Трейси Шевалье

Тонкая нить

Посвящается Мораг

Tracy Chevalier

A SINGLE THREAD

Copyright © Tracy Chevalier, 2019

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

© В. Г. Яковлева, перевод, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Глава 1

– Ш-ш!

Вайолет Спидуэлл нахмурилась. Почему ее одергивают? Она ведь не проронила ни слова.

Шикнувшая на нее назойливая женщина с копной седых волос как будто нарочно расположилась в арочном проеме, ведущем на клирос, – на любимом месте Вайолет в Уинчестерском соборе. Клирос располагался прямо посередине здания – с одной стороны неф, с другой пресбитерий и пространство за алтарем, короткие плечи северного и южного поперечных нефов, или трансептов, по обе стороны довершали крестообразную конструкцию здания. Другие части собора имели свои изъяны: неф слишком велик, проходы продуваются сквозняками, в трансептах темно, в приделах чересчур благоговейная атмосфера, а пространство за главным алтарем выглядит как-то сиротливо. Зато на клиросе и потолок низкий, и сиденья резные, и все вокруг как-то более соответствует обычным человеческим размерам. Обстановка роскошная, но не слишком, без перебора.

Вайолет бросила быстрый взгляд через плечо распорядительницы. Ей очень хотелось хотя бы на секундочку войти туда и посмотреть, что там происходит. Четверг, но сиденья и скамьи для хора, а также расположенные рядом места пресбитерия заполнены – в основном женщинами. Вайолет не ожидала такого. Должно быть, состоится какая-то особенная служба. Сегодня 19 мая 1932 года, День святого Дунстана, покровителя золотых дел мастеров и ювелиров. Святой прославился тем, что посрамил самого дьявола, кузнечными клещами схватив его за нос. Но вряд ли лишь это привело в храм сразу столько уинчестерских дам.

Вайолет стала внимательно рассматривать собравшихся, из тех, кого было видно. Женщины любят разглядывать себе подобных, причем куда более критическим взглядом, чем мужчины. Мужчины, например, не обращают внимания на спустившиеся петли на чулках, на губную помаду, тронувшую и зубы, на старомодную или запущенную стрижку или некрасиво поддернутую на бедрах юбку, на безвкусно-крикливые серьги в ушах. Вайолет отмечала в женщинах каждый изъян, но прекрасно знала и то, что каждый ее дефект тоже берется на заметку. Впрочем, она и сама может их перечислить: волосы блеклые, непонятного цвета, плечи покатые – это считалось стильным давным-давно, еще в Викторианскую эпоху, – голубые глаза посажены так глубоко, что трудно разглядеть, какого они на самом деле цвета, а уж о носе и говорить нечего: когда жарко, или стоит ей выпить хоть глоточек шерри, он сразу становится красным. Словом, недостатков хоть отбавляй, и напоминать о них нужды нет, кому бы ни пришло это в голову, мужчине или женщине.

Как и распорядительница, охраняющая всех сидящих на клиросе и в пресбитерии, почти все женщины были старше Вайолет. На всех шляпки, большинство в плащах или пальто. День за стенами храма вполне сносный, но внутри довольно прохладно, как и всегда бывает во всех церквях и храмах даже в разгар лета. Каменные стены не нагреваются и не позволяют молящимся расслабиться. Хотя от прохлады чувствуешь себя несколько неуютно, но ведь молитва Господу – дело серьезное. Интересно, думала Вайолет, если бы Господь Бог был архитектором, строил бы Он из ветхозаветных суровых каменных глыб или озаботился мягкой мебелью эпохи Нового Завета?

Они начали петь «Все, кто взыскует покоя в небесах» – дружно, как солдаты в строю, которые отчетливо понимают всю серьезность задачи и значение своего коллектива. Ведь это и был сплоченный коллектив, Вайолет это сразу поняла. Невидимая нить крепко связывала всех этих женщин, объединившихся ради общего дела, каким бы оно ни было. Кроме того, здесь видна была и субординация: две женщины сидели на одной из передних скамеек и явно были их лидерами. Одна улыбалась, другая хмурилась. Та, что хмурилась, оглядывала поющих, переводя взгляд от одной шеренги к другой, словно ставила в уме галочки в списке – кто присутствует, а кого нет, кто поет бодро, а кто тяп-ляп, кому надо будет сделать выговор за недостаточное внимание к происходящему, а кого как-нибудь косвенно и снисходительно похвалить. Вайолет казалось, что она присутствует на школьной линейке.

– А кто это…

– Ш-ш! – распорядительница еще больше сдвинула брови. – Вам придется подождать.

Это было сказано гораздо громче того, о чем робко попыталась спросить Вайолет, кое-кто из женщин на ближних скамейках повернул к ним голову. Это еще больше распалило распорядительницу.

– Это ведь обряд освящения вышивок, – прошипела она. – Туристам участвовать запрещается.

Вайолет знаком был такой тип людишек: вход от посторонних они всегда охраняют с неподобающим для их положения свирепым усердием. Перед епископом она небось стелется и лебезит, а на остальных смотрит как на невежд и хамов.

Их недолгая перепалка была прервана появлением немолодого мужчины, который направлялся в их сторону по боковому проходу. Видимо, он вышел из пустого заалтарного пространства в восточном крыле собора. Облегченно вздохнув, Вайолет повернулась к нему. Она обратила внимание на его седые волосы и усы, на его решительную, размашистую, хотя и лишенную юношеской энергии походку и занялась подсчетами, которые проделывала, глядя на всякого мужчину. По виду ему было где-то около шестидесяти. Значит, когда началась Первая мировая война… минус восемнадцать лет – ему было сорок с небольшим. Может быть, он и не воевал или, по крайней мере, не вначале, а гораздо позже, когда стало не хватать новобранцев. А может, воевал его сын, если он у него, конечно, был.

Глядя, как мужчина подходит все ближе, распорядительница решительно встала, готовая защищать свою священную территорию от непрошеного вторжения. Но тот, едва скользнув по ней с Вайолет взглядом, прошел мимо и быстрыми шагами стал спускаться вниз, в южный поперечный неф. Интересно, идет ли он к выходу или сейчас повернет к маленькой Рыбацкой часовне, где похоронен Исаак Уолтон?[1] Именно туда Вайолет и направлялась, но ее остановило любопытство, когда она увидела, что здесь будут проводить какую-то особенную церковную службу.

