Теобальдо Монтиколу даже больше, чем сам Фолько.

Семьи, история…

Адрии было больно даже слегка наступать на раненую ногу. Она боялась, что никогда больше не сможет твердо ходить и ездить верхом, не чувствуя боли, а верховая езда значила для нее так много.

Слишком рано судить об этом, повторяла целительница, когда Адрия донимала ее вопросами. Женщина была ненамного старше ее, но уже владела собой, как человек, проживший долгую жизнь. Глядя на нее, Адрия гадала, научится ли она когда-нибудь так же держаться с людьми. Ей было интересно, действительно ли женщина так спокойна или это лишь видимость?

Слишком рано судить об этом, с усмешкой подумала она.

Они остановились у могилы, Адрию поддерживали двое мужчин. Было темно, но зажигать факелы нельзя.

Поминальную службу возглавил Фолько. Адрия знала, что ему приходилось делать это много раз. Ни один командир не сумел бы так долго сохранять преданность своих людей, если бы они не были уверены, что он, когда возникнет необходимость, бережно и с любовью передаст их Богу.

Преданность, думала Адрия, глядя вверх, на звезды и оба лунных полумесяца, имеет много различных источников. Общая кровь, дело, вера? Любовь? Воин может быть предан командиру, который способен победить на поле боя и обеспечить солдатам хорошую плату. Иногда они разоряли город или селение, которые неразумно не сдались. Такое случалось, это допускалось. Законные три дня грабежей. Адрия знала об этом, знала кое-что из того, что там происходило.

А если ты солдат и был убит, то тебе хочется верить, что над тобой совершат обряды, прочтут молитвы, вот как сейчас над Коппо в холодной темноте, под лунами в осеннем небе, у леса, возле селения, в присутствии товарищей и двух собак, тихо бегающих вокруг. Вместе с другими Адрия произносила слова молитв, которые знала с младенчества, прося Джада даровать свет душе Коппо Перальто.

Девушка поняла, что плачет. Она пыталась убедить себя, что это из-за боли в ноге, из-за жесткой земли и холода, но это было не так. Коппо не был мужчиной, которого она могла бы полюбить (не было человека, которого она так любила), но она хорошо его знала, а он ушел. Можно быть преданной другу.

* * *

Он не хочет быть мертвым. Не имеет ни малейшего желания смотреть сейчас сверху вниз на собравшихся ночью на поле, слышать голос командира, провожающего его к Богу, хотя было бы хуже, если бы никто его не провожал, это правда.

Его огорчает, что он прожил жизнь, ничего не добившись. Он собирался добиться многого! Служить преданно и умело, чтобы Фолько д’Акорси больше ценил его. И, может быть, госпожа его супруга, урожденная Риполи, тоже. Он хотел заработать денег на военной службе, скопить достаточную сумму и предложить ее священной обители, где трудилась его мать, чтобы она могла жить там как гостья, когда постареет, молиться, а не работать весь день за разрешение остаться.

Ему очень хотелось бы этого добиться.

Возможно, Фолько… но Фолько понятия не имеет о матери Коппо, о том, где она. Вот Адрия знает, однажды они говорили об этом.

Может быть, она расскажет правителю. Может быть, если она…

Мертвые, думает он, только и сожалеют о том, что все сложилось так, а не иначе. По крайней мере, в начале пути. Он не знает точно, где сейчас находится и кто он такой. Он ушел недалеко и все же чувствует, что уже где-то очень далеко.

Но, кажется, он… задерживается. Он каким-то образом видит собравшихся, слышит молитвы и пение. Среди них Адрия, закутанная в накидку. Он видит сияющие луны, их свет сливается. И звезды. Теперь они почему-то кажутся более яркими. Свет, думает он, свет – вот к чему он всегда стремился.

Сейчас молитвы внизу, по-видимому, заканчиваются, или, если они продолжают обряд погребения, он уже не слышит их так хорошо и не видит так ясно стоящих там людей. Они расплываются, и звуки гаснут.

Он понятия не имеет, что будет дальше. Он жалеет о том, что обнажил меч против Теобальдо Монтиколы. Ему хочется продолжать жить, любить и бояться.

Горечи он не испытывает. Он полон печали.

Такая короткая жизнь, снова думает он. Не оставил никакого следа в Господнем мире. Никаких кругов на воде. Большинство людей так и живет, наверное. Ему кажется, что Джад должен считать это в порядке вещей, иначе он бы устроил все иначе.

Но откуда знать ему, Коппо Перальте, ныне умершему?

* * *

Фолько выехал на север до восхода солнца – ему необходимо было исчезнуть незамеченным. Он оставил Адрию с целительницей и с Коппо в могиле.

Адрия понимала, что дядя приехал на юг, чтобы устроить ловушку, но также и для того, чтобы оценить происходящее в Милазии, прикинуть, возможно ли начать там какие-то энергичные действия. Он спланировал убийство Уберто не из соображений морали. Не таким он был человеком. Он мечтал получить порт. В Акорси не было выхода к морю, а в Милазии он был.

Теперь этого не случится. Монтикола попал в ловушку – поверил в то, что здесь их шесть человек, – но он слишком много знал и непременно разгласил бы сведения, чтобы не пустить Фолько в Милазию. В том числе раскрыл бы роль Адрии, а значит – ее имя, имя ее семьи. Этого нельзя было допустить.

Не всякий план или заговор приносит плоды. Некоторые приводят к гибели. Руководство, правление, война, власть – все это связано с риском. Фолько сказал это ей в комнате для больных после того, как они похоронили Коппо. Его люди ждали снаружи, уже в седлах, готовые к отъезду. Если Фолько и горевал, Адрия этого не заметила, но он умел хорошо скрывать свои мысли и чувства.

Ему было опасно задерживаться. Даже без привычной одежды, по которой его было легко узнать, Фолько д’Акорси оставался известным человеком с заметной внешностью – одноглазый, со знаменитым шрамом. Его могли узнать: отслужившие свое солдаты разных армий, которые жили по всей территории Батиары.

Фолько приехал на юг с определенной целью, но не достиг ее. Человек приспосабливается к обстоятельствам, сказал он. Адрия здесь в хороших руках, и он оставил Альдо и еще двоих, которые отвезут ее домой, когда целительница скажет, что с ней все в порядке. Адрии хотелось уехать вместе с ним, но ни сам Фолько, ни женщина по имени Елена даже не рассматривали такую возможность.

– Я тебя не возьму, – сказал он. – Найди коня и поезжай одна, если хочешь свалять дурака, племянница. Постарайся при этом не умереть.

Не слишком добрые слова по отношению к человеку, который сделал то, что Адрия только что сделала для дяди, но он вел себя так со всеми людьми, если они поступали глупо.

Ей придется остаться на неделю, может быть, даже на две. Это рискованно, если в Милазии все успокоится настолько, что кто-нибудь начнет искать убийцу Уберто: высокую женщину с рыжими волосами, которую привели к нему ночью с фермы.

Фолько считал, что спокойствие в городе восстановится не скоро, а про это селение мало кто знал. Его люди должны были следить за новостями и предпринять что-либо, если возникнет необходимость. Кузен Альдо – лучший из помощников Фолько, как известно Адрии, его лейтенант, он был с ним с самого начала, с ранней молодости.

Фолько быстро расцеловал племянницу в обе щеки и уехал.

Перед тем как выйти, все-таки сказал ей:

– Ты молодец.

Позже Адрия вспомнила, что не рассказала ему о том человеке, который помог ей выбраться из дворца. Он мог бы оказаться им полезным, но она не знала его имени. Он учился в школе в Авенье, видел ее там вместе с Фолько. Умный, он был очень умный и вывел ее из дворца, а ведь она уже думала, что умрет на той лестнице. Следовало узнать его имя. Нужно иметь возможность поддерживать связь с такими людьми, как он, – если его не убили во время последующих событий во дворце и в городе. Наверное, она смогла бы отыскать его через школу, если бы решила, что это важно.

Целительница опять меняла ей повязку. Сквозь наружные слои снова проступила кровь. Женщине была недовольна тем, что Адрия ходила и стояла, но есть вещи, которые необходимо сделать для друга, когда он умирает. Особенно когда он не должен был умереть.

Руки целительницы с длинными пальцами двигались быстро, спокойно, умело. «Уверенно» – вот самое подходящее слово.

– Как давно вы этим занимаетесь? – спросила Адрия.

Они остались одни в пустом доме, до восхода солнца было еще несколько часов.

– Довольно давно, – ответила целительница, снимая пропитанную кровью повязку и откладывая ее в сторону.

Адрия посмотрела вниз, но почти ничего не увидела.

– Где вы начинали?

– Свою работу? Дома, немного.

– А где ваш дом?

– На севере.

Адрия рассмеялась.

– Вы не любите говорить о себе, правда?

– Не люблю, – ответила целительница, но подняла глаза и коротко улыбнулась.

Она была маленькая, аккуратная, с длинными светло-каштановыми волосами, правда, в них уже показалась седина.

Адрия откинулась назад. Целительница продолжала обрабатывать ее рану высоко на бедре, и девушка неожиданно почувствовала, как просыпаются ощущения, которых она уже давно не испытывала.

Она поняла, что краснеет, понадеялась, что женщина этого не заметит, но ощущение, или ожидание ощущений, не проходило. К ней и раньше прикасались в этом месте. Не часто, но дочь Риполи могла получить такую помощь от женщин, обслуживающих ее покои, поскольку это было лучше, чем позволить мужчине проникнуть в ее комнату и в нее саму с риском зачать ребенка. Это было известно и допускалось. Адрия не часто так поступала, но…

Несколько секунд она пыталась вспомнить последний раз, когда к ней кто-то так прикасался, чувствуя, как учащенно бьется сердце. Потом, откашлявшись, спросила:

– Будет ли нарушением ваших обязанностей целительницы, если вы принесете мне облегчение и другими способами?

Руки на мгновение замедлили движения, потом продолжили действовать в прежнем темпе. К телу Адрии относились, как к проблеме, которую надо решить. Но целительница ничего не ответила до тех пор, пока не закончила перевязку.

Она поправила Адрии одеяло, пощупала пульс на ее запястье, а потом спокойно посмотрела на пациентку.

– Сейчас я приготовлю вам вечернее питье. Но сначала выслушайте. Если бы вы сказали, что желаете меня и хотите знать, испытываю ли я по отношению к вам такое же желание, у нас мог получиться другой разговор. Но даже член семейства Риполи не может использовать меня таким образом. И если вы действительно стараетесь не жить той жизнью, занимаясь тем, чем, по-видимому, занимаетесь, вам не следует так разговаривать ни с одной женщиной – или с мужчиной. Ожидать услуги, заявлять на нее свои права? Думаю, вы собирались вести другое существование, госпожа, но, возможно, я ошибаюсь.

Она вышла с окровавленными повязками.

Адрия чувствовала себя так, будто ее снова ударили кинжалом. Щеки у нее горели. Она плотно зажмурилась.

Немного позже целительница вернулась с питьем. Адрия поблагодарила ее за него. Никто из них больше ничего не сказал. Вскоре девушка уснула – в конце концов, именно для этого она и выпила отвар.

Она заснула, чувствуя стыд, и проснулась с тем же чувством.

Елена не спала весь остаток ночи. Лежала, запутавшись, словно в густых зарослях, в гневе и разбуженном желании – и в неожиданном сострадании. В конце концов небо, видное сквозь щели в ставнях, начало светлеть. Больная девушка была моложе ее, но уже совершила то, что Елене и в голову не пришло бы сделать, нечто, связанное с огромным риском. Убийство! Но все равно она, кажется, осталась тем же человеком, каким сделало ее происхождение, – дочерью правителя Мачеры, которая провела детство в самом великолепном дворце города-государства Батиары.

Такое детство, думала Елена, отнимает у человека очень многое, и, если он решает изменить свою жизнь, ему требуется на это очень много усилий.

* * *

Три человека, которых убили в ту ночь возле дома целительницы по приказу Фолько Чино д’Акорси, тоже были молодыми, потому что он так велел: неженатых и бездетных. Их товарищи-солдаты отвезли тела на некоторое расстояние южнее селения и потом, когда рассвело, похоронили их головами в сторону солнца.

У каждого из погибших была своя история, которая привела его к той ферме, но у нее не оказалось продолжения – разве что совсем короткий путь до могилы в чужой земле.

Часть вторая

Глава 4

Я не всегда согласен с тем, что именно намерения, обдуманные решения определяют нашу жизнь и направляют ее. Мне кажется, что противоположное происходит так же часто. Начало нашей истории может дать внезапный порыв или совершенно непредвиденный случай, а то, что мы помним о собственном прошлом, может быть непредсказуемым. Я узнал это не в школе в Авенье, но, думаю, Гуарино со мной бы согласился.

Более того, мы часто оказываемся там, куда заносят нас ветры нашего времени. Мы ведем свой корабль куда хотим – до тех пор, пока нас не настигнет шторм или пираты, напавшие на закате. Спокойные воды и легкий ветер рождают иллюзию превосходства, контроля. Но это всего лишь иллюзия. Набожные люди говорят, что мы должны верить в Джада. Я пришел к мысли, что им живется легче. С переменами судьбы справиться проще, когда у тебя есть вера.

Я слишком много повидал, чтобы остаться истинно верующим, хотя до сих пор боюсь Божьего суда за свою склонность к ереси, особенно когда не сплю по ночам, а это случается часто. Мир вокруг непрост, когда нет твердой веры в то, что будет потом, или в то, что на все события нашей жизни оказывает влияние правильность избранной нами религии.

Разумеется, я ни с кем не беседую об этом.

Я смотрел, как Адрия Риполи исчезает в темноте, поддерживаемая теперь другим мужчиной, и изо всех сил пытался обрести спокойствие или, по крайней мере, ясность мысли. Но не обрел ни того, ни другого. Помню, что испытывал желание последовать за ними, за ней: она ведь спросила, не хочу ли я пойти с ними. Я мог это сделать. Бывают правители и похуже, чем Фолько д’Акорси, а он был бы передо мной в долгу за спасение племянницы, которая ради него совершила в ту ночь убийство.

Я все еще был потрясен, что он использовал ее таким образом и что она выбрала такое задание. Задание? Слабо сказано – эта женщина взялась проникнуть во дворец Милазии и убить графа, взять грех на свою душу.

Возможно, обычные люди, подобные мне, просто не в состоянии понять богатых и власть имущих, но я в это не верил, поскольку провел несколько лет в школе среди детей власть имущих. Я был уверен, что понимаю их или могу понять. Правда, Риполи из Мачеры были одним из самых богатых семейств, это должно что-то значить. Если верить слухам, Ариманно, отец этой девушки, купил себе титул графа, уплатив за него такие деньги, которые многим казались невероятными.

Я слышал затихающий вдали топот их коней, хотя уже не видел их. Я все еще мог бы их догнать, ведь она меня приглашала. Мы вместе пробирались в темноте, и я слышал ее смех, заставлял ее смеяться, видел ее мужество.

Но я не поехал с ней.

Я позволил ей ускакать. Почему и как мы делаем выбор в такие моменты? Страх, осторожность, честь? Я скажу, что главным в ту ночь для меня была честь, хотя на мое решение повлияли и другие вещи тоже.

Но я чувствовал «в глубине души», как выражаются поэты, что мой долг перед Морани ди Россо требует хотя бы попытаться помочь ему избежать судьбы, которая казалась неизбежной после того, что только что сделала Адрия Риполи.

Что касается того, почему человек, которого обучили философии, мог стремиться предотвратить неизбежное, то у меня нет достойного ответа. У нас не всегда есть ответы, когда дорога нашей жизни раздваивается и нам приходится выбирать путь быстро, в ночи.

Сначала надо было принять решения, от которых зависели мои собственные спасение или гибель. Следует ли мне вернуться во дворец, закрыть дверь на засов, подняться по той же лестнице? Или не заходить внутрь и, обойдя дворец, подойти к воротам в город в надежде, что они открыты, что стражники покинули пост и разыскивают убийцу, которая – это очевидно! – спустилась по веревке на площадь и каким-то образом ускользнула ото всех?

Стражники, снова подумал я, стоя под звездами на холодном ветру, весьма вероятно, умрут. Это зависит от того, как развиваются сейчас события во дворце.

Именно эта мысль – как развиваются события во дворце – заставила меня вернуться на лестницу. Я оставил свою лампу на нижней ступеньке, и по милости Джада, которую он проявляет даже в мелочах, огонь в ней не погас.

Я начал подниматься по лестнице. С кровью на ступеньках ничего нельзя было поделать, – я гадал, сможет ли Адрия ехать верхом и как далеко уедет, но, сделав выбор, понимал, что уже не узнаю об этом. Разумеется, кровь должна быть и на моих собственных чулках, к тому же я наступал на пятна крови, когда поднимался по лестнице. Это придется как-то объяснять, когда я выйду отсюда, а у меня нет ответа.

Я покинул потайную лестницу на первом этаже дворца. Вышел я на нее на третьем этаже, а на втором нашел Адрию. На первом этаже находились помещения, где жили мы, слуги, а также стражники и мелкие чиновники. Если Бог милостив, они уже все давно вскочили, охваченные общей неразберихой и страхом, обыскивают дворец или территорию вокруг него или толпятся в прихожей перед покоями мертвого графа.

Я прислушался к тишине, помолился, чтобы ничто ее не нарушило, признал себя недостойным помощи Джада, затем открыл задвижку. Опять прислушался, вдохнул поглубже и открыл дверь.

Если бы там были стражники, если бы в той комнате оказался хоть кто-нибудь, когда появился я, окровавленный, и настороженный, моя жизнь закончилась бы в Милазии, меня бы казнили, подвергнув пыткам и содрав с меня кожу. В этом нет сомнений.

Я жив и рассказываю эту историю, свою часть общей истории. Там никого не оказалось.

Я задвинул панель и быстро пересек большую комнату, общую столовую, повернул налево и еще раз налево и вошел в свою спальню. Я делил ее с двумя другими парнями, никого из них там не оказалось. Закрыв дверь, я проверил чулки – кровь на правой ноге, еще немного на башмаках. Но кровавый след за мной не тянулся, что было подарком судьбы. Торопясь, я скинул башмаки и переодел чулки; потом снова обулся, все время опасаясь, что дверь откроется, мне зададут неудобные вопросы и я погибну.

Я встал, пытаясь держаться спокойно, но не слишком в этом преуспел. Тогда я напомнил себе, что Адрия Риполи вошла в покои Зверя одна, зная, что он там убивает людей. Это помогло. Действительно помогло.

Я вышел и направился вверх по лестнице. Теперь мне то и дело попадались спешащие вверх или вниз люди, все испуганно косились друг на друга. Какой-то незнакомый мне человек плакал, сидя босиком на ступеньках лестницы для слуг, по которой я ходил за вином для Морани. Я делал вид, что очень спешу, будто меня вызвали. Шагая через две ступеньки, вернулся на третий этаж, потому что именно там должен был находиться Морани, если его еще не увели или уже не убили.

И именно тогда, в ту в осеннюю ночь, мой жизненный путь снова раздвоился.

В прихожей находилось человек двадцать или тридцать, все говорили одновременно и жестикулировали, как обычно поступаем мы, жители Батиары, по утверждению граждан других стран. (Сам я так себя не веду, по крайней мере, мне так кажется.) Я не увидел Морани, поэтому, вдохнув поглубже, начал пробираться к двери, все еще делая вид, будто меня вызвали.

В соседней комнате находилось полдюжины человек, в их числе Морани. Он был жив.

Какой-то человек говорил, очень громко. Покойник по-прежнему лежал на ковре. Труп накрыли другим ковром, не очень аккуратно. Я наклонился и поправил его, чтобы лучше закрыть лицо. Глаза Уберто все еще были широко распахнуты, никто их не закрыл. Тут мне в голову пришла одна мысль, и я нарочно наступил в лужу крови, скопившуюся рядом с телом, – объяснение крови на моей обуви, если оно понадобится.

Выпрямившись и оглядевшись, я наконец понял, что говорящий незнакомый мне мужчина, крупный, широкоплечий и хорошо одетый, утверждает свое право руководить ситуацией – или пытается это сделать.

– Я хочу, чтобы все, кто есть во дворце, занимались поисками! Здесь, внизу, по всему городу! Я хочу, чтобы эту женщину нашли! – Он почти кричал.

Я хочу, мысленно повторил я. Кто же ты такой?

– Мы все сознаем эту необходимость, синьор Валери, – ответил главный советник Уберто, которого я пока еще плохо знал. Одевался он явно в спешке, его тонкие волосы были растрепаны, шапка отсутствовала. – С вашей стороны очень любезно предложить помощь дворцовым службам, но мне кажется, будет лучше, если вы предоставите действовать дворцовой страже и чиновникам.

– Предоставить это вам? Ваш промах стал причиной грозящего катастрофой убийства! Ни один уважаемый человек в Милазии теперь не доверит вам ничего!

Я удивленно заморгал. И не я один.

– В самом деле? Вы заботитесь о графе и его семье, сеньор?

Главный советник наверняка был человеком, сведущим в нюансах и дипломатии, раз удерживался на этом посту уже много лет.

Господин по имени Валери гневно уставился на него. Краснолицый, лет пятидесяти, на этот раз он закричал по-настоящему:

– Как вы смеете?! О чем же еще я могу заботиться?

– Вот как. Это очень хорошо, – торжественно произнес советник. – Ведь есть много вещей, которые могут волновать человека этой ночью. В таком случае вам следует знать, что я уже послал стражу в святую обитель, где находится графиня. И ребенок графа тоже у нас и тоже под надежной охраной.

– Что? Кто приказал вам это сделать?! – рявкнул Валери.

– Синьор Валери, – в первый раз заговорил Морани, – с самым большим уважением, позвольте спросить, почему чиновники дворца обязаны отчитываться перед купцом о том, что они делают, или ждать его указаний? Как только что заметил главный советник, было бы гораздо лучше, если бы вы вернулись домой. Мы все сейчас напуганы и разгневаны. Утром станет яснее, что следует делать дальше.

Воцарилось молчание. Я переводил взгляд с Морани на главного советника – его звали Новарро, – а потом снова на плечистого купца. Даже такому молодому человеку, каким был я в ту ночь, было очевидно, что Валери пришел сюда в надежде застать хаос и слабость и воспользоваться этим в свою пользу.

Купец указал пальцем на Морани. Что-то в том, как он это сделал, заставило меня подойти ближе. Никто пока ни слова не сказал по поводу моего пребывания в этой комнате; думаю, только Морани меня и заметил. Слуги и мелкие чиновники вечно снуют по дворцу, на них обращают внимания не более, чем на мебель. Тут меня осенило. Я огляделся: еще трое мужчин в комнате были мне незнакомы, и все они были в ливреях – значит, пришли вместе с купцом.

И все они были вооружены.

– И вы еще смеете что-то говорить? – произнес человек по имени Валери. – Все это случилось из-за вашего предательства! – Он резко повернулся к главному советнику. – Почему этот человек до сих пор жив?

– Синьор, это ужасное обвинение, – тихо ответил советник Новарро. – Повторяю, было бы лучше, если бы вы…

Валери выхватил меч. Во дворце, в покоях графа.

– Нет! – крикнул он. – Для Милазии лучше не дать осуществиться предательскому заговору! Люди нуждаются в руководстве, им не нужны в этом дворце злодеи, которые убили своего господина!

Он направил меч на Морани, но тот не дрогнул. Это я помню.

– Синьор! – снова повторил главный советник, но не двинулся с места.

Это сделал я. Развилки на дорогах нашей жизни. Наши поступки, совершенные без раздумий, во внезапном порыве. Мгновение, требующее от нас немедленного действия, от которого зависит вся последующая жизнь.

Валери угрожающе шагнул к Морани, выставив меч. Я же сделал два стремительных шага к нему. Я был молод и быстр, поэтому выхватил кинжал на ходу и ударил два раза со спины – сперва в поясницу, а потом насквозь, в сердце.

– В этой комнате нельзя обнажать клинок! – крикнул я. – Никому нельзя!

Валери упал. Фактически он уже был мертв, когда падал. Его старший сын с этой секунды стал главой семьи, хотя пока не знал об этом. Самые разные варианты будущего Милазии и многих других мест проистекали из этого мгновения и растворялись в нем из-за того, что я сделал. Развилки на нашем пути затрагивают не только наши судьбы.

– Стража! – крикнул главный советник. – Ко мне!

Три человека, пришедшие вместе с Валери, которые сперва замешкались, теперь словно очнулись и схватились за оружие. Один даже вытащил меч из ножен, но тут же вложил его обратно, когда в покои ворвались пять стражников.

– Господа, – обратился главный советник к трем спутникам Валери, – прошу вас положить свои мечи на пол.

Они не колебались. Их работодатель был, кажется, мертв, а они окружены дворцовой стражей. Мечи полетели на пол.

Но теперь здесь был убит уже второй человек. Мною.

Я посмотрел на первого министра:

– Мой господин, скажите, что я поступил правильно! Он намеревался убить синьора ди Россо. Он обнажил против него оружие! В этой комнате! Кто он был такой, чтобы отдавать здесь приказы?

Мне не пришлось изображать панику и мольбу. Я только что убил первого в своей жизни человека. В ту же ночь, когда это сделала Адрия, хотя эта мысль пришла ко мне позднее.

– Действительно, кто? – произнес главный советник Милазии. И тихо прибавил: – Ужасная ночь.

Морани смотрел на меня, но я не понимал выражения его лица.

Главный советник Новарро нахмурился. Потом сказал:

– Стража, убейте этих трех человек, пожалуйста. Я начинаю понимать, чей это был заговор, кто подослал женщину убить графа.

У меня отвисла челюсть.

– Господин главный советник… – начал Морани.

Но дворцовые стражники Уберто Милазийского были хорошо вышколены и убивали без колебаний. С тремя спутниками купца разделались легко. Один, который был поживее других, попытался выскочить через открытое окно, чтобы спуститься вниз по веревке, но ему это не удалось. Он умер, наполовину высунувшись из окна. Его тело оставалось там до утра, а затем его вынесли на площадь и разрубили на части вместе с телами остальных.

– Мы еще не поймали женщину, – сказал главный советник.

Его лицо раскраснелось, но голос звучал более уверенно. Я понял: кого-то надо было назначить виновным в событиях этой ночи. В городе вот-вот начнется хаос, а хаос порождает насилие.

По-видимому, главный советник Новарро принял решение. Тот купец, Валери, сделал смелый ход в игре и проиграл. Если женщину не найдут – а я был совершенно уверен, что не найдут, если только она сможет держаться в седле, – то дворец объявит о предательском заговоре в городе и об убийстве главы заговорщиков.

Я понял, что всю семью Валери убьют, даже маленьких детей. Их дома, землю за стенами города, корабли, если у них они есть, уничтожат, или все добро плавно перейдет в собственность того, кто даст взятки нужным людям. Взятки в Милазии весьма приветствовались, а главный советник, как я слышал, богат. Кроме того, наследнику Уберто всего девять лет, ему понадобится советник, который будет руководить и им, и Милазией, долгие годы. Я взглянул на Морани. Он пристально смотрел на Новарро и молчал. Такое развитие событий, понял я, могло спасти ему жизнь. Или нет.

Мир знает, что произошло в Милазии потом.

Или Батиара знает. Потому что мы важны – наши города-государства влиятельны, богаты, здесь, в Родиасе, живет Верховный патриарх – и склонны полагать, будто то, что происходит у нас, должно оказывать влияние на весь мир.

Это не так. События в таком маленьком городе, как Милазия, едва ли были замечены в Карше или Эсперанье, а Сарантий боролся с надвигающейся на него опасностью. Кроме того, дела власть имущих (или будущих власть имущих) не оказывают такого уж серьезного влияния на большинство людей, живущих своей собственной жизнью, например ожидающих зиму и то, что она принесет.

Милазия перестала быть частью моей истории, хотя я сыграл здесь свою роль и еще сделал кое-что важное до того, как покинул ее. О смерти Уберто и последующих событиях действительно много говорили в наши дни, они стали предостережением для других правителей.

Утром главный советник велел объявить, что убийство графа Уберто было спланировано семейством Валери, что у них, несомненно, имелись сообщники среди других купцов и что их непременно найдут.

«Не сомневайтесь в этом!» – кричали его глашатаи на дворцовой площади.

Тем не менее девушку не нашли. Оглядываясь назад, я понимаю, что в этом заключалась гибельная ошибка того плана, который пытался осуществить главный советник Новарро.

Милазия была городом зарождающегося купечества, над которым властвовал темный и ненавистный правитель. Люди терпели его, потому что он обеспечивал безопасность фермерских хозяйств и охотничьих домиков, которые знать приобретала вне стен города, и кораблей в гавани (в открытом море их безопасность была не в его власти).

Девушка, убившая Уберто, сбежала, миновав всех стражников на площади. Наследник графа был ребенком и нуждался в советнике.

Все знали, что главный советник – скользкий, жадный и коварный тип, что он никак не годится на роль командира солдат-наемников… Все это, вместе взятое, пахло, как говорится в пословице, тухлой рыбой, выброшенной в конце базарного дня.

В последующие дни на дворцовой площади пахло трупами.

Случилось так, что старший сын Опичино Валери по имени Эриджио оказался и хитрым, и агрессивным. У него были друзья среди других купцов, и у всех имелись собственные вооруженные отряды, потому что торговым кораблям необходимо обороняться от пиратов из Сеньяна с другого берега узкого моря и от корсаров-ашаритов с юго-запада. Те из них, кто жаждал наживы и власти и имел воинов под своим командованием, увидели шанс и воспользовались им.

Такое случалось и в других городах: власть переходила от правителя – каким бы образом его семья ни пришла к власти – к общине, из кого бы она ни состояла и кто бы ее ни возглавлял.

Обычно обходилось без столь многочисленных убийств, как это было в Милазии, но и такие случаи тоже известны. У герцога Ариманно из Мачеры – отца Адрии – на собственный город и живущий в нем народ было нацелено больше дворцовых пушек, чем за его пределы, против возможного нападения извне.

Мы были безжалостными людьми, живущими в безжалостные времена. Мало кому не приходилось видеть, как умирают мужчины и женщины.

Что стало неожиданностью в те первые дни в Милазии – по крайней мере для меня, – так это то, что Новарро, главный советник, уцелел. После того, как он публично возложил вину за убийство на старшего Валери и его друзей, а потом молодой Валери захватил власть в городе вместе со своими друзьями, Новарро каким-то чудом убедил их, что опытный человек очень важен для обеспечения преемственности и безопасности. Никто из них прежде не правил, сказал Новарро, никто не знаком с правителями других городов так хорошо, как он. Он будет служить им от всего сердца, обещал он, они в нем нуждаются.

Он отдал им ребенка на второе утро. Отдал на смерть девятилетнего мальчика Эриджио Валери и прочим. Опасаясь возможных беспорядков, обошлись без публичной казни, но мертвое тело напоказ все-таки выставили – нельзя было допустить распространения слухов о том, что где-то на свете живет наследник.

Графине позволили остаться в святой обители, поскольку она не представляла реальной опасности. Вообще-то некоторые аристократки могли сплотить вокруг себя солдат и народ, но супруга Уберто к таковым не относилась. Графиня ненавидела и боялась мужа и почти не знала своего ребенка. Ее оставили Джаду.

Морани ди Россо убили через два дня после смерти Уберто.

Это тоже не было официальной казнью – управляющего растерзала чернь, которой приказали собраться на площади перед дворцом. Новарро отдал им несчастного в качестве жертвы. Морани, заявил советник, участвовал в заговоре, именно он впустил к графу убийцу с кинжалом. Обнародовали историю об изуродованных половых органах. Подобная жестокость, заявил Новарро, не знает примеров в их любимой Милазии.

Поэтому Морани умер таким же образом. Его раздели догола, чтобы все видели в безжалостном свете холодного утра, и отрезали половые органы. Он клялся Джадом в своей невиновности, но его трудно было расслышать в реве толпы. Потом секретаря разорвали на части. И не позволили похоронить останки.

Я смотрел из окна дворца – заставил себя смотреть. Это зрелище навсегда останется со мной. Даже сегодня я не люблю больших толп. Я их боюсь.

Еще тогда я знал, что главный советник Новарро предложил Морани стать участником его плана, он мог доставить сына графа предводителям новой общины. Главный советник уже сказал Эриджио Валери, что это сделает именно Морани ди Россо, хороший, верный человек.

Я до сих пор не уверен в причине, по которой Морани отказался. Он любил свою семью и никоим образом не устал от жизни, дара Джада. К тому же он не хранил верность Уберто и не чувствовал по отношению к нему никаких обязательств – уж я-то знал.

Думаю, вероятнее всего, он хранил верность идее о преданности в том мире, где ее было так мало. Верил в то, что человек должен иметь возможность бросить где-то якорь, сказать правду, найти пристанище.

Он отказался отдать ребенка на смерть, хотя понимал, что вместо него это сделает кто-нибудь другой. Наверное, в самые темные времена все, что мы можем, – это отказаться стать соучастниками тьмы.

Я до сих пор не знаю, что лучше. Даже сейчас, оглядываясь назад, не уверен, что он поступил правильно.

Я – другой человек, и поступки, свои и чужие, измеряю иной мерой. Сыновей и дочь Морани тоже убили, а с женой перед смертью делали ужасные вещи. Как тут подвести баланс между добром и злом, на каких счетах вычислить правоту души?

Каждому из тех купцов, которые образовали общину Милазии, было наплевать на то, что Уберто убит. Его смерть стала их вратами в новую жизнь. Но миру нужно было предъявить злодеев. Одним из них, частью этой истории, сделали Морани ди Россо.

Через некоторое время я вернулся в Авенью и рассказал Гуарино о том, что произошло в действительности и как поступил я сам. Он заплакал, и, глядя на него, я тоже заплакал.

Слезы могут быть данью уважения какому-нибудь человеку, но они не отменяют ту истину, что ты смотрел, как толпа его убивает, из верхнего окна дворца.

И также нельзя отрицать, что под управлением общины, заменившей Зверя, Милазия осталась безопасным и даже не таким страшным по ночам городом. Купцы под предводительством главного советника заключили соглашение с командирами отрядов наемников Уберто. Крупная выплата обеспечила преданность их командующего, а за ней последовали дом в городе, земля за городскими стенами и невеста с богатым приданым. Купцы никогда не задерживали выплаты своим наемникам – они для этого были слишком умны.

Однако главный советник умер в своей постели полгода спустя.

Это сделал я.

Мое второе убийство. Но оно было другим – спланированным, а не спонтанным. Меня ждал конь, когда я, убегая, спустился по той же самой потайной лестнице и открыл дверь, через которую вывел тогда Адрию Риполи.

Я разбудил Новарро перед тем, как убить его, и шепнул ему на ухо имя Морани, вонзая в него кинжал. Я не считаю себя жестоким. Конечно, я всего лишь дитя своего времени, как и все мы.

* * *

О Милазии ходили противоречивые и запутанные слухи, но одно Елене было ясно: мальчика, сына Уберто, выдали на смерть. Очевидно, его труп показали всем, хотя некоторые заявляли (разумеется), что это мог быть труп любого ребенка.

Рассказывали о случаях жестокого насилия. Два дня езды верхом – недостаточно безопасное расстояние, думала Елена.

Поэтому она позволила Адрии уехать через неделю. Будь она честной перед собой, то признала бы, что одной из причин такого решения стало то, что ее все больше отвлекало присутствие в доме этой женщины.

Это пациентка, которую ты лечишь, все время твердила она себе, но не очень-то помогало. Ночами в полусне ей виделось, как она заставляет девушку Риполи ублажать ее саму вместо извинения, а потом, как добрый человек, Елена поворачивается и…

Пациентка извинилась перед ней на следующее утро.

В этом нет необходимости, но извинения приняты, ответила тогда Елена.

Но, конечно, необходимость была, а прощение получилось… сложным. Вряд ли девушка поняла, насколько сложным, и это даже к лучшему.

Учитывая все это, Адрии Риполи следовало отправиться обратно на север прежде, чем ее настигнет беда из города, и для маленького домика и живущей в нем целительницы так тоже будет лучше.

– Я научу одного из ваших телохранителей менять повязку, но рана уже не должна требовать большого внимания.

– Я наблюдала за тем, как вы это делаете. Не раз. Мне хорошо видна собственная нога, и я обладаю некоторыми навыками. Я сама смогу это делать, – ответила ей Адрия. – Хотя уверена, что они получили бы удовольствие, меняя повязку и глазея.

В ее голосе звучало нетерпение, насмешка. Она хочет уехать, подумала Елена.

Адрия уже хорошо ходила. Есть основание предполагать, что она не будет хромать. Шрам – да, останется, но увидит его только любовник, или служанка, или те, кто будет помогать при родах.

– Я дам вам бинты и бутылку с настойкой для очистки раны.

– Вино не годится?

– Вино хуже, – сказала Елена, так же коротко. – Вам больше не нужен мед. Если рана откроется и начнет кровоточить, найдите другого целителя или врача дальше к северу.

– Найду. Я вам очень благодарна, – сказала Адрия Риполи. – Надеюсь, вы это понимаете.

– Мне хорошо заплатили, – ответила Елена.

– Недостаточно за то, что произошло, когда те двое были здесь.

– Пожалуй, да.

– Недостаточно за оскорбление, которое я нанесла вам в ту ночь, – продолжала Адрия.

Елена почувствовала, что краснеет.

– Я сказала то, что хотела сказать, вы извинились. Все в порядке.

– Не совсем так. Возможно, я упустила свой шанс провести с вами несколько ночей, – сказала девушка. – Я усвоила урок, если для вас это что-то значит.

– Весь смысл нашей жизни в таких уроках, – ответила Елена и отвернулась.

Механически произнесенные слова, они даже прозвучали так, будто были сказаны не ею, но Елена снова разволновалась и пыталась это скрыть. Наверное, безуспешно. Трое мужчин за дверью седлали коней. Стояло еще очень раннее, серое, холодное утро, осеннее солнце только собиралось взойти. В доме огонь горел в обоих очагах – расточительность, но она погасит один, как только гости уедут.

– Но я права? Если бы я попросила, как должен просить учтивый человек, вы бы остались?

Ужасный вопрос! Учтивый человек. В голосе Адрии Риполи звучала нота, которую Елена не сумела определить. Возможно, это просто удовольствие опять чувствовать себя здоровой, иметь возможность ходить, ездить верхом и… заниматься другими вещами. Сейчас неподходящий момент, решила Елена, чтобы преподать дочери герцога Мачеры еще один урок относительно того, что следует и чего не следует громко говорить утром, когда прямо за дверью находятся другие люди.

– Останавливайтесь на отдых чаще, чем обычно, – сказала она. – Вам надо двигать ногой, менять ее положение. Ногу может сводить судорога. И помните: держите рану в чистоте, да следите, чтобы не началось кровотечение.

Меняйте положение, думала она, глядя на высокую, стройную фигуру девушки. Глаза Адрии Риполи в зависимости от освещения становились то зелеными, то серыми. У нее был длинный нос, наверное, это семейное. И цвет волос тоже одинаковый у всей семьи. Елена мысленно выругала себя, но одновременно ей хотелось смеяться – над тем, как работает разум, как его можно направлять. Желание у нее могли вызывать как мужчины, так и женщины, но обычно она справлялась с этим желанием гораздо лучше, чем сейчас.

– Я так и сделаю, – ответила Адрия. Потом, помолчав, прибавила: – Я уверена, что Фолько и моя тетя обеспечат вам почетное положение, если вы решите приехать в Акорси.

Елена покачала головой. На это, по крайней мере, было легко ответить.

– Если бы я хотела жить при дворе, то уже давно жила бы при одном из них.

– Наши желания могут меняться, – возразила Адрия Риполи.

В дорогу она надела мужской плащ, подбитый мехом, и шапку. Лучше, чтобы никто не видел женщину, путешествующую вместе с солдатами, вскоре после того, как какая-то женщина убила графа Милазии.

– Пора, госпожа, – окликнул из-за двери тот, которого звали Альдо, кузен Фолько. – Надо уехать подальше до рассвета. Для целительницы лучше, чтобы нас здесь никогда не было.

– Конечно, – отозвалась Адрия. – Я готова.

Уже на ходу она остановился рядом с Еленой и поцеловала ее в щеку. Не в обе щеки, как обычно полагалось при прощании.

Она убила Уберто Милазийского своими губами, подумала Елена, когда опять осталась одна. Погасила огонь в комнате для больных. Она всю жизнь считала себя мятежницей, искала возможность другой жизни для женщины в этом мире. Девушка, которая только что уехала, поступала так же.

Если подумать, то она делает даже больше, чем Елена. На свете много женщин-целительниц, но не так уж много женщин совершили то же, что Адрия Риполи. Эта мысль понравилась Елене, погасила ее беспокойство. Это хорошо, подумала она, что есть женщины, которые упорно стараются раздвинуть границы мира разными способами. Они могут кивнуть мимоходом, узнав друг друга, а потом продолжить раздвигать границы дозволенного.

Елена пришла к выводу, что чувствует себя лучше. Ей и правда хотелось, чтобы у нее здесь был любимый человек.

Когда солнце поднялось выше, она сходила на прогулку со своими собаками, отыскала некоторые поздние травы, которые ей были нужны. Видела оленя – мечту любого охотника – и наблюдала за ним, пока он не вернулся обратно в лес.

В ту ночь она спала лучше.

Незадолго до прихода весны Елена решила, что пора опять двигаться дальше. Она проснулась однажды утром, полная уверенности в этом (такое случалось и раньше). Решение было уже принято, и восход солнца подтвердил его правильность.

Она подарила собак Карлито и отправилась на запад, присоединившись за деньги к компании купцов, едущих в сторону Фиренты. Они хотели пораньше начать торговый сезон и доставить туда свои товары, чтобы запросить лучшую цену. Елена не собиралась в Фиренту – ей по-прежнему не хотелось жить в большом городе, по крайней мере пока, – но они ехали в нужном ей направлении, а в большой компании путь всегда безопаснее.

Елена не определила себе конкретное место назначения, однако решила, что теперь небольшой город подойдет ей больше, потому что в нем не будет так одиноко. У одиночества есть свои преимущества, но оно утомляет душу.

И еще она уже думала о том, что когда-нибудь, если будет жива, покинет Батиару хотя бы на время, сядет на корабль, плывущий на Восток, через узкое море, откроет для себя мир, увидит Дубраву, даже сам Сарантий. Да, может быть, доберется и туда, в город, который так долго был центром мира.

Ей так и не удалось добраться так далеко, но она ехала в нужном направлении.

* * *

Брат Нардо Сарцерола, который жил и славил своего бога в большом святилище обители у дороги и реки среди полей, был молод и занимал совсем невысокое положение. Тем не менее его преисполняли рвение и глубокая вера. Он считал себя воином Джада и был, наверное, чуточку наивным.

В конце весеннего дня он стоял на дороге, на самой ее середине, фактически преграждая путь пятидесяти всадникам под предводительством Теобальдо Монтиколы ди Ремиджио.

С одной стороны дороги цвели полевые цветы, красные, белые и темно-синие. Кто-то однажды сказал Нардо, что у него глаза такого же синего оттенка. Ветерок красиво покачивал их, шелестели молодые листья на деревьях на дальнем берегу реки, за полем. Над цветами летали пчелы, освещенные послеполуденным солнцем. Вдалеке, на юго-востоке возвышались (как им и положено) крепостные стены города. Святилище стояло дальше к северу, за рекой, не на возвышении.

Монтикола поднял руку и остановил своих воинов; казалось, он забавлялся – пока. Любой человек, хотя бы немного знакомый с ним, понимал, что все может быстро измениться.

– Добрый день, служитель церкви, – произнес он, спокойно восседая на своем большом коне.

Брат Нардо, одетый в желтый балахон и сандалии, держал в руках посох и корзину. Он перешел вброд реку, чтобы собрать травы для монастырской больницы, и уже поставил корзину на землю. Услышав приветствие, Нардо пошире расставил ноги и крепко сжал посох в правой руке, будто некий пророк первых дней возникновения веры джаддитов. Светлокожий, безбородый, он громко ответил:

– Мы узнали тебя по твоему знамени, Волк Ремиджио!

Слово «мы» было в данных обстоятельствах явным преувеличением. Поблизости находились только батраки, разбрасывающие навоз на поле к югу от них. Они, конечно, прекратили работу и следили взглядом за приближающимися всадниками, ожидая, когда те проедут мимо.

Всадники тоже остановились – на дороге перед ними застыл человек.

– Он, считай, уже мертвец, – сказал один батрак другому.

– Священник? Конечно же нет, во имя святого Джада! – Второй работник торопливо осенил себя знаком солнечного диска грязными руками.

– Это же Монтикола ди Ремиджио, дерьмо ты тупоголовое. Посмотри на знамена!

– Я не разбираюсь в знаменах.

– Зато я разбираюсь. Тот, что в балахоне, погиб, если не отойдет в сторонку.

– Значит, он отойдет, – безмятежно ответил второй. Этому человеку суждено было прожить долгую жизнь, и он почти во всех ситуациях оставался безмятежным.

Так сложилось, что Нардо Сарцерола читал «Житие Блаженных мучеников». Старший Брат в его обители придерживался мнения, что в свободное время, когда заданная работа выполнена, а час молитвы еще не настал, младшие священнослужители должны совершенствоваться с помощью чтения. Работу почти никогда не удавалось переделать всю до конца, и молились они очень много. Святилище всегда получало щедрые дары, даже из таких городов, как Бискио и Фирента, расположенных далеко на западе, так что во время каждой молитвы приходилось перечислять множество имен усопших, зажигать свечи, ходатайствовать перед Богом об исполнении желаний. Такая договоренность существовала всегда: деньги жертвовали в пользу души умершего. Да, молиться приходилось дольше, но какой священнослужитель стал бы на это жаловаться? Кроме того, это означало, что у них будут дрова на зиму и вдоволь еды…

И все же, из того, что Нардо успел прочесть, он принял близко к сердцу одну мысль: если жизнь человека принадлежит Джаду, это иногда может означать ее ранний конец. В «Житии» ясно говорилось, что смерть благочестивого человека может стать могучим оружием на службе Господу.

А Теобальдо Монтикола, сидящий на коне перед Нардо, был известным осквернителем благочестия и вечно вел войны. По правде говоря, Нардо ужасали истории, которые рассказывали о нем и о насилии, к которому он прибегал еще в юности.

Священник поспешно помолился, когда из пыли, висящей над дорогой, показались знамена c изображением волка. Этот испорченный человек заявлял о своей сущности, творя неправедную власть в господнем мире.

Обычно Нардо не утруждал себя тщательным взвешиванием решений.

Он вышел на дорогу перед приближающимися всадниками, твердо решив, что им придется лишить его жизни, потому что он не уйдет с их пути. Кто знает, какие злодеяния задумал совершить Волк там, куда он направляется? Какие невинные люди пострадают?

Его вежливо приветствовали, но ведь известно, что силы тьмы притворяются учтивыми, желая соблазнить людей и сбить их с пути Джада. Он, Нардо Сарцерола, уже стоит на этом пути, и его так просто не соблазнишь. Не только мужчины и женщины давних дней почитали Бога до самого смертного порога, и не обязательно быть великим человеком, чтобы хранить добродетель. А может быть и так, что именно мужество на службе Джаду делает человека великим.

– Я тебя знаю, – объявил Нардо, стыдясь дрожи в своем голосе.

– Надеюсь, что знаешь, – ответил высокий человек на большом коне. Его голос все еще звучал рассеянно. – Иначе какая польза от знамен или от славы, как ты считаешь?

– Я считаю твою славу постыдной! – резко бросил Нардо. Он все еще был недоволен своим голосом. Ему вообще никогда не нравился собственный голос – тонкий, высокий, подрагивающий в минуты волнения, вот как сейчас.

– О, – протянул Теобальдо Монтикола. – Постыдная слава? Навечно? Решено окончательно? Как я огорчен!

Человек позади него рассмеялся.

Нардо смело произнес:

– Я призываю тебя последовать за мной в нашу обитель, чтобы преклонить колени перед солнечным диском в святилище и просить отпущения грехов за твои многочисленные преступления. Это никогда не поздно сделать!

– По правде говоря, я часто обнаруживал, что со многим уже опоздал, – сказал Теобальдо Монтикола. Теперь в его голосе слышалась нотка, далекая от смеха. – А ты, похоже, скоро опоздаешь продолжить жизнь и вернуться домой со своей корзинкой.

Нардо почувствовал, как ноги задрожали у него под балахоном, но все же сказал:

– Я смирился с тем, что умру здесь.

– Здесь? Умрешь здесь? Чтобы не позволить мне поехать на скачки в Бискио? Ты думаешь, Джад одобрит такую неимоверную глупость?

В устах Монтиколы это и правда выглядело…

Но он не позволит, чтобы это так выглядело!

– Бог чтит тех, кто чтит его! – Нардо самому понравилось, как он это сказал.

– Ох, спаси Джад мою душу от ублюдков-священнослужителей, которых новорожденными подбросили ночью к воротам святилища, – произнес сидящий перед ним на коне человек.

Неясно, откуда ему были известны подробности рождения Нардо.

Возможно, он просто…

Один из Блаженных мучеников, Борифорта, был убит двенадцатью стрелами. Нардо видел, что некоторые всадники позади Монтиколы ди Ремиджио вооружены короткими луками. Новая мысль: действительно, наступило время прославленных весенних гонок в Бискио. Вероятно, эта компания и правда едет туда. Пятьдесят человек нельзя считать военным отрядом, это положенная правителю Ремиджио охрана. Все равно, у этого правителя черная душа, которая всю его жизнь служит темным силам.

– Тебе в любом случае нужно поехать вместе со мной в святилище. Мы все помолимся под руководством нашего почтенного Старшего Сына, и ты сможешь покаяться в своих преступлениях.

– И сделать пожертвование? – Снова насмешка.

Нардо подумал, что это было бы совсем неплохим результатом их встречи. И для него точно очень полезно, если бы его стараниями святилище получило значительную сумму денег.

– Это решать тебе и нашему Старшему Сыну, – чопорно ответил он. – Я всего лишь священник.

– В таком случае, клянусь святым именем Джада, его кровью и колесницей, почему твое преступное самомнение заставляет тебя считать, будто ты можешь преградить мне путь? Джад порицает самонадеянность, помнишь?

– Своими устами ты оскверняешь имя Бога! – твердо ответил Нардо, хотя понимал, еще произнося эти слова, что они способны его убить.

Лицо Монтиколы покраснело.

– С меня хватит, – объявил он. – Это уже не смешно. Мой сын сейчас направляется в Сарантий или уже стоит на его крепостных стенах, защищая город вместе с теми воинами и тем оружием, которыми я его снабдил. Сколько монахов из вашего святилища услышали призыв о помощи, священник?

Несомненно, это заявление и вопрос вызывали смущение.

Нардо внезапно растерял всю свою уверенность.

– Душа твоего сына принадлежит только ему, – ответил он. – Ты – это не он.

– Хватит. Ты жаждешь смерти? Быть посему. Теперь молись. Даю тебе одну секунду.

Какой-то человек выехал вперед из-за спины Монтиколы, мужчина на темно-гнедом коне. Он был так же молод, как и Нардо, и не носил ливрею Ремиджио.

– Мой господин, – сказал он. – Позволено ли мне говорить?

– Говори быстро, – ответил Теобальдо Монтикола. – Я уже потерял терпение. Так на меня действуют глупцы.

– Тогда пусть он и выглядит глупо, господин. Не делайте из него мученика, чего он, по-видимому, добивается.

– Продолжай.

– Но это всё. Мы поедем дальше. Он не может нас остановить, господин мой. Он всего лишь человек, стоящий на дороге, а дорога в этом месте хорошая и широкая. Мы объедем его с двух сторон, мой господин. Он ведет себя глупо, и мы можем ясно показать это хотя бы тем людям, которые работают в полях.

Молчание. Затем Теобальдо Монтикола запрокинул голову и расхохотался:

– Свет Джада! Почему этого не сказал ни один из моих людей?

Молодой человек пожал плечами:

– Вероятно, все солдаты считают не взятый ими и оставленный позади замок или город опасным. Но этот человек с корзиной не замок, мой господин.

Порыв ветра поднял пыль, зашуршали громче листья в лесу. Волк Ремиджио сказал:

– Гвиданио Черра, я рад, что ты присоединился к нам. Ты возглавишь правую колонну, неважно, воин ты или нет. Левая колонна следует за мной. Обогнем этого маленького священника с двух сторон. Не причиняйте ему вреда, просто езжайте мимо!

Именно так они и поступили. Нардо Сарцерола подумал, не нанести ли Монтиколе удар снизу вверх своим посохом, когда тот будет проезжать мимо, но это было бы неправильно, и в любом случае момент пролетел слишком быстро. Нардо просто стоял, и в глаза ему летели пыль и грязь, мешая видеть окружающий мир, в том числе и яркое Божье солнце, пока пятьдесят всадников ехали мимо.

Он чувствовал себя… ну, он и правда чувствовал себя глупо.

Всадники давно уехали, пыль осела, а он все кашлял, тер глаза и озирался вокруг. Цветы и листья остались на своих местах, как и раньше. Батраки на поле вернулись к работе. Солнце спустилось чуть ниже. Впереди появились повозки Ремиджио под охраной, везущие припасы и тех, кто сопровождал лагерь, – несомненно, шлюх и любовниц. Он мог бы преградить дорогу им, но это было бы смехотворно.

Он жив! Мысль, пришедшая в голову Нардо, была неожиданно яркой. Конечно, ну конечно, у Джада еще есть для него поручения в этом мире. Вот в чем дело. Это послание, которое он должен был почувствовать сердцем!

Вскоре после этого, осознав глубокий смысл слов, сказанных ему на этой дороге, Нардо Сарцерола получил благословение Старшего Сына и самостоятельно отправился на Восток.

Он сел на корабль в Милазии (священнослужителей освобождали от платы), пересек узкое море и присоединился к группе, идущей по суше из Мегария.

До Сарантия он добрался осенью. Нардо Сарцерола был совершенно потрясен победоносным золотым великолепием города, оно превосходило все, что могла вообразить душа. В приступе благоговения перед величием этого города, который столетиями называли славой мира, священник на какое-то время потерял дар речи. Это случалось со многими мужчинами и женщинами. Сарантий оставался собой, даже когда ему грозила опасность.

Церковные службы Джада очень отличались на Востоке и на Западе. Случалось, из-за этих различий убивали людей. Существовало два патриарха, один – в Родиасе (да хранит его Джад!), и один здесь, в Сарантии. Но все же оба они были детьми Солнечного Бога, а сейчас свое право на Город Городов пытались предъявить неверные ашариты. Набожные люди не могли этого стерпеть, а Нардо Сарцерола был одним из них.

Он очень сильно повзрослеет за короткое время и погибнет с копьем в руках, стоя рядом со старшим сыном Теобальдо Монтиколы, которого отыщет, когда приедет в Сарантий. Они успеют стать самыми близкими друзьями, и жизни их закончатся в один и тот же день, у внутренней, самой последней из трех великих стен Сарантия, когда город падет.

Молодой Монтикола носил цвета своей семьи и держал щит с изображением волка. Его тело стало трофеем для победителей; отрубленную голову насадили на пику, чтобы все видели, а потом прикрепили вместе с другими головами над некогда мощными воротами со стороны суши. Нардо же был просто еще одним священником в желтом балахоне. Его тело осталось лежать там, где он упал, и было частично обглодано дикими зверями, а то, что уцелело, потом сожгли на одном из многих погребальных костров.

Падение этого города потрясло устои мира.

Глава 5

Я не собирался присоединяться к отряду Теобальдо Монтиколы ди Ремиджио. Он был мне совершенно безразличен. Конечно, я знал его имя и репутацию. Он стал правителем Ремиджио после того, как его отец заявил свои права на этот город, прославился как главнокомандующий армии наемников. При нем Ремиджио был в безопасности, а городские зернохранилища полны благодаря очень большим деньгам, которые Монтикола получал от таких городов, как Сересса и Мачера, или от Верховного патриарха – кто бы ни занимал пост в данный момент, – переходя от одного нанимателя к другому и обратно, иногда прямо в разгар военной кампании, как поступали все предводители наемников. Это был ненадежный, опасный способ, но так тогда жили в Батиаре. И до сих пор живут.

Люди давным-давно поняли, что городу дешевле несколько месяцев, начиная с весны, платить армии наемников, чем круглый год содержать собственные войска. Заодно можно было не опасаться, что городская стража выступит против правителей города, – а такое легко могло случиться. Даже слишком легко.

Конечно, такая система тоже имела свои недостатки. Командир наемников мог стать настолько сильным, чтобы захватить власть над маленьким городом. Кроме того, он мог жениться на дочери правителя и таким образом унаследовать власть.

Можно сказать, что мы живем в неспокойное время. Драматичное, интересное, во многом великолепное. Но неспокойное. Спокойным его никак не назовешь.

В те годы Монтиколу ди Ремиджио часто провозглашали самым великим из наемных полководцев. Возможно, он и был им. Соперников у него имелось не так много. Вероятно, всего один.

Говорили, что Монтикола вспыльчив и высокомерен. Ходили слухи о жестоких поступках, которые он совершал, но такие слухи ходят обо всех полководцах, в том числе и о его враге, Фолько д’Акорси. Монтикола, как и его соперник, женился на женщине выше себя по происхождению. До того, как умереть, она родила ему сына и дочь. У него также было много любовниц, одна из которых не так давно родила ему еще двух сыновей. Эта особа слыла исключительной красавицей, прекраснейшей женщиной своего времени. Впрочем, люди так говорят о многих женщинах, имеющих отношение к власть предержащим, учтите это.

Но… я не имел к Монтиколе никакого отношения и даже не думал о нем в тот день, когда ехал на запад. Если бы я не встретил его отряд на дороге, если бы не решил перед тем, как заехать к учителю в Авенью, а потом отправиться домой, в Серессу, к своей семье, посмотреть знаменитые гонки в Бискио, моя жизнь была бы совершенно другой.

Подобные размышления дают нам почувствовать, что мы управляем собственной жизнью не в той степени, как нам бы хотелось. Фортуна – это колесо, учат некоторые философы. Она уносит нас ввысь или вниз, как ей заблагорассудится.

Священнослужители утверждают, что все неслучайно, просто нам неведомы замыслы Джада. Этому учил нас и Гуарино, неизменно набожный, несмотря на всю его любовь к древним учителям. Правда иногда, вечерами, за чашей вина, он соглашался с другой точкой зрения.

Кто из нас, мужчин или женщин, свободен от противоречий?

Покидая Милазию, я сначала все же заехал на ту ферму, с которой привезли Адрию осенней ночью, когда она убила Уберто. Это было несложно, хотя, вероятно, и глупо.

За медную монетку работник на поле показал мне дорогу.

Там уже были другие люди, которые вселились после того, как супруги, притворявшиеся родственниками девушки, сбежали в ночи. Как оказалось, земля, на которой стоял дом, принадлежала семье Валери – даже не знаю, можно ли считать это забавным.

Сыновья Опичино Валери под предводительством его старшего сына Эриджио образовали ядро зарождающейся общины Милазии и встали во главе ее совета. На это ушло немного времени.

Я не стал задерживаться на той ферме – после второго подряд убийства в Милазии не стоило медлить. Иначе определенные люди могли задуматься о том, что я представляю для них опасность.

Итак, у меня не было причин заезжать в тот дом, и я не узнал бы там ничего нового. Мне и так было известно, куда отправилась Адрия, если выжила. Она ведь звала меня поехать вместе с ними, поступить на службу к Фолько, хотя даже не знала моего имени.

Я помню, это меня беспокоило – то, что она не знала моего имени. Я был молод.

Ехать в Акорси я не собирался – пора было домой. Я еще не отказался от мысли о книжной лавке в Серессе и готов был присоединиться к кузену Алвизо, если он меня примет. По дороге я хотел заехать в Авенью; мне предстояло рассказать Гуарино о его друге, пусть это и будет нелегко.

Тем временем наступила весна. Вернулись цветы и пение птиц, по утрам опять было светло и ясно. На сердце у всех, в том числе у меня, стало веселее. Мне удалось пережить зиму в опасном месте, хотя именно я убил Опичино Валери. Уцелел я лишь по той простой причине, что никто не знал, что это сделано мной. Я был слишком незначительным, невидимым, к тому же вышел из комнаты сразу после этого.

Впрочем, почти сразу стало ясно, что Эриджио не особенно опечалила смерть отца. Такое случается в некоторых семьях – отец стоит на пути у амбициозного сына.

Вследствие этого не стали выяснять, кто именно убил Валери. К тому же то, что он привел во дворец вооруженных людей, ставило в неловкое и даже опасное положение его детей. Валери без лишнего шума вынесли из дворца и быстро похоронили – и его тело, и, вероятно, память о нем.

Вы можете сказать, что мне повезло, и будете правы.

Я решил съездить в Бискио перед тем, как отправиться домой, не имея на то никакой более веской причины, чем время года: весна, цветы на склонах холмов, предстоящие знаменитые скачки. И еще потому, что я любил лошадей, любил их, наверное, больше всего на свете.

На украденные деньги я приобрел хорошего коня. Да, после смерти Уберто дворец разграбили – как жители города, так и те из нас, кто находился внутри. Этим поступком я тоже не горжусь. Я молился о прощении всю зиму, ходил с низко опущенной головой среди разгрома, а потом убил главного советника в его собственной постели: плотно зажал ему рукой рот, приставил кинжал к горлу и прошептал на ухо имя Морани перед тем, как он умер.

В ту же ночь я уехал под обеими лунами, свет которых затмевал свет звезд. Было только чувство свободы, будущее впереди, расстилающееся подобно дороге, по которой я ехал в смешанном голубом и белом свете, да топот копыт моего коня.

* * *

Джиневру подбрасывало в карете почти при каждом обороте колес на весенней дороге. Ей было скучно. Разумеется, она не жалела о том, что поехала вместе с Теобальдо в Бискио смотреть на скачки. Но все же…

Джиневра предпочла бы скакать верхом, но поездка в карете, которая защищала от солнца и глаз простолюдинов, – символ уважения. Это заявление миру о том, что она этого достойна, а для Джиневры, которая строила большие планы, у которой имелась давняя мечта, такое заявление значило гораздо больше, чем комфорт.

Она старалась относиться к этому спокойнее – Теобальдо человек непостоянный, и все может измениться. Но сейчас она здесь, вместе с ним, на дороге, ведущей на запад.

Джиневра была его главной любовницей, и – она в это верила – Теобальдо Монтикола действительно любил ее уже десять лет, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать. У них были дети – два сына, – а его жена умерла много лет назад.

Любовница вела свою военную кампанию: стать женой и добиться того, чтобы ее детей признали законными. Она продумала свою кампанию не менее тщательно, чем любой хороший полководец продумывает битву или осаду. Речь шла и о наследстве, иначе ведь и не бывает, правда? Не только мужчины думают о наследстве, а теперь, когда старший сын Теобальдо отправился на Восток, оно приобрело еще большее значение.

«Восток» означало «Сарантий», но некоторые считали, что это означает «смерть». Что Город Городов падет.

Ей, как, наверное, и всем остальным, было трудно представить, что такое сокрушительное бедствие может произойти в действительности. Бог такого не допустит, даже если его смертные дети почти ничего предпринимают, чтобы это предотвратить. Зато Джиневра отлично представляла, что может означать для нее и для ее детей смерть Труссио Монтиколы – конечно, если у Теобальдо нет еще одного сына, рожденного в браке. Будучи женщиной религиозной, она никогда не желала Труссио зла, но…

Вот почему Джиневра делла Валле ехала в карете, как жена, пусть даже не была ею, и радовалась поездке в Бискио на праздник и скачки, – а скуку можно и потерпеть.

Она надела свои лучшие драгоценности и по две смены дорогой одежды на каждый день, который они там проведут. Джиневра знала (разумеется, знала), что красива и что для Теобальдо это имеет значение. Имело значение и то, что Маттео Меркати, после того, как вернется в Ремиджио и закончит портрет Теобальдо, должен будет нарисовать ее портрет – это тоже о многом говорило. Меркати непредсказуем (как все художники), но знаменит. Еще один важный, красивый, тщеславный мужчина, хотя этого мужчину не интересуют женщины, которых он рисует. Он бы предпочел заполучить Теобальдо, а не Джиневру. Эта мысль ее позабавила.

Но внешний вид, положение, богатство, демонстрация богатства – все это важно. О своем статусе необходимо заявить, выставить его напоказ: драгоценное ожерелье, портрет, созданный знаменитым художником, непомерно шикарная свадьба дочери, пристройки к дворцу или строительство святилища. Люди должны знать, кто ты такой, – или каким себя выставляешь.

Поэтому у правителя Ремиджио – наверное, самого прославленного военачальника их времени, который мог бы взять жену из высокопоставленной семьи, – могут возникнуть трудности с женитьбой на своей давней любовнице.

Она имела более высокое происхождение, чем Тео, и он это знал, но семейство делла Валле не обладало властью, родство с ними никак не увеличивало его власть, а власть – это игра, в которую все они играют.

Джиневра знала свои карты в этой игре: он ее действительно любит, она родила ему двух сыновей, она очень хорошо его понимает, и, по-видимому, это его не огорчает, а придает уверенности. Некоторые мужчины, часто думала она, подобны нервным, горячим породистым жеребцам, и не только тогда, когда на них скачут в постели.

Теобальдо объяснил, на какие скачки они едут и чем эти скачки отличаются от большинства других, но разговор происходил после того, как они занимались любовью, а она часто не слишком ясно соображала в такие моменты. Может, это и не очень хорошо, но просто он, как любовник, доставлял ей глубокое удовлетворение, и Джиневра знала, что ему это нравится, льстит его самолюбию, а вот это уже было очень хорошо.

Джиневра услышала снаружи голоса. Мужские, сначала спокойные, потом раздраженные. Карета, в которой она находилась вместе со служанкой, была закрытой. Летом внутри было бы слишком жарко, но в это время года она отлично укрывала от ветра и солнца, а Джиневра старалась защищать свою светлую кожу. Но, сидя в этой карете, ничего не было видно, приходилось наклоняться вперед и откидывать боковую занавеску. Так Джиневра и сделала.

Приятно развлечься.

Коллючо, начальник пятерки выделенных ей охранников (она знала, что ему не нравится тащиться позади кавалькады, при карете и повозках) разговаривал с всадником, который, очевидно, догнал их и хотел проехать мимо. Коллючо был способным солдатом, он уже давно служил у Теобальдо, но он также – по мнению Джиневры – был еще одним самолюбивым, тщеславным мужчиной, из-за которого Теобальдо иногда проявлял худшие стороны характера.

– Я сказал, что мне нравится твой конь, – говорил Коллючо.

– А я вас поблагодарил, – ответил незнакомец.

Джиневра наклонилась дальше, чтобы его рассмотреть: Очень молодой, высокий, стройный; формально его нельзя было назвать красивым, но он отлично держался на гнедом коне, и у него был приятный голос.

– Ты, наверное, не понял, – сказал Коллючо. – Мои слова означают, что ты должен предложить мне коня, а потом мы договоримся о цене. Я буду справедлив.

– Не сомневаюсь, что будете, – сказал другой всадник. По его речи она догадалась, что он из Серессы, но там примешивался ещё какой-то выговор. – Не пристало офицеру правителя Ремиджио поступать несправедливо. Это плохо отразилось бы на его командире.

– Мне не нравится твой тон, – сказал Коллючо.

Джиневра уже слышала этот тон у самого офицера; он означал, что спокойной беседы не получится.

– Если это так, прошу прощения, – ответил незнакомец. Он сохраняет самообладание, но в душе ему следует испугаться, подумала Джиневра. Конечно, если он не глупец. – Я не хотел вас оскорбить, но мне самому нужен мой конь, иначе я не доберусь туда, куда еду.

– Рад буду предложить тебе одного из наших, как часть оплаты.

– Еще раз благодарю, но мне нравится собственный конь. Вы позволите мне проехать?

– К сожалению, нет, – ответил Коллючо.

Их спор слышали окружающие. Как Джиневре подсказывал опыт, это всегда влияло на способность мужчин мирно договориться между собой, поскольку частью уравнения становилась гордость.

– Вы готовы украсть чужого коня?

Он допустил ошибку, подумала Джиневра, даже если произнес правду.

– Что ты сказал?

– Думаю, вы меня слышали. Вы спросили, нельзя ли купить моего коня. Я ответил «нет» и поблагодарил. Однако вы настаиваете. Так что же это такое, если не воровство?

– Ну, я могу тебя убить, и тогда у коня не будет владельца.

Это зашло слишком далеко и слишком быстро, подумала Джиневра. Она могла бы вмешаться, но происходящее ее несомненно развлекало. Ей будет немного жаль, если этого привлекательного молодого человека убьют сегодня утром, но, с другой стороны, они ведь его совсем не знают.

– Вы готовы это сделать? Готовы опозорить своего господина и даму в карете? Вынудите ее стать свидетельницей убийства?

Молодой человек заметил, что она выглядывает из кареты. Он наблюдателен. И говорит складно – похоже, ему приходилось жить при дворе. В седле сидит, как придворный, а не как солдат. Приглядевшись, Джиневра поняла, что у него нет меча. Вот это было глупо.

– Это не убийство, если я вызываю тебя на поединок.

– А, на поединок. И какова причина?

– Ты… ты оскорбил меня.

– Не согласившись продать коня?

– Это… да. По этой причине!

Молчание. Джиневра изменила мнение: нет, молодой человек не испугался. Он думал.

– Хорошо, – произнес, наконец, незнакомец. – У меня нет меча. Я не солдат, и поединок между нами станет убийством. Поскольку все это началось из-за коня, предлагаю устроить скачки. Возьмите своего коня или любого другого из отряда, даже из числа тех, которые впереди, у спутников вашего господина. Я же воспользуюсь собственным. Победитель заберет коня противника. Я вызываю на поединок вас, капитан.

Скуку Джиневры как рукой сняло.

– Все будет совсем не так…

– Коллючо, – сказала она, полностью отдергивая занавеску и позволяя увидеть себя, – предложенный поединок кажется мне справедливым, а в убийстве безоружного человека мало чести.

– Я бы дал ему…

– Устройте с ним скачки, – перебила женщина, зная, что это прозвучит, как команда. – Сделайте это для меня. Я хочу это видеть. Но сперва пошлите кого-нибудь к Теобальдо. Ему тоже захочется посмотреть.

Это была правда. А присутствие Теобальдо все изменит, придаст событию большее значение. Теперь Коллючо в случае проигрыша рискует потерять лицо, но Джиневре это безразлично. Ей понравился храбрый молодой человек. Теперь она надеялась, что он не погибнет.

– Графиня, – произнес молодой всадник.

Конечно, она не была графиней, это лишь комплимент, но юноша поклонился, сидя в седле.

Он не так уж некрасив, решила Джиневра. Большой нос и уши, но…

– Ваше имя? – спросила она.

– Для меня честь, что вы желаете его знать. Я – Гвиданио Черра, направляюсь в Бискио посмотреть весенние скачки перед тем, как вернуться домой, в Серессу. И для меня большая честь приветствовать столь неожиданно встреченную красоту и благородство. – Он снова поклонился.

Она права. В прошлом ему явно приходилось жить при дворе.

– Берегись, ты проявил наглость! – рявкнул Коллючо.

– Никакой наглости. Он не сказал ничего неприятного, – тихо возразила Джиневра. – Пошлите за Теобальдо и выберите себе коня, капитан. – Она снова посмотрела на молодого человека: никаких следов самодовольства или торжества на лице; взгляд – настороженный. Ему предстояло выиграть гонку у опытного солдата.

– Какой маршрут вы предлагаете? – спросила она.

Он не торопясь оглядел окрестности, потом показал рукой:

– Через луг до сосны на холме, вокруг нее и обратно, сюда. Хотя, разумеется, – юноша вежливо кивнул Коллючо, – капитан волен предложить другой маршрут.

У капитана был убийственный вид, и Джиневра понимала, что это во многом ее вина – вызвав Теобальдо, он придала событию еще большую публичность. Но надо же женщине как-то развлекаться во время долгого пути, верно?

Легко сказать, что я совершил ошибку, но как мне следовало поступить? В дороге все время встречаешь людей – группы купцов, священников, курьеров. Так было на протяжении многих дней, и мне показалось неразумным придерживать коня, чтобы не обгонять карету и три повозки под охраной до тех пор, пока – когда? – они не остановятся на ночлег в какой-нибудь гостинице? С какой стати мне так поступать?

Полагаю, можно возразить, что мне следовало это сделать, когда я увидел знамя с волком. И еще: я не раз проезжал мимо ответвлений от основной дороги, на которых виднелись следы многочисленных повозок; значит, скоро должны были встретиться и другие боковые съезды. Я не знал, куда ведут эти дороги, но наверняка они раньше или позже возвращались обратно на главный тракт. Можно было попробовать срезать путь по одной из них или двинуться напрямик через поля слева и выехать снова на дорогу, обогнав кавалькаду.

Но даже если бы я знал, что это люди Монтиколы, и почувствовал легкий укол страха, – этой весной не было войны, а значит, не было причин ждать неприятностей. Я догадывался, что они тоже направляются в Бискио, и решил нагнать карету, со всей почтительностью объехать ее, а потом, когда я поравняюсь с более многочисленной компанией, разбираться, как быть дальше.

Гуарино – да и другие ученики школы, если честно, – говорил, что я более вспыльчив, чем следует мужчине. Мне так не казалось. Это был не гнев, а скорее преувеличенное чувство достоинства, нежелание слишком часто или слишком охотно идти на уступки, что опасно для человека моего положения, это я признаю. Какой бы хорошей репутацией ни обладал мой отец, все-таки он был всего лишь ремесленником. Он кроил и шил одежду для богачей, снимал с них мерки, стоя на коленях, горбился над столом. А потом надеялся, что они заплатят за работу, потому что почти ничего не мог поделать, если они не платили.

И еще, что касается событий того утра, которые сыграли большую роль в моей жизни: я любил коня, которого выбрал в Милазии. Мой первый конь, купленный на собственные деньги, – оставим в стороне вопрос о том, как я их добыл. Я назвал его Джил и не собирался уступать его солдату за несколько монет и одну из вьючных лошадей, впряженных в повозку.

Мне не понравился этот капитан – как оказалось, его звали Коллючо, – но это не имело никакого значения, так как он легко мог убить меня, не опасаясь последствий и не чувствуя вины. Так уж тогда был устроен мир (да и сейчас тоже). Солдату захотелось забрать себе коня, на котором я ехал, и я мог погибнуть только за то, что не позволил забрать его. Нас видели только батраки на поле, и скорее солнце Бога закатилось бы и кануло во тьму, чем они выступили бы свидетелями против солдата.

Таково было положение дел, пока потрясающе красивая женщина в карете не отодвинула занавеску и не выглянула из окна. Я понятия тогда не имел, кто она такая, но каждый, у кого нашлось бы хоть немного ума, догадался бы, что это любовница Теобальдо Монтиколы; и любой живой мужчина должен ему завидовать, думал я.

Конечно, я понимал, что сам Монтикола едет в большой группе впереди. Во мне вдруг вспыхнула надежда, что он не слишком ценит этого своего капитана.

Посыльный галопом припустил вперед. Ему отдала приказ женщина в карете, а вовсе не Коллючо, – тот, сидя на своем коне, смотрел на меня таким злобным взглядом, что мог бы прикончить на месте, если бы был языческим колдуном или человеком, способным призвать могущество Джада на помощь, как древние пророки.

Мне повезло – он не был ни тем, ни другим.

Я рассматривал солдатского коня, стараясь определить, каким тот будет во время скачки. Я сказал, что Коллючо может взять любого скакуна из имеющихся у них, но вряд ли солдат выбрал бы чужого, а не своего собственного. Серый, с широкой грудью, он, похоже, был очень выносливым животным. Это означало, что я на своем коне поначалу вырвусь вперед, но я уже придумал, как пройти предложенную мною же дистанцию. Мы в школе часто устраивали скачки, и я очень любил верховую езду. По правде говоря, я был уверен в себе.

Ошибка. Я забыл, что соревнуюсь с капитаном наемников, за которым будут наблюдать его товарищи и командир. Женщина, возможно, не одобряет насилие, но в присутствии правителя Ремиджио, своего повелителя, она наверняка промолчит.

Теобальдо, как она и ожидала, одобрил пари. Он тоже скучал, Джиневра это видела, а до Бискио было еще далеко. Теобальдо мог, конечно, убивать людей, когда ему требовалась разрядка, но в качестве утреннего развлечения сошли бы и гонки.

– Я бы дал тебе своего Маретто, Коллючо, – объявил он, – но, если ты проиграешь мальчишке, я потеряю и коня, и капитана, потому что прикончу тебя за то, что лишил меня моей радости.

Коллючо рассмеялся, но не очень убедительно.

Молодой человек, который, по мнению Джиневры, был родом из Серессы, скупо улыбнулся. Он уже отвесил Теобальдо низкий поклон, как положено. Молод, да, но не мальчишка. В характере Теобальдо было принижать мужчин, если он сам их не продвигал.

– А я думала, что это я – твоя радость, – высокомерно сказала Джиневра мужчине, за которого ей необходимо было выйти замуж.

Он рассмеялся. Джиневра видела, что он внезапно пришел в очень хорошее настроение.

– Значит, вокруг того дерева, – проговорил он. – Потом обратно через эту дорогу с моей, левой, стороны. Победитель выигрывает коня; проигравшего я убью.

Теобальдо сделал паузу и посмотрел на обоих мужчин, потом опять расхохотался над собственной шуткой, так далеко запрокинув назад красивую голову, что чуть не уронил широкополую шляпу.

Другим смеяться было труднее, отметила про себя Джиневра, поскольку все верили, что он вполне может так поступить. В действительности Теобальдо так не поступал, но всему миру знать об этом ни к чему. Он рассказывал ей о том, как может быть полезен страх. Конечно, ведь он держит людей, даже тех, кто тебе служит, в постоянной неуверенности, шутишь ты или нет.

Монтикола повернулся к Джиневре:

– Моя госпожа, вы дадите сигнал к старту?

При посторонних он всегда обращался к своей любовнице с исключительным почтением. Оставшись наедине, они могли разговаривать друг с другом очень по-разному, в том числе совсем не почтительно, но наедине – это другое дело, и они все еще возбуждали друг друга.

Приняв протянутую Теобальдо руку, женщина вышла из кареты, поправила свою собственную широкополую шляпу, закрывая лицо от солнца и ветра. Два всадника переместились на край дороги, чуть дальше Теобальдо, лицом к лугу; каждый смотрел на нее через плечо.

Она подумала, что их кони, возможно, не уступают друг другу, но юный незнакомец явно не понимает, во что ввязался. Солдаты – совершенно другая порода людей, как она уже поняла. Осады и грабежи, марш-броски под холодным дождем без еды, поджоги ферм, убийство людей, спасающихся от огня. Убийства, много убийств. Такие вещи со временем меняют людей. Человеческая жизнь становится менее ценной, не имеющей значения, после того как ты видел столько смертей и стольких сам убил, оставил за собой столько страданий. Всегда можно отправиться в святилище и вымолить у Джада прощение, что бы ты ни натворил, а потом спокойно взяться за старое.

Джиневра высоко подняла перчатку, а затем бросила ее в пыль.

Солдат по имени Коллючо сразу вырвался вперед. Я это предвидел и позволил ему обогнать меня. За нами наблюдали его командир и товарищи. Для некоторых скачка была возможностью покрасоваться и показать мастерство, но только не для меня. Целью скачки всегда была победа, но я не относился ни к аристократам, ни к воинам.

Я был рад, что Коллючо скачет первым. Луговая трава уже поднялась высоко, и первому коню было труднее бежать. Я позволил ему прокладывать дорогу. Дерево стояло довольно высоко на склоне холма, так что нам предстояло не просто соревнование в скорости.

Коллючо довольно быстро это понял и придержал своего коня; я сделал то же самое и остался сзади. Более медленный темп был для меня выгоднее, если я правильно оценил выносливость его крупного коня. Я никогда не участвовал в скачках на Джиле и, наверное, мог ужасно ошибаться, но я доверял своим суждениям о лошадях и был уверен, что все рассчитал верно.

С другой стороны, я не был готов к тому, что скачущий впереди человек выхватит из-за пояса кинжал, когда мы окажемся далеко от наблюдателей на дороге.

Мне следовало это предвидеть. Он – ветеран войн, капитан прославленной роты – не собирался проиграть гонку и коня какому-то мальчишке на глазах у Монтиколы. Что тут скажешь? Я был все еще молод. Не мальчик, но и ненамного старше, даже несмотря на то, что к тому моменту уже убил двух человек.