Распорядительница на минутку отошла от арочного прохода, чтобы посмотреть в спину уходящего мужчины. Удобным случаем тут же воспользовалась Вайолет, она проскользнула внутрь, заняла ближайшее свободное место, и как раз вовремя: настоятель церкви уже взошел на стоящий посередине клироса амвон, с левой от нее стороны.

– Господь да пребудет с вами! – возгласил он.

– И с духом Твоим! – отозвались вокруг нее женщины в размеренном ритме, столь знакомом по церковным службам.

– Господу помолимся!

Вайолет вместе с другими склонила голову, как вдруг почувствовала, что кто-то ткнул ее пальцем в плечо. Она сделала вид, что не заметила, – не станет же распорядительница прерывать молитву.

– Господь всемогущий, Ты, исстари повелевший так, чтобы святилище Твое убрано было украшениями прекрасными и рукоделиями искуснейшими ради прославления имени Твоего святого и укрепления душ человеческих! Молим Тебя, соблаговоли принять эти дары в руки Твои и устрой так, чтобы мы навсегда посвятили себя служению Тебе, ради Господа нашего Иисуса Христа. Аминь!

Вайолет посмотрела вокруг. Стулья в пресбитерии, как и на клиросе, были развернуты вовнутрь, а не смотрели вперед, по направлению к главному алтарю церкви. По другую сторону, прямо напротив Вайолет, в креслах, обращенных друг к другу, рядами сидели женщины, а на заднем плане виднелась каменная алтарная стенка, украшенная ажурной резьбой в виде арок и причудливых узоров. На самом верху ее стояли погребальные ларцы с мощами епископов и останками королей и королев, к несчастью перемешавшихся между собой во время Гражданской войны, когда сторонники Кромвеля, вероятно, вскрывали ларцы и в беспорядке разбрасывали кости. Во время экскурсии, на которую Вайолет отправилась сразу после того, как переехала в Уинчестер, экскурсовод сообщил, что солдаты швыряли бедренные кости прямо в Большое западное окно и перебили в нем все витражи. В 1660 году, как только Карла II восстановили на троне, окно тоже было восстановлено – из оставшихся осколков цветного стекла, – но было переделано по-новому, без всяких попыток воссоздать прежние библейские сцены. Тем не менее выглядело окно вполне прилично, как и погребальные ларцы – чистенькие, словно и не подвергшиеся некогда разграблению, они покоились теперь у нее над головой, словно были там всегда и навсегда там останутся. Само здание собора выглядело незыблемым и прочным, хотя в отдельных частях оно не раз разбиралось и восстанавливалось.

Невозможно представить, что в этом добротном и крепком здании, где сейчас они смиренно читают молитву Господню, могли твориться такие ужасы. Но ведь с таким же успехом невозможно было представить, что незыблемая, старая добрая Британия станет воевать с Германией и пошлет на войну умирать так много мужчин. Потом страна снова поднялась из руин, ее собрали воедино, как и Большое западное окно, Британия осталась непокоренной, но след от урона остался.

– С верой в Господа нашего, Иисуса Христа, приносим мы эти дары во славу Божию.

Настоятель протянул руки к главному алтарю, возвышающемуся в дальнем конце пресбитерия. Вайолет повернула туда голову, чтобы увидеть, о каких дарах идет речь, и едва сдержала смех. На ступеньках перед алтарем ровными, плотными рядами лежали десятки подушечек для коленопреклонений.

Она понимала, что смеяться над этим нехорошо. Эти подушечки – дело серьезное. Вайолет всегда была благодарна прямоугольным кожаным подушечкам, размером с детскую книжку с картинками, в церкви Святого Михаила, которую семейство Спидуэлл посещало в Саутгемптоне. Несмотря на то что с годами, за время множества молитв с преклонениями они износились и превратились в тоненькие, твердые досочки, становиться на них коленками было все же не так холодно, как на каменный пол. Она и подумать не могла, что для них требуется специальное освящение. Так вот, оказывается, чему посвящена эта особая церковная служба.

Вайолет взглянула на часы: она ушла из своей конторы, чтобы купить ленту для печатной машинки, с тайной надеждой успеть забежать по пути в кафе и выпить кофе. Но вместо этого Вайолет решила зайти в собор и заглянуть в Рыбацкую часовню. Ее покойный отец страстно любил рыбную ловлю, и на его прикроватном столике всегда лежала книжка Исаака Уолтона «Искусный рыболов»… Впрочем, она ни разу не видела, чтобы он читал ее. А вот сейчас Вайолет сомневалась, стоит ли задерживаться и пропускать работу ради этих подушечек.

Молитва закончилась, и снова в плечо ее забарабанил чей-то острый палец. Служба, наверное, будет идти дольше, чем ей понадобится времени на питье кофе или на паломничество к Уолтону, но разве можно допустить, чтобы эта женщина так третировала ее.

– Я тоже участвую в этой службе, – промямлила Вайолет, прежде чем привратница раскрыла рот.

Та сморщила лоб.

– Вы что, вышивальщица? Что-то я не видела вас на наших занятиях.

Вайолет никогда не слышала этого слова и не вполне понимала, что оно значит.

– А я новенькая, – быстро соврала она.

– Но этот обряд только для тех, кто уже что-то сделал. Придется подождать до октября, когда будет следующая служба. Тогда вы сможете участвовать, но только если представите свою работу.

Если бы распорядительница тогда не бросила взгляда на левую руку Вайолет, та могла бы согласиться, мол, да, эта служба не для нее, и спокойно уйти. Ведь ей так и так надо уже спешить – купить ленту для печатной машинки и вовремя вернуться в офис. Тем более эти церковные службы частенько бывают скучны, даже в таком великолепном соборе, как Уинчестерский. Но Вайолет претила мысль о том, какое суждение составила о ней распорядительница, увидев, что она не носит обручального кольца. Она не удержалась и в свою очередь посмотрела на левую руку своей недоброжелательницы. Ну да, у нее на пальце, конечно, кольцо есть.

Чтобы набраться храбрости, Вайолет перевела дух.

– А мне сказали, что я могу прийти.

Сердце ее колотилось – так бывало частенько, когда она чувствовала в груди бунтарский дух, не важно, насколько сильный. Например, полгода назад, когда Вайолет сказала матери, что уезжает в Уинчестер, сердце ее так сильно забилось, что ей показалось, оно сейчас выскочит из груди. «Тебе тридцать восемь лет, а ты до сих пор всего боишься», – подумалось ей.

А распорядительница нахмурилась еще больше:

– Кто именно вам это сказал?

Вайолет показала рукой в сторону одной из закутанных в меха женщин, сидящих на клиросе, в алтарной части.

– Миссис Биггинс? Так и сказала, что вам можно прийти? – В первый раз в голосе распорядительницы послышалась некоторая неуверенность.

– Мэйбл, ш-ш! – Теперь и другие пытались утихомирить густо покрасневшую распорядительницу.

В последний раз бросив сердитый взгляд на Вайолет, она отступила и снова встала на страже арочного прохода.

А настоятель меж тем добрался до середины своей речи.

– На протяжении столетий этот великолепный храм, – говорил он, – получал дары в виде множества украшений из дерева или камня, металла или стекла с целью поднять дух тех, кто приходит сюда помолиться, напомнить им здесь о славе Божией, как на земле, так и на небесах. Ко всему этому великолепию теперь прибавились подушечки для коленопреклонений, которые вы видите перед алтарем, – и это только начало масштабного проекта, задуманного для того, чтобы не только создать атмосферу уюта для тех, кто участвует в богослужениях, но и привнести красоту на клирос и в пресбитерий. Коллектив вышивальщиц Уинчестерского кафедрального собора был с моей подачи организован в прошлом году мисс Луизой Песел. Слово «вышивальщица» было заимствовано из названия «Досточтимый цех вышивальщиков» – гильдии, учрежденной еще во времена Средневековья. Наш новый коллектив кафедральных вышивальщиц будет служить напоминанием о замечательной истории этого ремесла, возрожденного старанием мисс Песел и соединяющего наше далекое прошлое с настоящим. Сегодня здесь присутствуют многие из членов этого коллектива. Все вы славно потрудились своими иголками, ваши прекрасные вышивки на этих подушечках станут украшением пресбитерия, а скоро вы начнете вышивать и подушки для сидений и скамей, расположенных на клиросе. И мы все увидим не только великолепные цветистые узоры среди наших куда более сдержанных красок дерева и камня, но всем молящимся станет гораздо удобнее преклонять во время молитвы свои колени.

Он помолчал, но улыбка на его губах говорила о том, что оратор сейчас произнесет тонкую, достойную его сана шутку.

– И с таким же успехом подушки на сиденьях, надеюсь, значительно облегчат прихожанам возможность сосредоточить свое внимание на моих проповедях.

По церкви прошелестел сдержанный смех.

Когда настоятель продолжил, Вайолет бросила быстрый взгляд на женщину, что сидела рядом с ней и смеялась менее сдержанно, чем остальные. Лицо ее было худым, угловатым, по форме напоминало длинный равнобедренный треугольник вершиной книзу, от подбородка расширяющийся к вискам, каштановые же волосы были подстрижены так, что образовывали еще один треугольник, стороны которого торчали вдоль щек. Она тут же повернулась к Вайолет, глядя на нее горящими темными глазами, словно взгляд Вайолет явился для нее визитной карточкой.

– А я вас раньше не видела, – прошептала она. – Вы, наверное, из группы, которая по понедельникам? А ваши подушечки там есть?

– Ммм… нет.

– Еще не закончили? А мне удалось завершить работу на прошлой неделе, как раз перед концом приемки. Пришлось бежать через весь город, чтобы поспеть. Мисс Песел и миссис Биггинс насчет этого очень строгие. Сдала прямо мисс Песел, лично в руки.

Сидящая спереди женщина повернула голову и прислушалась, и соседка Вайолет сразу замолчала. Но через минуту снова начала, правда уже потише:

– А вы над чем работаете, над подушечкой под коленки?

Вайолет покачала головой.

– А в чем дело, стежки не очень получаются? – Она сочувственно кивнула и продолжила: – Мою вышивку три раза мне возвращали, пока не приняли. Вас что, заставляют сматывать нитки? Или наводить порядок в шкафах? Там вечно черт ногу сломит, только это ужасно скучно. А может, ведете документацию? Держу пари, что это так.

Женщина бросила взгляд на руки Вайолет, словно хотела найти на пальцах пятна чернил. А заодно, конечно, обручальное кольцо – Вайолет уже успела заметить, что у той кольца на руке нет.

– А я от документации сразу отказалась. У меня ее на работе хватает.

Женщина спереди обернулась.

– Ш-ш! – одернула она.

Вайолет с соседкой обменялись улыбками. Всегда хорошо, преступая закон, иметь подельника, пусть даже слишком ретивого.

Служба наконец неспешно подошла к концу: настоятель закончил свою речь, спели еще один гимн – «О святый Господи, доволен жить…» – были произнесены еще несколько славословий. К тому времени Вайолет уже сильно опаздывала, ей нужно было срочно бежать. И тут ее узколицая соседка спохватилась.

– Меня зовут Джильда Хилл! – выкрикнула она Вайолет вслед.

Вайолет перебежала внешний дворик собора, засеянный зеленой травкой участок, и помчалась по Хай-стрит к канцелярскому магазину Уоррена. Купив ленту для печатной машинки, она поспешила обратно в контору компании «Страхование Южных графств» и влетела туда, запыхавшаяся и красная как рак.

Но спешить не было никакой необходимости: офис машинописного бюро, где она работала вместе с еще двумя машинистками, оказался пуст. В более крупных офисах той же компании в Саутгемптоне, где Вайолет работала прежде, управляющий относился гораздо строже к тому, что касается прихода, ухода и опозданий подчиненных. А здесь, в крохотном офисе, где все, казалось бы, на виду, можно было предположить, что долгое отсутствие Вайолет будет сразу замечено. Но нет, ничего подобного. Правда, ей не очень-то хотелось получать выговор, но она была даже несколько разочарована тем, что никто не обратил внимания на ее пустой стул, а также на то, что ее черная печатная машинка с белыми клавишами не издает ни звука.