У меня тоже был кинжал, но я не очень умело с ним обращался и, конечно, не мог сравниться в этом с Коллючо. Капитан оставался впереди, дабы убедиться, что я вижу его клинок. Попробуй только обогнать меня, и ты с ним познакомишься – вот что он хотел мне сказать при свете солнца.

– Трус! – крикнул я. – Ты трус!

– Ты думаешь, это игра?! – крикнул он в ответ через плечо.

Наверное, тут он был прав. Эта гонка была не похожа на те соревнования, которые мы устраивали у стен Авеньи. Тот мир я покинул навсегда.

Коллючо все время оглядывался, чтобы видеть, где я. Я же держался вплотную к нему. Мы поднимались по склону, приближаясь к одинокой сосне на вершине. Джил легко двигался подо мной. Я в нем не ошибся.

Передо мной стояла трудная задача: обогнать соперника и сделать это достаточно быстро, чтобы он не успел ударить меня кинжалом.

Я могу погибнуть здесь так же легко, как в любом другом месте, пришло мне в голову. Монтикола заставит своего капитана помолиться Богу о прощении в следующем святилище, возможно, оставить там пожертвование. Они будут рассказывать об этой гонке за обедом, хваля нового коня Коллючо.

Я уже признавался – в те дни говорили, что меня слишком легко разозлить, Все так, но я умел управлять своим гневом и направлять его, этого у меня не отнять. До того, как вонзить кинжал в горло человека в Милазии, я полгода планировал холодную месть за своего друга.

Помню, что размышлял хладнокровно и во время той гонки вверх по склону залитого солнцем холма, хотя и был зол с той секунды, как увидел кинжал. Я не боялся. Перебирая свои воспоминания, я не нахожу страха.

Я не посмел нанести удар его коню, хотя это было возможно с той стороны, где я находился, – приблизиться и ранить коня в бедро, а потом обогнать, когда он споткнется. Только вот я был совершенно уверен: в отличие от Коллючо, который мог бы совершенно безнаказанно разрезать меня на кусочки и бросить мертвым на том лугу, никому не известный молодой человек был бы тут же убит, реши он ранить коня офицера правителя Ремиджио. Гуарино рассказывал некоторым из нас о рассуждениях древних философов по поводу правосудия у людей.

Их рассуждения, их правосудие имели очень отдаленное отношение к этой скачке.

С другой стороны, я мог сделать так, чтобы скачущий впереди человек решил, будто я могу пырнуть кинжалом его коня, а мы сейчас находились далеко от наблюдателей на дороге и галопом поднимались по холму в направлении дерева, где должны были повернуть обратно.

Если ты холоден в гневе, это может оказаться полезным. Я принял решение. Крикнул Джилу, шлепнул его ладонью, и он послушался, приблизился слева к моему сопернику. Правой рукой я обнажил свой кинжал и позволил Коллючо увидеть его, когда тот быстро оглянулся.

– Я прикончу тебя, мерзавец, если ты хотя бы прикоснешься к моему!.. – зарычал было он, но тотчас умолк, когда я сделал настоящий ход. Коллючо отпрянул влево и снизил скорость, чтобы напасть на меня, если я подъеду ближе.

Я был готов к этому, и у меня был хороший конь. Я слегка осадил Джила, потом сильно ударил по шее слева, и мы обошли чужого коня – с другой стороны, справа. Коллючо в это время еще поворачивался не в ту сторону, готовился ударить меня кинжалом, если я окажусь слишком близко.

Я миновал его раньше, чем он сумел развернуться. Услышав проклятье и заметив рубящий взмах его кинжала, я наклонился как можно дальше вправо в седле, крепко держась, и в следующий миг наши кони уже разошлись. Мы с Джилом обогнули дерево, обогнули по широкой дуге, и это было хорошо – поворот получился более плавным, более легким.

Я уже мчался вниз по клону, когда Коллючо еще только огибал дерево, туго натягивая поводья, слишком близко от ствола.

Помню, он кричал, что убьет меня, все время, пока мы скакали вниз, к дороге. Я вложил кинжал в ножны задолго до того, как мы вернулись, и пересек дорогу слева от Монтиколы, как он велел. Сбавил скорость, похлопал Джила по шее, пустил его шагом. Прошептал ему на ухо, что он – мой самый любимый, и в тот момент это была правда. Выпрямился в седле и остановился возле правителя Ремиджио.

– Ваши солдаты убивают тех, кто победил их в гонке, мой господин? С вашего одобрения?

Какое-то мгновение выражение его лица оставалось серьезным. Потом он ухмыльнулся.

– Обычно нет, – ответил герцог. – Хотя такое случалось. Коллючо, успокойся.

К тому моменту тот уже был рядом с нами.

– Мой господин! – закричал капитан. – Он собирался…

– Куда собирался?

– Пырнуть кинжалом! Моего коня!

– Неужели?

– Мой господин!

Капитан был багровым от ярости. Он бы действительно убил меня в тот день, в этом я не сомневался. Не каждый холоден в гневе.

– Я вижу, ты и сам обнажил кинжал. Для самообороны?

Голос Монтиколы звучал мягко, и тем не менее его тон внушал страх.

– Чтобы… чтобы защитить одного из наших коней, – ответил Коллючо.

«Наших». Умный ход, подумал я.

Это ему не помогло.

– Правда? Кажется, я видел, как ты сделал в его сторону выпад, когда он проехал мимо тебя у дерева.

– За оскорбление, мой господин! Он оскорбил нас всех.

Воцарилось молчание. Я чувствовал дуновение ветерка.

– Я не чувствую себя оскорбленным, – произнес Теобальдо Монтикола ди Ремиджио.

Женщина, которую, как я потом узнал, звали Джиневра делла Валле и которая вскоре после этого была изображена на одном из самых знаменитых портретов нашего времени, громко рассмеялась в утреннем свете, открыв длинную шею, – художник наверняка был в восторге от этой шеи.

Я позволил себе бросить на женщину лишь короткий взгляд. Сейчас Монтикола был важнее всего. Он задумчиво смотрел на меня, потом сказал:

– Коллючо, слезай с коня, он принадлежит ему. Седло оставь себе.

– У меня нет желания лишать ваш отряд боевого коня, мой господин. Я хотел только мирно проехать мимо.

– Понимаю, но пари было заключено. – Он смотрел все так же задумчиво.

Монтикола был прав. Было бы позором для его отряда и для него не выплатить долг.

Я сказал:

– Буду рад принять справедливую компенсацию, а коня оставьте капитану.

Он бросил взгляд на Коллючо, который даже не спешился, – вид у того был ошеломленный. Меня это не сильно расстроило.

Монтикола объявил:

– У него с собой нет такой большой суммы денег, чтобы заплатить за хорошего коня. У меня – есть. Я ему дам взаймы. Он сохранит своего коня и отдаст мне долг, когда мы вернемся домой. Решено. – Он повернулся к другому всаднику, державшемуся у второй повозки: – Достань из сундука сорок сералей для этого человека.

Сорок? У меня вдруг оказалась огромная сумма денег.

Монтикола улыбнулся мне:

– Где вы научились так ездить верхом?

Не было причин скрывать это от него.

– Мне повезло, я много лет посещал школу в Авенье. Верховая езда входила в обучение, и я очень ею увлекался.

– Вы посещали школу Гуарино?

– Да, господин.

– Почему это было везением?

– Я не принадлежу к знатному роду, господин. Мой отец – ремесленник в Серессе.

– Понятно. Тогда он должен быть знаком с влиятельными людьми.

– Да, господин. Поэтому мне очень повезло, как я и сказал.

Он по-прежнему выглядел задумчивым. А также, возможно, слегка забавлялся.

– Куда вы едете?

– В Бискио, мой господин.

– Посмотреть скачки?

– Да, господин. Потом домой, в Серессу.

– Чем намерены заниматься в Серессе?

– Я собирался стать книготорговцем, – ответил я и услышал смех. Но смеялся не он. И не женщина. Потом мне пришло в голову, что она, возможно, догадалась или даже поняла раньше него, что будет дальше.

– Почтенное ремесло для человека определенного сорта, – сказал он.

Солдаты затихли.

– Я не считаю, что вы человек такого сорта. Пока нет. У меня, – произнес Теобальдо Монтикола, меняя мою жизнь, – есть для вас предложение.

Вот так, хотя только формально, лишь на то время, пока мы ехали в Бискио и жили там, я оказался в обществе людей из Ремиджио и их правителя.

Встреча на весенней дороге. Случайный поворот колеса Фортуны. Он способен закружить нас, изменить нас, сформировать нашу жизнь или закончить ее.

Он держал меня рядом с собой весь остаток пути на запад. Я понимал, что меня оценивают, хоть и не знал, какой мерят мерой. Монтикола оказался совсем не таким, каким я его себе представлял на основании слухов и рассказов. Он по-прежнему внушал мне тревогу, в нем действительно ощущалась склонность к насилию, возможность насилия, даже когда он весело смеялся. Он ездил верхом лучше меня – лучше любого из нас, собственно говоря.

Его лейтенантом был человек из Феррьереса по имени Гаэтан. Маленький, худой, лысый, гладко выбритый, он никогда не улыбался и никогда не казался сердитым. Он тоже меня слегка пугал. Такое действие оказывают люди, которые ничем не выдают своих чувств.

Но позднее в тот первый день именно я решил проблему со священником, стоявшим на середине дороги. Не Гаэтан, не Коллючо, не сам Монтикола. Конечно, потому, что я был единственным человеком в той компании, который не имел привычки убивать людей, бросивших им вызов или оскорбивших их. Велика вероятность, что, если бы я не вмешался, тот священник умер бы. Колесо Фортуны.

Несколько дней спустя на перекрестке между широкой дорогой с севера и дорогой, идущей с востока на запад, по которой ехали мы, чтобы попасть в Бискио, нам повстречался второй сын Пьеро Сарди из Фиренты, разодетый в золото и серебро. Он путешествовал с показной роскошью, в сопровождении эскорта из ста человек в пышных нарядах. С ним были трубачи и барабанщики, и самый прекрасный конь, какого я видел в жизни; его вели в поводу, а не под седлом.

Был там и еще один человек.

* * *

В Фиренте все считали, что Антенами Сарди – не самый способный член влиятельного семейства банкиров, негласно управляющего городом, но зато он человек забавный. Все о нем так отзывались, хотя никому не приходило в голову сказать подобное о его отце или брате, Версано.

Эти последние тщательно разъяснили Антенами, что он обязан произвести на Бискио впечатление представителя богатой и могущественной семьи. Фирента намеревалась в следующем году осадить и захватить этот город.

Пора, решил Пьеро Сарди. Города находились слишком близко друг от друга, и, хотя Бискио был значительно меньше, он вел себя неоправданно вызывающе, претендуя на налоги с расположенных между ними городков. Деньги всегда имели значение для семейства Сарди; они начинали как банкиры и до сих пор ими оставались. Растущая мощь – и гордость – Фиренты требовала покорности, особенно теперь, когда она, к счастью, больше не конфликтовала с Верховным патриархом.

Верховным патриархом стал один из Сарди.

Это обошлось семейству в сногсшибательную сумму. Антенами это было известно, хотя он не знал точной суммы, – не спрашивал, да ему, наверное, и не сказали бы. Главное, что кузен Скарсоне получил наивысший священный пост на свете. Это было замечательно. Интересно, думал Антенами, остался ли Скарсоне таким же веселым товарищем? Когда-то они вместе хорошо проводили вечера.

Теперь семейству Сарди надо было возместить затраты на пост Скарсоне в Родиасе, Антенами это хорошо понимал. Для начала они так или иначе подомнут под себя Бискио и предъявят права на сбор налогов с окружающих селений и городков. Это разумно.

Его отец и брат всегда действовали разумно. Антенами знал, что его отец Пьеро блестяще ведет денежные дела, а его брат – человек хитрый и холодный. Он сам довольствовался (в основном) тем, что богат и нравится людям. Это делало жизнь приятней.

Взять с собой коня было его собственной затеей. Если бы он сказал отцу и брату, что собирается с ним сделать, осуществлению его планов, вероятно, помешали бы. Обычно с его планами поступали именно так, поэтому Антенами ничего не сказал родне.

Он не собирался соперничать с братом за место преемника отца (он боялся обоих до ужаса), но считал, что имеет право на маленькие удовольствия, а выставить своего нового великолепного жеребца на знаменитых скачках в Бискио – показать всему миру, какой это замечательный конь (а он замечательный!), – казалось ему великолепной идеей.

Разве эта поездка не задумана ради демонстрации богатства, и силы, и самоутверждения? Он потом скажет об этом отцу или, может быть, напишет в письме. Так будет проще и, если Пьеро не согласится с ним – как обычно бывает, – безопаснее, об этом свидетельствовал опыт жизни Антенами и опыт его отношений с семьей.

Он направлялся на север весенним днем, довольный миром и своим местом в нем (под защитой Джада и по милости божьей, конечно), но тут вернулся человек, в очередной раз посланный на разведку, – этого требовал их командир наемников во время путешествий. Всадник двигался быстро, и Антенами почувствовал возможные неприятности.

Как это несправедливо и как-то даже неправильно, думал он, что в мире все время происходят неприятности – даже в ясный весенний день.

Они приближались к перекрестку одновременно с другим отрядом – с востока, как он узнал (об этом разведчик доложил его наемникам, но протокол был соблюден, он это сделал в присутствии Сарди).

В большинстве случаев событие не должно было вызвать испуга. Более ста человек из Фиренты сопровождали сына Пьеро Сарди, развевающиеся знамена ясно об этом говорили… невозможно даже предположить, что хоть один житель Батиары, за исключением Верховного патриарха, не уступит ему дорогу, особенно в этих краях.

Антенами сказали, что другой отряд состоит примерно из пятидесяти всадников. Следовательно, они люди не слишком высокопоставленные, очевидно, большинство из них – солдаты.

Отряд Антенами в основном состоял из его друзей – сыновей других купцов – и их слуг. Двадцать наемников с ними все же было. Отец настоял, хотя Антенами, если честно, не хотел их брать, потому что боялся командира наемников.

Этот командир объяснил ему, что трудности возникли из-за того, что второй отряд – из Ремиджио. Это сразу внесло ясность. Даже Антенами понимал, что встреча может пройти не очень гладко, если на перекрестке дорог они столкнутся с Теобальдо Монтиколой. Конечно, Антенами не мог уступить дорогу меньшей группе из менее значительного города, да еще на землях, которые Фирента собирается назвать своими. Урон престижу Сарди был бы огромен. Антенами представил себе, что сказал бы его отец, и уже видел ледяное презрение на лице брата.

Короче говоря, ему грозили неприятности, и ему это очень не понравилось.

– Мы можем ехать быстрее! – предложил Сарди.

Ему объяснили, что это будет выглядеть недостойно и может стать источником насмешек. Возможно даже, его начнут презирать, когда об этом узнают.

Одна из проблем людей у власти, часто думал Антенами Сарди, в том, что они всегда на виду, их судят, их поступки обсуждают.

– Ну мы же не можем сражаться с ними только за то, чтобы первыми проехать по этой дороге! – сказал он с нажимом.

– Нет, конечно, нет, – ответил его командир. – В том-то и трудность.

Антенами Сарди считал все это глупым, но вслух он этого не сказал (разумеется), а сказал вот что:

– Думаю, пора подкрепиться, и я бы с удовольствием пообщался с женщинами. Почему бы нам не сделать остановку? Здесь приятное место. Мы поедим, может, поохотимся. – Он любил охоту.

Командир и разведчик переглянулись, затем оба посмотрели на Антенами.

– Это, – произнес Фолько д’Акорси, которого этой весной наняла Фирента, за очень большие деньги, как обычно, – по-настоящему удачная мысль!

Антенами расплылся в счастливой улыбке. Он любил, когда ему угождали, но он также любил сам делать приятное людям. Ему нравилось, когда его посещала удачная мысль. Он сказал:

– Вы подъедете вместе со мной к повозкам? Женщины все время говорят о вас, они надеются, что вы их навестите.

Фолько улыбнулся в ответ:

– Это очень любезно с их стороны и с вашей, мой господин.

(Семейство Сарди не принадлежало к аристократии, и его глава следил за тем, чтобы никто не обращался к ним так в Фиренте, но вдали от города это казалось вполне приемлемой мелочью.)

– Так поехали, – сказал Антенами.

Фолько д’Акорси покачал головой:

– Может быть, позднее? Думаю, кто-нибудь должен поехать вперед. С удовольствием встречусь с правителем Ремиджио, и это, возможно… будет правильным поступком?

«Это будет правильным поступком». Эта фраза, как подсказывал Антенами опыт, была полна смысла. Ему всегда говорили, как надо поступить правильно.

Он заставил себя пожать плечами.

– Наверное, да. Тогда я поеду вместе с вами.

– Мы оставим здесь наш отряд, как вы мудро предложили, и поедем дальше, всего несколько человек, чтобы выразить нашу радость, – сказал д’Акорси, – по поводу этой неожиданной встречи.

Только вот голос его не выражает этой радости, подумал Антенами.

Он догадывался почему. Акорси и Ремиджио, два прославленных наемника. Их история ни для кого не была секретом. Кажется, одна из их прошлых встреч произошла много лет назад где-то в этих местах. В нескольких днях пути отсюда на восток? Кто-нибудь из друзей должен это знать и обязательно расскажет, если он не забудет спросить. Антенами пришло в голову, что историей этой встречи на перекрестке дорог можно будет поделиться потом за бокалом вина.

Повинуясь внезапному порыву, он спешился и велел своему слуге сменить седло. Он поедет к слиянию дорог на Филларо. Не Антенами предстоит участвовать в скачках, но жеребцу полезно побыть под седлом, а его гордость будет удовлетворена, заодно он получит удовольствие от того, что люди увидят его чудесного коня.

– Я с большим удовольствием куплю вашего коня, – сказал Теобальдо Монтикола ди Ремиджио. – За любую цену, которую вы пожелаете назначить. Он великолепен, синьор Сарди.

Он не назвал его «мой господин». Приличия требовали, чтобы Антенами называл так его самого, как правителя Ремиджио.

Сарди не знал точно, как бы поступил его брат в такой ситуации. (Обычно он старался принимать решения на основании этого.) Фолько, их наемник, также был правителем, его семья правила в Акорси на протяжении трех поколений. Антенами были всего лишь богатыми банкирами, не правителями, но они контролировали город, размерами и богатством во много раз превосходящий размеры и богатство Акорси и Ремиджио. Могли возникнуть сложности с этими протокольными ритуалами.

Правда же заключалась в том, что эти два человека, какими бы знаменитыми и свирепыми они ни были, занимались своим ремеслом с позволения более сильных городов, к которым сейчас относилась и Фирента. С позволения правителей Фиренты, Мачеры, Серессы, Священного Императора джаддитов на северо-востоке за горами, Верховного патриарха в Родиасе (всегда).

Эти великие наемники зарабатывали деньги с помощью своих армий, чтобы удержать власть в своих маленьких городах. Они называли себя правителями, но братец Версано называл их «правителишками». Он всегда был скор на насмешку.

Антенами решил не углубляться в проблему; он давно понял, что часто это лучшее решение.

Он заговорил – учтиво, но не кланяясь.

– Не правда ли, он прекрасен? Но нет, это не боевой конь, и мне самому он очень нравится. Тем не менее благодарю вас.

– Не стоит благодарности. Приятно смотреть на него.

Монтикола был крупным и удивительно красивым мужчиной. Антенами, который тоже считал себя привлекательным, ценил красоту: коней, женщин, мужчин, произведения искусства, песни в таверне…

Из двух прославленных военачальников, в обществе которых он сейчас оказался, Монтикола выглядел более внушительно. С другой стороны, отец все время нанимал для охраны Фиренты именно Фолько д’Акорси и доверял ему ведение всех их кампаний.

Именно Фолько захватил для Сарди Бариньян три года назад, хотя вспоминать об этом было неприятно. Насколько Антенами помнил (а хорошей памятью он не отличался), этот город, богатство которому приносили алебастровые рудники, в какой-то год отказался платить дань и объявил о своей независимости. Его жители укрылись за крепостными стенами, из-за чего пришлось начать осаду. Стояла летняя жара, и многие солдаты, осаждавшие город, стали болеть и умирать. В конце концов, когда пушечные ядра пробили стены Бариньяна, Фолько д’Акорси пришлось дать своей армии два дня на полное разграбление города.

Война не бывает красивой, вот почему Антенами никогда не участвовал в военных кампаниях. Он помнил, как его брат поспешно отправился в Бариньян и предложил значительную сумму, чтобы умиротворить город, поскольку Сарди собирались править им и дальше, и ненависть была им ни к чему. Наверное, солдаты были очень жестоки.

Антенами плохо себе представлял, как можно разграбить город без жестокости. Фолько тогда отозвали и потребовали объяснений. Очевидно, он их дал, поскольку остался их командующим. Он сейчас был здесь – важный знак для жителей Бискио, которые наверняка знали историю Бариньяна. Все ее знали.

Сейчас д’Акорси в упор смотрел на Теобальдо Монтиколу, и в его взгляде не было добродушия. Казалось, Монтикола не обращает на это внимания, он рассматривал Филларо, и кто мог его за это винить?

Тем не менее напряжение росло, и это не нравилось Антенами. Он попытался разрядить обстановку, заявив о том, что, несомненно, было всем очевидно:

– В любом случае я не могу продать коня, поскольку веду его в Бискио, чтобы он принял участие в их скачках.

Последовавшее молчание было… неожиданным. Еще более неожиданным было то, что Монтикола с трудом сдерживал смех. Антенами взглянул на своего командира – Фолько прикусил губу.

В конце концов Монтикола обратился к другому наемнику:

– Джад и все Блаженные Мученики, д’Акорси! Ты сопровождаешь его туда для этого? Он думает, что запишет своего коня на скачки в Бискио?

– Впервые об этом слышу, – резко ответил Фолько.

Ну действительно, подумал Антенами, он ведь не обязан рассказывать наемным солдатам обо всех своих замыслах?

– Я не собираюсь сам скакать на нем, конечно, – сказал он. – Это неприлично. Я взял с собой наездника.

– Неужели? – удивился Теобальдо Монтикола. Он по-прежнему готов был рассмеяться.

Антенами начинал с большим опозданием понимать, что, должно быть, снова упустил нечто такое, о чем знали другие.

Наверное, все-таки надо было посвятить в свой план брата.

Он снова взглянул на Фолько д’Акорси. Тот вздохнул, изобразил улыбку на своем изуродованном лице, потом заговорил. Таким образом Антенами объяснили, в целом очень благожелательно, что скачки в Бискио отличаются от других скачек. Чиновники города специально отбирают коней, которые не должны быть выдающимися, они примерно одинаковы по выносливости и скорости бега. Наездников выбирают по жребию из большой группы кандидатов и произвольно назначают выступать за один из десяти районов города, участвующих в соревнованиях в этот год, а потом снова бросают жребий, кому достанется какой конь.

Короче говоря, нельзя привести на скачки в Бискио великолепного скакуна.

Антенами из Фиренты подумал, что никогда в жизни не слышал о таком странном правиле конных состязаний. Так он и заявил, а потом рассмеялся, и тогда оба командира наемников тоже с облегчением рассмеялись. В конце концов, Антенами привык к тому, что вечно чего-то недопонимает. Ничего страшного не произошло. Возможно, ему следовало сначала больше узнать об этих скачках, а потом уже строить планы, да. Так и есть.

Так часто бывало.

Антенами пожал плечами и перестал думать об этом, что ему хорошо удавалось. По его мнению, не стоило слишком лелеять чувство собственного достоинства, это могло помешать наслаждаться жизнью. Вот в чем заключалась самая большая проблема его брата, всегда считал Антенами. А эти двое мужчин? Какой смысл вести жизнь, в которой тебе больше всего хочется вспороть другому живот и оставить его истекать кровью на дороге под солнцем?

Позже он обязательно расскажет об этом своим друзьям или одной из женщин, которых взял с собой на юг. Какой смысл в такой жизни? – спросит он.

Жаль, однако, что не получилось поучаствовать в скачках. Тут у Антенами возникла мысль: он сам сядет на Филларо, когда они доберутся до Бискио! Въедет на нем в город, как символ (его отец любит символы) богатства Сарди и могущества Фиренты, которые скоро придут и к жителям Бискио.

Можно сделать так, а потом с удовольствием посмотреть их странные скачки.

Глава 6

Как это часто бывает, особенно принимая во внимание эксцентричные правила, на весенних скачках вокруг городской площади в Бискио процветали коррупция и взяточничество во всех их очевидных – и многочисленных менее очевидных – проявлениях.

Понимая это, устроители скачек яростно сопротивлялись незаконным попыткам воздействовать на результат соревнований. Это была своего рода война, которая начиналась задолго до прибытия коней и всадников.

Как только завершался розыгрыш имен наездников и для каждого был произвольно определен район города, за который он будет выступать, участников изолировали внутри своего района. Наездники могли приехать из любой местности Батиары (а иногда и из-за ее пределов). Они никак не были связаны с тем городским районом, знамя и честь которого им предстояло защищать, не обязаны были хранить ему верность, и только победивший наездник обретал известность и славу (и значительную сумму денег). В результате многим участникам поступали заманчивые предложения с обещанием довольно крупной суммы от конкурирующих районов за то, чтобы они проявили чуть меньше рвения на скачках, – отсюда и необходимость изоляции.

Конечно, каждый год ходили пугающие слухи о наездниках, убитых после скачек разъяренной толпой «своего» района, если эта толпа пришла к выводу, что наездник не стал выкладываться по полной ради их победы… ну, это, возможно, делалось с целью предостережения, да. Или для того, чтобы просто заставить хитрее маскировать намеренный проигрыш. И все же наездники понимали, что в случае чего подобная хитрость не спасет их от разъяренной толпы местных жителей, многие из которых проиграли деньги. Тем более что далеко не все ставили на знамя своего района против ненавистных соседей. Кроме того, обычно большинство горожан к концу скачек изрядно напивалось.

Можно было подумать, что это лишало потенциальных наездников желания участвовать в жеребьевке. Старайся не старайся, все равно на тебя набросятся в порыве ярости. Но тогда вы недооценили бы размеры той славы, которую завоевывал победитель скачек в Бискио. И разумеется, если наездник побеждал снова или еще много раз, ему больше никогда не приходилось платить за свою выпивку в Бискио, а если ему требовались спутницы на ночь, у него был огромный выбор из женщин, несказанно радующихся возможности провести ее вместе с ним.

Так было до следующих скачек, когда мрачные подозрения возникали снова. В конце концов, кто лучше податливой ночной спутницы мог подкупить наездника из чужих краев в интимной обстановке спальни – собственными прелестями или передав ему предложение от других? Или и тем и другим – страстью и деньгами.

Были и другие способы повлиять на результат скачек. Коней, после того как их распределяли по районам посредством жребьевки, тоже охраняли, но стражников и конюхов можно было подкупить или запугать (угрожая здоровью и жизни жен, детей, родителей) и заставить смотреть в сторону, когда коню дадут какое-нибудь отравляющее вещество.

На скачках в Бискио использовали тонкие и простые седла, а шпоры и стремена запрещались, но подпруги, удерживающие эти седла, могли перетереться или сползти. Наездники все время падали. Иногда их затаптывали, иногда они погибали. Подковы также становились частью игры, если их прибивали чуть слабее, но не снимали совсем, поскольку это было слишком легко заметить.

Распорядители скачек района могли решить, что один конь превосходит девять остальных, и попытаться подговорить того, кто тянул шары в лотерее, вытащить нужный им лот – чисто случайно. Имелись способы это подстроить.

Два стартера, которые опускали веревку, удерживающую коней в начале скачки, могли бросить ее только после того, как один наездник подаст им сигнал жестом или кивком, что он готов – смотрит вперед, свободен, не зажат остальными. В гонке, которая связана с применением физического насилия одного наездника по отношения к другому, вырвавшийся вперед получал большое преимущество. Часто лошадь, рванувшаяся первой от старта, так и шла впереди всех до самого финиша – три круга по овалу площади в центре города, ревущего, запруженного толпой.

Каждый год этот день в Бискио был совершенно непредсказуемым. За неделю до скачек из центра города удаляли представителей наиболее шумных ремесел, а также мясников и уличных девок низкого пошиба. Высокопоставленные гости занимали дома, окружающие площадь, и платили огромные суммы за эту привилегию. В день скачек на площадь набивалось все население города, бедняки толпились вперемешку со свободными и богатыми. Со всей Батиары съезжались люди, чтобы заключать пари, пить и смеяться в весенний день – праздновать окончание зимы и то, что они дожили до начала следующего года.

Некоторым из них предстояло умереть к концу этого дня, но это можно сказать о каждом дне, в любом месте на земле, где вы окажетесь.

* * *

Невозможно отрицать, что Теобальдо Монтикола был мужчиной очень красивым и величественным, тогда как внешность Фолько д’Акорси внушала скорее тревогу, чем другие чувства. Такое же у меня возникло впечатление, когда я увидел его в то утро в нашей школе.

Я поймал себя на том, что не могу отвести от него глаз. Подъехав вместе с Монтиколой к перекрестку двух дорог, где ожидала нас маленькая группа людей, я смотрел именно на Фолько, просто уставился на него, сказать по правде. Я думал, он не заметит, он почти не отрывал глаз от Монтиколы.

Это был человек, пославший Адрию Риполи в Милазию. Но в тот первый день я смотрел на него не только поэтому, дело было в чем-то большем. Как я понял с тех пор, существуют люди, которые приковывают к себе внимание и требуют пространства просто самим своим присутствием, – Фолько всегда был одним из них. Таким же был и Теобальдо Монтикола, учтите.

Рядом с этими двумя синьор Сарди, мой ровесник или мужчина чуть старше меня, казался таким незначительным, несмотря на то что, будучи членом своей семьи, представлял гораздо более реальную власть в мире.

Я был никем на том перекрестке дорог. Просто смотрел и слушал. Мне сразу же захотелось такого коня, как вороной конь Антенами Сарди, хотя это не имело значения. Некоторые вещи никогда не станут нашими: они просто нравятся нам, и мы о них мечтаем.

Я очень ясно запомнил некоторые моменты той встречи. Монтикола заговорил первым, в его голосе звучала насмешка:

– Ну так что, она выжила, твоя ядовитая девушка?

Этот вопрос меня потряс. Я понятия не имел, откуда он узнал о ней, и едва удержался, чтобы не уставиться на него, разинув рот. Антенами Сарди, явно сбитый с толку, быстро переводил взгляд с одного наемника на другого.

Фолько д’Акорси ответил, сохраняя самообладание:

– Очень любезно с твоей стороны, что ты спросил о ней. Она в порядке, Ремиджио. А как поживают твои разнообразные женщины? Которая из них сейчас с тобой? Можно нам выразить ей почтение и полюбоваться ее… нарядами?

Теобальдо Монтикола покраснел и ничего не ответил.

Но немного позже, после того, как молодому Сарди объяснили особенности скачек в Бискио, когда все разворачивались, чтобы ехать к своим отрядам, Монтикола серьезно произнес:

– Акорси, тебе следует знать: если Бискио предложит мне наняться к ним, я соглашусь. Ты должен… вы оба должны это знать.

– Что? Что?! – воскликнул Антенами Сарди. – Что это значит?

Я помню, что Фолько долго смотрел на Монтиколу, потом кивнул.

– Конечно, ты согласишься, – сказал он. – Я говорил об этом Пьеро Сарди перед тем, как мы выехали сюда.

И я понял – слишком поздно, – что мы не просто едем в Бискио посмотреть на скачки. Я тогда был еще молод, как уже говорил. Это кое-что оправдывает, а кое-что нет.

Даже знаменитому правителю Ремиджио удалось снять жилье в городе только для себя, своей любовницы и десяти своих людей. Остальные ночевали в компании сопровождающих других знатных людей за пределами города. Поблизости были гостиницы, но все они оказались заняты: другие платили за ночлег в палатках, на фермах, даже в сараях на соломе.

Всем было известно, что в Бискио в течение недели скачек царит беспорядок. Городские ворота оставались открытыми всю ночь, отсутствовал сигнал гасить огни, повсюду горели факелы. Всевозможные мужчины и женщины бродили по улицам: картежники и игроки в кости, жонглеры и шлюхи. Солдаты и акробаты. Громогласные продавцы любовных напитков и болеутоляющих средств, зелий для убийства врага или нежеланного младенца в утробе. Читающие молитвы священники и торговцы вином. Священники, пьющие это вино. Зазывалы на скачки предлагали делать ставки в уличных будках почти на каждом шагу. Все делали ставки. Район Башня был в фаворитах – благодаря своему наезднику, очевидно. Район Лис тоже пользовался большим успехом.

На виселице за северными воротами болтались три трупа, на шее у каждого висели деревянные дощечки с надписью. Карманники. Сомневаюсь, что их смерть могла удержать других от попыток – слишком соблазнительной была добыча в такой толпе. Кошелек на кожаном ремешке, в котором лежали деньги за победу в собственной скачке, выкуп за коня Коллючо, я засунул под рубашку. Это не гарантировало полной безопасности, она была невозможна, но все же лучше так, чем за поясом. Я решил не снимать его даже на время сна. Жить мне предстояло вместе с Монтиколой в доме, который он снял в самом городе. Кажется, я ему понравился.

Было ли это из-за выигранной скачки или из-за того, что я решил проблему со священником на дороге? А может, потому, что я его забавлял? Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что он меня оценивал. Гаэтан жил в доме вместе с нами, Коллючо ночевал за городом.

Я все еще не понимал, как чувствую себя среди солдат Волка Ремиджио. Это было не мое решение, это место на тот момент отвела мне судьба, и я не боролся с ней.

В первую ночь я узнал, как найти приличный публичный дом, и провел там время с девушкой, показавшейся мне молодой и достаточно чистоплотной. Мне необходимо было побыть с женщиной, поскольку меня смущала близость к Джиневре делла Валле. Она была необыкновенно прекрасна, знала об этом и пользовалась своей красотой.

Я отправился туда вместе с другими тремя мужчинами. Те, кто бродил в одиночестве по ночным улицам, подвергались опасности быть ограбленными, а то и чего-нибудь похуже, а я даже не носил ливрею – как другие, – по которой во мне можно было узнать одного из наемников Монтиколы. И меча у меня не было.

Я никогда не бывал в городе, где после наступления темноты по улицам гуляло столько народу. В Батиаре люди не выходят из дома, когда стемнеет, – если все идет обычным чередом. Это меня волновало и тревожило одновременно.

В ту ночь девушка мне помогла, насколько могут помочь подобные встречи. Я постарался не уснуть рядом с ней, а затем вместе со своими тремя спутниками вернулся обратно. Один из них сообщил мне из добрых побуждений, что Коллючо все еще сердится, и высказал предположение, что тот был бы в восторге, если бы подвернулся повод меня убить.

Мне и говорить этого не надо было.

Скачки должны были состояться утром на третий день после нашего приезда.

Монтикола два дня назад ходил на какую-то встречу. Не знаю куда, меня не пригласили пойти вместе с ним. Я был человеком, которого он подобрал на дороге, как безделушку или игрушку. Коллючо приехал в город с десятью другими солдатами, и они сопровождали его вместе с Гаэтаном и еще пятью стражниками из дома. Большая свита, и не придворные, а воины.

Пять человек остались охранять Джиневру. Она не очень нуждалась в охране, но нужно было поддерживать репутацию, а также обеспечивать сопровождение дорого одетой любовнице правителя Ремиджио, если бы ей захотелось пройтись по лавкам и магазинам Бискио, который был крупнее Ремиджио и мог предложить больший выбор женщине, следящей за модой.

Я отправился гулять в одиночку. В дневное время это казалось безопасным, если вести себя разумно.

На следующее утро, накануне скачек, я пошел в святилище на утреннюю молитву. Я действительно старался это делать, когда мог. Святилище было расположено в районе Сокол и оказалось битком набито людьми. Вскоре я увидел почему – помню, просто глаза вытаращил.

Они привели своего коня получить благословение, прямо внутрь святилища. Наездник сидел в седле, одетый в цвета района Сокол. Я никогда не видел ничего подобного, никогда не слышал ни о чем подобном. Это было – несомненно было! – святотатством.

Но у солнечного диска стояли четыре священника в желтых одеждах, они держали в руках обычные чаши с водой и вином и должным образом поднимали их, нараспев произнося молитвы с благочестивым жаром, и огромное сборище жителей района Сокол отвечало соответствующими строками. А конь стоял среди них. «Да получит это животное твое благословение, Господь всемогущий…»

Меня зажали в угол у главного входа, не дав пробраться дальше, но я и не стремился, лишь хотел поприсутствовать на утренней молитве в каком-нибудь святилище. Я физически, как некую силу, ощущал общее волнение. Я оглядел святилище, потом принялся рассматривать коня, наездника.

Наездник был мне знаком.

Когда я вышел из святилища на солнечный свет, внутри моего черепа царил сумбур, как в переполненной комнате. У меня даже кружилась голова. Шум стоял оглушительный, хотя было еще раннее утро. Мне требовалось успокоиться, я это понимал. Но желание и его осуществление – не одно и то же. Пришлось присесть на край фонтана на улице, полной народу.

Я мог притвориться, будто не видел то, что только что видел. Сходить завтра на скачки, распрощаться с Монтиколой, поехать на север, в Авенью, к своему учителю, потом домой, в Серессу, устроить там свою жизнь. Выбор, принятое решение.

Или я мог сделать другой выбор среди шумных улиц Бискио, где многие вели себя как пьяные уже с утра перед скачками. Мне пришло в голову, что хорошо бы помолиться и попросить совета, но я только что побывал в святилище, где благословляли и чествовали коня. То же самое, понял я, происходит в девяти других районах города.

Сейчас не время и не место, подумал я, для молитвы и размышлений.

Но мне все же необходимо было выбрать линию поведения. Прямо сейчас. Я встал. Кто-то наткнулся на меня. Моя рука взлетела к груди, чтобы проверить, на месте ли кошелек. Конечно, это выдавало его местонахождение, но что мне оставалось делать?

Что мне делать?

Мой кузен Алвизо пригласит меня присоединиться к нему в торговле книгами, почти наверняка. Он умный и добрый человек. У меня даже есть теперь деньги (если их не стащат по дороге домой), чтобы вложить в общее дело. Мои отец и мать несказанно обрадуются, если я вернусь домой и начну свое дело, ремесло. Мать начнет подыскивать мне жену. Я скажу ей, что еще слишком молод.

Сересса, по любым меркам, была самым интересным городом Батиары, – если не всего мира. Уверенным в себе, обширным, богатым. Торговля книгами, переплетное дело, чтение книг обеспечивали человеку хорошую репутацию и почет. Может быть, когда-нибудь я сам напишу книгу?

«Я не считаю, что вы человек такого сорта. Пока нет».

Это сказал Теобальдо Монтикола, совсем меня не зная. Он только видел, как я выиграл у солдата с кинжалом скачку вверх по склону холма и вокруг дерева.

– Пока нет, – произнес я.

Я действительно произнес это вслух, но никто не услышал меня в суматохе: на улицах Бискио стоял оглушительный шум. Я никогда не видел ничего подобного, даже во время карнавала дома.

Я вернулся в тот дом, где мы остановились. спросил правителя Ремиджио. Он еще не ушел на свои утренние встречи, где бы и с кем бы они ни были назначены. Мне сказали, что он у своей госпожи, наверху. Я поднялся по лестнице, постучал в дверь.

– Мой господин, – сказал я из коридора. – Это Гвиданио. Я знаю кое-что, о чем вам следует знать.

– Войдите, – услышал я. Ее голос, не его.

Я открыл дверь и вошел. Красивая комната. Монтиколе отвели дом богатого человека – потому что, как я теперь понял, Бискио вскоре мог понадобиться этот полководец – и его армия тоже.

Они были одеты; все было по-домашнему, спокойно. Джиневра сидела у открытой двери на балкон над бурлящей улицей. Снизу ее нельзя было увидеть, но одета она была для выхода. Монтикола стоял рядом с ней, положив руку на спинку стула. Они оба повернулись ко мне.

– Скажи мне, Данино, – обратился он ко мне, использовав мое мальчишеское прозвище, которое предпочитал, – о чем мне следует знать?

Я ему рассказал. В этот момент я сделал самый важный выбор в жизни и понимал это, когда говорил.

– Завтра наездником от района Сокол выступит женщина. Она только что была на их коне, в святилище. Я узнал ее. Она сделает это по указанию Фолько д’Акорси, не знаю почему.

Я не назвал ее имени.

Это было частью выбора, который я сделал; во всяком случае, таковы были мои намерения. Я считал, что Адрия Риполи не похожа ни на одну знакомую мне женщину; вероятно, ни на одну женщину, которую знал кто-либо вообще. Не было смысла думать о ней так, как мне хотелось о ней думать, и все же, если оглянуться назад, Адрия была одной из причин, по которой я не был готов стать книготорговцем.

Пока не готов.

– У вас нет никаких сомнений? – Лицо Монтиколы утратило добродушие и любопытство.

– Никаких, господин.

– Как? Почему? Откуда вы ее знаете?

Слишком большое напряжение в то утро, все происходило слишком быстро. Я не учел, что он задаст мне этот вопрос. Сказал то, что было правдой, но не то, что могло быть опасным:

– Однажды она приезжала в Авенью вместе с Фолько, когда он навещал нашего учителя – его собственного учителя. Я был там.

– И вы помните ее с тех пор, и вспомнили, увидев сейчас? – это спросила Джиневра.

– Да, госпожа. У нее… запоминающаяся внешность.

– Правда? Чем же?

Сложный вопрос. Я дал простой ответ:

– Для женщины у нее необычно высокий рост. И еще рыжие волосы.

Она обдумала это.

– Она не пряталась и не маскировалась? Под мужчину, я хочу сказать?

– Нет. – Я даже не подумал об этом.

– Женщины и раньше участвовали здесь в качестве наездниц, – сказал Монтикола. – Раз или два. Одна погибла или сильно пострадала, я забыл подробности. Это жестокие скачки. – Он взглянул на меня. – Вы не знаете, кто она?

– Нет, господин, – солгал я.

– Я знаю. Это, наверное, Адрия Риполи. Младшая дочь Ариманно, племянница жены Фолько.

– Что?! – воскликнул я.

Не посмел сказать больше. Я пытался вести себя умно, но был не в состоянии ясно соображать. Не могу сказать, почему это было для меня так важно, но я не хотел выдать ее, сообщить, кто она такая. Я думал, что сумею это скрыть, совсем забыв, что Монтикола знает: она была в Милазии.

«Твоя ядовитая девушка», – сказал он Фолько, когда мы встретились у перекрестка дорог.

– Теобальдо! Этого не может быть. Риполи? Значит, она…

Монтикола повернулся к Джиневре, и это меня выручило, спасло от его пристального взгляда.

– Аристократка, да, – подтвердил он. – Но эта женщина не боится применить насилие. Она убила Уберто Милазийского по заданию Фолько.

– Что?! – в свою очередь воскликнула Джиневра делла Валле.

– Это правда. Он хотел прибрать к рукам Милазию, захватить портовый город, а я этому помешал.

Я и не подозревал об этом. Конечно, не подозревал.

Мне было не трудно выглядеть изумленным, а он, кажется, ничего от меня не ожидал, что хорошо. Я был искренне потрясен. Как в Ремиджио узнали о событиях той ночи – о ее личности, о ее связи с Фолько?

Напрасны были мои героические попытки скрыть ее имя, подумал я.

– Это хорошо, – повторил Монтикола, и еще раз: – Очень хорошо, Данино.

Он стал мерить шагами комнату. Пересек ее, сделав четыре широких шага, повернулся и сделал это еще раз, потом еще раз. Он напоминал зверя в клетке, туго скрученную спираль – он размышлял.

– Акорси никогда ничего не делает без плана… Что ему здесь нужно? Скачки. Эти скачки. Что может?.. – Он замолчал и перестал ходить одновременно.

Я украдкой взглянул на женщину, сидящую у балкона. Та ждала.

Теобальдо Монтикола улыбнулся и сказал торжествующе:

– Он собирается поставить на нее! Район Сокол никогда не побеждает в этой скачке, и теперь, когда их наездник – женщина? К этому отнесутся как к шутке, словно даже они знают, что не могут победить. Они будут смешить людей, заявляя об этом.

– Но если они никогда не побеждают?.. – начала Джиневра.

– Она должна быть очень хорошей наездницей, – закончил он. – Она ведь Риполи, помнишь? И я подозреваю, Фолько потратил большие деньги и сделал ставки, чтобы выиграть значительно больше. Даже для того, чтобы ее выбрали одной из участников, ему пришлось подкупить нужных людей.

– Мой господин, почему он нуждается в деньгах? – рискнул задать вопрос я. – Его наняла Фирента, мы узнали об этом по пути сюда. Раве это не слишком замысловатый?..

– В этом году войны не будет. Только в следующем, если Фирента все-таки двинется в этом направлении. Сейчас, когда нет боев, Фолько получает маленькую плату, а он ведет строительство в Акорси. Видит Джад, этот ублюдок все время строит и строит.

– Ты тоже, любимый, – заметила женщина.

– Да! И поэтому мне тоже нужны деньги в такое время, когда нет войны. И вот мы здесь! В Бискио. И нет ничего, ничего на земле Джада, под его благословенным солнцем, что доставит мне больше удовольствия, чем возможность завтра заработать денег благодаря Фолько д’Акорси!

Он громко рассмеялся. Такой энергичный, напористый мужчина. Я вспомнил о книжной лавке и снова подумал: еще не пора.

Тут Джиневра ему улыбнулась, и я подумал о том, посмотрит ли на меня кто-нибудь вот так, в какой-то момент моей жизни.

Монтикола повернулся ко мне:

– Данино, ты мне оказал большую услугу сегодня утром.

– Мы не знаем, сможет ли она действительно победить или…

– Нет. Если он тайно внедрил ее сюда и взятками сделал участницей скачки, он купил ей и преимущество на старте. Он не сделал бы это, не обдумав всего. Фолько так не живет. Нет-нет. Нет. Теперь нам предстоит поработать, всем нам! Данино, мне нужно, чтобы ты спустился и передал Гаэтано: пусть приведет десять человек в город, и пусть все соберутся здесь. И быстро.

– Да, господин, – ответил я и повернулся к двери.

– Погоди! – позвал он.

Я обернулся. Выражение его лица изменилось.

– Ты не обязан делать это для меня, ведь знаешь? – тихо произнес он.

Я посмотрел ему в глаза. Хотя бы к этому вопросу я был готов.

– Вы проявили щедрость, мой господин. Вы поселили меня вместе с собой. Я вам благодарен.

– Я поселил тебя вместе с нами, потому что ты нравишься моей госпоже. Она считает тебя красивым, хотя, признаюсь, я этого не вижу.

Джиневра продолжала улыбаться. Ему.

– Я польщен, – сказал я. – Думаю, что госпожа – самая красивая женщина из всех, которых я видел.

Возможно, я рисковал, но был вполне уверен, что все обойдется. Джиневра улыбнулась еще шире. Монтикола тоже улыбнулся, с гордостью. Он был не из тех мужчин, которые сомневаются в женщинах, в их любви. Особенно в любви этой женщины.

– Как мило, что вы так сказали, Гвиданио, – произнесла Джиневра делла Валле.

– Не думаю, – возразил Монтикола, – что он просто мил. Он не так прост. – И повернулся ко мне. – Хочешь служить мне, Данино Черра?

Я сглотнул слюну.

– Я уже сказал вам, господин, я не солдат.

– Я слышал. Любой мальчишка с фермы может стать солдатом и дать себя убить тем или иным способом или получить повышение по службе, если не погибнет.

Я продолжал молчать, насторожившись. И женщина тоже насторожилась, я видел. Она его знала, его голос, смену настроений.

– Сколько времени ты провел в школе Гуарино? – спросил он.

– Семь лет, – ответил я. Помню, что мое сердце забилось быстрее. – Он удерживал меня там. Ближе к концу я преподавал некоторым младшим ученикам.

– Неужели? Тебя научили верховой езде, это я знаю. А еще что-нибудь ты изучал?

– Изучал, мой господин.

– Тракезийский язык? Математику?

– И то, и другое.

– Географию? География важна.

– Да, господин.

Молчание. Я до сих пор помню ту женщину в тот момент. Ее поза изменилась, будто она превратилась в натянутую пружину, насторожилась, готовая ко всему.

– Нет необходимости принимать решение сегодня утром. Ты можешь поехать домой, торговать книгами, но также можешь поехать вместе со мной в Ремиджио. У меня… У меня два маленьких сына, им в их возрасте нужен наставник. Ты бы хотел им стать?

Его старший сын Труссио, законный сын, находился в Сарантии или на пути туда, это знали все. Мать двух младших сыновей находилась сейчас в комнате вместе с нами.

– Это серьезная задача, – ответил я. – Несомненно, есть наставники…

– Есть наставники повсюду в Батиаре и за ее пределами. Я принимаю решения по-своему, – нетерпеливо произнес он. – Мальчику во дворце необходимо научиться многому, как ни важна география.

– Вы могли бы отправить их в Авенью, – предложил я.

– Я не собираюсь расставаться с ними, – ответил он.

Я видела, что Джиневра вскинула голову, сжала руки на коленях. У меня возникло ощущение, что она запоминает каждое слово.

– Мой господин, я… я сын портного, – сказал я.

– Это я знаю. Это имеет для тебя значение? Для меня не имеет. В данном случае нет.

Я опустил голову, смотрел на покрытый ковром пол. Монтикола меня потряс. Мои мысли снова разлетелись во все стороны, как зерно, брошенное утром курам.

Он сказал:

– Пока оставим это. У нас много дел. Решишь после скачек. Если Адрия Риполи сойдет с дистанции на старте или придет восьмой или десятой, я, вероятно, все равно тебя убью. – Он не улыбнулся при этих словах.

– Это избавит меня от необходимости решать, – ответил я, и на этот раз он рассмеялся.

Но она не смеялась – его любовница, мать этих мальчиков. Она смотрела на меня, на него, и выражение ее лица было трудно понять.

Я даже не пытался. Вышел из комнаты и закрыл дверь, оставив их вдвоем, потом спустился по лестнице и сообщил Гаэтано, чего от него хочет его господин.

Он отправил в город пятнадцать человек, включая меня, сначала велев своим людям переодеться – никаких ливрей, мы должны были остаться неизвестными. Он также – позже я понял зачем, – заставил и Джиневру пойти в город и продать ожерелье, нефритовый браслет и серьги в киндатском ювелирном магазине. Киндаты обычно давали справедливую цену и не распространяли сплетни, а Джиневру узнали бы в любом случае.

Ему нужны были деньги, немедленно, и лучше всего серали. Валюта Серессы верховенствовала в нашем мире, но подошли бы деньги любого из крупных городов, если знать курс обмена, а командиры наемников всегда его знали.

Я многое узнал в тот день о вещах, которых не касались в школе Авеньи или в текстах тракезийских философов и стихах Эспераньи, которые мы учили.

Это было похоже на военную кампанию. Сначала три человека, в том числе Гаэтан, которому Теобальдо доверял больше всех, ушли, чтобы узнать две вещи: какие шансы на выигрыш дают «жучки» для разных типов пари, и принял ли кто-то из них крупные ставки на победу района Сокол.

Затем ушла Джиневра со своей охраной. Мы, все остальные, остались дома. Некоторые переоделись. Нужно было найти еще рубашки, поскольку не всем они вполне подошли по размеру.

Теобальдо в приемной на первом этаже ходил взад-вперед. В тот день в нем чувствовалась нечто вроде радости, я это помню.

Вернулась Джиневра. Вернулись первые трое, отправленные на разведку.

Он выслушал их доклады и взял у нее деньги. Записал цифры, обдумал их и отдал короткие приказы.

По-видимому, многие действительно делали ставки на коня и наездника района Сокол. Ни одна ставка не была крупной, но пари заключались во многих лавках и палатках. Именно этого Монтикола и ожидал, как я понял, и мы должны были сделать так же. Слишком большая ставка привлекла бы внимание – особенно ставка на невезучий район, да еще с женщиной-наездницей, – и тогда остальные тоже начали бы менять ставки.

Пари должны были выглядеть легкомысленными, как будто их заключили пьяные люди ради шутки. Нам велели говорить, что если девушка выиграет, то мы подарим ей такую ночь наслаждений, какой она не знала ни с одним возлюбленным, и все в таком же роде.

Я этого не стал говорить.

Более того, делались новые ставки – и делали их люди Фолько, – на то, что конь района Сокол финиширует в первой тройке, но не станет победителем.

Такое пари называлось «триана». Ставки на то, что конь района Сокол победит в скачке, были тридцать пять к одному, и это показывало, каким невероятным считали такой исход. На триану ставки были всего лишь семь к одному. Что-то странное происходило во время этих скачек. Кони сталкивались друг с другом, налетали на деревянные стенки, возведенные на площади. Какой-то район мог оказаться третьим, если наезднику хотя бы удастся выжить в этом хаосе. Ни славы, ни парада – но люди, поставившие деньги на того, кто придет третьим, были счастливы. Я узнал, что можно держать пари на то, наездник какого района упадет первым, или сколько всего их упадет, и даже – погибнет ли кто-то из них. Люди ставили деньги на последний вариант против наездника того района, который они больше всего ненавидели.

Очевидно, такова была традиция.

Мы вышли сразу после полудня, в ветреный, солнечный день, и разошлись в разные концы города. Я делал ставки и собирал клочки бумаги в их подтверждение весь день. Маленькие суммы, один или два сераля, пять (не такая уж маленькая сумма) – пару раз у более крупного прилавка или в лавке. Мы ставили на триану, но Теобальдо решил, что каждая пятая ставка, сделанная каждым из нас, должна быть на победу района Сокол.

Фолько этого не делал, и я гадал почему, а потом спросил об этом Монтиколу перед тем, как уйти.

Герцог поднял на меня взгляд. Он стоял у стола, изучая листы бумаги, сплошь исписанные цифрами.

– Дочь Ариманно Риполи из Мачеры не станет участвовать в скачках, чтобы прийти третьей. Она делает это для Фолько, но и для себя тоже. Это, может, и неестественно, но… что-то такое в ней есть, иначе она бы никогда на это не пошла. Возможно, нам ее не понять, но это не помешает мне заработать состояние на Адрии Риполи. И при ставке тридцать пять к одному я могу это сделать. А наш осторожный друг Фолько не заработает.

Именно этот последний довод, понял я, пока ходил по улицам, руководил им. Он сможет. А Фолько не сможет.

Я гадал, не в первый раз, какая история скрывается за этим, за слухами. Многие наемники, да все они, могли сражаться на противоположных сторонах, а потом оказаться на одной во время следующей кампании. Так велись войны в Батиаре. Но только не эти двое. Как ненависть к другому человеку начинает так много определять в твоей жизни?

Я весь день думал об этом и об Адрии, пока ходил по Бискио, а солнце то пряталось в облаках, то снова появлялось, пока не закатилось и не начали зажигаться лампы, и фонари, и факелы в кронштейнах на стенах. В какой-то момент я понял, что знаю – или мне это только показалось – что-то такое, чего не знает Теобальдо Монтикола.

Возможно, я был слишком уверен в себе, возможно, немного безрассуден, но у последних четырех больших прилавков, где принимали ставки, я поставил двадцать сералей моих собственных денег, по пять у каждого прилавка, из кошелька, висящего у меня на шее, на то, что Адрия из Мачеры придет к финишу в первой тройке на скачке в Бискио завтра утром. Пари «триана». Не на победителя.

«Если когда-нибудь станет известно, кто я такая, я больше не смогу ничем таким заниматься» – так она мне сказала, вот что я знал.

Каждый из четырех мужчин, сидевших за столами и принимавших мою собственную ставку, пристально и внимательно на меня посмотрели. Я был молод, но ставил значительную сумму в пять сералей, не говоря уже о том, что делал такую глупую ставку. Двое сказали это почти одинаковыми словами, один с ухмылкой, второй серьезно:

– Она не станет трахаться с тобой только за то, что ты на нее поставил. Она даже никогда не узнает твоего имени.

Это была правда, она не знала моего имени, и это все еще меня беспокоило.

Ребячеством было даже думать об таком, ведь у меня имелись проблемы посерьезнее.

Первая их них заключалась в том, что я становился – сейчас, сегодня – на сторону Волка Ремиджио. Все, что я делал, имело целью обеспечить его триумф над Фолько – и Адрией. Я сделал выбор, когда увидел ее в святилище и сообщил об этом Монтиколе. Это было мое собственное решение, не неизбежность, к которой меня принуждала жизнь. Колесо Фортуны, конечно, вращается, но и ты действуешь или не действуешь – в зависимости от того, куда оно тебя несет.

Благодаря своим поступкам я получил предложение поехать в Ремиджио, служить там во дворце. У меня есть один день на решение. День! При том, что я все еще хранил воспоминание о лестничной клетке в Милазии, о руке, обнявшей мою шею, шутку в темноте насчет поцелуя без яда. И воспоминание о другой ночи там, об убийстве человека в его постели, о том, как я шепнул ему имя своего друга, чтобы тот, кого я собирался заколоть кинжалом, знал, почему он умирает. Это было откровенное убийство. Выбор, который мы делаем. Личность, которой мы становимся.

В ночь накануне скачек, когда на Бискио опустилась темнота, толпы на улицах стали еще гуще. Я купил несколько кусочков курицы на шампуре, съел их стоя, позволил себе чашу вина у другого торговца в крытой аркаде, а потом еще одну – у маленького прилавка, мимо которого проходил. Оба раза я выпил слишком быстро.

В последнее время я верю в то, что молодым нужно многое прощать, пока они пытаются проложить себе дорогу в этот мир и через этот мир.

Глава 7

Был еще один человек, который на следующий день утром сделал крупную ставку на коня и наездника района Сокол, прибежав, как безумный, в центр, где весь город Бискио собрался посмотреть на скачки.

Его звали Кардерио Саккетти, он был башмачником, как раньше его отец. Кардерио не слишком преуспел в жизни и не был жителем района Сокол. Вот почему ему пришлось преодолеть немалое расстояние от своего района Гусь, чтобы найти прилавок, где принимали пари, и сделать ставку, и он поставил все деньги, какие только сумел наскрести (то есть одолжить).

Он не сказал жене о том, что собирался сделать, а на победу района Сокол поставил потому, что находился в отчаянном финансовом положении; кроме того, он был мечтателем.

Но главной причиной, почему Кардио так поступил, был приказ его тетушки. По слухам, с тех пор, как двадцать пять лет назад она потеряла возможность пользоваться своей левой ногой и ее жизнь стала зависеть от милосердия семьи, тетушка стала колдуньей.

Она пострадала, участвуя в такой же скачке. Ее прижали к стене на повороте Фонтена, где происходило так много несчастных случаев. Все знали историю Мины Саккетти.

Она не относилась к числу полезных колдуний или травниц. Никто не платил ей за исцеление или заговор – это шло бы на пользу семье, хоть и было немного рискованно. Люди просто считали ее свихнувшейся, обиженной женщиной, а вовсе не ясновидящей или предсказательницей.

Ее племянник и сам не был до конца в ней уверен. Но за два вечера до этого тетушка подошла к нему – их семья, все семеро, жили вместе в маленьком доме, – и тихо произнесла:

– Сокол. Та женщина, их наездница. Мне это приснилось.

– Что? Что приснилось? – спросил Кардерио.

– Поставь на них, – сказала она.

– У меня нет денег на ставки.

– Сделай это, глупец. – И она плюнула из открытого дверного проема на шумную улицу.

Кардерио Саккетти провел бессонную ночь, слушая плач новорожденной дочки. Он подозревал, что младенец скоро умрет. Перед самым восходом солнца Кардерио решил (возможно, из-за недосыпа), что потратит день и соберет все деньги, какие сможет, а потом поставит их на девушку, о которой ему сказала тетушка.

Только сделав ставку – три сераля и двадцать доппани на победу района Сокол, – он сообразил: тетушка Мина не обещала, что их конь победит, только велела ему поставить на него.

Можно было сделать ставку даже на то, что наездница упадет точно так же, как упала его тетушка двадцать пять лет назад. Почему бы нет.

Может быть, думал Кардерио Саккетти, он самый большой глупец из всех, кого Джад когда-либо посылал на землю.

Двое из тех, у которых Кардерио занял деньги, могли запросто его убить, если он проиграет и не вернет долг, а он никак не сможет его вернуть. Но, скорее всего, жена успеет убить его раньше, когда узнает, что он натворил. Было бы намного лучше, думал Кардерио за выпивкой рано утром в день скачек, если бы его проклятая, искалеченная тетушка получила дар исцеления. Тогда бы она помогла его ребенку вместо того, чтобы велеть Кардерио сделать такую невероятную глупость.

Да, он мог отказаться. Но им нужен врач для младенца, двое старших детей от голода превратились в скелеты, а жена в последнее время смотрела на Кардерио так, будто ненавидела больше, чем демонов, которые сражаются с Джадом по ночам. И все из-за того, что они так бедны.

Они с братом и с женой брата пошли смотреть скачки в сектор, отведенный району Гусь. Тетушка Мина отправилась вместе с ними, как обычно. Братья несли ее по улицам. В этот день люди расступались перед Миной Саккетти – женщиной, которой выпал жребий много лет назад и которая шла четвертой (некоторые говорили – третьей), когда наездник от района Мост врезался в нее на повороте. Конь Мины, скакавший слишком быстро, споткнулся на склоне, и ее левую ногу с размаху прижало к стене, раздробив кости.

Мужчины района Гусь в ту же ночь нашли наездника, выступавшего от района Мост, и избили его чуть не до смерти, но это не сделало лучше жизнь Мины Саккетти и не вернуло ей искалеченную ногу.

Месть, думал Кардерио, правильное дело, но имеет свои ограничения. Удивительно, что Мина вообще осталась живой. Помогли крепкое телосложение, помощь семьи и молитвы. Всегда молитвы.

Им отвели места впереди, среди богатых граждан, прямо возле внутренней стены, и люди из других районов, которые обычно ругали или игнорировали его тетушку, подходили с ней поздороваться или попросить благословения в день скачек.

Кардерио наблюдал за этим, как наблюдал каждый год. В этом было что-то нечестное, но все равно ему чаще всего доставляло удовольствие видеть это. Хоть толика добра для его тетушки в ее загубленной жизни.

Кардерио очень хотелось спросить у тетушки, надо ли было ему поставить не на победу района Сокол, а на триану или на что-то еще, но он решил не делать этого. Полоска бумаги со ставкой лежала у него в кармане рубахи. Его жизнь, подумал он, написана на этой полоске.

* * *

Антенами Сарди пару раз напомнил главам общины, вместе с которыми его усадили, что ни одна из лошадей, принимавших сейчас участие в параде под бурные аплодисменты и приветственные крики, каких он никогда прежде не слышал, не продержалась бы и дюжины шагов против его собственного Филларо.

Они рассеянно улыбались, но не отрывали глаз от скакового круга, сооруженного в центре города, от выезжающих лошадей и наездников. Честно говоря, казалось, им не интересно слушать о Филларо. Антеннами теперь понимал – он был не глуп, – что на эти скачки специально отбирали ничем не выдающихся лошадей.

Вот это – глупо, думал он.

Город, который таким образом организовал большие скачки, наверняка станет легкой добычей для его отца и брата, если они на следующий год решат, что уже пора. Надо будет сказать им об этом, когда он вернется домой.

Несмотря на равнодушие к его коню, Антенами не мог пожаловаться на плохой прием. Конечно, лучше всего это объяснялось страхом. Все боялись Фиренты и семейства Сарди, а он являлся представителем семьи, и его сопровождал один из самых знаменитых командующих армии наемников.

Антенами не привык, чтобы его боялись, и не был уверен, что ему это нравится, но разве это зависит от него, верно? Он часто улыбался с момента приезда сюда и вел беседы о лошадях, охоте и вине.

– Вон тот! – крикнул сидящий рядом с ним купец, член общины (Сарди забыл имя этого человека, но не его жены, Лины, которая была намного моложе супруга). Купец указывал рукой: – Видите? Серого? Наездник – женщина!

Антенами был поражен. Он всмотрелся и понял, что это правда. Наездник был стройным и, несомненно, напоминал женщину. Слишком высокую.

Расхожее мнение о женской красоте гласило, что отношение головы женщины к ее росту должно быть восемь к одному. Рост этой женщины явно был больше.

– Кто она?

– Могу только предположить, что она из Милазии, дочь одного из командиров Уберто.

Уберто Милазийского прозвали Зверем. Говорили, что он совершал ужасные поступки. Его убили в собственном дворце в прошлом году. Мир был полон опасностей, даже для власть имущих.

– Неужели? – произнес Антенами. Он заметил, что полезно так говорить, когда нечего сказать.

– Так говорят. У этого человека не было сыновей, и он научил ее ездить верхом как мальчика. – Им приходилось говорить очень громко.

– У нее хорошая посадка, – сказал Антенами. В конях и наездниках он разбирался хорошо. – Но почему она здесь?

На другой стороне трека, за внутренней стеной, толпа стояла так же плотно, как здесь, и вела себя так же несдержанно. Было и правда очень шумно. Антенами это возбуждало.

– Приехала побороться за место. Ее отец покинул Милазию, когда графа… призвал к себе Джад. Потом он умер, наверное. Полагаю, командирам Уберто было трудно устроиться, учитывая обстоятельства.

– Неужели? – произнес Антенами.

Купец посмотрел на него. Выражение его лица понять было трудно, но Антенами привык к этому – он никогда не умел распознавать выражение лиц.

– Вы сделали ставку, синьор Сарди? – приветливо спросила хорошенькая жена купца, сидящая по другую сторону от мужа.

Она была по крайней мере на четверть века моложе своего избранника, мужчины с тяжелой челюстью. Наверное, она устала, ей скучно, подумал Антенами Сарди. Если бы он выпил, его мысли могли бы…

Но, к своему прискорбию, он был трезв с самого приезда сюда. Его брат ясно дал понять (Версано всегда выражался ясно), что по крайней мере один из сопровождающих будет посылать доклады домой на этот счет. Размер содержания Антенами и его будущие путешествия зависели от того, сумеет ли он оставаться достаточно трезвым, чтобы ставить семейство в неловкое положение «как можно реже». Так выразился его брат.

Однако Антенами и правда находил эту женщину соблазнительной. Проститутки умеют больше и требуют меньше, но было что-то привлекательное в возможности переспать с хорошо воспитанной женщиной. А Антенами был молод и силен. Он мог войти в женщину раз десять до того, как кончит, если не слишком много выпьет перед этим.

– Еще нет, – ответил он на ее вопрос. – Скажите, на кого мне следует сделать ставку?

– О! – Женщина улыбнулась. – На нас, конечно! Ставьте на район Башня. Мы лучше всех. Принесите нам удачу!

Удача, подумал Антенами. Вряд ли это то, что семейство Сарди принесет Бискио. Потом ему пришло в голову: если отец, брат и их наемники действительно захватят город в следующем году, тогда, возможно, он изменит правила этих абсурдных скачек, и все здесь увидят, как великолепен Филларо!

Приятная мысль.

Купец подозвал полного, сильно потеющего мужчину, принимающего последние ставки, и Антенами, не обращая внимания на шансы (они для тех, кто должен тщательно обдумывать размер своих ставок), поставил двадцать сералей на победу района Башня. Большую сумму было ставить нельзя, он мог показаться слишком… покладистым. Меткое слово, подумал Антенами. Кажется, он узнал его от брата.

Женщина еще раз ему улыбнулась, затем опять стала смотреть на трек.

Там, внизу, два человека в зеленой с желтым одежде туго натягивали веревку. Сарди и сидящие рядом с ним гостеприимные хозяева, конечно, занимали прекрасно расположенные скамьи (большинство зрителей стояло) прямо у линии старта и финиша.

Антенами на мгновение позволил себе дать волю полету фантазии, представил Филларо на треке: как он полетит вперед и три раза пронесется по кругу еще до того, как эти лошади сделают хотя бы два!

Он огляделся. Ослепительно яркие цвета сверкали под утренним солнцем, повсюду реяли знамена районов. Шум стал еще более оглушительным – крики, рев, вопли. Звуки тревожили двух коней, они поднимались на дыбы и били копытами. Одного наездника чуть не сбросили еще до старта!

В Фиренте ничего подобного не бывает, подумал Антенами. Но, отдавая должное их дурацким скачкам, нельзя было отрицать, что они возбуждают. Сарди пожалел, что хорошенькая жена не села между мужем и гостем. Разве ей не следовало так поступить?

Он заметил Фолько д’Акорси неподалеку, тот стоял, а не сидел, напряженно глядя на трек, но у него почти всегда было такое выражение лица. Затем, к своему большому удивлению, Антенами Сарди увидел, как командир их наемников сделал знак солнечного диска, когда десять коней с наездниками приблизились к стартовой веревке.

* * *

Может быть, это детская мысль, но ей кажется, что утро будет наполнено самыми важными мгновениями в ее жизни. «Более важными, чем убийство человека?» Адрия тут же одергивает себя – сравнение безответственное, и она это понимает.

Но… она тогда убила Уберто тайно, сейчас же сидит на коне и красуется перед всем Бискио вместе с девятью другими наездниками, а мужчины и женщины вокруг вопят так, будто хотят, чтобы их услышал Бог и все живые и мертвые.

Здесь собрались люди со всей Батиары, и они видят ее, женщину, пусть даже не знают – не должны знать, – кто она такая.

Если бы отец или один из братьев Адрии приехали из Мачеры (что Фолько считал совершенно невероятным), они, возможно, даже не узнали бы ее, хотя она не маскировалась. Просто им никогда в голову не пришло бы, что она может сидеть тут на коне! Слишком уж странная это идея, что дочь Риполи участвует в скачках. Они не могли представить себе это, поэтому и увидеть не смогли бы. Это тоже сказал Фолько и прибавил, что ей надо беспокоиться о более существенных вещах. Ему не очень нравилась вся эта затея, поскольку не он это придумал.

Адрия находилась здесь с конца зимы. Нога зажила. Целительница оказалась искусной и была совершенно права: на бедре остался шрам, больно, если на него надавить, однако Адрия не хромает и нога не болит во время езды верхом. Ей повезло, и она это понимает. И это сама Адрия сказала Фолько, еще до того, как полностью выздоровела, что поедет в Бискио и примет участие в скачках, а он – если в нее верит – сможет поставить на ее коня и добыть деньги, в которых очень нуждается. Это был ее план. Ее.

Адрия сказала, что назовется приезжей из Милазии, единственной дочерью командира кавалерии, что объяснит, почему ее учили верховой езде. А причина ее приезда в Бискио – желание почтить память отца в год его смерти.

Когда что-то предлагаешь Фолько, необходимо продумать все тщательно и быть готовой ответить на его вопросы. Но в этих скачках женщины участвовали и раньше. Она это знала, и он тоже.

Адрия объяснила, что скажет в Бискио, будто отправится после скачек в монастырь независимо от того, как все закончится. Остаток ее жизни будет принадлежать Богу. Скачки станут последней мечтой, которую она попытается осуществить в этом неспокойном мире перед тем, как обрести покой среди Дочерей Джада в молитвах о душах своих родителей.

Ее отец был офицером Зверя Милазии. В этой части света плохо относились к офицерам Уберто после его смерти из-за произошедших там перемен.

Уйти в монастырь, отказаться от мысли удачно выйти замуж – это должно показаться очевидным – даже необходимым – выходом для любого, кому она об этом расскажет. Хорошая дочь, благочестивая; красивая, печальная история. Многие в Акорси, возможно, будут рады, если во время жеребьевки наездников вытащат мое имя, сказала она Фолько.

Он согласился.

С этим миром Фолько ведет себя сурово, четко и решительно. С ней и ее теткой, которую он любит, Фолько проще, внимателен, насмешлив – если считать, что определение «внимателен» включает в себя то, что он помогает ей жить так, как она живет, – быть его оружием.

Адрия обещала тете, что это скоро закончится, но ей не хочется думать об этом. Конечно, обещания нарушают все: надо просто попросить прощения у Джада и у тех, кому солгала.

Но Катерина написала матери Адрии об этом обещании, а та расскажет отцу. Они не знают (конечно, не знают!) обо всем, что она сделала для Фолько, но теперь ей будет нелегко избежать возвращения домой, к прежней жизни и к тому, чего от нее ожидают, нелегко примириться с этим. Она часто думала: есть предел степени принуждения, которую может вынести женщина от окружающего ее мира.

Ладно, с этим она разберется, когда придет время.

Адрия понимает, что судьба и Бог и так много ей подарили: происхождение, то, что она младшая дочь. Не будь она самым младшим ребенком, ей ни за что не позволили бы так долго жить в Акорси вместо того, чтобы отправиться к тщательно выбранному для нее супругу (как пришлось одной из ее сестер) или занять подобающее положение в какой-то влиятельной обители.

Жить так, как я живу сейчас, думает Адрия, сидя на сером коне на треке в Бискио. Найти способ жить полной, напряженной жизнью в мире, которому не нравится, когда женщина так поступает.

Потребовалось дать очень большую взятку, чтобы ее имя оказалось в числе двенадцати наездников: десять участников скачек и два запасных на тот случай, если с одним из выбранных по жребию произойдет какое-то несчастье.

Довольно часто что-то действительно случается. Наездников охраняют с того момента, как им выпал жребий и назначен район, но охранникам можно заплатить, чтобы они тебя ранили или позволили напасть на тебя. В Бискио наезднику одинаково рискованно как отказаться от подкупа, так и принять взятку.

Адрия не знает, сколько потратил Фолько. В первый же день на испытания явилось шестьдесят пять человек, в том числе еще одна женщина. И все же это произошло: две недели назад ее имя вытащили из барабана, а потом назначили наездницей от Сокола – района, который никогда не побеждает в скачках, потому что у его жителей нет денег и достаточно высокого положения, чтобы облегчить задачу своему наезднику. Это хорошо, так как и она сама, и Фолько надеются на выигрыш, сделав ставку на то, что она долго продержится.

Тем не менее жители района к своему наезднику относятся очень хорошо. Они как будто благодарны тому, кто согласился выступать за их район, просто за само его участие в скачках. Они все приходят на скачки, пьют, радостно кричат и никогда не выигрывают. Выигрывают обычно по очереди три или четыре других района.

Все это время Адрия не получала никаких весточек от Фолько, лишь вчера женщина, прислуживающая в том доме, где ее изолировали, принесла сложенный листок с посланием. На этот раз Адрия взяла имя Коппина, у нее были на то свои причины, связанные с одним знакомым, который умер слишком молодым.

Она знает, что Фолько сейчас где-то в этой толпе и что его люди делали на нее ставки уже несколько дней. Она также знает – прочла в его записке, которую сожгла, – рядом с каким наездником ей надо встать на старте и какой сигнал он подаст стартерам, чтобы они опустили веревку только тогда, когда он будет готов.

Стартерам тоже нужны деньги, как и любому человеку, верно?

В Бискио продажные скачки, это всем известно. Отчасти непредсказуемость состоит в том, что никогда не угадаешь, пока лошади не стартуют и не начнется гонка, какой район в этом году дал большую взятку. Но даже несмотря на это… фаворит скачек может неправильно оценить наклон и сцепление с треком на трудном повороте, или другой наездник вдруг сорвет все твои планы, пустив коня в галоп с неожиданной скоростью, так что все твои деньги окажутся потрачены впустую, а кто-то нападет на других с дубинкой, которая есть у каждого наездника. И это оружие не для лошадей.

Некоторые мужчины, стоящие рядом с ней на треке, очень массивны, что, возможно, создало бы трудности для их коней на других скачках. Адрия сомневается, что они будут добры к ней, если она откажется держаться сзади, – там, где ей и району Сокол надлежит быть. Нет, в это утро, если она встанет на пути к победе любого из них, с ней разделаются – или попытаются это сделать. На этих скачках можно делать с другим наездником все что угодно; случалось, люди погибали. Но если ты ударишь чужого коня, тебя дисквалифицируют, а после скачек на тебя набросится толпа – таковы правила.

Адрия – хорошая наездница. Правда, очень хорошая. Но она женщина и новенькая здесь, у нее нет союзников и друзей на треке. Ее конь не пугается шума, когда они делают один круг по треку, чтобы все на них посмотрели и решились на последние ставки. Она проводила с серым каждый день с тех пор, как их познакомили, училась его успокаивать, выясняла, как он двигается на поворотах, что его пугает, как он реагирует на крик или шлепок по шее.

У нее дома часто охотились и устраивали гонки. Она владеет этими навыками.

Поэтому она здесь, и поэтому Фолько позволил ей быть здесь. Если я неудачно упаду, думает Адрия, или снова пострадаю как-нибудь иначе, тетя, пожалуй, еще убьет любимого мужа.

Ее сердце бьется быстро. Слишком быстро. Необходимо успокоить не только коня, но и себя. Адрия старается отключиться от толпы, от стены шума с обеих сторон, и поэтому едва не проезжает мимо кого-то, кто зовет ее, машет рукой. Она замечает это, уже миновав часть внутренних трибун.

Девушка видит поднятые руки, которые настойчиво машут ей. Это старуха, она стоит у деревянной стенки, поддерживаемая с двух сторон мужчинами, и жестами подзывает ее к себе. Это даже не сектор района Сокол. Это… сектор района Гусь, если судить по знамени.

Адрия колеблется, потом дергает повод и движется в ту сторону. Останавливается на расстоянии. Нельзя, чтобы ее видели ведущей частную беседу с людьми из другого района. Да еще прямо перед стартом! Случалось, наездников разрывали на куски, заподозрив, что их подкупили. Если женщина хочет что-то сказать, ей придется кричать.

Она и кричит:

– Я – Мина Саккетти! Я участвовала в скачках до тебя!

Задолго до меня, думает Адрия, глядя на нее. Потом решает, что женщина не столько древняя, сколько замученная жизнью, иссохшая. Она даже не может стоять без поддержки. Тут у Адрии в голове что-то щелкает.

– Вы тут пострадали? Во время скачек?

– Да! – кричит женщина. – Не позволяй им сделать с тобой то же самое!

Адрия поднимает руку, вежливо салютует. Наверняка никто не станет возражать против того, что две наездницы разговаривают при всех.

– Сделаю все, что смогу! – кричит она в ответ.

– Нет! – Женщина почти срывается на визг. – Не позволяй им, я сказала! Следи за поворотом Фонтена и за наездником от района Башня! Он загонит тебя в него! Вот что они делают! Они уверены, что ты не сможешь дать им сдачи!

Поворот Фонтена каждый год становится самым убийственным участком – трек там имеет наклон к стене, преодолеть этот поворот тяжело. Ну а район Башня – постоянный фаворит скачек.

Они всегда уверены, что мы не можем дать им сдачи, думает Адрия Риполи. Однако она ничего не отвечает и лишь снова поднимает руку в приветствии, а потом, сидя в своем легком седле, кланяется женщине, которая была ее предшественницей, чью жизнь погубили.

Люди наблюдают. Они ревом выражают свое одобрение, они сентиментальны. Искалеченная старуха и молодая женщина, выступающая за несчастливый район. Разумеется, можно надеяться, что она благополучно сделает три круга по треку, а сделав это, пусть уезжает и ведет правильную для женщины жизнь.

Звенят трубы, барабаны выбивают мерную дробь. Веревка, видит Адрия, туго натянута поперек трека перед ними. Она движется к линии старта вместе с остальными.

Вот и старт. Можно заранее что-то планировать, продумывать, видеть сны, иметь предчувствия. Можно приехать в Бискио на много недель раньше, привести в движение события и ждать результатов подкупа. Тебя могут избрать, назначить тебе район города, коня, ты можешь работать со своим конем (почему-то ему дали имя Саврадия, в честь пустынной земли за морем) и…

И все равно ощутить вдруг, словно резкий, сокрушительный удар, что это происходит здесь, сейчас. Такие удары нельзя допускать, если они идут изнутри. Она сама держит в руке оружие для ударов, у всех оно есть, но сейчас ей важнее ясность мыслей.

Адрия гладит своего коня по шее ладонью, что-то шепчет ему. Добрый конь, ни от одного из них нельзя ожидать чего-то необыкновенного, но ей нравится ее конь, его масть, его спокойствие. Он спокоен даже сейчас. Саврадия считается варварской страной в тех землях, где находится Сарантий. Адрия понятия не имеет, как этот серый конь получил свое имя.

Это спокойствие отчасти исходит от нее, но только отчасти. Они – одна команда, конь и всадник; каждый из них приносит на этот трек, в этот готовый начаться хаос, то, что у него есть, – а там будет видно, куда это их заведет и будет ли этого достаточно.

Адрия столько раз участвовала в скачках дома, со своими братьями, сестрами, кузенами. Она так долго была самой младшей, неуклюжей, долговязой.