Вайолет оглядела покинутые столы своих подруг по работе. Их звали Олив и Морин, но сами они называли себя проще: «О» и «Мо» – и пронзительно хохотали, отзываясь на эти клички, даже если никто больше не смеялся. Должно быть, сейчас попивают себе чаек на кухне для персонала в конце коридора. Вайолет тоже отчаянно хотелось выпить чашечку с печеньем, чтобы заморить червячка. На обед она съела лишь принесенные с собой сэндвичи с мармайтом и маргарином. Этого ей всегда не хватало, и к середине дня она снова была голодна как волк, поэтому пламя в желудке приходилось гасить чаем. Миссис Спидуэлл была бы потрясена, узнав, что Вайолет ест горячее днем всего только раз в неделю. Больше она не могла себе позволить – хотя матери в этом никогда бы не призналась.

В голове мелькнула мысль: не присоединиться ли к коллегам на кухне. О и Мо – девушки местные, обеим едва перевалило за двадцать, и к Вайолет они относились в целом неплохо. Но они вышли из совсем других слоев общества и смотрели на нее, как на какую-нибудь африканскую фиалку или герань в горшке на подоконнике старой незамужней тетушки. Обе жили со своей семьей и к деньгам относились легкомысленно – впрочем, как и сама Вайолет совсем недавно. Одна очень хорошенькая, другая попроще – они частенько щеголяли в новых платьях, насколько могли себе это позволить. Жизнь их вращалась вокруг танцплощадок, свиданий с походом в кино, где из вереницы мужчин можно было выбирать жениха. А мужчин их возраста у них было много, и на танцы они ходили не так, как когда-то, сразу после войны, ходила Вайолет, правда всего несколько раз. Танцевать ее всегда приглашали мужчины, годившиеся ей разве что в дедушки, или совсем желторотые юнцы, или же с такими увечьями, которые уже не вылечишь. А случалось, что мужчин вообще не было, и за неимением партнеров женщины танцевали друг с другом. Стуча на машинках, О и Мо болтали про своих кавалеров и смеялись над ними, словно не было ничего странного в том, что мужчин на всех хватало. За полгода, что работала с ними Вайолет, каждая успела сменить несколько дружков, хотя в последнее время обе стали более серьезно относиться к своим ухажерам. Порой и веселое их настроение, и прогнозы насчет этих молодых людей так Вайолет надоедали, что она отправлялась на кухню ставить чайник, даже когда чая совсем не хотелось, она просто сидела, стараясь успокоиться, потом возвращалась в комнату и продолжала печатать. Печатала она быстро, в этом девушкам до нее было далеко, но, кажется, они находили в ее профессионализме нечто забавное.

Только один раз Мо задала ей вопрос о том, был ли у нее в жизни парень – «еще тогда».

– Да, – коротко ответила Вайолет, ей не хотелось превращать свои отношения с Лоренсом в анекдот.

Но на этой неделе все было еще хуже. Даже перспектива выпить чая с печеньем не могла перевесить страха Вайолет перед необходимостью наблюдать, как маленькая, пышущая здоровьем Олив вытягивает перед собой руку с растопыренными пальцами, чтобы в сотый раз полюбоваться своим помолвочным кольцом. В понедельник она явилась в офис совсем не такая, как раньше, щеголяя новой прической с высоко зачесанными кудряшками и выпячивая от гордости грудь. Она обменялась с Мо, уже сидящей на рабочем месте за своей печатной машинкой, самодовольной и хитрой улыбочкой, потом сняла тонкий шифоновый шарфик, пальто и повесила на крючок.

– Я отлучусь на минутку, мне надо переговорить с мистером Уотерманом.

Олив стащила перчатки, и Вайолет не смогла удержаться и поискала на пальце О колечко – и действительно, там что-то сверкнуло. Бриллиант был крохотный, но ведь это бриллиант!

Высокие каблучки туфелек О – не чета скромным туфлям-лодочкам Вайолет – застучали по коридору. А Мо, та, что поумней, чем ее подруга, но, по общему мнению, не столь привлекательная внешне: с бесцветными волосами, длинным и вечно хмурым личиком, опустила голову, и улыбка ее увяла. Если бы Вайолет в эту минуту была поотзывчивей, она бы обязательно заверила Мо, что нынешний ее молодой человек, немногословный банковский служащий, который пару раз останавливался возле их офиса, наверняка скоро сделает ей предложение. Но Вайолет была не в настроении, затрагивать эту тему ей совсем не хотелось, поэтому она промолчала, оставив Мо томиться и страдать.

С того самого дня, когда О торжествующе выставила напоказ свое колечко, девушки говорили только об этом: о том, как Джо делал предложение – в пабе, опустив колечко на дно стакана с коктейлем из портвейна с лимоном, – о том, как долго придется ждать, чтобы скопить денежек на приличную свадьбу – два года! – где состоится свадьба – в том же пабе, – и в чем невеста появится на венчании и свадебном ужине. Подвенечное платье будет, конечно, белое, а не цвета слоновой кости, но лично Вайолет считала, что это ошибка, белый цвет для лица Олив будет слишком ярким. Еще О сообщила о том, где они будут жить – в доме его родителей, пока не смогут купить себе отдельное жилье. Эти разговоры были столь однообразны и банальны, без каких бы то ни было интересных или неожиданных откровений, ни намека на светлые надежды, на мечты о счастье, что Вайолет казалось, она свихнется, если будет слушать все это еще целых два года.

Она закурила, чтобы отвлечься от грустных мыслей, а заодно приглушить голод. Вставила в машинку чистый лист и принялась тупо печатать текст заявления некоего мистера Ричарда Тернера из Бейзингстока на страхование дома, гарантирующее ему компенсацию в случае, если сам дом и все его содержимое будут утрачены при пожаре, наводнении или ином стихийном бедствии. Вайолет обратила внимание на то, что в перечне стихийных бедствий отсутствует слово «война». Интересно, подумала она, понимает ли сам мистер Тернер, что возмещение он получит не при любых обстоятельствах утраты имущества.

Впрочем, думала она в процессе печатания далеко не всегда. Вайолет за всю свою жизнь успела напечатать подобных текстов так много – текстов, в которых говорится о страховании жизни, дома, автомобиля или катера, – что редко вдумывалась в смысл самих слов. Печатание для нее давно стало бездумным, рутинным актом, некой медитацией, успокаивающей ее, погружавшей в состояние полного отсутствия всякой мысли: Вайолет ни о чем не думала, она просто существовала.

Совсем скоро вернулись О и Мо, их щебет послышался еще в самом конце коридора, прервав ее подобный гипнотическому трансу покой.

– Только после вас, миссис Хилл, – сказала Мо, сделав шаг в сторону и жестом пропуская Олив в открывшуюся дверь.

Обе были в новеньких летних платьях с цветочками: О в платье персикового цвета, Мо – рыжевато-коричневого. Это напомнило Вайолет, что ее простенькому синему хлопчатобумажному платьицу уже исполнилось три года, а заниженная талия на нем давно вышла из моды.

– Ничего не имею против, мисс Уэбстер… и, надеюсь, будущая миссис Ливингстон.

– Не знаю, не знаю, – отозвалась Мо, хотя на личике ее было написано, что она очень этого хочет.

Олив со стуком поставила чашку с чаем возле машинки, пролив немного жидкости на блюдечко.

– А я в этом не сомневаюсь! Ты можешь выйти замуж даже раньше, чем я. И быть у меня на свадьбе не подружкой невесты, а свидетельницей! – Тут она снова вытянула перед собой руку, чтобы полюбоваться колечком.

Вайолет на минутку перестала печатать. Миссис Хилл… Фамилия достаточно распространенная. И все же…

– А у твоего жениха есть сестра? – спросила она.

– Кто, Джильда, что ли? А в чем дело? Ну, есть… высохшая старая дева…

Тут Олив вдруг припомнила, что Вайолет тоже не замужем, и, прикусив язычок, засмеялась. До Вайолет дошло, что О говорит про Джильду пренебрежительным тоном, поэтому она решила, что Джильда Хилл – вполне симпатичная особа.

Глава 2

Жила Вайолет в пятнадцати минутах ходьбы до работы, в районе, который назывался Соук, в восточной части Уинчестера, за речкой Итчен. На жалованье машинистки она не могла себе позволить жилье в районе получше, на западе города, где дома больше, сады гуще, улицы всегда чисто убраны, а автомобили в гораздо лучшем состоянии. В Соуке дома меньше, зато обитателей в них гораздо больше. Автомобилей было совсем мало, а покрытые пылью товары в витринах магазинов гораздо дешевле.

В домике, где она проживала, было еще две жилички, а также хозяйка, занимавшая первый этаж. Мужчин в доме, конечно, не было, гости мужского пола, кроме родственников, на первом этаже не приветствовались, а на втором принимать их вообще было запрещено. Мужчин пускали только в редких случаях и в комнату, выходящую окнами на улицу. Причем миссис Харви, так звали хозяйку, имела обыкновение то и дело входить, делая вид, что ищет газету «Саутерн дейли эко», которую она где-то оставила, или очки, а еще покормить волнистых попугайчиков – клетка с ними стояла в этой комнате, – поковырять кочергой в камине, когда никто на холод не жаловался, или же напомнить, что гость засиделся и может опоздать на поезд. Кроме брата, из мужчин к Вайолет в гости никто не приходил, но миссис Харви так вела себя с ним, что Вайолет пришлось показать ей семейную фотографию в доказательство того, что Том действительно ее брат. Но и тогда надолго хозяйка вдвоем их не оставляла и то и дело совала в полуоткрытую дверь голову, чтобы напомнить Тому о том, что заправочные станции по субботам закрываются рано. Том относился к этому как к клоунаде.

– У меня такое чувство, будто я участвую в какой-то пьесе и она сейчас войдет и объявит, что в буфетной найдено мертвое тело с раной в голове, нанесенной свинцовой дубинкой, – весело заметил он.

Легко ему было веселиться, выходки миссис Харви были для него забавой, а Вайолет жила с ней в одном доме. Время от времени Вайолет приходила в голову мысль, что, переехав в Уинчестер, она сменила мать на мачеху, не менее хитрую и коварную. Но с другой стороны, здесь всегда можно было отправиться наверх и закрыться от всех ее проделок у себя в комнате, а вот с матерью провернуть такой трюк было не так-то просто. Закрытые двери миссис Харви уважала, правда, при условии, что за ними не прячутся мужчины, а в Саутгемптоне мать иногда вваливалась в спальню Вайолет так, словно двери вообще не существовало.

Вернувшись с работы домой, от предложенного хозяйкой чая Вайолет отказалась, но тайком пронесла к себе в комнату молоко и там же поставила свой чайник. Сегодня это уже седьмая чашка, даже несмотря на то, что часть дня она провела в церкви. Чашки чая у нее служили перерывами между сном и пробуждением, дорогой на работу и началом работы, обедом и снова работой, окончанием печатания какого-нибудь сложного контракта и началом другого, концом работы и началом вечера. Порой такие перерывы знаменовались сигаретами, но от сигарет кружилась голова, чай же всегда приводил ее внутренний мир в порядок. Кроме того, сигареты были гораздо дороже.

Сидя с чашкой перед холодным камином – на улице еще не достаточно холодно, чтобы можно было оправдать сжигание угля, – Вайолет оглядывала свою тесную комнатку. В ней было тихо, тишину нарушало только тиканье деревянных часов, их она несколько недель назад высмотрела в антикварной лавке. Сквозь тюлевые занавески пробивались лучи солнышка и падали на ковер, вышитый красно-желто-коричневым узором. «Какая яркая расцветка, просто гром и молния!» – говаривал ее отец, глядя на этот ковер. С крючка вешалки свисали бежевые чулки, они сушились после стирки. В углу стоял неприглядный и видавший виды платяной шкаф с плохо закрывающейся дверцей, где висел скудный набор платьев, юбок и кофточек, которые она привезла с собой из Саутгемптона.

«Совсем не так я все это себе представляла, – вздохнула про себя Вайолет, – жизнь в Уинчестере виделась мне совершенно иначе…»

* * *

Бегство в Уинчестер в прошлом ноябре случилось совсем неожиданно. После смерти отца Вайолет полтора года жила с матерью, но жизнью это можно было назвать с натяжкой, скорее – жалким существованием. От женщин, подобных Вайолет – без перспектив выйти замуж, – все ждут, что они станут заботиться о родителях. Она и старалась как могла – так, по крайней мере, ей казалось. Но миссис Спидуэлл стала совершенно невыносимой, впрочем, она и всегда была такой, даже до гибели на войне старшего сына. Она родилась в эпоху, когда дочери были послушны и знали свое место, с матерью держались почтительно, во всяком случае до замужества, а после замужества во всем слушались мужа – хотя это вовсе не значило, что миссис Спидуэлл была покорной супругой. В детстве Вайолет с братьями удавалось ускользать от слишком пристального внимания матери, они всегда играли вместе, сплоченной компанией, а вождем выступал совсем не строгий Джордж. Миссис Спидуэлл частенько поругивала Вайолет за то, что она ведет себя как мальчишка.