Много лет она ни разу не побеждала, даже не приближалась к победе, а потом наступила осень, когда она начала выигрывать скачки. Ее старший брат как-то раз сказал – она это помнит, – что у нее конь лучше, подарок их отца, балующего младшую дочь. Она пристыдила его, предложила поменяться лошадьми и скакать еще раз. Брату пришлось согласиться; такой уж была их семья, когда они собирались вместе и другие смотрели на них, – дух соперничества, холодное честолюбие. Адрия выиграла еще раз, на его коне. После этого брат полгода не замечал ее. Потребовался приказ их отца, который, в конце концов, обратил внимание на то, что происходит, чтобы изменить ситуацию.

Если события будут развиваться так, как должны, этот брат после смерти отца станет герцогом Мачеры. Но планы, думает Адрия, сидя верхом на коне в центре Бискио, осуществляются не всегда. Мужчины – или женщины – не могут управлять всем миром.

Фолько пытается, думает она. И я сейчас тоже.

Ее первая задача здесь, на стартовой линии, – встать рядом с наездником от района Башня, первым претендентом на победу, хотя район Лис также считается возможным победителем в этом году. Район Башня расположен ближе всех к площади, здесь находятся лучшие дома в Бискио, в которых живет большинство членов правящей общины. То, что он так часто побеждает на скачках, – предмет гордости, а ради гордости всегда готовы тратить деньги.

Наездник, выступающий за район Башня, – не самый крупный мужчина, но у него суровое лицо южанина, все в шрамах, и, когда Адрия потихоньку направляет своего коня ближе к нему, он бросает на нее мрачный, грозный взгляд. Он выглядит раздраженным. Адрия знает, что он уже много лет участвует в скачках, обычно ему выпадает жребий, и он много раз был победителем. Учитывая и это, и район, на него ставят многие. Люди ждут от него победы.

Его конь отодвигается вправо, и она пользуется этим, чтобы аккуратно направить Саврадию между ним и конем слева от него. Теперь Адрия рядом с ним. Толпа шумит еще больше, если это возможно. Какой-то сановник пытается говорить, но это безнадежно, его не слышат. Лошади толкают друг друга, им тесно, некоторые становятся на дыбы, приближаясь к веревке. Наездник от Башни злобно смотрит на девушку. Ему нужно больше места, она это знает, больше пространства с обеих сторон, чтобы, когда упадет веревка, он мог послать своего коня вперед, куда бы он ни смотрел.

Когда упадет веревка. Нет. Когда он даст знак ее опустить.

Встретив взгляд наездника, Адрия улыбается своей самой милой улыбкой.

– Не любишь, когда рядом с тобой женщина? – спрашивает она. – Я бы не догадалась, что ты один из этих. Конечно, это не имеет никакого значения.

Его голова резко дергается назад. Наездник от района Лис по другую сторону от нее громко хохочет.

– Не распускай язык! Я тебя трахну вот этой палкой, – хрипит наездник от Башни.

– Не мой любимый способ, если тебе интересно, – громко отвечает Адрия. – А ты предпочитаешь его? В этом все дело?

Опять смех. На этот раз смеются уже несколько всадников. У наездника Башни вырывается проклятие. Он отворачивается и посылает своего коня вперед. Может быть, он его слишком торопит. Адрия знает, что он собирается сделать, и знает, что сделает сама. Так легко заставить мужчин насмешками делать то, что тебе нужно…

Он почти направил коня на трек, но ее серый уже занял стартовую позицию. Все еще разворачивая своего скакуна вперед, южанин один раз хлопает себя по левому бедру – и служители бросают веревку. Наездник Башни собирает поводья, что-то кричит коню – он тоже занял нужную позицию на старте, он бросается вперед.

Но Адрия уже опередила его.

Она – член семьи Риполи из Мачеры, не так ли? Она всю жизнь провела в седле. Во время охоты ты прыгаешь – через стены, ограды, речки, канавы, поваленные деревья. Этот навык отличается от скачек по ровной местности или от трех кругов по треку. Ты учишься посылать коня в прыжок и перелетать через преграду.

Ее серый легко перепрыгивает через веревку. Это всего лишь веревка, и она уже опускалась. Простой прыжок.

И вот Адрия уже на скаковом круге, впереди всех. Она шлепает серого по шее, чувствует его реакцию. Саврадия, ее радость в это утро. В Адрии в этот момент столько радости, такой сильный, яркий прилив счастья. Нельзя сказать, что это чувство ей хорошо знакомо, но она его сейчас узнает, если позволит жизнь.

* * *

Я был поражен тем, как идеально она рассчитала время, как ее серый перепрыгнул через опускающуюся веревку раньше, чем та упала на землю. И вот она уже впереди всех наездников, включая фаворита от Башни в одежде светло- и темно-зеленого цветов.

– Этот хитрый ублюдок! – взревел Монтикола рядом со мной. – Он узнал сигнал!

– Что?! – воскликнул я.

Монтикола пояснил, не отрывая взгляда от трека:

– Наездник Башни подкупил служителей! Но Фолько за деньги узнал, каким сигналом он обычно дает понять, что надо бросить веревку! Клянусь Джадом, эта женщина отлично скачет! Посмотрите на нее!

Наездники приближались к нам, входили в первый поворот. Я вспоминал руку, обнимающую меня за шею на темной лестнице. Полгода назад она получила удар кинжалом в бедро, думал я, глядя, как Адрия гонит своего коня вперед на глазах у обезумевшего Бискио. Мне казалось, что воздух вокруг меня сотрясается от крика.

Я украдкой бросил взгляд на Монтиколу. Если она победит, если Фолько победит, он тоже выиграет; вероятно, даже больше, так как не давал никаких взяток и делал каждую пятую ставку на ее победу, а не просто на то, что она войдет в первую тройку. Несомненно, он даст знать об этом Фолько.

С радостью, подумал я.

Наездник Башни мчался прямо позади Адрии, двое других – сразу же за ним, остальные уже растянулись в цепочку. Неудачный старт может погубить тебя в такой скачке.

Лидеры в первый раз приблизились к самому коварному повороту трека, прямо под нами. Он был невероятно опасным, потому что имел наклон по направлению к стене, а наезднику нужно было поворачивать от нее. Серый конь Адрии скакал по внутренней, более короткой дуге, чтобы избежать этой опасности. Так как девушка была одна впереди всех, ничто не могло ее остановить, наклон трека к внешней стене не должен был стать проблемой – на этот раз.

Позади нее наездник Башни сильно бил ладонью по шее своего коня. Ему тоже никто не мешал, ни одного соперника не было рядом с ним. Двое за его спиной скакали бок о бок. Тот, кто находился с внутренней стороны, – от района Лис, – нарочно постепенно сдвигался наружу, к стене перед нами. Другой наездник, от района Раковина, попытался отогнать его от себя дубинкой, но удар был отбит. После этого ему пришлось остановиться, сосредоточиться на треке, на стене, куда его толкали, и…

Он столкнулся со стеной прямо перед нами. Я видел, как его левая нога ударилась о каменную поверхность. Толпа взревела, но наездник как-то удержался в своем легком седле, и его конь, продолжая бег, ушел от стены. Но теперь он оказался четвертым, наездник от Лиса вырвался вперед прямо перед стеной и гнался за наездником от Башни, а тот изо всех сил преследовал Адрию в бело-голубых цветах района Сокол.

Небо и облака, подумал я.

– Он наедет на нее на следующем круге! – крикнул Теобальдо Монтикола никому из нас в отдельности и всем сразу. – У него конь крупнее, он постарается скинуть ее. Она не должна упасть!

Как странно, подумал я, складывается ситуация сегодня утром: они оба отчаянно надеются на женщину на сером коне. Желают ей продержаться.

Адрия входила в следующий поворот, низко пригнувшись к шее коня. Я увидел, как она оглянулась, чтобы оценить расстояние до преследователей. Затем они переместились в дальний конец круга, и с наших мест трудно было что-то разглядеть. Если она сумеет остаться далеко впереди, ее не смогут ударить, толкнуть на стену.

Но я сомневался, что у нее получится это сделать.

– Наездник от Башни еще и купил себе лучшего коня из участвовавших в жеребьевке, – уверенно произнес Монтикола. Я услышал это только потому, что сидел прямо рядом с ним. – Будь они прокляты, – добавил он.

Интересно, где сейчас Фолько д’Акорси, подумал я. Видит ли он то же самое? Говорит ли то же самое?

* * *

– Посмотрите, как скачет эта женщина! – завопил Антенами Сарди.

Он был возбужден, взволнован. Вдруг осознав, что это могут заметить, Антенами поправил одежду и снова пожалел, что рядом с ним сидит мужчина, а не женщина. Ее рука могла бы скользнуть, будто случайно, когда никто не смотрит на них, и…

Он желал эту девушку на треке. Пускай она ужасно высокого роста, но такая смелая. Это так захватывает! Кроме того, сейчас она в беде. Любой, кто разбирается в лошадях, видит, что конь мужчины в костюме темно- и светло-зеленых тонов, скачущего позади нее, более крупный, а участникам гонки предстоит преодолеть еще два отрезка пути после того, как они сделают поворот вправо и в первый раз пересекут линию старта. И потом, она же просто женщина, а у них дубинки, большие, как палицы. Антенами пришла в голову мысль: если они пускают в ход такие дубинки, то хорошо, что Филларо не участвует в скачках!

Он вскочил, крича вместе со всеми остальными, и тут понял, что у девушки сейчас возникнет еще одна проблема – прямо на участке перед ними. Это действительно очень возбуждало.

– Жираф всегда с нами! – крикнул ему в ухо купец. Ему приходилось кричать.

– Что?

– Тот желтый. Он нарочно отстает, позволяет ей догнать его!

– Я вижу! Зачем?

– Чтобы она сбросила скорость, или чтобы свалить ее. Смотрите!

Ну разумеется, он будет смотреть! Но почему-то Сарди опять бросил взгляд на Фолько д’Акорси. Тот кусал нижнюю губу – его все это явно не радовало. Антенами понятия не имел почему.

Брат, подумал он, вероятно, понял бы. Но черт с ним.

* * *

Очень хорошо, думает Адрия, ты знаешь, что тебе надо сделать.

«“Знать” и “сделать” – совсем не одно и то же», – любила говорить ее мать. Вероятно, и до сих пор так говорит – дома, далеко на севере. Адрия могла бы сейчас быть там, радоваться приходу весны в Мачеру, в леса и на холмы.

Но это лучше. Это жизнь. Что бы ни случилось.

Она быстро нагоняет наездника района Жираф, уже приближается к нему вплотную. Он замедлил темп, ждет ее, помогая наезднику Башни. Девушку предупредили, что они действуют сообща. Наездник района Жираф – самый крупный мужчина на треке. Дубинка в его руке кажется крошечной, хотя они все одинакового размера, их тщательно измерили. Почти забавно, как точно прописаны правила этих скачек и как их все нарушают.

Наездник района Жираф даже не делает вид, будто участвует в гонке. Он уже повернулся в седле – налево, видит Адрия, – и наблюдает за тем, как она приближается к нему, а следом – наездник Башни. В правой руке у него оружие, в левой – поводья.

Адрия во весь опор скачет к нему по отрезку прямой у линии старта и финиша. Она слева от него, потому что до этого он держался правой стороны, блокируя более короткий, внутренний круг. Теперь он устремляется влево, к стене. Фактически он туго натягивает поводья, чтобы это сделать, потому что Адрия направляет Саврадию ближе к этой наружной стене, пытаясь объехать его, и южанину нужно оказаться рядом с ней, иначе она проскочит мимо. Девушка движется быстрее, чем он ожидал. Теперь его конь пересекает трек почти по диагонали, так он спешит отрезать ее, заставить прижаться к стене. Наездник района Жираф начинает перекладывать дубинку и повод в противоположные руки. Он хочет ее ударить – никакой злобы, просто выполняет поставленную перед ним задачу.

Она ждала этого.

Адрия росла вместе с братьями, готовыми на что угодно, лишь бы победить друг друга. Она много лет приходила последней в каждой гонке. Она наблюдала.

В тот момент, когда наездник района Жираф меняет руки, когда он на одну-две секунды отвлекается на этот маневр, отводит от нее взгляд, Адрия поводьями, коленями и голосом, сильно наклонившись вправо всем корпусом, снова возвращает Саврадию на правую сторону. Ее серый выполняет то, на что она его натренировала за эти две недели, проезжая здесь по два раза каждый день.

Наездник Жирафа уступает свое лидерство – красиво, ради нее, – и проносится мимо коня другого наездника с внутренней стороны.

Адрия слышит оглушительный рев, пролетая мимо. Испытывая радость и гнев, поскольку это, возможно, последний раз, когда она свободна в этом мире и может быть такой, какой хочет, поскольку наездник от района Башня все еще позади нее, девушка левой рукой наносит сильный удар дубинкой своему огромному противнику в тот момент, когда он опять поворачивается к ней, – с большим опозданием и держа дубинку не в той руке. Удар приходится по ближнему к ней предплечью, мужчина кричит от боли (она понимает, что у него сломаны кости), роняет свой повод, и…

Почти получилось. Его конь неуклюже скользит, когда Адрия проскакивает мимо. Приближающийся конь от района Башня мог легко налететь на него или споткнуться, пытаясь обогнуть. Но наездник Башни, этот жесткий южанин, который много раз был здесь победителем, действительно очень хорош; он наблюдал за девушкой и видел, как она ушла назад и вправо, поэтому подготовлен; он уводит своего коня влево и тоже проскакивает мимо.

Итак, он все еще позади Адрии, хоть и лишился поддержки, а она на скаку искалечила его союзника, вывела из игры на последних отрезках дистанции… Наездник района Жираф не сможет снова попытаться остановить ее со сломанной рукой.

Значит, еще раз, второй круг по треку. Она держится подальше от опасной стенки, когда они приближаются к ней. Поворот Фонтена, так они его называют, – тот самый, о котором предупреждала другая наездница, та, которую эта стена искалечила.

Адрия знает о повороте, она делает все, что может. Но «знать» и «сделать» – совсем не одно и то же.

Ее шляпа, надетая так, чтобы поля защищали глаза от солнца, слетает с головы. Волосы на старте были заколоты под шляпой, но не слишком надежно, и девушка чувствует, как они развеваются у нее за спиной.

Джад милостивый, молится она, пускай это не станет моим последним настоящим делом!

* * *

Наездник от Башни готовился сбить женщину с трека в начале последнего отрезка дистанции. Он точно знал, что сделает и где. Он уже делал это раньше. То, что он много лет участвовал в скачках в Бискио на скаковом круге, который никогда не менялся, давало ему преимущество.

Этот ни на что не годный дурак, выступающий за район Жираф, попался в ее ловушку и был искалечен (умный ход, надо отдать ей должное), поэтому придется сделать все самому, и он это сделает. Ему не понравилось, как эта женщина разговаривала с ним на старте и как опередила его. Она выставила его в плохом свете.

Это не имело никакого отношения к тому, как наездник от Башни относился к женщинам. Он сделал бы то же самое, если бы за район Сокол выступал мужчина. Он любил мать, он каждый прожитый день оплакивал сестру, которую угнали в рабство корсары ашаритов.

Южная оконечность Батиары, где он родился, была другим миром, о котором здесь не имели никакого представления.

Набеги неверных – даже далеко от побережья – внушали местным жителям постоянный ужас. Его сестре было тринадцать лет, ему – девять. Когда однажды весной налетели корсары, его вместе с матерью поспешили увезти и спрятать. Отца убили во дворе их фермы, а сестру нашли там, где она пряталась, и увезли.

Наездник до сих пор молился за нее каждое утро и каждую ночь, но сейчас, десятки лет спустя, он уже не знал, молиться ли о том, чтобы она осталась жива, или чтобы умерла по милости Джада и теперь была у Бога, в свете.

Зато он точно знал, что убивал ашаритов повсюду, где только мог, когда жил на юге и был моложе. Они жили в сельской местности, где их очень терпимый герцог упорно нанимал ашаритов для работы на полях и в скотоводческих хозяйствах, они служили стражниками во дворце, им разрешали иметь лавки и мастерские и даже строить свои храмы для поклонения звездам, отрицая Джада. Герцог даже посылал их воевать с пиратами-единоверцами. И ашариты, живущие среди них, воевали. Очень хорошо. Пусть так. Ему было все равно и тогда, и сейчас. Это ничего не меняло – есть предел того, что тебе позволяет вытерпеть честь.

Герцог может делать все что хочет, решил Карло Серрана, еще очень юный, а он будет убивать неверных в отместку за сестру. И за отца тоже, наверное, но, по правде говоря, он никогда не любил отца.

Серрана стал одним из лучших всадников юга, он учился у скотоводов, даже у ашаритов, – собственно говоря, некоторые из них были превосходными наездниками. Нескольких из этих людей – своих учителей – он потом убил. Это было нетрудно: они доверяли ему, а он был умным, осторожным и совсем молодым. Никто так и не узнал, что эти убийства – дело его рук.

Когда умерла мать, Серрана, похоронив ее, подался на север. Бискио стало тем городом, где он в конце концов обосновался и даже добился процветания. У него было немного друзей, он попросту не умел их заводить, но к тому времени, когда наступала весна и приближались скачки, каждый район молился, чтобы именно Серране выпал жребий скакать на их коне, и никто не сомневался в его честности. Карло Серрану нельзя подкупить, это было всем известно, – как и то, что его лучше не оскорблять.

Можно было сказать без преувеличения, что он стал богатым человеком, после того как победил четыре раза за девять лет, вложил деньги в покупку земли и строительство ранчо к югу от города и теперь разводил лошадей для обеспеченных людей и для командиров наемников, которые всегда в них нуждались.

У Серраны были жена, сын и дочь, похожая на его сестру, какой он ее помнил. Жена говорила, что у него доброе лицо, когда он улыбается.

Он не понимал, зачем человеку нужно выглядеть добрым. Может быть, ради детей. Но на этом треке мягкость могла стать причиной проигрыша. Если район Башня потратил большие деньги (он догадывался сколько), чтобы именно Серрана достался по жребию им в наездники, – а в районе Башня жили власть имущие Бискио, – сегодня утром Карло Серрана выиграет для них свою пятую скачку, и никакая женщина, выступающая за ничтожный, ни разу не побеждавший район, этому не помешает. За все в этой жизни приходится сражаться – таков порядок вещей. Особенно если ты вырос в постоянном страхе перед морскими пиратами, которые в любой момент могут угнать тебя в рабство, а сестру, которую ты любил, нежность твоей жизни, уже угнали.

Серрана надеялся, что она умерла, но молился, чтобы она была жива и благополучна. Во имя ее он убил очень много людей. Сестра никогда не узнает об этом, но Джад знает.

Женщина, скачущая впереди него по треку, кем бы она ни была, никогда не знала жизни, построенной на страхе и мести, и никогда не узнает. Юг – это другой мир.

Они снова находились на дальнем отрезке прямой, напротив стартовой линии. Его конь хорошо бежит. Всем коням полагалось быть более или менее одинаковыми, но «более или менее» подразумевает некий диапазон, а он – коннозаводчик, он в этом разбирается, и у района Башня есть деньги на расходы. Серрана небрежно обмолвился, на котором из коней хотел бы соревноваться, если – будь на то удача и божья воля – ему выпадет жребий выступать в этом году за район Башня.

Серый этой женщины тоже бежит легко, и она умеет с ним обращаться. Умелая наездница. Но она не знает ни Бискио, ни этого трека, ни жизни Карло Серраны.

* * *

Она совершила ошибку. Адрия понимает это по реву толпы, тон которого изменился, стал более угрожающим, как во время охоты на дикого зверя. Это на нее охотятся.

Выходя из поворота перед линией старта и финиша, после чего ей предстояло преодолеть еще один прямой отрезок, она поступила так же, как делала до этого, как делали все: позволила Саврадии отодвинуться от стены на достаточное расстояние, чтобы не пришлось снижать скорость или пытаться удержаться на изгибе трека. Она снова приблизится почти вплотную к внутренней стороне, когда они выскочат на прямую из-за поворота.

Но тут южанин, выступающий за район Башня, выбирает именно этот момент, как это ни маловероятно, чтобы попытаться обогнать ее.

Он не обгоняет – просто не проходит мимо нее. Лошадям очень трудно на треке, покрытие которого закончили несколько дней назад, неровном и сыпучем, пройти по внутренней стороне поворота. Вот почему все позволяют своим коням немного отойти от него в сторону.

Этот мужчина побеждал здесь много раз, и теперь Адрия понимает почему. Толпа предостерегает ее, ее шум заставляет оглянуться, и она видит, как сильно он прижимается к внутренней стороне, старается скакать быстрее и удержаться.

Победу в этих скачках приносит оружие, а не только кони, и он… он вдруг оказывается слишком близко!

Адрия отклоняется в седле как можно дальше влево, изо всех сил тянет Саврадию в том же направлении, поэтому предназначенный ей удар тяжелой дубинки со свистом рассекает воздух под рев обезумевшей толпы.

Южанин не может ударить ее коня, за это снимают с соревнований. Ей рассказывали, что иногда за это даже убивают. После ее попытки уйти от удара и его смелого маневра на большом коне они почти поравнялись, и мужчина теперь на внутренней стороне трека, на более короткой траектории. Его конь должен был обессилеть, делая такой рывок, думает Адрия. Конечно, конечно, это так!

Затем она понимает, что это действительно так, но южанин и не собирался пытаться обогнать ее на оставшемся отрезке пути. У него другой план.

«Следи за Фонтена и следи за наездником Башни».

Да. Хорошо. «Знать» и «сделать».

Они на прямом участке, снова проносятся мимо линии старта и финиша, остался еще один отрезок, но мужчина справа от Адрии не собирается позволить ей пройти этот последний участок. Зачем погонять уставшего коня, если ты можешь прямо сейчас выбить из седла всадника, несущегося рядом с тобой? Всадника, который находится не с той стороны от тебя. Потому что Адрия сейчас скачет ближе к внешней стене, приближаясь к самому опасному повороту.

Южанин не пускает в ход свою дубинку, просто потому что не может – ему надо очень осторожно занять нужную позицию. Он управляет конем, тот мало-помалу подбирается все ближе, пока не оказывается почти рядом с серым. Соперник слишком близко, чтобы Адрия могла отодвинуться от стены, попытаться отрезать его, он слишком близко, чтобы она могла предотвратить надвигающуюся угрозу, то, что он хочет сделать.

Она совершила ошибку на предыдущем повороте или он сделал какой-то блестящий ход. Не имеет значения, в чем именно дело, потому что сейчас ей предстоит за это заплатить.

* * *

У Серраны нет желания убить или искалечить эту женщину, хотя и то, и другое может случиться, когда он ее выбьет из седла. Она хорошо скакала, храбро. То, что она сделала с наездником района Жираф (пусть даже этот человек – глупец), было выполнено прекрасно. Серрана – наездник, тренер, ездит верхом всю жизнь… он способен оценить чужую технику и ум, но все это не имеет значения, когда речь идет о победе на скачках. От Серраны зависят жена и двое детей, кроме того, есть еще гордость. Он – тот наездник в Бискио, которого опасаются больше всех. Он не испытывает к сопернице ненависти за то, что она жива и свободна, он просто должен победить ее на этом треке, и то, что она женщина, не должно этому помешать. Она не может встать у него на пути.

Сколько раз он видел, как конь врезается в стену у поворота Фонтена? Все знают этот поворот. Новичков предупреждают о нем, их приводят сюда перед скачками власти района, показывают, что трек в этом месте имеет наклон к стене, и мчащегося на большой скорости коня утягивает туда, даже если ты стараешься удержать его подальше, – особенно если ты скачешь первым или вторым на последнем круге, а конь уже начинает уставать.

Сейчас, в этот момент, Серрана всего лишь второй, но он слишком близко от женщины, и она не может сдать назад или хотя бы попытаться сделать это. Ей нужны обе руки, чтобы держать повод, она не может отвлечься и пустить в ход свою дубинку, так как они уже у поворота, и ее конь врежется прямо в стенку, а его конь раздавит ее о стену. Серрана тоже не может ослабить контроль за конем и нанести ей удар, но это не имеет значения – он занимает внутреннюю дорожку. Когда женщина столкнется со стеной, он отвернет в сторону и сможет на несколько мгновений снизить скорость, а она слетит на землю или ее конь упадет, а всадники, идущие третьим и четвертым, далеко от них отстали.

Серрана совершит последний круг в одиночестве, торжествуя.

Он не стремится к тому, чтобы женщина упала или покалечилась, хотя трудно избежать этого на такой скорости. Ему нужно только, чтобы она безнадежно отстала от него после столкновения. И это вот-вот случится. Прямо сейчас.

Они приближаются к нужному участку. Все еще на прямом отрезке, в конце него, начинается наклон трека, вот уже и поворот. Серрана позволяет себе бросить на женщину быстрый взгляд. Видит, что она тоже смотрит на него, в тот же момент.

В ее глазах нет страха.

А должен быть, думает он.

* * *

Джиневра в первый раз приехала в Бискио. К тому же Теобальдо впервые взял ее с собой и вот так, открыто, показался рядом с ней, одетой в лучшие наряды, притягивающей все взгляды, куда бы она ни направлялась.

Более того, он в ее присутствии говорил с Гвиданио Черра о должности наставника для их сыновей – так обучают детей правителя. Ей пришлось приложить усилие, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, стараться выглядеть просто… заинтересованной. На самом деле это был самый важный этап в ее жизни – это путешествие на запад, чтобы посмотреть скачки.

Но когда Джиневра стояла рядом с Теобальдо (им отвели сидячие места, подобающие правителю Ремиджио, но сейчас все вскочили на ноги), она думала только о треке и о женщине, которая скачет на лошади, о женщине, на которую они поставили столько денег, в том числе – вырученных за ее драгоценности.

Джиневра делла Валле пролежала без сна большую часть ночи, после того как доставила удовольствие в любви Теобальдо и себе. Она боялась уснуть, потому что знала, что ей приснится будущее, в котором они поженятся, их сыновей признают законными, ее старшего сына назовут наследником Теобальдо и…

И это означало бы, что нынешний наследник возлюбленного, его старший сын, должен погибнуть на Востоке, в Сарантии, но Джиневра не должна этого желать или мечтать о таком, ведь это опасно для ее души.

Сейчас же она не думала об этом, стоя в орущей толпе, глядя на другую женщину и слыша, как Теобальдо громко восхищается ею. Джиневра не чувствовала зависти или опасений. Она не сомневалась в его любви, ей только необходимо было выйти за него замуж.

Ее тоже охватило возбуждение, хоть она не понимала этих скачек, и почему наездникам разрешают бить друг друга дубинками, а также почему Теобальдо и тот молодой человек, которого они подобрали по пути сюда, криками пытаются предостеречь девушку, пока две лошади – одна их них девушки – несутся к тому месту, где они стоят, у первого поворота за линией старта. Он имел название, этот поворот, очевидно, он был важным и опасным.

– Он ее загнал в ловушку! Да сгноит Джад его душу! – услышала Джиневра крик любимого.

В его голосе звучала ярость и боль. Он редко так открыто выдает свои чувства. Тут дело не только в ставке и деньгах, подумала она, не только в том, чтобы досадить Фолько д’Акорси.

Шум окружающей ее толпы походил на оглушительные раскаты грома. От него содрогался мир. Темно-рыжие волосы женщины струились по ветру у нее за спиной. Это неправильно, даже неприлично, но выглядит очень красиво, подумала Джиневра.

– А может, и нет! – услышала она крик Гвиданио Черры.

Теобальдо называл его детским именем Данино. Он проделывал это с другими мужчинами, утверждая свое превосходство. Но Джиневра видела, как он бросил быстрый взгляд на молодого человека, которому позволили стоять вместе с ними, потому что это он – Гвиданио, Данио, Данино – принес им сведения о женщине-наезднице, которые могли принести им много денег.

Или не принести.

* * *

Я и по сей день не знаю, что, по моим представлениям, могло произойти, почему я выкрикнул эти слова, когда две лошади приблизились к повороту. Почему я отрицал то, что мы видели: Адрия в ловушке и приближается к смертельно опасной части трека.

Потому что Монтикола был прав: наездник района Башня действительно загнал ее в ловушку. Но я все равно выкрикнул эти слова, до предела напрягая голос, полный страстного желания. Возможно, я желал, чтобы это было так. Возможно, я хотел, чтобы Джад меня услышал там, за солнцем, пока Адрия мчится по направлению к нам и к стене.

* * *

– Священный Джад, бог света, что она делает? – завопил Антенами Сарди, резко вскидывая обе руки. Он не знал, что еще с ними делать.

* * *

Именно ее отец, герцог Ариманно, человек, настолько подготовленный к жизни, что по сравнению с ним Фолько выглядел импульсивным и беспечным, однажды сказал ей – они тогда куда-то ехали верхом, ей было лет четырнадцать: «Всегда старайся иметь что-нибудь про запас, дочь. Где бы ты ни была, что бы ни делала. Всегда можно изменить плохую ситуацию в свою пользу».

Это не плохая ситуация, а прямо катастрофа, но суть та же. Ее собираются заставить врезаться в стену на повороте Фонтена. Ее левая нога – раненая нога – ударится о стену первой, но речь не о старой ране. Если они врежутся в стену с такой силой, на полном скаку, Саврадия упадет, и Адрия может тут погибнуть.

У нее есть в запасе одно средство – не самое надежное, но она больше ничего не может придумать. Ей приходит в голову, что так гораздо проще, когда у тебя всего один способ, пусть даже очень ненадежный. А она в самом деле хорошая наездница. И еще – сложная мысль – она все же дочь своего отца и, по-видимому, всегда ею будет, как бы далеко от дома ни уехала, как бы упорно ни старалась быть кем-то другим, а не членом семьи Риполи из Мачеры.

Потому что, оставшись одна на треке, она разучивала этот трюк вместе с конем.

Конец прямого участка. Это должно произойти прямо сейчас. Это нельзя проделать, когда они войдут в поворот. Адрия молится, правда молится – какой глупец не молился бы в такой ситуации?

Она отбрасывает прочь дубинку. Ей нужны обе руки.

Левой рукой девушка сжимает луку седла – она попросила лидера команды района Сокол сделать луку более высокой, чем обычно. Он не спросил зачем, да она и не стала бы объяснять. Правой рукой хватается за заднюю часть тонкого седла – не слишком надежная точка опоры, но этого должно хватить, и потом, других вариантов у Адрии просто нет. Отпускает луку седла и перекидывает левую ногу (уже зажившую) через переднюю часть седла и шею коня. Снова хватается за луку. Теперь она совсем выпустила из рук повод, Саврадия скачет свободно, но они тренировались, и этого должно быть достаточно. Голова Адрии повернута к стене, и она понимает, что случится, если они в нее врежутся.

А затем орущая толпа в Бискио видит нечто такое, чего никогда прежде не случалось на их скачках. Никто из присутствовавших в то солнечное утро не забудет этого до конца своих дней, много их отмерено или мало, будут ли они легкими или ужасными, как решат судьба и Бог.

Всадница сильная. Длинная, худая и сильная. Она держится обеими руками, пока оба коня несутся по прямому отрезку круга, близко, слишком близко к стене. Откинувшись назад, женщина подтягивает обе ноги вверх, к груди, сидя боком – как в дамском седле, так иногда ездят верхом придворные дамы, – но это другое. Совсем другое.

В тот момент, когда наездник-южанин, четырехкратный победитель на этом треке, бросает изумленный взгляд в ее сторону, Адрия, как разжавшаяся пружина, наносит ему удар ногами, вкладывая в него всю ярость, держась обеими руками за седло, используя мышцы живота, чтобы удержаться и толкнуть. Она сильно бьет его сбоку на уровне груди обутыми в сапоги ногами.

Он не просто падает, он летит.

Наездник буквально слетает со своего коня. В какой-то момент, когда он все еще в воздухе и смотрит на Адрию, в его черных глазах появляется выражение невероятного изумления. Затем он падает на землю и отскакивает от нее, и катится, и остается лежать, а девушка снова перебрасывает левую ногу через шею коня и подбирает поводья; лишившийся всадника конь района Башня уносится вперед, и в образовавшемся свободном пространстве она направляет Саврадию прочь от ограждения, от опасности, немного сбавляя скорость, чтобы компенсировать наклон трека. А потом она уже свободна и продолжает скачку в безопасности. В одиночестве.

Адрия одна перед всеми восторженными, ошеломленными, потрясенными людьми в центре Бискио. Ей кажется, что она на мгновение оказалась в центре всех созданных Богом миров. Она это чувствует.

Они подумают, что ты не можешь дать сдачи, вспоминает она слова старухи, которую искалечили здесь, у этой самой стены.

А затем Адрия понимает еще кое-что, и то, что уже кажется совершенством, становится чем-то еще большим.

* * *

Почти все проведенное здесь время Джиневра потратила на усилия произвести впечатление невозмутимой и элегантной дамы. Она достигла в этом большого мастерства, но сейчас ее самообладание испарилось. Она кричала вместе со всеми остальными.

Как можно не кричать? – думала она.

То, что только что сделала эта женщина, было таким… невероятным!

– Мы выиграем! – слышала она свой крик. – Теобальдо, она побеждает!

Но, к ее изумлению, он крикнул в ответ:

– Нет! Нет! Она не побеждает! Давай, женщина, вперед! Ради меня! О, Джад, вперед!

Она взглянула на молодого человека по другую руку от себя, который мог стать наставником ее сыновей, который рассказал им об этой женщине, выступающей ради Фолько д’Акорси. Он не кричал – наверное, он был единственным, кто не кричал. Джиневра видела его лицо, когда он смотрел, как женщина на сером коне галопом мчится по дальней стороне трека к последнему повороту перед финишной линией. В его глазах было удивление – и кое-что еще.

Совершенно неожиданно Джиневра почувствовала, что желает мужчину, который мог вот так замкнуться в собственных мыслях посреди буйства обезумевшей толпы. Ей захотелось узнать эти его тайные мысли. Она ощутила желание выудить их из него, доказать, что у нее хватит на это мастерства, что ее очарование победит его волю…

Если он поедет в Ремиджио, нужно, чтобы он полюбил меня, думала Джиневра делла Валле, ради моих сыновей, их будущего, их судьбы. Но, наблюдая за тем, как молодой человек смотрит на женщину с рыжими волосами, скачущую по кругу, она поняла, что это вряд ли произойдет. Он уже занят, потерян для нее.

Это ее встревожило – немного.

А еще она по-прежнему не понимала, о чем кричит Теобальдо.

* * *

– Да славится Джад и его солнце! – кричал Антенами Сарди. Он вдруг осознал, что его руки все еще высоко подняты над головой, и опустил их. – Вы это видели?! – воскликнул он.

Сидящий рядом с ним человек, высокопоставленный чиновник из района Башня, тоже кричал, и улыбался, и радостно вскидывал вверх кулак. Это проявление великодушия, подумал Антенами. Район Башня только что проиграл скачки, их наездник валяется на треке, а его собеседник все равно в восторге от того, что только что сделала у них на глазах эта женщина.

– Я бы тоже согласился проиграть, чтобы увидеть это! – крикнул Сарди в ухо соседа.

– Нет! – прокричал в ответ член правления общины. – Нет, нет, нет! Мы побеждаем! Мы выиграем! Посмотрите на нашего коня! Он первым придет к финишу, и неважно, что без всадника!

Антенами посмотрел. Увидеть было нетрудно: конь наездника от района Башня, без седока, галопом приближался к последнему повороту на прямой участок перед финишем, и он опережал женщину на расстояние, равное нескольким лошадиным крупам.

Такие странные скачки, снова подумал Антенами. Невероятно странные! Зато дома будет о чем рассказывать!

Сарди видел, как женщина шлепнула ладонью по шее своего коня, как она работала поводом, стремясь сократить это расстояние. Антенами прищурился. Он очень хорошо разбирался и в лошадях, и в верховой езде.

* * *

Это превосходит все, о чем она могла мечтать. Ни один мужчина не придет к финишу впереди нее. Фолько получит свои ставки, сделанные на триану, ее будут чествовать, ей будут аплодировать, но ей не придется оставаться, участвовать в парадах несколько дней после победы на скачках в Бискио. Победит район Башня – и будет праздновать весь день и всю ночь, всю неделю. Она ускользнет от них: ее будут помнить, но нет необходимости выставлять ее напоказ горожанам.

Адрия делает вид, будто изо всех сил подгоняет Саврадию, гонит его вперед, но ее колени сдерживают коня, и он отстает. Он будет похож на измученного, доблестного скакуна в конце изнурительных скачек, преследующего коня без всадника – легкого, летящего впереди них.

Я могла бы догнать его, думает она.

Адрия совершенно уверена, что не хочет этого делать. У нее есть для этого так много замечательных причин.

* * *

Я знал это вчера, когда бродил по улицам и делал ставки на наездницу района Сокол: каждая пятая ставка была на победу при столь малой вероятности этого, что Монтикола заработал бы целое состояние. Но свои собственные деньги я поставил на триану, на то, что Адрия придет в первой тройке, потому что знал, кто она такая.

Глядя на то, как Адрия Риполи скачет вслед за конем района Башня без всадника, старательно притворяясь, будто она изо всех сил погоняет своего скакуна, я понял, что был прав.

«Если станет известно, кто я такая, я больше не смогу заниматься такими вещами».

Ей необходимо было остаться неизвестной, а значит, ни в коем случае нельзя было побеждать в этой скачке. Слишком много людей увидело бы ее, если бы она выиграла, возникло бы столько вопросов. А она была дочерью герцога Мачеры и делала это для Фолько д’Акорси.

Но и для себя тоже, думал я.

Внезапно я подумал, что, возможно, Фолько делал такие осторожные ставки именно потому, что понимал, чем она рискует, если придет первой. Это вполне вероятно. Я спросил себя, стану ли когда-нибудь таким же проницательным, научусь ли так же владеть искусством уловок и всем миром, как этот человек, – если он и правда предвидел все это.

Я смотрел, как Адрия финишировала второй, вслед за конем района Башня, впереди всех других наездников. Она подняла руку, но тут же опустила ее. Адрия не победила, но, конечно, она победила.

И она по-прежнему не знала моего имени.

* * *

Карло Серрана, четырежды чемпион Бискио, в этом году выступающий за район Башня, падал с коня раз сто. Он не слишком пострадал и даже сам ушел с трека; неделю или две ему было трудно ходить, но потом он выздоровел.

Тем не менее с ним что-то произошло в то утро. Он никогда больше не участвовал в скачках в Бискио и так никогда и не объяснил почему. Возможно, он был не в состоянии это сделать. Он сохранил свое хозяйство по разведению лошадей, не утратил знакомств ни с одним из наемников, богатых аристократов, состоятельных купцов, покупавших у него коней. Его лошади были очень хороши, у него был превосходный глаз, все это знали.

Позднее Серрана передал конное хозяйство сыну, которого сам всему обучил, и дело продолжалось. Годы спустя он любил сидеть в одной из городских таверн или на собственной лоджии, если погода это позволяла, и рассказывать истории о скачках, в которых участвовал, напоминать людям, что кони, на которых он выезжал на трек на площади, пять раз выигрывали скачки в Бискио.

Это было чистой правдой.

* * *

Адрия позволяет Саврадии снизить скорость, пересекая линию финиша. Она снова приближается к повороту Фонтена. Наездника района Башня уже убрали с трека. Глядя на трибуны, все еще сотрясающиеся от грома аплодисментов, заметно покачиваясь в седле, она видит крупного мужчину под знаменем с изображением волка.

Может быть, ей следовало удержаться, но в тот момент она слишком взволнована, невероятно довольна жизнью, и потому направляет Саврадию к стене, туда, где он стоит в первом ряду. Она улыбается Теобальдо Монтиколе ди Ремиджио, поднимает вверх два пальца, что означает «второе место», и видит, как он резко откидывает голову назад. Затем, к его чести, к его очень большой чести, он хохочет.

Потому что прошлой ночью прислуживающая ей женщина принесла от Фолько записку, в которой он не только сообщил ей о том, какой сигнал подаст наездник района Башня людям, держащим веревку, но и о том, что Монтикола отправил своих людей делать ставки на нее по всему городу и что некоторые ставили на ее победу.

Другими словами, ее кто-то узнал.

Теперь Адрия улыбается правителю Ремиджио, думая о его проигранных ставках. Он все равно неплохо заработал и поэтому может смеяться, но она решает, что прямо сейчас, здесь, на треке, может дать ему понять, что они знали.

Рядом с Монтиколой стоит женщина потрясающей красоты. Она смотрит на Адрию с недоумением, но так на нее смотрят все женщины всю жизнь, даже собственные сестры, поэтому в этом нет ничего нового. Гораздо сильнее Адрию поражает стоящий рядом с ними мужчина. Потому что она его знает, и он спас ей жизнь в Милазии.

И вот он здесь, вместе с Монтиколой ди Ремиджио, смотрит на нее с выражением, которого она не может понять или, может быть, не хочет понять. Но она потрясена. Из всего, что случилось в этот день…

Адрия скользит взглядом дальше, но ее мысли остаются с молодым человеком. Она видит, как старшины района Сокол бегут к ней и ее коню через трек, размахивая руками, крича и приплясывая от радости, и очевидно, что празднование все-таки состоится, потому что в это утро произошло нечто такое, чего не случалось на памяти ни одного из присутствующих: наездник района Сокол пришел вторым, и им была женщина, а это… это чудо! Некоторые плачут, подбегая к ней. Чудо!

* * *

В то утро действительно случилось чудо.

Не проявление мастерства и мужества, не результат подготовки. Нет, это было настоящее чудо. Именно так его и принял умом и сердцем человек, с которым оно произошло, и который уже решил, что его жизнь кончена.

Кардерио Саккетти, башмачник, с бешено бьющимся сердцем, настолько переполненный надеждой и ужасом, что даже не мог кричать, следил за тем, как наездница пытается догнать коня от района Башня – и ей это не удается, – а потом закрыл лицо руками и зарыдал.

Его тетушка тоже плакала, только ее слезы были слезами радости. Она повернулась к Кардерио и закричала:

– Наш билет! Твоя ставка! Племянник, мы выиграли!

Кардерио подумал, что ему остается только поторопить свою смерть. Пришло его время. Он подумал о том, что теперь будет с детьми. Новорожденная дочь умрет, это он понимал. Возможно, его брат сможет позаботиться о жене Кардерио и двух старших детях. Его брат – порядочный человек, он взвалит на себя это бремя, хоть оно и тяжко.

Башмачник полез в карман рубахи за своей глупой, ужасной ставкой, за голубым билетом на победу района Сокол, и увидел, что держит во внезапно задрожавшей руке зеленый билет.

Ставка триана, которую он не делал. Он знал, что не делал ее.

Из горла Кардерио вырвался странный звук. Он никогда в жизни не издавал такого звука. Он все вертел и вертел в руках билет, и руки его теперь так тряслись, что он боялся его уронить.

Билет был зеленый. Он остался зеленым.

Он сделал ставку на победу района Сокол. Голубой билет. На победу.

Кардерио взглянул на тетушку, которая, как говорили, была кем-то вроде колдуньи. Но она не колдунья, он знал, что не колдунья. Она – печальная, изувеченная, обозленная женщина, чья жизнь была загублена здесь двадцать пять лет назад.

Потом башмачник подумал, что, возможно, человек, принимавший ставки, ошибся, просто не поверил, что кто-то может быть настолько глуп, что поставит на победу женщины, выступающей за район Сокол, и поэтому решил, что это должна быть триана.

Но нет, он знал, он знал, что ему дали голубой билет, он положил его в карман.

Теперь билет зеленый, а это значит, что он выиграл, что у них теперь больше денег, что когда бы то ни было. Он пригласит целителя к младенцу, купит еды и…

Он опять расплакался.

– Джад добр, – удалось ему выговорить, ни к кому не обращаясь, в голубое небо. – Произошло нечто такое, что лежит за гранью веры. Я должен пойти в святилище!

– Да! – крикнула тетушка. – Мы помолимся, мы все. Да благословит Джад эту девушку!

Они с братом помогли ей выйти, жена брата расчищала им дорогу. Кардерио продолжал плакать. Ушло много времени на то, чтобы выбраться с площади, пробиться сквозь толпу. В какой-то момент он увидел ту женщину, наездницу, ее несли на плечах жители района Сокол. Они смеялись и пели, как будто победили.

Жители района Башня уже поставили на ноги своего наездника-южанина и помогали ему пробираться сквозь толпу. Они тоже праздновали, но не несли его на руках. В этом году не несли.

Кардерио Саккетти не вынимал руку из кармана, где лежал билет. Он боялся снова посмотреть на него в этой толпе. Он сделал это позже, в святилище, стоя на коленях перед солнечным диском.

Билет остался зеленым.

Семья Саккетти навсегда запомнила тот день. День, когда женщина, известная городу под именем Коппина, приехавшая из сельской местности неподалеку от Милазии, дочь кавалерийского офицера, сделала то, что она сделала на повороте Фонтена и пришла второй в скачке, выступая за район Сокол.

Они больше никогда ее не видели, и никто из Бискио не видел. Говорили, что она незаметно уехала во второй половине того же дня. Она ведь говорила, что собирается уехать и поселиться в обители, что бы ни произошло. Добродетельная женщина. И такая наездница! Подумать только, что она сделала!

Стоя на коленях в святилище района Гусь, Кардерио Саккетти обещал свою младшую дочь Богу, если она выживет. Он дал это обещание в святом месте, в тот самый день.

Она действительно выжила. У ее матери появилось много молока, как только она сама стала хорошо есть, а целитель, которому заплатили, дал им бальзам для втирания в тело младенца. Девочка расцвела. Вся семья процветала начиная с того дня. Кардерио начал продавать башмаки, сделанные в новом стиле, который сам изобрел – случайно (хоть он никому не рассказывал об этом).

Малышка Леора поступила в обитель Дочерей Джада, когда ей исполнилось десять лет. Вскоре все заметили, какая она умная и набожная. Девочка научилась читать и писать на нескольких языках, разбираться в числах и многому другому. Через много лет она стала Старшей Дочерью, просветленной, чрезвычайно уважаемой личностью в своем монастыре и за его пределами. Она переписывалась с могущественными священнослужителями Джада со всей Батиары и из многих других стран.

Говорили, что к тому времени, когда она умерла, в очень преклонном возрасте и окруженная большой любовью, даже Верховный патриарх знал ее имя, и о ее душе молились при зажженных свечах в самом Родиасе.

Глава 8

Существовала традиция, о которой говорилось открыто и которая заключалась в том, что победитель на скачках в Бискио может провести эту ночь и много следующих ночей почти с любой женщиной (и даже с несколькими одновременно, если пожелает) в том районе, за который он выступал.

Некоторые отказывались от такого волнующего приключения по самым разным причинам; один или два победителя договорились провести ночные встречи с мужчинами, которые им понравились. Об этом говорили сдержаннее, но такое случалось. Победа приносила награды, и не все из них были финансовыми, хотя такое тоже случалось. В конце концов, победивший район весь год возглавлял парады в Бискио, его знамя несли впереди всех остальных.

В какие-то годы положение оказывалось более сложным. Если в скачке побеждал конь без всадника – как случилось только что, – ни район, ни наездник не считали правильным праздновать победу. Наезднику, конечно, платили – было бы позором для района не сделать этого, – но ночные вознаграждения предлагали уже не с таким энтузиазмом.

В данном случае наездник коня от района Башня, который пришел первым, но без всадника, помимо всего прочего просто плохо себя чувствовал.

Серрена ничего не сломал, кроме ребер, но такое с ним и прежде случалось, однако ему было очень больно, и он предпочел отправиться домой, где жена и служанка осторожно помогли ему принять ванну и выйти из нее. Никаких ночных приключений у него некоторое время вообще не было, если не считать приключением успешный переворот на другой бок в постели.

В не менее сложном положении оказался и район Сокол.

Они не победили, хотя их представительница первой из наездников пересекла линию финиша, но, учитывая, что за предыдущие пятьдесят лет они ни разу не достигали такого великолепного результата, жители Сокола праздновали весь остаток дня и всю ночь и еще много дней после. Дети забирались на подоконники и ограждения портиков и демонстрировали, более или менее успешно, удар двумя ногами, с помощью которого был выбит из седла наездник района Башня.

В первую же ночь один человек попытался проделать то же самое на балконе верхнего этажа, упал и сломал ключицу – слишком много вина.

Несомненно, это был тот случай, когда очень много мужчин и несколько женщин из этого района с радостью отпраздновали бы вместе с наездницей, чтобы воздать ей должное, вознаградить ее в тесной компании, если бы она того пожелала.

К сожалению, они не нашли Коппину – свое рослое, рыжеволосое чудо, – после того как она вместе с процессией вернулась на своем коне в святилище района Сокол. Девушка улыбалась и махала рукой приветствующей ее толпе, несмотря на то что явно испытывала чувство неловкости, – под этим предлогом она и удалилась сразу же после процессии.

Разумеется, ей позволили уйти. Это была трудная, физически тяжелая гонка.

Когда же после наступления темноты разные люди приходили в дом, где она жила, и стучались в дверь ее комнаты, чтобы пригласить отужинать вместе со старшинами общины, им никто не ответил.

Утром хозяин дома отпер комнату, и тогда выяснилось, что девушки там нет, а на кровати явно никто не ночевал.

Помимо прочего, это сэкономило району Сокол деньги. Жители собрали некую сумму в качестве награды наезднице, хотя она и не победила формально. После ее исчезновения, обсудив положение, половину этой суммы отдали в святилище, а половину присовокупили в фонд скачек на следующий год.

Ее бегство (через открытые ставни, потом вниз с балкона) было истолковано как проявление благочестия. Коппина ведь говорила, что эти скачки станут ее последним появлением в миру перед тем, как она уйдет в одну из обителей Дочерей Джада.

Видимо, именно так она и поступила. Может быть, раньше, чем ожидали, но…

В Бискио наездница стала чем-то вроде легенды. Девушек, и не только из района Сокол, называли в ее честь, и многих мальчиков называли Коппо, очевидным мужским эквивалентом.

Ее так и не нашли, по крайней мере в Бискио. Позже ходили слухи о том, что, возможно, девушка была не той, за кого себя выдавала. В том числе говорили, что она была благородного происхождения, но никто ничего не знал наверняка, а памятные моменты всегда сопровождаются разными историями. Нас привлекают истории, мы живем ради них.

* * *

Адрии было не больно, но она смертельно устала, и в голове все стремительно вертелось от возбуждения. Ей хотелось принять горячую ванну, но с этим приходилось подождать. Она только переменила испачканную одежду. Надела свежее белье и верхнюю рубашку, а потом снова натянула штаны для верховой езды; на то были причины. По-новой заколола волосы на макушке. В комнате стояла тарелка с ломтиками разных видов мяса и сыра, и Адрия задержалась, чтобы поесть – неудивительно, что она проголодалась. Выпила пару глотков вина, не больше. Ей нужно было сохранить ясную голову.

Ее комнаты находились в задней части дома аптекаря и выходили окнами в переулок. Адрия не сомневалась, что Фолько уже выяснил, где ее поселили, и что ее кто-нибудь ждет.

Не стоило дожидаться ночи. После наступления темноты внизу будет оживленно; в переулках часто убивали. Сидеть в комнате тихо, как мышь, когда к ней явятся люди, тоже не хотелось. Она уже получила несколько предложений и обещаний. Жители района Сокол были счастливы.

Адрия открыла высокие ставни. Вышла на балкон, будто бы для того, чтобы подышать воздухом в предвечернем свете, на тот случай, если кто-то следит за ней. Окинула взглядом переулок и почти сразу же увидела человека Фолько, потому что он позволил ей себя увидеть – шагнул вперед из дверного проема напротив. Это был Джан. Только он один. Девушка ему улыбнулась, но он не ответил на улыбку; он был неулыбчивым человеком. Зато способным – возможно, самым способным из всех людей Фолько, не считая дядиного кузена Альдо.

У Джана через руку был перекинут плащ. Он посмотрел в один конец переулка, потом в другой и кивнул. Адрия, не медля, перелезла через перила и, цепляясь за трещины в дереве, из которого был построен дом, спустилась. Джан подошел и протянул руку, чтобы помочь, но она в этом не нуждалась. Тогда он отдал девушке плащ с капюшоном, и она его надела.

– Он говорит, это было здорово, – сказал Джан.

– А ты что скажешь?

– То же самое. – Большего от Джана нечего было и ожидать. – Ты готова?

– Я же здесь.

Он подал ей меч и пояс, чтобы она надела для маскировки. Адрия была достаточно высокого роста, чтобы сойти за мужчину, а волосы она не только высоко заколола, но и спрятала под капюшон. На ее щеках и лбу засохла грязь, но капюшон все скрывал, да и люди на улицах Бискио в ту ночь были не особенно чистыми.

Когда они, пройдя переулок, вышли на площадь, там уже толпился народ. Звучала музыка. Джан повел ее прочь из города.

Северные городские ворота были открыты. Они проталкивались сквозь толпу, Адрия делала вид, будто беседует со своим спутником, он притворялся, что отвечает, – не очень удачно, но это было неважно. Кто-то протянул ему флягу, и он поступил правильно: глотнул, а потом передал ей, и она тоже отпила плохого вина – оно отлично пошло в тот момент.

В двадцати минутах ходьбы от стен города их ожидал еще один человек Фолько с лошадьми. К тому моменту Адрия почувствовала, что действительно устала; тело словно одеревенело, так что было трудно вскочить на коня, она постаралась не дать Джану это заметить.

Если он и заметил, то не подал виду.

Они ехали по дороге, освещенные вечерним солнцем, мимо редеющей толпы. Большинство людей собиралось остаться в городе допоздна. Адрия не обращала на них внимания. Показалась гостиница, но они проехали мимо, потом приблизились ко второй гостинице, въехали во двор, полный народу, и отдали коней слуге.

Для нее заранее сняли комнату – на имя Джана. Адрия спросила у хозяина, можно ли принести наверх ванну. Ей сказали, что она уже в номере – по-видимому, такое распоряжение было отдано раньше, – и ей немедленно принесут горячую воду. Адрия поднялась наверх, причем к этому времени это превратилось в небольшую проблему, ибо она ощущала боль уже во всем теле, а Джан остался в общем зале.

Она отперла дверь большим ключом и села на просторную кровать, сняла мужской плащ. Почти сразу же в дверь постучали. Она открыла ее и смотрела, как две девушки носили воду в большую лохань, установленную посреди комнаты. Они ходили за водой несколько раз.

В комнате горел очаг. Девушки не выказали никакого удивления, когда увидели, что она женщина. У нее мелькнула мысль, что люди, возможно, встречаются здесь с самыми разными целями. Адрия попыталась снять сапоги, но ей потребовалась помощь одной из служанок. Она отпустила шутку по этому поводу, но девушка не рассмеялась. Она была очень юной.

Когда ванна была готова, Адрия разделась и опустилась в нее. Вода была горяча. Чудо, до чего горяча. Она попросила одну из девушек остаться и помочь ей вымыть голову и спину. Она терла лицо и руки, глядя, как вода становится темной. Снова став чистой, Адрия велела принести еще горячей воды, чтобы подогреть ванну, погрузилась в нее как можно глубже, для чего пришлось согнуть колени, и закрыла глаза. Вероятно, она уснула.

Через какое-то время – она не могла бы сказать, сколько прошло времени, но вода уже остыла, а девушки ушли, – она опять услышала стук в дверь.

– В чем дело? – спросила Адрия. Не было смысла притворяться, будто ее здесь нет.

– Кажется, мне был обещан поцелуй на лестнице в Милазии, – ответил чей-то голос.

Сначала она предположила, что стучит Джан. Но это был не Джан.

* * *

После полудня, поев в доме, отведенном Монтиколе, я вместе со всеми остальными собирал выигрыши.

Лучше было сделать это быстро. Мне рассказывали, что однажды «жучок», принимавший ставки, сбежал из Бискио в ночь перед скачками, забрав с собой все деньги. Он не был женат, но его отца и мать убили, а также его сестру, ее мужа и их маленького ребенка, а оба дома городская община конфисковала и продала, чтобы хоть отчасти возместить украденные деньги.

За этим человеком охотились по всей Батиаре. Его нашли в припортовой таверне в Серессе, где он снимал комнату, ожидая отплытия на корабле в Саврадию через два дня. Вора кастрировали и бросили в лагуну, а деньги, найденные в его номере, привезли обратно.

Вроде бы с тех пор больше никто не пытался удрать вместе с принятыми ставками. Но даже если владельцы лавок, где принимали ставки, и потеряли желание сбежать вместе с деньгами, у них могли закончиться наличные, если им не повезло… разумнее было поскорее забрать свой выигрыш, тем более, что Монтикола не планировал здесь задерживаться.

Сегодня его солдаты надели свою форму со знаком волка. Я не был одним из его наемников, но ходил по Бискио вместе с четырьмя вооруженными солдатами. Мы собирали и несли с собой большие суммы денег по улицам, полным пьяных людей. Полезно было, чтобы все знали, кто мы такие.

Мы регулярно возвращались в дом, оставляли там деньги и снова шли в город. Это заняло некоторое время. Попутно я обналичивал свои собственные полоски бумаги там, где делал ставки. Нельзя сказать, чтобы хоть один из владельцев этих лавок был особенно рад нас видеть.

Они бы радовались еще меньше, думал я, если бы Адрия выиграла скачки и Монтикола получил свой огромный выигрыш по невероятным ставкам. Он бы многих из них разорил.

Я по-прежнему был уверен, что она придержала коня, делая вид, будто погоняет его изо всех сил. Адрия не хотела победить, она хотела при первой же возможности уехать, вернуться в Акорси неузнанной и…

Это навело меня на одну мысль.

Я даже не могу утверждать, что меня толкнуло на этот безумный поступок вино. Мы передвигались по городу слишком быстро, чтобы успеть напиться, – это нам было обещано на вечернем праздновании. Человек способен совершать спонтанные, безрассудные поступки, будучи совершенно трезвым.

Ладно, скажем, я был способен, когда был молод. Все время, пока мы ходили по городу, Адрия так и стояла у меня перед глазами. Образы, мгновения: на сером коне – сегодня, входящая к Уберто – на потайной лестнице дворца, уходящая прочь под звездами – в Милазии.

Закончив выполнять поручения Монтиколы, я вернулся в город один. Легко было узнать, где ее поселили в районе Сокол, – возле большого дома распевали песни множество мужчин и женщин. Мне сказали, что она там, внутри. Может быть, подумал я. Мне протянули флягу вина, и я хорошо к ней приложился, прежде чем вернуть обратно.

Я обогнул дом, пройдя немного по улице, а затем свернув в переулок, и замер в дверном проеме, ожидая. Возможно, она уже ушла, но вряд ли. Кто-то сказал мне, что ее еще водили вместе с конем в святилище.

Через некоторое время я осознал, что не один в переулке. К счастью, меня не заметили. Другой человек – на той же стороне переулка, что и я, но в другом дверном проеме, ближе к дому, где находилась Адрия, – следил за домом.

Если здесь кто-то стоит, подумал я, значит, она еще не ушла.

Я видел, как она вышла на балкон, спустилась по стене и оказалась на улице. Тот человек дал ей плащ и меч, чтобы она выглядела как мужчина, они зашагали по переулку и смешались с толпой на площади. Для всех остальных это были просто еще двое, празднующие победу. На мгновение я испытал самодовольство, но тут же спросил себя: Джад всемогущий, что я делаю?

Я пошел следом за ними, не теряя их из виду, – еще один празднующий человек. Какая-то женщина поцеловала меня, потом мужчина, энергично. Адрия и ее сопровождающий вышли за городские ворота, миновав радостную, шумную толпу, и я последовал за ними по дороге на север, по-прежнему среди множества людей.

Они сели на лошадей, а я продолжал идти пешком. Но я догадался, что они собираются делать, что сделал Фолько, и примерно через час, а может, немного больше, когда солнце уже садилось слева от меня, добрался до таверны у дороги. Я заглянул в конюшню и увидел тех лошадей, на которых они уехали.

Наверное, я был догадлив, если так четко их вычислил, но даже тогда понимал, что это не самый мудрый мой поступок. Впрочем, помочь Адрии удрать из Милазии было не менее неразумно.

Мой любимый учитель назвал бы это ложным рассуждением: предыдущий безумный поступок не оправдывает следующий.

В то время, возможно, я бы ответил, что, когда мы принимаем решение, делаем выбор – глупость или наоборот, – мы тем самым перекрываем себе какие-то пути. Другие, напротив, открываются, даря новые возможности, а некоторые поступки по той или иной причине кажутся необходимыми.

Но нет Гуарино, с которым я сейчас мог бы это обсудить, уже много лет его нет. Я живу со своими воспоминаниями. Конечно, мы все так живем.

Общий зал гостиницы оказался битком набит людьми, громко обсуждающими скачки. Женщины там тоже были, и не только служанки и проститутки. На время скачек в Бискио забывали о многих нормах.

Один человек, запрыгнув на стойку бара, демонстрировал удар Адрии двумя ногами для тех, кто не присутствовал на скачках, – или просто потому, что ему захотелось это сделать. Я увидел мужчину, с которым приехала Адрия. Он сидел один там, откуда была хорошо видна дверь, и с таким выражением лица, что ни у кого не возникало желания подсесть за его столик.

Нужно быть осторожным, подумал я, хотя, если бы я вел себя осторожно, меня бы там не было.

Дождавшись, когда группа людей, направляющихся к длинной деревянной стойке бара, окажется между входом и стражником Фолько, я быстро поднялся по лестнице. Там тоже было много людей; одна проститутка призывно улыбнулась мне и вопросительно приподняла брови.

Я понятия не имел, в какой комнате остановилась Адрия, но иногда Фортуна поворачивает свое колесо не только в пользу достойных и отважных, но и в пользу глупцов. Я увидел, как из одной комнаты вышла раскрасневшаяся от работы служанка, поставила на пол два ведра, закрыла дверь и снова взялась за ведра.

Я рискнул.

– Она уже закончила принимать ванну?

Девушка бросила на меня испуганный взгляд.

– Мне приказали не беспокоить ее, пока она не закончит, – прибавил я.

– Тогда вам лучше подождать, – ответила она и пошла по коридору к лестнице.

Конечно, она могла бы рассказать обо мне кому-нибудь внизу, но я в этом сомневался.

И все же я выждал немного. Прошел по темному коридору, где еще не зажгли вечерние свечи или фонари – освещение стоило дорого. Дойдя до конца, открыл ставни и встал, делая вид, будто смотрю из окна. Я слышал, как за спиной приходят и уходят люди; открылась и закрылась дверь, щелкнул замок. Никто не подошел и не спросил, что я здесь делаю. День выдался богатый на события и волнения, даже в таверне далеко от стен города. Некоторые люди, приехавшие в Бискио на скачки, остановились здесь, так как снять номер в городе было невозможно или непомерно дорого. Эта гостиница тоже должна стоить недешево, подумал я. Во всяком случае, на этой неделе.

Окно выходило на запад, и я смотрел, как садится солнце. Во дворе гостиницы толпились люди, и я смотрел на них в угасающем свете; кто-то зажигал факелы. В какой-то миг я осознал, что тяну время, потому что боюсь, и это заставило меня действовать. Со мной такое часто бывало, и даже сегодня случается: не люблю позволять страху руководить мною, хоть иногда он и бывает надежным советчиком.

Я повернулся. Дождался, когда двое смеющихся мужчин пройдут по коридору от своего номера и спустятся по лестнице, когда их смех смолкнет вдали. Затем подошел к той комнате, откуда вышла девушка с ведрами. Постучал.

– В чем дело? – раздался голос.

Ее.

Я набрал в грудь воздуха и ответил:

– Кажется, мне был обещан поцелуй на лестнице в Милазии.

Я и не подозревал, что скажу это.

Последовало долгое молчание. Потом я услышал, как она ходит по комнате. Но ответа все не было, а время шло.

Наконец, дверь открылась.

Ее волосы были мокрыми, рубашка влажной. Я увидел лохань на середине комнаты у нее за спиной.

Без тени улыбки Адрия сказала:

– Не помню, чтобы это было обещанием.

И все же она отступила в сторону, позволяя мне войти. Больше в комнате никого не было. Адрия закрыла дверь. Я остался стоять у порога.

– Как вы меня нашли? – спросила она.

Я откашлялся.

– Пошел в район Сокол, там стояла толпа перед одним домом. Некоторые пели.

– Я слышала.

– Не очень хорошо пели.

– Нет.

– Но они были счастливы.

– Да. Вы нашли дом и?..

– Я прошел в переулок за ним и стал ждать.

– Вы знали, что я собираюсь уехать?

– Я так подумал, да. Конечно, если уже не уехали. Это… это соответствовало тому, что я о вас знал.

– Что вы обо мне знали, – повторила она. – А Джан вас не увидел.

– Я заметил его первым.

Она была действительно очень высокая, даже босая, как сейчас. Мокрые следы на деревянном полу. Мокрая рубашка облепила ее тело, и я не мог сосредоточиться.

– Ну, Гвиданио Черра, признаюсь, я этого не ожидала.

А вот этого не ожидал я.

– Я… вы знаете, как меня зовут, моя госпожа?

Она покраснела. Я чувствовал, что и сам покраснел.

– Я навела справки после Милазии.

– Вы… как?

– Зимой написала в Авенью. В школу. Туда, где вы, по вашим словам, меня видели.

– Вы спросили у Гуарино, кто я? И он вам ответил?

Она улыбнулась, чуточку лукаво:

– Он не мог отказать дочери Риполи.

Это было правдой и помогло мне успокоиться – напоминание о том, кто она такая.

– Вы ему сказали, что мы встретились в Милазии и что я вам рассказал, как ходил в его школу? Он не спросил, почему вы оказались там или почему хотите узнать обо мне?

– Он не стал задавать вопросы.

Я кивнул и тихо сказал:

– Моя госпожа, если вам потребуется хорошо сшитая одежда, могу порекомендовать опытного портного из Серессы – своего отца.

Она не ответила. В каком-то смысле я и сам не понимал, зачем сказал это; но, одновременно, я, конечно, понимал. У нее были зеленые или серые глаза – трудно определить в слабом свете. Горело две лампы, одна у стены, другая возле кровати. Ставни тоже были открыты.

Снизу до нас доносился шум. Мое появление здесь вслед за ней казалось абсурдным.

– Я спросила его, кто вы такой, потому что считала правильным узнать, кто спас мне жизнь, рискуя собственной.

– Конечно, – произнес я. – И, как видите, я избежал последствий этого риска… пока что.

– Да, – сказала она. – Я рада, разумеется.

– И еще я богаче, чем когда-либо прежде, благодаря вам, так что вы… вернули все, что, по вашему мнению, мне должны.

Я видел, что она сопоставляет факты. У нее было настороженное лицо. В первый раз я видел ее так близко при свете, пусть и слабом.

– Вы делали на меня ставки?

– Да. На триану.

– Не на победу? Не доверяли, синьор Черра?

– Не в этом дело. Я был уверен, что вы не хотите победить.

– О, – произнесла она. – Понятно.

«То, что я о вас знаю», – сказал я чуть раньше.

Адрия стояла в двух или трех шагах от меня. За время, миновавшее после того, как я отошел от окна в коридоре, еще больше стемнело. Наступили сумерки.

– Я делал ставки и для Теобальдо Монтиколы тоже, – сказал я.

Чувствовал, что мне необходимо это сказать, потому что все взаимосвязано.

– Вы на него работаете?

– Я встретил его по дороге и победил в своей собственной гонке одного из его капитанов. Выиграл коня. Монтикола выкупил его обратно, поэтому у меня нашлись деньги на ставки. Он пригласил меня посмотреть скачки в Бискио вместе с ним.

Ее лицо стало еще более настороженным.

– Так это вы стали причиной того, что он узнал, кто я такая?

– Я увидел вас в святилище, когда благословляли коня, и сказал ему, что, если вы участвуете в скачках, значит, это для Фолько. Хотя не сказал ему, кто вы.

– Но он уже знал. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Да, – ответил я. – Не знаю откуда.

– Конечно, не знаете. – Ее тон стал резким.

Она не объяснила. Да и зачем? Настроение сразу переменилось. Я знал, что так и будет, когда назову имя Монтиколы. Адрия была племянницей Фолько, работала на него, а я помог человеку, которого он ненавидел больше всех на свете и который ненавидел больше всех его.

Я сказал:

– Он делал ставки на триану, но также на вашу победу.

Медленная улыбка:

– Знаю. Чтобы таким образом нанести поражение Фолько, а потом сказать ему об этом, конечно. Вы не поделились с ним своей догадкой – что я не собираюсь выигрывать скачки?

– Нет, – ответил я. – Я… пока еще не его человек.

– Пока?

– Он предложил мне работу… наставника в Ремиджио.

– Сын Монтиколы старше нас с вами.

– Он в Сарантии. Нет, речь шла о младших сыновьях, сыновьях Джиневры делла Валле.

– А! – воскликнула она. – Это кое-что значит. Итак, вы поедете в Ремиджио?

– Я еще не решил. Он дал мне время на раздумья. По правде говоря, до сегодняшнего вечера.

– Что тут решать? Это большая честь для такого молодого человека. Чем… чем бы вы хотели заниматься вместо этого? – Ее тон изменился.

– Не знаю. – Я понял, что и мой тон изменился. – Раньше собирался вернуться домой, в Серессу. У моего двоюродного брата… книжная лавка. Теперь у меня есть деньги… благодаря вам. Я могу купить долю в его деле, а не просто работать на него.

– Книжная лавка, – повторила она, но я не услышал в ее голосе пренебрежения.

– Я не солдат, – уточнил я.

– Но вы достаточно хорошо ездите верхом, чтобы выиграть гонку у командира наемников?

Она это запомнила и улыбалась – опять немного лукаво.

– Я знаю лошадей.

– Со школы?

– Да. – Я заколебался. – Но я не придворный. У меня… нет никакого положения в обществе… моя госпожа.

Она слегка покачала головой.

– Мне принесли вина. Выпьете чашу?

Я ответил (и откуда что взялось):

– В вашем присутствии у меня и без того кружится голова, госпожа.

Она открыл рот, потом закрыла его.

– Изысканная лесть.

– Вы хотите сказать, для сына портного? – Я произнес это слишком быстро.

Она долго смотрела на меня, прежде чем ответила:

– Мы такие, какие мы есть, а мир таков, каков он есть.

– Простите меня, – сказал я. – Я это знаю. И то, и другое.

Она произнесла – я буду помнить это до конца своих дней:

– Я действительно обещала? В Милазии?

Я снова откашлялся. У меня и правда кружилась голова. Спросил:

– Честно? Нет. Вы…

– Я сказала: «Жалко, что придется отказаться от этого», – перебила она. – Я помню.

– Да. Из-за яда.

Короткая пауза, словно такт, пока ждут музыканты.

– Отчасти из-за этого, да.

Отчасти. Мое сердце колотилось невероятно быстро. Огонь лампы в комнате колебался. Трудно было сказать наверняка, но мне показалось, что на ее щеках по-прежнему горит румянец.

– Вы действительно спасли мне жизнь, – сказала она.

– Вы мне благодарны?

– Должно быть, так. – Она вздохнула, потом произнесла: – Мне надо кое-что вам сказать и задать один вопрос, Гвиданио Черра.

– Да, моя госпожа.

– Вы не можете так меня называть. Сейчас не можете.

Я кивнул.

Она сказала:

– У меня на губах нет яда, однако я опасна иначе… вы должны знать… из-за того, кто я такая. Из-за моей семьи.

Новый кивок. Должно быть, я потерял дар речи.

– Я также… – Теперь она казалась смущенной. Она откашлялась и сказала, или попыталась сказать: – Я должна вас предупредить, что я… что я никогда… мы не можем…

– Мы не можем заняться любовью, – сказал я, – потому что вы никогда этого не делали и не должны забеременеть.

– Да, – подтвердила она. Голос ее звучал едва слышно. – Дело в этом. Да. Спасибо.

– А вопрос?

Она опустила голову, подняла ее снова.

– Есть все-таки… то есть существуют… – Она неожиданно выругалась, как солдат, потом продолжила: – Вы умеете доставить женщине удовольствие по-другому?

И, как я вспоминаю сейчас, оглядываясь назад, мне показалось в тот момент, будто поток света залил комнату. Я посмотрел на нее и осторожно ответил:

– У меня есть кое-какие идеи. И я готов учиться.

Это почти пугает – то, как ее возбуждают его слова. Она больше не ощущает усталости.

Адрия произносит, заставляя голос звучать спокойно, хотя это требует усилий:

– В таком случае я думаю, что вы должны меня поцеловать.

Ей кажется, что он дрожит. Адрия знает, что она сама дрожит. Он делает к ней шаг и останавливается. Она понятия не имеет почему, ей не хочется, чтобы он останавливался. Но теперь он улыбается мягкой улыбкой. Он немного выше ее ростом. Они одни в комнате с кроватью, в этот день, когда она завоевала славу на скачках в Бискио. А он полгода назад спас ей жизнь.

– У меня тоже есть вопрос, если позволите. – Пауза. – Вы умеете доставлять удовольствие мужчине?

Это танец. Танец, который был хорошо известен дома и при дворе. Она сопротивлялась ему, как образу жизни, уехала в Акорси, желая совсем другой жизни, но она хорошо его знает, этот танец, и он не всегда бывает неприятным, решает Адрия.

Она серьезно отвечает:

– У меня есть кое-какие идеи. И я готова учиться.

И она сама делает шаг вперед, обвивает руками его шею и прижимается ртом к его губам. Теперь это безопасно – и опасно.

Философы писали о том, что время не должно рассматривать, как постоянно текущее, о нем можно сказать, что оно ускоряется или замедляется, даже застывает на месте. Я был совершенно согласен, когда мы с Адрией Риполи сплетались телами на кровати в гостинице неподалеку от Бискио, что все это мысли очень мудрые, достойные размышления и сопоставления.

Но тогда мне было не до них.

Я сознавал, что мир по-прежнему существует за пределами этой комнаты и мне придется вернуться в него, что меня выбросит в него, что я продолжу свою жизнь, буду принимать решения в яростном мире. И что в эту жизнь, мою жизнь, не будет – не может быть – включена эта женщина и то, что я испытывал, что чувствовал по отношению к ней – как это ни невероятно – с той встречи в Милазии полгода назад.

– Ты, наверное, был очень хорошим учеником в Авенье, – сказала она.

Мы какое-то время молчали, только дышали. Ее рука лежала на моем бедре.

– И ты это говоришь, потому что?..

– Потому что ты быстро учишься, синьор Черра.

– Тогда нас здесь таких двое, – ответил я. – Если мне позволено это сказать.

Она рассмеялась.

– Тебе позволено.

– Полагаю, человека могут убить только за то, что он прикоснулся к тебе.

– Значит, этот человек должен очень сильно захотеть прикоснуться ко мне.

– Да, – согласился я.

Ее смех снова зажег во мне желание. Хотя его и не нужно было особенно разжигать. Я поднес ее руку к своим губам, поцеловал ладонь, пальцы. Потом спустился ниже на постели, которая была очень просторной – на ней могли бы спать четыре человека; вероятно, так и случалось многими ночами в загородной гостинице.

Я поцеловал ее груди, спустился вдоль живота и поцеловал там. Провел губами по шраму на ее бедре. Позволил пальцам соскользнуть в пространство между ее ногами и двигаться по кругу, как она только что научила меня. У нее вырвался чудесный звук, что-то между вздохом и мольбой. Я соскользнул еще ниже и проник туда ртом.

– Данио, тебе не обязательно делать это снова, – прошептала она.

Я приподнял голову. Она смотрела на меня вдоль своего тела. Ее соски стали твердыми, как незадолго до этого.

– Ты не хочешь, чтобы я это делал? – спросил я.

– Ты не хочешь, чтобы я это делал? – спрашивает он, и она понимает, что он ее дразнит, и это… это…

– Я этого не говорила, – слышит она свой шепот. – Милостивый Джад, я этого не говорила.

Он смеется, нежно, тепло, потом делает еще много всего другого, и она слышит свое собственное дыхание, собственный голос, который произносит слова, которые ей срочно нужно произнести, какими бы бессвязными они ни были.

После, когда она чувствует, что снова в состоянии справиться со своим дыханием и со своим телом, он опять подтягивается вверх на постели, и она позволяет своей руке прикоснуться к нему будто бы нечаянно и чувствует, к своему удовольствию, как он возбуждается снова.

Она исследует его, только одним пальцем; вниз, и опять вверх, и, очень медленно, снова вниз.

Он произносит с легким отчаянием:

– Тебе не обязательно… не обязательно…

Она даже не удостаивает ответом такое лицемерие – в свою очередь сползает вниз по постели вдоль его тела.

– Ты меня прикончишь, – слышит она его голос и невыразимо довольна миром в этот момент, даже чувствуя то, что нависает над ними сейчас – всегда, – подобно силуэту, тени, куда не проникает солнечный свет.

«Мы такие, какие мы есть, и мир таков, каков он есть», —сказала она недавно, когда они еще стояли, не соприкасаясь, еще не были на этой кровати.

Она хочет ощутить его внутри себя и понимает, что не может этого сделать. Это закончится точно так же, как закончится время ее службы у Фолько д’Акорси. Когда его тело перестает содрогаться, она говорит:

– Никогда не забывай этого. Я обещаю, что никогда не забуду.

Она видит, как он качает головой. Кажется, он пытается вернуть себе способность говорить.

В конце концов он произносит:

– Я не смогу. Я… заклеймен тобой, Адрия.

Он в первый раз произносит ее имя. И что за мысль? Что за прекрасная, печальная мысль?..

Почему радость всегда переплетена с печалью? – думает она. Почему жизнь всегда должна быть такой?

Она снова передвигается вверх и снова целует его. В конце концов, хоть не сразу, они встают, и Гвиданио одевается (она нет) и идет к двери, а она провожает его – высокая, удовлетворенная, роскошно нагая, и они вновь целуются там, у порога, медленно и сладко, а потом он выходит за пределы ее комнаты, в мир, который – всегда – таков, каков он есть.

И, словно в доказательство этого, через очень короткое время она слышит громкие голоса в коридоре, потом опять раздается стук в дверь и голос, ей незнакомый. А вскоре после этого – голос, который она знает.

* * *

Хозяин гостиницы «Пушечный колокол» (это название имеет долгую историю, большая часть которой утеряна) был тощим мужчиной с унылым лицом, а вовсе не тучный, веселый сельский трактирщик, которого ожидаешь встретить в подобном месте. Он привык к тому, что все советуют ему развеселиться, но не видел никаких поводов для веселья.

Не оправдывал он и других ожиданий, так как был честен, подавал приличный, неразбавленный эль и местные вина, которые были лучше тех, что обычно предлагают в подобных заведениях. И если постояльцы платили ему, чтобы он помалкивал, то он помалкивал.

Трактирщик верил, что попадет к Богу в свет, когда умрет. Он жил с надеждой на это и всегда носил сильно потертый солнечный диск, даже ночью. Жена уверяла, что в постели он чаще прикасается к диску, чем к ней, но это дело личное.

Что же касается того, что он не предавал тех, кто его подкупил, так его никогда еще не испытывали такой крупной суммой, какую предлагал сейчас хорошо одетый, настойчивый человек.

Человек очень богатый, настолько, что для него суммы не имели значения, хотел знать, кто снял комнату в гостинице начиная со второй половины дня и позже. Господин предполагал, что эти постояльцы, вероятно, заказали ванну.

Была только один такой постоялец. Мужчина, который, не снимая капюшона, сразу поднялся наверх. У людей бывают разные причины желать уединения, в этом нет ничего необычного. Спутник мужчины до сих пор сидел в комнате слева от трактирщика, поэтому хозяин попросил вновь прибывшего говорить тихо.

Но все-таки взял предложенные деньги.

Надо быть совсем безумным, лунатиком голубой луны, чтобы отказаться от таких больших денег, а господин не выглядел опасным. Он был слегка пьян, нечетко выговаривал слова – но сегодня таких было большинство, – и все повторял:

– Я не собираюсь делать ничего плохого. Я не собираюсь никому делать ничего плохого, Джад свидетель.

Эти слова звучали вполне благочестиво. Хозяин гостиницы сообщил ему номер комнаты, попросил немного подождать и выпить, чтобы не выдать всем своих намерений.

– Один человек следит, сидя у дальней стены, – шепнул он.

– Ага! – воскликнул хорошо одетый гость, снова слишком громко. – Охранник! Я ее нашел!

Ее, подумал трактирщик.

Засунув тяжелый кошелек в карман рубахи, он решил уйти в свои собственные комнаты, где у него на стене висел солнечный диск, чтобы помолиться о прощении. И, конечно, о благополучном путешествии Бога под миром, где он каждую ночь защищает людей от демонов.

В тот вечер эти вечерние молитвы не были прочитаны.