– Вечно у тебя коленки расцарапаны, вечно ты ходишь непричесанная… А еще эта твоя идиотская страсть к книжкам. Боюсь, ты никогда замуж не выйдешь, – заявляла она.

Мать и не догадывалась о том, что, когда начнется война, найдется кое-что похуже книжек и расцарапанных коленок, что помешает дочери выйти замуж.

Когда Вайолет выросла и еще был жив отец, она находила в себе силы держаться, тем более что отец умел разряжать атмосферу и переводить на себя раздражение матери. Он вскидывал за ее спиной брови, улыбался дочери, мягко пошучивая, когда это было уместно. Но когда его не стало, у миссис Спидуэлл, кроме дочери, не оставалось иного объекта для критического взгляда – младший сын Том уже несколько лет был женат, жил своим домом и тем самым избежал этой участи. Вот тогда-то Вайолет пришлось в полной мере познать всю тяжесть материнского внимания.

Как-то раз вечерком они сидели возле камина, и Вайолет принялась подсчитывать поводы для недовольства и жалоб своей матери.

«В комнате почему-то темно. Радио что-то бормочет, не разобрать. Чего это они смеются, разве это смешно? Приправа для салата на ужин наверняка уже скисла. Какая у тебя жуткая прическа, неужели нельзя завить волосы? Ты что, потолстела? Я совсем не уверена в том, что Том с Эвелин должны отдавать Марджори в эту школу. Что бы подумал об этом Джеффри? Боже мой, опять этот дождь! В коридоре так и тянет сыростью».

Восемь штук подряд, думала Вайолет. Но больше всего огорчило ее не ворчание и жалобы матери сами по себе, а то, что она, Вайолет, стала их считать. Она тяжело вздохнула.

– Ну что ты все вздыхаешь, у тебя такое грустное лицо, что смотреть не хочется, – снова проворчала мать. – Тебе это не идет.

На следующий день на работе, на доске с информацией Вайолет заметила объявление, что в преуспевающем, несмотря на экономический спад, региональном офисе компании в Уинчестере требуется машинистка. Вайолет стиснула чашку с чаем и закрыла глаза. «Нечего вздыхать», – решила она, открыла глаза и направилась к управляющему.

Со сменой места работы и жительства все оказалось гораздо проще, чем она ожидала, во всяком случае вначале. Управляющий компанией «Страхование Южных графств» против ее перевода не возражал. Том тоже ее поддержал: «Ну наконец-то!» – а комнату у миссис Харви она нашла без особого труда. Осторожное сообщение Вайолет о том, что она переезжает жить в Уинчестер, мать поначалу приняла с поразительным равнодушием.

– В Канаду, вот куда тебе нужно ехать. Только там можно найти себе мужа. – это все, что она сказала.

Но в дождливую ноябрьскую субботу, когда приехали Том с Эвелин и детишками и брат принялся грузить в машину скудные пожитки сестры, миссис Спидуэлл осталась в гостиной и не захотела даже вставать с кресла. Рядом с ней на столике стояла чашка с остывшим нетронутым чаем, а она дрожащими пальцами поглаживала обтянутые тканью ручки кресла.

– Когда Господь забрал от нас Джорджа, я и подумать не могла, что мне придется пройти через такое тяжелое испытание… и я потеряю еще одного ребенка, – объявила она на всю комнату.

Дети – Марджори и Эдвард – сидели на полу перед печкой с горящим углем и собирали пазлы. Племянница Вайолет подняла серьезное личико к бабушке, ее широко раскрытые карие глаза следили за руками миссис Спидуэлл, которые продолжали беспокойно приглаживать ткань на ручках кресла.

– Мама, что ты такое говоришь! – воскликнула Вайолет. – Я буду жить от тебя всего в двенадцати милях!

Но она понимала, что в каком-то смысле мать права.

– И что мой ребенок сам, нарочно все сделает так, чтобы я его потеряла, – продолжала миссис Спидуэлл с таким видом, точно и не слышала слов Вайолет, будто дочери вообще не было в комнате. – Это непростительно! У бедного Джорджа хотя бы не было выбора. Шла война, и он защищал свою страну. Но такое! Это настоящее предательство!

– Да ради бога, мама! Вайолет же не умерла, в конце-то концов! – вмешался Том, проходя мимо с коробкой, куда были уложены тарелки, чашки и столовые приборы, без которых, как надеялась Вайолет, мать вполне обойдется.

– Это все она! Если в одно прекрасное утро я не проснусь и много дней никто не будет знать, что я умерла в своей постели, она пожалеет об этом! Впрочем, может, и не пожалеет. Будет себе и дальше жить-поживать, как раньше.

– Мамочка, а что, наша бабушка собирается помирать? – спросил Эдвард.

Рука его с квадратиком пазла застыла в воздухе. Незаметно, чтобы он очень расстроился от этой мысли, ему было просто интересно.

– Ну, хватит болтать об этом, – ответила Эвелин.

Эта живая, энергичная брюнетка привыкла к ворчанью миссис Спидуэлл, и Вайолет всегда восхищалась, глядя, как ловко Эвелин научилась осаживать свою свекровь. Конечно, всегда проще, если ты не кровный родственник. После войны и Том стал ходить у жены по струнке. Вайолет очень уважала невестку, но была так затюкана матерью, что сблизиться, подружиться с Эвелин ей так и не удалось.

– Ну, дети, – продолжала Эвелин, – подойдите к тете Вайолет и поцелуйте ее на прощанье. А потом мы с вами пойдем в магазин, а папа отвезет тетю в Уинчестер.

Марджори с Эдвардом поднялись на ноги, подошли к Вайолет и послушно поцеловали ее в щечку. Она не могла при этом не улыбнуться.

– А почему мы не поедем в Уинчестер? – спросил Эдвард. – Я хочу покататься на папиной машине.

– Я тебе уже все объяснила, Эдди. Тете Вайолет надо перевезти вещи, и для нас в машине нет места.