Вскоре после того, как первый мужчина поднялся наверх, в гостиницу шумно ввалились еще люди. Их было полдюжины, пятеро вооружены мечами и кавалерийскими луками. Ими руководил мужчина постарше – худой, властный, лысеющий, с аккуратно подстриженный седой бородой, тоже хорошо одетый, хоть и запыленный после путешествия. Он потребовал от трактирщика того же, но не предложил денег.

Вместо этого новый гость холодно произнес:

– Я кое-кого ищу. Тебя повесят на дереве в твоем дворе, а гостиницу сожгут дотла, если не скажешь, кто приехал сюда сегодня после полудня и занял комнату, которую для него сняли заранее. Если того, кто интересует нас, здесь нет, мы уедем, но советую не испытывать мое терпение.

Хозяин гостиницы бросил быстрый взгляд на охранника, сидящего у восточной стены. Тот сидел очень прямо, застыв, будто боролся со внезапным приступом боли.

Трактирщик чувствовал себя так же.

Он не стал испытывать терпение высокого надменного мужчины, явно привыкшего к повиновению, и сообщил, какую комнату сняли. Эти люди, в отличие от приехавшего ранее господина, выглядели опасными. Они сразу же поднялись по лестнице – три солдата, мужчина с седой бородой, еще два солдата.

И только после того, как они исчезли, а потом наверху раздались сердитые голоса, хозяин гостиницы понял, что знает, чью ливрею они носят.

Хозяин выругался. Он делал это крайне редко, но господин, если бы захотел, действительно мог сжечь гостиницу дотла, ничем не рискуя.

– Кто же там, в этой комнате, мать вашу так? – вот что произнес он тихо.

Только жена, вернувшаяся за стойку, услышала его и рассмеялась:

– Можно подумать, тебе что-то известно про смысл этих слов!

Он никак не думал, что кто-то слышал, как она это сказала.

* * *

Антенами был очень доволен собой. Он надеялся, что теперь, когда он нашел эту женщину, сможет удовлетворить два своих страстных желания.

Его слабо интересовал семейный бизнес. Бухгалтерские книги и правила счетоводства, которым пытался научить его брат, казались ему до ужаса скучными. Он их понимал (это правда), но ему было все равно.

В то же самое время он с удовольствием тратил средства, которые приносила их банковская империя. Поговаривали, что они начинают соперничать с Серессой, что довольно опасно, но пусть об этом беспокоятся его отец и брат. Антенами предпочитал, чтобы его не трогали, он хотел быть в стороне от принятия решений, лишь бы у него имелись деньги на расходы. Старший брат считал его бездарным? Ну и ладно.

В этот день он потратил деньги семьи в районе Сокол. Три человека получили некие суммы. Третий доложил, что видел, как их наездница спустилась с балкона в тыльной части дома, пока ей пели серенады со стороны фасада. Нет, он понятия не имел, куда направилась женщина, но она ушла в мужском плаще, в сопровождении другого мужчины, и тот человек проследил за ними. «На север», – сказал он. Можно было догадаться, что они хотят провести ночь вне стен города. Свидание? Он оскалился в улыбке завсегдатая таверны. Человек этот никому ничего не сказал, потому что ему было смешно видеть перед домом всех этих глупцов из района Сокол, которые надеялись, что наездница выйдет к ним. Сам-то он из соседнего района Гусь, так что пускай люди из Сокола распевают свои песни – понапрасну.

Антенами искренне надеялся, что дело не в свидании. Он не верил, что у нее назначено свидание, по крайней мере не любовное. Он считал, что у него инстинкт насчет женщин и лошадей. Правда, с лошадьми пока получалось лучше.

В сопровождении двух слуг он поехал на север по главной дороге. В первой гостинице, которую они проверили, не было ничего интересного. Во второй он нашел наездницу.

* * *

Мне следовало уйти, да, но я вернулся к окну в конце коридора. Никто так и не закрыл ставни, которые я раньше распахнул. Теперь в коридоре горели лампы; та, что ближе к окну, мигала под порывами ветра, но не гасла. Я высунулся наружу, под ветер. Во дворе горело еще больше факелов и появилось еще больше людей.

Я и сам не знал, почему медлил. Возможно, мне хотелось… я надеялся, что она откроет дверь, выйдет из комнаты, будет искать меня. Что позовет меня обратно и скажет…

Что скажет? Это была бы опасная глупость – почти такая же опасная для нее, как и для меня, и я не хотел этого. Но также я не был готов снова столкнуться с окружающим миром, спуститься по этой лестнице в общий зал и услышать, как люди возбужденно кричат о блестящем выступлении наездницы от района Сокол на площади Бискио и о том, с какой радостью они оседлали бы саму наездницу, если бы им дали такую возможность!

Пока я одевался, она спросила, лежа на широкой кровати:

– Ты собираешься уехать с Монтиколой?

– Я еще не решил. Мне нужно принять решение.

– Тебе следует это сделать, – сказала она. – Тогда ты окажешься во дворце и займешь там достойное место. Там много возможностей.

– Я уже служил во дворце в Милазии.

– Это другое, ты сам понимаешь. Фолько ненавидит Монтиколу, это их дела, но Монтикола – не Уберто.

– Я это понимаю. А ты знаешь… знаешь, почему они?..

– Хотят убить друг друга? Не совсем. Некоторое время назад они встретились на поле боя, но сражений было много. Ходят и другие слухи.

– Его глаз?

– Это сделал не Монтикола.

– Значит, ты не знаешь…

– Они – наемники. Соперники, которые так заработали свои состояния и продолжают зарабатывать. Может быть, это как-то связано с его сестрой, сестрой Фолько. Он мне никогда не говорил. И моя тетя тоже.

«Моя тетя». Адрия была тем, кем она была.

К тому моменту я уже закончил одеваться и сказал:

– Мне нужно идти. Будет нехорошо, если…

– Если здесь найдут мужчину? Может быть. Только если они знают, кто я такая.

Я смотрел на нее. Старался запомнить ее. Ведь я никогда больше ее не увижу.

Словно услышав меня, она сказала:

– Я захочу знать, где ты находишься, Гвиданио. Ты постараешься мне сообщить об этом?

Она проявила великодушие, учтивость. Мне не хотелось горевать. Я кивнул.

– Я скажу тебе кое-что насчет сегодняшнего дня, – прибавила она. – Фолько знал, что Монтикола делает ставки на мою победу. Он послал мне записку, где сообщил об этом и о сигнале, после которого упадет веревка на старте.

Я поправил пояс с висящим на нем кинжалом. Посмотрел на нее. Я мог бы остаться с этой женщиной на всю ночь, и после тоже.

– Поэтому ты не хотела прийти первой?

– Нет. Ты был прав на этот счет. Я бы никогда не смогла сбежать, если бы выиграла эти скачки. Люди приложили бы все усилия, чтобы узнать, кто я такая. Но…

– Но дополнительным удовольствием было знать, что Монтикола проиграл на этих ставках?

– Фолько это доставило бы удовольствие.

– А тебе нравится делать ему приятное?

Она не улыбнулась.

– Я в долгу перед ним за эту жизнь, за тот шанс, который он дал мне.

Она сказала «дал мне». Я думал об этом в конце коридора, у окна, на ветру. Не «дает мне».

Она сказала так не случайно. Скачки, триумф – и всё, конец, но на ее собственных условиях. В этом все дело? Сегодняшний день означает завершение части ее жизни. И: «Я захочу знать, где ты находишься».

Люди произносят такие слова, подумал я, чтобы проявить доброту при расставании.

Мне предстояло сделать выбор. Где я буду находиться? Это может означать и конец, и начало чего-либо в моей жизни тоже.

Я отвернулся от окна. Пора было уходить. Я думал об этом, одновременно вспоминая о ней, я еще видел ее, ощущал ее вкус, аромат и прикосновения, когда увидел, как Антенами Сарди поднялся по лестнице и подошел к двери в комнату Адрии.

Как раз над ней на стене висела лампа. Я узнал Сарди, поскольку видел его на том перекрестке. Фолько сопровождал его в Бискио.

Антенами вздохнул, оперся рукой о стену, чтобы не шататься. Он был явно нетрезв. Не знаю, как он ее нашел, но…

– Откройте вашему самому большому почитателю! – внезапно громко крикнул он. – Я – Антенами Сарди, и у меня есть для вас предложение! Два предложения! Одно… одно насчет коня…

Легко было догадаться, каким будет второе предложение. Но, возможно, он имел в виду что-то, связанное с конем. Он так гордился им, приехал в Бискио, не зная правил, для того, чтобы записать его на скачки. Может быть, у него предложение к ней как к наезднице…

Я остался на том же месте, соображая, не вылезти ли мне в окно. Однако я не посмотрел, есть ли за что ухватиться на стене, а если просто прыгнуть, то можно сломать ногу.

Я мог бы пройти мимо него, подумал я. Пройти быстро, будто иду из своего номера, и…

И все же я остался. На мой взгляд, Сарди не был опасен. Я был уверен, что Адрия с ним справится, но я только что покинул ее постель, и… я остался.

Что мы делаем в данный момент, чего не делаем, разные пути в жизни…

Из комнаты ему не ответили, или я не слышал ответа там, где стоял. Сарди постучал – пять раз, еще пять, потом сказал:

– Я хочу только отдать вам должное! Выразить свое восхищение. Вознаградить вас!

Деньги, думаю я. Этот человек думает о деньгах и полагает, что они будут говорить за него.

В обычном случае он был бы прав. Он знал, и все в Бискио знали, что женщина, которая выступала за район Сокол этим утром, – осиротевшая дочь наемника из Милазии.

Она им сказала, что собирается уйти в обитель. Но такие люди, как Антенами, могут предложить ей другие варианты.

Все еще никакого ответа изнутри, если судить по его реакции.

Он выпрямился и сказал:

– Вы должны меня впустить. Есть так много вещей, о которых нам нужно поговорить! – Он поколебался. – Я знаю, что вы не пытались догнать ту лошадь. Я все знаю о лошадях!

Вот это уже опасно, подумал я. Он безрассудный, глупый человек, он богат и чувствует себя неуязвимым, а потому он может нанести вред по легкомыслию.

Вот только Сарди не был неуязвим, даже при своих деньгах и власти. Не был неуязвим для всех, в том числе для невезения.

На лестнице послышался топот. В дальнем конце коридора возникли бегущие люди. Трое, потом еще один, высокий мужчина. Еще двое. И они были вооружены. Я продолжал стоять на месте. Теперь уже поздно было исчезать. Оставалось лишь надеяться, что никто не посмотрит в мою сторону.

– Отойди от двери! – крикнул высокий пронзительным, властным голосом.

Я не знал этого человека, но узнал этот тон.

Антенами Сарди обернулся. Конечно, он не привык, чтобы ему приказывали.

– Идите куда шли. Вы хоть знаете, кто я такой? Пойдите помочитесь в переулке и оставьте меня в покое!

– Застрелите его, – произнес высокий человек.

И этого было достаточно. Всего два слова. И две стрелы.

Сарди упал на пол в коридоре – с глухим стуком, не с грохотом. Он сильно ударился головой и не издал больше ни звука. У меня отвисла челюсть, но я сразу закрыл рот. Вот теперь моя жизнь была в очень большой опасности. Они ведь без колебаний убьют очевидца, верно?

Они наверняка понятия не имели, кто он такой, но очень важное лицо только что получило две стрелы в грудь и, может быть, погибло. Вероятно, погибло – с последствиями для всей Батиары.

Высокий мужчина шагнул вперед, брезгливо переступив через тело на полу. Он постучал в ту же дверь, в дверь Адрии, и произнес, многое прояснив:

– Дочь, открой сейчас же. Ты едешь со мной домой.

Джад всемогущий, подумал я. А потом: это невероятно плохо.

Герцог Мачеры только что приказал стрелять в сына Сарди; возможно, его убили. И еще: Адрия – и конец той жизни, которую она вела до этого момента.

Она догадывалась, что эта жизнь заканчивается, подумал я. Вероятно, она и сама это планировала. Но вряд ли она представляла, что это произойдет так – не по ее собственному выбору.

Дверь открылась. Адрия шагнула в коридор, посмотрела вниз, на Сарди, потом на стоящего перед ней человека.

Она уже оделась в то, в чем приехала сюда.

– Это неожиданно. Как приятно снова видеть тебя, отец, – сказала она с таким пугающим спокойствием, что это внушало тревогу. – Сожалею, что ты счел возможным открыть, кто я такая, и привести с собой своих людей – как я вижу, в ливрее, которую легко опознать, – и застрелить человека, которого тебе совсем не следовало убивать.

Кажется, он был поражен.

– Пьяного мужчину, который пытался переспать с тобой? Конечно, я должен был его…

– Ты только что убил Антенами Сарди, папочка, младшего сына Пьеро. Скажи мне, сколько денег ты должен банку Сарди?

Я боялся вздохнуть.

– О Джад! – произнес герцог Ариманно, правитель Мачеры. – О святой Джад! Как я мог… почему ты не?..

– Почему я не сделала что? Не сказала тебе? Что ты здесь делаешь, отец? Что могло заставить тебя покинуть дом? Зачем ты здесь?

Герцог снова посмотрел на упавшего мужчину, чуть отступил назад и махнул рукой почти беспомощно.

– Твоя… твоя мать…

– А! Это мама потребовала привезти меня домой? – Адрия рассмеялась, но совсем не тем смехом, каким смеялась в комнате вдвоем со мной. Потом указала на лежащего на полу мужчину: – Это катастрофа. Для всех!

– Может быть, – раздался другой голос за спинами стражников Риполи. – Вероятно, так и есть.

Стражники быстро обернулись, один выхватил меч.

На верхней ступени лестницы стоял Фолько д’Акорси, а позади него – еще один мужчина. Тот, который привез сюда Адрию.

– Кто-нибудь дал себе труд убедиться в его смерти?

– Как мило! – воскликнула Адрия. – Пускай все съедутся в гостиницу, где я должна была провести ночь инкогнито!

– Фолько! – закричал герцог. – Это ты! Хвала Джаду!

– Ариманно, – ответил д’Акорси, кивая. – Ты далеко от дома и поставил меня в трудное положение.

– Я поставил тебя? – Поведение герцога изменилось, голос его взлетел. – Учитывая то, что ты ее заставил здесь делать? Фолько, тебе будет только хуже, когда я…

– Ариманно, остановись и послушай. В этом году меня наняли Сарди. Этот человек находится под моей защитой, а ты только что проткнул его стрелами.

– Ох! – через несколько мгновений произнес герцог Мачеры.

Ох, подумал я.

Я совершенно забыл, что Фолько является одновременно свояком Риполи и командиром наемников у Сарди, которые платят ему за то, чтобы он не допустил ситуации, даже отдаленно напоминающей эту.

– Кто стоит у окна? – спросил Фолько д’Акорси. – Выйди на свет или будешь убит.

Он него ничто не ускользало, даже с одним глазом. А если он меня не убьет, то убьет герцог Мачеры. Я ведь свидетель.

Я зашагал вперед, ко всей этой компании. Я думал так быстро, как никогда в жизни.

Она думает так быстро, как никогда в жизни.

Адрия уверена, что Гвиданио здесь умрет. Люди ее отца напряжены и растерянны, и отец тоже, а это может привести к насилию.

Фолько кажется спокойным, но он всегда такой, и она знает, что все это не сулит ничего хорошего.

Адрия до сих пор не может поверить, что отец здесь. Фолько уверял, что никто из ее семьи не приедет в Бискио. Обычно Риполи так не поступают, особенно отец, который очень не любит покидать Мачеру и даже свой дворец, разве что ездит на охоту. Он из тех людей, которые велят охранникам пробовать его еду и обыскивать спальню перед тем, как отправиться спать.

Мать другая. Отец до смерти боится матери (но не Адрия, уже очень давно). Но… как она узнала, что Адрия здесь? Кто мог?..

Возможно, думает девушка, во дворце Фолько в Акорси была не одна шпионка.

Логично было бы предположить, что ее родители поручили тщательно наблюдать издалека за дочерью.

Фолько, возможно, уже догадался об этом, решает она, но раньше не знал или знал и неверно оценил, на что способны родители. Ошибка.

«Я допускаю ошибки, – неоднократно говорил ей Фолько. – Не думай, что я никогда не ошибаюсь».

Она произносит:

– Никто не должен причинить зла этому человеку.

– Почему? – спрашивает отец.

– Почему? – повторяет Фолько.

У нее есть ответ, но она не хочет рассказывать о том, как он спас ее в Милазии. Это породит столько других проблем.

Гвиданио успевает заговорить первым:

– Потому что я – наставник юных сыновей Теобальдо Монтиколы. Я здесь оказался случайно, и, полагаю, никто из вас не стремится воевать с ним, особенно если он в своем праве. Вы меня не помните, синьор д’Акорси, но мы встречались на перекрестке дорог, когда ехали сюда. Синьор Сарди собирался записать своего коня на скачки.

– Это я помню, но не вас. И почему же вы оказались здесь – случайно?

Данио выходит вперед, на свет.

– Чтобы передать благодарность от правителя Ремиджио молодой женщине, которая выступала от района Сокол. Он выиграл значительную сумму денег, сделав на нее ставки. Она сказала, что собирается к Дочерям Джада, но деньги могут пригодиться и в обители. Мне поручено передать ей кошелек.

– Тогда почему вы стояли в конце коридора? – Голос Фолько звучит жестко. Адрия видит, что он сомневается, хоть и знает о ставках.

– Мой господин, я услышал, как кто-то поднимается по лестнице, и отошел, чтобы меня не увидели.

– Как вы ее нашли? – Фолько скрещивает руки на груди.

– Это было нетрудно, господин, – отвечает Данио. Это рискованный ответ, в присутствии Джана, понимает Адрия. – Мы искали ее в районе Сокол и увидели, как она ушла вместе с вашим человеком.

«Мы» – это умно. Это намек на то, что с ним были люди Монтиколы, которые могли следить со всех сторон за тем домом, где она остановилась.

– А ты, дражайший отец? Как ты меня нашел? – Ей необходимо отвлечь внимание от Данио хоть ненадолго.

– Деньги, – отвечает он. – Если это действительно сын Сарди, он должен был поступить так же.

– Он действительно сын Сарди, – подтверждает Фолько.

– Это отчаянная глупость, – говорит Адрия, по-настоящему рассердившись, – то, что вы все сделали. Вы хотите загнать меня в обитель?

– Не вижу для тебя лучшего места на божьей земле, – мрачно отвечает ей отец. – Мы можем оставить тебя в одной из них по пути домой.

– Очень хорошо. А я оттуда могу рассказать миру, что участвовала в скачках в Бискио, и обо всем остальном, чем я занималась. Подумай хорошенько, отец. Конечно, ты мог бы просто убить меня.

– Кровь Джада и колеса его колесницы! – рявкает герцог Риполи.

Она так и знала, что он это скажет. Адрия очень хорошо его знает и, к слову, любит. Она знает, что и отец любит ее. Просто сейчас он очень недоволен.

Она видит, что Данио опустился на колени возле упавшего человека. Он это сделал первым, хотя Фолько уже потребовал этого от остальных. Данио прикладывает пальцы к шее Сарди:

– Он не умер.

Фолько кивает:

– Хорошо. У нас есть шанс.

– Ты так уверен, что это хорошо? – тихо спрашивает отец. – Возможно, если он умрет… никто не узнает, кто… может, этот наставник!

Герцог Мачеры, ее отец, хитрый, умный, холодный, тоже может делать ошибки, когда выбит из колеи. Все ошибаются, думает она.

– Люди одеты в ливреи твоих цветов, отец. Они ворвались с мечами и с луками. Луки, отец? Раны от стрел? Все сразу догадаются, кто это сделал, – говорит Адрия.

– Кровь Джада! – снова восклицает он.

Отец смотрит на Фолько, женатого на его сестре и нанятого в этом году семьей человека, лежащего на полу. Ему нужна помощь – Адрия знает этот взгляд, она понимает своего отца. Он может быть жестоким к окружающим, но никогда – к своим детям. Тем не менее он опасный человек, потому что всегда боится.

Адрия видит, что Фолько обдумывает возможные варианты, это выражение лица она тоже знает. Она не видит выхода из ситуации, но ждет; они все ждут, что скажет Фолько.

В конце концов он говорит:

– Очень хорошо. Вот лучшее, что я смог придумать. Ариманно, уходи вместе со своими людьми. Поезжай по дороге на север настолько далеко, насколько сможешь за эту ночь, потом поворачивай прямо домой. Закрой лицо капюшоном, когда спустишься вниз.

– У меня нет капюшона, – возражает отец.

– У меня есть, – говорит Адрия. Она заходит в комнату и возвращается с плащом, в котором приехала сюда. Отдает его отцу.

– Он на мне плохо сидит, – говорит он.

– Ах, извините, – отвечает она и видит на его лице чуть заметный отблеск улыбки, похожий на призрака на краю лунного луча.

Он умен, просто терпеть не может уезжать из дома, и допустил большую ошибку.

Адрия также помнит – никогда не забывает об этом, – что отец дал ей разрешение заниматься тем, чем она занимается вместе с Фолько. Возможно, он не знал всех подробностей, но он отпустил ее в Акорси, к тетушке и Фолько. Этого никогда не произошло бы без его разрешения.

Девушка подходит к нему и поправляет на нем плащ и капюшон, потом целует в щеку:

– Увидимся дома.

– Ты приедешь домой? – спрашивает он.

– Возможно. По крайней мере, на какое-то время.

«По крайней мере». Адрия не знает в данный момент, что ей делать, что она хочет делать.

Отец кивает:

– Это будет хорошо. Ты действительно победила в скачках?

Он любит лошадей, верховую езду, охоту.

– Я первой из наездников пересекла линию финиша, – говорит Адрия. Позже она объяснит.

Отец переводит взгляд на Гвиданио, все еще стоящего на коленях возле лежащего человека. Молодой человек повернул Сарди на бок, чтобы ни одна из стрел не прижималась к полу.

– И Монтикола делал на тебя ставки? Зачем он это делал?

Слишком коварный вопрос. Не следует недооценивать отца.

Как и Гвиданио Черру, понимает она тотчас. Данио поднимается на ноги:

– Он знал, что ваша дочь была при правителе Акорси. Мой господин Ремиджио решил, что Акорси должен что-то знать об этих скачках. Господа, пожалуйста, пока вы разговариваете, человек…

– …может быть, умирает. Действительно, – говорит Фолько. – Ариманно, на север, быстро. Джан, приведи хозяина гостиницы.

Джан сбегает по лестнице.

Отец Адрии снова смотрит на нее.

– Я не могу всего этого одобрить, – говорит он, – но ты молодец, если выиграла эти скачки. Не бери денег у Монтиколы. Мы так не поступаем.

– Я – просто девушка из Милазии.

– Нет, – возражает он, – это не так. – Потом целует ее в щеку и поворачивается, чтобы уйти, но останавливается возле Фолько. – Думаю, хватит уже для нее, как ты считаешь?

– Возможно. Сначала нужно разобраться с этим.

– Так разберись, – бросает отец, словно отдает приказ, будто этот хаос не его рук дело.

У Фолько такой вид, словно он хочет ответить брату своей жены, но он только кивает:

– Пусть твои солдаты спрячут луки, пока вы не сядете на коней и не уедете.

Ее отец тоже кивает и уходит по лестнице со своими людьми.

Адрию охватывает странное чувство. Она так давно виделась с отцом. Это день был полон событий, и он еще не закончился.

Фолько смотрит на нее, потом говорит:

– Ты хорошо выступила сегодня утром.

Похоже, ему хочется улыбнуться, но здесь лежит человек, пораженный стрелами.

– Я была счастлива, – отвечает девушка. Она знает, что он ее поймет.

– Ты в порядке? – спрашивает Фолько. – Сможешь скакать верхом, если нам нужно будет быстро уехать?

Она корчит гримаску:

– Я три раза проскакала вокруг площади в Бискио, вот и всё.

– Вот и всё, – повторяет он все еще без улыбки, но она слышится в его голосе; потом Фолько поворачивается к Гвиданио:

– У тебя для нее кошелек?

Она знала, что он спросит, чтобы проверить, правда ли это.

– Да, мой господин. – Гвиданио сует руку под рубашку. Адрия догадывается, что там: его собственные деньги, выигранные на скачках. Он очень умный, думает она. Ей нравятся умные мужчины. – Хотя, если она из семьи Риполи, то должен сказать…

Тоже хитрый ход. Гвиданио слышал, что сказал ее отец, и понимает, что, возможно, от него ожидают какой-то реакции.

Шаги на лестнице – это хозяин гостиницы вместе с Джаном.

Наверное, Джан очень расстроен, думает Адрия. За ним проследили до самой гостиницы. «Это было нетрудно», – сказал Данио. Слова, которые должны были больно задеть Джана.

Хозяин гостиницы обливается потом, хотя ночь прохладна.

– Мой господин, – говорит он, вытирая лоб. – Мой господин, что я могу?.. – и умолкает, прижав ладонь ко рту. Он увидел лежащего на полу человека. – О Джад! Что случилось?

– Прискорбная ошибка, – хладнокровно отвечает Фолько. – И вы должны помочь нам ее исправить. Есть поблизости хороший лекарь? Где?

– Сегодня ночью, господин? Сегодня ночью? Ведь сегодня… сегодня были скачки! Все врачи Бискио…

– Сегодня ночью. Сейчас. Имя. Джан его доставит. Быстро, иначе очень важный человек может умереть в вашей гостинице, и будет следствие.

А следствие, думает Адрия, всегда грозит неприятностями гостинице.

– Важный, мой господин?

– Я так сказал.

– Все лекари в Бискио пьют и не сидят дома, господин. Город в эту ночь…

– Тогда в окрестностях Бискио. Имя, приятель!

– Я кое-кого знаю, – отвечает ему другой голос, женский, с верхней площадки лестницы. Все снова дружно оборачиваются.

Это маленькая, энергичная на вид женщина, волосы у нее убраны назад, руки уперты в бока.

– А вы?.. – спрашивает Фолько.

– Моя жена, – говорит хозяин.

– К моему огорчению, – прибавляет женщина.

Фолько не улыбается.

– Скажите мне, – говорит он, – что за врач?

– Это целительница, она только недавно приехала в Донди, это к северу отсюда.

– Как далеко?

– Несколько часов езды на хорошем коне. Ночью.

– Ее имя?

– Елена. Она приехала в конце зимы. Принимала роды, лечила других людей. Мы о ней наслышаны.

Сердце Адрии бьется сильнее, она кидает взгляд на Фолько. На этот раз он позволяет себе улыбнуться.

– Конечно, это ее имя, – говорит он. – Бог забавляется нашими жизнями.

Услышав богохульство, хозяин гостиницы быстро чертит знак солнечного диска.

Фолько качает головой, потом приказывает:

– Джан, бери двух лошадей. Будем молиться, чтобы она умела ездить верхом. Узнай дорогу, найди ее, скажи, что это стрелы. Скачи так быстро, как только сможешь в темноте. Мы действительно не желаем смерти этого человека.

Джан и двое из гостиницы спускаются по лестнице. Адрия остается наедине с Фолько, и с Гвиданио Черрой, и с пронзенным стрелами телом Антенами Сарди, смерти которого они действительно не желают.

Фолько смотрит на него сверху вниз.

– Очень хорошо. Давайте поднимем его с пола и перенесем на кровать. – Он поворачивается к Данио. – Мы сможем поднять его вдвоем?

– Втроем, – поправляет Адрия.

Они поднимают тело. Антенами не умирает от этого, но и не приходит в сознание.

– Рана на его голове, возможно, тяжелее, чем от стрел, – говорит Фолько уже в комнате, пристально рассматривая Сарди.

Он велит принести горячей воды и чистые простыни. А также еды для них троих. Адрия рада, что поправила постельное белье перед тем, как открыть дверь отцу. Иногда она умеет быть предусмотрительной, но, возможно, недостаточно часто.

Девушка смотрит на Антенами Сарди, лежащего на ее кровати.

«Бог забавляется нашими жизнями», – сказал Фолько в коридоре.

Глава 9

Фолько поворачивается к Данио.

– Ваше имя, сеньор?

– Гвиданио Черра, мой господин. Из Серессы.

– Вы приехали сюда не для того, чтобы передать ей кошелек Монтиколы, не так ли, Гвиданио Черра?

Данио не отвечает сразу. Но и ничего не выдает.

Адрия понимает, что ей нужно вступить в разговор.

– Нет, не для того, – говорит она. – Фолько, это тот человек, который спас мне жизнь в Милазии.

Акорси пристально смотрит на нее своим одним глазом.

– Кровь Джада, – произносит он, как часто говорит ее отец. Поворачивается к Данио и холодно спрашивает: – Вы последовали за ней в Бискио?

– Я понятия не имел, что она здесь, – отвечает Данио. – Мне пришлось уехать из Милазии. Я еду домой, в Серессу, и решил сначала посмотреть скачки.

– А почему вам пришлось уехать из Милазии? – Фолько умеет хорошо слушать.

Данио объясняет:

– Меня отправили в Милазию, чтобы служить одному человеку, которого убили после смерти графа. Другу Гуарино из Авеньи. Мне стало опасно там оставаться.

– Вы достаточно важная фигура, чтобы вас убить?

– Я совсем не важная фигура, мой господин. – Адрия слышит в его голосе странную нотку, но с его стороны было умно упомянуть Гуарино, которого Фолько любит. – Не важные люди тоже погибали, мой господин, – прибавляет Данио.

Фолько его оценивает, она это видит, или пытается оценить.

– А Монтикола? Почему вы теперь с ним?

Всякий раз, когда этот человек участвует в разговоре, кажется, что он вышел на охоту, думает Адрия.

– Мы встретились на дороге незадолго до того, как повстречали вас, мой господин.

– Значит, то, что вы сказали насчет наставничества, – неправда?

– Вовсе нет, господин. Он предложил мне эту должность. Только вот я пока еще не решил, соглашусь ли.

– Почему он предложил ее?

– Не могу ответить вместо него, мой господин.

Выражение лица Фолько смягчается, чуть-чуть. Ему тоже нравятся умные люди.

– А как вы сами считаете?

– Потому что я учился в Авенье.

– А! – Адрия видит, как кусочек головоломки встал на место у него в голове. – Вы это говорили. Я тоже там учился.

– Я знаю, господин. Мы вас видели – и госпожу Адрию тоже – во дворе школы. Вы приезжали навестить нашего учителя.

– Вы запомнили ее с тех пор?

– Она… Да, господин, запомнил. – Данио старательно избегает смотреть на нее.

Фолько теперь тоже избегает смотреть на нее. И Адрия кое-что понимает и начинает бояться, потому что она знает Фолько д’Акорси и то, как работает его голова.

– И правитель Ремиджио предложил вам пост по этой причине? Потому что вы учились в Авенье?

– Я вам уже сказал, что не знаю. Возможно, также потому, что я выиграл гонку у одного из его командиров. И потому что… он, может быть, только сейчас решил что-то предпринять для своих младших сыновей?

Повисает молчание. Наконец, Фолько поворачивается к Адрии. Он впервые колеблется.

– Ты не наделала глупостей?

Она поднимает голову:

– С вашей стороны было глупо не удержаться от этого вопроса.

Он отводит глаза. Такое случается редко.

– Я понимаю этот ответ как отрицательный.

– Понимайте как хотите, – холодно отвечает она.

Фолько смотрит на нее:

– Адрия, ты понимаешь, что твоя тетя – единственный человек на свете, которого я боюсь?

Девушка думает, что есть два человека, которых он боится; одну – любит, а второго ненавидит, но она бы никогда не сказала ему этого.

Она говорит:

– Ты заявляешь права на все мои глупости, дядя.

Он качает головой:

– Мне так повезло! – Потом поворачивается к Гвиданио: – Необходимо ли мне вас убить?

И это то, чего она опасалась.

– Потому что вы думаете, будто я расскажу правителю Ремиджио о том, что здесь произошло? Зачем мне это делать?

– А почему бы и нет? – спрашивает Фолько. – Если вы собираетесь жить при его дворе и захотите снискать его расположение? Если он узнает, что герцог Риполи ранил Сарди – а может, и убил, – это знание даст ему власть.

– Это дало бы ему власть, – говорит Данио. – От меня он этого не узнает.

– Потому что?..

Адрия перестает дышать.

– Потому что это может навредить присутствующей здесь дочери герцога, а я никогда не причиню ей вреда.

Сказано просто, и Адрия ощущает – опять, – как тесно сплетены в этом мире счастье и печаль.

Фолько усиленно думает. Он любит доводить всякое дело до конца и терпеть не может, когда что-то не поддается контролю. Данио – именно такое дело. Адрия понимает, что ей вновь следует вмешаться, но она не знает, что сказать.

– Тогда работайте на меня, – говорит Фолько.

Этого она не ожидала.

– Мне может пригодиться свой человек в Ремиджио, – прибавляет он.

Адрия смотрит на мужчину, с которым лежала в постели в этой комнате, на мужчину, который спас ее осенью, и видит, как он пытается найти решение. Она спрашивает себя, понимает ли он, что может умереть здесь, если даст неверный ответ? Фолько спокоен, но ему ничего не стоит спокойно убить человека, а сейчас речь идет о Монтиколе.

– Вы меня убьете, – спрашивает Гвиданио Черра, – если я не соглашусь шпионить для вас?

Фолько смеется – этого она тоже не ожидала – и отвечает:

– Я мог бы убить вас в пути, а здесь уже есть одно тело. Но когда молодые люди стали такими умными? Разве на это не требуется какое-то время?

Гвиданио не улыбается.

– Для мудрости – требуется, – говорит он. – А умными люди могут быть и в моем возрасте. Мой господин, если я поеду в Ремиджио, то как учитель, а не как шпион, но я никогда не расскажу об этом вечере. Если пойдут слухи о том, что здесь случилось, то не я буду их источником. Вы хотите, чтобы я поклялся?

– Бывает, что люди лгут, давая клятву.

Адрия переводит взгляд с одного на другого и вдруг понимает, что хочет сказать. Она говорит:

– Фолько, все гораздо проще. Если ты причинишь ему вред, я всем расскажу, что убила для тебя Уберто.

– Что? Зачем вам это делать? – это восклицает Данио, а не Фолько.

Фолько просто смотрит на нее и тихо говорит:

– Этим ты больше навредишь собственной жизни.

– Я так не думаю. Это станет объяснением моей вины и раскаяния, того, почему я стала одной из Дочерей Джада и решила молиться о своей душе и о душах других до конца своих дней.

– Адрия, – произносит Фолько. Девушка знает этот тон.

– Дядя, – отвечает она.

– Это было бы так глупо! – восклицает Гвиданио.

– Помолчите, – говорит Фолько, не отводя от нее взгляда. Хмурится. – Я не стану опять спрашивать, не наделала ли ты глупостей.

– Хорошо, – холодно отвечает она. – Очень мудро.

Раздается стук в дверь. Фолько кивает, и Данио идет открывать.

Хозяин гостиницы и его жена. Они не хотят, чтобы сюда входили другие люди. Оба стараются не смотреть на мужчину на кровати и на кровь. Они принесли еду, простыни, которые просил Фолько. Горячая вода сейчас будет.

– Мне нужно идти, – говорит Гвиданио после того, как муж и жена удаляются. – Меня ждет путешествие пешком в темноте.

– Куда? – спрашивает Адрия.

– Куда? – эхом спрашивает Фолько.

Данио смотрит на нее, не на него. Он высокий, темноволосый и черноглазый, забавный и настороженный. Он, возможно, даже мудрый или скоро станет им. Его отец – портной из Серессы.

– Я не знаю, – отвечает Данио и уходит, снова покидает ее, отвесив обоим почтительный поклон.

Дверь закрывается. Мгновение спустя она поднимает глаза на Фолько, который смотрит на нее.

– Ты прав, – с тяжелым вздохом произносит Адрия. – Увы, сегодня я потеряла здесь свою девственность. Думаю, я уже беременна. Я чувствую себя так, будто…

Он изрыгает ругательство, очень грубое. Адрия довольна.

– Фолько, я тебе уже сказала, что не делала глупостей, – говорит она, и это почти правда.

– Верю. – Фолько слегка улыбается. – Иначе он, влюбленный по уши, согласился бы шпионить для меня.

На этот раз ее очередь выругаться, и это выглядит уместным.

Они едят то, что им принесли. Антенами Сарди не очнулся, но и не прекратил дышать. Кровь сочится из двух ран от стрел, но не так уж сильно. Ее гораздо меньше, чем у Уберто после ее удара кинжалом.

Чувствуя, что совсем выбилась из сил, Адрия ложится на лежанку для слуги в ногах большой кровати. Она думает об этом дне, мысленно перебирает все его многочисленные события. Потом засыпает.

Некоторое время спустя – она уже не спит – опять раздается стук в дверь.

На этот раз открывает дверь Фолько. Уже почти утро. Елена, целительница, здесь, в коридоре, а у нее за спиной стоит Джан.

К этому времени голубая луна, которая давно уже взошла, снова садится. Адрия видит ее из окна, на котором они оставили приоткрытым один ставень.

* * *

Первый, кого увидела Елена, оказался Фолько д’Акорси. Он был таким же, каким она его запомнила, – не из тех людей, которых забывают.

– Добро пожаловать, – сказал он, – и спасибо.

Он не улыбнулся, и Елена тоже. Она не боялась, но была встревожена, взволнована происходящим, своей поездкой верхом в холодную ночь. все произошло слишком неожиданно. Да, целительницу могут позвать в любое время, но это… другое.

– Я рад вас видеть и благодарен, – прибавил Фолько. – У меня была мысль, что вы, возможно, решите покинуть Милазию. Это из-за нас? Из-за той ночи?

– Не совсем, – пожала плечами Елена. – Во всяком случае, кажется, я вас так и не покинула.

– Ненавижу, когда меня покидают способные люди, – ответил он, сверкнув улыбкой.

Но у него напряженный вид, подумала Елена. Она взглянула на потолок в поисках присутствия смерти или призрака в этой комнате, но не увидела ни того, ни другого – пока.

Она замерзла во время путешествия. На кровати лежал мужчина, как ей и сказали, он был ранен двумя стрелами. Его повернули на бок, хорошо, но командир наемников и должен был знать, что делать в таких случаях. Нетрудно сообразить, что надо положить человека так, чтобы стрелы ни на что не давили. Конечно, была кровь.

Мужчина, приехавший за Еленой, вручил ей набитый кошелек и пообещал потом еще («Ранен богатый человек. Из лука», – сказал он), но не сообщил больше никаких подробностей и уж конечно не сказал, что ее ждет Фолько д’Акорси. Нашедший ее мужчина очень нервничал, его волнение и страх ощущались даже в темноте.

Он привел для нее лошадь. Елена умела ездить верхом, но не очень хорошо, да еще ночью. Кроме того, целительница не могла, как хотелось бы мужчине, немедленно пуститься в дорогу, надо было еще собрать необходимые принадлежности – учитывая его рассказ, ей могли понадобиться некоторые приспособления. Мужчина вез их на своем коне, а потом, когда они добрались до гостиницы, где их ждали, отнес наверх по лестнице. Утро еще не наступило, в зале на нижнем этаже по-прежнему оставались несколько человек, горели лампы.

Стоявший в дверях комнаты Фолько отступил назад, Елена вошла – и увидела Адрию Риполи.

Целительница охнула про себя.

Сегодня колесо Фортуны делает неожиданные обороты, подумала она, а вслух произнесла спокойно:

– Здравствуйте, моя госпожа. Ваша нога зажила?

– Да, и я вам очень благодарна, – ответила женщина, поднимаясь с лежанки, на которой сидела. Елена почти забыла, какая она высокая. – Как видите, вы нам снова нужны, и снова ночью.

– Я не хирург, – сказала Елена.

– Мне кажется, вы более искусны, чем большинство хирургов. – Это произнес Фолько. – Он еще ударился головой об пол, когда упал. Там тоже есть рана.

Она кивнула. Подошла к кровати. Об этих двоих, о воспоминаниях прошлой осени, можно будет подумать потом, если ей захочется. А сейчас перед ней стоит задача, и ей не помешает плата, которую они предложат в конце. Это она понимала. Лежащий на кровати мужчина был очень богато одет. Дублет из дамасского шелка был красным не от крови. Ткань и цвет говорили о деньгах.

Этой весной Елена переехала на новое место, хотела осесть в городе, а не в деревушке среди полей, попробовать другую жизнь, и ей для начала очень пригодился бы большой гонорар. Когда женщина живет одна, полагаясь только на саму себя, она обязана думать о таких вещах.

Елена сказала Фолько д’Акорси:

– Я не намерена превращать это в привычку, но сделаю что смогу. Пожалуйста, прикажите принести больше света, очень горячей воды и столько чистого постельного белья, сколько удастся.

– Белье у нас есть, – ответил Фолько, кивая на аккуратную стопку на сундуке под окном.

Адрия Риполи покинула комнату – было слышно, как она крикнула вниз, чтобы принесли воду и лампы, – потом снова вернулась. Вслед за ней, очень быстро, появились мужчина и женщина, каждый нес по две лампы. Они поставили их и поспешно вышли, будто им хотелось исчезнуть, словно их здесь никогда и не было. Фолько расставил лампы возле кровати.

– Закройте ставни и идите сюда, подержите его, – сказала Елена. Она сняла плащ и отложила его в сторону. – Стрелы нужно извлечь. – Она откинула волосы за спину и жестом велела человеку Фолько, все еще стоящему у двери, принести ее сумку с инструментами. Потом спохватилась: – Погодите. Мне следует знать, кто он такой?

– Возможно, лучше, если вы этого не узнаете, – сказал Фолько.

– Я испугаюсь и потеряю уверенность в себе?

Он взглянул на нее, опять одарив своей кривой улыбкой.

Уродливый мужчина, подумала Елена, но в его лице столько жизни для человека, так тесно связанного с убийством.

– Это Антенами Сарди, – сказал Фолько, – младший сын Пьеро. Вы, наверное, понимаете, почему нам так хочется, чтобы он остался жив.

При этих словах Елену действительно охватила неуверенность. Она постаралась это скрыть.

– Я теперь встречаю так много важных людей… А где же сегодня ночью Теобальдо Монтикола? – спросила она.

Опять его улыбка.

– А я теперь встречаю так много умных молодых людей. Он тоже в Бискио, и я искренне надеюсь, что он не присоединится к нам.

– Могу себе представить, – заметила Елена, гадая про себя, кто выпустил эти стрелы. Если Фолько здесь и так озабочен…

Она достала из своей сумки большие портновские ножницы и начала разрезать одежду на лежащем на постели мужчине. Высвободив дублет от обеих стрел (одна пронзила плечо навылет, вторая вошла в ребра с другой стороны), Елена взяла инструмент, который изготовила, следуя инструкциям из очень старой книги, найденной в библиотеке Варены, и взялась за вторую стрелу, удалить которую было труднее, потому что она не прошла насквозь. Женщина ножом расширила входное отверстие, что было – всегда – болезненно. Она не была хирургом, но ей уже приходилось делать это раньше. Антенами Сарди шевельнулся, издав низкий стон. Двое мужчин держали его, прижимая к постели. Им тоже приходилось заниматься этим раньше. Солдаты.

– Самая содержательная мысль, которую я когда-либо слышал от этого парня, – пробормотал Фолько д’Акорси.

Елена вздрогнула и чуть не рассмеялась. Плохо, учитывая, что она вводила металлический зонд в рану рядом со стрелой.

– Вы мне не помогаете, – заметила она.

– Простите, – отозвался он, но в его голосе не было раскаяния.

Она не подняла глаза, чтобы посмотреть, улыбается ли он снова. Он-то не пострадает, если человек на кровати умрет. Или… может, и пострадает. Возможно, именно поэтому они здесь?

– Может, и не прощу, – сказала Елена.

Она нащупала в ране то, что искала, и, глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, вытащила стрелу одним плавным движением. Закругленные выступы наконечника стрелы прикрыла чашечка на конце длинного, тонкого инструмента, который она смастерила, прочитав о нем и рассмотрев рисунок. Книга из Варены была написана на основе еще более старого текста, созданного лекарем из Эспераньи несколько столетий назад.

Из прошлого можно узнать о многом. Ошибки, которых можно избежать, пути, по которым можно пойти. Все это применимо и к моей собственной жизни тоже, думала Елена. Интересно, согласилась бы ты приехать сюда среди ночи, если бы знала, что тебя ждут эти двое?

Конечно, приехала бы. Колесо Фортуны вертится само по себе, но ты тоже можешь крутануть его и посмотреть, куда оно повернет, куда заведет тебя. Елена еще молода, и это та жизнь, к которой она стремилась.

* * *

Мир расплывался. Мир колебался, и было очень больно. Он не понимал, где находится. Открыл глаза и ничего не увидел, но он чувствовал свет, и это отчасти причиняло боль. В комнате чем-то пахло, какими-то травами? Кажется, он лежал. Левая рука ужасно болела, и бок тоже. Он не мог понять почему. Не мог заставить глаза нормально смотреть.

Ему было плохо. Он застонал.

Рядом тут же послышался чей-то голос, очень добрый голос, который произнес:

– Вы находитесь в гостинице возле Бискио, синьор. Вас ранили стрелами. Раны обработали. Вы меня слышите?

Антенами хотелось слушать ее дальше. Это был женский голос, и такой успокаивающий, такой добрый.

– Я умер? – удалось выговорить ему. Он так не думал, но…

– Пока нет, – ответила она. Ему послышалась насмешка, но тоже добрая, над ним никто не смеялся.

Антенами все старался заставить свои глаза смотреть, чтобы увидеть ее. Затем понял, что на них лежит тонкая, мокрая ткань.

– Глаза, – произнес он.

– Сначала я закрою ставни, – мягко сказала она. – Глаза будут болеть от света.

Она так добра ко мне, подумал Антенами Сарди. Ему вдруг захотелось плакать. Он услышал поскрипывание деревянного пола, потом ставня. Со слухом у него, кажется, все в порядке. Он услышал ее шаги, она вернулась. Сняла ткань с его лба и глаз.

Теперь Антенами мог видеть. В комнате было не очень светло, но, подняв глаза, он увидел стоящую над ним женщину непревзойденной красоты и грации. Она улыбалась.

– С возвращением, синьор Сарди, – сказала женщина.

– Вы выйдете за меня замуж? – спросил Антенами.

Она рассмеялась, но по-доброму, так по-доброму.

Он прожил там три недели, пока выздоравливал. Она осталась с ним. Женщина-наездница уехала, и Фолько д’Акорси – тоже. По-видимому, Фолько приехал сюда после того, как на Антенами напали, и распорядился доставить к нему целительницу.

Фолько обеспечил ее значительной суммой денег, чтобы она здесь пожила, и оставил трех человек, которые сопроводят Антенами домой, когда он будет готов ехать верхом. За Филларо ухаживали в конюшне гостиницы. В таких делах деньги всегда играют решающую роль.

Антенами очень смутно помнил о том, что там произошло. Он стоял у двери в комнату наездницы. Помнил высокого, неприятного мужчину, который приказал стрелять в Антенами. Невозможно даже представить такое! Он ведь мог умереть! Сарди понятия не имел, кто этот мужчина, – лучники были в ливреях, но он плохо их запомнил. Помнил только высокий, повелительный голос.

Его брат Версано прислал человека, чтобы расспросить его об этом: личность нападавших имела значение. Человек брата расспрашивал также хозяина гостиницы, но, по-видимому, убийцы кутались в плащи, когда спустились вниз, и никто не знал, кто они такие. Они появились и скрылись очень быстро, умчались на конях. Предполагали, что на север, но никто не знал наверняка.

Фолько доложил, что приехал слишком поздно и не видел их. Зато он послал за целительницей (прекрасной целительницей!), и она спасла Антенами жизнь.

Как сказали Антенами – и эти сведения могли быть полезны, – возможно, убийцы приехали из Бискио, чтобы нанести дерзкий (и глупый) удар по Фиренте в лице одного из членов ее самого могущественного семейства. Возможно, они даже заявят, что именно так и было, неважно, правда это или нет. Антенами не разбирался в подобных делах и в обычной обстановке, тем более сейчас. В первые дни у него болела голова, но потом боль утихла.

Никто также не знал, кем была та наездница. Человек его брата говорил, что ее пытались отыскать в обителях Дочерей Джада между Бискио и Фирентой. Антенами к тому времени уже достаточно соображал, чтобы сказать, что в этом нет смысла, она не имела отношения к случившемуся. Вероятно, считал он, один из других претендентов на внимание девушки разозлился на него за то, что он появился у ее двери первым. Такие случаи бывали.

Он знал, что сказал бы брат по поводу его поведения, но он ведь взял с собой двух охранников, когда отправился в гостиницу. Он не действовал безрассудно. Антенами сказали, что после этого их уволили. Им еще повезло, что не казнили за то, что они остались внизу без всякой пользы для господина, а потом вернулись к основному отряду, также без всякой пользы. Антенами не понравилось, что брат уволил его людей, но, наверное, тот поступил правильно. Он ведь чуть не умер!

Человек его брата уехал. Целительница осталась.

Антенами влюбился в эту женщину. Он ей говорил об этом, часто. Она ему отвечала, что так всегда случается: мужчины и женщины испытывают нежные чувства к лекарю или целителю, но ему необходимо сосредоточиться на выздоровлении.

Сарди отвечал, что он выздоравливает; и его не волнует, как часто такое случается с другими: с ним такого никогда не бывало. Он спрашивал ее каждый день, выйдет ли она за него замуж. Он сделал все, чтобы она знала, кто он такой, из какой семьи.

Целительница знала и отказалась. «Отчасти именно из-за того, кто вы такой, – сказала она. – Это невозможно, на это никогда не согласятся, и вы это понимаете, – сказала целительница, – наверняка понимаете». Она была так добра.

Антенами осознавал, что она права, но не хотел этого понимать.

Однажды ночью в конце его пребывания здесь, когда он уже явно выздоровел, целительница перешла в его постель с маленькой лежанки, на которой спала, и занялась с ним любовью. Она забралась на него сверху и двигалась нежно (а потом чуть менее нежно).

Потом она начала учить его некоторым вещам, которых он раньше не знал: как заниматься любовью с женщиной, которой не платят. Антенами понравилось учиться таким вещам. Ему понравилось, когда она показала, что и сама получает удовольствие от того, чем они занимались.

Ему хотелось делать это каждый день, много раз. Целительница улыбалась и говорила, что прежде всего надо думать об исцелении. Он отвечал, что она его исцеляет таким образом.

Однажды утром, когда Антенами проснулся, она уже уехала. Правда, оставила записку, в которой сообщила, что плечо еще некоторое время будет болеть, может быть, даже всегда, но вряд ли это помешает ему заниматься тем, что нравится, например верховой ездой и охотой. Целительница просила его оказать любезность и проявить благородство: позволить ей жить своей жизнью, вспоминая о том времени, которое они провели вместе. Она назвала это кратким эпизодом и пожелала ему удачи.

Антенами Сарди, совершив самый великий подвиг самоограничения в своей жизни, смирился с этим. Он не стал преследовать целительницу, не поехал в город, где она жила, хоть и знал, что он находится неподалеку. Антенами отправился домой. Весна поворачивала на лето, он ехал верхом на Филларо на север между холмами и виноградниками, среди ярко-зеленой листвы, цветов, птичьего пения, глядя на крепости и города, вырастающие над дорогой. Один из этих городков был ее городом, но он поехал дальше. Ведь она его об этом попросила.

Не будет преувеличением сказать, что после всего этого Антенами стал другим человеком. Даже его брат это признал в конце концов. Отец признал это еще раньше. Как и некоторые женщины, которых Антенами прежде предпочитал видеть в своей постели. Он радовался, когда они ему это говорили. Его плечо и правда иногда болело, с годами все больше, особенно когда начинался зимний сезон дождей, но мало кому достается жизнь без боли или утраты. Весной следующего года его отец вознамерился начать войну Фиренты против Бискио и позвал командовать войсками Фолько Чино д’Акорси. Похоже, им предстояло познать и боль, и утрату.

* * *

Я поступил опрометчиво, отправившись в обратный путь пешком, один, при свете луны, без меча и с довольно толстым кошельком на шее. Выигрыш я спрятал под рубашку, но если бы кто-то задумал меня ограбить, злоумышленники горячо возблагодарили бы Бога за то, что нашли.

Можно было нанять лошадь в гостинице, но мне это не пришло в голову, пока я не отошел довольно далеко на юг. В любом случае мне требовалось время, чтобы подумать. Когда я оглядываюсь назад, эта ночная дорога кажется мне еще одним интервалом, разделившим мою жизнь на части до и после него.

Мое душевное состояние никак нельзя было назвать спокойным, но нужно было принимать решение. Думаю, в молодости у нас часто возникает чувство, что стоящий перед нами выбор навсегда определит нашу жизнь. Это может быть совсем не так, иногда до смешного, но не всегда.

Я считаю, все, произошедшее после, доказало, что мое предчувствие в ту ночь было правильным, даже если мы согласимся, что никому не известно, что произошло бы, поверни мы на север или на восток, а не на юг, на одном из перекрестков дорог.

Когда я подошел к дому Монтиколы, дверь охраняли два его солдата; я знал, что вокруг дома стоят и другие. Это была демонстрация силы, а не только реальная защита от грозящей опасности. Люди боялись этого человека, и он находился здесь для того, чтобы заключить возможный контракт с Бискио. Он мог стать их защитником в следующем году, если Фирента направит сюда армию. Армию Фолько, разумеется.

Несмотря на многочисленные раздумья и усталость, мне пришло в голову, что Монтикола может взяться за дело именно поэтому. Из-за долгой вражды, которая разыгрывалась на сцене, предоставленной более богатыми городами и оплаченной ими. Батиара до сих пор так живет. К проблемам высокой политики и власти добавляется – или им противодействует – личная ненависть (или любовь). Кто знает, что из упомянутого выше играет ведущую роль в этом мрачном танце?

Я не знал тогда и сейчас не знаю. Стражники кивнули мне, один отпустил грубую шутку, сопроводив ее соответствующим жестом. Ясно, что они подумали о том, где я был; большинство их товарищей в ту ночь отправились в бордели и тратили там деньги перед тем, как вернуться домой, в Ремиджио. Те, кто стоял на страже, вытянули короткую соломинку или неудачно бросили кости и заняли свой пост, оставшись трезвыми в эту бурную ночь.

Я чувствовал страх, когда вошел в дом. Я думал о своих родителях, о Серессе, о жизни, для которой, как мне казалось, был рожден. И вот я здесь, связался с Монтиколой и Акорси. Фолько просил меня шпионить для него. Адрия в тот момент смотрела на нас обоих. Я был сыном портного, которому повезло, – он получил в подарок образование. Но что это означает? Как можно сделать так, чтобы это что-то означало?

Не время было все это взвешивать. Я действительно очень устал – выдался невероятный день, и к тому же я прошел пешком очень большое расстояние. Неужели скачки состоялись только сегодня утром? Я собирался подняться к себе и немедленно лечь спать, а о своей жизни подумать, когда проснусь.

Часто мы делаем совсем не то, что собирались. Мы не всегда ее контролируем, нашу жизнь. В первой гостиной слева от лестницы расположился Монтикола ди Ремиджио, дверь была открыта. Он сидел в кресле новейшего фасона – мягком, с высокой спинкой, – вытянув и скрестив в щиколотках ноги в сапогах, и смотрел на меня; рядом с ним стояла чаша вина. Можно было подумать, он меня ждал, хотя я знал, что это не так.

Рядом с ним стояла Джиневра делла Валле в темно-синем халате с бледно-зелеными рукавами. Никаких украшений дома в ночное время.

– Данино! Вот и вы наконец-то! – воскликнул он радостно, назвав меня мальчишеским именем.

Сразу же стало ясно, что он нетрезв. Мне показалось, что я вижу в глазах Джиневры предостережение, но я понятия не имел, как себя вести.

– Мой господин, – сказал я, остановившись в дверях и кланяясь им обоим.

– Где вы были? – спросил он. Возможно, это был просто дружеский, не имеющий особого значения вопрос.

Мне удалось улыбнуться.

– Бродил по городу. Мне не хочется больше ничего говорить при госпоже…

– Она не невинная девушка, – сказал он. – Эта шлюха доставила тебе удовольствие?

– Теобальдо, – произнесла Джиневра, – пусть я и не невинная девушка, но у меня есть свои предпочтения в такого рода разговорах.

– В самом деле? – спросил он с коротким смешком. – Поделишься ими с нашим другом?

– Нет, – ответила она. – Не стану. Я удаляюсь на покой. И тебе следует поступить так же. Пойдешь со мной?

– Пока нет, – сказал Монтикола. Он смотрел на меня, не на нее. – Мы уезжаем утром, я закончил здесь свои дела. Наш юный Данино еще должен мне сказать, принимает ли он мое предложение насчет работы. Итак, юный Данино, принимаете? Будете учить моих сыновей? Сыновей этой госпожи? Я даже думаю, может быть, это и ее предпочтение.

Она не двигалась. Стояла неподвижно, опустив руки и тоже теперь смотрела на меня.

Я никогда не видел Монтиколу таким и остро почувствовал опасность. Да и как было ее не почувствовать?

Я ему отказал. До этого момента сам не знал, что откажу; шел обратно под двумя лунами, не зная этого.

– Мой господин, – сказал я, – я и сам еще ученик, познающий мир Джада. Я не учитель и не могу быть подходящим наставником для сыновей аристократа. Я этого недостоин. Я… я собираюсь плыть в Сарантий, господин.

Что я ему так отвечу, я тоже не знал.

Он улыбнулся, но от этой улыбки мне спокойнее не стало.

– Что вы подразумеваете под этим «познавать мира Джада»? Намереваетесь сражаться с ашаритами на его стенах, как мой сын, или просто припомнили старую поговорку?

Я его недооценил. Мне вспомнилась именно старая поговорка.

Нас научил этому выражению Гуарино. Оно означало предчувствие, что твоя жизнь скоро сильно изменится, что наступают перемены. Я не ожидал, что Монтиколе оно тоже известно. Думал, он, вспомнив о своем сыне, решит, что я настроен геройствовать, и не станет продолжать разговор.

Хорошо, что я был совершенно трезв.

– Я не знаю своего будущего, мой господин. Я не солдат, и…

– Вы все время это повторяете, – перебил он.

– Это… остается правдой, мой господин. Хочу навестить своего учителя, потом поехать домой и повидать родителей, а там сделать выбор – решить, чем я буду заниматься.

– Вы, конечно, попросите совета у Бога? – Он смеялся надо мной.

– Попрошу, мой господин.

– И какой же совет мог заставить вас отказаться от должности во дворце правителя Ремиджио? О чем вы мне не рассказываете?

Они оба, в течение одной ужасной ночи. Акорси и Ремиджио. Я вспоминаю и удивляюсь, как я выжил. Ну, в каком-то смысле я понимаю как. Меня спасли две женщины. Адрия – в гостинице, и сейчас…

– Тео, мы не можем силой заставить человека служить нам, – сказала она. – Ему дозволено быть неуверенным в том, что он хочет делать и кем быть. Помнишь то время, когда ты сам был молод?

– Я точно знал, что хочу делать и кем быть, – ответил Монтикола, но уже спокойнее.

– Потому что твой отец был правителем Ремиджио, – напомнила Джиневра, – и растил тебя для того, чтобы править людьми. Как, надеюсь, ты вырастишь наших сыновей.

Он повернулся и посмотрел на нее. Я осторожно перевел дух.

Молчание показалось мне чрезвычайно долгим. Затем он встал, заскрипев креслом и полом – тоже. И сказал:

– Если потребуется, любимая, я так и сделаю. Кое-что можно начать, когда мы вернемся домой.

«Если потребуется».

«Если мой другой сын погибнет на Востоке».

– Идите спать, – почти равнодушно обратился ко мне Монтикола. – Я благодарен за то, что вы сделали, я говорю о скачках. Вы оказали мне услугу, и я это запомню. Если вам что-то будет нужно, попросите. Меня еще никогда не называли неблагодарным.

– Мой господин, – ответил я и повернулся к двери.

– Подождите.

Это произнесла женщина. Она сделал ко мне два шага и продолжила:

– Если вы решите, после того как вернетесь домой и спросите совета, что все же хотите учить молодежь, дайте нам знать. Мы, может быть, найдем подходящего наставника до этого, а может, и нет. – Она улыбнулась. – Я буду рада видеть вас в Ремиджио в любом случае, Гвиданио Черра, и своей рукой налить вам чашу вина.

Она была способна остановить сердце мужчины, эта женщина.

– Моя госпожа, – произнес я и поспешил сбежать, хотя со стороны казалось, что я шел к лестнице медленно, как и подобает. Я поднялся наверх, вошел в свою комнату. Прислонился спиной к двери.

Меня трясло. Помню, как смотрел на свои дрожащие руки.

Я только что решил, стоя перед Монтиколой там, в коридоре, что не поеду к нему. Потому что все эти события вдруг ошеломили меня? Потому что он меня пугал? Пугало это ощущение, что стоит произнести одно неверное слово?..

Он внушал ужас почти всем, так же, как и Фолько. В этом они были одинаковы. Оглядываясь назад, думаю, что они пугали друг друга, хотя оба убили бы того, кто это скажет.

Я уже пожил в опасном дворце – во дворце Уберто Милазийского, где погибали люди; двое из них погибли от моей руки. Возможно, я не чувствовал себя готовым к еще одному такому дворцу? Возможно, в ту ночь, ненадолго вкусив жизни огромного мира, я почувствовал, что с меня хватит? Дома будет лучше, спокойнее. Родители, кузен, лавка, чтение книг, каналы и мосты, которые я помнил.

Не знаю. Не знаю.

Нам нравится думать или притворяться, что мы знаем, что делаем в своей жизни. Это, может быть, ложь. Дуют ветра, нас носят волны, поливают дожди, когда непогода застает человека ночью под открытым небом, когда молнии раскалывают небо, а иногда и его сердце, когда гром обрушивается на него, напоминая о смерти.

Мы стараемся устоять, как можем. Идем вперед, насколько хватает сил, надеемся на свет, доброту, милосердие, на самих себя и на тех, кого любим.

Иногда мы находим все это, иногда нет.

Я уехал утром, не повидавшись с ними. Нашел Джила в конюшне вместе с другими лошадьми Ремиджио, оседлал его и выехал. Солнце поднималось справа от меня, когда я покидал Бискио в теплый весенний день. По дороге на север я миновал гостиницу, в которой, возможно, и сейчас еще спала Адрия Риполи, или лежала без сна, или уже уехала оттуда ночью.

Мне не следовало путешествовать одному с таким количеством денег. По меркам любых разбойников, которых я встретил бы, я был богат. Меня легко могли ограбить в этом путешествии, ведь я ехал на дорогом коне, без спутников или охраны и даже без оружия.

Меня не ограбили по пути на север. Иногда колесо Фортуны на время приносит удачу, даже когда поступаешь глупо. Когда солнце поднялось высоко в тот первый ветреный день и все они остались позади, я решил, что, наверное, счастлив. Я спасся, думалось мне. Я попал в тиски между Ремиджио и Акорси, всем тем, что было между ними, и от всего освободился. Кажется, я даже пел, пока ехал. Не помню точно, но у меня была такая привычка, когда я был моложе.

* * *

Очевидно, молодой человек рассказывает свою историю. А историю других людей рассказывает кто-то другой.

За всеми ними стоит создатель, творец. То же самое можно сказать о росписях на купольном своде, или о портрете, нарисованном на деревянной поверхности по грунтовке, а не маслом на холсте, – всему есть своя причина. То же касается скульптурного изображения рук. Человек ваял их и при этом делал свой выбор.

Одна песня напоминает о доме, другая песня вызывает страх, что этот дом попадет в руки тех, кто его разрушит. Поэт ставит бокалы с вином на бортик фонтана под звездами. Художник помещает образ своей умершей жены на свод купола… среди звезд. Танцовщица сливается с музыкой, под которую она танцует, до тех пор, пока та звучит. Кто-то сочинил эту музыку, кто-то исполняет ее, пока она танцует.

А вот о чем рассказывают другие истории…

Жили однажды два молодых человека, оба очень многообещающие, ни на кого не похожие, и даже более того. Оба уже водили солдат в битвы. Один был высоким, хорошо сложенным, искусно владел оружием, был отличным наездником, тактиком и стратегом. Его нрав был горяч, но молодой человек учился владеть собой, использовать к своей пользе эту черту характера. Его отец завоевал город-государство и передал его сыну, так что он уже был правителем. Отец сделал ему еще один подарок: прожил достаточно долго, чтобы мальчик успел стать мужчиной, набрать силу и удержать свой город, который назывался Ремиджио.

Другой, из Акорси, был ниже ростом, с юности широкогрудый и с покатыми плечами, совсем некрасивый. Тогда у него еще было два глаза, он отличался быстрым, острым, натренированным умом, а кроме того славился такой силой, что никто не соглашался бороться с ним даже ради развлечения; когда-то он убил человека (случайно) во время схватки во дворце Мачеры. В бою он сражался тяжелым мечом, и тот меч был беспощаден. Его дед, также наемник, женился на дочери правителя Акорси и получил город по наследству, поэтому юноша мог претендовать на звание дворянина во втором поколении, – на одно поколение больше, чем первый, из Ремиджио.

Такие вещи были важны в том мире.

Владелец Акорси лишился глаза не по вине высокого юноши из Ремиджио. Их долгая война началась по другой причине, хотя она действительно была долгой, и некоторые считают, что из-за глаза. Только это не так.

Она очень грустная – история о том, как началась эта вражда, и началась она задолго до этих двоих. Они ее получили в наследство вместе со всем остальным. Дедушка-наемник из Акорси соблазнил тетушку юноши из Ремиджио и после похвалялся этим, что стало причиной ее смерти от руки мужа.

Подобные вещи часто начинаются с разговоров. Истории тоже важны.

Вскоре после этого высокий, красивый мужчина, еще не правитель Ремиджио, еще очень молодой, отправился в некий приют Дочерей Джада, чтобы найти там единственную сестру второго мужчины, и…

А, видите, как начинается другая история? Как одна история дает начало следующей, а затем множеству других? Потому что он не нападал на нее той ночью, хотя миру рассказали, что он это сделал, – и эту историю продолжали распространять, потому что она устраивала некоторых людей.

Но когда сестра Фолько Чино, Ванетта, в первый раз после этого говорила с отцом и братом, она сказала, что Теобальдо Монтикола проник в ее покои ночью, взобравшись по стене, и сначала напугал ее, но что он – она поклялась в этом перед Джадом своей надеждой на милосердие и свет после смерти – и пальцем ее не тронул.

Они разговаривали очень долго, сказала Ванетта, но не призналась о чем. А перед уходом он поклонился и выразил сожаление, что напугал ее.

И ее отец, правитель Акорси, приказал ей очень убедительно (он умел убеждать, этот человек), чтобы она никому никогда не рассказывала о том, что нападения не было.

Ей велели хранить молчание до конца ее дней о том, что произошло в действительности, позволить миру отнести это молчание на счет благочестия или стыда, как ему будет угодно. Но она не должна никогда говорить об этом, ей понятно?

Вот так девушка стала еще одним оружием в войне. Она умерла совсем молодой в год эпидемии чумы, но жизнь, которую она вела, была гораздо более интересной, чем можно вообразить жизнь в обители Дочерей Джада. Ведь она не находилась там постоянно.

Ее брат вместе с их кузеном Альдо помогал ей время от времени покидать обитель (да, ночью, через ту же каменную стену) и потом привозил обратно, – а пару раз она даже отсутствовала несколько ночей (в этих случаях из рук в руки переходила некая сумма). Ванетта таким образом познавала мир, училась смеяться другим смехом, а после возвращалась к своим молитвам.

Но все равно она хранила молчание о той ночи в ее комнате. Возможно, ей не следовало слушаться отца в этом случае. Многое сложилось бы иначе, если бы она рассказала правду (а это была правда).

Или не сложилось бы. Возможно, это не имело значения. Была еще одна история, которая случилась на поле боя, когда оба старых врага еще были молоды… Так много историй можно вплести внутрь той истории, которую нам сейчас излагают, и добавить к ней снаружи, и протянуть сквозь нее. Разве мы не знаем, что истории могу стать искрами, вылетающими из костра рассказываемой легенды, от каждой из которых вспыхнет свой костер, если они упадут на правильную почву или на хворост, и дунет легкий ветерок?

Кто-то решает, что нам рассказывать, что прибавить, чем не делиться, и когда (и как) открыть подробности. Мы это понимаем, когда рисуем в своем воображении еще одного молодого человека, сына портного из Серессы, вспоминающего весеннюю поездку и то, как он любил петь…

Нам хочется погрузиться в историю, забыть ненадолго собственную жизнь, познакомиться с другими жизнями, даже на время войти в них. Мы не желаем, чтобы нам напоминали о рассказчике, творце, искусном мастере. Перелистывая страницы, рассматривая рисунок, слушая песню, любуясь танцем, мы хотим, чтобы творец помог нам погрузиться, затеряться, не помнить, что мы делаем и что делают с нами.

И все-таки именно это с нами и делают. Именно это.

Но даже если и так… мы переворачиваем страницу и забываемся снова. И, глубоко погрузившись в книгу, можем найти себя или измениться, потому что истории, которые нам рассказывают, становятся частью нас самих, нашего представления о своем времени.

Итак, начнем еще раз: мужчина на коне, едет один, весной. Он молод, и дует легкий ветерок.

Мы переворачиваем страницу. Мы узнаём, что прошел год. Цветы увяли и снова расцвели. Вновь на деревьях зеленые листья, светит солнце другой весны.

Сокол парит, падает на добычу.

История продолжается…

Часть третья

Глава 10

В Серессе, стоящей на лагуне, весной часто бывало сыро и дождливо, по утрам ее окутывал туман, или ветер с моря дул вдоль тянущихся от него же каналов.

Нездоровое место, думал действующий герцог Серессы, глядя из окна дворца.

Врачи здесь хорошо зарабатывали, даже если не приносили особой пользы.

Тем не менее Сересса оставалась самым важным торговым городом в мире джаддитов. Самым богатым, самым коварным, самым процветающим. Никто не хотел оскорбить Серессу – или показаться для нее угрозой. И когда густой или легкий туман таял под солнцем, встающим над лагуной, герцог думал о том, что его город потрясающе красив.

Герцог любил Серессу и хорошо знал. Опасности и слава, золото и похищенные произведения искусства, крысы на пристани и миазмы. Карнавал и ночные убийства на дальних каналах.

Возможно, он выбрал бы другой путь, если бы не чувствовал такую большую гордость и любовь. Герцоги, которых выбирали главами Совета Двенадцати, несли тяжелое бремя; иногда им приходилось совершать жестокие поступки, рискуя своими душами. И эта должность, конечно, отнимала время и энергию от занятий торговлей, успехи в которой, прежде всего, и принесли им политическую власть.

Отец герцога умер, его убили много лет назад в ходе политической борьбы, но остались дядя, два брата, племянники, сын, почти достигший подходящего возраста, чтобы сыграть свою роль в защите и увеличении семейного состояния. Они могут с этим справиться, решил он. И, конечно, то, что он получил должность, дающую самую большую власть в городе, было… ну, едва ли это было плохо для семьи.

Некоторые, возможно, стремились занять место в совете ради увеличения своего богатства. А он – нет. Герцог Риччи (он постепенно привыкал к этому титулу) был на своем месте, потому что видел повсюду угрозы своему городу (угрозы и были повсюду!) и вытекающую отсюда необходимость быть бдительным и проницательным, чтобы их отразить.

Вообще-то этот бдительный, проницательный человек еще не был герцогом. Он занимал менее официальное положение, хоть и носил официальный титул. У настоящего герцога Серессы, Лючино Конти – достойного, уважаемого, почтенного – случился удар, как выражались врачи в то время. У него был односторонний паралич, он лишился способности говорить. Менее уважаемого человека просто сместили бы – или ликвидировали. Совет Двенадцати не был готов сделать ни то, ни другое, ни проголосовать за его замену; поэтому Риччи поручили исполнять обязанности герцога. Все делали вид, будто Конти дает ему советы. Ожидалось, что престарелый герцог вскоре уйдет к Богу, и тогда можно будет провести обычное голосование.

Риччи представления не имел, как долго он будет занимать эту должность, но был полон уверенности, что он – лучший кандидат для нее. Были потрачены большие деньги, чтобы он ее занял хотя бы временно, куплены голоса. Теперь дело заключалось в том, чтобы доказать, что он достоин окончательно занять эту должность и получить титул.

Герцог сидел в кабинете, который сам устроил себе во дворце. Это была комната меньших размеров, более изолированная, чем тот кабинет, который обычно использовали герцоги. И, несомненно, это было помещение, не идущее ни в какое сравнение с огромной палатой, где собирался совет для дебатов и принятия решений, приема послов или тех, кого члены совета вызывали сами.

Люди не очень любили, когда их вызывали в Совет Двенадцати.

Когда их по приказу герцога приводили в его уютную комнату с окнами на лагуну, они не так пугались, хотя, наверное, некоторые испугались бы, если бы знали его мысли.

Риччи изучал работы философов и историю. Он восхищался предметами искусства и архитектурой и щедро платил за них (некоторые вещи он приобретал исключительно напоказ, но не все). Он читал стихи и даже сам посвятил десять стихотворений женщинам и Богу (когда был моложе, намного моложе).

Но среди уроков, которые он усвоил за годы жизни под благословенным солнцем Джада, был следующий: всегда лучше атаковать первым, чем ждать, когда атакуют тебя. Если бы его отец так поступал, он сейчас, возможно, был бы жив.

Еще один урок, связанный с первым: чтобы поступать мудро, нужна информация. Слишком много информации не бывает. Сересса славилась своими шпионами, и герцог намеревался еще больше развить это искусство в своем городе, если у него будет достаточно времени.

Сегодня утром он пересматривал доклады, целую пачку докладов из города и из-за его пределов, которые поступали три раза в неделю. Доклады о прибытии кораблей и о том, какой груз они привезли. О купцах или любых заметных людях, прибывающих по суше. О внезапных отъездах.

Были также сообщения о поступках, считающихся неподобающими среди граждан: сексуальных, финансовых и прочих. Широкое распространение получила контрабанда, за которую сурово наказывали. Кроме того, герцога тревожили пираты, обосновавшиеся за узким морем в маленьком, но обнесенном стенами, неприступном городе Сеньян. От них было множество неприятностей, и чем дальше, тем больше.

Также герцог старался быть в курсе здоровья Священного Императора джаддитов в Обравиче и всего, что касалось его старшего сына и наследника Родольфо. Говорили, что он эксцентричный человек, но герцог хотел знать больше. Такие вещи могли иметь значение.

Интриги, заговоры и дипломатия того или иного сорта занимали большое место в жизни Серессы. Существующие вызовы и угрозы заслоняли мировые истины. Их необходимо было испепелять знанием, так же, как восходящее солнце Джада уничтожает туман вдоль каналов.

В данный момент, сидя у письменного стола, герцог внимательно изучал третий доклад об одном из городских жителей, вернувшемся домой прошлым летом с достаточным количеством денег, происхождение которых не удалось выяснить, чтобы вступить в дело, а затем – на прошлой неделе – оплатить ремонт и пристройку к лавке и дому своего отца. Было известно, что заплатил именно сын, был также известен банк, где он хранил деньги.

Отцом был портной, некий Черра. Сын, по имени Гвиданио, очевидно, был книготорговцем.

«Очевидно» – слово, которое герцог произнес намеренно – и про себя, и вслух. Были задействованы некоторые ресурсы, чтобы разузнать кое-что у отца во время примерки новой парадной одежды для одного из братьев Риччи.

Было установлено, что сын посещал прославленную школу в Авенье, а оттуда отправился в Милазию, оказавшись там в весьма драматичное для истории этого города время.

Он уехал из Милазии уже после убийства графа; в записях не указано, куда он отправился, что делал, но теперь он был дома с большими для такого молодого человека деньгами, и было непонятно, где и как он их получил.

Дело было неясным, но, вероятно, не имело никакой важности. Юный Черра мог быть ловким игроком или умелым вором (если он не занимался этим в Серессе, их это мало волновало). Или… он мог быть у кого-то на жалованье, и тогда это имело значение.

Также возможно, что он принадлежал к тем людям, которые могли быть полезны родному городу. Молодой человек, несомненно, получил очень хорошее образование.

Риччи принадлежал к тем людям, которые гордились своим умением проникать в сущность человека. Он решил, что имеет смысл побеседовать с молодым книготорговцем.

По крайней мере, человек, посещавший школу в Авенье, должен был его хотя бы развлечь. Риччи обнаружил, что ему недостает умных бесед на определенные темы. Это было неважно, но, конечно, это было важно.

* * *

Мой кузен, а теперь и деловой партнер, был добрым человеком. Можно даже было назвать его милым человеком, и он не возражал, если его поддразнивали по этому поводу. В то же время Алвизо не был глупцом. Вскоре после того, как мы стали совладельцами книжной лавки, он сообщил мне, что в то утро, когда я отсутствовал, отправившись на прогулку верхом на Джиле, приходил человек, который рассматривал непереплетенные карты побережья, но при этом не был похож на моряка. И что человек этот и задал обо мне пару не совсем случайных вопросов.

Человек приобрел карту Саврадии и ушел.

Я этого ожидал. Сересса гордилась тем, что она – свободная республика, но тем не менее внимательно следила за своими гражданами. Члены Совета Двенадцати наблюдали не только за угрозами извне.

Я ни для кого не представлял угрозы, но они желали сами в этом убедиться. Гуарино предупредил меня, когда я заезжал в Авенью по дороге домой, что, возможно, предстоят выборы нового герцога из числа членов совета и что мне следует обратить на это внимание.

– Я собираюсь стать владельцем книжной лавки, учитель, – ответил я тогда. – Зачем мне обращать внимание на такие вещи?

– Затем, что ты там живешь, и затем, что ты провел много лет здесь. Они узнают о тебе, Гвиданио, или захотят узнать. Будет лучше, если ты выяснишь все, что сможешь, о них, – пояснил он.

Мы уже поговорили о Милазии и о Морани ди Россо. Это произошло в первую же ночь моего возвращения в школу. Я рассказал учителю об убийстве человека во дворце в ту ночь, когда умер граф, но промолчал о том, что сделал шесть месяцев спустя – об убийстве другого человека в отместку за Морани. Гуарино был человеком честным и добродетельным. Я не хотел обременять его этим вторым убийством. Мы выбираем то, о чем хотим рассказать.

Он заплакал, когда услышал о Морани и его семье. Мы пошли в святилище и помолились за них. По правде говоря, это не принесло мне большого облегчения.

Я также не рассказал Гуарино о встречах с Адрией Риполи в Милазии и Бискио и о том, что она делала в обоих городах. То были не мои тайны, и я не мог ими делиться. Если бы Фолько захотел навестить своего старого учителя и по какой-то причине рассказать ему эту историю, он мог это сделать.

Странно было вести себя так осторожно с Гуарино, человеком, которому я доверял больше всех на свете. Я ощутил это, как еще один переходный момент в жизни, и принял на себя всю ответственность, потому что своим молчанием хотел защитить его и других, не себя. И это произошло тогда, когда я решил повернуться спиной к широкому миру, торговать книгами по медицине, поэзией, священными текстами Джада.

Тем не менее мир способен сам прийти к тебе, даже если ты ускакал от него на коне. Это было мне уроком.

Я уехал от Гуарино, поцеловав его на прощание и пообещав вернуться. Я не сказал ему, что страх стал отчасти причиной, заставившейся меня вернуться домой. Этим я защищал себя, свою гордость. Не знаю, что бы он мне ответил, он ведь хотел, чтобы я поехал в Милазию, считал, что его ученики обязаны служить миру и Богу, что это долг каждого человека.

Я поехал домой.

Заплатил кузену Алвизо столько, сколько он запросил за половину доли в деле. Это была очень справедливая сумма. Потом мы предложили владельцу соседней лавки, где продавали самые разнообразные товары – принадлежности для письма, мыло, очки, – уступить ее нам. Мы сломали стену между двумя лавками, убрали пыль и следы переделок и увеличили свои запасы товаров. Алвизо со своей семьей жил над лавкой.

По моему предложению мы продолжали торговать перьями для письма и очками. Мне казалось, что их уместно продавать вместе с книгами. Мылом мы торговать не стали, и я отнес целую коробку из оставшихся запасов матери. Зато мы нашли поставщика хороших свечей и прибавили их к товарам в лавке. Теперь, когда помещение расширилось, можно было поэффектнее выставить отдельные книжные листы и кожаные переплеты, в которые их можно переплести. У нас было много и готовых, переплетенных книг для тех, кто торопится (гости Серессы часто спешили) или кого цвет кожи волновал меньше, чем слова внутри.

В порту возле арсенала нанятый мною мальчик раздавал листки со сведениями о нашей лавке купцам, чьи корабли направлялись через море в честолюбивую Дубраву или плыли вдоль побережья. За пределами лагуны имелись рынки для продажи наших книг, и ни один город в мире не был расположен лучше, чтобы их обслуживать, чем Сересса, куда прибывали корабли со всего света.

Я устроил Джила у двух братьев, которые держали конюшню за пределами города со стороны материка, и три-четыре раза в неделю ходил туда пешком, чтобы выезжать коня, даже зимой.

Некоторое время – не слишком долго – я жил вместе с матерью, отцом и сестрой, потом нашел квартиру на верхнем этаже трехэтажного дома неподалеку от лавки и впервые в жизни стал жить один.

После Бискио я был обеспеченным человеком: у меня остались деньги от покупки доли в книжном деле, и мы неплохо зарабатывали. Может быть, имея книжную лавку в Серессе, сильно не разбогатеешь, но если умело ведешь дела (и в дополнение к этому переплетаешь книги), то с голоду не умрешь. Ну разве что все вокруг будут голодать. Я уже начал подумывать о том, чтобы вложить деньги в путешествие торгового судна. В конце концов, я же был гражданином Серессы.

Я приобрел маленькую картину Вьеро Виллани, изображавшую Джада-Воина на фоне неба над Родиасом, и повесил ее в своей квартире на стену рядом с креслом, где читал по вечерам при свете одной из свечей, которыми мы торговали. Так я чувствовал, что чего-то добился в этом мире, раз владею произведением искусства. Ел я обычно в одном из двух заведений на моей улице. В первом подавали свинину во всех видах, во втором – восточные блюда. В Серессе можно найти много всего, в том числе – самую разнообразную пищу. Я разыскивал друзей детства. Оказалось, что некоторые из них мне по-прежнему симпатичны, а некоторым до сих пор симпатичен я. Мы беседовали о политике и торговле; все в Серессе об этом говорили.

Я был вполне счастлив. Ближе к кварталу художников (более буйному, более интересному) находились таверны, где подавали не очень дорогие вина или эль, для постоянных посетителей – неразбавленные, и где одна-две девушки были со мной милы.

Раз в неделю я обедал дома. Матери помогала все та же кухарка, что и в мои детские годы до того, как я уехал в Авенью. Казалось, это было так давно.

В тот первый год одним из весенних вечеров, когда я обедал дома, отец сообщил мне с гордостью, что получил заказ на пошив мантии для брата временно назначенного герцога. Возможно, сказал он, если заказчик останется доволен, его даже попросят сшить что-нибудь для самого Риччи.

Портные ходили к своим клиентам на дом; наиболее известных приглашали в самые богатые палаццо Серессы. Возникали личные отношения, по этой причине профессия отца считалась занятием респектабельным.

– О чем вы говорили? – спросил я.

Отец улыбнулся, погладил бороду.

– В том числе и о тебе, – ответил он.

Вот почему я не очень удивился, когда несколько дней спустя получил приглашение посетить герцога Риччи. Я уже тогда знал обычаи своего города.

Удивление пришло в ночь накануне визита во дворец, когда я чуть не наткнулся на человека, вооруженного мечом, который искал меня.

В конце дня, закрыв лавку, я направился в квартал художников. Я редко бывал в этом отдаленном районе. Немногие туда ходили без особой необходимости. Эта часть Серессы была еще и кварталом красильщиков кож, и вонь там стояла ужасная. Конечно, художники селились в этом квартале, потому что жилье там стоило недорого по меркам нашего дорогого города.

На полпути между нашей лавкой и этим кварталом, немного в стороне от Большого Канала, располагались несколько таверн и борделей, которые мне нравились. Я прошел по выгнутому мостику прямо перед ними и миновал бочку, принадлежавшую молодому слепому – бывшему моряку, – он каждый день просил тут милостыню. Слепой к этому времени уже ушел туда, где обычно ужинал и ночевал, но, надо сказать, он собирал приличные деньги, сидя на своей бочке. Он рассказывал интересные истории, был замечательным сплетником, узнавал людей по голосам и даже по походке. Его звали Пеполо. Я часто беседовал с ним, а потом давал несколько монет.

Одного он никогда не рассказывал: почему его ослепили. Почти наверняка это сделали за какой-то очень серьезный проступок в открытом море; лишением зрения наказывали только за тяжкие преступления. У меня не было желания спрашивать или судить его. Я и сам убивал людей.

Тут я заметил в таверне трех своих новых приятелей и еще друга детства и зашел к ним. Пошутил с женщинами, пока мы выпивали, но решил не подниматься наверх в эту ночь, поэтому ушел раньше, чем если бы задержался наверху.

Кто знает, какие из случайных решений, принятых нами, сыграют роль в нашей жизни? Несомненно, именно из-за этого ощущения непредсказуемости мы молимся или носим разные амулеты, которые должны нас защитить или принести удачу, и живем в страхе перед демонами.

Я собирался утром идти во дворец и, полагаю, именно поэтому подспудно стремился не только остаться трезвым, но и выспаться.

Я проводил приятеля до его жилища, недалеко от моего: по ночам в Серессе разумнее ходить в компании, а не поодиночке. Оставшись один, я зашагал быстрее. Вошел в свой дом и начал подниматься по лестнице. На каждой площадке горел фонарь – здание было благоустроенным. Ночь выдалась ветреная, бегущие облака скрывали звезды. Я тер ладони, чтобы согреть их, пока поднимался наверх. На втором этаже стоял запах стряпни. Нам не полагалось готовить в квартирах, поскольку в городе ужасно боялись пожаров, но люди все равно это делали, и на них доносили те, кому они не нравились.

Внезапно я услышал наверху, на моем этаже, голоса. Разговаривали довольно громко, и я невольно замедлил шаги, прислушиваясь, затем увидел, что у Маурицио, живущего на третьем этаже, приоткрыта дверь. Заметив меня, он прижал палец к губам. Я вопросительно поднял брови, и он изобразил, как будто выхватывает меч. Мне не следовало этого делать, но я поднялся еще на пол-этажа, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки, чтобы лучше слышать.

– Я вам говорю, что синьора Черры здесь нет! Вы вошли сюда незаконно, и на вас подадут жалобу. Возможно, кто-то из нижних жильцов уже делает это. Здесь приличный дом! – Это был голос Петронеллы, которая жила рядом со мной вместе с мужем и маленьким ребенком.

Я опять взглянул вниз. Маурицио вышел на лестничную площадку. Я показал пальцем в сторону выхода, сделал жест, изображающий наручники. Он кивнул и начал спускаться, чтобы привести ночной патруль.

– Я не сделал ничего плохого и не собирался делать, – произнес голос, мне незнакомый.

– Вы здесь чужой, вы пришли в дом после наступления темноты, с мечом, и требуете сведений о жильце. Люди не ведут себя так по ночам, если не задумали ничего плохого. Будь вы гражданином Серессы, вы бы это знали. Но вы не серессец, не так ли?

Петронелла была смелой женщиной. Возможно, даже слишком смелой, особенно сейчас, ночью, стоя перед вооруженным мужчиной. Интересно, где Иларио, ее муж? – подумал я.

Мне было не видно их с того места, где я стоял, зато пришло в голову, что, если чужак повернется, чтобы уйти, то сразу обнаружит меня на лестнице. А я понятия не имел, зачем кому-то понадобилось искать меня ночью.

Мужчина сказал:

– Я уйду, сеньора. Я не желаю вам зла. Только скажите, не передавали ли вам письмо для синьора Черры?

– Вы меня уже спрашивали об этом, я вам ответила! Нет, и я бы не открыла дверь никому, кто захотел бы его передать! Я говорю серьезно, уходите! Люди нас слышали, и сюда уже идет патруль!

– В таком случае я тоже пойду. Вот вам доппани за беспокойство.

Я услышал звон упавшей на пол монеты.

– Ты меня уже затрахал! Убирайся, – сказала моя соседка Петронелла.

– Вы не в моем вкусе, – ответил человек, стоящий надо мной. – Мне нравятся женщины в теле.

Я услышал, как скрипнул пол. Быстро повернулся и побежал вниз, потом по коридору третьего этажа. Пробежав половину коридора, распластался по стене, в полной темноте. Увидел, как незнакомец прошел мимо, продолжая спускаться по лестнице. Потом он вышел на улицу и наткнулся прямо на Маурицио – и на ночную стражу.

Я слышал, как это произошло. И Петронелла тоже услышала – она пробежала мимо меня вниз, к входной двери. Голос у нее был громкий, сердитый. Зря он бросил на пол ту монету, подумал я.

Я тоже спустился и присоединился к ним на маленькой площадке у нашей двери. Возможно, это было не самое разумное решение, – ведь кем бы ни был этот человек, он искал меня, – но его грубость и меня тоже разозлила. Я понятия не имел, о каком письме он говорил. Я не получал никаких писем, кроме вызова к герцогу за два дня до этого; его принес в книжную лавку посыльный из дворца.

Во дворе у нашей двери стояло трое. Один держал факел, второй факел был у Маурицио. Стены немного защищали это место от ветра, так что факелы мигали, но горели.

– Хорошо, – сказал я, выходя из дома. – Вы его поймали. Этот человек угрожал женщине, оскорблял ее, отказывался уйти и задавал обо мне вопросы. Возможно, его следует допросить.

Мужчина был невысокого роста, но хорошо сложен и чисто выбрит. Низко надвинутая шляпа скрывала его лицо. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть его, и понял, кто он. Открыл было рот, чтобы сказать об этом, но передумал. Вместо этого я заявил:

– Утром у меня назначена встреча с герцогом Риччи, господа; возможно, у этого человека есть причины помешать ей. Это нужно расследовать.

Стражники вытаращили глаза. При упоминании имени герцога мелкий инцидент внезапно стал чем-то гораздо большим.

– Что? – спросил непрошеный гость. – Я ничего не знаю о…

– Ты, лучше тихо иди с нами, – сказал самый рослый стражник. – Мы забираем у тебя меч и кинжал.

– Не дам! – воскликнул мужчина.

– Ошибаешься, – возразил тот же стражник и без предупреждения нанес ему удар кулаком в грудь, а потом еще один, в челюсть. Незнакомец согнулся пополам.

У Серессы хорошо натренированные стражники.

– Желаете, чтобы вас сопровождали к герцогу утром? – спросил самый рослый стражник, потирая костяшки пальцев.

Двое других отбирали меч и кинжал у растянувшегося на земле незнакомца.

По выражению лица первого стражника было видно, что он решил проверить правдивость моих слов.

– Теперь желаю, спасибо, – ответил я. – Это происшествие внушило мне тревогу.

– Какова природа вашего дела во дворце? – спросил он.

Я холодно посмотрел на него.

– Мне кажется, вы превышаете ваши полномочия, что неразумно. Не отпускайте этого человека, пока я не поговорю о нем с герцогом. До тех пор – никакого допроса. Пусть ваши люди ждут меня здесь через час после восхода солнца.

Если честно, я подражал манере Теобальдо Монтиколы отдавать распоряжения. Откуда еще я мог приобрести опыт приказывать?

Стражник уставился на меня, но уже не так уверенно.

– Да, синьор, – ответил он, отводя взгляд. Кажется, он едва не сказал «мой господин».

Это меня вполне устраивало.

Они поставили незнакомца на ноги, связали ему руки и повели в сторону канала и моста – и своего участка, расположенного неподалеку. А может, его отведут прямо в дворцовую тюрьму, подумал я. Судя по рассказам, место это было малоприятное.

Я стоял рядом с Петронеллой и Маурицио, который приподнял факел повыше, заглянул мне в лицо.

– Идешь во дворец? – скептически поинтересовался он. В конце концов, я был всего лишь книготорговцем.

– Иду, – признался я.

– Зачем? – Петронелла задала тот же вопрос, что и стражник, и я улыбнулся ей:

– Расскажу тебе, когда узнаю.

Она улыбнулась в ответ. У нее была добрая улыбка. Сильная женщина, и сегодняшняя ночь это подтвердила.

Мы вернулись в дом, ведь на улице было холодно. Пожелали Маурицио спокойной ночи и пошли к себе наверх. У моей двери Петронелла сказала:

– Данио, погоди.

Она сходила к себе в квартиру и вернулась.

– Письмо действительно принесли. – Она вручила мне конверт и подмигнула. – Ты будешь разбивать сердца до самого последнего вздоха, Гвиданио Черра. Смотри, не забудь, что я ради тебя солгала.

– Зачем? – спросил я.

На этот раз она не улыбнулась.

– Он мне не понравился. А ты мне нравишься. – Она помолчала. – И Иларио тоже. Заходи к нам как-нибудь вечером, когда малыш уснет, может, мы найдем способ доставить тебе удовольствие.

Она повернулась, ушла к себе и закрыла дверь.

Я стоял один в темном коридоре, онемев от изумления, подавляя нервный смех. В руке я держал запечатанный конверт, на котором твердым почерком было выведено мое имя.

Я знал, кто его написал. Догадался, как только узнал того человека, который меня искал.

Он был одним из тех двоих, которые стреляли из луков в Антенами Сарди весной прошлого года. А это означало, что он служит герцогу Ариманно из Мачеры. Отцу Адрии. Письмо было от нее, и кто-то очень не хотел, чтобы я его получил. Мое сердце забилось быстро-быстро. Прошел год, но некоторые вещи не изменились.

Я гадал, последуют ли стражники моим указаниям не причинять ему зла. Наверное, допрашивать этого человека было плохой идеей, учитывая, какому герцогу он служит и то, что он действительно никому не причинил вреда.

Позже, когда я лежал в постели, мне в голову пришла запоздалая мысль: почему я решил, что он был один?

Мне плохо спалось, но до утра ничего не произошло. Не считая того, что я так и не потушил свечу и много раз перечитал письмо.

* * *

Уже давно шли зимние дожди, когда Адрия поняла, что отец перехватывает ее письма.

Она была уверена, что Гвиданио Черра не стал бы ее игнорировать. Она не знала, где именно он живет, но зато кое-что узнала о его родителях. Это было несложно: Сересса, портной по фамилии Черра. Такого адреса должно быть достаточно для письма. В конце концов, письма к Фолько и тетушке в Акорси дошли до адресатов; она получила ответы от них обоих.

А вот три письма к Данио остались без ответа.

Дома, в Мачере, когда у нее было время поразмыслить, Адрия поняла, что будет ошибкой допрашивать посыльного, отправленного отцом в Серессу. Поступи она так, и посыльный солгал бы, а родители поняли, что она знает о том, что происходит. Фолько научил ее одной вещи: если ты что-то обнаружил, может пригодиться, если другие не поймут, что ты об этом знаешь.

По сути, эти письма не были такими уж важными. Адрия писала, чтобы поддержать контакт, дать знать, что она не забыла о нем, какими бы разными дорогами ни направила их жизнь. Данио Черра был воспоминанием из той жизни, которую она некогда вела. Жизни, которая, похоже, закончилась. Яркое воспоминание, да, но она уже не была тем человеком… или ей не полагалось им быть.

Вот только Адрия слишком долго пробыла вдали от дома, ведя независимую жизнь, чтобы смириться с тем, что ее письма перехватывают (и читают?). Вероятно, это все-таки было для нее важно. Ей нужно было показать отцу, что, пусть она опять дома, но осталась такой же, какой была, какой стала.

Адрия могла прямо сказать об этом отцу, но могла воспользоваться тем, что узнала, иначе.

Конечно, как только она выберет обитель Дочерей Джада и удалится за ее стены, смирение станет смыслом ее жизни. Но Адрия была достаточно осведомлена об обителях и потому полагала, что сможет – если займет там определенное положение и получит высокий ранг – в большей или меньшей степени подстроить требования обители под свои нужды.

Она решила, что не хочет выходить замуж, не сможет смириться с такой покорностью. Старшие Дочери в обителях обладают большой властью, а власть помимо ответственности приносит свободу. Это тоже своего рода танец, думала она.

Разумно было ожидать, что рано или поздно дочь герцога Мачеры будет где-нибудь играть главенствующую роль. Деньги сделают свое дело, но все равно, чтобы получилось «рано», следовало правильно выбрать подходящую обитель, а затем провести переговоры с той же дипломатической тонкостью, что и при составлении брачного контракта. Ведь, в конце концов, учение гласит, что она заключает союз с Богом, верно?

Конечно, заводить любовников в обители – грех, но греха не всегда удается избежать. Мир таков, каков он есть.

В целом Адрия была готова примириться с этим. Продолжать ту жизнь, которую она вела в Акорси, больше нельзя, но девушка всегда понимала, что она когда-нибудь закончится. К скачкам в Бискио Адрия уже тогда отнеслась как к прощанию.

Кроме того, Монтикола ди Ремиджио знал о ней и о том, что она сделала в Милазии и Бискио. Его ненависть к Фолько была так велика, что он, возможно, пошел бы на риск нажить себе врага в лице отца Адрии и рассказал о совершенном ею, в том числе об убийстве. Тут уж не поспоришь: очень плохо, что он знает об этом. Монтикола пока молчал, но угроза продолжала висеть над ней и над Фолько. Знание – сила, это вечный урок.

Родители Адрии не знали о Милазии. Знал Фолько, и его кузен Альдо, и некоторые из его людей. Знал Монтикола; целительница, живущая сейчас недалеко от Бискио; и молодой человек из Серессы.

В какой-то момент во время смены времен года ей вдруг пришло в голову, что, если отец узнает о Милазии и о том, что об этом известно сыну портного в Серессе, он прикажет убить молодого человека. В этом нет никаких сомнений.

Фолько не причинит зла Данио: тогда в гостинице она постаралась сделать для этого все возможное. Если он что-нибудь сделает с Гвиданио Черрой, она сама обнародует эту историю, сказала девушка, а потом уйдет замаливать свою вину и каяться в обитель, оставив ему расхлебывать последствия.

Но утром, уезжая из гостиницы, Адрия и сама понимала, что пора возвращаться домой.

Дверь ненадолго открылась, а теперь закрылась за ней. По крайней мере, это ее собственное решение – или она могла сказать себе, что это так. Теперь Адрии предстояло найти другие двери и сделать все, чтобы они открылись перед ней.

Вот почему ей совершенно необязательно мириться с тем, что отец перехватывает ее письма, хотя она тщательно продумывала, о чем писать, чтобы не подвергать Данио риску. Впрочем, если бы она действительно об этом заботилась, то вообще не стала бы ему писать.

«Есть предел моему молчаливому согласию, и тот, кто хочет узнать меня лучше, должен это ясно понимать», – говорила она себе. Возможно, Данио Черра, который учился в Авенье, нашел бы этот аргумент слабым, но ей было все равно. Иногда пожатие плеч – ответ не хуже любого другого.

Весной она послала в Серессу четвертое письмо – на этот раз не с отцовским посыльным.

Однако герцог Мачеры, был человеком проницательным и подозрительным, и он знал, что его дочь умна и своенравна. Человеку, которого она отправила с письмом, удалось покинуть дворец, выиграв один день, но дворцовая стража все же узнала, что он уехал (он давно работал личным конюхом Адрии, ухаживал за ее лошадьми), и вслед за ним отправили людей.

Эти люди знали, куда он едет, и даже уже знали (в отличие от Адрии), где живет тот человек, которому она писала. Они почти догнали конюха еще до того, как он добрался до Серессы, но, поскольку Адрия велела ему скакать быстро, он мчался во весь опор. Преследователи не стали метаться в поисках посыльного среди каналов и мостов Серессы. Не из-за него их сюда прислали, и потом он в любом случае должен был вернуться домой.

Судя по письмам Адрии, книготорговец не имел для нее особого значения – просто кто-то, с кем она познакомилась вместе с Фолько, – но то, что она отправила ему четыре письма, о чем-то да говорило. Герцог Ариманно приказал его убить просто безопасности ради. Он уже давно понял, что абсолютная безопасность невозможна даже за толстыми стенами, с высокооплачиваемыми войсками, со специальным человеком, который пробует его еду, со стражниками в спальне и пушками, нацеленными как за стены города, так и на жителей, которыми он правит. Нет ничего абсолютного в той жизни, которой они живут, но проявить предусмотрительность все равно не помешает.

Гвиданио Черре.

Приветствую вас. Я начала переписываться с людьми теперь, когда вернулась домой после долгого пребывания у тети и дяди в Акорси. Мы тогда как-то встречались в Авенье и у нас завязалась очень интересная беседа, что, как я помню, доставило мне большое удовольствие.

Я писала вам и раньше, но, полагаю, эти письма заблудились осенью или зимой, или же, возможно, вы не осуществили свой план вернуться в Серессу? Я отправляю это письмо с другим посыльным.

Если вы все же вернулись домой и стали книготорговцем, как собирались, мне было бы приятно, если бы вы прислали мне экземпляр «Книги сыновей Джада», напечатанный на хорошей бумаге и переплетенный в красную кожу. Моя будущая жизнь, вероятно, пройдет в святой обители, и было бы целесообразно начать приобретать более глубокие познания в этой области, в том числе изучить литургию нашего Бога, дарующего все благословения и наслаждения – солнечный свет, весну, власть и быстрый бег коней.

Думаю, что хочу и могу научиться получать удовольствие и руководство из многих источников, и будем надеяться, что моя новая жизнь даст мне возможность это делать.

Человека, который доставит это письмо, зовут Якопо. Он заглянет к вам, чтобы узнать, готовы ли вы исполнить мои пожелания. Он принесет мне письмо и книгу от вас, и у него есть деньги, чтобы заплатить. Я, разумеется, с удовольствием возмещу вам все расходы за услуги, которые вы сочтете необходимыми.

С наилучшими пожеланиями и надеждой, что Джад вас защитит,

Адрия Риполи,

Мачера.

* * *

Когда я вышел на улицу в своем лучшем наряде, у двери дома меня уже ждали три стражника из дворца. Наряд мне сшил отец, поэтому я был одет лучше, чем можно ожидать от человека моего положения. Я остановился, оглядел стражников.

Они официально приветствовали меня, что было непривычно. Стояло ясное утро, туман уже рассеялся.

До сих пор у меня никогда не было эскорта, никогда в жизни, но сейчас я почувствовал облегчение при виде стражников. Меня не покидали ночные мысли о том, что здесь мог быть не один человек из Мачеры. Если герцог Ариманно не хотел, чтобы его дочь писала сыну портного из Серессы, у него был очевидный способ это прекратить.

Прошлой весной в таверне герцог был готов отдать приказ убить человека, даже не зная, кто он такой. А кто я такой, известно из писем Адрии. Человек – или люди – герцога знают, где я живу.

Большая власть приучает людей – и мужчин, и женщин – вести себя так, как большинство из нас и представить себе не могут. Так я думал тогда, но и сейчас не изменил своих взглядов.

Я посмотрел на самого рослого из стражников.

– Тот человек, которого вы арестовали прошлой ночью, все еще у вас?

Он ответил мне непроницаемым взглядом:

– Думаю, вам скажут все, что вам нужно знать.

Я мог бы с этим cмириться и даже почти cмирился. Впереди меня ждало пугающее утро. Но Адрия Риполи написала мне письмо – по-видимому, даже несколько писем, – и в последнем, вчерашнем, письме скрывалось некое тайное послание. Намек на нашу встречу в гостинице не давал мне уснуть всю ночь – помимо прочих мыслей.

Вот почему я не позволил от себя отмахнуться:

– Нет, вы скажете мне сейчас, если что-то знаете. И еще, вы нашли второго человека? Вероятно, их было по крайней мере двое.

Он уставился на меня, явно не желая ничего говорить:

– Повторяю: вам скажут…

Я вскинул ладонь, веля ему замолчать. Не было смысла сердиться. Эти люди получали приказы и следовали обычным правилам. Они пришли сюда только для того, чтобы сопроводить какого-то простолюдина во дворец после ночного инцидента.

Стражнику не понравилось, что я оборвал его вот так, но мне было наплевать.

Я стоял в дверях своего дома. По обеим сторонам от дверей в ящиках с землей росли деревья, чтобы давать тень, когда наступало лето, и чтобы была зелень, столь редкая в Серессе.

Я шагнул вперед, поднял взгляд…

В основном, это была удача, ну и бдительность тоже. Я заметил какое-то движение и блик солнца на металле крыши дома слева от меня. Заметил, потому что ожидал.

Я метнулся к ближайшему дереву, столкнувшись с одним из стражников. В тот же миг арбалетный болт воткнулся в дверную раму там, где я только что стоял.

– Наверху! – крикнул я, указывая пальцем. – Вы, бесполезное дерьмо! На крыше!

Кто-то только что действительно пытался меня убить. Предлагаю эту причину в оправдание моих грубых слов в тот момент.

Они среагировали быстро, отдаю им должное. Двое встали так, чтобы закрыть доступ ко мне со стороны площади, и обнажили мечи. Третий издал громкий крик, знакомый всем жителям Серессы:

– Дворцовая стража! Городская стража! Зовите стражу!

Все жители обязаны были отозваться на этот призыв, проигнорировать его было преступлением. Мы услышали призывы на помощь со стороны моста и канала, потом впереди и слева от нас. Крики быстро разлетались по городу.

Я осторожно выглянул из-за дерева.

И еще один болт пролетел мимо, едва не задев меня, несмотря на то, что стреляли издалека, с конька крыши. Я вспомнил стрелы, поразившие Антенами Сарди, и внезапно понял, что люди герцога не хотели убить его в тот день, – с такого близкого расстояния они легко могли это сделать. Вряд ли для них сейчас действовал тот же запрет, но, чтобы перезарядить арбалет, нужно время. Я снова выглянул из-за своего укрытия.

– Оставайтесь в укрытии, синьор! – сказал рослый стражник совсем другим тоном. – Я его вижу. Мы знаем, на какие крыши он может перебежать оттуда. Ему не уйти.

Стражник был потрясен и взволнован. Если бы я погиб, мою смерть вменили бы ему в вину, а у нашего города-государства непросто вымолить прощение.

Я верил ему насчет того, что преступник не скроется. Мы уже слышали топот – к нам бежала и дворцовая, и городская охрана, сейчас неважно было, кто откуда, хотя в обычное время они друг друга ненавидели.

Меня заставили стоять на месте. Они бы предпочли, чтобы я вернулся в дом, но я остался под деревом, дышать утренним воздухом. Не то чтобы воздух Серессы был таким чудесным, но мне хотелось находиться под открытым небом, а не прятаться в коридоре. Я, конечно, все равно прятался, но это было не одно и то же – или так мне казалось. Вероятно, глупо, да.

Мы стояли там, теперь уже пять стражников и я. Солнце взошло, поднялся ветер. Я слышал нарастающий гул и стук со стороны моста и канала – город просыпался. Площадь начала заполняться людьми, но при виде стражников все торопились побыстрее проскочить мимо.

Быстро подошел еще один стражник, отсалютовал и сообщил рослому командиру, что человека с арбалетом поймали.

Мы отправились во дворец. Конечно, я опоздал к назначенному сроку.

– Обоих мужчин допрашивают. Третьего, как считают мои подчиненные, не было, – сказал действующий в настоящее время герцог Серессы.

Мы находились в неожиданно маленьком кабинете на втором этаже герцогского дворца, в котором я никогда раньше не бывал. Окно кабинета выходило на один из небольших каналов. Герцог Риччи сидел за обширным письменным столом, заваленным бумагами. Меня усадили на жесткий стул перед ним.

Риччи выглядел моложе, чем я ожидал. Я знал, что его только недавно назначили на этот пост на время болезни герцога, что он уже много лет является членом совета. Так и должно было быть, раз он сейчас сидит здесь и носит этот титул.

У Риччи были голубые глаза, аккуратно подстриженная бородка, высокий лоб, темные волосы, длинные пальцы. Он говорил размеренным голосом. Перед ним лежала открытая тетрадь, и он в нее что-то записывал, когда меня привели в кабинет.

– Они вам это сказали, мой господин? – Я нервничал по многим причинам и старался этого не показывать, также по многим причинам.

– Да. Я так сказал.

– Что с ними сделают?

Он пристально посмотрел на меня:

– Хороший вопрос. А что следует с ними сделать, как вы считаете, синьор Черра?

Услышав этот вопрос, увидев настороженное выражение его лица, я понял, что эта встреча будет совсем не такой, как я представлял.

Спокойнее мне от этого не стало.

Гвиданио Черра, подумал действующий герцог Серессы, действительно очень молод и выглядит на свой возраст.

Хорошо сложенный молодой человек с каштановыми волосами, короткой бородкой и с крупным носом. Явно наблюдательный (он обвел взглядом комнату, когда вошел, отмечая детали).

Он не должен был задавать вопросы и, наверное, понимал это, но все равно задал. Дважды, прямо в начале разговора. Герцога это не расстроило. Тем интереснее был для него этот человек.

После второго вопроса Черры, «Что с ними сделают?», Риччи резко изменил запланированный ход беседы или добавил к ней кое-что, как приток к реке. Хороший лидер, всегда думал он, должен уметь реагировать на новую информацию, даже если это просто проявление инстинкта.

Но он знал из лежащих перед ним записей, что этот молодой человек получил хорошее образование. Один из членов совета дал ему рекомендацию в школу Авеньи, куда принимали лишь некоторых детей лавочников и ремесленников, и Черра пробыл там дольше, чем большинство других учеников. Стоило выяснить, что это значит.

Молодой человек осторожно ответил (герцог видел, что он осторожен):

– Мое положение не дает мне права, мой господин…

Риччи резко перебил его, чтобы посмотреть, как он себя поведет:

– Вы имеете право, когда я вам задаю вопрос, синьор Черра.

Черра вздохнул, но не опустил глаз. Герцог осознал, что он пытается прочесть его мысли. Тоже интересно, и герцога ничуть не расстроило. Риччи ждал. Ожидание тоже было удобной тактикой.

По-видимому, его посетитель принял какое-то решение; это говорило о том, что изначально он предполагал вести себя иначе.

Юноша ответил:

– Это люди герцога Ариманно из Мачеры. Его собственные стражники, как мне кажется.

Риччи хранил бесстрастное выражение лица, но на самом деле был поражен. Первый арестант не сообщил об этом на допросе, а второго только что поймали.

– Откуда вам это известно? – спросил он, делая пометку.

На этот раз молодой человек не колебался, будто уже выбрал линию поведения и собирался придерживаться ее. Хорошее качество, хотя было любопытно и то, что изначально он думал пойти по другому пути.

Я осознал, что уже сделал выбор, и мне сразу стало немного легче. В самом деле, с того момента, когда герцог Серессы спросил мое мнение о том, что теперь делать, я почувствовал, как что-то во мне изменилось, словно открылся замок.

Я – гражданин Серессы, подумал я. Это мой город, мой дом. Если я должен быть кому-то верен…

– Я видел этих людей вместе с герцогом недалеко от Бискио, мой господин. Или одного из них, того, которого взяли вчера ночью.

– Герцог Ариманно был в Бискио? Он покинул Мачеру и поехал туда? – В голосе Риччи звучало удивление.

– Да, господин. Прошлой весной. Он приехал в день скачек, однако слишком поздно, чтобы посмотреть их.

– Это совсем на него не похоже, – заметил мой собственный герцог.

Он сделал еще одну пометку. Пока писал, опустил глаза, потом опять посмотрел на меня.

Если уж я начал разговор, подумал я, то нужно идти до конца. Это не тот человек, от которого я могу что-то скрыть без риска для себя.

Я решил так сразу же, хотя все-таки кое-что скрыл – не очень много, – или попытался скрыть во время нашей первой встречи. Подозреваю, оглядываясь назад, что он догадался, но по каким-то своим причинам позволил мне это сделать. На мой взгляд, который в этом отношении никогда не менялся, герцог был одним из величайших людей нашего времени.

– Он отправился на юг, – сказал я, – чтобы вернуть домой свою дочь.

Герцог Риччи пристально смотрел на меня.

– Продолжайте, – ровным голосом произнес он, потом прибавил: – Госпожу Адрию?

– Да, мой господин.

– Которая жила с тетей и дядей в Акорси?

– Да, мой господин.

Он много знает, подумал я, а потом: разумеется, знает.

– И она была в Бискио?

Я уже принял решение.

– Она участвовала в скачках, господин, и сделала это для Фолько д’Акорси. Он делал ставки на то, что она придет к финишу в первой тройке. Она пришла второй, он выиграл много денег.

Риччи снова принялся писать. Я увидел, слегка наклонившись вперед, свое имя в верхней части страницы. Он спросил, не поднимая глаз:

– Вы умеете читать вверх ногами?

Я, краснея, откинулся на спинку стула.

– Не очень хорошо, мой господин.

Тогда он посмотрел на меня, слегка улыбаясь:

– Было бы полезно развить это умение.

Наверное, в тот момент я кое-что понял. Намек, по крайней мере.

Он сказал:

– Значит, Фолько устроил Адрию Риполи на скачки в Бискио. Люди не знали, что это она?

– Нет, господин.

– Но вы знали? – На меня смотрели очень голубые глаза.

– Я знал, господин. Я видел ее в Авенье вместе с Фолько.

– И запомнили ее?

– Ее нелегко забыть.

Он опять улыбнулся:

– Особенно молодому человеку?

Я покачал головой:

– Мой господин, сомневаюсь, что вы смогли бы забыть девушку из семьи Риполи.

Он бросил на меня гневный взгляд:

– Вы имеете дерзость утверждать, что я не молод?

Я замер, потом увидел, что он сдерживает улыбку.

– По правде сказать, господин, вы выглядите моложе, чем я ожидал.

Теперь он улыбнулся.

– Возможно, вы получите за это награду. – Он помолчал. – Как вы поступили, зная, что это она? И почему вы оказались в Бискио и там, куда приехал ее отец со своими людьми, как вы говорите?

Я уже принял решение.

– Я был там вместе с Теобальдо Монтиколой, господин. Я сказал ему, что она из числа людей Фолько, что я уже видел ее раньше вместе с ним. Тогда он тоже поставил на нее. Ради денег и чтобы насолить д’Акорси, я думаю.

– Вы думаете? – Он снова писал.

– Он так сказал, мой господин.

– А почему он вообще что-то вам говорил? И почему вы были вместе с ним, синьор Черра? Кажется, вы выбрали для себя компанию интересных людей.

– Никогда этого не планировал, мой господин.

– Правда? – спросил он. – Просто повезло?

– Или не повезло, господин.

И потом я рассказал ему, как встретил Монтиколу и его любовницу по дороге в Бискио, и о скачке, которую я сам выиграл, и как сделал ставки от своего имени и таким образом заработал достаточно денег, чтобы купить долю в книжном деле и помочь отцу расширить его мастерскую. Потому что я ожидал, что меня спросят об этих вещах, когда получил вызов во дворец. Ответы на эти вопросы я подготовил. Я был слишком молод, чтобы иметь в своем распоряжении такие деньги, а Сересса была городом, где отслеживали имеющиеся у граждан деньги. Риччи слушал, делал записи. Когда я замолчал, он продолжал молча смотреть на меня. Я старался сидеть смирно, не показывать своего беспокойства. Он сказал:

– Значит, ваши деньги вы получили честно? Никого не ограбили и не получили плату за то, что взялись шпионить за нами?

Я прочистил горло, которое внезапно пересохло.

– Господин, во время хаоса в Милазии после убийства графа я был одним из тех, кто пополнил свой денежный запас. Вот каким образом я купил коня, на котором соревновался с человеком Монтиколы. За победу в этой гонке мне выплатили сумму, равную стоимости коня соперника, это было условием нашего пари.

Герцог записал и это, а потом спокойно произнес:

– Это половина ответа.

– Мой господин, я бы никогда не стал шпионить против Серессы, и никто меня никогда не просил об этом. И Акорси, и Ремиджио – каждый по отдельности – предлагали мне присоединиться к ним. Ремиджио хотел, чтобы я стал наставником его маленьких сыновей. Акорси хотел, чтобы я согласился на эту должность в Ремиджио и докладывал ему оттуда о положении дел.

– Это могло стать деликатным поручением.

– Да, господин, – согласился я.

– И вы решили?..

– Вернуться домой и стать книготорговцем, господин.

– Потому что?

Я и сам уже год пытался ответить на этот вопрос.

– Я не верил… – ответил я. – Мой господин, они – опасные люди, они поглощены друг другом больше, чем всем остальным на свете, так мне показалось. Я не хотел попасть в зависимость от одного из них.

Риччи кивнул. Этого он записывать не стал, но продолжал смотреть на меня.

– Вы боитесь жизни? – спросил он. Его голос звучал тихо. – Боитесь открыть дверь, за ручку которой взялись?

Это вызвало во мне гнев, несмотря на то, что я понимал, где нахожусь и кто он такой.

– Разве это отчасти не означает быть сыном портного, а не богатого купца или аристократа?

Он обдумал мой ответ.

– Вы вините своего отца?

– Нет. Я благодарен ему за каждый прожитый день. Просто не хочу быть пешкой в игре, в которую играют эти два человека.

– Просто? – спросил герцог.

Он замечательный человек. Он всегда внимательно слушал, и тогда, и сейчас.

– Вероятно, это неудачное слово, господин. Есть еще одно.

Риччи ждал.

– Мой господин, я – гражданин Серессы. Я не из Акорси, или Ремиджио, или из другого города. Мой дом здесь.

Произнося эти слова, я чувствовал, что это правда. Что это всегда было правдой, нужно было только это понять.

Он слегка улыбнулся, коснулся своей бородки и внезапно сказал:

– Скажите мне, Гвиданио Черра, у вас есть какое-то мнение о молодом Родольфо из Обравича? Наследнике императора?

Я моргнул. Уставился на него. Опять прочистил горло.

– Никакого мнения, мой господин, которое заслуживало бы внимания. Мне понадобятся письма и служебные записки, прежде чем я смогу сказать что-нибудь стоящее.

Герцог опустил взгляд на свои бумаги.

– Хороший ответ, – произнес он. – А вы слышали мнение о нем другого человека?

– Только мнение Гуарино. Наш учитель считал, что Родольфо будут недооценивать, когда он взойдет на трон, а этого делать не следует.

– Он так сказал?

– Да, господин.

Герцог сделал пометку.

– Вы переписываетесь с Гуарино?

– Да. Он настолько добр, что отвечает на мои письма.

Еще одна пометка. Затем Риччи отложил перо в сторону и в первый раз за всю беседу откинулся на спинку кресла. Посмотрел в окно, на купол нашего большого святилища и на воды лагуны за ним. Сказал:

– Я верю, Гвиданио Черра, что вы чувствуете себя в душе гражданином Серессы. У меня есть некоторые мысли и еще несколько вопросов.

Он их задал, и я ответил. По-видимому, ответы его удовлетворили.

Вот так я в еще очень молодом возрасте стал чиновником Совета Двенадцати, которого отправили по морю в сопровождении охраны и секретаря к Теобальдо Монтиколе в Ремиджио.

Мне был поручен сбор ежегодной платы с Ремиджио за право принимать торговые корабли в своем порту на море, которое галеры Серессы защищали от прибрежных пиратов и ашаритских корсаров.

Кроме того, я должен был шпионить.

Якопо, посыльный от Адрии, явился ко мне в книжную лавку утром третьего дня после этого. Он выглядел опрятным, ненавязчивым, немного смущенным таким большим количеством книг. Я был уверен, что он знает о людях, которые следили за ним, и о том, что они арестованы, но вряд ли он знал, какое решение приняли относительно них. Зато это было известно мне.

Я уже написал ответ и отдал его этому человеку вместе со сборником литургий, о котором упоминала Адрия. Вечер накануне я провел, переплетая его в красную кожу, как Адрия и просила. Якопо заплатил мне за книгу, отсчитав монеты, вежливо кивнул и отбыл.

Я тоже отбыл через три дня на корабле в Ремиджио.

* * *

Госпожа Адрия!

С уважением приветствую вас. Благодарю за заказ, сделанный в нашей книжной лавке. Для нас честь служить вам. Вместе с книгой посылаем расчет стоимости.

Надеюсь, переплет вас устраивает. Мы стремимся всегда удовлетворять запросы покупателя. Оплата всех дальнейших заказов может быть проведена так, как вам удобно, конечно. Мы готовы стать поставщиками любой заказанной вами продукции, как учебной, так и развлекательной. Я беру на себя смелость включить документ, в котором перечислены названия, имеющиеся у нас в наличии для немедленной доставки. Нет нужды говорить, что мы приложим все усилия, чтобы удовлетворить любые другие ваши желания, даже если на их исполнение потребуется какое-то время. То, чего мы пока не знаем о ваших пожеланиях, мы будем рады узнать.

Я заметил, что вы выразили намерение посвятить свою жизнь религии. Если это не слишком большая самонадеянность с моей стороны, я бы сказал, что для любой обители будет честью видеть вас в своих стенах.

С благодарностью,

Гвиданио Черра, книготорговец,

Сересса.

Глава 11

Скарсоне Сарди, Верховный патриарх Джада в Родиасе, величайший священнослужитель в мире, созданном Богом, поднял руки над головой, соединил кончики пальцев и сделал знак солнечного диска, провозглашая окончание утренней службы.

В изящно расписанной часовне Патриаршего дворца раздался привычный шорох – люди поднимались с колен и распрямлялись.

Сарди был единственным, кто имел право поднимать руки в подобном жесте, вычерчивая знак диска в конце утренней службы, но наверняка Восточный патриарх в Сарантии поднимал руки над головой в том же жесте. Сарантий осадили ашариты, но он пока выдерживал осаду за тройными стенами, славящимися своей толщиной.

Остальные обитатели мира джаддитов, в том числе герцоги и короли, делали знак диска на уровне сердца. Верховный патриарх, наследник тысячелетней традиции, выполнял этот символический жест, вскинув руки высоко над головой, – от имени всех детей Бога.

Очевидно, немало людей погибло, пока этот знак утвердился и стал традиционным, но было это, насколько понимал Скарсоне, давным-давно.

Да защитит мудрый и всеблагой Джад тех, кто поклоняется ему должным образом, благочестиво подумал патриарх.

В эти минуты ему полагалось думать именно так, но он был голоден и раздражен и не стал продолжать благочестивые размышления. Рано утром принесли доклад о Бискио. Неприятный доклад о предстоящей ужасной осаде, которую устроит наемная армия его дяди, в данный момент направляющаяся покорять этот город.

Разве осады не всегда ужасны? Разве случались приятные осады? Скарсоне понятия не имел, чего от него хотят люди в данном случае. Его дядя Пьеро внушал ему ужас – это во-первых. А во-вторых, все уже давно знали, что предстоит осада.

На этот случай самый умный из его секретарей придумал несколько формулировок для письма. В нем настойчиво выражалась надежда, что все участники любого конфликта, нарушающего мир в Батиаре («Какой еще мир в Батиаре?» – спросил тогда Скарсоне, вызвав смех, чем он был весьма доволен), сделают все от них зависящее, чтобы избежать ненужных страданий невинных людей.

Скарсоне подписал три копии письма, по одной – для Фиренты и Бискио и одну – для здешних архивов. Патриарх никогда не видел этих архивов. Он понимал, что они очень древние, и живо представлял себе пыль, выцветшие, крошащиеся листы бумаги, крыс.

Отправляясь обедать, патриарх все же на короткое время задумался о том, как могут выглядеть нужные страдания невинных людей.

* * *

Елена никогда еще не оказывалась в тех краях, куда пришла война.

Наверное, это можно было назвать подарком судьбы, так как война шла почти повсюду, такое тогда было время. Весна означала выступление армий, это все знали. Елена слышала истории о войнах всю свою жизнь, но сейчас это была не история, в этом году приход весны означал угрозу маленькому, обнесенному стенами городку Донди, в котором она жила.

В свете предстоящих событий совет распорядился очистить город от всех нищих и бездомных. Киндатов тоже заставили уехать. Их было немного, и они не были бедными или бездомными, но их выдворили.

Елене объяснили (один из киндатов, между прочим), что, когда во время осады начинается голод, считается – и этот взгляд поддерживает истинная вера, – что кормить иноверца – напрасный расход еды и почти святотатство.

Тот человек, его звали Карденьо, а предки его жили в Эспераньи до того, как киндатов изгнали оттуда, одним из первых покинул Донди. Когда зима уже подходила к концу, он собрал свое имущество и уехал вместе с семьей, четырьмя повозками и шестью охранниками. Дом и торговые помещения Карденьо продал, хотя Елена понимала, что при таких обстоятельствах он вряд ли много за них выручил.

Они с Еленой подружились, когда она помогала его жене разродиться третьим сыном. Карденьо решил уехать в Фиренту. В этом была своя ирония, и Елена слышала ее в голосе Карденьо. Ведь Фирента была тем самым городом, чья армия, возможно, осадит их город по пути в Бискио. Но дерзкая, бурно растущая Фирента благосклонно относилась к киндатам, по крайней мере пока. Мелким ремесленникам и купцам тоже нужны были финансисты, и киндаты заполнили пустующую нишу, став ростовщиками, которые недотягивали до уровня банков. Фирента расширялась под властью семейства Сарди. Фактически, для этого она и вела войну. В основе всего лежала торговля, главным образом тканями. Донди находился между Фирентой и Бискио, которому платил дань. По-видимому, теперь это стало неприемлемым для Фиренты.

Наемным солдатам в качестве части оплаты позволяли грабить города после осады. Понятно было, каким образом обогащал грабеж, но Елене хотелось бы спросить у какого-нибудь солдата, как могут служить платой насилия и убийства?

Конечно, город мог сдаться, но тогда у жителей просто отбирали все их добро, в том числе и запасы еды. Без еды никому было не обойтись. Армии тоже могли голодать, а накормить целую армию – задача, способная стать кошмаром.

Жителям города приходилось принимать трудные решения. Сможет ли такой маленький город, как Донди, даже при наличии гарнизона и стен, выдержать осаду? Будет ли вообще осада? Или они слишком незначительны для этого? Не сочтут ли их просто помехой на пути к осаде самого Бискио?

Елена посоветовалась со своим другом-киндатом о том, что ей делать. Тот сказал, что лучше уехать, и даже предложил отправиться вместе с его семьей и охраной в Фиренту.

Предложение было заманчивым. Во-первых, Елена знала, что у нее есть друг (и даже больше, чем друг, если бы она захотела) в самой семье Сарди. Пусть Антенами не имеет власти в своей семье, но он – сын Пьеро, и она спасла ему жизнь. Он мог бы ее защитить.

Кроме того, он неожиданно понравился Елене. Она стала задумываться о поездке. Ей снились сложные сны в конце зимы: призраки, костры на холмах, две полные луны, неестественно быстро плывущие по арке небосвода, незнакомые звезды между ними.

И все же в конце концов Елена осталась. Если начнется осада, этому маленькому городку, где ее приняли, лекари точно понадобятся. В городе имелось всего два врача и она сама, причем один из врачей был безнадежно некомпетентен.

– Вы должны понимать, что, когда люди голодают, случаются ужасные вещи, – сказал ей друг-киндат.

– Уверена, так и есть, – ответила она.

– Нет. Вы не поймете, пока не переживете это. Не говорите, что в чем-то уверены, Елена.

Она помнила, что кивнула.

– Они, – прибавил Карденьо, – назовут вас ведьмой и обвинят в своих страданиях.

– Ведьмой, – повторила она.

Теперь кивнул он.

Ей стало страшно, но она осталась, правда, отправила с Карденьо два письма. Одно – в Фиренту, а доставку второго попросила поручить посыльному, едущему дальше на север.

В то холодное утро Елена проснулась очень рано, иней еще лежал на траве за стенами, и слабое солнце только поднималось. Она вышла из дома, чтобы посмотреть, как уезжают Карденьо и его семья, и ей вдруг показалось, что она видит нечто парящее – не над киндатами, а над воротами Донди, когда они проезжали сквозь них.

По-видимому, больше никто ничего не заметил, но к этому Елена привыкла.

* * *

Ариберти Борифорте был не самым способным военачальником. (Он-то считал себя более чем способным, но ошибался.) Он был нанят Фирентой на службу под началом Фолько д’Акорси на время кампании в Бискио. Борифорте должен был отвечать за доставку на место артиллерии. Вообще-то он не любил быть вторым после кого бы то ни было, но трудно что-либо возразить, если речь идет о Фолько.

Ему и его людям платили хорошо, но сумма казалась маленькой по сравнению с той, которую их военачальник выудил у семейства Сарди за командование этим давно ожидаемым штурмом.

Это слегка уязвило Борифорте – какой гордый мужчина не почувствовал бы, что им пренебрегают? – но он твердил себе и разным женщинам в разных борделях в течение зимы, что его время, несомненно, придет. Он еще молод, чего нельзя сказать о Фолько и Теобальдо Монтиколе, который будет командовать войском, обороняющим Бискио. Никто точно не знал, как Бискио удалось заплатить ту сумму, которую Монтикола наверняка запросил у них.

Если быть честным перед самим собой – а он иногда бывал честен, обычно по утрам в святилище, – Ариберто Борифорте был счастлив, что эту кампанию возглавляет Фолько д’Акорси, поскольку им предстояло сражаться против Монтиколы. Когда-нибудь они умрут или станут слабыми и удалятся в свои собственные города, но пока ничего подобного не произошло.

Зимой Фолько находился дома в Акорси. Борифорте знал, что они с Пьеро Сарди переписывались. Сам он был в Фиренте, ожидая прихода весны, а его шестьсот человек жили в бараках вне стен города и не могли появляться в городе группами больше десяти человек (как обычно). Борифорте не посвящали в содержание этих писем. Ему скажут, что делать, когда придет время, вот и все.

Он действительно получил приказы, когда установилась по-настоящему весенняя погода. К этому времени под его началом числилась почти тысяча наемников. Хорошая цифра. Солдат притягивало обещание платы и военной добычи. С количеством солдат росла и собственная значимость Борифорте, но вот беда: солдатам нужно платить или дать возможность самим добыть свое вознаграждение. У успешного командира солдаты живы (по большей части), накормлены, одеты и обуты, а также уверены в том, что получат плату деньгами или награбленным добром. Именно так людей можно собрать под свое знамя, так их собирали много лет Фолько Чино или Теобальдо Монтикола.

Знамя Борифорте было пока умеренно известным, но он собирался исправить такое положение вещей. Видит Джад, в Батиаре год за годом велось много войн, из которых можно было выбирать. В ней было достаточно маленьких городов, которым можно предложить защиту в обмен на контракт и дом в городе и, возможно, когда-нибудь – жену из хорошего семейства.

Ариберто знал такие примеры.

Полученные инструкции гласили, что Борифорте должен идти к Бискио с артиллерией и осадными машинами, уничтожая за собой поля, – после того, как его войско покинет территорию Фиренты, – но не задерживаться за этим занятием. Фермеров и сельских жителей следует по возможности загнать в Бискио: чем больше ртов будет в городе, тем скорее начнется голод.

Они не смогут прорваться сквозь эти стены, ведь их будет оборонять Монтикола. Придется осадить город, а это значит – перекрыть доставку продовольствия и увеличить число тех, кто будет голодать внутри стен.

Во всем этом не было ничего нового. Все, как он ожидал.

Перед тем как выступить, Борифорте еще раз просмотрел карту, и у него появилась – или начала появляться – новая мысль. Неподалеку от Бискио находился город, хоть и обнесенный стенами, но совсем маленький и наверняка с очень немногочисленным гарнизоном. Городок этот, носивший название Донди, лежал чуть западнее главной дороги. Он платил дань Бискио, а значит, его можно было считать подходящим для целей Борифорте. Он готов был отстаивать эту точку зрения перед кем угодно, однако не стал никому говорить об этом.

Фолько собирался выступить из Акорси со своим основным войском. Он планировал одну задержку, но не объяснил ее, или, если и объяснил, Борифорте не знал об этом.

Монтикола тоже собирался выступить на запад из Ремиджио.

Они, возможно, встретятся в пути, и тогда между ними состоится сражение.

Что ж, думал Ариберти Борифорте, эти двое уже давно к нему готовы. И если события пойдут определенным образом, там могут открыться разные возможности для наемников помоложе и посмелее.

* * *

Антенами Сарди получил письмо из Донди, переданное через ростовщика-киндата – из всех возможных людей! Он внимательно прочел его.

Антенами взял у того же мужчины и второе письмо, доверенное ему, чтобы оно могло благополучно достичь Мачеры. Это письмо он не читал, хоть и был озадачен тем, что оно адресовано госпоже Адрии Риполи, и удивлен, что Елену может что-то связывать с младшей дочерью герцога Ариманно. Но любопытство никогда не было его главной чертой. Он отправил двух стражников на север с этим письмом. Им было также поручено разузнать в Мачере насчет сёдел и упряжи, которые привозили из Феррьереса. По-видимому, на севере была новая мода на сёдла и упряжь, она уже достигла Мачеры, и Сарди это очень интересовало.

Если бы Антенами знал, кем была женщина, выступавшая за район Сокол на скачках в Бискио, он больше заинтересовался бы вторым письмом.

Он тогда явился в придорожную гостиницу, надеясь переманить к себе на службу великолепную наездницу и, может быть, завлечь ее к себе в постель, а там его ранили (неизвестные субъекты!). Потом другая женщина вылечила его и стала его любовницей. Что он обо всем этом думал? Ну, пути Джада недоступны пониманию его смертных детей, не так ли? Как бы там ни было, после всего этого Антенами изменился, этого никак нельзя отрицать.

В тот год после возвращения домой Антеннами стал – и неожиданно успешно – принимать более активное участие в финансовых и политических делах, которыми были поглощены его отец и брат.

Он знал, что их армии этой весной отправятся в Бискио. Знал об этом с прошлого года, когда Фолько д’Акорси сопровождал его на юг, на скачки.

Теперь Антенами получил письмо от целительницы, которая спасла ему жизнь, изменила ее, можно даже сказать – сделала его лучшим человеком. Она писала о страхе перед армией, армией его семьи, и о том, что сейчас живет в городке Донди.

Сарди мог отправить людей, чтобы привезти ее сюда, к нему, но в письме она сказала, что не к этому стремится в своей жизни (она говорила то же самое год назад). Елена просила его вмешаться, защитить невинные души жителей маленького, обреченного городка.

Именно его семья и город угрожают им, говорилось в письме. Это правда, решил Антенами. С этим невозможно было не согласиться.

Он энергично взялся за дело и с утра пораньше явился к отцу в рабочий кабинет. Тот, как обычно, уже был там. Похоже, отец никогда не спал, или, по крайней мере, так всем казалось. Брата в кабинете еще не было. Антенами не мог сказать с уверенностью, кто из них внушал ему больший страх. Наверное, отец, хотя Версано так умел облить презрением…

Антенами поздоровался с отцом, сидящим за письменным столом и просматривающим документы. Пьеро Сарди поднял взгляд, и на его обычно бесстрастном лице появилось выражение удивления.

– Антенами. Ты встал очень рано. Почему? – спросил он.

– Чтобы узнать, какие у нас планы на эту весну, – ответил Антенами; он репетировал этот ответ, пока шел из своих покоев. – Мне не следует оставаться в неведении насчет таких весомых дел.

– Раньше это тебя устраивало, – возразил отец, но, кажется, он был доволен.

– Знаю. Но мы раньше не вели подобных войн.

– Мы и прежде воевали.

– В Бариньяне. Знаю, отец. Эта война кажется мне… более весомой. – Он повторял слово, над которым его брат посмеялся бы.

Отец снял очки, которые обычно надевал для чтения. Некоторое время смотрел на своего младшего сына, вызывавшего лишь разочарование, а потом его губы дрогнули почти в улыбке. Отец указал на другой письменный стол:

– Там лежат копии приказов нашим войскам. Прочти их, потом поделись со мной своими мыслями. Это… это мне нравится, сын.

Он не говорил таких слов с… ну, наверное, никогда не говорил, подумал Антенами.

Он опасался, что документы окажутся длинными и непонятными, но все было понятно, и в любом случае он искал конкретное название.

Фолько выступал из Акорси и по главным дорогам направлялся к Бискио. Он не должен был заезжать в Фиренту, его маршрут пролегал южнее. Возможно, он пересечется с маршрутом Теобальдо Монтиколы, а может, и нет.

Фолько писал, что не станет затевать сражение, но, если это произойдет и если правильно выбрать место боя, он сможет победить в открытом сражении и лишить Бискио идущего на помощь войска до того, как оно попадет туда.

Конечно, крупное сражение между этими двумя противниками будет не просто тактической стычкой. Даже Антенами это понимал.

Он попытался представить его себе.

Если такая встреча не состоится, писал Фолько, он предлагает соединить свои силы с войском Борифорте, который возглавляет их менее крупную армию, базирующуюся в Фиренте. Они вступят в бой с Монтиколой или возле Бискио, если военачальник противника выйдет из города, или начнут осаду, если он этого не сделает. Армия Монтиколы слишком велика, чтобы они могли атаковать город, но это означает, что придется кормить большое количество лишних ртов, и, возможно, голод вынудит неприятеля летом открыть ворота. В таком случае сражение все-таки состоится, и имеет большое значение то, на какой местности возле Бискио это произойдет, поэтому Фолько намеревался сам выбрать подходящее место.

Он просит уважаемых заказчиков высказать свое мнение, писал Фолько, но сам он считает, что следует действовать именно так.

Антенами Сарди одновременно хотелось и участвовать в таком сражении, и находиться от него как можно дальше.

Он просмотрел приложенные к письму документы. Это были подробные приказы для Ариберти Борифорте, который сопровождал их пушки. Антенами встречал этого человека много раз на протяжении зимы; тот часто посещал бордели высокого класса. Сарди явно платили ему достаточно денег.

Приказы для Борифорте были уже подписаны – а значит, одобрены – Пьеро Сарди. Борифорте скоро следовало отправиться на юг и до начала осады согнать жителей окрестных деревень в Бискио. По-видимому, предполагалось, что Фолько будет вести осаду Бискио всю весну и лето, и к концу этого срока в городе начнется голод, или же Монтикола выйдет, чтобы сражаться.

Была надежда, что город сдастся раньше. Монтикола мог сдаться или заключить договор об уходе своей армии и бросить Бискио на произвол судьбы. Наемники часто так поступали.

Во втором наборе распоряжений Антенами нашел то, что искал. Фолько писал, что не следует нападать и грабить деревни и городки между двумя воюющими крупными городами. Те, кто платит налоги Бискио, будут платить их Фиренте после победы. Ради этого, собственно, все и затевалось. Кроме того, все еще помнили ужасы, последовавшие за осадой Бариньяна, это было не так уж давно.

Насколько понимал Антенами, это означало, что маленькому городку Донди ничего не угрожает. Отцу нужно, чтобы горожане уцелели, чтобы они процветали и продолжали торговать и заниматься ремеслами, дабы платить налоги новому господину – возможно, уже этой осенью, если кампания пройдет успешно.

Антенами немного удивился, обнаружив, что ему все понятно. Он рискнул сказать об этом отцу и прибавил, что, в самом деле, нужно вести себя осторожнее с промежуточными поселениями. Желательно, чтобы эти люди были дружелюбно или, по крайней мере, не враждебно настроены по отношению к семейству Сарди, если им предстоит теперь подчиняться и платить налоги Фиренте.

Отец снова снял очки и энергично кивнул:

– Именно так. Мы совершили ошибку в Бариньяне и дорого заплатили, чтобы все уладить. – Он не упомянул о гибели жителей во время разграбления города, но он бы этого и не стал делать.

Антенами спросил:

– Это была вина Фолько?

Отец передернул плечами:

– Он отдал приказ, да. Или можно сказать, что это моя вина.

– Едва ли, отец! – возразил Антенами.

– Нет. Нет. Я нанял его и заплатил ему, поэтому… Но ошибку допустил младший командир, Массато, когда солдаты уже были в городе. Фолько доверил ему охрану порядка, но Массато это не удалось, или же он предпочел не выполнить приказ, чтобы угодить своим людям.

– Что с ним случилось? Где он?

– Похоронен, – ответил Пьеро Сарди. – Он угождал не тем людям.

У отца имелась особенная улыбка, совсем не приятная. Именно ее он только что изобразил. В мире, полном умных людей, Пьеро многие считали самым проницательным. Потом Сарди-старший прибавил:

– Фолько д’Акорси так и живет по сегодняшний день с чувством вины за ту жестокость.

– Это его слабость? – Антенами сам себя удивил этим вопросом.

Пьеро тоже удивился и внимательно посмотрел на младшего сына.

– Знаешь, – сказал он, – это возможно. – Он снова надел очки и что-то записал.

Послышались шаги. Антенами обернулся – вошел его брат. Версано кивнул отцу, словно не замечая Антенами. А вот Пьеро Сарди продолжал смотреть на младшего сына, сняв очки. Затем спросил:

– Хотел бы ты сопровождать Борифорте? Нам нужен представитель от города, чиновник, который будет присылать отчеты и заниматься доставкой продовольствия. Ты мог бы взять это на себя.

– Мой брат? – быстро спросил Версано. Он явно был изумлен.

– Я был бы польщен вашим доверием, – сказал Антенами, глядя только на отца.

Потом, вспоминая эту сцену, он осознал, что ответил так по разным причинам, но во многом из-за восклицания Версано.

Антенами не очень хорошо представлял себе, какие задачи выполняет городской чиновник в войске наемников, но его обязанности оказались не такими уж трудными. Он не понимал, почему раньше считал, что все так сложно.

Он взял Филларо в качестве основного коня – нужно было иметь трех лошадей – и дюжину личных охранников и слуг.

Они выступили в поход через неделю по той же извилистой дороге, по которой он ехал годом раньше по направлению к Бискио, среди зелени, под пение птиц. Позже летняя жара высушит траву и цветы, но сейчас они были прекрасны. Антенами видел мужчин и женщин, работающих на полях у дороги, и думал о том, почему весна для многих означает войну и смерть, а не возрождение жизни? Эта мысль тоже была для него новой.

В первый вечер он пригласил Борифорте поужинать вместе. Антенами отпустил шутку насчет того, что у командира имя одной из Святых Мучениц, только в мужском варианте, но наемника она, похоже, не позабавила. Вероятно, он слишком часто ее слышал. Впрочем, это не имело значения. Антенами заговорил о приказах, чтобы еще раз все повторить. Он подчеркнул, что, как только они покинут земли, принадлежащие Фиренте, и достигнут земель Бискио, следует гнать перед собой фермеров, но нельзя трогать ни одного городка или поселения на их пути по причинам, изложенным ранее.

Антенами заметил, что при этих словах лицо Ариберти Борифорте помрачнело. Сарди мысленно спросил себя, не становится ли он человеком, который все замечает.

– Мы должны принимать подобные решения, основываясь на обстоятельствах, – сказал командир и отпил вина. – Именно так учат поступать солдат.

Антенами молча кивнул и подумал: возможно, это хорошо, что я здесь.

После ужина, когда Борифорте уже уходил, Антенами спросил как бы мимоходом, не знает ли он, где похоронен Чиотто Массато – наемник, который когда-то был на службе у семейства Сарди, и позаботились ли о его семье?

Борифорте ответил, что он не знает, но Антенами заметил, что выражение его лица стало задумчивым даже после немалого количества вина, выпитого командиром.

Прежде чем лечь спать, Сарди продиктовал письмо человеку, которого взял с собой для этой цели, умеющему грамотно писать и обладающему красивым почерком. Письмо он отправил брату с конным гонцом, а вторую копию в ту же ночь послал отцу; он поручил Версано получить подтверждение у Фолько д’Акорси, что города на их маршруте трогать не следует, и потом отослать это подтверждение Антенами.

Насколько мог вспомнить младший Сарди, он никогда раньше не давал Версано никаких поручений. Копия письма отцу гарантировала, что Версано действительно это сделает. Антенами чувствовал, что каждый день учится чему-то новому.

В эту ночь он спал на удивление крепко, хоть и провел ее в палатке на жесткой походной койке, и проснулся от пенья птиц с восходом солнца, готовый ко всему, что ждет его впереди.

* * *

Одним из дел, которыми занимались Старшие Дочери в крупных обителях, была переписка со многими, часто очень важными, лицами. Таким образом честолюбивая женщина могла сделать в обители неплохую карьеру. Женщина, которая стремилась управлять не только собственной жизнью, но и влиять на мир за любыми стенами, за какими бы только она ни оказалась – или выбрала сама, если это дочь герцога Мачеры, обладающая такой привилегией.

Адрия не знала, будет ли она назначена Старшей Дочерью сразу по приезде в обитель (молодость необязательно служила помехой этому, бывали такие прецеденты). Она даже не была уверена, что хочет ею быть. Сначала нужно было многое узнать о власти, многому научиться, точно так же, как она училась у Фолько и своей тетушки (и у своих родителей, откровенно говоря, хотя она и сердилась на них).

Сильная, умная женщина – возможно, уже немолодая, – руководящая обителью; женщина, за которой можно наблюдать и у которой можно учиться, – вот ее собственный идеал. Пожертвование, которое сделает ее отец (он ведь сэкономит на ее приданом, в конце концов) может гарантировать, что она явится туда исключительно в качестве преемницы такой женщины.

Большую роль в этом играла политика.

Когда дочь знатного семейства выбирала безмятежную жизнь служения Джаду, на ее счет предпринималось тщательное расследование. Можно было с юмором относиться к тому, что набожность претендентки в таких случаях часто являлась лишь одним из ее дополнительных плюсов; можно было воспринимать это серьезно. Адрия придерживалась то одного, то другого мнения.

Что не менялось, так это ее уверенность в том, что этот путь – для нее. Адрия все больше убеждалась в этом, оставив позади Бискио, – на его скаковом круге закончился один из этапов ее жизни. Она это понимала, и Фолько тоже, а тетушка Катерина, как подозревала Адрия, поняла это еще раньше. Такие женщины, как ее тетушка и мать, могли обрести власть и влияние в правильном замужестве, но это не всегда удавалось, поскольку многое зависело от удачи.

А вдруг выйдешь замуж за дурака? Или за еще одного Уберто Милазийского?

Нет, конечно, этот путь лучше. Возможно даже, думала она, я обнаружу в себе благочестие. Маловероятно, учитывая ее семью и ее характер, но… жизнь меняет людей, не так ли? Адрия не представляла, какой будет в старости.

А пока в качестве некой подготовки она писала письма – не диктовала их, поскольку хотела, чтобы ее собственный почерк был ясным и четким. Отдельно посылала письма Фолько и тетушке. Длинное письмо отправила матери Коппо Перальты, который погиб в темноте у дома целительницы от руки Теобальдо Монтиколы.

Адрия не знала, умеет ли мать Коппо читать; вероятно, не умела, но она жила в обители, работала на Дочерей Джада – кто-нибудь прочтет ей письмо. Кроме того, Адрия послала деньги. Она знала, что Фолько сделал то же самое.

Она также писала книготорговцу в Серессу – три раза, – но эти письма перехватил ее отец (или мать, что тоже возможно).

Когда наступила весна, она написала в четвертый раз и воспользовалась услугами собственного слуги. Это письмо дошло. Она была уверена, потому что Данио прислал ответное письмо – умное, осторожное. Не говорящее ничего лишнего, не позволяющее постороннему узнать и понять то, чего не следует. Прислал книгу в красном кожаном переплете, как она и просила.

Вскоре после этого Адрия узнала, что из Серессы вернулись стражники отца (трудно было сохранить что-то в тайне во дворце). У каждого была отрублена правая рука.

Учитывая то, что они служат герцогу Мачеры, это было крайне серьезно.

По-видимому, Совет Двенадцати признал их виновными в нападении на гражданина республики в самой Серессе. Кажется, на книготорговца. Они привезли письмо ее отцу от действующего герцога Серессы. Столь суровое наказание выглядело, как провокация со стороны Серессы, но могло быть и чем-то иным. Если стражники из Мачеры действительно напали на гражданина Серессы в ее пределах и потом признались в этом на допросе, то это они были провокаторами…

Чуть раньше в тот же день Адрии неожиданно пришло еще одно письмо, из Фиренты – города не из числа их союзников. Оно было от Елены, женщины, которая вылечила Адрию а потом Антенами Сарди: именно его человек и доставил это письмо.

Адрия прочла его, потом перечитала снова. Она все утро размышляла о разных вещах, но в основном об убийцах, отправленных к сыну портного, который теперь торгует книгами.

Затем она отправилась к отцу. Он, должно быть, был встревожен и сердит из-за двух своих людей. Но и Адрия была в таком же настроении, и она его не боялась, пусть все остальные боятся.

Ариманно, первый герцог Мачеры (первый, потому что заплатил поистине безумные деньги за этот титул, чтобы навсегда закрепить его за собой и своими наследниками) увидел свою младшую дочь, идущую к нему через сад этим весенним утром.

Он любил свой сад – островок порядка, отнятый у мирового хаоса. Он проводил здесь все свободное время, советуясь и давая указания тем, кого нанимал, чтобы они сажали, ухаживали и поддерживали порядок. Подобные беседы доставляли ему огромное удовольствие.

Герцог Ариманно любил многие вещи. Охоту, разумеется. Лошадей. Собак. Жареных фазанов и хорошее вино. Трюфели осенью. Крупных, щедрых женщин (его жена не была ни крупной, ни щедрой). Он был любителем чтения: читал на воздухе или под лампой и у очага по вечерам. Музыка гасила его тревоги, если музыканты были искусны. Фальшивые ноты его расстраивали, вызывали гнев. Он вообще быстро впадал в гнев, и часто от страха.

Герцог боялся многих вещей. По правде говоря, того, чего он боялся, было гораздо больше, чем того, что он любил. Его приводили в ужас большие кролики (однажды, когда он был маленьким, на него кинулся бешеный кролик; он запомнил крики, визг). Он не любил путешествовать, не любил гостиницы, замки и дворцы, принадлежащие другим. Не любил спать не в собственной постели. Он боялся эрегированных пенисов, кроме своего собственного. Его пугали затмения Божьего солнца. Их все боялись, но легенда семейства Риполи гласила, что дед Аримано умер во время одного из затмений, поэтому страх имел основание. Такие вещи много значили! Ариманно боялся быть отравленным, поэтому завел человека, который снимал пробу с его кушаний. Его пугали знамения и призраки. Он жил в ужасе перед тем, что будет с его душой, когда он умрет и предстанет перед судом Бога. Его пугала сестра Катерина, которая вышла замуж за Фолько д’Акорси, и собственная жена – тоже.

Герцог не ожидал, что будет бояться огня и силы младшей дочери, когда она вырастет. Вот и сейчас, глядя, как она приближается к нему – длинноногая, с высоко поднятой головой, – он убеждал себя, что не испытывает ни малейшей тревоги. Адрия была очень высокая, он каждый раз удивлялся ей заново, когда видел после некоторого перерыва. Не такая высокая, как он, однако она была его ребенком, хотя слишком уж упрямым; ее еще нужно было укрощать, как своенравную лошадку.

Он отвернулся от своих цветочных клумб, махнул рукой двум садовникам, чтобы они отошли подальше, и скрестил руки на груди, чтобы принять ее в солнечных лучах, готовым дать необходимый отпор.

– Клянусь кровью Божьей и всеми Блаженными Мученицами, отец, как ты посмел?!

Она остановилась прямо перед ним – слишком близко, чтобы он чувствовал себя спокойно. Герцог поборол невольное желание попятиться. Это выглядело бы неподобающе, и, кроме того, у него за спиной была клумба. К тому же Адрия говорила громко; ее могли услышать садовники.

– Следи за своим языком, дочь, – сказал он. – Помни, кто ты такая.

– Я – дочь глупого человека! – резко ответила Адрия, не понижая голоса. – Несмотря на то, что моя мать, несомненно, не глупа.

Герцога охватил гнев и обидное осознание (которое он испытывал с самого утра), что он, возможно, сделал большую ошибку и что именно это она имеет в виду.

– Следи за… – опять начал он.

– Не стану! – ответила Адрия.

Щеки ее горели, лицо выражало скорее энергию и решительность, чем любезность, но ей нельзя было отказать в… ну, в решительности. Она смотрела на него так, будто желала ему зла!

– Ты послал людей убить книготорговца? Книготорговца? Людей, которых смогли допросить и узнать, что они твои слуги?

Вот оно. Он попытался взглядом отпугнуть ее.

– Я очень разгневан тем, что Сересса сделала с нашими бедными людьми, – холодно произнес Аримано.

Его дочь рассмеялась.

– Если я чему-то научилась у Фолько, то готова держать пари, что в письме, которое ты только что получил, говорится, что их могли приговорить – и поделом! – к смерти и что все ограничилось увечьем лишь из уважения к тебе!

К сожалению, она была права. Герцог прочистил горло.

– Даже если это так. Напасть на моих личных стражников и…

– Люди, которые пытались убить гражданина Серессы в его собственном городе, отец! А Серессой управляет человек, лишь недавно занявший этот пост, который не должен выглядеть слабым в глазах своих сограждан! Теперь из-за этой истории слабыми выглядим мы! Милостивый Джад, книготорговец?!

– Я оставляю за собой право решать, кто мне навредил!

Герцог имел в виду этого книготорговца и видел, что дочь его поняла. Ее опущенные руки сжались в кулаки. Она участвовала в скачках в Бискио, пришла первой из всех наездников. Ариманно очень гордился ею.

Адрия набрала в грудь воздуха и выдохнула, швыряя в него слова, подобно зимнему ветру:

– Тот человек спас мне жизнь, отец, и Фолько это знает. Я старалась посодействовать его торговле из чувства благодарности. Скажи мне, каким образом сын портного навредил герцогу Мачеры?

Он не знал о том, что она только что ему сообщила, и в растерянности не находил ответа на этот вопрос. Ему не нравилось это чувство.

– Добродетель и честь моей дочери имеет большое значение для всей семьи Риполи, – наконец сказал он.

– И твоя дочь это знает и собирается вместе с матерью и тетей выбрать себе обитель Дочерей Джада. Но ты, отец, именно ты, заставил Серессу гадать… как мог такой незначительный человек вызвать озабоченность Мачеры? Что могло заставить герцога желать его смерти, рисковать своими людьми и отношениями с Серессой? А потом некоторые граждане в Серессе, которая во всем мире славится своей проницательностью, заинтересуются и подумают… подумают, что, возможно, дочь герцога, которая заказала у этого человека книгу, предложила ему нечто большее, чем деньги?

Он посмотрел на нее. Сглотнул.

– А ты предложила?

– Нет! – крикнула она.

Один из садовников торопливо отошел подальше, к кипарисам, потом за них, прошел между деревьями и исчез из вида, – герцог это заметил.

Ему вдруг захотелось тоже оказаться подальше отсюда.

– Отец, – сказала Адрия, – ты уже второй раз за год меня подставил! Ты понимаешь, сколько пришлось потрудиться Фолько, чтобы скрыть, что именно ты чуть не убил Антенами Сарди?

Герцог лелеял смутную надежду, что она не станет упоминать об этом.

А дочь продолжала давить на него, все так же неистово. (Она всегда была неистовой, подумал он.)

– И ты послал тех же людей, отец? Которых знали, как твоих стражников? Ты хочешь настроить против себя Серессу, так же, как было бы с Сарди, если бы о прошлогоднем происшествии стало известно? Ты готов так рисковать ради этой глупости?

– Семейство Сарди не знает, – сказал он, сознавая, как жалок его довод, и заранее зная, что она может ответить.

И Адрия ответила.

– Сарди не знают, потому что тебя защитили другие люди! В том числе и я, прямо сейчас!

– Что ты хочешь сказать? – требовательно спросил он. – Почему ты?

Еще одна ошибка. Да, иногда он делал ошибки. А разве кто-нибудь их не делает?

Дочь ответила, и ее голос был холодным, как жизнь без любви:

– Потому что, отец, если с тем книготорговцем что-нибудь случится, я расскажу всем, кто всадил две стрелы в сына Пьеро Сарди весной прошлого года.

Герцог почувствовал, что бледнеет от ярости.

– Ты предала бы свою семью! Мачеру!

– Да, – согласилась Адрия. – Ты прав. Поэтому не вынуждай меня это делать. Я тебе сказала, он спас мне жизнь, и я не намерена забывать об этом. – Она закрыла глаза, потом открыла. Ее голос изменился, наконец-то стал мягче. – Отец, он действительно меня спас, я бы не стала тебе лгать. Фолько знает, потому что это связано с тем, что я делала для него. Поверь мне. Прекрати это, напиши умное письмо герцогу Серессы, пошли деньги и подарки. Купи у этого человека книг.

Кажется, она взяла себя в руки. Ариманно перевел дух. Да, его дочь умела убеждать, и она собиралась стать Дочерью Бога. Может быть, это поможет ему, когда приблизится старость и смерть. Каждому человеку нужна помощь, ему или его душе. Свечи и молитвы, заступничество в святом месте. Видит Джад, он совершил много ошибок.

Видя, что Адрия смягчилась, герцог спросил:

– Посидишь со мной?

Он показал на каменную скамью возле ярких цветов. Девушка улыбнулась.

Ее улыбка – как подарок, подумал он.

– Конечно, отец, – ласково ответила Адрия Риполи.

Она позволила ему увидеть улыбку на своем лице, когда он попросил ее присесть. Мужчинами можно управлять таким образом, даже ее отцом. Возможно, особенно ее отцом. А ей все еще нужно было кое-чего от него добиться.

Они сели рядом, и Адрия сказала:

– Конечно, я бы никогда не открыла никаких секретов нашим врагам. Ты это знаешь.

Отец кивнул:

– Меня бы это сильно удивило, хотя, разозлившись, ты часто действуешь под влиянием чувств. Ты всегда была такой.

Это правда. Важно было помнить, что он полон страхов, но очень умен.

– Может быть, Дочери Джада меня утихомирят, – сказала она с улыбкой. Герцог грустно покачал головой:

– Маловероятно. Но с годами ты станешь спокойнее, особенно после того, как у тебя появятся обязанности, которых не было никогда прежде.

Это тоже была правда.

Потом он сказал:

– Я бы хотел прожить достаточно долго, чтобы увидеть, какой ты будешь, когда станешь старше. – Она слегка растерялась, а герцог продолжал: – Как он спас тебе жизнь, этот Черра?

Таким он был, ее отец, все держал в голове, чтобы потом внезапно заговорить об этом. Зря она надеялась, что он забудет спросить.

– Я выполняла одно задание для Фолько, как я уже сказала.

– И встретила книготорговца?

– Он тогда не был книготорговцем. Отец, будет лучше, если…

– Ты выдашь Фолько, если расскажешь мне? – Приподнятые брови, справедливый вопрос.

Она дала правдивый ответ:

– Я выдам себя.

Герцог молчал, окидывая взглядом свой сад, в котором расцветала весна. Наконец он тихо произнес:

– Этот мир что-то потеряет, когда ты уйдешь в обитель, Адрия.

Такого она не ожидала и почувствовала, что краснеет.

– Спасибо. Надеюсь, я буду… я смогу кое-чего там добиться. Разве не поэтому мы?..

– Не поэтому мы так поступаем? Да. Но все равно.

– Женщина, которая спасла жизнь Антенами Сарди в той гостинице, – та же женщина, которая вылечила меня.

Герцог посмотрел на нее:

– После того, как ты сделала то, о чем не можешь мне рассказать?

– Да, отец. Она помогла нам уже дважды.

– Нам следует послать ей денег?

– Фолько ей заплатил, оба раза.

Он поморщился.

– Разумеется, заплатил. И… – Адрия видела, как он думает. – И он сейчас командует своей армией на службе у семьи Сарди.

Страх, подумала Адрия, может сделать человека проницательным и настороженным. Если только этот страх не управляет им.

– Эта женщина мне написала, письмо пришло сегодня утром. Она находится в маленьком городке возле Бискио и опасается, что на него нападут. Я собираюсь сообщить об этом Фолько, но мне нужен один из твоих посыльных.

– В Серессу ты отправила собственного посыльного.

Она заставила себя улыбнуться, чтобы сделать укол менее болезненным:

– Хочешь обсудить, почему мне пришлось воспользоваться собственным посыльным?

Герцог опять отвернулся.

– Не очень.

– Хорошо. Тогда не будем. – Девушка услышала шаги, подняла взгляд. – Мама здесь.

Отец тоже посмотрел туда.

– Да поможет мне Джад, – произнес он. – Вы обе одновременно?

Адрия рассмеялась.

Но известия, которые принесла мать, предназначались для нее.

Они узнали, какую именно обитель Коринна Риполи, герцогиня Мачеры, считает самой подходящей для своей дочери. Большая, широко известная обитель недалеко от Родиаса. Адрию готовы принять уже этим летом, и подразумевается, что она со временем сменит нынешнюю Старшую Дочь на этом посту.

– Они запросили большую сумму, – сказала герцогиня, поворачиваясь к мужу.

– Разумеется, – ответил отец Адрии.

– Мы обсудим условия, – сказала мать.

– Конечно, – согласился отец.

Этим летом, думала Адрия. Значит, уже скоро.