На самом-то деле вещей у тети Вайолет было немного. Она сама удивилась, что за всю жизнь у нее набралось всего несколько чемоданов и коробок. На заднем сиденье оставалось место еще для одного человека, и ей очень хотелось, чтобы Эдвард прокатился с ней и с отцом. Мальчишка он был живой и бойкий, ехать с ним куда веселей: будет болтать всю дорогу, что на ум взбредет. А она, слушая его, на время забудет о своих невзгодах. Но Вайолет понимала, что просить об этом нельзя, что ни Эдвард, ни Марджори с Эвелин с ней никуда не поедут, поэтому она промолчала, и все принялись надевать обувь и пальто. На улице шел дождь.

Когда всем стало ясно, что миссис Спидуэлл не собирается вставать и провожать дочь, как она всегда делала и потом стояла возле раскрытой двери, пока гости не скроются из виду, Вайолет подошла к матери и поцеловала ее в лоб.

– До свиданья, мама, – пробормотала она. – В воскресенье я навещу тебя.

– Можешь не беспокоиться! – фыркнула та. – К воскресенью я, может, уже помру.

Одно из лучших достоинств Тома заключалось в том, что он всегда знал, когда нужно помолчать. Пока они ехали в Уинчестер, он за всю дорогу не произнес ни слова, позволив Вайолет как следует выплакаться. Съежившись возле запотевшего окошка, вдыхая запах кожи и горячего масла, она сидела на мягком сиденье и всхлипывала. Впрочем, когда подъезжали к Туайфорду, всхлипывания звучали уже реже, а потом и совсем прекратились.

Вайолет всегда нравилось ездить на красивой, выкрашенной в черную и коричневую краску машине Тома. Она изумлялась, как это ограниченное пространство, отделяя от остального мира, ловко и быстро переносит из одного места в другое.

– Надо и мне купить машину, – заявила Вайолет, вытирая глаза носовым платочком с вышитыми фиалками – ей сейчас очень пригодился этот подарок Эвелин на Рождество.

Сказать-то она сказала, но сама прекрасно понимала: позволить себе такую роскошь она не может. Откуда взять столько денег? Впрочем, почему бы не потешить себя несбыточными мечтами?

– Ты научишь меня водить машину? – игриво спросила брата Вайолет и, закурив сигарету, приоткрыла окно.

– Вот молодец, хорошо придумала, сестренка, – ответил Том, переключая передачу, чтобы взять подъем.

Его добродушная, покладистая натура помогала Вайолет годами мириться и со сварливой матерью, и с невзгодами войны. Вскоре после гибели старшего брата Тому исполнилось восемнадцать, и он без колебаний пошел воевать. О том, что́ он испытал во Франции, Том никогда не рассказывал. О гибели брата и о потере жениха Вайолет они также не говорили. Вайолет понимала, что она недооценивала Тома, такое часто случается со старшими братьями и сестрами по отношению к младшим. Они оба обожали Джорджа и во всех детских играх старались брать с него пример. А когда его не стало, растерялись. Хотела ли Вайолет взять на себя роль старшей и во всем подавать пример Тому? Если так, то у нее ничего не вышло. Работала она всего лишь на должности машинистки в страховой компании, замуж так и не вышла и своей семьи не создала. А Том потихонечку вырвался вперед, хотя никогда не делал на этом акцент, не торжествовал, но и не чувствовал себя виноватым. Да ему это было и ни к чему: он мужчина, а мужчины всегда должны добиваться своего.

После того как под бдительным оком миссис Харви они перетаскали вещи Вайолет, Том пригласил сестру перекусить.

– Ты же знаешь, мама у нас крепкий орешек, – старался он утешить и подбодрить сестру, уплетая рыбу с жареной картошкой. – Она много пережила: потерю Джорджа, да и отца тоже. И это как-нибудь переживет. И ты переживешь. Главное, не сиди сиднем дома. Иначе станешь… как это называется? Бирюк? Вот-вот, бирючихой станешь. Почаще гуляй, встречайся с людьми.

Он, конечно, имел в виду с мужчинами. Том был куда деликатнее в этом вопросе, чем мать. Но Вайолет понимала: Том тоже хотел бы, чтобы случилось чудо, она встретила в жизни человека и вышла замуж, пусть даже в ее далеко не юном возрасте. Хотя бы за какого-нибудь вдовца, что ли, у которого уже взрослые дети. Или за калеку, нуждающегося в помощи. Пусть война закончилась тринадцать лет назад, увечья, полученные на ней, остаются на всю жизнь. А выйдя замуж, сестра освободит Тома от утомительной заботы о ней, тогда ему уже не о чем будет беспокоиться. Иначе ведь Вайолет, возможно, придется когда-нибудь жить вместе с его семьей – с незамужними старыми девами часто такое случается.

Но познакомиться с мужчиной не так-то просто, ведь их теперь на целых два миллиона меньше, чем женщин. Вайолет успела прочитать множество газетных статей про так называемых «лишних женщин», какими их прозвали в печати, в результате войны не сумевших выйти замуж и теперь уже вряд ли способных найти мужа. Журналистам, видно, понравился этот ярлык, они всячески смаковали его, а для Вайолет это было как иголка под ноготь. Чаще всего просто раздражало, как раздражает заноза, но бывало, что иголка эта проникала глубже и ранила до крови. Вайолет надеялась, что с возрастом боль ослабеет, но удивилась, когда поняла, что даже в тридцать восемь лет – а это уже вполне зрелость – подобные ярлыки могут больно ранить. Но иногда ее называли и похуже: оторва, мегера, мужененавистница.

Про Вайолет нельзя было сказать, что она ненавидит мужчин и может без них обходиться. Два или три раза в году она надевала свое лучшее платье из тонкой вечерней ткани бронзового цвета с фестончиками и отправлялась в бар какой-нибудь гостиницы Саутгемптона. Она сидела там за бокалом шерри и с сигаретой и ждала, когда кто-нибудь проявит к ней интерес. Таких мужчин она называла «мой шерримен». Иногда дело заканчивалось между ними где-нибудь в тихом переулке, в автомобиле или в парке, но никогда у него дома и уж конечно не в доме ее родителей. Быть для кого-то желанной было приятно, хотя от подобных свиданий Вайолет не ощущала столь острого наслаждения, что она испытала однажды с Лоренсом, когда с ночного неба то и дело падали звезды.