Она ясно представила себе окружающий их сад в красках лета, только ее здесь не будет. Жизнь – твоя жизнь – может меняться так быстро.

Она почувствовала, что отец смотрит на нее, и снова повернулась к нему. Ей показалось, что она видит в его глазах нежность. Он меня любит, подумала Адрия.

– Кажется, всем нам надо послать письма в разные стороны, – сказал герцог Ариманно своей младшей дочери. – Я прикажу доставить их туда, куда нужно.

Адрия вдруг поняла, что вот-вот расплачется, и, пока этого не случилось, попросила разрешения удалиться, а вслед за тем отправилась на прогулку верхом. Полдень – не лучшее время для верховой езды, но пока еще не жарко. Еще не наступило лето. Пока не наступило.

После Адрия написала два письма, одно – Фолько, другое – в Серессу. Во втором письме она заказала еще один религиозный текст и упомянула обитель недалеко от Родиаса, куда уедет.

Странно было писать название обители, вслух повторять его самой себе. Ей придется жить и умереть там.

Вместе с родителями и братьями Адрия сходила в дворцовое святилище на вечернюю молитву. Как и всегда, она молила о прощении за убийство Уберто Милазийского. Как и всегда, искала в себе хоть крупицу раскаяния, но не находила.

Я, думала Адрия Риполи, совсем не идеальный кандидат на роль Старшей Дочери Джада. Почему-то от этой мысли ей становилось легче.

После вечерней трапезы была музыка. Она танцевала с отцом, который любил музыку. Он хорошо танцевал, лучше, чем Адрия.

– Пожалуй, надо написать герцогу Серессы о том, – сказал отец, пока они расходились в разные стороны и снова сходились в танце, – что я боялся, как бы моя упрямая дочь не сблизилась слишком тесно с книготорговцем, и стремился, по глупости, помешать этому.

– У тебя упрямая дочь? – спросила она.

Герцог улыбнулся:

– Могу написать другое письмо.

Адрия покачала головой:

– Не стоит. Ты обеспечишь книготорговцу незаслуженно хорошую репутацию, но мужчинам это нравится.

– Иногда. Некоторым мужчинам.

Ее очередь улыбнуться, но для этого пришлось сделать усилие. Она все еще испытывала… сложные чувства.

– Возможно, тебе придется отослать меня в обитель Дочерей Джада, чтобы удержать от крайностей.

К своему удивлению (это был день сюрпризов), девушка увидела, что ее отца тоже обуревают чувства.

– Родиас, – сказал он, – очень далеко, Адрия.

Он терпеть не мог путешествия. Она об этом не подумала.

Адрия твердо сказала:

– Если ты не будешь меня навещать, я не буду за тебя молиться.

Отец сжал ее руку после того, как она описала круг и вернулась к нему.

– Тогда мне придется приезжать, потому что, если ты не будешь молиться о моей душе, во всем этом нет никакого смысла, не так ли?

Он чуть не плачет, поняла Адрия. И я тоже, на этот раз – из-за него.

Адрия поднялась по маленькой винтовой лестнице, которая вела из ее комнат на крышу дворца; она всегда любила залезать на крышу: на рассвете, на закате, а иногда в темноте, как сейчас.

Ужин и танцы закончились поздно. Когда она вышла на плоскую крышу, была уже ночь, и растущая голубая луна восходила среди звезд. Было ветрено, но девушка накинула плащ.

Ей всегда нравилась ночь, ее звезды и луны. Джаддиты молились о возвращении солнца, о благополучном путешествии Бога, но Адрия считала, что иногда человеку нужна ночь, ее одиночество, ее уединение. Несомненно, она нужна влюбленным. Необходимый, как ночь, пришло ей в голову.

Она помнила священника, который учил ее здесь же, во дворце, когда она была девочкой; как он объяснял, что восход солнца, которое гонит прочь звезды и обе луны (или делает эти луны бледными, слабыми, едва заметными на дневном небе) доказывает превосходство Джада. Когда Адрии было лет восемь или девять, она спросила у священника, почему тогда нельзя сказать, что луны и звезды сгоняют Джада с небосклона на западе и правят ночью так же, как солнце правит днем?

Возмущенный священник велел ее отцу выпороть дочь за дерзость – сам он, конечно, не посмел ее и пальцем тронуть. Отец выслушал эту историю, подавил улыбку (Адрия уже научилась распознавать, когда он это делает), а потом отказался от услуг этого священника и пригласил другого.

После этого мать позвала Адрию в свои покои (девушка до сих пор помнила, каким восхитительным ей всегда казался запах в этих комнатах) и сказала, как и отец, сдерживая улыбку, что у нее умные мысли, но девочкам – и женщинам – необходимо проявлять осторожность, высказывая умные мысли. Не отрицать свой ум, но использовать его по-хитрому, чтобы влиять на мир, слегка поворачивать его в нужную тебе сторону. «Женщине, которую считают строптивой, упрямой, несговорчивой, трудно влиять на мир», – сказала дочери Коринна Риполи.

У меня никогда не получалось быть осторожной, думала Адрия, стоя на крыше дворца. Но я уже не ребенок, и пора усваивать другие уроки. Матери и тете еще есть чему ее научить, как и Фолько, и отцу. Девушка внезапно подумала, что отец любит ее по-настоящему, независимо от того, насколько она может быть ему полезна. Она задумалась об этом, глядя вдаль. Отцу придется проделывать долгий путь, чтобы повидаться с ней в окрестностях Родиаса, но он обещал, что будет приезжать.

Адрия стояла на стороне крыши, обращенной к городу, выше дворцовой стены, но ниже башен. Перед ней лежала темная, ночная Мачера. В городе еще мерцало несколько огней, но совсем немного в такой поздний час.

Если бы дело происходило днем, справа от себя Адрия увидела бы далеко простирающуюся сельскую местность: поля и лес до самой реки. Перейдя на другую сторону крыши, она бы оказалась над крепостными стенами и башнями, которые защищали от внешних врагов. Любой дворец в эти дни представлял собой крепость.

Девушка не чувствовала усталости, хотя день и оказался полон событий. Во-первых, теперь она знала, куда уезжает, – далеко отсюда ее ждала новая, совсем новая жизнь. В обители Дочерей Джада уже не скажешь, что силы Бога солнца равны силам лун киндатов или звезд ашаритов, с легкой усмешкой подумала она, глядя вниз на город.

Вот почему именно Адрия подняла тревогу в ту ночь, спасла дворец и свою семью, тем самым изменив ход истории в Мачере, Батиаре, а может быть, и во всем мире, – ибо кто может знать, как далеко расходятся круги событий?

Она увидела в городе факелы, которые двигались по направлению к дворцу. Это было необычно для ночного времени. После наступления темноты в городе горели огни, но эти стекались сюда, сходились вместе, их можно было заметить только отсюда, сверху, или их могли увидеть стражники на стенах и башнях со стороны города.

Потом она увидела, что главные дворцовые ворота распахнулись. Ночью этого не могло произойти, никак, никогда.

Шестеро из девяти дежуривших там ночных стражников, как позже узнали, были подкуплены, а тех трех, которых подкупить не удалось, убили первыми.

И тогда Адрия поняла, что происходит.

– Стража! – закричала она. – Городские ворота! На нас напали!

Она продолжала это кричать вниз, во внешний двор. Как только люди зашевелились в ответ на ее крики, девушка повернулась и бросилась бежать изо всех сил по неровной крыше на дальнюю сторону, а оттуда закричала стражникам на стене, обращенной в сторону полей. За городом стояли казармы, где отец расквартировал свои лучшие войска. Адрия кричала, обращаясь к стенам и башням, сердце ее отчаянно колотилось.

Наконец она услышала ответные крики, увидела бегущих людей. У герцога Ариманно были хорошие солдаты, он всегда платил им щедро и вовремя, и ими умело руководили. Именно на это уходила существенная часть налогов с города и окрестных земель. (На тайных сборищах недовольных всю зиму говорили о том, что Мачера платит за собственное порабощение.)

Оказалось, что почти все солдаты сохранили верность семейству Риполи, и этого оказалось достаточно, после того как Адрия подняла тревогу, чтобы они победили в жестокой схватке.

Отец всегда боялся своего города не меньше, чем любой угрозы извне. Нельзя считать глупостью свой страх или беспокойство, если существуют реальные люди, которые хотят сместить и убить тебя, которые видят себя в роли правителей. Семьи Аббато и Кондитти из Мачеры имели более древнюю родословную, чем Риполи. Они могли считать – и считали – Ариманно хитрым выскочкой, который обложил их налогами, чтобы окупить свое необычайно дорогостоящее восхождение к власти.

Навести бунтарей на мысль могли события в Милазии после убийства графа Уберто. Позже выяснилось, что так и было.

Правда, сейчас в Милазии не было правителя – она стала общиной, возглавляемой купцами, – но ведь мы сами решаем, какие уроки извлечь из истории, не так ли?

В данном случае восстание двух мятежных семейств и тех, кто связал с ними свою судьбу, было подавлено, однако их замысел чуть было не увенчался успехом. Мятежники ворвались во внешний двор через открытые ворота со стороны города. Они намеренно выбрали эти ворота. Некоторым удалось проникнуть во дворец, и они попытались подняться по главной лестнице к жилым покоям семьи. Они считали, что, если бы удалось убить герцога и трех его сыновей, то солдаты, узнав об этом, перешли бы на сторону тех, кто будет им платить, поскольку в семье Риполи не останется мужчин.

Верность солдат, гласит пословица, еще менее надежна, чем верность девушки.

Но пословицы не всегда говорят правду – и о солдатах, и о девушках, – и мятежникам не удалось пробраться по главной лестнице в покои герцога. Некоторые поднялись на второй этаж по второй, меньшей лестнице – все они хорошо знали дворец Мачеры. Там они тоже наткнулись на стражников, пусть и не в таком количестве. Кроме того, на той лестнице они увидели младшую дочь герцога с мечом в руках.

Адрия была ранена в Милазии кинжалом в бедро, но искусная целительница и Божья милость помогли вылечить ее рану. Присоединяясь к двум стражникам, защищавшим черную лестницу, она чувствовала себя сильной и злой (и испуганной за своих родных). Два стражника и дочь герцога против полудюжины мятежников, бегущих вверх по лестнице к покоям семьи.

Где-то позади бежали на подмогу другие стражники, Адрия слышала, как они кричат и звенят оружием в комнатах, направляясь к этой лестничной площадке и к главной лестнице. Но они все еще были позади и слишком далеко, там, откуда не поможешь, а верным людям, находящимся внизу, еще предстояло с боем прорываться через двор замка, на что тоже требуется время.

Один из мужчин, стоящих перед Адрией, вступил в схватку с нападавшим слева и убил его. Но, пока они сражались, другой мятежник протиснулся мимо, прижимаясь к стене. Преградив ему путь, Адрия сделала выпад мечом, почувствовала, как он вошел в тело. Но мятежник – она так толком и не разглядела его – сделал ответный выпад своим клинком.

Боль обрушилась на нее с ошеломляющей силой. Адрия повалилась назад и на бок в тот момент, когда подоспевшие стражники сбежали вниз и вступили в бой. Один из них увидел ее и яростно выругался. Бросив свой меч, он подхватил девушку на руки и кинулся, не переставая ругаться, обратно, туда, откуда пришел, к покоям семьи. Адрия вскрикнула, когда он споткнулся на верхней ступеньке. Каждое движение причиняло ей боль, она чувствовала, как льется кровь. Опять. Но теперь ее ранили в живот ниже ребер. Рана плохая, она это понимала. Девушка подумала о Джаде. Ведь в таких случаях полагается думать о Боге, правда? Он сейчас был внизу, под миром, далеко отсюда.

Мужчины и женщины умирают каждый день, каждый час, но Адрия Риполи была яркой, беспокойной, все еще растущей душой, и она могла бы изменить мир, находясь в обители недалеко от Родиаса или в каком-то другом месте.

Можно возразить, что поток времени делает свое дело независимо от того, кто за ним наблюдает и пытается его остановить. Но также можно верить, что и люди способны что-то изменить. Они могут предложить своим ближним безопасность и покой, защитить от свирепого ветра – или принести смерть вместе с потоком этого ветра, потому что изменения не всегда приносят благо.

Но иногда приносят.

Адрия сбежала с крыши, бросилась к себе в комнату за мечом, который упорно держала там и училась сражаться, начиная с позднего детства. Она никогда не была мастером боя на мечах. Не всякий дар нам дается, даже при большом желании.

Ей следовало остаться у себя в комнатах, под охраной, или пробежать по верхнему этажу и присоединиться к родителям, или остаться на крыше. Они ничего этого не сделала. Ее характер, ее гордость. Мы есть то, что мы есть в этом мире, когда он нам позволяет.

Солдаты сражались с мятежниками во дворе замка, пробежав туда через первый этаж дворца из внешних казарм. Некоторые прорвались наверх к обеим лестничным площадкам и очутились за спиной у мятежников. Остановив нападавших и соединившись с личной стражей герцога, идущей сверху, они перебили всех врагов.

Но это случилось уже после того, как один из этих мятежников (потом узнали, что он принадлежал к семейству Аббато) вонзил меч в младшую дочь Риполи по имени Адрия, которая сияла ярче, гораздо ярче, чем обычно дозволяется такому молодому человеку, да еще и женщине.

Ее опустили на пол в самой большой гостиной. Там были ее родители, вокруг них и у дверей стояли стражники. Ее братья сражались внизу. Она с трудом дышала и опять вскрикнула, когда стражник осторожно положил ее на плащ, который кто-то расстелил на мраморном полу.

Ариманно, рыдая, опустился на колени рядом с дочерью и взял ее руку в свои. Совсем недавно он держал ее точно так же во время танца. Ее мать – Адрия слышала ее голос будто издалека, – настойчиво звала лекарей. Девушка подумала о целительнице, которая помогла ей два года назад возле Милазии. Она знала, где сейчас Елена, и только сегодня отправила Фолько письмо с просьбой насчет нее. Это было перед тем, как село солнце, и голубая луна поднималась сквозь звезды, и…

Горели лампы, но Адрии казалось, что в комнате как-то странно темно. Она закрыла глаза, потом снова их открыла, но светлее не стало. Девушка услышала, как отец сказал, тоже где-то далеко, хотя был прямо рядом с ней:

– Дитя мое, держись, будь сильной! Лекари уже идут!

Но к тому времени она уже знала. Знала, что иногда недостаточно быть сильной или смелой. Адрия посмотрела на отца, на это знакомое лицо, полное любви и ужаса. Попыталась вдохнуть и произнести как можно четче:

– Простите, что я была не такой, какой вы оба хотели меня видеть.

Ее мать тоже была здесь, где-то в этом полумраке.

– Неправда, – услышала она голос Коринны Риполи. – Никогда так не думай, Адрия!

Но отец, сидящий возле нее, прижавшись губами к ее уху, произнес:

– Ты гораздо больше, чем то, какой мы хотели тебя видеть. Но молчи. Береги силы. Видишь, они уже здесь! Оба лекаря здесь!

Силы, опять. Но было уже слишком поздно. Слишком поздно стало уже в тот миг, когда меч вошел в мое тело, подумала она.

Адрия больше не произнесла ни слова. Не всегда находятся мудрые или полные смысла слова, чтобы сказать их в конце жизни. И мужество не всегда вознаграждается, разве только в памяти других людей, возможно, но память – такая хрупкая вещь.

Она гадает, кто еще присутствует здесь, где она сейчас. Ей кажется, что она висит в пространстве над своим телом. Видит своих рыдающих родителей и других людей. Ей хочется сказать им, что сейчас не время плакать, ведь дворец атакуют!

Ей следовало бы бояться, думает Адрия. Она мертва и понимает это. Но не годится готовиться к встрече со своим Богом, испытывая страх, не так ли? Не так она жила, не такой была и не так сделает следующий шаг, если это в ее власти. Но, если честно, в этот момент ей немного страшно.

Времени было так мало, как ей кажется. Время, думает Адрия, в нем все дело, правда? Ей нужно было больше времени. Вероятно, большинство людей хотели бы этого. Всегда хочется успеть больше узнать, больше увидеть – мест, людей. Любви мужчин и женщин. Знаний, смеха, коней для верховой езды.

По-видимому, всего этого не случится. Для нее не случится. Даже сейчас (недостаточно времени, даже здесь!) ей кажется, что люди внизу, вокруг ее мертвого тела, тускнеют или расплываются, они исчезают. Для нее. То, что приходит, начинается, а что-то заканчивается. Жизнь. Жизнь заканчивается. Ее жизнь. Ужасно жаль, думает Адрия.

Теперь ей кажется, что она находится вне комнаты, пролетев сквозь потолок, и это поразительно! Она парит над дворцом, над городом. Они очень красивые, думает Адрия. Она над всем миром, смотрит вниз… уже очень далеко, та крыша, где она стояла, когда…

Кони, думает Адрия. Она так любила их отвагу, мощь, грацию. Свет, думает Адрия. Бог, который все это дает. Некоторым.

По крайней мере, боли больше нет. Она может держаться за мужество, за свой собственный характер, за память о нем и ждать, что будет дальше.

Потом это действительно приходит к ней, за ней, и она становится воздухом, лунным светом, пропадает, исчезает.

Два старших сына Ариманно Риполи тоже погибли в ту ночь. Схватив оружие, они побежали вниз по главной лестнице во двор замка навстречу первой волне мятежников. Третий сын, самый младший, был ранен в руку, но его унесли в дом, наверх, в безопасное место, и он выжил.

Произошедшее вновь показывает, как редко мужчины и женщины могут с уверенностью строить какие-либо планы на будущее, а уж тем более предвидеть его.

Третий брат, всего на год старше Адрии, был самым способным из сыновей Риполи. Он, скорее всего, никогда не унаследовал бы власть, но после смерти братьев стал наследником Ариманно, а затем, когда его отец ушел к Богу, – новым герцогом Мачеры.

Благодаря этому, благодаря ему, династия Риполи выжила, стала сильнее, просуществовала так долго, что оказало большое влияние на Батиару и на весь мир во многих отношениях.

Труднее измерить, какое значение имела жизнь и смерть его сестры.

Во время службы в память об Адрии Риполи, после того, как мятеж был жестоко подавлен и двести сорок шесть изувеченных тел гнили на городской площади, а отрубленные головы торчали на пиках на стенах города, было сказано, что она умерла так, как всегда хотела: защищая свою семью и дом, проявив большую отвагу, чем любая из известных миру женщин (так всегда говорят об умерших).

В этом была одновременно и правда, и старая, грустная ложь, так как Адрия вовсе не хотела умереть такой молодой. Ее ждала жизнь, которую она собиралась прожить, наслаждаясь, подобно человеку, смакующему сочные фрукты в разгар лета, или молодое вино осенью, или следящему за двумя лунами после любви, когда они сияют в окно, скользя сквозь облака в ночи.

Она лежит в часовне Риполи в большом святилище Мачеры. На мраморной плите, вмурованной в стену, выбито только ее имя и годы рождения и смерти. Эта надпись по прошествии стольких лет не скажет о ней ничего, кроме того, что она жила и – судя по выбитым датам – умерла молодой. Поскольку она была женщиной, люди, вероятнее всего, подумают, что от болезни или при родах. Если только, посмотрев на фреску над плитой, не соотнесут ее с могильной плитой. Эту фреску на стене семейной часовни отец Адрии заказал прославленному Маттео Меркати, попросив изобразить женщину – высокую, с темно-рыжими волосами (с годами фреска выцвела, и они стали каштановыми). Необычно то, что женщина изображена скачущей на великолепном коне. Она выглядит яростной и гордой и даже держит в одной руке меч, потому что отец захотел, чтобы ее нарисовали именно так.

Жестокость, которой герцог Ариманно ответил на ту ночь, объяснялась главным образом смертью дочери. Это все понимали.

Именно из-за Адрии женщин семей Аббато и Кондитти убили на площади вместе с отцами, братьями и сыновьями – выволокли из домов и разрубили на части.

Они не подверглись сексуальному насилию, поскольку герцог не желал подобной судьбы для Адрии, их просто убили, как убили ее. Ариманно до конца жизни оплакивал свою младшую дочь, чувствовал ее отсутствие, переживал потерю.

И другие тоже, в их числе – Фолько д’Акорси и его жена Катерина, ее тетя и дядя. Помимо прочих – сын одного портного из Серессы, который был знаком с Адрией очень недолго и видел ее всего два раза, но с первой же их встречи на лестнице в другом дворце знал, что эта женщина заявила права на него, на его сердце, на часть той жизни, которую ему предстояло прожить. Это понимание иногда, хоть и редко, приходит к некоторым из нас…

* * *

Моряки говорят, что капли дождя начинают скучать по туче уже тогда, когда падают сквозь свет или мрак в море. Так и я скучаю по ней, падая сквозь свою жизнь, время, бесконечную суету. Она до сих пор иногда снится мне по ночам, но сны эти ничего не значат. В них только я сам и моя тоска по тому, чего никогда не будет.

Мы иногда так отчаянно чего-то желаем. Так уж мы устроены.

Глава 12

Это правда, что близнецы, которые правили в Авенье, оказывали щедрую поддержку знаменитой местной школе, учили своих детей вместе с сыновьями (а иногда и дочерями) других аристократов, а также некоторых других людей. Братья почитали Гуарино Пезелли, который основал их школу и до сих пор руководил ею.

Несмотря на это, было бы опасной ошибкой считать их слабыми или слишком добросердечными. Особенно в том, что касалось безопасности их города-государства или прибыли, которая обеспечивала большую часть этой безопасности – и их собственного комфорта.

Вот почему, когда город Россо к юго-востоку от Авеньи опоздал с уплатой налогов за третий квартал года, денег, которые (по соглашению!) должен был платить им за защиту, братья Риччардиани решили, что возникла необходимость сделать резкое заявление. В то время в Батиаре подобное заявление обычно означало многочисленные разрушения и гибель людей.

Однако Россо имел довольно большие размеры и регулярно ремонтировал свои стены – весьма вероятно, за счет части невыплаченного долга!

Короче говоря, заставить его подчиниться или прорваться сквозь его стены было не пустяковой военной операцией. По различным причинам, главным образом имеющим отношение к другим обязательствам командира наемников, с которым братья предпочитали иметь дело, осада весной и летом того года была невозможна, хотя, конечно, можно было уничтожить сельские угодья, водяные мельницы и лесозаготовки в окрестностях города.

Командиром наемников, которому братья отдавали предпочтение, был Фолько Чино д’Акорси. Конечно, ведь он учился в той же школе и потом всегда поддерживал дружеские отношения с правителями Авеньи. Было даже время, когда обсуждалась его женитьба на их сестре, но д’Акорси заключил более выгодный брак (приходилось это признать), породнившись с семейством Риполи из Мачеры. Братья Риччардиани пользовались большим уважением и слыли образцами стиля в те времена, когда стиль имел значение, но Мачера была гораздо более крупным и богатым городом.

И все же Фолько сражался за них, когда позволяли обстоятельства, и часто одного упоминания его имени было достаточно, чтобы подавить неприятные признаки неповиновения тех городов, с которых Риччардиани требовали налоги.

К сожалению, с Россо сложилось иначе. Это была одна из тех самоуправляющихся общин, которые получали распространение в Батиаре. Очевидно, она была недовольна налогами, которые требовала у них Авенья (требовала всегда вежливо, соблюдая хороший вкус!). По-видимому, жители Россо считали, что не только заслужили свободу, но и могут ее получить.

Неудачная идея, по общему мнению близнецов, и их мнение не изменилось бы, даже если бы другие селения и города, обязанные платить им налоги, не наблюдали с интересом за этим противостоянием.

Фолько в этом году уже нанялся на службу к Фиренте и семейству Сарди для покорения Бискио. (Мнения расходились насчет того, насколько это плохо для политического равновесия в Батиаре, но, честно говоря, никому это не нравилось.)

Тем не менее д’Акорси согласился собрать небольшое войско и немного постараться у стен Россо для своих старых друзей. Вознаграждение (что справедливо) ему предполагалось выплатить за конкретное время, которое Фолько сможет уделить этому делу; если же он возьмет город или заставит уплатить задолженность, то дополнительно получит значительную сумму денег. Кроме того, в случае, если Фолько не добьется успеха, он обязался вернуться с более многочисленной армией следующей весной за вознаграждение, которое они обсудят отдельно.

С правителем Акорси было, как всегда, приятно иметь дело, – лично или путем переписки, – хотя недоплатить ему или опоздать с оплатой было бы крайне нежелательно.

У стен Россо Фолько собрал двенадцать сотен воинов, из них – четыре сотни кавалеристов.

Весна только начиналась. Фолько предстояло вскорости двигаться на запад, к Бискио, с армией из двенадцати тысяч солдат, поэтому на Россо у него было мало времени, но он обещал попробовать, и ему за это платили.

Фолько еще не знал – и никто не знал, – что произошло в Мачере. Мятеж. Эти новости достигли Акорси через два дня, и жена отправила к нему посыльных, которые должны были немедленно разыскать его. Фолько необходимо было знать это по многим причинам.

Он будет плакать, но там, где его никто не увидит.

В данный момент Фолько рассматривал хорошо укрепленные стены Россо. Он мог взять город, конечно мог, но не за то время, которое имелось в его распоряжении, и не с таким количеством солдат, да еще и без артиллерии. Все-таки он руководил такими или похожими кампаниями уже четверть века, с тех пор как вышел из детского возраста. Это был его образ жизни, способ обеспечить семью, защитить Акорси, дать ему то, что он хочет и что приносит известность: богатство, некоторую власть, известность. А кроме того – гордость, сознание того, что он очень хорошо умеет воевать и что мир об этом знает.

Фолько славился своей набожностью, покровительствовал художникам, поэтам, алхимикам, философам, приглашал их в Акорси. В то же время он убивал мужчин и женщин, сжигал города и разрешал своим людям бесчинствовать там после их завоевания. В Батиаре не видели противоречия между любовью к искусству и философии и жизнью, полной насилия, а Фолько Чино д’Акорси можно назвать примером этой истины.

И еще будучи честен с самим собой – и это становилось все важнее с возрастом, с приближением смерти и встречи с Богом, – Фолько признавал, что до сих пор любил ее. Войну. Даже сейчас, после стольких сезонов, проведенных на полях сражений. Наступила весна, его сердце забилось быстрее, и не только из-за возвращения цветов, и листьев, и света.

Его жена, которую он тоже любил, говорила, что ему приятнее вести кампанию, чем лежать с ней в постели, или гулять с ней в саду, или сидеть у окна на закате. Фолько это отрицал и считал, что говорит правду. Он смотрел ей прямо в глаза, когда говорил это, и все же это… это было не очень просто.

Когда ты воюешь, держишь в руке меч, скачешь на добром коне, понимая, что твоя жизнь может закончиться в тот же или на следующий день, твое существование приобретает огонь, свирепый блеск. Остроту, с которой мужчина воспринимает мир в это мгновение.

Конечно, в этом была некая доля фальши, поскольку командующие наемными войсками, особенно внушающими такой страх, как его войско, редко сталкиваются с реальной опасностью погибнуть в бою. Они больше рискуют получить понос или скрючиться от боли в спине, переночевав на походной койке после долгого дня в седле. Битвы происходили редко. Искусство войны в их время состояло в том, чтобы добиться своих целей на войне совсем без боя. Так ты сохраняешь жизнь своим солдатам и коням (а кони имеют большое значение) и привозишь домой деньги.

Все великие командиры знали друг друга, все участвовали в одном и том же танце – «война ради прибыли». Крайне редко возникала необходимость устраивать нечто такое неуправляемое и непредсказуемое, как сражение на открытой местности. Твой наниматель в какой-то год мог пожелать такого сражения, но это вовсе не означало, что его желал ты сам.

Существовали официальные правила осады. Город мог согласиться сдаться к определенной дате за определенное вознаграждение, выплаченное тебе, если к нему не подойдет освободительная армия. Если такая армия все же прибудет, уйдешь ты. Если нет, ты позволишь городу открыть ворота и сдаться. Обороняющий город гарнизон пройдет маршем и конным строем мимо тебя, – и ты не нанесешь большого вреда самому городу.

Было много способов избежать сражения. За соответствующее вознаграждение можно было перейти на другую сторону и присоединиться к своему нынешнему врагу. Город часто выигрывал войну просто потому, что у него было больше денег, чем у противника. Можно было не опасаться, что города-государства или Верховный патриарх (возможно, лучший работодатель из всех) откажутся нанять сильного военачальника на следующий год – выбор был ограничен. Полководцев всегда много, но хороших – мало. Это был танец.

Смерть, когда до этого доходило, была уделом других: фермеров, чьи поля погибали, а собранный урожай отнимали, и которые поэтому умирали с голоду, или мужчин и женщин в городе вроде Россо, которые отказывались – упрямо, безрассудно – сдаться ему и уплатить налоги, которые задолжали Авенье. Если его вынудят вернуться в следующем году и разрушить крепостные стены, город заплатит ужасную цену, но это будет вынужденная мера – нельзя спускать такие отказы.

Фолько отправил кузена Альдо, своего вечного лейтенанта, к воротам, чтобы предупредить жителей сразу. Альдо обладал устрашающей внешностью и суровым голосом. Он умел запугать противника (и еще много чего) и был целиком предан их семье. Кузен не обладал чрезмерным честолюбием, не стремился занять более высокое положение и ненавидел врагов, может, даже больше, чем сам Фолько.

К стенам города его сопровождал младший сын одного знатного семейства Акорси, желающий приобрести опыт. Присутствие сыновей из благородных семей на поле боя повышало статус командира и было полезно для правителя с точки зрения предотвращения беспорядков дома: сыновья в армии были заложниками, гарантирующими хорошее поведение их родственников в отсутствие правителя, отбывшего на войну. Города были своенравны, за ними необходимо было постоянно присматривать.

Угроза, которую передал городу Альдо, была простой. Если Россо не уступит и не выплатит задолженность, д’Акорси вернется в следующем году с гораздо большей армией, с артиллерией и инженерами. Они уничтожат все сельские угодья вокруг Россо, а не только несколько символических деревень, как сделали по дороге сюда в этом году. Они будут кормиться с земель Россо во время осады. Погибнет очень много людей. Кроме того, городу уже не позволят сдаться, потому что почтенным братьям-правителям Авеньи придется заплатить Фолько очень много денег за такое войско, и это вызовет их справедливый гнев. И конечно, солдаты потребуют обычных привилегий, самой важной из которых является трехдневное разграбление взятого города.

Присутствовал ли кто-либо из жителей Россо при разграблении города? Альдо никому не пожелал бы испытать подобный опыт – им самим, их женам, дочерям, юным сыновьям.

Выплатить справедливо назначенные налоги будет гораздо более мудрым выходом, если только у жителей нет причин предпочесть уход к Богу, полный страданий. Блаженные мученики так поступали, конечно, но жертвы разграбления города не становятся блаженными мучениками. Они – глупцы, которых ждет жестокая смерть.

Альдо повторял это много раз у ворот многих городов.

В то утро это не подействовало. Вернувшийся кузен доложил об этом с мрачным видом. Правители общины крикнули ему со стен вежливо, но твердо, что Авенья удвоила их налоги в прошлом году. Они заплатили первоначально назначенные налоги вовремя, но не смогли собрать добавочную сумму. Их сопротивление, как они это назвали, вовсе не является мятежом, а только мольбой о справедливости. В голосе человека, который говорил с ними со стены над воротами, звучало отчаяние, сообщил Альдо.

В обязанности Фолько не входило давать оценку происходящему. Если бы он действовал здесь от своего имени, ради Акорси, он бы это сделал. Повышение налогов, весьма вероятно, было и несправедливым, и невыполнимым. Удвоение суммы налогов обычно бывает именно таким.

Но Фолько явился сюда в качестве наемного солдата, чтобы добиться выполнения требований более сильного государства к более слабому. Чистая правда, что одна из дочерей Риччардиано скоро выходит замуж (очень удачно) за члена могущественного семейства из Родиаса, и ее приданое, несомненно, стоит больших денег. В такие моменты обычно и повышают налоги, но это также не его забота.

Альдо смотрел сердито: он не привык к неудачам, его это задевало. Хорошее качество для старшего командира. Но он также отличался вспыльчивостью, что не всегда хорошо. Фолько пожал плечами, прикоснулся к его плечу, пригласил за стол. Они поели на солнышке, обдуваемые резким северным ветром.

– Что теперь? – спросил его кузен.

– Возьму Джана и кое-что попробую сделать. – У Фолько немного болела голова и ныла пустая глазница, это иногда бывало. В особо ветреные дни он надевал повязку, хотя не любил ее носить.

– Тогда будь осторожен. Я видел по крайней мере одну аркебузу и арбалеты на стенах.

Этого следовало ожидать. Собственно говоря, он о них уже думал.

– Конечно, – вот и все, что он ответил. – Сколько человек в обороне?

– Настоящих солдат? По моим прикидкам – сотня.

Сотня хороших солдат способна защитить город, обнесенный стенами, если осаждающие ограничены временем и не имеют артиллерии. В данном случае у Фолько не было ни того, ни другого.

Он закончил трапезу, вытер лицо и отошел за свою палатку помочиться. Вернувшись, надел нагрудник, но шлем надевать не стал и меч не взял. Двинулся в сторону города, махнул рукой Джану, приказывая следовать за собой.

Опять взять с собой Альдо было бы признаком слабости, так как он уже потерпел неудачу. Он столько раз это делал в течение многих лет, подумал Фолько.

На некотором расстоянии от ворот в землю были воткнуты две пики – собственное изобретение Фолько, сделанное еще в самом начале карьеры. Пики втыкал человек, который хорошо умел определять место, куда долетает стрела из лука и пуля из аркебузы. Это обеспечивало безопасность любого солдата, отправленного на переговоры, даже под флагом перемирия.

Фолько велел Джану остаться у дальней пики, а сам прошел вперед.

– Мой господин! – крикнул Джан. – У них есть…

Он ответил, не оглядываясь:

– Знаю. Я их вижу. Они в меня не попадут.

– Господин, у них должны быть опытные…

– Посмотри на знамена, – бросил Фолько.

Иногда утомительно быть единственным человеком, который все замечает. С другой стороны, именно поэтому он добивался такого успеха и его так боялись в течение столь долгого времени. Нелогично было жаловаться на это.

Знамена над воротами – два знамени с гербом Россо, на котором изображен кабан, – развевались на ветру, дующем с юга. Здесь, внизу, дул ветер с севера.

Фолько сказал Джану, по-прежнему не оглядываясь:

– Иногда здесь так бывает: ветры, верховой и низовой, дуют в разных направлениях, но обычно это случается осенью.

– Возможно, они это тоже знают, мой господин.

– Нет. Они ведь не здесь, внизу, и сейчас весна. Все будет в порядке.

Фолько прошел мимо двух пик, поднялся на холм и поднял вверх руку в знак того, что хочет говорить. Он не подошел прямо к воротам, потому что на таком расстоянии при выстреле из аркебузы или из лука можно не принимать во внимание ветер (неправильный). Ни к чему было слишком облегчать осажденным задачу. Пусть она кажется легкой, если найдется такой глупец.

Он крикнул:

– Я – Фолько Чино д’Акорси. Кто говорит от Россо?

Они бы поняли, кто он такой, если бы могли видеть его глаз, но он все еще находился слишком далеко для этого. Было важно, чтобы они знали, кто он.

С мостика над воротами раздался голос:

– Я, господин. Меня зовут Горо Калметта, я купец из Россо, глава общины. Думаю, ваш капитан сообщил вам, почему мы это делаем, и что мы выплатили Авенье налоги, подсчитанные по-честному. Мы умоляем вас во имя святого Джада и простой порядочности уйти от нашего города.

Умный человек; подтвердил то, что они сказали Альдо, не повторяя все в подробностях. Вероятно, он хороший коммерсант.

– Он мне действительно доложил об этом. Но вы же понимаете, что в мою задачу не входит судить о налогах, назначенных Авеньей для подвластных ей городов?

– Перед Джадом вы можете об этом судить, – ответил Горо Калметта. – Но мы не будем это обсуждать. У меня есть другая мысль. – Похоже, он был немолод, но его голос звучал четко.

– Я слушаю, – произнес Фолько, – но мой капитан сказал вам правду: если вы не уступите сейчас и не уплатите назначенные налоги, если Авенье придется нанять меня и мою армию в следующем году, в Россо начнется ужас. Вас уничтожат.

– А если Россо предложит себя Акорси, господин Фолько? Что, если мы это сделаем? Ваша репутация честного правителя, который защищает свои города, известна всей Батиаре.

Приходилось признать, что это предложение стало неожиданностью. Возможно, оно не должно было ею стать.

Фолько слышал, как стоящий позади него Джан издал невнятный звук, но не оглянулся. Сейчас важен был каждый жест, это тоже было представление.

К сожалению, каким бы привлекательным ни выглядело это предложение, принять его было невозможно. Акорси и подвластные ему города защищала армия Фолько, и он платил своим людям благодаря вознаграждению за такие поручения, как это (точнее, в основном, за более серьезные, вроде тех, что предлагала Фирента). Наемнику могли простить неоднократный переход на другую сторону – все так делали, – но не ограбление самого города-заказчика которое его наняло. А забрать себе Россо – все равно что украсть его у Авеньи.

Кроме того, братья Риччардиано были его друзьями со времен их общей юности. Не лучшими друзьями, но между ними никогда не возникало вражды, даже когда Фолько отказался жениться на их сестре в пользу Мачеры и Катерины.

Тем не менее это было искушение. Огромное искушение. Россо стоял не у самого моря (Фолько все еще был нужен порт), но имел прямую дорогу к побережью и деревню в гавани, которую использовали для мелких судов.

Нет, подумал он. Это невозможно. Если только не будет больших перемен.

И в тот момент, когда он это подумал, кто-то сделал глупость.

Стрела из арбалета вонзилась в землю в трех шагах справа от него, потому что кто-то на стене все-таки попытался сделать поправку на ветер. На тот ветер, который здесь, внизу, не дул.

С некоторым сожалением, потому что мысленно он все еще представлял, как управляет Россо из Акорси, получает прибыль и доступ к морю, как возрастает его престиж, Фолько вскинул руку в сторону ворот. Теперь его голос был полон угрозы, это у него хорошо получалось.

– Как вы посмели?! Вы вынесли себе приговор этим предательством! Какой человек способен на такое?

– Я не отдавал такого приказа, господин! Не отдавал! – Голос Горо Калметты дрожал от страха.

– И я должен в это поверить? Вы – нарушители перемирия, проклятые Джадом!

– Нет! Это сделал один глупец!

Глупец – именно на это Фолько и надеялся. В подобные моменты всегда находятся один-два таких дурака.

– Тогда отдайте его мне.

Молчание. Потом:

– Он – сын одного из старшин нашей общины. Он… он всего лишь мальчишка, господин!

Теперь в голосе звучало отчаяние. Будто Калметта знал, что сейчас случится.

И был прав. Фолько все это уже проделывал и раньше – с некоторыми вариациями, но с тем же результатом.

– Мальчишки могут убивать мужчин, синьор Калметта, вам это известно. Они также способны уничтожить собственный город.

– Такого приказа не было!

– Вот как? Не было приказа. Если бы я умер, моей семье и моему городу было бы от этого легче?

– Мой господин, правда, я могу… – Голос Калметты оборвался.

Мир затих в утреннем свете. Фолько видел пчел среди цветов.

Он сделал несколько шагов вперед. Нужно, чтобы они видели, как он это делает, как он идет за ними.

– Вот что сейчас произойдет. Человек, который выпустил стрелу, будет сброшен со стены. Немедленно. Ворота откроют, вы соберете и пришлете мне налоги, которые должны Авенье, до того, как солнце сядет и мы уйдем на вечерние молитвы. Все налоги, синьор Калметта. Их сосчитают – и мы, и они, – я вас уверяю. Потом я уйду отсюда, и вы не пострадаете. Я обещаю вам это, даю клятву. Если этого не произойдет, следующей весной община Россо подвергнется нападению армии, гораздо многочисленнее этой, имеющей орудия, и мы не позволим вам сдаться. Мы вас уничтожим, синьор. При помощи пушек или посредством осады. Вы должны были слышать о разграблении, которое следует за этим, возможно, кто-то из вас уже пережил осаду в ином месте. Голод. Вы закончите тем, что будете есть пергамент и книги, будете варить кожу барабанов после того, как съедите всех крыс. А в конце начнете есть друг друга. Не навлекайте эту судьбу на свой город и на своих детей.

У Фолько всегда был хороший, сильный голос, и он умел им пользоваться, говорить твердо и убедительно.

Собственно говоря, то, что он описывал, было правдой. Если он вернется на следующий год, то именно для того, чтобы разграбить город, а трехдневный грабеж в их время был обычным делом. Фолько это не нравилось, но ему приходилось жить по законам войны, как и по законам мирного времени, а верность армии необходимо было поддерживать.

Он услышал другие голоса над воротами. Настойчивость, гнев, страх – так и должно было быть.

– Господин Фолько, – крикнул вниз Калметта, – один момент, я умоляю. Пожалуйста!

– Один момент, и всё! – крикнул он в ответ. – Потом я повернусь и уйду отсюда, но вы знаете, что я вернусь.

Фолько ждал.

– Господин, – тихо произнес у него за спиной Джан, – вам следует отойти на шаг назад и…

– Нет, – ответил он, по-прежнему не оборачиваясь. – Не сейчас. Скрести руки, широко расставь ноги. Покажи, что рассержен.

– Я и правда сержусь, мой господин, – сказал Джан.

Ветер в знаменах, аромат полевых цветов, плывущие белые облака, восходящее солнце. Чудесное время года, во многих отношениях.

Потом снова голос Калметты:

– Мой господин, мы решили, что будет… правильно уплатить требуемые налоги. Мы отправим представителей в Авенью, чтобы обсудить размер будущих выплат.

– Хорошо, – сказал Фолько. – Теперь тот, кто выпустил стрелу. Сбросьте его со стены. Сделайте это. От этого зависит судьба вашего города.

– Мой господин, разве вы не видите способа…

– Нет, – ответил он. – Не вижу.

Это было важно. Может, Фолько и хотел бы ответить иначе, но он жил в опасном мире и не прожил бы так долго, если бы не принимал меры, подобные этой. Необходимо было показать всем, что будет с тем, кто нападет на Фолько д’Акорси, – или попытается сопротивляться ему. Показать не только Россо. Это было послание всему миру, по крайней мере, их части мира. То, что произошло здесь этим утром, очень скоро станет известно повсюду.

– Он мальчик, господин! Правда. И он…

– Вы хотите, чтобы я вернулся? Я поставил вам два условия. Одно от имени Авеньи, другое от себя. Выполните оба, синьор Калметта, и жители могут считать, что им повезло, когда будут молиться сегодня вечером.

Снова громкие голоса, яростный спор. Он ясно представлял, и, тем не менее…

Тем не менее.

Фолько испытал краткое удовлетворение профессионала, но не почувствовал удовольствия, когда увидел, как человек, сброшенный со стены, стремительно, с воплем, падает, вращаясь, в крепостной ров. Возможно, он еще жив, подумал Фолько.

– Джан? – позвал он. – Разберись с ним. – И прибавил: – Они тебя не тронут.

– Я знаю, господин, – ответил Джан.

Он прошел мимо Фолько по направлению к городу, спустился в ров, пропав из виду, и через несколько минут поднялся наверх. Не спеша очистил и вложил меч в ножны и пошел назад.

– Молодой? – спросил Фолько.

– Достаточно взрослый, – ответил Джан.

Они направились к палаткам и лагерю. Фолько думал о том, что делать с повозками, полными денег, когда их доставят.

Их скоро доставят, конечно. Они уже убили одного из своих детей.

У Фолько не было необходимости считать деньги, но он сказал, что пересчитает их. Затем сообщит о сумме братьям Риччардиано, чтобы быть уверенным в том, что они получат ровно столько, сколько он отправит, но не станет сопровождать повозки. Жители Россо могут доставить свои деньги в Авенью и без него, у них достаточно солдат для охраны. Фолько же отправит вперед пару посыльных с докладом об успехе. Все прошло более гладко, чем можно было ожидать, думал он. Иногда глупцам следует сказать «спасибо».

Уже подходя к лагерю, Фолько увидел, что его ждут двое мужчин. Видно было, что они только что прибыли и сильно устали. Их измученные кони стояли, низко опустив головы, – значит, скакали всю ночь. Плохой знак. Эти люди приехали из дома, он знал обоих, они были из числа стражников Катерины.

Вот так, подойдя к ним, Фолько узнал о том, что случилось в Мачере, о мятеже и о тех, кто там погиб. Особенно об одном человеке. И у него в голове – или, может быть, в сердце – колоколом зазвенело ее имя.

Глава 13

Вспомогательная армия из Фиренты под командованием Ариберти Борифорте и в сопровождении наблюдателя от городской администрации, которым оказался (неожиданно для всех, в том числе и для него самого) младший сын Пьеро Сарди, медленно двигалась на юг. При наличии хороших лошадей до Бискио было всего несколько дней пути, но у них этот путь должен был занять больше времени.

Задерживала артиллерия, которую везло с собой их немногочисленное войско. Для перевозки самых тяжелых орудий требовалось от шестнадцати до двадцати четырех быков, даже по сухим дорогам, а дороги весной редко бывают сухими. Кроме того, быки, тянущие орудия, никогда не отличались скоростью.

Тем не менее орудия были необходимы для взятия городов. Одно дело – вести длительную осаду, бесконечно решая проблемы питания и обеспечения армии и ожидая, когда же противник в стенах города умрет от голода, и совсем другое – разрушить эти стены с помощью пушек и колоссальных каменных шаров, которые они также везли с собой, но для которых тоже нужны повозки, быки, люди, чтобы ими управлять.

В этом аспекте военных действий нет ничего интересного. Войско ползет по дорогам, кавалерия скучает и теряет терпение, инженеры и пушкари беспокойны и вспыльчивы. Даже если весна мягкая, люди редко бывают в хорошем настроении, и уж тем более никто не радуется, если предстоит встреча с армией под командованием Теобальдо Монтиколы, обороняющей Бискио.

Было неясно, как Бискио удалось заплатить ту сумму, которую Монтикола несомненно запросил за свои услуги. Ходили всякие слухи, но слухи всегда ходят.

В один свежий, ветреный день армия под командованием Борифорте численностью двенадцать сотен человек достигла того места на дороге, ведущей на юг, где ответвлялась на запад дорога поменьше, ведущая к расположенному неподалеку городку Донди.

Близился вечер. День выдался трудный. Трудности, как обычно, создавали пушечные повозки, животные и дорога, которая была не лучше большинства дорог в Батиаре.

Командир должен уметь с этим справляться, и Борифорте поздравлял себя с тем, что справляется не хуже других… но он ненавидел эту работу.

Ему хотелось совершать вылазки на своем лучшем коне и вместе со своей кавалерией. Рубить врагов, поджигать дома и овины, захватывать вещи и еду – и женщин. Делать то, ради чего ты стал солдатом, и не забывать, что командир имеет право первым выбирать из добычи свою долю, что совершенно справедливо!

Они же пока не совершили ни одной вылазки и ничего не сожгли, поскольку войско все еще находилось на землях, подчиняющихся Фиренте. Только сейчас, возле Донди, началась сельская местность, на которую предъявлял права Бискио. Большая часть территории, которая платила налоги Бискио, лежала к югу и к западу от него, со стороны Фиренты.

Другими словами, пока у них не было ни удовольствий, ни наград, а когда они соединятся с Фолько и основной частью армии, возможность Борифорте принимать решения, предъявлять права хоть на что-то будет… ну, ее не будет, она исчезнет. Она перестанет существовать. Это способно разозлить сильного духом человека и вынудить его искать неприятностей ближе к вечеру в весенний день.

* * *

В тот же день в Донди (где теперь все время дежурили стражники на стенах) Елена закончила дневной прием больных в своем доме. Накинув плащ, она отправилась на прогулку, подставляя лицо солнцу и легкому ветерку. Она была из тех людей, которые чувствуют себя подавленными и скованными, если в течение дня не выйдут хоть ненадолго на свежий воздух, а весной вообще всегда становилась беспокойной.

Донди был совсем небольшим городком – далеко не уйдешь, а когда возникала угроза войны, его не полагалось покидать вовсе. Конечно, кое-кто все равно выходил за крепостные стены, и Елена была одной из них. К тому же о приближении войска из Фиренты пока было не слышно.

На западной окраине города имелись небольшие ворота; по утрам через них входили фермеры с товарами для рынка. С этой же стороны находился второй рынок. Донди открывал западные ворота на короткое время с утра, запирал их до закрытия рынка, потом снова открывал, чтобы выпустить торговцев наружу. На стене дежурила охрана. Все надеялись, что войско из Фиренты пройдет мимо города, но не были в этом уверены.

Елена вышла из города вместе с последними фермерами и их повозками и направилась в сторону заходящего солнца. Она знала, как вернуться назад после того, как ворота закроют, ей рассказал об этом один из ее больных (она вылечила у него сыпь). Почти всегда существовали способы войти и выйти из любого города.

При выходе за ворота Елену всегда охватывало чудесное чувство свободы, даже когда все вокруг боялись.

Она никогда прежде не жила в огороженном стенами городе. Ей было важно иметь возможность самой выбирать, когда ей уходить и возвращаться, но и страх тоже был.

Елена понятия не имела, дошли ли до адресатов письма, которые она отправила со своим другом-киндатом. Из Бискио прибыл посыльный с ободряющими словами, но солдат не прислали. Это означало, что, если на Донди нападут, город падет. Все было очень просто и смертельно опасно, если они не сдадутся. Им оставалось только сдаться и надеяться.

Ей следовало уехать с семейством киндатов и их повозками. Она прожила здесь не так долго, чтобы чувствовать особую преданность Донди. Елена сама не знала, почему осталась.

Может быть, потому что ей не нравится убегать. Ей нравится двигаться по собственному выбору. Снова выбор, это важное слово в ее жизни, но она понимала, что границы могут быть размытыми. В жизни люди чертят резкие линии, думала Елена, даже когда они ничем не оправданы.

Немного южнее, в стороне от сельской дороги, стояло заброшенное святилище. Его построили еще в то время, когда Донди был всего лишь деревней, лет двести назад, если не больше. Последние священнослужители, жившие рядом с ним, перебрались в город или совсем уехали. Святилище превратилось в развалины, пустые и тихие. Елена любила приходить в это место. Туда могли заглянуть дикие животные, существовала угроза волков, но не в это время года и в любом случае только после наступления сумерек. Однажды Елена видела издалека очень крупного кабана, но она знала достаточно, чтобы держаться от этих животных подальше.

Позади святилища находилось кладбище; низкая, осыпающаяся каменная стена окружала могилы и надгробия, некоторые из них еще стояли вертикально, а некоторые уже повалились. Елена пошла в ту сторону. День стоял теплый, хоть и ветреный, уже раскрылись полевые цветы. Со всех сторон ее окружали светло-голубые цветы льна, от них мир становился ярче. С корзинкой в руках она сошла с тропы и направилась прямиком через поле, высматривая лекарственные травы. Целительница знала, что ищет. Эти поиски составляли большую часть ее работы.

В этот день Елена не нашла ничего полезного, зато нарвала анемонов для дома. Это были ее любимые цветы, они вызывали воспоминания, уходящие далеко в прошлое. Они были связаны с кабанами, между прочим, и с богиней, и со смертью возлюбленного богини. Когда-то некоторые джаддиты связывали этот цветок с Геладикосом, сыном Джада, который упал с неба в солнечной колеснице отца и разбился насмерть. Красный цвет некоторых анемонов – его кровь.

Теперь вера в Геладикоса считалась ересью. Елена была еретичкой, если уж на то пошло, и рисковала. А кто в жизни не рискует?

Говорили, что на Востоке, за морем, ближе к Сарантию, есть святилища с изображениями сына бога на стенах или на своде купола. Интересно, увидит ли она когда-нибудь такое святилище? Мир так велик, и большую его часть она никогда не посетит. Так уж устроена жизнь. Лично можно испытать очень немногое.

Елена увидела сокола, он охотился, освещенный сзади солнцем. Она некоторое время следила за ним, потом обошла вокруг разрушенных стен святилища. Крыши у него уже давно не было, оно стояло открытое небесам. Но каменный алтарь сохранился и стоял сейчас, освещенный солнцем.

Елена вошла на кладбище чрез отверстие в стене, где когда-то была калитка. Стало прохладнее, день заканчивался, но сумерки пока не наступили – ей надо было вернуться в Донди до темноты. Ветер немного утих. На кладбище стояла каменная скамья, на которой целительница любила сидеть, глядя на холмы и поля на западе и на юге. Приблизившись, Елена с большим удивлением обнаружила, что там уже сидит другая женщина. А ведь целительница никогда прежде никого здесь не встречала.

У женщины были длинные каштановые волосы, свободно спадающие по спине, как и у Елены, и накидка с капюшоном почти того же цвета, что и ее волосы. Сандалии, серебряное ожерелье, крупные серебряные серьги. Глупо носить украшения за пределами города, подумала Елена, но и находиться здесь безрассудство, так что…

Она сказала:

– Приветствую вас. Вижу, вы любите ту же скамью, что и я.

Женщина повернула голову и слегка улыбнулась. У нее было продолговатое лицо, светлые глаза и длинные пальцы, украшенные тремя перстнями. Еще больше ценностей, которые могут соблазнить преступника.

– Да, люблю, – ответила незнакомка. – Особенно в это время дня, в это время года.

– Я вас раньше не видела, хотя часто сюда прихожу.

– Я вас видела. Просто не мешала вашим размышлениям.

– Я не против беседы.

– Наверное, я против. Всегда была против. Поэтому-то мне здесь и нравится.

Елена не позволила себе нахмуриться. Ей давали понять, что лучше уйти.

– Тогда я вас покину. Наслаждайтесь тишиной.

Женщина снова посмотрела на нее, более пристально.

– Кое-кто недавно умер. Я вижу над вами ее призрак.

Елена замерла. Через несколько мгновений спросила:

– Вы умеете видеть такие вещи?

Женщина кивнула:

– А вы нет? Вы ведь целительница.

Елена откашлялась. Ей вдруг стало страшно. Это была давно охраняемая тайна, небрежно облеченная в слова незнакомым человеком. Она кивнула:

– Иногда. – Потом прибавила: – Вы мне можете сказать, как она выглядит?

Она подумала о матери и сестрах, и сердце ее забилось быстрее. Елена ни на секунду не усомнилась в том, что только что сказала незнакомка. Да и как она могла? Она ведь и сама видела духов. Иногда.

Женщина посмотрела куда-то выше головы Елены, чуть в сторону.

– Молодая, высокая. Слишком молодая, чтобы умереть, но такое случается. Она не похожа на вас.

Елена прикусила губу. Она пыталась сообразить, кто в ее жизни мог быть таким…

– Ее звали Адрия, – произнесла женщина на каменной скамье. – Полагаю, и сейчас так зовут. Мы не теряем свои имена, только свою жизнь.

Елена внезапно села. На скамье хватало места. От женщины пахло духами – фиалки и что-то еще, более слабое.

– Адрия Риполи, – сказала она. – О, господи.

У нее по-прежнему не было никаких сомнений. Адрия мертва, и эта женщина видела ее призрак. Этот мир не понять так просто, как бы человеку ни хотелось этого. Чужая женщина, встреченная за стенами маленького города – даже на кладбище, – могла знать о смерти, увидеть призрак, назвать его имя.

Женщина равнодушно пожала плечами:

– Она была вашей родственницей? Возлюбленной?

Елена покачала головой:

– Человеком, которого я вылечила.

Первый намек на удивление.

– И все? Тогда почему она здесь? С вами?

– Не знаю.

И это было правдой. Хотя Адрия ей часто снилась. Однако Елене снились многие люди в те ночи, когда ей не хотелось быть в одиночестве.

Женщина повернулась и посмотрела прямо на Елену. Ее длинные, сплетенные между собой пальцы лежали на коленях. В одном из перстей был темно-красный камень.

– Я тоже была целительницей, – сказала она.

– Здесь?

– Да.

– И?..

Женщина покачала головой. Теперь она смотрела поверх головы Елены – в синее небо, где быстро плыли белые облака и все еще охотился сокол.

– Вы скоро уедете отсюда, – сказала она. – Отправитесь в более долгое путешествие, чем совершает большинство людей. Вам суждено зачать ребенка от мужчины, которого вы встретите в конце этого путешествия.

– Что?

Незнакомка со скучающим видом пожала плечами:

– Наверняка вы такие вещи тоже умеете видеть?

– Нет, – ответила потрясенная Елена. – Нет, не умею.

– Это придет. Вы еще молоды.

– Куда… куда я должна отправиться?

– На Восток. Куда-нибудь. Доносите ребенка до положенного срока. Потом она станет для вас утешением.

Девочка. У нее будет девочка. Где-нибудь.

– Что вы имели в виду, когда сказали «суждено»? Как это?..

На этот раз женщина улыбнулась.

– Простите. Я так выражаюсь. Привычка. Вы забеременеете. Вы могли бы предпочесть не рожать дочь. Я вам говорю, что вы должны родить.

– И что мне… суждено быть там?

– Вы там будете.

Категоричность. Будущее, увиденное и узнанное, по крайней мере часть его.

– А… а мужчина?

– О нем я ничего не вижу. У него будет имя.

– У каждого есть…

– Имя, которое имеет значение. Он не останется. Поэтому вам следует родить ребенка, не быть одной. И еще, там неподалеку есть древний бог. Будьте осторожны.

Елена встала. Она увидела, что у нее дрожат руки.

– Если у каждого есть имя, назовите мне ваше, пожалуйста.

– Конечно. Я – Ниора. Моя фамилия Баски. – Она смотрела на Елену. Солнце стояло у нее за спиной. – Я не просила дать мне эти способности, как, уверена, вы никогда не просили дать вам ваши. Мы – дети по сравнению с нашими силами, какими бы малыми они ни были. – Она снова бросила взгляд через плечо. – Вам надо идти, пока солнце не опустилось слишком низко. Я вчера видела трех волков.

– Вы вернетесь в город вместе со мной?

– Я покинула Донди некоторое время назад. Со мной все будет в порядке. Мне недалеко идти. Ваше путешествие длиннее. Будьте осторожны, и благослови вас бог. – Рукой, на которой был перстень с красным камнем, она сделала жест, но не знак солнечного диска.

– Я… я смогу увидеть вас снова? Мне кажется, я могла бы многому научиться у…

– Нет, – ответила Ниора Баски, но опять улыбнулась. – Я вам уже сказала, что не люблю разговоров. Сожалею о той, которая умерла.

Елена уставилась на нее. Открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но женщина уже отвернулась и опять смотрела на запад, в направлении леса, освещенного предвечерним светом.

Елена удалилась. Прошла через дыру в стене там, где раньше была калитка, мимо развалин святилища без крыши, пересекла поле. Она успела вовремя и вернулась в Донди через еще открытые ворота.

Стоящие там стражники улыбнулись ей. Она была целительницей, а городу целители всегда нужны. Пока вы помогаете людям, вопросов о вере и убеждениях не задают, а Елена помогала.

Она заставила себя улыбнуться им в ответ. Почти прошла мимо, но вдруг остановилась и обернулась.

– Кто-нибудь из вас знает женщину по имени Ниора? Ниора Баски?

– Конечно, – ответил тот из двух стражников, который был выше ростом. – Она была у нас целительницей до того, как вы приехали.

– И она уехала? Переехала из этого города?

– Вы так это называете?

– Что вы имеете в виду?

– Что она уехала?

– А как бы вы это назвали?

Теперь повеяло холодом, и не от ветра.

– Она умерла по меньшей мере десять лет назад, – сказал высокий стражник. – Ее похоронили возле развалин святилища – люди еще используют тамошнее кладбище.

Елена так долго смотрела на него, что у него на лице отразилась тревога.

– Спасибо, – сказала она в конце концов, потом снова повернулась и пошла прочь. Прошла по улицам к своему дому, шагнула внутрь и закрыла дверь.

Она плохо спала в ту ночь. Трудно было смириться со смертью Адрии Риполи и с мыслью о том, что женщина, аристократка, которую она встречала всего два раза, и во второй раз совсем коротко, стала одним из ее собственных призраков, парящих над ней, и что этого призрака сможет заметить тот, кто видит мир духов.

Елена не знала, почему над ней парил призрак Адрии. Она силилась это понять в темные ночные часы. Но почему она вообще должна это понимать? Умершая женщина сказала ей среди надгробий и цветов еще кое-что – о предстоящем путешествии и о ребенке, которому суждено родится далеко отсюда.

Девочка, сказала умершая. Возможно, вместе путешествие и рождение дочери имели отношение к тому, что она женщина и часто делает опасный выбор. Твои решения способны убить тебя, какой бы отважной ты ни была? Женщина не может заставить мир подстраиваться под ее нужды и ее сильные стороны?

Однако можно попытаться. Ты можешь попытаться.

Елена лежала в постели, вспоминая Адрию Риполи с большей ясностью и грустью, чем сама от себя ожидала. Чтобы сделать то, что эта девушка сделала тогда в Милазии, требовалось большое мужество. И на скачках в Бискио – тоже. Почти никто не знал, что это была она, думала Елена. Думала о свершениях, которые повлияли на этот мир, но остались закрытыми, тайными, сокровенными.

Эта девушка, рожденная, чтобы повелевать, была самоуверенна, а одной из ее характерных черт было безрассудство. Как люди, мужчины или женщины, становятся такими? И почему, думала Елена, я сама стала такой, как теперь?

Она гадала, как погибла Адрия.

Утром, увидев сквозь ставни свет, возвестивший восход солнца, целительница встала с кровати, собираясь заняться повседневными делами.

Ей никогда не приходило в голову, – ни тогда, ни потом, – усомниться в сказанном Ниорой Баски. Она ведь и сама раньше видела призраков, так почему же над ней не мог витать один из них? И почему другой призрак не мог беседовать с ней, сидя на каменной скамье в серебряных серьгах и с красным камнем в перстне?

Еще один вид самоуверенности – считать, что ты способна понять, как устроен мир. Это невозможно, это превосходит человеческие силы. Однако нужно быть открытой для мира, для всего, что жизнь тебе дает и чего требует от тебя. Елена много лет мечтала о путешествии на Восток! Сказанное женщиной стало для нее подтверждением, а не откровением. Елена говорил это себе, пока одевалась и завтракала.

Она отперла и открыла дверь и вышла посмотреть, что принесло ей это утро.

Оказалось, оно принесло солдат из Фиренты. Они стояли у восточных ворот.

Но целительницу ожидало не только это. Выйдя на улицу, где царили ужас и суматоха, Елена увидела стражника, который, расталкивая людей, направлялся быстрыми шагами прямо к ней.

– Моя госпожа, – сказал он, останавливаясь перед Еленой и тяжело дыша. – Вас спрашивают. Вы должны пойти к воротам! Это очень важно.

Мир предъявлял свои требования. Следуя за стражником по улицам, Елена узнала, что у ворот ее ждет Антенами Сарди, только он и немногочисленное сопровождение. Именно поэтому ворота были слегка приоткрыты, чтобы она могла пройти. Двое из городских стражей, вооруженные, стояли у стены снаружи, но Елена прошла вперед одна. Ей казалось, что она не до конца проснулась. Антенами? Это было невероятно. Она увидела, что он в солдатском нагруднике, но без шлема. Один солдат стоял у него за спиной и держал за поводья великолепного коня.

Антенами Сарди, которого она исцелила от ран в гостинице к югу отсюда год назад, с которым много раз занималась любовью, когда он выздоровел (в достаточной степени), улыбнулся Елене. Он словно стал другим человеком. За год? Но эта спокойная улыбка, доспехи воина, то, как он стоял. Вообще, его присутствие здесь!

В каком-то смысле, думала она позже, вспоминая, эта встреча у городских стен удивила ее больше, чем разговор с мертвой женщиной на кладбище днем раньше. Что, конечно, в каком-то смысле было довольно забавно.

Освещенный сзади восходящим солнцем, он сказал:

– Вот и ты. Хорошо. Я хотел убедиться, что ты все еще здесь и с тобой все хорошо, перед тем как перейти к следующему вопросу. С тобой и правда все хорошо?

Елене удалось кивнуть. Она прочистила горло.

– Ты выглядишь по-другому.

Антенами нахмурился.

– Это хорошо?

Намек на неуверенность, которую она в нем помнила. Он был уверен в лошадях, в своих знаниях о них, в статусе своей семьи и ее богатстве. В еде и вине. Больше почти ни в чем.

Елена снова кивнула:

– Да. Это… ты выглядишь очень хорошо.

– Это ты начала, – сказал он. – Мне захотелось стать лучше. После. Даже отец заметил, иначе я бы здесь не оказался.

– Почему ты здесь?

– Он назначил меня наблюдателем в эту часть нашей армии. И… наш командующий не тот человек, которому я доверяю настолько, чтобы оставить тебя здесь одну. Поэтому сначала я приехал лично. Он, наверное, скоро явится сюда, когда обнаружит, что я уехал.

Он улыбается, отметила Елена. Не выглядит смущенным, произнося эти слова. Все-таки он – сын Пьеро Сарди. Может быть, он это понял наконец, дорос до этого.

– Я все же отправил твое второе письмо на север, в Мачеру, – прибавил он.

Елена посмотрела на него.

– Ты не знаешь… там ничего не произошло? – спросила она осторожно, неуверенно.

– В Мачере? Я ничего не слышал. А тебе что-то известно?

Легче всего было покачать головой и ответить:

– Ничего. Что… Антенами, зачем ты сюда приехал?

– Мне нужно согласие правителей города, общины, на то, чтобы дать нам большое количество еды и десять тысяч золотых сералей.

– Что?! – воскликнула она.

Десять тысяч были целым состоянием для маленького городка.

Он остался совершенно спокоен, пожал плечами.

– Я собираюсь предложить вот что: если мы захватим Бискио и получим с них налог, который будет отправлен в Фиренту, вам предоставят кредит на эту сумму. Я подпишусь под ним. Если мы потерпим поражение под Бискио, это будет ценой, которую вы заплатите армии, чтобы вас оставили в покое. Думаю, я смогу заставить нашего командира согласиться на это, но сперва придется дать еду и деньги. Армию нужно ублажать, – серьезно произнес он.

– Ты теперь это понял?

Антенами слегка покраснел.

– Кажется, да. И еще я думаю, что самое большое желание Ариберти Борифорте – разграбить Донди. Елена, я могу приказать ему этого не делать, и он, наверное, подчинится, потому что я – это я. Но мне нужны еда и золото. Вы должны их отдать, чтобы выжить.

– Ты ведешь со мной переговоры?

Он опять улыбнулся. Эта улыбка была новой для Елены.

– Нет. Я хотел увидеть тебя и спросить, не хочешь ли ты уехать. Я велю проводить тебя, куда ты пожелаешь. Ты говорила… ты в прошлом году говорила, что этот город для тебя – новое место. Ты теперь считаешь его своим домом?

– Не совсем. Но я не уеду, если надвигается опасность.

– Но это именно тот случай, когда следует уезжать, – возразил он.

Разумный довод, подумала Елена.

– Не уверена, что знаю того человека, которым ты стал, – сказала она.

Антенами смутился:

– Я тоже. Мне кажется, он мне нравится.

На этот раз улыбнулась она:

– И мне.

Солнце висело над деревьями, которые выстроились вдоль дороги с востока на запад у него за спиной. Ей подумалось – и она сама удивилась внезапности этой мысли, – как было бы глупо и ненужно умереть в таком месте.

Пожалуй, о том, в каких местах умирать глупо или необходимо, она подумает после.

Елене не очень нравилось то, что она хотела сказать, но она все же произнесла:

– Если тебе не удастся заставить их согласиться на твои требования, дай мне знать. Я уеду вместе с твоими сопровождающими. Ты прав, Нами. Я бываю слишком упрямой.

– Тебе приходится быть такой, – сказал он. И это тоже было немного удивительно. – Возвращайся в город и попроси кого-нибудь, облеченного властью, выйти ко мне. Мне бы хотелось решить этот вопрос раньше, чем сюда явится Борифорте со своими людьми, сколько бы их ни было.

– Ты действительно изменился, – еще раз сказала Елена. Она не привыкла так часто повторяться.

Антенами кивнул:

– Ты подумаешь о том, чтобы остаться со мной? Если считаешь, что я изменился?

Она покачала головой:

– Ты – один из Сарди. Я не любовница. И я собираюсь на Восток, за море.

– Что? Сейчас?

Она не ожидала, что скажет это. Что это так быстро может стать реальностью.

– Думаю, скоро.

– В Саврадию?

Она кивнула.

– В Сарантий?

– Может быть, потом. Если это не опасно.

– Зачем?

И правда, зачем? Потому что так сказала женщина-призрак?

– Мне надо там кое-чему научиться, – ответила Елена и одарила его своей лучшей улыбкой.

Она вернулась в город, велев стражникам у ворот немедленно позвать глав общины для разговора с администратором армии Фиренты до того, как явятся солдаты и начнутся неприятности.

В конце концов Антенами пригласили в город, и он с готовностью согласился. Ему никогда не причинили бы вреда. Его семья сровняла бы с землей эти стены, сожгла город дотла и посыпала землю солью, изрубила бы всех жителей на кусочки и бросила псам и стервятникам, если бы с ним что-то случилось. Они это знали.

Командир сопровождающей артиллерию части армии Фиренты действительно ощутил желание – пусть и на короткое время – убить гражданского администратора, прикрепленного к его отряду. Он обдумывал эту идею, когда увидел Антенами Сарди, выходящего в одиночку из Донди, в то время когда сам он быстро мчался галопом, вздымая пыль, по дороге во главе двадцати всадников.

Слуга Сарди, ведя в поводу великолепного коня, обладать которым жаждал Борифорте, вышел вслед за ним. Это было поразительно – город действительно открыл ворота! Невзирая на присутствие Борифорте и его солдат. Это было почти оскорбление! Они так мало его боялись? Сарди явно вошел в город один и без охраны.

Куда катится этот мир и военные действия?

Младший сын Пьеро Сарди шагал, словно вышел на приятную утреннюю прогулку по сельской местности, к тому месту, где Борифорте из предосторожности остановил своих людей, вне досягаемости выстрелов из аркебузы и арбалета. Это расстояние учишься определять в самом начале карьеры. Это одно из основных знаний. Сарди улыбался. Он поднял руку и весло приветствовал Борифорте.

– Капитан! – крикнул он. – Рад вас видеть. Тем скорее я смогу поделиться с вами приятной новостью.

Борифорте хотелось ответить ему: «Чтоб ты провалился, богатый ублюдок, и не лез в мои дела!», но вместо этого он произнес:

– Приятным новостям я всегда рад. Но вы больше никогда не должны уезжать вот так, мой господин. Я отвечаю за вашу безопасность.

Сарди подошел к нему, не переставая улыбаться.

– Иногда приходится идти на риск, – ответил он, по-аристократически небрежно махнув рукой. Потом перестал улыбаться. – Кроме того, мне вчера ночью сообщили о вашем намерении подойти к этим стенам с враждебными и провокационными намерениями, несмотря на мои указания, которые являются также указаниями моего отца. Мы обсудим это в моей палатке в лагере, и ваше объяснение будет приложено к тем письмам, которые я отправляю домой и Фолько д’Акорси. Сойдите с коня, прошу вас. У меня затекает шея от необходимости смотреть на вас снизу вверх.

Гнев может быстро исчезнуть, когда его сменяют наихудшие опасения, подумал Ариберти Борифорте. И еще он подумал: ох, милостивый Джад!

Еще вчера это казалось такой хорошей идеей: подойти к городу, потом заявить, вернувшись в лагерь, будто их разведывательный отряд, случайно обнаруживший свое присутствие, был встречен огнем из аркебуз и арбалетов, и что такое неуважение к Фиренте нельзя оставлять безнаказанным.

Потом они бы напали на город, заняли его и делали там то, что обычно делают солдаты, и захватили бы обычную военную добычу до того, как Фолько приедет к Бискио, чтобы принять командование армией, и заберет себе большую часть поживы.

Теперь важно было выяснить, кто проболтался Сарди.

Возможно, было ошибкой посвящать в свои планы так много солдат. В армии полным-полно шпионов городских чиновников, сопровождающих их и мешающих солдатам делать то, что им нужно (или чего они хотят).

– Слезайте, – еще раз сказал Сарди. – Моя шея…

На этот раз он не прибавил «прошу вас».

Этот человек, подумал Борифорте, не тот, кого я еще этой зимой видел в нескольких лучших борделях Фиренты, распевающим песни поздно ночью с чашей вина в руке.

Он спешился.

Ему очень хотелось убить Антенами, но с ним было двадцать кавалеристов, и стражники Донди видели их сверху, стоя над открытыми воротами, и… ну, ему не очень хотелось, чтобы его кастрировали и обезглавили, а потом насадили его голову на пику на стене Фиренты.

– Мы собирались осмотреть здешнюю местность на тот случай, если необходимо будет ее знать, – сказал он.

– Неужели? – спросил Сарди. – Давайте это обсудим, а? И вы можете написать об этом в записке, которая будет отправлена вместе с моими письмами. Сделайте все должным образом, хорошо?

– Да. Хорошо, – удалось выговорить Борифорте.

Его конь взбрыкивал и бил копытом рядом с ним. Он сделал знак свободной рукой, и один из всадников подошел и взял у него поводья.

– Думаю, надо проверить левое заднее копыто, – сказал Антенами Сарди. – Возможно, что-то не так с подковой.

Этот человек, подумал Борифорте, сведет меня с ума.

– Вы говорили о приятной новости, – сказал он.

– Действительно. – Молодой Сарди улыбнулся. – Донди согласился выдать нам, уже сегодня, восемь тысяч золотых сералей, а потом – двадцать повозок, полных мешками с зерном. Их собственных повозок, запряженных их лошадьми. Все это было очень легко. У них нет желания оскорблять нас. Как и желания, – прибавил он тихо, – допустить насилие в городе, который вскоре будет принадлежать Фиренте и платить ей налоги.

– Восемь тысяч? – повторил Борифорте.

Это была огромная сумма для маленького города, особенно когда ее нужно собрать немедленно. Он торопливо подсчитывал в уме.

– Полагаю, – произнес Сарди, снова с улыбкой, – наши солдаты будут довольны, когда мы им об этом расскажем. Никакой осады, никакого боя, никакой задержки, не надо зря тратить пушечные ядра, которые понадобятся для осады Бискио. И некая сумма для каждого из них. И для капитанов, конечно, как вы обычно делите деньги.

– Восемь тысяч сералей. Сегодня?

– Так я и сказал. Зерно отправят следом. Мы оставим часть людей ждать повозки и сопровождать их. У меня есть вопросы насчет того, как Фолько собирается помешать Теобальдо Монтиколе раньше него добраться до Бискио. Если мы встретим его войско до прибытия наших основных сил, не потеряем ли мы наши пушки? И не погибнем ли мы сами?

– Я бы не стал беспокоиться насчет Фолько, – ответил Борифорте, пытаясь сохранить остатки гордости военного, который говорит о своем командире.

– Хорошо, – согласился Сарди. – Если вы советуете не беспокоиться, не буду. Давайте вернемся в лагерь. Чувствую, что проголодался. Я собирался поесть в Донди, меня пригласили, но потом кто-то увидел, что вы приближаетесь.

Восемь тысяч. Двадцать повозок, думал Борифорте. Этот идиот добился поразительно хороших результатов.

Ему все еще хотелось убить Антенами. И было совершенно необходимо, чтобы письмо, о котором тот говорил, не было отправлено его отцу и Фолько. Мир, думал Борифорте, иногда бросает тебе вызов. Человека иногда окружают со всех сторон.

Они отправились назад. В лагере Сарди неожиданно позволил Борифорте самому сообщить новость. Армия разразилась громкими и радостными криками, которые продолжались долго. Но очень скоро станет известно, если еще не стало, кто договорился об этом, – и это был не их командир.

Окружен. Со всех сторон. Мог бы с тем же успехом быть священником в обители Сыновей Джада, носить колкую желтую одежду и диск на шее, постоянно зажигать свечи, бодрствовать в зимние ночи, распевая на коленях молитвы, чувствуя себя скованным благочестивыми законами. Никаких коней, оружия, пожаров, крови. Никакой жизни.

Глава 14

Я отправился морем из Серессы в Ремиджио раньше, чем пришло сообщение о том, что произошло в Мачере, поэтому услышал о смерти Адрии только тогда, когда снова встретился с Теобальдо Монтиколой.

Не думаю, что поступил бы как-то иначе, но невозможно знать это точно. Мы не можем вернуться в прошлое своей жизни, а потом размотать ее нить в обратном направлении как-то по-другому, чтобы сравнить. Не существует жизни, в которой я не спустился бы вместе с Адрией по лестнице в Милазии, или не нашел ее в гостинице возле Бискио, где она не победила бы в скачках однажды весной, очень давно, или не погибла бы на другой лестнице, в своем доме.

В любом случае это совершенно неважно, что бы ни чувствовал я, малозначительный представитель Серессы, отправленный уладить некоторые денежные вопросы с правителем Ремиджио. Посланный туда, потому что герцог Риччи решил, имея на то свои причины, что я перспективный чиновник, и потому что я рассказал ему, что встречался с Монтиколой и тот проявил ко мне благосклонность.

Сересса всегда умела находить даже самые маленькие преимущества. Тогда я только начал это понимать. А сейчас очень хорошо знаю.

Брунетто Дузо отправился в эту поездку вместе со мной в первый раз. Он был командиром стражников, которые пришли на площадь, чтобы сопровождать меня к герцогу. Тех, которые не заметили убийцу на крыше.

– Хотите, чтобы командира стражников казнили? – спросил меня Риччи в конце нашей встречи, после того как предложил мне занять должность и совершить первое путешествие по морю.

– Что?! – воскликнул я с искренним ужасом.

– Он не справился с поручением. Ему приказали доставить вас ко мне, не подвергая опасности.

– Он же благополучно доставил меня сюда, мой господин, – возразил я.

– Только потому, что вы заметили на крыше того человека. Ни он, ни его люди этого не сделали.

Я уставился на герцога. Он тогда был новичком на этом высоком посту, но не походил на новичка. Он спокойно сидел за своим письменным столом, держа в руках очки. Я спросил:

– Вы бы действительно убили его, если бы я ответил, что хочу этого?

– Конечно. Иначе я бы не спрашивал.

– Даже для того, чтобы испытать меня?

Он улыбнулся:

– Я мог бы пренебречь вашим мнением и приказать убить его, независимо от того, что вы ответите, Гвиданио Черра.

– Не делайте этого, – сказал я. – Или не делайте этого по моему желанию. Они быстро поймали того человека.

– Это правда. Очень хорошо. Хотите, мы его назначим вам в сопровождающие? Я прикажу ему сообщить, что он обязан вам жизнью.

Я заморгал.

– У меня будет охранник?

– И сопровождающий. Как и подобает представителю совета.

Я сглотнул. Все происходило так быстро.

– Мне было бы приятно, если он… если он хочет быть…

– Его желания, – произнес действующий герцог Серессы, – не имеют никакого значения.

Они приобрели большое значение для меня. Брунетто присутствует в моей жизни, он стал постоянным спутником, другом. Он до сих пор со мной, столько лет, хотя мы с ним уже не молоды.

А Адрия отсутствует. Никто из живых людей не знает, что это значит, как часто я вспоминаю ее, даже сейчас. Это глупо, я признаю. Иногда мы бываем глупыми. Но разве также не правда, что иногда единственный способ для человека жить после смерти – это оставаться в памяти других людей?

Оказалось, я хорошо переношу плавание по морю, что мне очень помогало все эти годы. Брунетто же постоянно страдал от морской болезни и до сих пор страдает, если море неспокойно.

Мы вылили за борт оливковое масло, чтобы получить благословение нашему путешествию, потом обогнули береговую линию и пошли на юг, заходя в гавани в конце дня. В этих водах разбойничали пираты Сеньяна, они даже добирались до побережья, как нам говорили, а у нас на борту имелись товары для торговли. (Зачем путешествовать порожняком, если можно взять с собой товары на продажу?)

Мне нравилось наблюдать за дельфинами, которые плыли рядом с кораблем, нравился жгучий привкус соли в морском бризе. Я все еще не до конца осознал то, что со мной произошло, как ни старался. Только что я торговал книгами, и вдруг…

Однажды вечером, когда белая луна поднималась над водой, мы встали на якорь в бухте Милазии, оплатив портовый сбор. В ту ночь, когда я видел городские стены и огни во дворце, меня посетили сложные воспоминания. Там я убил двух человек, там толпа убила моего друга на площади.

Наш корабль принадлежал Совету Двенадцати, мы не брали пассажиров, и никто не доверял почту серессцам – все понимали, что ее вскроют. С другой стороны, именно мы охраняли это море на благо всех купцов и портов, наши военные галеры защищали их от ашаритских пиратов и – насколько могли – от пиратов Сеньяна.

Милазия и Ремиджио, все города вдоль побережья получали разрешение для купеческих судов заходить в их гавани только при условии ежегодной платы Серессе.

Отчасти именно поэтому я отправился в Ремиджио. Налоги Милазии взимал кто-то другой ближе к концу сезона, в соответствии с контрактом, и это было мне на руку. Там могли оказаться люди, которые меня знали, а я очень не хотел быть узнанным.

Через несколько дней, когда ветер с востока наполнял наши паруса, мы увидели на горах над водой Ремиджио: купол недавно построенного святилища, сверкающий в лучах предвечернего солнца. Мы стремительно вошли в глубокую, защищенную гавань города Теобальдо Монтиколы под развевающимся флагом Серессы, королевы морей, и с официальным послом на борту – в моем лице.

– Ох, Тео, посмотри, кто к нам пришел! Это мой дорогой Данио!

Она узнала меня, как только я вошел в зал для приемов, хотя стояла в дальнем его конце. О моем прибытии еще не успели объявить. Должен признаться, я был очень польщен. Но такой уж женщиной была Джиневра делла Валле. Думаю, ей пришлось быть наблюдательной с самого начала, чтобы оказаться там, где она сейчас… сидит рядом с правителем Ремиджио, став этой зимой его супругой.

Да, это произошло. Слух об этом быстро распространился по всей Батиаре, потому что подобные вещи имели значение. Волк Ремиджио снова женился, его укротила и предъявила на него права давняя любовница, всем известная своей красотой. Укротила – по крайней мере, в этом смысле.

Она была замечательной личностью: опасно привлекательная и опасно умная. То, что она назвала меня «мой дорогой», могло быть для меня или хорошо, или плохо. Этого я не знал, но заметил, как некоторые мужчины повернулись и пристально посмотрели на меня.

Монтикола, сидящий на троне в охотничьем костюме, невозмутимо улыбался, хотя я был уверен, что ему потребовалось ее громко произнесенное предостережение, чтобы узнать меня в официальном наряде и в новой должности. Он помнил меня только в качестве прихлебателя из числа людей, которые развлекали его в дороге, потом я оказал ему услугу – помог выиграть много денег.

– И правда, Данино, – сказал он. – Вы высоко поднялись за один год. Подойдите.

Я имел только самое общее представление о протоколе, хотя один из моих спутников на корабле, человек по имени Квератези, немного поверхностно просветил меня. Как мне показалось, он был убежден, что вовсе не меня – его должны были назначить в этой поездке представителем совета, а не просто одним из сопровождающих меня чиновников. Но все же он был слишком опытен и не показывал своего неудовольствия и даже просветил меня немного.

Я подошел к краю ковра, брошенного под их мягкие кресла, и поклонился, сняв шляпу.

– Мой господин, – произнес я, – я поднялся всего лишь настолько, чтобы мне было позволено иметь удовольствие снова повидать вас обоих.

Это звучало почти правильно.

Джиневра делла Валле, сидящая в зеленых с золотом одеждах рядом со своим господином, ласково улыбнулась.

– Он такой милый! – сказала она.

Потом встала, будто под влиянием внезапного порыва, спустилась по трем ступенькам и поцеловала меня в щеку, привстав на цыпочки. Она носила золотые серьги и благоухала духами, которые наводили на мысль о Востоке. По залу пронесся ропот.

– Хочешь, чтобы я убил его в приступе ярости? – спросил Монтикола, улыбаясь.

– Я бы отравила твое вино, если бы ты это сделал! – воскликнула она со смехом. Потом подобрала юбки и вернулась на свое место рядом с ним.

Я воспользовался случаем и пошутил:

– Это едва ли помогло бы мне, если бы я уже был мертв.

Монтикола рассмеялся, но коротко.

– Насколько я припоминаю, – сказал он, – вы собирались ехать домой и стать книготорговцем, когда отказались служить у меня. А теперь?..

Опасность, всегда. Как быстро она может возникнуть. Он мог считать меня человеком, который отверг его – и его детей. И он не из тех, кто легко прощает.

– Я был книготорговцем, мой господин, до самого последнего времени. Затем кое-кто пытался напасть на меня в Серессе, и герцог Риччи вызвал меня, чтобы поговорить об этом. После этого он решил, что я достоин пройти испытание, отправившись сюда в качестве посланника.

– Посланника к нашему двору, потому что мы вас знали и могли бы поделиться с вами тем, чем не поделились бы с незнакомым человеком. – Это произнесла женщина, а не мужчина, и это было утверждение, а не вопрос.

С обоими, напомнил я себе, нужно быть осторожным с ними обоими.

Я спросил себя, смогу ли когда-нибудь сравняться с этими людьми в быстроте реакции и проницательности? Или в любом другом смысле, который имеет значение. Стану ли я фигурой, дрейфующей на краю их мира, или к началу лета снова буду переплетать и продавать книги?

– Мой господин, моя госпожа, – ответил я. – Сересса живет сбором сведений. И вы тоже. Но я не получал задания заняться этим, мне не хватит опыта. Я здесь лишь для того, чтобы уладить вопрос о… денежных суммах, которые следует выплатить этой весной.

Герцог научил меня, как произнести эту фразу, даже где надо сделать паузу. Он репетировал ее со мной. На то имелись причины. Он их мне объяснил, как и то, чего я должен опасаться. Сересса была тем, чем она была. Моим городом.

В зале для приемов находилось около сорока человек. Монтикола не приказал им выйти. Вместо этого мы сами удалились в комнату поменьше, пройдя через дверь позади их кресел: герцог, я, Брунетто, как мой помощник, и два чиновника двора. У одного из них, очень хорошо одетого мужчины, была искалечена рука; наверное, это был Герардо Монтикола. Мне о нем говорили: брат доверял ему больше, чем кому-либо из живущих людей. Меня предупредили, что благожелательный вид Герардо не должен вводить меня в заблуждение.

После того, как за нами закрылась дверь, я спросил:

– Вы нашли наставника, мой господин? Для детей? – Мне казалось важным задать этот вопрос.

Монтикола посмотрел на меня, выражение у него было неприветливым. При его мощных размерах и репутации, да еще с этим прищуренным взглядом, он мог напугать кого угодно.

– Какое это имеет значение для представителя Совета Двенадцати? – проговорил он. – Или для книготорговца?

Я прочистил горло.

– У нас могут быть интересы помимо нашей роли, господин. Для меня было честью ваше предложение. Прошу прощения, если этот вопрос воспринят как вмешательство в ваши дела.

Он смотрел все так же мрачно, но я почувствовал – что-то изменилось. У него быстро менялось настроение. Он легко впадал в ярость – и наоборот.

– Да, у нас есть наставник. Из Варены. Уже полгода. Я им умеренно доволен, не более того.

Я хотел ответить шуткой или подходящей цитатой, но промолчал. Я ждал.

Он сказал:

– К делу. Я должен Серессе восемь тысяч. Вы мне привезли?..

Вот зачем мы уединились в его личных покоях.

– Пятнадцать тысяч сералей, господин, в добавление к тому, что вам платит Бискио. Мачера предложила ту же сумму.

– И вы везете деньги от Мачеры тоже?

– Да.

– Итак, сегодня мы получим от вас банковские чеки на двадцать две тысячи сералей? Пятнадцать – от Мачеры, семь – от Серессы, то есть пятнадцать минус те восемь, которые мы должны?

Я повернулся. Это произнес низким, сильным голосом брат Теобальдо. Герардо, который вел дела в Ремиджио, пока Теобальдо отсутствовал, а также большую часть дел, когда тот находился дома, как мне сказали.

– Да, господин, – ответил я ему. – Они у моего помощника.

– Надеюсь, они выписаны не на банк Сарди в Фиренте?

Это сказал Теобальдо. Говоря это, он все-таки улыбнулся. Ему платили жители Бискио – и мы, – чтобы он сражался с армией Сарди.

Я не улыбнулся. Это был важный разговор, главная часть моего задания здесь. Если честно, я очень боялся. Я всего лишь вез деньги, но я вез их ему. Для войны.

Потому что Мачера и Сересса решили – по отдельности, а потом вместе, – что никому не нравятся планы Фиренты захватить Бискио, а также зависящие от него и платящие ему налоги земли.

Они решили, что помочь маленькому городу нанять знаменитого полководца – возможно, самого великого полководца нашего времени, не считая того, с которым ему предстоит сражаться, – в их общих интересах, и стоит потратить на это деньги. В разумных пределах, конечно. По пятнадцать тысяч с каждого выглядело разумной суммой, как мне сказал герцог. Это нужно было сделать осторожно, учитывая то, что сейчас Верховным патриархом был член семейства Сарди.

– Нет, они выписаны не на банк Сарди, – ответил я. – Брунетто?

Он вышел вперед, опустив голову, как требовали правила, достал бумаги из своей сумки и протянул мне. Я передал их выступившему вперед Герардо. Тот подошел к лампе, надел очки и прочел их. Было утро, но в этой комнате шторы задернули. Герардо посмотрел на брата и кивнул.

Монтикола улыбнулся:

– У меня были свои причины с нетерпением ждать этой войны, а теперь вы дали мне еще одну причину. Хорошо. Тем не менее у меня есть одно условие, – прибавил он.

Меня предупредили, что могут быть условия. Я не должен был принимать те из них, что имели отношение к деньгам. По другим вопросам мне велели действовать по собственному усмотрению.

Я понятия не имел, какое у меня «собственное усмотрение». Есть ли у меня вообще что-либо, заслуживающее этого названия? Скорее всего, если я не справлюсь, то снова стану книготорговцем. В тот момент мне это не казалось таким уж плохим вариантом, я еще год назад решил для себя, что честолюбие – дело сложное.

– Условие, мой господин?

– Да. – Он продолжал улыбаться. Я не доверял ей, этой улыбке.

Красивый, уверенный, он произнес:

– Вы проедете вместе со мной часть пути на запад. Не до Бискио. Я намереваюсь встретить д’Акорси на пути туда и хочу, чтобы вы были там, когда это произойдет.

– Зачем, мой господин? – спросил я, владея своим голосом, хотя уже понял.

– Роль Серессы станет известна раньше или позже. Бискио никогда не смог бы заплатить мне достаточную сумму самостоятельно. Но я хочу, чтобы об этом стало известно в нужный момент, – для меня или для Бискио, если вам так больше нравится.

Едва ли он так любил Бискио, скорее, боялся Фиренту. Я усиленно размышлял, пытаясь придумать что-нибудь дельное.

– И о роли Мачеры тоже, господин?

– У вас нет связи с Мачерой, но он это просчитает. Говорите о Фолько что хотите, но он умеет просчитывать. Как и тот умный ублюдок, Пьеро Сарди.

– Мне было поручено передать деньги и вернуться, господин.

– И вам, несомненно, поручено реагировать на события и действовать соответственно. Я хорошо знаю Серессу, не забывайте. Я и раньше на вас работал. Мое нынешнее условие – это событие. Реагируйте и действуйте соответственно. Отошлите корабль назад с письмом, Данино из Серессы. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Мы скоро выступим, теперь, когда мне заплатили.

Реагировать на события. На условия. Переплетать книги было легче.

– Да, господин, – вот что я ответил. – Я так и сделаю.

– Я в этом не сомневался. А теперь сядьте, мне надо вам кое-что рассказать.

– Мой господин?

Он первым сел у большого стола, на котором стояли две лампы. И указал мне на другое кресло. Я понятия не имел, о чем пойдет речь.

Оглядываясь назад, я понимаю, что он оказывал мне любезность, проявил доброту, поскольку знал не так уж много…

Я сел.

– В Мачере произошел мятеж, – сказал он. – Мы узнали об этом вчера ночью. Восстание. Семейство Аббато вместе с Кондитти. Эта опасность всегда существовала.

Я почувствовал дуновение холода, будто по комнате пронесся ветер.

– Ариманно его подавил, но его два сына были убиты. И также, – продолжал он, – его дочь, Адрия. Говорят, она погибла в схватке на мечах. Если правда, то это поразительно. Поразительная женщина. Мне кажется, вы были с ней знакомы, и, возможно, она в каком-то смысле вам была небезразлична. Если это так, то мне очень жаль сообщать вам об этом, но я подумал, что вы хотели бы знать.

Вот так я узнал.

По облаку тоскует дождь, пока слетает вниз с небес.

Иногда полезно иметь дела и обязанности. Я много раз убеждался в этом. Когда умерла моя первая жена, беременная нашим вторым ребенком, который тоже умер, мне необходимо было какое-то дело, и я нашел способы занять себя.

В такие минуты мы бросаемся в работу со скоростью пушечного ядра, пока не налетим на стену внутри себя, и тогда нас охватывает горе… если позволите мне отважиться на подобное художественное сравнение.

Вернувшись на корабль, я написал письмо герцогу и совету. Постарался как можно точнее передать утреннюю встречу в зале приемов и в маленьком помещении за ним – за исключением подробностей о смерти Адрии Риполи и моем горе. Некоторые вещи, даже на официальной должности, принадлежат только тебе.

Я до сих пор так думаю, хотя бывает и так: то, что ты считаешь своим личным делом, оказывается не только твоим.

Я сказал Квератези, что теперь он отвечает за корабль на обратном пути домой, мне же предстоит сопровождать Теобальдо Монтиколу на запад. Он спросил меня почему. Это был справедливый вопрос, нельзя отрицать. Но я ему не ответил. Сказал, что написал об этом в письме герцогу.

Квератези не понравилось, что я отдаю ему распоряжения, но он был доволен, что остается за главного. И я точно знал, что он не вскроет запечатанное письмо герцогу Риччи. Если такое происходило, а потом об этом становилось известно, человек умирал мучительной смертью, а его семью лишали всего имущества. На корабле наверняка были шпионы: Сересса шпионила и за своими собственными гражданами, не только за теми, кто обитал вдали от наших каналов и лагуны.

Я понял, что Монтикола прав. О нашем участии в обороне Бискио скоро станет известно. Возможно, о нем подозревали с тех пор, как Волк Ремиджио явился в этот город год тому назад, чтобы посмотреть скачки – и обсудить дела с главами общины. Монтикола стоил дорого. Бискио был небедным городом, но… Монтикола стоил дорого. И едва ли было тайной, что другие силы отнесутся без восторга к такому расширению сферы влияния Фиренты.

Я не выдам никаких секретов, если меня увидят вместе с герцогом Ремиджио. Наверное, что-то станет более явным, подумал я, жалея, что рядом нет мудрого человека, чтобы посоветоваться. Возможно даже, это могло бы предотвратить войну или осаду. Семейство Сарди отличается отвагой, они могут проверять на прочность другие города-государства, но Пьеро – прежде всего банкир, а значит, не только отважен, но и осмотрителен.

К такому выводу я пришел при отсутствии руководства или поддержки, то и дело беспомощно вспоминая об Адрии.

Мы выступили через три дня. Но в тот первый день внизу у гавани произошло кое-что еще.

Я писал письмо герцогу и совету – первое из множества писем, начиная с этого дня, – одновременно представляя себе, в каких выражениях это изложил бы мой учитель.

В низком дверном проеме появился Брунетто и сказал, что кое-кто желает поговорить со мной на причале, а потом сообщил, кто это. Я вышел на палубу и спустился по трапу.

День уже клонился к вечеру, солнце освещало башни и купола Ремиджио и корабли в гавани вокруг нас. У самого трапа я увидел красивую карету, возле которой стояла у всех на виду, ожидая меня, Джиневра делла Валле.

Я подошел к ней и снова поклонился, не зная, чего ожидать. Все это было слишком новым для меня.

Мы были одни. Предвечернее солнце, чайки над головой, бриз с моря, звуки оживленной маленькой бухты. Она сказала тихо, резко, то, что пришла сказать, потом отвернулась.

Я, сглотнув, окликнул ее. Она медленно обернулась Ее взгляд был спокойным, внимательным.

Я смущенно задал ей вопрос.

Она приподняла брови:

– Потому что вы теперь – Сересса, синьор Черра, а ваш город – змеиное гнездо. Хочу, чтобы вы знали, что я это знаю и не забуду.

«Я» – не «мы», не «Теобальдо».

Я лишь кивнул. Что мне было на это ответить, если так считала вся Батиара, и не без причины? Опять поклонился. Она повернулась, села в карету, и карета покатила прочь – колеса, кони, копыта. А я вернулся на свой корабль, наш корабль, Серессы.

До сих пор я по-детски считал, что нравлюсь ей, может, даже чем-то привлекателен для нее. Возможно, так и было, но все это имело столь ничтожное значение по сравнению с тем, что для нее действительно важно, что просто не стоило внимания. Теперь я это понимаю.

Монтикола ди Ремиджио вел на защиту Бискио большую, хорошо вооруженную армию: кавалерия на закованных в латы конях, пехота с пиками и щитами, его прославленные конные лучники. Артиллерии не было – в Бискио имелись свои пушки, а с ними передвижение стало бы намного медленнее.

Армия располагалась в палаточном лагере у стен Ремиджио. По-видимому, ждали меня и выплат. Большие армии стоили дорого, и полководцы не трогались с места без денег. Зато получив их, хороший командир двигался быстро, особенно если в его намерения входило застать врага врасплох и прибыть куда-то первым. Это я понял по дороге на запад.

Я ехал на хорошем коне. Думаю, Монтикола сам отдал такое распоряжение. Я запомнил его как человека, который способен удивлять во многих отношениях.

Они оба были такими, он и Фолько. Достойными друг друга и ненавидящими друг друга противниками, непохожими и почти равными в мастерстве, в том, чего желали и чего добивались.

Мы действительно попали туда, где хотел оказаться Монтикола, но не раньше, чем туда прибыл Фолько. Я тогда не понял, что это за место. Теперь понимаю. Мне приходилось бывать там раньше.

Там, где они встретились, многое изменилось, потому что мы не управляем всеми или даже большей частью стихий нашего мира: землей и воздухом, водой и огнем, светом и тьмой. Фортуной и вращением ее колеса.

* * *

Фолько д’Акорси до сих пор мучают ночные кошмары. Он никогда не рассказывает свои сны, но другие рассказывают, а некоторые даже записывали, в том числе и Древние, поэтому он всегда знал, что это нормально. Он не ничем не отличается от других. Ночи людей полны тревог, самых разных.

Фолько предпочел бы не быть в этом смысле обычным человеком, но он всего лишь смертный и должен принять эту истину со смирением и молить Джада о свете, когда умрет. Он не знал ни одного солдата, который не думал бы о смерти.

Кроме того, его ночи полны страхов за жену и детей, тех, которые выжили. Ему иногда снится, что Акорси осажден огромной армией, окутанной туманом, которую послал один из крупных городов-государств, или несколько таких городов, потому что его город менее сильный. Фолько – полководец, отец и дед которого также были полководцами, их семья захватила маленький город и сделала его своим. Он правит Акорси с молчаливого согласия Мачеры, Серессы, Родиаса – даже Фиренты, учитывая то, как богато семейство Сарди. Он служит этим могущественным городам на поле боя, сохраняя тем самым равновесие между ними – и удерживая вдали от собственных стен.

Да, если Фолько возьмет Бискио для семейства Сарди, это нарушит равновесие, но иногда необходимо связать свою судьбу с той силой, которая крепнет на глазах. А иногда необходимо, чтобы силе так казалось. Потому что Фолько д’Акорси обязан своему уму не меньше, чем искусству полководца.

Он не верит, что возьмет Бискио этой весной.

Он почти уверен, что Сересса и Мачера вместе оплатят войско, слишком большое, чтобы он мог его победить. Фолько возьмет деньги у Пьеро Сарди, отправится воевать для него, потом начнет переговоры о перемирии у стен Бискио… до того, как начнется летняя жара, которая принесет с собой болезни и голод осаждающим войскам. Деньги за то, чтобы он ушел, будут переданы из рук в руки.

Фолько на это надеется. Это должно случиться, если его догадка верна. Ему мешает ясно видеть, правильно планировать, ячмень на глазу – противостоящий ему Теобальдо Монтикола, и все то, что… слишком многое лежит позади них и между ними двумя.

Прошлое способно разрушить уверенность в настоящем.

В одном из снов – который Фолько не назвал бы кошмарным, – он убивает этого человека. Различным оружием, разными способами. Фолько не сомневается, что Монтикола тоже видит сны, в которых убивает его самого.

Этот человек защищает собственный город и тоже не стремится стать врагом более крупных государств. Но он слишком опасен. Отважный, блестящий тактик. Склонный к импульсивным поступкам и поэтому непредсказуемый. А Фолько действительно сделал выпад в его сторону, когда приказал убить Зверя Милазии в надежде захватить город Уберто во время хаоса, который мог там возникнуть после его смерти.

Не повезло, что Монтикола узнал об этом от шпионки (теперь уже давно покойной) в Акорси. От женщины, живущей в собственном дворце Фолько, в палатах Катерины. Об этом тоже снились кошмары. Фолько не мог представить себе жизнь без жены, если она умрет. Неприятная истина, но это истина. Однако самый страшный ночной кошмар, тот, который все время ему снится, не об этом. Сон, который снится ему слишком часто, не имеет отношения к возможной утрате в будущем, он заставляет заново переживать прошлое…

Он был тогда очень молод.

Просыпаясь от ужаса, Фолько всегда старается напомнить себе об этом: ради прощения, объяснения и понимания. Он просыпается весь в поту, где бы ни ночевал, – например, сейчас, в палатке, когда он возглавляет армию, идущую к Бискио, по прошествии стольких лет.

В то лето ему исполнилось двадцать. Он не был новичком на войне, так как отец много лет брал его с собой в походы, учил его, жестко и бесцеремонно, потом доверял командование маленькими отрядами: собирать дань, расправляться с бандитами, служить под началом старшего командира вместе с солдатами, которых они договорились отправить на войну. Видит Джад, войн было достаточно.

Он выучился быстро. Был внимателен, все запоминал, всегда отличался храбростью. Хорошо держался в седле и мастерски владел мечом. Он был очень силен, даже в юности. Потеряв глаз на турнире во время пира в разгар зимы в Мачере, научился это компенсировать. Надо было только быстрее и чаще вертеть головой, освоить другие приемы для успешного боя на мечах, еще лучше научиться стрелять из лука. Непредсказуемость Фортуны что-то дает человеку, а что-то отнимает. Какой смысл жаловаться? Благодари за дары, молись о том, чтобы попасть в свет в конце жизни, живи дальше.

У него была самая многочисленная армия в то жаркое лето. Сезон подходил к концу, но им заплатили, чтобы они присоединились к большому войску, сражающемуся за интересы патриарха. Родиасу нужно было подавить сопротивление двух городов, которые пожелали независимости, что означало отказ платить налоги в казну патриарха, а это было неприемлемо. На оба города наложили религиозные санкции – отказ в благословении церкви в случае смерти и рождения детей, – но в этом печально неблагочестивом мире наказания редко заставляют людей платить долги.

В таких случаях не обойтись без солдат. Угроза смерти открывает сундуки.

Отец Фолько согласился послать войско на помощь другой армии, уже выступившей в поход под командованием другого военачальника, и позволил Фолько возглавить армию Акорси. К тому времени отец уже мучился от подагры, и в летнюю жару боли становились сильными. Фолько и не думал, что подагра может убить отца, но ошибся. К началу следующего лета он стал правителем Акорси, а воспоминания о произошедшем остались с ним навсегда, слишком часто делая его ночи бессонными и определяя поступки днем.

Теобальдо Монтикола тоже был молод, хотя и на три года старше Фолько. Позже, когда оба завоевали репутацию выдающихся полководцев, люди полагали, что Фолько – старший из них двоих. Ошибиться было несложно. Шли годы, а Монтикола ди Ремиджио оставался поразительно красивым – сохранил волосы, хорошие зубы, оба глаза, не имел заметных шрамов. Со временем три года разницы стали пустяком, но когда вы оба молоды, эти добавочные три года войн могут иметь большое значение.

Армию Ремиджио наняли те два города, которые патриарх стремился призвать к порядку. Поскольку «призвать к порядку» в те дни и в той части мира означало «применить насилие», старшины обоих городов сложили свои капиталы и призвали на защиту недавно прославившегося, считающегося блестящим молодого военачальника.

Теобальдо Монтикола действительно блистал на полях сражений. В последующие годы эта репутация укоренилась в людской памяти так же глубоко, как любая истина, которую шепотом сообщают богу перед алтарем, но даже в самые ранние времена те, кто разбирался в войнах, видели это в нем.

У войска Фолько был большой отряд кавалерии: по три лошади на каждого всадника, по два пеших воина в помощь каждому наезднику, один – с пикой, по новейшей моде. Включая пехоту и лучников, он возглавлял почти пять тысяч человек. И еще следовало учитывать обычных сопровождающих любой армии, которые обеспечивали хорошее настроение солдат, но которые не должны были замедлять темп армии на марше. У Фолько самого была женщина, и это считалось нормальным – командующий во всех отношениях должен выглядеть настоящим мужчиной среди других мужчин, особенно если он очень молод. Позднее в тот же год начались переговоры насчет его женитьбы на Катерине Риполи. Женитьба на дочери семейства, правящего в Мачере, стала удачным ходом для Акорси. То, что это оказался брак по любви, не играло роли в этом танце городов-государств, каким бы важным ни было это событие для мужчины и женщины.

Фолько выслал разведчиков впереди армии. Двое из них примчались назад в жаркий полдень и сообщили, что армия Монтиколы расположилась лагерем на широком, ровном поле. К северу от него раскинулся лес, к югу – протекает река. Эта армия была, по их мнению, чуть меньше или чуть больше их собственной.

Было довольно необычно и даже несколько пугающе – хотя Фолько этого не показал, – то, что они сошлись с врагом таким образом. Войско, призванное оборонять города (два города), должно было уже находиться за крепостными стенами, укреплять оборону, организовывать доставку припасов. Очень редко армии сражались на открытой местности. Наемники любят погибать не больше остальных людей, им просто нужны деньги. Если город сдается, то на условиях, которые обычно соблюдаются. Иногда стены разрушают во время штурма, и тогда город подвергается разграблению, но такое случается нечасто. Солдаты во время штурма гибнут, а это расточительно.

Если молодой правитель Ремиджио (отец Монтиколы умер, когда тому было семнадцать) находился здесь открыто, преграждая им путь, это было прямым вызовом, насмешкой над еще более молодым сыном правителя Акорси. Теобальдо Монтикола, должно быть, предполагает, что может обратить армию Фолько в позорное бегство или уничтожить достаточно солдат, чтобы нанести заметный ущерб объединенным силам, атакующим город, который он обороняет.

Итак, Фолько было двадцать лет, и ему бросил вызов на глазах у его армии – и всего мира – человек, уже прославившийся как грозный противник в бою.

Фолько подумал, что можно было бы обойти лес вокруг – пусть Монтикола гонится за ним, – и самому выбрать подходящее место для боя, если он решит сражаться. Но он чувствовал, что именно этого ждет от него противник, и не хотел этого делать. По договору Монтикола должен был находиться к югу-западу отсюда, за стенами двух городов вместе с войском, которое ему пришлось бы разделить.

Позже Фолько пришел к выводу, что сам мог придумать это вынужденное разделение, как и то, что Монтикола попытается нанести поражение менее опытному военачальнику своим войском в полном составе до того, как разделить его, чтобы придать еще больше блеска своей репутации, что принесет еще больше денег в грядущих кампаниях.

До того дня они никогда лично не встречались.

Уже ходили легенды о том, что именно Теобальдо выбил ему глаз на дуэли. И, конечно, было известно о ночном изнасиловании Теобальдо Монтиколой сестры Фолько, Ванетты, в святой обители. Их отец позаботился об этом. Это было полезно.

К тому моменту, когда они встретились летом на поле, их семьи и эти два молодых человека смертельно ненавидели друг друга.

Фолько не отступил. Не стал обходить лес с другой стороны, чтобы избежать глупого сражения, или выбрать лучшее место боя, если их будут преследовать. Можно выдвинуть много причин, почему он этого не сделал. Но поле, которое выбрал Монтикола, по словам разведчиков Фолько, было ровное и гладкое, будто этот человек бросал ему вызов.

Их армии были равны. Если он победит Теобальдо Монтиколу здесь или хотя бы нанесет ему большой урон, эта кампания может здесь же и закончиться.

И еще Фолько было двадцать лет. Отступление было бы замечено, стало бы известным, его бы запомнили. Монтикола об этом бы позаботился.

Юный Фолько д’Акорси уже тогда отличался предусмотрительностью и расчетливостью, но ему необходимо было учитывать, каким его запомнят в начале карьеры. Кроме того, он был не из тех, кто отказывается принять вызов.

Он приказал армии идти вперед.

На закате они разбили лагерь на низкой, ровной местности на виду у войска Ремиджио. Здесь раньше были вспаханные поля, но в этом году землю уже вытоптали. Ничто не росло на выжженной летним солнцем бурой почве. Фолько отправил своих людей до наступления темноты подобраться как можно ближе к противникам и точнее их подсчитать; они доложили, что это правда, силы их армий равны.

Он мог победить в этом сражении утром. Это заставило его решиться. Я поступаю правильно, сказал он себе и лег спать, предварительно объяснив офицерам, как они должны построиться на рассвете. Он говорил четко и точно. Знал, чего хочет.

Фолько действительно уснул, хотя восход солнца сулил ему первое крупное сражение в качестве военачальника, но в ночной темноте проснулся с сильно бьющимся от ужаса сердцем, и не мог понять причину. Был ли это страх перед боем? Или страх смерти? Это не о нем! Он уже сражался раньше!

Лежа на походной койке в шатре командующего, Фолько прислушивался к шуму, с которым кровь бежала по венам, потом хрипло попросил пить. Слуга принес ему попить в темноте. Он поднялся и вышел из шатра, встал под голубой луной, глядя на поле грядущего боя.

И что-то – инстинкт, который он никогда не мог объяснить и понять (это, именно это, было причиной его кошмарных сновидений: он совсем не управлял своими мыслями, они просто… пришли к нему под этой луной), – заставило его позвать своего кузена, своего лейтенанта. Он отдал Альдо приказ не поднимая шума немедленно увести восемьсот пехотинцев и лучников назад, за строй, а потом в лес к северу от них, и скрытно стоять там наготове, у опушки, в ожидании всего, что может произойти.

Нет, сказал он кузену, я не знаю, что может произойти, но у меня… у меня предчувствие. Фолько не мог объяснить лучше. Альдо, верный ему до гроба и ненавидевший Теобальдо Монтиколу не меньше, а гораздо больше Фолько, позже уверял, что то был военный гений кузена, проявившийся с самого начала.

Фолько так не считал. Это был страх и стремление сделать хоть что-нибудь, чтобы его подавить. Он поднял клапан входа и вернулся назад в шатер. Ему даже удалось опять уснуть, хотя сон его и был тревожен.

Встало солнце, и вместе с ним пришла вода. Фолько проснулся в залитом водой шатре. Его сапоги плыли мимо походной койки.

Он поспешно, с сильно колотящимся сердце, накинул на себя одежду. Слуга помог ему надеть нагрудник и шлем. Снаружи раздавались крики. Фолько натянул насквозь мокрые сапоги и, расплескивая воду, выскочил из шатра в освещенный восходящим солнцем кошмар.

Его лагерь стоял посреди мелкого озера. Некоторые палатки сорвало с шестов – одна проплыла мимо, затем проплыли чьи-то сапоги.

Внезапно с запада взлетели в воздух и опустились стрелы – оттуда, куда ночью отвел свои войска Монтикола, чтобы оказаться на возвышении, чтобы их не залила прибывающая вода.

Помощник Фолько подбежал к нему, поднимая брызги, чтобы прикрыть щитом командующего.

Позднее они поняли.

Монтикола открыл ворота шлюза на реке, из которой фермеры брали воду для полива своих полей перед сезоном посадок в те годы, когда эту землю использовали. Шлюз заметил другой командир, он и сообразил, как этим воспользоваться при столкновении с молодым противником, которого можно хитростью заставить встать лагерем в нужном месте.

С горящим от гнева и унижения лицом Фолько начал отдавать приказы так быстро и спокойно, как только мог. Его собственные лучники были в состоянии отвечать на огонь противника отсюда. Люди Монтиколы не могли войти в болотце, не столкнувшись с той же проблемой, что и солдаты Акорси, но Фолько послал пехотинцев с пиками немного вперед, под прикрытием щитов, чтобы блокировать любые попытки кавалерии сделать это.

Было бы разумно отступить на возвышенность. Войска Ремиджио не смогли бы их преследовать; они стали бы уязвимы, если бы двинулись вслед за ним. Это вызвало бы у них трудности, решил Фолько, но не стало бы их поражением. Не привело бы к гибели.

Возможно, Монтикола прошлой ночью решил, что открытая схватка не соответствует его целям, а вот выставить соперника на посмешище было бы великолепно.

Это было очень забавно. Надо мной смеялись бы всю оставшуюся жизнь, думал Фолько, на протяжении жизни нас обоих, если бы эта история стала известна. А она обязательно стала бы известна.

Но история вдруг изменилась, как это часто бывает. Она изменилась, потому что Джад, судя по всему, не захотел, чтобы юного Фолько Чино д’Акорси погубили таким образом.

Его лучники из леса – те, которых от отправил туда ночью вместе с Альдо, – начали пускать стрелы в войско Ремиджио. Стрелы взлетали высоко в небо и падали быстрыми волнами. Затем Альдо направил пехоту из леса, чтобы нанести удар по кавалерии Ремиджио с фланга. Сильный удар, чтобы они не успели среагировать, сориентироваться, и внезапно, каким-то чудом, стало не смешно.

Воины армии противника кричали и беспорядочно размахивали руками, а некоторые погибали.

Кавалерия Монтиколы не могла развернуть своих коней и быстро убраться прочь, а пикинеры были смертельно опасны для кавалерии в такой ситуации. Потеря большого количества лошадей была для армии катастрофой сама по себе.

Фолько велел горнистам играть сигнал отойти назад.

После контратаки на фланге, увенчавшейся успехом, это стало стратегическим ходом, а не слабостью. Он быстро отдавал один приказ за другим. Велел собрать все, что удастся, в том числе палатки. Палатки могли высохнуть на летней жаре. Все могло высохнуть, почти все.

Он увидел, как Монтикола перестраивает свои войска, чтобы ответить Альдо, но кузен знал, что делает: он отвел своих пикинеров назад в лес, а затем вернулся тем же путем, каким они шли ночью, и воссоединился с основными силами армии.

Армия Ремиджио могла бы попытаться их преследовать, но драться в лесу трудно, а основные силы Фолько без труда обстреливали бы из луков вражеский фланг, если бы Монтикола двинулся в этом направлении. Фолько отдал еще один приказ, чтобы его лучники были готовы это сделать.

Но нет, противник тоже это понимал. Неожиданно обе стороны стали отходить назад. Обе стороны. Благодарение Джаду, обе стороны.

Эта история стала известной. История о том, как открыли ворота шлюза ночью, чтобы утопить армию Акорси, как молодой командир предвидел это и спас войско в опасной ситуации, под прикрытием темноты разместив большой отряд в лесу, и как противнику был нанесен урон неожиданно выпущенными стрелами и атакой пехоты.

Значит, было два умных командующих, и наибольший урон врагу нанес младший из них, д’Акорси, несмотря на забавные истории, которые рассказывали о солдатах (и их командире), бултыхающихся в воде после того, как они проснулись летним утром.

Никакого серьезного ущерба не было нанесено ни людям Фолько, ни его репутации, – но только, только потому, что он проснулся ночью от страха, причину которого так и не понял.

Он был катастрофически близок к ужасному поражению, даже к плену, а в лучшем случае к затруднительному положению, которое он, возможно, не смог бы пережить – во время его первой крупной кампании.

Жизнь часто зависит от таких моментов. Иногда опасность так близка в нашей жизни и в жизни других. Иногда стрела или меч попадают мимо цели или ранят, но не убивают; землетрясение сравнивает все с землей совсем рядом с тем местом, где мы находимся, а мы продолжаем жить…

Фолько сел на коня, глядя в том направлении, откуда они пришли на это поле. Они миновали обитель Братьев Джада – купол святилища сверкал в лучах восходящего солнца.

Потом он повернулся, освещенный сзади солнцем, к Теобальдо Монтиколе, тоже сидящему в седле. Его противник поднял руку, салютуя. Фолько показалось, что он услышал его смех. Это было маловероятно, слишком трудно было бы расслышать смех из-за криков людей на таком расстоянии, но он слышал его в своих снах с того самого дня.

Сейчас Фолько не может вспомнить, ответил ли он салютом. Он думает, что должен был это сделать. Это было бы правильно, послать в ответ правильный сигнал.

Глава 15

Поскольку у нас не было пушек, запряженных быками, мы быстро двигались на запад от Ремиджио. Скорость диктовала пехота и те, кто занимался снабжением армии (от них слишком далеко не оторвешься), а с нами были обозы, повара с полевыми кухнями, кузнецы, конюхи и коновалы. Однако женщины и маркитанты за нами не следовали, что было необычно. Монтикола направлялся в Бискио, чтобы отразить нападение или выдержать осаду, а там не место для этих привычных спутников армии.

«Бесполезные рты», – так их называли.

Я слышал рассказы о командирах, которые сбрасывали следующих за армией женщин с моста в быструю реку, если они не выполняли приказа повернуть назад. Интересно, правда ли это и не приводило ли к бунту или дезертирству солдат? Можно ли следовать за человеком, который отправил на смерть женщину, которую ты любишь, лишь для того, чтобы его войско двигалось быстрее?

Война – некрасивая штука.

Но захватывающая. Я бы соврал, отрицая это. Было нечто притягательное в том, чтобы проснуться (погода в дороге все время была прекрасная), быстро поесть, вскочить на коня, зная, что где-то впереди находится противник и нас ждет испытание мужества, слава и богатство – или смерть.

Правда они ждали не меня. Я был лишь наблюдателем и символом. Монтикола взял меня с собой, чтобы при встрече с Фолько д’Акорси по пути на запад (а у него, по-видимому, было такое намерение) тот увидел меня, узнал и понял, что ему противостоит Сересса. Точнее, не ему, а Фиренте и семейству Сарди, которым он служит. Наверняка Фолько догадается, что Мачера тоже в этом участвует. Пока мы ехали, у меня было время над этим поразмыслить.

Вспомнив о Мачере, я вернулся мыслями к Адрии, и радость от быстро наступающей весны покинула меня. Это было глупо, я это понимал. Мы виделись всего дважды, ее жизнь так мало связана с моей.

Но наши встречи были необычны, каждая из них, и в своем последнем письме Адрия предлагала мне писать ей и намекала, что, может быть, я когда-нибудь ее навещу. Я знал, что мне это не показалось.

Я был молод, она предъявила права на какую-то глубинную часть моей души, разделила со мной постель. Кроме того, я уже понимал: главным было ощущение, что я, возможно, больше никогда не встречу такую женщину, как она.

С течением лет – иногда спокойных, а иногда не очень, – я только утверждался в мысли, что это правда. Она жила не для того, чтобы стать моим воспоминанием или воспоминанием кого-либо другого, но стала им. Некоторым людям достаточно лишь соприкоснуться с твоей жизнью, чтобы навсегда оставить на ней отметину.

Пока мы ехали на запад, я думал и о Джиневре делла Валле и о том моменте в Ремиджио. О том, что она сказала мне на пристани, когда садилось солнце и поднимался ветер. Совсем другая женщина, другое воспоминание.

«Вам необходимо знать: если он погибнет во время этой кампании, я прикажу вас убить».

«Меня? – Мой голос взлетел вверх так высоко, что мне стало неловко. – Почему же… что я могу?..»

И она мне дала ответ. Я представлял Серессу той весной. Змеиное гнездо, так она нас назвала.

* * *

Фолько точно знал, куда направлялся, когда они двинулись на запад после быстрой и успешной кампании у Россо. По мнению его кузена Альдо, который был с ним большую часть их жизни, Фолько всегда знал, что ему делать во время войны.

Слух об этом ходил еще с их общего детства, якобы Альдо в действительности – сводный брат своего командира, еще один сын отца Фолько (который оставил множество детей в разных местах Батиары).

Никто ничего не знал наверняка, и теперь уже это вряд ли имело значение. Альдо готов был умереть за своего командира, неважно, кузена или брата.

Альдо Чино был одним из тех редких людей, которые точно знают свои сильные стороны и границы своих возможностей. Он понимал, что его положение рядом с Фолько все эти годы идеально ему соответствовало, и считал, что Джад благосклонно посмотрел на него, когда он родился. Поэтому Альдо был крайне набожным человеком, хотя в те времена любовь к Богу часто приходила к облеченным властью людям только в конце жизни, когда они начинали думать о смерти и о том, что ждет их после нее.

Альдо следил, чтобы кузен по возможности молился на рассвете и на закате. В Акорси этим занимался дворцовый священник, но в походе, на марше или перед боем Альдо брал эту обязанность на себя. Он всегда молился за душу Ванетты Чино, которую когда-то любил, и старался, чтобы ее брат его услышал и сделал то же самое.

Утром братья помолились перед тем, как расположить их огромную армию на позиции там, где дорога, ведущая на юго-запад, пересекалась с дорогой, идущей из Ремиджио. Возле перекрестка двух главных дорог стояла большая святая обитель; Альдо видел ее стены, когда они проходили мимо, – купол святилища, дым, поднимающийся из труб в прохладный день, который уносил легкий ветер.

Конечно, это место он и его кузен очень хорошо знали еще с давних времен. Альдо смотрел на реку с южной стороны и на лес с северной, и в нем тоже оживали воспоминания. Он помнил, как пробирался по этому лесу ночью вместе с восемью сотнями воинов. У него с ним были связаны собственные страхи и свой гнев, которые не утихали очень долго. Наверное, чувства Фолько были гораздо острее и сильнее, вот почему они снова здесь.

Альдо приступил к развертыванию войск. Отлично зная, чего хочет кузен, он отделил три тысячи кавалеристов под командованием Джана (Джан был прекрасным командиром) и дал им точные указания: отправиться на юг, перейти вброд реку, пересечь другую дорогу, проехать по только что сжатым полям, чтобы их не заметили. Да, они уничтожат эти поля, но армии так всегда поступают. Фермеров и их работников нигде не было видно. Предусмотрительно с их стороны, подумал Альдо.

Он следил за всадниками Джана, пока они не исчезли за холмами. Фолько помнил эту гряду и указал именно на нее. Альдо вернулся к кузену, который тоже следил за всадниками.

– Что теперь? – спросил его Альдо.

– Теперь ждать недолго, – ответил тот. – Вероятно, сегодня, если нет – завтра, я думаю. Он будет здесь.

Альдо понял, что Фолько настроен убивать. Он жаждал сражения, что было для него не характерно. Это из-за племянницы, из-за того известия, которое они получили у Россо.

Альдо хотелось сказать, что смерть Адрии не имеет никакого отношения ни к Фолько, ни к тому, что он позволил ей на время стать одной из них (по ее собственному желанию). Что события в Мачере стали результатом предательства, только его, ну еще, отчасти, невнимательности ее отца и, вероятно, ее собственной безрассудной храбрости (впрочем, нет, этого он не сказал бы).

Как бы там ни было, все это никак не связано с тем, что делал Фолько или что Адрия делала для него.

Это не имело значения. Смерть есть смерть, Фолько горевал, они находились там, где находились, и Теобальдо Монтикола приближался.

Альдо ненавидел Монтиколу ди Ремиджио. Возможно, даже больше, чем его кузен.

* * *

Мне действительно казалось странным, что Монтикола так спешит на Запад.

Весна еще только начиналась, и, несомненно, он бы еще успел попасть внутрь Бискио до того, как явится какое-нибудь войско, чтобы осадить город. Возможно, думал я, Монтикола хочет попытаться отрезать ту меньшую часть армии Фиренты, которая везет артиллерию? Но тогда он должен был бы выслать вперед кавалерию, а не ограничивать ее скорость пехотой и повозками.

Я смирился с тем, что не понимаю его, а просто присутствую.

Почему я должен понимать военные действия? – думал я. И хочу ли я их понимать?

Однако я этого хотел, в каком-то смысле. Война, и тогда, и теперь (столько лет спустя), – это театр, в котором мужчины играют свои роли, проверяют себя; это способ продвижения вперед в этом мире, сквозь него. По трупам других людей, конечно, – но никто из нас не был рожден в такое время, которое гарантирует мир и красивую жизнь.

Мой учитель Гуарино пытался привить некоторым из нас мысль о том, что есть и другие способы отличиться и возвыситься, даже управлять делами и отношениями между городами и государствами. Однако почти все его ученики были детьми из могущественных семейств, и он не очень-то преуспел в своем учении. Теперь я могу выразиться так: он пытался войти в узкую бухту против встречного ветра.

Однажды поздним утром я понял, где мы, – с тех пор прошел всего один год, и это было одно из мест, сыгравших важную роль в моей жизни.

С левой стороны от дороги лежали поля; река текла справа, за ней раскинулись поля в низине, затем местность повышалась в направлении леса. Именно здесь я догнал небольшой отряд из Ремиджио; мы все ехали посмотреть на скачки в Бискио.

Мы миновали холм и одинокое дерево, к которому я мчался во весь опор, чтобы сохранить коня, которого по-прежнему любил. Недалеко отсюда должна стоять обитель, где жил молодой священник, вставший на дороге перед Теобальдо Монтиколой и отрядом его людей (и его элегантной любовницей). Интересно, что произошло с тем священником? Вероятнее всего, ничего, подумал я. Наверное, он за стенами, которые мы вскоре увидим, все так же читает бесконечные привычные молитвы. Прошло так мало времени. Он, должно быть, продолжает благочестивую и спокойную жизнь под ритмичный звон колоколов и смену времен года.

Всадник возвращался к нам галопом, поднимая пыль на дороге. Он резко натянул поводья перед Монтиколой и сказал достаточно громко, чтобы услышали все, кто был рядом:

– Он уже здесь! Прямо впереди нас, мой господин! На другом берегу реки, в поле за монастырем. Д’Акорси! Его армия!

Монтикола ди Ремиджио улыбнулся, а потом рассмеялся.

– Конечно, он здесь! – воскликнул он. – Давайте поедем и повидаем дорогого Фолько. Моя жизнь была слишком долго лишена этого удовольствия!

Я тоже поехал и поэтому могу рассказать эту историю.

Теобальдо двигался вдоль берега реки. На другом берегу виднелась обитель. Проехав немного на запад, мы перешли вброд узкую, быструю речку. Артиллерия осталась на этой стороне. Я тогда задавал себе вопрос, не могут ли нас атаковать в то время, как мы переправляемся через реку, но не этому суждено было случиться здесь и с этими двумя людьми. Навстречу гонцам Фолько были отправлены люди с нашей стороны.

Я видел, как наши солдаты начали строиться на поле. Армия Фолько уже стояла на западном берегу, мы заняли восточный, точнее, восточный берег заняла наемная армия Теобальдо Монтиколы. Какое-то мгновение мне казалось, что я не имею никакого отношения к происходящему, но потом принял противоположную точку зрения: я здесь представляю Серессу, а Сересса выступает вместе с Бискио против Фиренты, и это значит, что я на стороне Монтиколы. Так обо мне и будут думать.

Мое личное отношение к этим двум людям не имело никакого значения. Я занимал определенный пост, моя роль определяла мои поступки. Это было новое ощущение.

Одновременно с этим я пытался осознать размеры двух армий, стоящих между рекой и лесом. Несомненно, думал я, несомненно, эти два войска не устроят здесь сражение. Оно приведет к огромному кровопролитию, и обе наемные армии потеряют много людей, это же очевидно. Обитель с ее святилищем, увенчанным куполом, была хорошо видна с того места, где мы находились. Значит, они видели нас всех. Интересно, гадал я, что они думали там, за своими стенами?

Монтикола, стоя на берегу реки с нашей стороны, наблюдал за встречей курьеров на другом берегу.

– Он так и не забыл, – произнес он. – Поэтому мы здесь. Прошло четверть века, а рана до сих пор горит.

Я понятия не имел, о чем говорит герцог, но он обращался не ко мне – ни к кому из нас. Ветер стих. Знамена с волком повисли вдоль шестов, к которым были прикреплены. Знамена Фолько с изображением сокола тоже обвисли складками на шестах. Полдень уже миновал. Нежаркий, приятный день, как я помню. Нежный аромат в воздухе. Солнечный свет, высокие белые облака.

Гонцы, отправленные Монтиколой, с плеском переправились обратно на наш берег.

– Он говорит, что будет рад встретиться с вами, – сказал старший из них.

– Именно так он сказал?

– Это не мои слова, господин, – ответил солдат. – Он предлагает, чтобы каждого из вас сопровождало по два человека.

Монтикола улыбнулся и назвал два имени. Гаэтан из Феррьереса, его лейтенант.

Другое имя было моим. Моим.

Я сказал себе, что это не имеет отношения к тому, кто я такой. Он хотел, чтобы д’Акорси увидел человека из Серессы и понял, что это значит. Я до сих пор считаю, что был в основном прав.

Мы переправились верхом через реку на противоположный берег, мы втроем. Остальные кавалеристы Монтиколы тоже переправились, но несколько западнее этого места, чтобы не мешать встрече или чтобы их не заметили. Течение было быстрым, вода холодной, а берега довольно крутыми. Я заметил ворота шлюза и каналы, идущие от них на север. Их можно было открыть, чтобы полить поля с той стороны.

Затем я увидел направляющегося к нам Фолько, также в сопровождении двух человек. Монтикола остановился недалеко от реки. Мы ждали, сидя на конях. У меня пересохло во рту. Мне хотелось быть там и – одновременно – в любом другом месте земного шара. Была весна. Пели птицы. Почему бы им не петь?

Монтикола заговорил первым. Он всегда был более нетерпеливым.

– Приветствую! Открыть шлюзы, чтобы стало еще интереснее? – спросил он.

– Я так и думал, что ты это скажешь, – спокойно ответил Фолько. – Не будем этого делать. Я не позаботился захватить с собой какую-нибудь лодку.

Монтикола искренне рассмеялся:

– Я тоже. – Выражение его лица изменилось. – Я слышал о Мачере, д’Акорси. Кажется, герцог с ними разобрался, но мне жаль ту девушку, Адрию.

Я не ожидал, что он начнет с этого. Сглотнул, надеясь, что никто не заметил. Впрочем, вряд ли им сейчас до меня.

– Любезно с твоей стороны так говорить, – ответил Фолько все еще спокойно и бросил на меня внимательный взгляд своего единственного глаза. – Ты привел человека, которому тоже очень жаль узнать об этом.

Он хотел меня разоблачить? Пытался это сделать? Монтикола знал, что мне известно, кто такая Адрия; я рассказал ему о ней в Бискио перед скачками. Я солгал тогда только насчет того, как познакомился с ней. Был ли в его словах какой-то подтекст? Мне снова не хватало опыта, чтобы понять это.

– Это так, мой господин. Она даже начала покупать у меня книги в Серессе, – сказал я.

– Для книготорговца вы забрались далеко от дома, Гвиданио Черра.

Я не думал, что он помнит мое имя.

– Я больше не…

– Он является представителем Совета Двенадцати, присланным получить с меня портовый сбор. – Голос Монтиколы звучал резко.

– Вот как! И заплатить тебе за эту армию?

Перед этим Фолько смотрел на Монтиколу, но теперь опять повернулся ко мне и покачал головой:

– Вы воображаете, что это для меня неожиданность, то, что Сересса – и Мачера – предпочитают, чтобы Бискио не был взят? – Он снова посмотрел на Монтиколу. – Вы думаете, я не пойму без этого вашей демонстрации? Или Пьеро Сарди не поймет?

Монтикола пожал плечами, но у меня возникло ощущение, что он недоволен. Слишком незначительным вышел эффект от того, что он привез меня сюда. А скорее – совсем никакого эффекта. Я молчал. Помню, что почувствовал страх. Это двое умели заставить людей бояться.

– Что ж, отлично. Полагаю, в таком случае этот человек может вернуться домой, – сказал Монтикола.

– Какое мне дело до того, что он сделает? – спросил Фолько д’Акорси.

Он опять взглянул на меня, и я помню, что увидел – или подумал, что увидел, – разочарование. Я его не понял и до сих пор не понимаю, вспоминая об этом. Почему они вообще говорили обо мне? Со мной? Или это давало им возможность подобраться к другой теме? Так можно начать разговор с вопроса о состоянии виноградников или лошадей собеседника перед тем, как прикончить его?

– Ты бы хотел убить меня здесь, не так ли?

Именно Монтикола произнес это вслух. Но с тем же успехом это мог бы сказать и другой, подумал я.

Фолько улыбнулся, непринужденно сидя в седле своего великолепного коня.

– А ты не испытываешь подобного желания?

Теобальдо не ответил на его улыбку.

– Нет. Оно всегда со мной, д’Акорси. Мне достаточно лишь вспомнить о лжи насчет твоей сестры. О том, что вы ее так использовали.

– Не надо о ней говорить, – сказал Фолько.

– Почему? Из страха? Я должен тебя бояться? Или потому, что всякий раз при этом я разоблачаю твоего отца – и тебя – в глазах всего мира, как лжецов?

– Нет. Из простой порядочности по отношению к мертвым, Ремиджио. У тебя есть хоть немного порядочности?

– Есть. Всегда есть. А у твоего отца она была? А у тебя, даже сейчас?

Я увидел, как человек рядом с Фолько натянул поводья своего коня, будто боролся с гневом. Монтикола тоже увидел это.

– Альдо Чино! – весело произнес он. – Скажи, ты в последнее время помог какой-нибудь из дочерей Джада перебраться через стену после наступления темноты?

Я понятия не имел, о чем он говорит. Названный человек, кузен Фолько и его лейтенант, ничего не ответил, однако сильно побледнел.

У Фолько, когда он смотрел на Монтиколу, была такая гримаса, которую я бы не хотел видеть на лице, обращенном ко мне. Он сказал:

– Оставим в покое мертвых – и недавно, и давно почивших. Помолимся и будем надеяться, что они сейчас у Джада. Мы можем это сделать?

На лице Монтиколы появилось странное выражение. Вызывающее, гневное, горестное?

– Мертвые всегда были твоими орудиями, д’Акорси. Как недавно, так и давно. Странно слышать из твоих уст эти ханжеские речи.

Фолько грубо выругался.

– Чего ты хочешь, приятель?

Теобальдо снова рассмеялся, на этого раз невесело:

– Чего я хочу? Защитить Бискио от Фиренты. Мне за это платят. Если я здесь убью достаточно твоих людей, это будет сделано.

– Ты хочешь устроить сражение?

Жест одной рукой, почти яростный:

– Фолько, во имя Джада, это ты собрал здесь войско! Я направлялся в Бискио. Чего хочешь ты? Отомстить за позор двадцатипятилетней давности? Этого я тебе дать не могу.

Я все еще не понимал, но кое-что увидел в Фолько, увидел, как напряглось его лицо. Кузен смотрел на него. Д’Акорси покачал головой:

– Нет, мне было забавно оказаться здесь. Хотелось, чтобы ты увидел, с чем мы направляемся в Бискио. Но если ты хочешь сражения…

Монтикола фыркнул.

– Я знал, что за войско идет в Бискио. Знал вашу численность. А где артиллерия? Ее везет этот тщеславный дурак Борифорте? Лучше его у Пьеро Сарди для тебя никого не нашлось? И ты тоже знаешь, какое у меня войско, раз понял, что у меня имелись на это деньги. – Он махнул рукой в мою сторону, когда произнес это. – Итак… ты уже не хочешь сражаться?

Фолько снова покачал головой:

– Я думал, что хочу. Но это была бы пустая трата сил. Хотя я бы тебя победил.

Короткий смех:

– Ты никогда в жизни не побеждал меня на поле боя.

– А ты меня побеждал? Ты можешь это утверждать перед лицом Джада? Мы бы здесь уничтожили слишком много людей, Ремиджио.

– Это правда. Конечно, можно сразиться друг с другом. Потом твой кузен похоронил бы тебя здесь или увез твое тело домой. Вон те священники совершили бы для тебя похоронный обряд. – Монтикола кивнул в сторону обители. – Потому что, д’Акорси, я по-прежнему считаю: ты заслуживаешь мучительной смерти за то, что сделал с именем Ванетты и с памятью о ней.

Еще один непроизвольный жест кузена, и, на этот раз, и самого Фолько – рубящий взмах руки.

– Я тебе сказал, не говори о ней! Не касайся имени моей сестры своим языком!

Монтикола вспыхнул:

– Ты держишься за эту ложь? Наверное, тебе приходится, по прошествии стольких лет. Очень хорошо. Тогда сразись со мной. Но знай: это я буду сражаться за честь Ванетты Чино, а не ее брат.

– Нет! Не произноси ее имени!

– Но я буду! Мне это надоело, это продолжалось слишком долго. Я буду говорить об этой девушке и заявлять, что ее отец и брат запятнали память о ней в своих целях. Сражайся со мной за то, что я это сказал! Своей армией, своим мечом. Выбор за тобой. Тогда в обители ничего не произошло!

– Ты туда ездил! Чтобы отомстить!

– И ничего не произошло. И ты это узнал еще тогда – от нее! Дерись со мной!

– Ты – порочный сын порочного семейства. Ты уничтожил ее тем, что явился туда! Для нее все было кончено в тот момент, когда ты перелез через стену и вошел в ее комнату. Какой вес имеют любые отрицания после того, как об этом стало известно?

– Какой вес? Ее слово, моя клятва. Первая Дочь также поклялась бы перед алтарем в ее невиновности – и в моей, – если бы ее попросили. Но твой проклятый Джадом отец решил иначе. Это он погубил свою дочь, чтобы нанести ущерб мне и Ремиджио, и это ты поддерживал его ложь все эти годы! Почитал отца тем, что позорил ее? Славный поступок, господин мой!

Теперь Фолько трясло. И Монтиколу тоже, как я видел.

Прошлое, внезапно пришла ко мне жестокая мысль, способно убить человека в настоящем.

– Значит, только мы: ты и я, – произнес Фолько, выдавливая из себя слова. – Давно пора.

– Давно пора, – согласился Монтикола.

– Мне следовало убить тебя много лет назад.

– Тебе следовало умереть, пытаясь это сделать. Хотите сначала помолиться, господин мой д’Акорси? Вы в мире с Джадом?

– Всегда был и буду.

– Фолько… – заговорил его кузен. Снова этот рубящий жест рукой, и Альдо умолк.

Я осознал, что меня тоже бьет дрожь. Я слышал пение птиц, журчание реки позади нас. А потом услышал другой звук – как услышали мы все и поняли, что все изменилось. Для всех нас, живущих в то время, в том месте и в том мире, какой был дарован нам, – или в том мире, который был сотворен сделанным нами выбором.

Был тихий день, дул самый нежный ветерок. Небо было далеким и бескрайним. И в этом покое, внизу, на Господней земле рядом с рекой, где мы находились, мы услышали, как зазвонили колокола. Этот звук ясно донесся до нас из обнесенной стенами обители и святилища через разделяющие нас поля.

Мы все еще не знали. В тот момент не знали. Но мы повернулись в ту сторону и увидели, как три священника в желтых одеждах вышли из ворот обители и направились к нам.

Двое из них несли колокола – тяжелые колокола, священники держали их обеими руками и звонили все время, пока шли. Третьим был высокий худой человек, очень старый, как я увидел, когда они приблизились. А еще я увидел, что этот человек плачет, так что слезы струятся по его лицу, и священники, идущие с ним, – тоже, они тоже плакали, раскачивая свои тяжелые колокола. Они подошли к нам, пройдя по весенней земле под солнцем и далекими облаками, остановившись возле того места, где мы сидели верхом на конях, и высокий, Старший Сын Джада из обители, заговорил с нами.

Так я узнал – мы все узнали – о только что полученном ими известии: Сарантий пал.

Мир навсегда изменился.

Я давно понял, что память – штука сложная. Некоторые моменты, даже давно минувшие, мы вспоминаем очень ясно (или думаем, что ясно); другие, не менее, а возможно, даже более важные в нашей жизни, вспомнить трудно.

День, когда я вместе с правителями Акорси и Ремиджио узнал, что Город Городов пал под натиском ашаритов, был весенним и ясным, я это знаю точно. Но когда я пытаюсь бросить взгляд назад сквозь годы и вспомнить мгновения после того, как священник сообщил нам об этом… Знаете, у меня возникает ощущение, будто нас окружала легкая дымка, похожая на туман, поднимающийся с нашей лагуны, или мне кажется, что то был серый день под зимним дождем, застилавшим все вокруг.

Я был потрясен. Может быть, правильнее сказать, что я был уничтожен. Мы все были уничтожены, да и как могло быть иначе? В самом деле, как? Мы были подобны стеклу, которое уронили с высоты на каменный пол.

Первое, что я вижу ясно: я стою возле своего коня (а вот как я с него соскочил, совсем не помню) на поле и смотрю на Фолько Чино и Теобальдо Монтиколу, преклоняющих колени. Я последовал их примеру. Старый священник все еще плакал, младшие все еще раскачивали тяжелые колокола, а большие колокола в святилище все еще звонили. По крайней мере, так мне говорит моя память. Возможно, на нее нельзя слишком полагаться.

Думаю, именно Фолько заговорил первым. Помню, как он сказал:

– Прости всех нас, святой Бог. Это наш великий грех перед тобой, и он вечно будет давить на нас тяжким грузом.

Затем, словно осененный какой-то мыслью, он быстро повернул голову и посмотрел на Монтиколу рядом с собой, который молчал, закрыв лицо руками.

– Теобальдо! – произнес Фолько. Я никогда не слышал, чтобы он называл врага по имени. – Уповай на веру и на Бога! Возможно, он жив! Не все они там остались, и несомненно, не все, кто остался, должны были…

– Да! – воскликнул Гаэтан, давний спутник Монтиколы, стоящий на коленях рядом со мной. – Да, повелитель. Труссио мог уцелеть! Мы не должны…

Мои воспоминания говорят, что Теобальдо Монтикола поднял свою красивую голову, посмотрел на стоящего рядом Фолько и произнес:

– Нет. Мой сын должен был остаться и умереть на стенах города. Я знаю… знал его. Я лишь могу… я могу… Ты помолишься вместе со мной о его душе, д’Акорси? Ты это сделаешь?

– О нем и о них всех, – ответил Фолько. – И о прощении, которого мы не заслуживаем.

Потом я вижу нас в стенах обители, хоть и не могу вспомнить, как мы туда попали. Мы находимся в святилище и возносим молитвы перед алтарем вместе со священнослужителями: за Сарантий и всех тех, кто погиб там, пока мы продолжали жить своей жизнью, занимались нашими войнами, амбициями и неприятностями, как будто они более достойны нашего внимания и наших желаний.

Город Городов. Я кое-что знал от моего учителя о том, каким он был прежде. Гуарино показывал нам летописи, описания очевидцев. Мы читали отрывки из них. «Мы не в состоянии забыть эту красоту», – написал домой один посол из Москава, посетивший Сарантий.

Гуарино возил некоторых из нас в Варену, чтобы показать мозаики, на которых изображены два императора и их придворные. Даже в наше время, когда его слава давно померкла… даже через тысячу лет после того, как исчезли блистательные дворы императоров, Сарантий оставался самым великим городом на земле. Оплот Джада на Востоке, окруженный тройными стенами, – пусть даже Бога там понимали по-другому. А теперь… он исчез. Пал. В своем воображении я видел пожары. Руины на месте несокрушимых стен. Нетрудно представить, что там творили завоеватели под усыпанными звездами знаменами их собственной веры, торжествуя после столь долгой и трудной осады.

Моя память до сих пор, до этой ночи в Серессе, продолжает хранить голоса двух мужчин, которые пели, стоя на коленях бок о бок. Неожиданно легкий, мелодичный голос Теобальдо; более низкий (несущий веру, подумал я, как тяжелая ветвь несет плоды) голос Фолько.

Пролей на нас, недостойных,

Свой милосердный свет.

Тебе мы судьбу вверяем,

И выбора слаще нет.

Ты нас сотворил такими,

Мы – прах из твоей горсти,

Будь же к нам милосерден,

И наши грехи прости.

Правь, о Джад всемогущий,

И дальше нашей судьбой,

Иначе и мы исчезнем,

И мир, сотворенный тобой.

Я чувствовал себя погибшим, уничтоженным; поэтому мои воспоминания такие отрывочные, нечеткие. Я понимал, что мои собственные чувства – ничто, они имеют значение только для меня. Я думал о священнослужителях, окруживших нас, о том, что эта катастрофа значит для них, глубоко верующих людей. Это было еще до того, как я узнал, стоя у дверей святилища и готовый выйти обратно в изменившийся мир, откуда им известно о падении Сарантия.

Один человек из этой обители год назад отправился в Город Городов. Прошлой весной, когда я был в Бискио с обоими этими мужчинами и с Адрией Риполи, наблюдал за ее выступлением на скачках, а потом поехал вслед за ней в гостиницу, когда бы поглощен ею, когда она меня изменила – снова. На всю жизнь, думал я. Уже тогда я думал так.

Нам рассказали, что той самой весной один молодой священник покинул эту обитель и отправился на Восток, чтобы защищать Джада от нападения, – чего не сделал никто из нас. Ну, почти никто. Сын Монтиколы был там. Лицо герцога Ремиджио, когда мы стояли у дверей, выглядело так, будто кожа на нем туго обтянула кости.

Тот молодой священник, очевидно, слал письма в родную обитель весь год, зимой письма шли медленно, но доходили. Самое последнее письмо он отправил с последним кораблем в ночь накануне финального штурма, который, как он писал, невозможно остановить и который защитники не сумеют отразить.

Стена разрушена, написал он. Их осталось слишком мало. Сарантий беззащитен. Утром город будет взят, а последние защитники погибнут. Поэтому он пишет накануне штурма.

Рядом с ним есть отважные люди, написал юный священник, некоторые – из Батиары. Свою мать император отослал из города – против ее воли – в безопасное место. (Ей суждено было прожить долгую жизнь, той женщине. Она живет в Дубраве и сейчас, когда я вспоминаю тот день, рассказывая свою часть этой истории.)

Но император и Восточный патриарх остались с ними, писал священник, чтобы руководить теми, кто еще жив и сражается за Джада и за город. Когда смерть придет за ним утром, он встретит ее с миром в душе, зная, что служит своему Богу вместе с отважными, сильными людьми. Он велел помолиться в их святилище обо всех тех, кто погиб в Городе Городов, а не только о нем самом, но просил, чтобы и его помнили, не забывали. Так рассказал нам старик. Я слушал его, и собственная душа казалась мне мелкой и пошлой.

Они умерли уже много недель назад, и в этом для нас тоже был ужас.

Мы узнали о мгновении из прошлого, какими бы новыми и страшными ни стали для нас эти вести. Время принимало странные формы, когда расстояние становилось его частью. Ты получил известие, и оно убило тебя в день, когда в этом мире торжествовала весна, – а то, о чем ты узнал, произошло давным-давно.

Фолько Чино д’Акорси вышел из открытых дверей святилища и стоял, глядя на серые каменные стены монастыря, на деревья в залитом солнцем дворе. Монтикола последовал за ним, прошел мимо, тоже глядя наружу, потом обернулся.

Фолько сказал ему:

– Я не буду воевать этой весной и летом. Ни на стороне семьи Сарди, ни на чьей-либо другой. Верну деньги, которые они мне выплатили, или попрошу отнести в счет следующего года. Никто из нас не должен сражаться сейчас.

– Но мы будем сражаться в следующем году? – спросил Монтикола. Его губы улыбались, но глаза – нет; голос звучал равнодушно, стал тонким.

Остальные вышли вслед за ними наружу. Я шел последним – мне не хотелось покидать святилище, это место покоя и молитв, с солнечным диском и алтарем, которое предлагало нечто другое… не то, что предлагал этот мир.

– Мы те, кто мы есть, – произнес Фолько в тот момент, когда я выходил, глядя на Монтиколу. – Я не такой человек, чтобы остаток своих дней молиться в обители.

– Вы могли бы собрать войско и отбить город! – неожиданно произнес старый священнослужитель. В его голосе звучала сила. – Вы двое могли бы его возглавить!

Полководцы посмотрели друг на друга.

– Этого не случится, – устало сказал Монтикола. – Будут разговоры среди тех, кто могущественнее нас, но этого не случится. Точно так же, как не случилось раньше, когда мы могли отплыть туда, чтобы снять осаду.

Фолько кивнул. Его кузен стоял рядом с ним, я видел его в профиль.

Лицо Альдо Чино тоже было искажено страданием.

Фолько обратился к Монтиколе:

– Если я выйду из игры, ты потеряешь свой гонорар?

Тот пожал плечами:

– Вероятно, нет. Не знаю. Я могу сделать то же, что и ты, встретимся в Бискио через год.

Наступило молчание.

– Я глубоко сочувствую твоей потере, – тихо сказал Фолько. – Хорошо, что у тебя есть еще сыновья.

– Да, – ответил Монтикола.

– Тебе нужно жить, чтобы дать им вырасти.

– Ты теперь даешь мне советы, д’Акорси? – Намек на гнев. Или на боль.

– Прости. Я не хотел…

– Я все еще могу тебя убить. На этом дворе, за этими стенами. Мы как раз собирались это сделать, ты еще не забыл?

Фолько смотрел на него.

– Собирались. Ты этого хочешь?

Рот Монтиколы сжался в тонкую линию. Он произнес:

– Чего я хочу? Я хочу, чтобы ты признался перед этим святым человеком в этот ужасный день, что вы с твоим проклятым отцом все эти годы лгали о твоей сестре. Если этого не произойдет… у меня действительно есть намерение и настроение кого-нибудь прикончить. Ты подойдешь лучше любого из всех, кого я знаю.

– А твои сыновья? Твой город? Если ты погибнешь?

– Этого не случится. Признай ложь, семейную ложь Чино, и мы оба отправимся по домам. Не сделаешь этого, и мы сразимся. Ты умрешь, можешь не сомневаться. Твои дни закончатся здесь.

То, что произошло потом, рассказать легко. Слова просты, ведь это всего лишь слова.

Я услышал сдавленный звук справа от меня, рядом с Фолько, и обернулся. Это я помню. Затем шагнул вперед, повинуясь какому-то инстинкту. Старый священнослужитель поднял руку, это тоже помню.

Альдо, кузен Фолько, крикнул голосом, полным страдания, раздирающего душу:

– Это не было ложью, ублюдок! Ты погубил ее!

С этими словами он выхватил из-за пояса кинжал и метнул его.

Я помню, как дернулась моя рука – к его руке, к его плечу, чтобы не дать этому случиться. Увы, выйдя из святилища, я встал по левую руку от Фолько. Альдо Чино стоял по правую. Случайности определяют, кто живет, а кто умирает, что происходит в мире.

Мне кажется, я тоже закричал и в то же время увидел, как Фолько поворачивается при этих словах своего кузена, уловив движение справа от себя. Я уже понимал, что он двигается быстро, но все равно слишком медленно (вечно слишком медленно); его рука взлетела в отчаянии.

И я помню, всегда буду помнить, как кинжал Альдо Чино, человека, прославившегося своей меткостью, вонзился в глаз Теобальдо Монтиколы. Думаю, я никогда не перестану это видеть, пока у меня остается хоть какая-то память.

Наверняка поэты с тех пор не раз писали о выколотом глазе и о глазе, потерянном давным-давно… Я не слышал стихов об этом, но ассоциация с этими двумя людьми настолько очевидна, а правда меркнет перед удачными образами или историями.

Фолько убил кузена (которого любил с самого детства), вонзив кинжал ему в горло – в тот день Альдо был в доспехах, его нельзя было поразить в грудь. Было много крови; помню, несколько капель брызнуло и на меня, потому что я бросился к Чино, хотя это было бесполезно. Капля застыла на моей щеке, как родимое пятно, как отметина.

Я видел, как два священника бросились к Монтиколе, но он был уже мертв. Мы все это понимали. Он умер раньше, чем упал. Старый священник снова стоял на коленях и выл от боли, закрыв глаза обеими руками, будто не хотел видеть этого ужаса в святом месте.

Мне хотелось поступить так же.

Я опустил взгляд на свои руки и увидел, что, сам того не сознавая, выхватил свой кинжал. Фолько оказался быстрее – разумеется – и убил кузена за то, что тот убил врага всей его жизни.

Я взглянул на герцога, а потом мне пришлось отвести глаза.

Вы рискуете или теряете надежду на свет, думает он, если ругаетесь уже после смерти? Когда вы смотрите сверху на собственное тело и шлете проклятия при мысли о том, как глупо было умереть здесь? Сейчас? Получить клинок в глаз от кузена Фолько д’Акорси! Горький плод жестокого – утраченного – мира.

Но главная его боль, его гнев – его горе, если назвать это более точным словом, – все-таки Труссио. Монтикола парит над собственным мертвым телом – и думает о сыне, который погиб в Сарантии.

Много недель назад. Много недель назад. Окажись он в действительности любящим отцом, разве не должен он был проснуться однажды ночью в начале этой весны и почувствовать – понять! – что его сын мертв?

Но нет, он – заботливый, гордый, любящий отец или был им прежде (теперь он мертв). Ему было тяжело видеть, как сын отправился за море в Сарантий, но он не сумел отказать ему в праве так поступить.

Несколько минут назад Фолько Чино, уродившийся высокомерным и проницательным одновременно, напомнил, что ему необходимо жить, чтобы защитить младших детей. Что они будут ужасно уязвимы, если он умрет раньше, чем они станут совершеннолетними и проявят доблесть, если они вообще ее проявят.

А теперь он мертв. Им от него никакой пользы, никакой защиты. Он смотрит вниз в каком-то странном промежуточном состоянии, а его маленькие сыновья остались беззащитными в этом мире, и он знает этот мир. Раньше знал.

У них нет ни единого шанса, думает Монтикола, и от этого ему хочется плакать (разве мертвые плачут?). Им никак не выжить после его смерти.

Джиневра, возможно, выживет – в качестве чьего-нибудь трофея. Его брат, которого он тоже любил, вероятно, будет убит вместе с мальчиками. Ремиджио – слишком заманчивый приз. Города Батиары передерутся, как голодные псы, чтобы заполучить его.

Выходит, все, что он делал, оказалось совершенно напрасным. Он не оставил никакого наследства из-за глупого, обиженного, жаждущего убить его Альдо Чино, который лежит на земле у входа в святилище, погибший от руки Фолько.

Если бы Теобальдо мог видеть Альдо в этом пространстве, если бы тот каким-то образом тоже парил здесь (где бы это место ни находилось), он бы рискнул своей надеждой попасть к Джаду в свет, лишь бы высказать ему, что именно он о нем думает. Нельзя убить мертвого человека, наверное, но вдруг можно сказать ему, что бы вы хотели с ним сделать, и пусть Бог тоже это знает.

Ему следовало остерегаться чего-то вроде броска кинжала, когда он снова заговорил о сестре Фолько. Все знали, что Альдо ее любил.

Эта мысль жжет его даже здесь, пока он, невидимый, парит над живыми.

Это произошло из-за Труссио. Монтикола потерял бдительность. Он даже не очень понимал, что говорит. Он с яростью твердил Фолько, что хочет убить того, но истина – истина его души – в том, что он хотел освободиться от горя, дать выход горю, выход… сюда.

Недостойное желание, ведь столько людей зависело от него – его дети, дети Джиневры, – и Фолько сказал ему о том же.

А теперь он больше ничего не может сделать, только ждать, простит ли Джад ему грехи, потому что он по-настоящему любил некоторых людей и не совершил и половины тех преступлений, которые ему приписывали все эти годы.

У Монтиколы возникает мысль. Парящий в воздухе облачный завиток одной мысли. И поскольку он всегда был порывистым, всегда считал, что может сделать то, чего не могут другие, он напрягает волю того, что осталось здесь от него – от Теобальдо Монтиколы ди Ремиджио, самого лучшего военачальника в Батиаре, если не во всем мире, – и направляет усилие на Фолько и на того молодого человека из Серессы, который ему понравился, стоящего рядом с д’Акорси. Он старается превратить свою мысль, свое страстное желание, в нечто вроде кинжала, брошенного с высоты.

Он швыряет им вниз свое страстное требование, швыряет и швыряет со всей силы, вместе с тоской и отчаянием, но уже чувствует, как сумеречное пространство начинает меняться. Кажется, это не то место, где можно остаться надолго.

Монтикола видит, как люди вокруг его лежащего тела уменьшаются, удаляются. Он больше ничего не может сделать для них или с ними. Он может только плыть – и ждать того, что произойдет сейчас и навсегда. Он думает о том, что любил тот мир, который создал Джад, и свое место в нем.

И тогда Монтикола начинает искренне молиться, прося у Джада благословения для Джиневры и детей, для брата, который был ему дорог всю его жизнь на земле. Он желает, чтобы его вспоминали настолько честно, насколько это возможно в бесчестное время. Возможно, я желаю слишком многого, думает он, когда мысль подходит к концу.

Он смотрел туда, где был свет, как ему казалось, и не знал, станет ли он его светом, существует ли милосердие для таких людей, каким был он? Он жаждал этого, но не знал, потому что никому из нас не дано знать.

* * *

Ашариты всю зиму окружали огромные стена Сарантия, не прекращая осаду в холодные месяцы и не пропуская в город продовольствие.

Весной, когда подоспели новые солдаты и добавочные орудия, они возобновили наступление. Запасы, которые потребовались ашаритам, чтобы перезимовать под стенами города, объяснил Труссио священнослужителю Нардо, были ужасным расточительством. Они противоречили здравому смыслу, учитывая потери людей и животных от зимнего холода и болезней и затраты на обеспечение (неадекватное) пищей, кровом и теплом, которое дало возможность уцелеть хотя бы части солдат завоевателей.

Подобное можно оправдать только свирепой страстью, сказал Труссио. Но к тому времени те, кто находился в стенах города, уже поняли, что у калифа Гурчу этой страсти в избытке. Он хотел получить город, хотел их всех уничтожить, и ему было наплевать, сколько солдат его собственной армии погибнет зимой или в схватках, – лишь бы взять Сарантий.

И он не сомневался, что возьмет его. Этим утром. За несколько недель до встречи у святилища и обители далеко на западе, где погибнет отец Труссио, думая о сыне. Той самой обители, которую покинул Нардо Сарцерола, чтобы отправиться в Город Городов.

Как может человек утверждать, что он понимает пути мира Джада?

Нардо не был солдатом, но молитвы и благочестие несомненно помогут спасти город, думал он, отправляясь сюда год назад. Больше он так не думал, хотя вера все еще не оставила его. Он знал, что умрет с этой верой.

Они провели эту ночь, последнюю ночь, в объятиях друг друга, в темноте, он и Труссио, слишком уставшие, слишком голодные, чтобы заниматься любовью, но еще живые, еще нуждающиеся в тепле, которое могла дать душа другого человека, особенно если была любовь. Нардо знал, что сын Теобальдо Монтиколы находится в городе, его отец сказал об этом на дороге год назад. Он отыскал этого сына, когда добрался сюда, чтобы приветствовать его, рассказать свою историю, объяснить, почему он приехал. Произошедшее между ними даже отдаленно не напоминало то, чего он мог ожидать. Это было благословение Бога до последнего момента.

На восходе солнца они стояли вместе с другими оставшимися в живых перед зияющей раной в стенах, пробитых вражескими ядрами, и Нардо понимал, что это конец. Последний восход солнца, последняя птичья песнь, последнее дуновение предрассветного ветерка. Огромные стены и море защищали город тысячу лет. Сегодня им это не удастся.

Со стороны вражеского войска новой стеной поднимался шум – как раз там, где лежали обломки, разбитые и бесполезные.

Нардо почувствовал, как Труссио сжал его руку, когда Восточный патриарх закончил утреннюю молитву теми словами и пением, которые были здесь приняты.

Когда-то Нардо назвал бы это ересью, достойной сожжения на костре. Но не теперь, хотя сожжение было впереди.

Защитники встали. Все они были такими слабыми и немощными от голода. Истощенные люди, помогающие друг другу подняться. Нардо посмотрел на высокого мужчину, которого любил; сердечного друга, так неожиданно обретенного здесь, в самом конце пути, и увидел в глазах Труссио, что и он, Нардо Сарцерола, тоже любим, как это ни удивительно.

Позади них раздались шаги. К ним приближался император, который раньше стоял рядом с патриархом. Он приветствовал Труссио Монтиколу, наследника Ремиджио, одного из самых высокопоставленных людей среди тех, кто прибыл в Сарантий, – и остался. Расцеловал его в обе щеки, в губы, а потом так же поцеловал Нардо, каким бы недостойным такой чести ни считал себя молодой священнослужитель. Однако он был здесь, стоял рядом с этими двумя людьми.

Император произнес своим легким, мягким голосом:

– Сегодня мы встретимся с нашим Богом и сможем рассказать ему, что сохранили веру.

Никто другой в мире джаддитов этого не сделал, подумал Нардо. Но не сказал этого. Сейчас не время.

Император пошел дальше, чтобы приветствовать других и обменяться с ними последними словами.

Нардо неловко держал копье, ощущая себя тяжелым в доспехах, которые его заставили надеть; он посмотрел на Труссио.

– До свидания, – сказал тот. – Ты был не заслуженным мною даром нежности. Я здесь, и я тебя люблю. Постарайся не бояться.

Нардо покачал головой:

– Я уже далек от страха. Мы с тобой сегодня будем у Бога, в свете.

Труссио ответил своей легкой полуулыбкой и покачал красивой головой:

– На моем имени лежит слишком много грехов. Думаю, я туда не попаду.

Нардо с усилием выдавил из себя ответную улыбку.

– У меня немного грехов, а ты принадлежишь мне. Я проведу тебя к Джаду, в свет. Вот увидишь, любимый.

Бой барабанов за проломом в стене. Громкие команды, затем шум – рев – многих голосов, приближающихся к ним. Уже приближающихся.

Император крикнул, чтобы они выстроились. Знамена Джада и Сарантия развевались рядом с ним в руках мальчиков. Им должно быть так страшно, подумал Нардо. Труссио повернулся и вышел вперед, в самый первый ряд, чтобы принять на себя первый удар, когда начнется приступ. А раз он так сделал, Нардо в доспехах поверх желтой одежды священника поступил так же. И в то утро, когда город пал, они умерли вместе – рядом с последним императором Сарантия.

Глава 16

Я готов клясться до последнего вздоха, что сразу же после того, как Теобальдо Монтикола умер, на монастырском дворе поднялся ветер.

Не представляю себе, что я мог сделать, чтобы не допустить того, что здесь случилось. Но мне до сих пор снится в тревожных снах, как я откидываю в сторону руку Альдо или своим телом отталкиваю его самого, или что я – рядом с Монтиколой, вижу выхваченный кинжал и толкаю герцога с предостерегающим криком, и он остается жить.

Каким был бы наш мир, если бы это было так?

Возможно, насколько часто мы видим сны о том, что нам бы хотелось осуществить, настолько же часто снится и то, что мы желали бы изменить. Время несет нас вперед, но наши мысли возвращают нас обратно.

Не стану утверждать, что любил Теобальдо Монтиколу, это было бы неправдой. Я уважал и боялся его. Но он хорошо относился ко мне с момента нашей встречи на дороге, так близко от того места, где закончилась его жизнь. Монтикола был весомой личностью. Он не должен был погибнуть вот так.

Как и Альдо Чино д’Акорси, если уж на то пошло. Тоже печальный конец жизни – погибнуть от руки кузена, которого любил, а после смерти быть отданным армии Монтиколы с разрешением делать с телом все, что им будет угодно, – а всем известно, что некоторые вещи, сделанные с телом, губят душу. Солдаты изуродовали его тело, об этом всем известно.

Что, если бы Монтикола не сказал в тот момент того, что он сказал о Фолько и его отце? Об этом я тоже думал, и не только бессонными ночами. Сохранил бы Альдо спокойствие? Сошлись бы Фолько и Монтикола в схватке во дворе монастыря? Мне кажется, они оба не хотели этого. Тогда – не хотели.

Сказанные слова не должны становиться смертным приговором, но могут им стать и стали.

Убийство кузена и выдача его тела должны были больно ранить Фолько. Отдать Альдо людям из Ремиджио было правильным поступком, это было необходимо, но даже этого, как и убийства Альдо, могло оказаться недостаточно, чтобы не ввергнуть Батиару в ужасную войну. Она могла начаться в тот же день, к западу от стен обители, где собрались две огромные армии.

Но нет. Колокола звонили над нами. Сарантий пал, и осознание этой катастрофы бросало тень на все, даже на убийство правителя Ремиджио.

Тем не менее ветер действительно поднялся, я клянусь. И это был не обычный ветер.

Не могу вам объяснить, откуда я это знаю, но знаю. Возможно, потому, что вместе с бешеным порывом – холодный ветер в теплый день – мне в голову пришла мысль. Она была мне послана, навязана… никогда не мог подобрать правильных слов. Но в тот момент я понял, что надо сделать, мне казалось, что у меня нет иного выбора.

Фолько д’Акорси отвернулся от двух лежащих на земле тел, и взгляд его единственного глаза встретился с моим. Он тоже это чувствует, подумал я. Мне кажется, д’Акорси подумал то же обо мне.

В тот же день он продиктовал письмо священнослужителям, и они переписали его несколько раз. Фолько подписал все копии и попросил Старшего Брата заверить их. Мне он вручил две копии и дал инструкции. Фолько действовал хладнокровно и точно, а потом вернулся в святилище и молился всю ночь. Я молился рядом с ним.

Сарантий пал. Ему позволили пасть. В какой-то момент, ближе к рассвету, Фолько посмотрел на меня, и мы вышли наружу на онемевших ногах. У нас состоялся тихий разговор под последними звездами, в холоде утра, у двери, возле которой недавно умерли два человека.

В основном говорил Фолько, а я слушал. Он уже знал, куда я отправлюсь, и поэтому дал мне две копии своего письма. Когда он закончил говорить, я кивнул. Я был готов ехать – все было решено. Ветер…

Перед тем, как мы снова вернулись в святилище, я попросил у Фолько двух коней. Он подозвал своего человека, которого я раньше не заметил в темноте. Джан вышел вперед и выслушал указания. Мы пошли вместе в их лагерь, и мне дали коней. Брунетто нашел меня там; я знал, что он меня найдет. Он должен был присматривать за мной. Мы выехали в предрассветный час в сторону восходящего солнца.

Джиневра делла Валле находилась в Ремиджио – в городе, который остался беззащитен перед всем миром. У нее было двое маленьких детей, лишившихся отца.

«Если он погибнет в этом походе, я прикажу вас убить», сказала она тогда.

Я отправился к ней.

* * *

– Это не имеет ко мне никакого отношения! – кричал Верховный патриарх Джада со своего трона в зале, полном встревоженных людей, его самых главных советников. – Когда происходили почти все эти события на Востоке, меня здесь еще не было!

Не совсем правда. Он был патриархом в Родиасе уже больше двух лет. Но что он мог бы поделать?

Они получили известие о падении Сарантия.

Ужас был ясно написан на лицах людей в этом роскошно украшенном помещении. В кои-то веки это не было притворством. Видя это, видя рыдающих людей, патриарх еще больше нервничал и сердился. Неужели они и правда собираются обвинить в этом его? Некоторые могут попытаться – он это знал!

Внезапно патриарх объявил, что заканчивает собрание и сейчас они снова помолятся. Это сочтут благочестивой реакцией, а у него будет время на то, чтобы собраться с мыслями!

Увы, за то время, пока он руководил общими молитвами в течение редкой послеполуденной службы в святилище дворца, у него не возникло никаких новых идей.

Тогда патриарх потребовал дать ему побыть в одиночестве. Вечерние молитвы он провел в обществе всего трех священнослужителей в своих покоях перед маленьким алтарем. Поужинал в одиночестве и лег спать рано, без компаньонки. Оставшись в темноте и одиночестве, не считая стражника и слуги, он в какой-то момент с изумлением обнаружил, что и сам плачет.

Молодой человек, погрязший в роскоши и почти неограниченной власти, наслаждался своим положением патриарха. Что бы он ни пожелал или потребовал, все тут же преподносилось ему людьми, старающимися угодить.

В темноте, ночью после того дня, когда они узнали о падении Сарантия, Скарсоне Сарди понял (можно сказать, с опозданием), что обладание властью влечет за собой ответственность. А еще понял, что некоторые события нельзя отменить и что эти события способны изменить мир.

Скарсоне бросил попытки уснуть. Потребовал принести светильники и свое любимое вино из Кандарии (кое-что он не собирался отменять, для этого ведь нет причин, не правда ли?), вызвал главного секретаря. Да, была середина ночи, но Город Городов пал, там гибли люди и пылали пожары. Секретарь мог и поработать!

Первое письмо было в Фиренту, к дяде.

Скарсоне приказал Пьеро Сарди (никогда раньше он не отдавал ему приказов) отказаться от мысли осадить Бискио. Подобного не должно произойти в этом году. Миру джаддитов предписывалось облачиться в траур до осени, и любые военные действия, любые конфликты приведут к отлучению провинившихся от всех ритуалов и служб, в том числе свадебных, посвященных рождению и похоронам и поминанию душ умерших.

Все правители городов-государств и стран, поклоняющихся их Богу, получат такое же предупреждение, писал патриарх дяде. Запад будет скорбеть о Сарантии и замаливать свою общую вину за его падение.

В следующем году наступит следующий год. Но мир, заявил Скарсоне, может сделать паузу, пусть даже он не может остановиться совсем.

Ему понравилась эта фраза. Он так и не уснул после письма. Приказал слугам вызвать придворных священников и начал утреннюю службу необычайно рано, поразив их и немного – себя самого.

Скарсоне пришло в голову, что, хотя его действительно не было в Родиасе в годы, предшествующие завоеванию ашаритов на Востоке, его запомнят – возможно, навсегда – как Верховного патриарха, при котором Сарантий пал, не получив поддержки от Запада, несмотря на неоднократные мольбы. Патриарху это не понравилось.

Всю неделю обряды совершались с особенным старанием; патриарх даже велел прибавить полуденную службу в честь Восходящего Солнца. Больше, чем когда-либо раньше, Скарсоне был занят перепиской. Он намеревался принудить всех соблюдать годичное перемирие в Батиаре и за ее границами и оповещал об этом занимающих важные посты.

Несколько дней спустя пришло сообщение о другой смерти.

Было бы неправдой сказать, что много людей оплакивали внезапную гибель жестокого и неуправляемого Теобальдо Монтиколы. Но с его смертью возникли новые проблемы.

Два советника быстро напомнили патриарху очевидное: нет явного лидера, который сменил бы Монтиколу в Ремиджио, потому что его сын и наследник тоже погиб этой весной. «На Востоке», – как они выразились.

На Скарсоне Сарди эта уклончивость не произвела впечатления, хотя он и понимал, почему они так сказали. Труссио Монтикола пал, как герой Джада в Сарантии. Другие сыновья его отца были очень юны, они только что стали законными детьми после женитьбы Монтиколы на их матери, поэтому Ремиджио могло ожидать много разных вариантов будущего, и – да, управление городом из Родиаса было, несомненно, одним из них.

Верховный патриарх был готов благородно взять на себя задачу защитить мальчиков и их бедную мать именем Бога – и получить при этом контроль над хорошим портом и гаванью.

Однако эти мысли возникли у него до того, как от неожиданного отправителя пришло другое письмо, которое изменило эти планы.

Время было неспокойное. Оглядываясь назад, Скарсоне Сарди вспоминал ту весну, как бессвязную череду молитв и разнообразных действий, выполняя которые он и сам, можно сказать, сильно изменился.

Они тревожили народ, эти изменения, многие из которых не всегда были разумными (и безопасными) в таком месте, как Родиас, где сталкивались самые разные честолюбивые устремления, но молодой Верховный патриарх понял, что это не должно его волновать.

А вот падение Города Городов – должно. Скарсоне остро осознавал, что в зависимости от того, как он сейчас себя поведет, о нем будет судить Бог и грядущие поколения.

Патриарх так и не собрал войска Запада для спасения Сарантия. Слишком много противоречащих друг другу целей и желаний при дворах различных правителей, слишком много ненависти, слишком большой страх перед ашаритами. Любая война на Востоке была чрезвычайно опасной. Нужно было как следует защищать город раньше, а не пытаться отбить его теперь.

Ни одно мощное, объединенное, горящее местью войско Джада так и не отправилось на Восток.

Скарсоне Сарди делал, что мог. Он упрашивал, приказывал, насмехался. Писал письма, грозил разоблачением и отлучением от церкви. Патриарх вызывал в Родиас королей и князей. Иногда они приезжали. Говорили правильные, ни к чему их не обязывающие слова. Он ни разу в жизни не произнес слово «Ашариас» – новое название, данное неверными городу, который был Сарантием. Отказывался разрешать ему слетать со своих губ и не позволял никому произносить это слово в его присутствии.

Получив подтверждение, что мать императора Сарантия не погибла во время пожаров и грабежей, Скарсоне предложил ей поселиться во дворце Родиаса. Она отказалась, предпочтя обитель Дочерей Джада в Дубраве по другую сторону моря. Ближе к дому, возможно, – ближе к тому, что когда-то было ее домом. Она высокомерная, обозленная женщина, говорили Скарсоне. Вероятно, к лучшему, что она не приехала в Родиас.

Скарсоне Сарди уйдет к Богу, имея полное основание заявить, что он пытался. Что он изменился, перестал быть беспутным человеком, которого посадили на престол в Родиасе потому, что думали, будто им легко управлять; считали, что ему безразличны сложные мировые проблемы, что его интересует лишь готовый услужить партнер в постели, комфорт и бесконечные развлечения.

Скарсоне никогда не отказывался от ночных удовольствий с женщиной или с мальчиком; по его мнению, Джад был не против того, чтобы хоть как-то облегчить его тяжелую ношу, но рабочие дни патриарха во дворце стали длинными и упорядоченными. Родиас и мир джаддитов обрели духовного и политического лидера, обладающего решительностью и благочестием.

Конечно, это не очень понравилось его дяде Пьеро и кузенам Сарди. Ходили разные слухи (они всегда ходят), когда двенадцать лет спустя Верховный патриарх Родиаса внезапно скончался в разгар одного зимнего праздника.

В часовне святилища ему поставили великолепный памятник. По общему мнению, это было одно из лучших произведений великого Маттео Меркати.

* * *

Письмо Фолько, отправленное второму, менее многочисленному войску, которое должно было соединиться с ним у Бискио, было адресовано гражданскому администратору, то есть Антенами Сарди. Письмо ему принес Борифорте. Заметив, что оно вскрыто, Антенами рассердился, но потом увидел лицо Борифорте и ничего не сказал. Просто прочел письмо.

Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем попытался заговорить. Ему это не удалось – слов не было. Он еще раз прочитал послание. Его рука, держащая письмо, тряслась. Борифорте молчал. То, что Фолько только что им сообщил, меняло мир, – и где-то там, далеко, и здесь, дома. Сарантий пал, а Теобальдо Монтикола мертв.

Фолько уводил свою армию домой; отказывался воевать в этом году. Он писал, что не может указывать семейству Сарди и Фиренте, что им делать, но советует тоже вернуться домой и оплакивать павший город. Фолько также сообщал, что написал непосредственно отцу Антенами, и они уладят вопрос с его гонораром.

Антенами поднял глаза. Он еще не был готов заговорить, облечь в слова свои мысли. Сарантий так долго пробыл под угрозой завоевания, что это начало всем казаться частью окружающего мира. Ему всегда будут угрожать, он всегда будет требовать помощи, но не падет – не может пасть.

– Мне не следовало вскрывать это письмо, – сказал Борифорте. – Простите. Я увидел, что оно от Фолько, и… – Его голос замер.

– Это не имеет значения, – ответил Антенами. Это было так и не так. Но в данный момент, скорее, не имело значения. – Монтикола мертв, – произнес он.

Еще одна колоссальная новость, которая могла показаться менее значительной только по сравнению с новостью с Востока.

– Он… не пишет, как именно, – сказал Борифорте.

– Не пишет. Я уверен… ну, мы все это очень скоро узнаем, конечно.

Борифорте кивнул. Он был явно потрясен. Антенами понимал, что выглядит ничуть не лучше.

– Мы поворачиваем обратно? – спросил у него Борифорте.

– Как мы можем поступить иначе? – ответил Антенами.

Заканчивалось утро великолепного дня. Они находились недалеко от Донди, к югу от него, рядом с Бискио. В опасной близости, думал Антенами, но, по-видимому, в данной ситуации Борифорте знал, что делает. Он занял выгодное положение на возвышенности на тот случай, если город предпримет безрассудную попытку выступить против них. Он расставил меньшие пушки, они были готовы вести огонь. Антенами спросил, что произойдет, если Теобальдо Монтикола вышлет часть своей армии вперед и нападет на них, захватит артиллерию. И получил ответ: «Фолько этого не допустит».

Теперь Монтикола мертв. Община Бискио лишилась грозного командующего, защищавшего ее.

Не имеет значения. Командующего, который бы атаковал город, тоже нет.

– Позаботьтесь, чтобы посыльного накормили и напоили, – распорядился Антенами.

– Конечно, – ответил его командир.

Борифорте сейчас удивительно походил на ребенка, готового расплакаться. Антенами подумал, что это вызвало бы неловкость. Он все время напоминал себе, что надо глубоко дышать.

– Почему бы нам с вами снова не поехать в Донди? – спросил он. – Нужно сообщить им. Возможно, мы сможем помолиться вместе с ними в их святилище.

– Я бы этого хотел, – ответил Ариберто Борифорте. – Не следует ли также сообщить и Бискио?

Антенами обдумал это.

– Хорошая мысль. Они отправят туда гонца, я уверен, но, думаю, будет правильно дать им знать, что мы не собираемся нападать. Это… да, не следует этого сделать.

Борифорте кивнул.

– Вы сами выберете гонца и напишете записку? – спросил Антенами.

Борифорте еще раз кивнул.

Сарди не нравился Ариберти Борифорте. Этот вояка был глупцом, и глупцом не особенно надежным, но он все равно оставался человеком, который проживал отведенные ему дни под Божьим солнцем и старался делать это так хорошо, как умел.

Так же, как и все мы, подумал Антенами.

Даже сама мысль о таком отдавала ханжеством, но как человек должен вести себя после таких известий? Его отец, возможно, знал бы ответ. А пока было бы совсем не лишним помолиться. Чуть позже Сарди и Борифорте вдвоем, с небольшой охраной, направились в Донди.

Но только тронулись в путь, Борифорте поднял руку, и они остановились. Дул легкий ветерок, шевеля молодые листья деревьев.

– Слушайте, – произнес Борифорте.

Через мгновение Антенами Сарди тоже услышал это, с юга. Звонили все колокола Бискио, далекие, невидимые, посылая горестную весть всей округе. Они знали.

* * *

Елена не пошла в святилище вместе с остальными, когда это известие пришло в Донди. Фактически это Антенами принес его. Он был там, в святилище, молился вместе со всеми горожанами.

Дело было не в том, что она никогда не ходила в святилище, ведь ей ничем не угрожало пребывание в священном месте джаддитов. Просто не там она могла найти утешение или руководство. Елену окружали люди, которые действительно нуждались, в момент страха и печали, в этом пространстве под куполом, в алтаре и солнечном диске, в обрядах, которые там проводили. От этого она чувствовала себя отстраненной, не связанной с ними; впрочем, так она чувствовала себя почти всегда.

Разумеется, Елена разделяла их горе. В ее воображении возникали пугающе яркие картины того, что, возможно, происходило там, когда прославленные стены рухнули, а нападавшие, чьи атаки так долго отражали, хлынули сквозь бреши, подобно реке, прорвавшей дамбу.

Но образы наводнения, каким бы разрушительным оно ни было, не наводили такого безграничного ужаса. Пусть Елена стояла, или пыталась стоять, в стороне от войн Джада и Ашара в мире, но она жила в Батиаре, в этом городе, среди этих потрясенных детей Джада. В такой ситуации человек должен хоть отчасти испытывать чувство единения, родства с ними.

По крайней мере она – испытывала. Елена не знала никого из ашаритов и очень немногих киндатов. Ее мир был миром джаддитов, и он в большинстве случаев терпимо относился к ней, позволял ей вести ту жизнь, которую она для себя создавала.

Она могла горевать вместе с ними. Несомненно, любой мог горевать о потерянных жизнях и о разрушениях, которые должны были быть ужасными. Это несло перемены. Елена, молодая целительница из маленького городка в Батиаре, никак не могла знать, что это будут за перемены, но падение Сарантия, безусловно, должно потрясти мир.

Она собиралась когда-нибудь отправиться на Восток, если позволят обстоятельства, и добраться до самого великого города: увидеть огромное святилище, которое построил Валерий тысячу лет назад, и еще более древние стены, то место, где устраивали гонки колесниц на глазах у пятидесяти тысяч зрителей (пятидесяти тысяч!), дворцы и сады, море, где обитают дельфины, которые, как говорят, уносят души людей, когда те умирают.

В это верили язычники, теперь это стало ересью. Сама Елена в это не верила, точнее, верила не совсем, но это было ближе к ее ощущению мира, ко всему, что может быть загадочным, священным, постоянным участником хода истории.

Перемены в ее личной жизни, думала Елена, необходимость менять планы значат так мало. Может, она когда-нибудь еще увидит тот город, а может, и нет. Сидя во дворе святилища, слушая доносящееся оттуда пение и звон колоколов над Донди, Елена решила, что все-таки отправится на Восток.

И да, разговор с призраком у стен города повлиял на ее решение. Разве можно отмахнуться от совета из сумеречного мира?

Елена дождалась конца службы и встала у выхода из святилища, ожидая Антенами. Он сразу увидел ее. Елена подумала, что он – порядочный человек, который, возможно, станет человеком значительным.

Антенами подошел к ней.

«Я велю проводить тебя, куда только пожелаешь», – сказал он во время их последней встречи, когда явился сюда, чтобы спасти их город от нападения. Елена тогда ответила ему, что не станет его любовницей, что поедет в Саврадию. Может быть, когда-нибудь даже в Сарантий, если позволят обстоятельства. Она помнила, как сказала это.

Нетрудно было вспомнить. Это случилось не так давно, как раз перед тем, как изменился мир.

Возможно, думал Антенами, направляясь к Елене сквозь толпу печальных людей на площади, он влюблен в эту решительную, одинокую женщину, которая спасла ему жизнь, – и изменила ее.

Возможно также, что это просто страсть, возникшая из-за необычного знакомства, когда он чуть не умер, и из-за занятий любовью потом, когда он выздоровел. Любовные объятия как метод исцеления?

С другой стороны, думал Антенами Сарди, это не самая ужасная причина, по которой можно влюбиться в кого-нибудь.

– Все очень плохо, – сказал он Елене после того, как они поздоровались.

– Конечно, – ответила она.

Их со всех сторон окружали люди, заполнившие площадь. Несмотря на это, их встреча была очень личной. И в толпе можно остаться наедине, подумал Антенами. Они стояли очень близко, чтобы расслышать друг друга сквозь шум голосов и звон колоколов.

– Прости, – сказал он, – но сейчас неподходящее время для твоей поездки в Саврадию.

Елена кивнула. Антенами боялся, что она будет возражать, и тогда он никак не смог бы ее остановить, конечно.

– Я понимаю, – ответила она. Слабая улыбка. – Я упрямая, но…

– Мы понятия не имеем, что произойдет в тех краях.

– Понимаю, – повторила она. – Думаю, если ты все еще готов помочь, мне все-таки пригодится сопровождение. До Фиренты, если вы действительно направляетесь обратно, а оттуда – домой, в Варену. Ты не против?

Этого Антенами не ожидал.

– Ты же знаешь, что нет. Может быть, я сумею тебя уговорить остаться со мной.

– Может, и останусь ненадолго.

– В качестве… благодарности?

Елена услышала эту нотку в его голосе. Ответила и поняла, что говорит правду:

– Нет, я останусь, потому что мне нравится быть с тобой.

Он покраснел. Наследник семейства Сарди, самых богатых банкиров своего времени, правящих Фирентой, один из которых сидит в кресле Верховного патриарха… Потом сказал:

– Я предоставлю Борифорте командовать армией и сопровождать пушки, а сам поеду домой с полудюжиной солдат. Ты поедешь с нами. Будешь готова к утру?

Елена кивнула.

– Но если вы поедете быстро, должна сразу предупредить, что плохо держусь в седле.

– Я тебя научу. Я знаю лошадей.

– Я тебе верю.

Антенами улыбнулся, но, когда он заговорил, его голос звучал серьезно:

– Останься со мной, пожалуйста, Елена. По крайней мере, подумай над этим. Это не минутный порыв.

Она стояла и смотрела на него снизу вверх. Кто-то нечаянно толкнул ее, извинился и пошел дальше.

– Думаю, это порыв, – возразила она, – но ты говоришь это серьезно. И я тоже говорю серьезно, что мне нравится быть с тобой. Только это не моя судьба и не твоя. Правда и то, что я буду скучать по тебе, когда уеду.

Он снова попытался уговорить ее остаться, уже в Фиренте. Они проводили ночи вместе в доме, где он ее поселил, но Антенами знал, что это всего лишь на несколько дней и ночей. Елена дарила ему удовольствие и комфорт, и ему казалось, что и он дает ей то же самое. И вообще той весной у Антенами возникло ощущение, что его жизнь была бы намного лучше, если бы эта женщина была рядом.

Он не ошибался, но правдой было и то, что цель и направление ее жизни были не в том, чтобы сделать его жизнь лучше, и со временем он даже начал это понимать. Однажды утром, когда Елена еще жила в Фиренте, у Антеннами состоялась встреча с отцом и братом во дворце. Отец поднял взгляд от своих гроссбухов – они лежали перед ним, пронумерованные.

– Скажи мне, кто она такая, – произнес он без предупреждения.

Антенами не стал делать вид, будто не понимает, о чем идет речь. Он лучше ладил с отцом, чем когда-либо в жизни; казалось, между ними возникло некоторое понимание, словно распахнулись ставни и впустили свет.

– Не волнуйся. Она – целительница и язычница, но она скоро уедет домой, в Варену.

Его брат поднял взгляд, слегка улыбнулся.

– Язычница? – переспросил Версано. – Это нам на пользу. Мы можем отдать ее священнослужителям. Сейчас подходящее время, чтобы дать выход ненависти к неверным.

Антенами сдержался. Он обнаружил, среди прочих вещей, что не боится собственного гнева, как когда-то, но все же считает нужным его контролировать. Он спокойно произнес:

– Я раньше убью тебя.

Именно его спокойный тон, подумал он, заставил отца хранить молчание, наблюдать и слушать.

– Что? Из-за язычницы?

– Она спасла мне жизнь, – сказал он.

– О! – заговорил их отец. – Это она?

– Да.

– Тогда мы все в долгу перед ней.

Версано снова усмехнулся:

– Ну, если Антенами, скрипя зубами, трахает ее из чувства благодарности, то, по-моему, он заплатил семейный долг.

Было легче, чем можно ожидать, поместить подобное высказывание в… контекст понимания. Он действительно считал, что теперь лучше понимает брата.

Антенами ответил сдержанно:

– Знаете, все это, возможно, моя вина. Отцу приходилось полагаться только на тебя. Я вам ни в чем не помогал. Отвлекался на мелочи, слишком мало обращал внимания на наши дела. Но в какой-то момент, брат, ты стал довольно злобным человечком. Это не подобает члену семьи Сарди. Я был нерадивым, но теперь я уже не такой. Отныне я буду обращать на это внимание.

Краем глаза он заметил, как у отца дрогнул уголок рта, но тот сразу склонил голову к своему гроссбуху, желая скрыть это.

– Отвали! – буркнул Версано.

Антенами одарил брата улыбкой, а потом вернулся к своей работе.

Елена понимала, что не может остаться, как ни интересно было жить в Фиренте. Оказалось, что она все-таки не боится большого города. Даже здесь люди нуждались в целителях, хотя в таком богатом городе ей пришлось бы соперничать с лекарями, а Елена чувствовала, что сейчас, когда пал Сарантий, ей может грозить опасность.

В Батиаре войну отложили; возможно, и в других местах тоже. Фолько д’Акорси увел свое войско домой, армия Ремиджио тоже вернулась назад с телом своего правителя. Тем не менее могли возникнуть вспышки насилия, много разных видов насилия, думала Елена.

Было бы поистине безрассудно для женщины передвигаться одной по дорогам, когда по стране бродили банды оставшихся без жалованья наемников. Проведя два месяца в доме, который снял для нее Антенами, Елена сообщила, что готова ехать домой. Варена была лишь остановкой на пути, но важной остановкой. Он выделил двадцать человек для ее сопровождения в разгар летней жары. Елена сочла это излишней роскошью, слишком многочисленным эскортом, но не стала возражать против его щедрого жеста. Утром в день ее отъезда Антенами заплакал в спальне, где они были вместе.

К своему удивлению, Елена тоже едва не расплакалась. Она поцеловала его со всей нежностью, которая была ей доступна.

Его люди доставили ее домой. Елена уже предупредила родных письмом, поэтому те удивились, увидев ее, но не слишком. Все было в порядке.

Елена провела два года в том доме, где выросла. За морем жизнь оставалась жестокой и неопределенной. Войска ашаритов держали в покорности всю Саврадию. Покорность в основном означала уплату налогов, в том числе подушного налога, если семья не перешла в их веру. Это также означало, что те, кто вздумает бунтовать, будут убиты. Ашаритам были очень нужны налоги – империи стоили дорого.

Одну из комнат в доме Елена превратила в приемную для больных: ту самую, с древними предметами искусства и мозаичным полом с изображением птиц. Целительница жила далеко за стенами Варены, но люди начали приходить к ней из города, из деревень, а через какое-то время из еще более дальних мест. Она стала мастером своего дела, теперь у нее были и чутье, и опыт.

Однажды утром во время летнего дождя она проснулась и поняла, что время пришло – ей приснился сон, хоть она его и не запомнила. Через несколько дней Елена поцеловала мать и сестер, крепко обняла отца и уехала от родных, из дома, на побережье. Села на корабль и отправилась через узкое море в Саврадию. Говорили, что там жизнь стала лучше. Некоторые купцы даже снова стали плавать в Сарантий, хотя там должно было действовать эмбарго. Город теперь назывался Ашариасом. Это было переменой в мире. Всегда есть перемены, думала Елена.

Мать спросила ее, зачем она уезжает. Наверное, к этому времени Елена уже должна была знать ответ, но она по-прежнему не знала, поэтому повторила то же, что сказала Антенами Сарди: «Мне надо многому научиться».

По крайней мере, это было правдой; может быть, глубинной правдой, – она не знала точно.

Целительницу сопровождали три охранника. За два года она заработала денег, часть отложила, и у нее еще осталась сумма даже после того, как она, настояв на своем, заплатила родителям за жилье и приемную. Она могла бы написать Антенами, даже через два года, и снова попросить сопровождение, но к тому времени ей уже казалось неправильным требовать от него благодарности за прошлое и ничего не предлагать взамен. Все, кто ее знал, говорили, что она горда не в меру, что это глупо. Но это в ней никогда не изменится, она уже давно поняла.

Елена понятия не имела, куда направится в Саврадии. Она мало знала о ней, и было немного страшно, когда она выехала из города, где причалил корабль, в отдаленную сельскую местность, на восток. Здесь росли другие деревья и многие осенние полевые цветы – тоже (к тому времени уже наступила осень).

Елена могла бы остаться на побережье, отправиться на юг, в Дубраву – все говорили, что это великолепный город и там нужны целители. Она не знала точно, почему этого не сделала, что она ищет – или куда ее тянет.

Однажды, когда Елена вместе со своими сопровождающими путешествовала с группой купцов по широкой дороге с востока на запад, они подъехали к месту, где недавно вырубили лес. Теперь опушка оказалась выше по склону в северном направлении, и там, именно там, Елена ощутила потустороннее присутствие. Какую-то огромную силу в лесу.

Она не понимала, что это. Одновременно пришел страх, непохожий на любой страх, который она испытывала раньше. Елене казалось, что она слышит в лесу рев, от которого захватывало дух и бросало в дрожь.

Ей пришлось остановиться прямо посреди дороги, чтобы взять себя в руки. Охранники тоже остановились, глядя на нее. Через мгновение она поняла, что ей необходимо двигаться дальше, уходить прочь от этого места. Она понятия не имела, что такое было в лесу, а никто другой, по-видимому, ничего не услышал. Только она. Такое случалось и раньше, но не так, как сейчас.

Они уезжали все дальше от этого места, и ужас постепенно стихал. Елена вытерла тряпицей холодный пот с лица. Она чувствовала, как постепенно успокаивается сердце, однако не смотрела налево, только – прямо перед собой; понимала, что там деревья, но не смотрела на них.

Позже в тот же день она подошла к маленькому святилищу Джада под куполом, окруженному низкой оградой. Купцы захотели остановиться и помолиться, двое из ее спутников тоже. Елена не пошла внутрь. В тот день не пошла. Она осталась снаружи вместе с третьим охранником.

Позже Елена все же вошла в святилище. Она увидела, что свод украшает старое мозаичное изображение бога джаддитов, на котором он был худым, темноглазым и чернобородым, как принято на Востоке. Он выглядел могущественным, таинственным, но это был не ее бог. Время от времени на пол падали кусочки смальты – эта мозаика была создана очень давно. Елена иногда думала о том, кто же ее создал. Священники не знали – мозаика была слишком древней, появилась в совсем давние времена. Всегда что-то теряется, в том числе знание.

В тот первый день они с охранником прошли немного дальше по тихой дороге. Был приятный день, листья меняли цвет, но еще не опадали, воздух был прозрачным и ясным. Потом она все это вспомнила.

Они вошли в деревню, расположенную прямо за святилищем, ничем не огороженную, никаким забором. Это была крошечная деревушка, в которой жили угольщики, охотники, заготовители, те, кто обрабатывал клочки земли, которые Елена заметила к югу от дороги. Вместе им было безопаснее, удобнее, теплее от присутствия других людей. И святилище с кладбищем были рядом.

Навстречу вышла собака. Вообще таких собак следовало опасаться, но эта была не злая – золотистого цвета, осторожно-любопытная. Елена протянула руку, несмотря на предостерегающий возглас спутника, и собака лизнула ее пальцы, потом прижалась головой к ее ногам.

– У вас появился друг! – крикнула ей с улыбкой женщина, стоявшая в дверях.

– Кажется, да, – ответила Елена, улыбаясь в ответ.

– У меня греется суп, если вы голодны, – предложила женщина.

– Это было бы чудесно, – сказала Елена.

Она так и не уехала из той деревни до конца своей жизни, которая продолжалась долго, несмотря на насилие, пришедшее в мир и не миновавшее даже этот уголок.

Однажды ночью к дому Елены прискакал на коне очень высокий мужчина с жестокими глазами, у которого была рана от сабли, – поскольку к тому времени прошел слух, что в деревне появилась целительница. Елена впустила мужчину в свой дом тайком, потому что за ним охотились ашариты, его присутствие ставило под угрозу всех жителей деревни.

Она провела его в приемную комнату, очистила и перевязала ему рану при свете фонаря. Они немного поговорили. Мужчина поблагодарил ее, но не захотел остаться. Он понимал, что несет с собой опасность, поэтому заплатил ей и ускакал в темноту.

Мужчина возвращался много раз – всегда ночью, всегда тайком, всегда преследуемый, снова раненый или приводил другого раненого. Покидая Елену, он возвращался на войну, к жизни вечного мятежника. Изредка он все же оставался на ночь, ложился с Еленой в поисках утешения и успокоения; они дарили друг другу страсть и любовь, заботу и защиту. Елена оставалась для него убежищем всегда, до конца своих дней.

Убежище найти трудно. Иногда мы сами не понимаем, почему то или иное место становится для нас домом. Мы накапливаем воспоминания, которые превращаются в нас самих, потом в то, чем мы были раньше, – мы понимаем это, когда оглядываемся назад. Мы живем в свете, который приходит к нам.

Глава 17

Брунетто был со мной почти весь обратный путь от того места, где умер Теобальдо Монтикола. Он был вместе со мной во время многих путешествий, которые я совершил в своей жизни верхом и по морю, но этот рассказ не о них. Он – о событиях, в которых я принимал участие, и о людях тех далеких лет, когда я был молод и соприкасался с жизнью, более яркой, чем моя собственная.

Брунетто был мне другом все эти годы. Он знает, по-моему, как это ценно для меня. Я вспоминаю утро, когда мы познакомились и я чуть не погиб от стрелы, выпущенной по приказу отца Адрии, стоя в дверном проеме дома, в котором жил.

В тот год, отправившись верхом на Восток, я заставил его покинуть меня там, где дорога разветвлялась в нескольких днях пути от Ремиджио. Я совершал поступок, вероятно, грозящий смертью, и не было никакой необходимости, никакой причины, чтобы он рисковал вместе со мной. Я дал ему одно из двух писем, которые доверил мне Фолько, чтобы он передал его герцогу Серессы.

Лучше, если я приеду один, решил я тогда. Никто из имеющих какой-то ранг – а я имел звание и должность, поскольку выполнял поручение Серессы, – никогда не путешествовал по Батиаре в одиночестве, и то, что я появлюсь у ворот Ремиджио без сопровождающих, должно о чем-то говорить.

По крайней мере, я на это надеялся. Она сказала тогда, что убьет меня, если он умрет.

Горе (и страх) – ее и всего Ремиджио – еще свежая, зияющая рана. Теперь они лишились защиты: женщина, двое детей, город. Я поступал глупо, отправляясь туда, и Брунетто твердил мне об этом всю дорогу, а мне даже нечего было ему ответить. Мысль об этом просто пришла ко мне во дворе обители. Это показалось мне правильным, но я также чувствовал, что это не совсем мое собственное решение. Оно было мне послано. Не буду пытаться дать этому лучшее объяснение даже сейчас, много лет спустя.

Ветреным утром я увидел Ремиджио, а за ним – море, серое и бурное. Иногда мне кажется, что в моих воспоминаниях о том времени всегда ветрено. Понимаю, что это неправда, но, как говорят у нас в Серессе, правде и воспоминаниям не всегда легко танцевать вместе.

Я приехал, как и предполагал, уже после того, как пришло известие о случившемся, но опередив на много дней армию Ремиджио, везущую тело своего правителя.

Мне открыли ворота, и я въехал в город. Я был одиноким всадником, не представлял угрозы, а стражник на стене помнил меня и подтвердил, что я именно тот, кем назвался. Сересса защищала и определяла меня.

Меня проводили во дворец. По дороге я видел признаки того, что строительство прекратили. Все теперь прекратится в Ремиджио, за исключением, возможно, барабанного боя страха, который наверняка будет расти. Улицы были сверхъестественно пусты для весеннего утра. Я осознал, что колокола в святилище и на часовой башне не звонят. Интересно, когда они замолчали? Меня обдувал ветер с моря.

У ворот дворца у меня приняли коня. Передо мной открылась дверь, и я сразу вспомнил эту роскошную, красивую комнату. Я не переоделся после путешествия верхом, остался пыльным и грязным; возможно, это могли счесть проявлением неуважения, но выбор был не мой. Я бы с радостью где-нибудь помылся и переоделся. Никто не объявил официально о моем прибытии, когда я вошел, хотя, очевидно, о моем приезде знали, раз во дворец отправили гонца от ворот.

– О, смотрите, – произнесла Джиневра делла Валле. – Сересса снова оказывает нам честь.

Совсем другой голос по сравнению с прошлым разом, когда все видели ее радость при виде меня – или притворную радость. На этот раз в нем звучала холодная горечь. Помню, что вздрогнул.

Джиневра не сидела на одном из двух тронов. Она стоял перед ними в длинном черном платье с поясом, ее волосы были уложены под черной кружевной шапочкой. Рядом с ней, на ступеньку ниже, стоял Герардо Монтикола, брат с искалеченной рукой. Тот, который никогда не был солдатом, не то что командующим. У этого человека имелись другие таланты.

В прошлый раз здесь находилось человек сорок или больше, теперь их было восемь или десять, и столько же вооруженных стражников. Я чувствовал страх и гнев, заполнившие комнату. Мне пришло в голову, что, может быть, разумнее опуститься на колени.

Но я не мог встать на колени. Я все еще был представителем герцога Серессы и совета, а мы были сильнее и гораздо значительнее, чем Ремиджио. Существовали определенные правила.

С тех пор я бывал в такой ситуации один или два раза. Твоя роль может ограничивать тебя и управлять тобой с риском для твоей жизни. Такое случается. Иногда люди погибают.

Я все-таки поклонился. Подошел на несколько шагов ближе и снова поклонился им обоим. Выпрямившись, я держал голову так высоко, как мог.

«Ты – Сересса», – сказал я себе.

Они ждали. Никто не заговорил, поэтому пришлось это сделать мне. Я сказал осторожно:

– Моя печаль велика, моя госпожа, мой господин. Я был там, я видел, как его убили. И видел, как человека, который его убил, тоже убили. Я знаю, что его везут домой.

– Мы тоже все это знаем, – сказал Герардо Монтикола. – Зачем вы здесь? – Его голос звучал резко, ломко, был полон горя и гнева.

Конечно, это был хороший вопрос. В моем распоряжении имелось несколько дней, чтобы придумать ответ. Как выяснилось, я из тех людей, которым нужно время, чтобы подумать.

– У меня есть письмо для вас и – если позволите – пара мыслей, которыми я хотел бы поделиться.

– Зачем мне ваши мысли? – спросила Джиневра.

Брат герцога бросил на нее быстрый взгляд. Выражение ее лица не изменилось, но она это заметила и пояснила:

– Я сказала этому человеку, что убью его, если Теобальдо умрет.

– Почему именно его? – спросил Герардо.

– У меня были причины, – ответила она.

Среди немногих присутствующих там я заметил высокого, поразительно красивого мужчину. Мне было известно, кто он такой. Я никогда его не встречал, но слава о нем, как и разные истории, разлетелась по всей стране. Это наверняка был Меркати, художник, который работал здесь над несколькими заказами, поскольку в Ремиджио постоянно строили и украшали. Еще один человек, за которого боролись Теобальдо и Фолько, а кроме того, его хотели заполучить Мачера, Фирента и Верховный патриарх. Он был лучшим художником тех дней и оставался им еще много лет потом. Мы его тоже зазывали. Сересса никогда не отставала, когда речь шла о символах статуса.

Теперь Меркати не останется в Ремиджио. Не потому, что ему грозит какая-то опасность, просто этот человек ехал туда, где ему платили, а без армии наемников под командованием правителя деньги здесь скоро станут проблемой. Я видел, что Меркати следит за нами с настороженностью хищника. Мы были кроликами в поле, а он – ястребом в небе.

Он извлечет пользу из этого дня, подумал я. Мы для этого человека – не повод для печали или заботы, мы – материал для картины или скульптуры. Наши лица, позы, настроение в комнате, утренний свет из окон.

Художники, подумал я (в первый раз, но не в последний), могут быть холодными людьми.

Потом я забыл о Меркати, потому что Джиневра сказала:

– Я тогда говорила серьезно, Гвиданио Черра. Я это предвидела.

Я сглотнул.

– Если бы я был способен помешать этому, моя госпожа, я бы сделал это, как бы ни рисковал сам. И я действительно пытался это сделать. Но я стоял… не с той стороны.

– Не с той стороны, – с горечью повторила она. – Как точно сказано. Люди погибают за то, что оказываются не с той стороны, знаете ли.

– Моя госпожа, я хотел сказать, что, когда…

– Я понимаю, что вы хотели сказать. Вы говорили, что у вас есть для меня письмо.

Кажется, мне не грозила немедленная смерть. Это трудно объяснить, ведь я действительно думал всю дорогу до Ремиджио и даже входя в эту комнату, что эта женщина, возможно, прикажет меня убить. Брунетто, пытаясь уговорить меня не ездить сюда, опасался того же – не один я так думал.

– Есть, – ответил я и полез за ним в кошель.

– Оно от?.. – Это спросил Герардо, низким голосом, голосом, проникавшим повсюду.

Я набрал в грудь воздуха.

– Оно от Фолько д’Акорси.

Никто из них не заговорил, и остальные тоже молчали, разумеется. Я заметил, как художник подался вперед, пожирая нас взглядом. Подойдя к возвышению, я протянул письмо рукой, дрожь которой мне удалось остановить. Герардо взял его у меня, оглянулся на Джиневру делла Валле. Она кивнула, и он распечатал его.

– Вы знаете, что там написано? – спросила она у меня.

– Знаю, госпожа. Мне поручено вам сказать, что такие же письма отправлены в каждый из крупных городов-государств в Батиаре и патриарху.

– И в этом письме говорится?

Герардо читал письмо. Он подошел к окну, чтобы лучше видеть. Но Джиневра смотрела на меня. Я помнил, как Фолько диктовал это письмо писцам в обители, где все еще звенели колокола. Он хотел, чтобы я стоял рядом с ним в это время, поэтому я знал.

Я произнес в полной тишине:

– Фолько заявляет: он с его отцом знали, что Теобальдо Монтикола никогда не причинял никакого вреда их сестре и дочери Ванетте, что она подтвердила это клятвой у алтаря, и ее также осмотрели. Фолько говорит, что сожалеет о том, что они это сделали, и каждый день молится о прощении. Их отец решил, что будет полезно в конфликте с семейством Монтикола распространить слух о насилии. Когда Ванетта Чино умерла, не осталось никого, кто мог опровергнуть этот слух, и в любом случае сестра никогда не посмела бы пойти против отца. И Фолько тоже, хотя понимает, что ему следовало это сделать. Это шрам на его душе, заявляет он.

Дальше он пишет, что этим письмом гарантирует независимость Ремиджио и безопасность вдовы и детей Теобальдо Монтиколы, пока он, Фолько, будет жить. Любому войску, от армии наемников до армии патриарха или города-государства, которое попытается навязать свою волю этому городу, придется сражаться с армией Акорси, и он клянется в этом перед Джадом, отдавая дань памяти правителю, погибшему так рано и так несправедливо.

Теперь все знают об этом письме, конечно; все знали его наизусть к концу той весны. Он стало ударом грома в нашем мире.

Но тогда это письмо было впервые прочитано адресатом, а его содержание рассказано вслух.

Я думал, что Джиневра, возможно, зарыдает, но ошибся. Она лишь посмотрела на своего деверя, тот кивнул. Это Герардо, как я видел, был близок к слезам.

– Этого недостаточно, – сказала Джиневра делла Валле – совсем не то, что все присутствующие там, включая меня, ожидали услышать.

Я сказал (удивив себя):

– Ничто не может быть достаточным, моя госпожа. Мертвых невозможно вернуть. Мы можем постараться лишь уменьшить хаос от их потери.

– Хаос от их потери, – передразнила она меня. – Как красноречиво. А вы знаете, что такое хаос, Данино?

Детское имя. Любимое обращение ко мне Монтиколы, возможно, заслуженное.

Я опустил голову. В тот момент в мои мысли внезапно вошла Адрия и ее смерть, тоже от клинка. Понимание, что я никогда больше ее не увижу, никогда в жизни, когда бы она ни закончилась. Но я ничего не сказал, это было неуместно. Что бы я ни чувствовал, это было не то же самое, и я это понимал.

Джиневра потеряла мужа, а этот город – свой щит.

– Армия наемников, которая нападет на нас, может оказаться нашей собственной, – произнес Герардо Монтикола, все еще стоящий у окна.

– Вы не доверяете их командирам?

– Я верил в их преданность моему брату, но удобный случай подогревает амбиции.

– Но это письмо…

Я считаю, что именно в то утро начал становиться человеком, который способен дорасти до понимания власти и мира. Я все время высказывал мысли, которые удивляли меня самого. Но я пытался – понять, повлиять на положение дел наилучшим образом. Мне хотелось, чтобы все было если не в порядке, то, по крайней мере, не привело к разрушению.

Герардо повернулся к Джиневре, он отвечал ей, а не мне:

– Это письмо, возможно, их сдержит.

– И поэтому? – спросила Джиневра. Она была очень бледной.

– И поэтому командиры армии, особенно Гаэтан, могут согласиться, получив звания и деньги, возглавить наши войска. Некоторые, возможно, уйдут, но другие останутся и продолжат быть нашей армией, и тогда у города будут деньги.

– Похоже, еще будет время это уладить, – сказал я. – Не думаю, что в этом году предпримут какие-то военные действия после…

– После Сарантия. Нет. Я согласен. – Герардо посмотрел на меня. – Требовалось мужество, чтобы приехать сюда.

Я ничего не ответил. Мы оба повернулись к женщине на помосте.

– Это правда, – в конце концов произнесла она. – Вы упомянули, что хотите сказать еще о чем-то.

«Зачем мне нужны ваши мысли?» – спросила она несколько минут назад.

События могут меняться по мере того, как они разворачиваются, иногда быстро. Иногда даже к лучшему.

– Я думаю, Сересса поддержит Фолько в этом вопросе, – сказал я. – Мы не претендуем на Ремиджио – он слишком далеко на юге, и нам не нужна ваша гавань. В наших интересах, чтобы вы сохранили независимость, сопротивлялись нападениям любой другой силы. И, возможно, мы захотим возобновить переговоры о тарифе на морскую торговлю, безопасность которой мы охраняем с… с большими затратами.

– Конечно, Сересса сразу же говорит о деньгах, – заметила она, но на ее щеках появился слабый румянец.

– В обмен на что? – спросил Герардо. – Дополнительный тариф? – Он вернулся назад, снова поднялся на возвышение, но остановился ниже Джиневры.

– Такой вопрос выходит далеко за рамки моей компетенции, – ответил я. – Но я еду домой и могу передать ваше предложение.

– Они пожелают, чтобы я вышла замуж за гражданина Серессы, – сказала Джиневра. Это было сказано откровенно, прямо, голосом человека, уставшего от жизни. – Вы захотели бы жениться на вдове, Гвиданио из Серессы?

– Не играй с ним. – Герардо не улыбался. – Все это не происходит так быстро.

– Нет? – тихо спросила она. – Ты так думаешь? Ты думаешь, расчетливые и амбициозные люди не размышляют в этот момент о вдове Теобальдо Монтиколы, которая осталась одна в Ремиджио с детьми?

– Ты не одна, – серьезно ответил он. – И мы сегодня утром уже получили два предложения о поддержке.

Джиневра закрыла глаза. Когда она их открыла, я снова думал, что увижу слезы, но не увидел. Она просто сказала:

– Но я и правда одна, брат. Он ко мне не вернется.

И я понял, что, хотя речь идет о власти и о потерях в игре сил, в этом есть еще кое-что. Была огромная любовь. А теперь ее не стало.

Меня не убили, конечно. Я сижу здесь и оглядываюсь назад (по многим причинам), на свою роль в этой истории. Прошло уже двадцать пять лет, в Серессе ночь, я сижу в огромном покое герцогского дворца. Мы имеем дело с событиями, происходящими сейчас, а я думаю о вчерашнем дне. О том времени, когда, по моим воспоминаниям, постоянно дул ветер. Я думаю об Адрии, вспоминаю ее, Монтиколу и Фолько Чино, и Джиневру делла Валле, которая умерла всего год назад там же, в Ремиджио. Там теперь правит ее старший сын, командует их армией. Они выжили, и я тоже. Он похож на своего отца, этот юный Монтикола. Другой брат пошел в мать. Их сводный брат погиб в Сарантии.

В тот день, когда я приехал в Ремиджио один, очень давно, в мою дверь постучали после наступления темноты.

Они настояли, чтобы я остановился во дворце. Приставили ко мне слугу, но к тому времени я уже отпустил его, попросив бумаги и чернил. Сидя в одиночестве за красивым письменным столом в красивой комнате, я записывал то, что произошло, а также свои мысли – для герцога. Не для того, чтобы отослать их письмом; я отвез бы записки домой сам, но хотел зафиксировать все, что было сказано в это утро, в том числе и мною. Возможно – очень возможно, – я опасно превысил свои полномочия, когда говорил о защите, которую Сересса обеспечит Ремиджио. Кем я был тогда, чтобы говорить от имени республики? В Ремиджио понимали, что никто не уполномочил меня делать подобные заявления, но я говорил с позиции официального лица, занимающего определенную должность.

Услышав стук, я быстро поднял глаза.

Как мне подсказывал опыт, люди не склонны принимать посетителей, явившихся после наступления темноты, если только это не долгожданный любовник. Конечно, я боялся. Весь город боялся. Я сказал и сделал то, зачем приехал, и утром уезжал. Мне не хотелось находиться в Ремиджио, когда вернется армия с телом правителя. Брунетто также настаивал на этом перед тем, как я отослал его домой. Что бы ни говорили и ни делали имеющие власть люди, у солдат могут быть другие суждения, а солдаты Монтиколы его любили.

Не отвечать на стук тоже не было смысла. Вряд ли я мог остановить убийцу, не открыв ему дверь, притворившись, что меня нет. Я встал, быстро отпил вина из бокала на столе (очень красивого бокала, как и все вещи в Ремиджио), подошел к двери и открыл ее.

– Расскажите, как он умер, – сказала она. – Расскажите мне все, что произошло.

На мгновение я потерял дар речи. Джиневра была в темно-синем домашнем платье, а ее волосы сейчас, глубокой ночью, были распущены. Она, наверное, и сама собиралась лечь спать. Я молча отступил назад, и она вошла, слегка задев меня платьем.

Я напомнил себе, что эта женщина точно знает, что делает, особенно в отношениях с мужчинами, что горе не должно было притупить и, возможно, только обострило ее способности. Она знала, что ей нужно в этом жестоком мире и что нужно ее детям.

Я подошел к столу и перевернул свои записи словами вниз. Заметив это, Джиневра слегка улыбнулась. Я взял второй бокал и налил ей вина. Она покачала головой, и я поставил его на стол. Наполнил свой бокал, потом передумал и поставил рядом с первым.

Джиневра села на кровать. Я стоял у очага, огонь к тому времени уже почти погас. Я не стал подбрасывать полено или ворошить угли.

Я рассказал ей все, что мог вспомнить о том дне. О противостоянии армий на поле, о сближении для схватки в том месте, которое оба полководца, по-видимому, помнили. Как затем зазвенели колокола и к нам подошли три священнослужителя с известием. Как мы вместе вернулись в обитель. Как молились после этого.

О последовавших за этим смертях.

– Мне кажется, – сказал я, – на вашего мужа сильно повлияло известие о сыне.

– Конечно, повлияло! – Она нетерпеливо махнула рукой. – Это же совершенно очевидно. Оно его отвлекло, ослабило его внимание.

– Оно также, возможно, сделало его безрассудным от гнева.

– От горя, а не от гнева, – поправила она. – В гневе он становился сильнее. Он был одним из таких людей. Пожалуй, я передумала – выпью вина.

Я поднес ей бокал. Когда Джиневра его брала, ее пальцы коснулись моих. Она сделала это намеренно, я сразу понял. В ее прикосновении не было никакого желания или интереса – просто уловка, в каком-то смысле ничего не значащий, мимолетный жест. Она посчитала, что стоит записать меня в союзники.

– Я ваш союзник, моя госпожа, – сказал я. – Понятия не имею, что это может вам дать, вы ведь понимаете, насколько я малозначительная фигура. Но я сделаю все, что смогу.

– Почему?

Прямой вопрос, как и ее взгляд в полумраке комнаты.

Я пожал плечами:

– Он был добр ко мне. Он был не похож ни на кого, с кем я когда-либо встречался. Он не должен был умереть. Вы тоже отнеслись ко мне с добротой.

– Вы знаете, что у меня были на то свои причины. Не надо…

– Я это знаю. Понимаю, что они у вас и сейчас есть.

Тут она улыбнулась. Отпила вина и сказала:

– Если вы уцелеете, Гвиданио Черра, вы можете со временем стать человеком, который имеет значение.

– Если вы решите не убивать меня здесь?

Джиневра снова махнула рукой:

– Теперь это было бы глупо, а возможно, даже расточительно.

– Возможно, – согласился я.

Уголки ее рта снова приподнялись, совсем чуть-чуть, но приподнялись. Она спросила:

– Вы действительно желаете нам добра?

Оглядываясь назад, я вижу, как менялся в то время. В хорошую или в плохую сторону, но я был человеком, идущим по своей жизни.

– Действительно. Но я не могу ручаться за Серессу. Могу лишь…

– Конечно, не можете, – перебила она.

Помолчав несколько секунд, я сказал:

– Я действительно стоял не с той стороны, моя госпожа. Судьба, случайность. Я услышал какой-то звук и обернулся. И Фолько тоже.

– А Тео? Что он делал?

Я вспоминал.

– Его глаза смотрели на Фолько, только на него.

– А! – произнесла Джиневра делла Валле. – Они всегда смотрели на него. – Она снова глотнула вина из бокала. – Она следили друг за другом, где бы ни находились. Фолько убил своего кузена?

– Да, госпожа. А я знаю, что он его очень любил.

– И вы считаете, что это меня утешит?

Я заморгал.

– Думаю, что этого не сделают никакие слова. Я всего лишь рассказываю о том, что произошло.

Теперь она обхватила бокал обеими руками и смотрела на меня снизу вверх.

– Скажите, вы когда-нибудь утешали женщину, Данио?

Это не имело никакого отношения к желанию, и я это понимал. Я вспомнил (как могло быть иначе?) Адрию Риполи, раненую, на темной лестничной клетке в Милазии, когда я спустился к ней. Но не такое утешение она имела в виду.

– Нет, моя госпожа, не в горе. Мне очень жаль.

Она заставила меня почувствовать себя очень юным.

– Возможно, когда-нибудь вы это сделаете, – сказала Джиневра. – В зависимости от того, куда приведет вас жизнь. Доброта может быть хорошим качеством. Не всегда, но может.

– Вы его любили, – сказал я. Это не был вопрос.

Она медлила с ответом дольше, чем я ожидал.

– Он защищал меня, – сказала Джиневра. – От всего, кроме потери его самого. Поэтому – да.

Она пожала плечами и встала. Поставила бокал и пошла мимо меня к двери, я последовал за ней. У двери она повернулась и легонько поцеловала меня в щеку.

– Спасибо. Оставайтесь союзником, – сказала она.

Я кивнул. Внезапно мне стало трудно говорить.

Джиневра еще секунду смотрела на меня.

– Теперь вы больше никогда не будете книготорговцем, – произнесла она. – Вы это понимаете?

– Я… я не знаю, что произойдет, когда я вернусь в Серессу.

– Конечно, не знаете. Но насчет этого я права. И еще, Данио, вам надо научиться лучше скрывать, когда вы лжете.

– Я не лгал, моя госпожа. Здесь – не лгал.

– Я знаю. Но все-таки. Запомните. Научитесь. Это важно.

И я действительно научился. Научился скрывать лучше за те годы, которые промчались между той ночью и этой. Все взаимосвязано: память и то, какими мы становимся. Мы всегда остаемся теми людьми, какими были раньше, и мы превращаемся в нечто совсем другое, если проживем достаточно долго. И то, и другое правда.

Она вышла. Я закрыл дверь.

На этом та ночь должна была закончиться, как должны закончиться мои воспоминания о том времени в Ремиджио, когда я сейчас, столько лет спустя, сижу в огромной палате Совета Двенадцати в Серессе.

Мы заняты важными вещами сегодня ночью, но возникли задержки, и мои мысли разбрелись. Для этого есть причины, разумеется. Женщина, которая приходила сюда и только что вышла…

Но той, другой ночью, в Ремиджио, когда я был молод, после того, как Джиневра делла Валле поцеловала меня в щеку и ушла… ну, если бы я тщательно выстраивал этот рассказ, вел его искусно и целеустремленно, мое повествование о том времени на этом закончилось бы, и я бы утром уехал домой. Но я всего лишь вспоминаю, и, хотя память подводит и лжет, точно знаю, что вскоре после того, как она ушла, в мою дверь снова постучали.

Жизнь в смысле развития событий в реальности не так точна и не так элегантно продуманна, как может представить ее рассказчик. Бывают моменты, которые нас находят, подобно бродячей собаке на сельской дороге, и они, возможно, не имеют особого значения, а всего лишь несут правду: они случились, и мы их помним.

Я опять открыл дверь. Почему-то во второй раз я не испытывал страха. Чувствовал любопытство, сомнение, печаль, но я больше не боялся умереть в ту ночь.

Очень высокий человек, который, как я заметил, наблюдал за всеми в тронном зале, стоял в коридоре, держа в руках лампу.

– Я бы хотел написать ваш портрет, – произнес Маттео Меркати. – Вам не придется трахаться со мной, просто попозируйте мне.

– Сейчас? – тупо спросил я.

Он рассмеялся:

– Нам обязательно разговаривать, стоя в дверях?

Я отступил назад, и он вошел. Заметил два бокала вина, посмотрел на меня, и на его губах мелькнула улыбка:

– Я видел, как она пришла, и ждал. Она недолго здесь пробыла.

– Недолго, – ответил я.

– Вы гадаете, в чем дело, – продолжал он. – Я не солгал. Хочу написать вас и пришел, чтобы это сказать. Добавлю еще, что вы проявили храбрость, приехав сюда. Выражение вашего лица сегодня утром, когда вы вошли в зал, – вот что мне хочется запечатлеть.

– Понимаю, – ответил я, хотя, если честно, не понимал.

Мне приходилось думать о слишком многих вещах одновременно, чтобы вникать, – или посчитать это важным.

Он широким шагом пересек комнату и взял бокал Джиневры.

– Хотите допить свое вино? – спросил он.

Снова уверенная улыбка. Такой уверенный в себе, умный человек. Самый выдающийся художник нашего времени. Позднее я понял, что назвать его умным было большим преуменьшением.

Меркати, не дожидаясь ответа, взял мой бокал и протянул мне. Мои бумаги на столе по-прежнему были перевернуты словами вниз, и я был этому рад – по-видимому, он относился к тем людям, которые все замечают. «Выражение моего лица сегодня утром?»

– Я уеду через день или два, – сказал он. – Теперь здесь никого не будет волновать искусство, и денег на него не будет. А я, как правило, предпочитаю, чтобы мне платили.

Я посмотрел на него.

– Они, возможно, попросят вас создать его надгробие.

Он кивнул:

– Когда-нибудь, но еще не скоро. Сначала им нужно будет осуществить все, о чем вы говорили. Возможно, будет нападение, осада, их собственная армия может выступить против них или какой-нибудь командир, который решит, что хочет править этим городом. Ей, возможно, придется выйти замуж за такого человека. Много неопределенности.

– Фолько обещал им защиту. Обещал письменно.

– Я слышал. А если Родиас предложит ему по сто тысяч сералей в год за пять лет службы их верховным главнокомандующим в обмен на согласие позволить им захватить Ремиджио и их красивую гавань?

Эта беседа по сей день остается одной из самых странных в моей жизни. То, что Меркати находился в моей комнате («вам не придется трахать меня») в ночное время, что Джиневра только что ушла…

– Не думаю, что Фолько примет такое предложение. Ведь ему придется взять назад свое слово. Полагаю, именно поэтому он заявил о своих намерениях письменно и разослал письма всем.

Меркати пожал плечами:

– Возможно, вы его лучше знаете. Но люди часто переходят на другую сторону. Я признаю, что Фолько – человек необычный. Я всего один раз писал его портрет в Акорси, и он отсутствовал часть этого времени. Но… если честно, на его месте я бы принял такое предложение. И сделал бы ему такое предложение, если бы был патриархом. Но я никогда не буду патриархом, как и командующим армией наемников. – Он рассмеялся над собственной шуткой. – И все же, эта гавань действительно великолепна. Конечно, Сересса и другие, наверное, скажут свое слово, если все это произойдет. Интересно, не правда ли?

– Сегодня ночью – нет, – ответил я.

Его улыбка погасла, потом опять вернулась. Меркати был таким красивым мужчиной всю свою жизнь. Он умер несколько лет назад, в Родиасе, выполняя заказ нового патриарха. Все в Батиаре его оплакивали, кроме, наверное, некоторых других художников. Теперь для них высвободилось больше пространства, полагаю.

– Вы меня осуждаете, – сказал Меркати в ту ночь. – Я это слышу и вижу. Это ничего. Я бы все равно хотел вас написать. Где мне вас найти?

– Вы знаете где. Я в Серессе, служу совету и герцогу.

– Тогда, наверное, там, если вы уцелеете. Опасный город эта ваша Сересса, я всегда так считал. И сырой. Однако вы хорошо платите, этого у вас не отнять. Спасибо за вино.

Он поставил бокал и повернулся, чтобы уйти, взяв лампу, которую поставил на стол.

– Погодите, – позвал я. – Почему? Почему вы хотите меня написать?

Он ответил быстро:

– Когда вы вошли в зал, было видно, что вы боитесь, но стараетесь этого не показывать, подавляете страх. Я бы написал ваше лицо в это утро, как лицо Лекандра, вышедшего сражаться с Мальтиасом.

Старая-старая история. Пастушок и великан. Когда-то наши борющиеся за самостоятельность города-государства изображали их на фресках и в скульптуре, как символ самих себя, сопротивляющихся тирании. Они были юным Лекандром в начале его восхождения к власти.

– Кто-то захотел иметь такую картину? – спросил я.

– Вы умны. Да, Милазия заказала и согласилась на мою цену. В конце концов, они ведь сбросили своего тирана.

Он ушел, оставив меня – снова – наедине с образом Милазии, где началось столько всего в моей жизни; Адрия, мы с ней вдвоем, такие молодые, вместе спустились по лестнице и вышли в мир, а потом расстались.

Он так никогда и не написал мой портрет. Кто-то другой позировал для знаменитой скульптуры, которую Меркати создал для Милазии. Он действительно работал над прославленной гробницей, но не над гробницей Монтиколы. Зато именно Меркати написал Адрию верхом на коне для часовни Риполи в большом святилище Мачеры.

Я бывал там в качестве посла по поручению Совета Двенадцати, а совсем недавно – в качестве его члена, после того, как второй брак обеспечил мне достаточно высокое положение и герцог смог договориться о моем избрании в совет. Я видел работу Меркати, то, как он изобразил Адрию Риполи. Это великолепная картина. На ней Адрия совсем не похожа на себя.

И то, и другое чистая правда.

Я не в состоянии точно объяснить, почему те годы, когда я встретил и полюбил ее (и, мне кажется, буду любить всегда), когда я встретил Фолько, и Теобальдо, и Джиневру, и моего собственного герцога, почему те годы так ярко живут во мне, – не только сегодня ночью, в нашей палате совета, но и всегда.

Возможно, в жизни каждого человека правда то, что времена нашей юности остаются с нами, даже когда ушли люди, знакомые нам по тем временам; даже если многие, очень многие события произошли между тем временем, где мы сейчас, и тем, которое помним.

Сегодня ночью меня переполняют воспоминания о том времени, когда я менялся, когда меня формировали и изменяли те люди, которых я встречал.

Фолько умер в тот же год, что и Меркати. Его сын правит в Акорси, как сын Теобальдо правит в Ремиджио. Теперь между семьями не осталось вражды. Поговаривают даже о том, что сын Теобальдо женится на внучке Фолько. Сересса ни за, ни против этого события; мы уже обсудили этот вопрос.

Герцог Риччи – его окончательно выбрали на эту должность много лет назад, когда умер Лукино Конти, прожив дольше, чем кто-либо мог ожидать, – был нашим представителем на похоронах Фолько, когда его предали земле в часовне, сооруженной в святилище Акорси. Герцог пригласил меня поехать с ним, хотя я тогда был всего лишь начинающим купцом и советником. Я тогда еще не женился во второй раз. Он знал – кажется, он всегда все знает, – что Фолько д’Акорси однажды сыграл большую роль в моей жизни, каким бы коротким ни был тот период времени. Я встретил там Антенами Сарди, ставшего правителем Фиренты после смерти отца и убийства брата. Я помнил его глупым молодым человеком, которого мы повстречали на дороге в Бискио, а потом у двери Адрии в гостинице. Он больше не был глупым. Некоторые люди способны сильно меняться, хотя не думаю, что сам отношусь к таким. Просто я не сразу сформировался и обрел форму под руководством наставников, когда представилась такая возможность.

Сарди одного возраста со мной, но поседел и огрузнел больше, чем я. Мы немного поговорили на похоронах, в основном о лошадях. Он действительно запомнил меня после той встречи в Бискио, что удивило его самого. Я сказал, что до сих пор помню его великолепного коня, и даже его кличку – Филларо. Не понимаю, почему я это запомнил. У Антенами затуманился взгляд, когда он услышал это.

По пути домой я узнал от герцога, что Сарди ездил вместе с караваном купцов в Ашариас (так теперь называется Сарантий). Была какая-то непонятная история насчет того, что он сделал остановку во время путешествия у святилища по дороге туда и несколько дней провел в деревне возле города.

Может быть, сказал герцог, когда мы ехали в тот безветренный осенний день, этот человек и стал зрелым, но по-прежнему остался эксцентричным. И все же Фирента процветает под его руководством, следует отдать должное Антенами Сарди, заметил он чуть погодя.

Что касается меня, можно с уверенностью сказать, что я сделал хорошую карьеру в нашем опасном мире и городе. Достаточно хорошую, чтобы появились люди, ищущие моего расположения и поддержки. Моя вторая жена меня не любит, но это взаимно, и при необходимости мы успешно изображаем сердечную привязанность, – а такая необходимость возникает часто, учитывая мою должность.

Свою первую жену я очень любил. Она родила мне дочь и умерла через два года вместе с нашим вторым ребенком. Я чту ее память, а моя любовь к дочери безмерна, и я знаю, что она взаимна. Мне дана эта радость, которая есть не у всех. Первую жену мне сосватали, но подобные браки часто становятся браками по любви, и наш оказался именно таким. В нашем доме и в нашей спальне царили смех и ощущение того, что мир – это место, которое стоит познавать вместе. К тому же мы были молоды, а это имеет большое значение.

Меня многие считают слишком задумчивым и чересчур серьезным человеком. Мои жены и друзья знали меня другим. Моей первой жене это доставляло удовольствие; наедине со мной она вела себя так же, и в этом мне повезло. Моя вторая жена происходит из гораздо более знатного рода, чем мой; когда я бываю эксцентричным и несерьезным, она считает мое поведение недостойным. Возможно, она права, учитывая мой возраст.

Мой второй брак – следствие того, что герцог хотел сделать меня членом совета, чтобы я его поддерживал. Знатный отец моей второй супруги задолжал ему много денег, и за мою женитьбу герцог простил ему долг. Жена так никогда и не простила ни отца, ни меня. Можно ее понять, ведь я – сын мастерового. Тем не менее, когда меня избрали в Совет Двенадцати, это доставило ей удовольствие, а позже я заработал большие деньги и помог ее отцу. У нас нет общих детей, ведь с этой женщиной я живу без любви. Не всем она даруется.

Странно, насколько я сегодня погрузился в воспоминания. Или, возможно, не так уж странно. Женщина, которая только что вышла из этой комнаты через маленькую боковую дверцу вместе с мужчиной, с которым она отправится шпионить для нас в Дубраву, очень напоминает мне Адрию. Я знаю отца этой женщины, и я убил ее деда. А за свою жизнь я убил всего двух человек. Обоих в Милазии.

Учитывая это, думаю, неудивительно, что я сижу за столом совета в весеннюю ночь и заново переживаю те давние годы.

Почему один человек напоминает нам другого? Они совсем не похожи друг на друга. Когда мы впервые повстречались, та женщина была маленькой, хрупкой и более печальной, чем Адрия когда-либо. Она жила в обители Дочерей Джада в глубине материка, отправленная туда собственным отцом, чтобы скрыть позор семьи. Отца звали Эриджио Валери из Милазии.

В той обители она родила ребенка; его отняли у нее сразу же после рождения. Я расспрашивал о нем, потому что это могло оказаться для нас полезным, но мне ничего не ответили, поэтому я понятия не имею, где сейчас находится ребенок. Старшая Дочь прислала нам сообщение, что они приняли к себе новую женщину – умную и сильную духом. Женщину, которая, возможно, захочет быть полезной нам в обмен на избавление от жизни в обители, – и, конечно, на пожертвование для обители от Серессы.

Мы уже поступали так раньше.

Я был тем человеком, которого герцог Риччи отправил побеседовать с ней. Со мной поехал Брунетто. Герцог, который так много знал, не знал, что я убил одного из Валери. Никто этого не знал. Поездка в обитель и встреча с этой женщиной закольцевала мое время, – можно назвать это прошлым, вонзившимся в настоящее, подобно клинку.

Женщина оказалась именно такой, как о ней писали, – полной горя и гнева, не желающей покориться решению семьи, которая выбрала для нее такую жизнь. Не желающей покориться выбору отца. Я рассказал, что мы ей предлагаем, чего хотим от нее, и уехал.

Мы вернулись к ней через два дня. Она согласилась стать шпионкой Серессы, сказала об этом прямо, назвала себя именно этим словом. Мы отправились вместе с ней в город. Женщина замечательно держалась в седле; казалось, она заново обрела для себя идею радости, хоть еще и не саму радость, пока ехала рядом со мной в Серессу на хорошем коне.

Возможно, именно это заставило меня вспомнить Адрию, которая тоже отвергала выбор и ограничения этого мира, которой не позволяли вырасти и стать такой, какой она могла бы стать.

Мне хотелось, чтобы эта женщина, которую я совсем не знал, эта Элеонора Валери, получила такую возможность. Я понятия не имел, удастся ли ей это. Мы предлагали ей немного, а опасность была довольно велика. Люди погибали, когда шпионили. Но эта жизнь лучше стен, решила она.

А теперь она вышла из палаты, и ее живое присутствие исчезло. Я заметил, что герцог тоже что-то почувствовал в Элеоноре. Его поведение, когда она была здесь…

Несмотря на то, что у Риччи слабеет зрение, он все еще замечает больше любого другого человека из тех, кого я знаю.

Герцог скоро покинет нас. Он говорит об острове в лагуне, о беседах со святыми отцами и философами, о молитвах и обрядах. Я не готов к уходу Риччи, но все же обещал навестить его, когда он это сделает. Этой ночью он привел в движение много разных рычагов, и мы посмотрим, куда это нас приведет. Герцогу нравится проделывать подобные вещи. Двадцать пять лет назад он именно так поступил со мной, и вот я здесь. Вот я здесь.

Сегодня ночью к нам еще должен явиться молодой художник; мы его ожидаем, но он почему-то задерживается. Это еще один заговор, еще один шпион, который, возможно, также станет убийцей. Мы в Серессе вечно устраиваем заговоры. Нам никто не доверяет.

Лампы, расставленные слугами, бросают дрожащие тени, огоньки пляшут вокруг большого дубового стола в темноте. Палата огромна, в ней звучит эхо, ее стены тонут в темноте. Своими огромными размерами она должна внушать благоговейный страх.

Портреты герцогов Серессы смотрят вниз. В данный момент их трудно рассмотреть, они висят слишком высоко.

В моих воспоминаниях свет ярче. Я не стар. Есть еще места, которые я хотел бы повидать, мечты, которые я, быть может, исполню. Возможно, я еще найду любовь до того, как уйду к Богу.

Некогда я знал женщину, сверкающую, как бриллиант, и двух мужчин, которых не забуду. Я сыграл роль в истории в яростное, дикое, продуваемое ветром время. Это у меня есть и всегда будет. Я здесь, и это мое – настолько близко к «всегда», как только нам может быть позволено.

Благодарности

В основе некоторых книг лежит одна определенная история, другие, в том числе и эта, состоят из прядей, которые, переплетаясь, и образуют начало романа. Одной такой прядью было чтение материалов о кровной вражде семейств Монтефелтро и Малатеста в Италии пятнадцатого века (и до этого) и мои размышления о ней. Меня увлек тот факт, что крупные полководцы, стоящие на острие этого столкновения (Федерико и Сигизмондо, прообразы моих Фолько и Теобальдо) были правителями маленьких и совсем незначительных городов. Достаточно богатые благодаря щедрой плате за услуги своих наемных войск, но никогда не имевшие настоящей власти по сравнению с городами-государствами, к которым они и их армии нанимались на службу.

Я взялся за книги о войнах «кондотьери» того времени. На эту тему есть полезные разделы в книге War in European History сэра Майкла Ховарда. Больше всего я узнал из работы Mercenaries and Their Masters: Warfare in Renaissance Italy Майкла Маллета, это классическое произведение в данной области. Я также нашел очень полезной книгу Vendetta Хью Бичено, она как раз описывает кровную вражду двух упомянутых семей и вносит некоторые коррективы в общепринятое мнение, которое склонно считать Монтефелтро добрым, а Малатесту злым. (Между прочим, великий Пьеро делла Франческа рисовал и того, и другого.)

Так как я описывал все то же место действия, мне пришлось перечитать книгу, которой я восхищался, работая над «Тиганой» много лет назад: Power and Imagination: City-States in Renaissance Italy Лауро Мартинеса. У Мартинеса есть также гораздо более поздняя работа под названием Furies, которая охватывает более обширный период и повествует об ужасных бедствиях европейских войн, когда бесконечные сражения затрагивали жизни обычных людей: об осадах, голоде, беззаконии, связанных с военными кампаниями, имевшими место почти каждую весну. Это сильная работа, полная сострадания, и я ее всецело рекомендую.

Имеется множество свидетельств практически ничем не сдерживаемого насилия некоторых правителей итальянских городов-государств. С сожалением могу ответить, что мой Зверь даже близко не стоит к верхней границе этой шкалы. Джон Эддингтон Саймондз, стильно пишущий о девятнадцатом столетии, демонстрирует весьма предубежденное отношение шокированных англичан к итальянцам, но он, тем не менее, дает полезное освещение событий в своей работе Renaissance in Italy: The Age of the Despots. Может быть, стоит заметить, что он из числа сторонников Федерико и противников Сигизмондо.

Если говорить о более приятных особенностях того периода, то, когда я перечитывал весьма доступную книгу Кейт Саймон A Renaissance Tapestry о Гонзаго из Мантуи, она напомнила мне о тамошней школе, основанной Витторино да Фелтре, которого очень любили современники, в нее иногда действительно принимали детей мастеровых. История, как подмостки для изобретения.

В конце 1980-х годов мы некоторое время жили и писали между Флоренцией и Сиеной, и однажды в Сиене случайно попали на один из парадов победы района, который выиграл предыдущие гонки в Палио. Это было памятное событие, и с тех пор я очарован их скачками. Иногда требуется много времени, чтобы интерес проложил дорогу в роман, но это случилось. Несколько книг оказались полезны и позволили мне создать свою версию, вдохновленную отдельными элементами реального события. Книга Palio and Ponte Хэйвуда Вильямса мне особенно помогла, в том числе и рассказ о женщине-наезднице.

Многие историки вдумчиво (а иногда очень ярко) исследовали жизнь женщин в эпоху Ренессанса, сосредоточившись – отчасти потому, что материала больше, – на некоторых аристократках, прославившихся независимостью и храбростью. Среди них я нашел много интересного в книге Элизабет Лев The Tigress of Forli. Там есть сильная глава о женах Федерико и Сигизмондо. О придворных дамах вообще написано в книге The Eagle and The Elephant Марии Грации Пернис и Лори Шнайдер Адамс.

Медицина Средневековья и эпохи Ренессанса продолжает меня интересовать и явно играет свою роль в этой книге. Я уже упоминал раньше, что мне помогли несколько текстов, но новой на этот раз стала книга Medieval Medicine Тони Маунта.

Работа Кэрол Коллиер Фрик Dressing Renaissance Florence была очень интересной, иногда с довольно неожиданной стороны. Книги Кьяры Фругони Daily Life in a Medieval City и Book, Banks, Buttons о повседневной жизни полны подробностей.

Как всегда, мы пишем свои книги в одиночку, но много людей поддерживает меня и помогает в работе до, во время и после. Я благодарен моим издателям и редакторам Николь Уинстенли и Ларе Хинчбергер из Торонто, Кьяре Зион и Ребекке Брюер из Нью-Йорка и Оливеру Джонсону из Лондона. Трудно передать словами, как я ценю их энтузиазм в работе над этим романом. Кьяра читала эту книгу во время путешествия по Тоскане. Она мне написала, что ей показалось, будто она видела то место, где должен был находиться домик Елены в сельской местности.

Джон Силберсэк, Джонни Геллер и Джерри Каладжиан – не только мои агенты, но и давние друзья, а также пользующиеся доверием коллеги, и я им глубоко признателен. Катерина Марджорибэнкс, которая была литературным редактором девяти моих книг, аккуратно, быстро и с юмором реагировала на мои уточнения, сделанные в последнюю минуту. Лиза Кэмпбелл снова помогла мне заполучить статьи, доступ к которым был проблематичным. Библиотекарь – великолепный источник. Мой дорогой друг Мартин Спрингетт внес важные детали в свою карту для «Детей земли и неба», чтобы ясно показать паутину селений и городов в центральной части Батиары. Дебора Мегнаджи и Алекс Линч продолжают мониторить и координировать сайт brightweavings.com, посвященный моей работе.

И, наконец, как обычно, выражаю свою вечную любовь и глубочайшую благодарность Лоре, Сэму, Мэтью и Сибил, моей матери.

Content

Гай Гэвриел Кей
Блеск минувших дней

Главные действующие лица

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Благодарности