Каждый год Вайолет с отцом и братьями ходили смотреть на августовский звездопад. Впрочем, сама Вайолет не очень-то любила это занятие, но отцу она ничего не говорила, смотрела, как звезды яркими строчками прошивают черное ночное небо. Зрелище это никогда не казалось ей достаточно эффектным, чтобы перевесить разные неудобства: она почему-то всегда мерзла, даже в августе, трава была мокрая от росы, да и шея болела. Словом, звездочет из нее был никудышный, Вайолет предпочитала сидеть в тепле.

Но вот звездопад в августе 1916 года, когда приехавший на побывку Лоренс пришел повидаться с ней, ей навсегда запомнился. В тот день они сели на поезд, доехали до Ромси, поужинали в пабе, потом отправились погулять и прямо посреди поля расстелили на траве коврик. Если бы кто-нибудь случайно на них набрел, он имел бы возможность услышать небольшую лекцию Лоренса о Персеидах, осколках бывшей кометы, о том, что Земля каждый август пересекает их орбиту и в небе можно наблюдать феерический метеоритный дождь. Они нарочно отправились за город, чтобы понаблюдать это зрелище, просто полюбоваться, больше ничего. И они действительно любовались, лежа на спине и взявшись за руки, правда недолго.

После того как они засвидетельствовали на небе несколько метеоритных строчек, Вайолет повернулась на бок, лицом к Лоренсу: она почувствовала, что ей в бедро вонзился оказавшийся под ковриком острый камешек.

– Да, – сказала она, глядя на Лоренса.

Хотя никакого вопроса Лоренс вслух не задавал, он всегда висел между ними, с той самой поры, когда год назад они обручились.

В темноте не видно было, как он улыбнулся, но она почувствовала это. Он тоже повернулся на бок лицом к ней. И скоро никакого холода Вайолет больше не чувствовала, и движение звезд в небе над головой ее уже не интересовало, теперь она ощущала только движение его тела, прижавшегося к ней.

Говорят, что в первый раз женщине всегда больно, что у нее течет кровь и что к этому акту нужно привыкать. Ничего подобного с Вайолет не случилось. Она воспламенилась сразу, казалось, что она пылает теперь ярче любой Персеиды, и восхищенный Лоренс был просто на седьмом небе от счастья. Они надолго задержались в поле и опоздали на последний поезд домой. Пришлось семь миль топать пешком, пока их не догнал какой-то ветеран бурских войн на своей машине: в свете фар он сразу узнал походочку солдата и остановился. С улыбкой глядя на травинки, запутавшиеся в прическе Вайолет, и заметив в ее глазах неподдельное счастье, предложил их подбросить.

А уже через неделю семья получила телеграмму о том, что их Джордж погиб в боях за Дельвильский лес. А через год в битве при Пашендейле погиб и Лоренс. Им с Вайолет так больше и не удалось насладиться друг другом – ни в поле, ни в номере гостиницы, ни даже где-нибудь под кустиком в парке. С каждой потерей Вайолет словно проваливалась в какую-то темную яму, в душе возникала пустота, она остро переживала свою беспомощность и отчаяние. Сначала погиб старший брат, потом жених, и Бог… нет, не погиб, конечно, но покинул ее. И пустота эта рассасывалась очень долго, если она вообще могла когда-нибудь рассосаться.

Через несколько лет, когда Вайолет немного смирилась с утратами, она попробовала снова испытать то, что испытала в ту ночь с Лоренсом, – с одним из старых друзей Джорджа, который прошел всю войну без единой царапины. На этот раз не было никаких Персеид – одно только болезненное переживание каждого мгновения акта, напрочь убившее всякое удовольствие и вызвавшее лишь лютую ненависть к его жестким, как резина, губам.

Вайолет казалось, что и со своими «шеррименами» она больше никогда не получит удовольствия. Она со смехом рассказывала о них своим шокированным подругам. Но продолжалось это недолго: одним подругам удалось выскочить замуж, хотя свободных мужчин осталось совсем мало, другие с головой окунулись в жизнь, полную чувства одиночества и лишенную мужской ласки, и им больше не хотелось выслушивать про ее похождения. Жизнь ее замужних подруг во многом поменялась: они быстренько перековались, вырядились в одежды убежденных традиционалисток и теперь чурались всего нового, искренне возмущаясь по любому поводу. Еще бы, ведь один из ее «шеррименов» легко мог оказаться их мужем. Так что Вайолет в изменившихся условиях предпочитала при них помалкивать о том, какие фокусы она выделывала по несколько раз в году. В жизни подруг постепенно взяли верх мужья и дети, а теннис, походы в кино, танцульки отошли на десятый план, потом и совсем исчезли, и лодка дружбы, как говорится, налетела на рифы быта. Когда Вайолет уезжала из Саутгемптона, ей не пришлось сожалеть о расставании с кем-то, некому было оставлять свой новый адрес, некого приглашать на чашку чая.

* * *

– Вайолет, ты где, о чем задумалась? – спросил Том, оторвавшись от недоеденного жареного картофеля и внимательно поглядев на сестру.

Вайолет слегка помотала головой:

– Извини… просто… ну, ты понимаешь.

Брат протянул к ней руки и обнял – неожиданно для нее, ведь между ними как-то не было принято обниматься. Пешком они вернулись к дому миссис Харви, где Том оставил машину. Вайолет стояла у входа и смотрела, как, шурша шинами, уезжал по мокрой улице автомобиль, потом поднялась к себе наверх. Она осталась одна в своей новой, обшарпанной комнате, за закрытой дверью, отгородившись от всего мира, и ей снова захотелось плакать. Но все слезы она успела выплакать по дороге из Саутгемптона. Вайолет оглядела скудную мебель, кивнула и поставила чайник.

Глава 3

Оказалось, что Вайолет совершенно не представляла, как трудно прожить одной на зарплату машинистки. Может быть, она и догадывалась об этом, но дала себе твердый зарок как-нибудь справиться – такова была цена независимости от матери. Когда Вайолет жила с родителями, почти две трети своего недельного жалованья она отдавала им для ведения домашнего хозяйства, а себе оставляла пять шиллингов – расходы на обед, одежду, сигареты, дешевые журналы – и еще несколько шиллингов откладывала в банк. С годами ее сбережения росли, она понимала, что они пригодятся ей к старости, когда родителей у нее не станет. А теперь приходилось потихоньку эти деньги тратить, причем существенно больше, чем Вайолет рассчитывала, – ведь надо было платить за жилье, а кроме того, были и разные мелкие расходы на то, чтобы сделать комнату более уютной и сносной для проживания. В доме матери в Саутгемптоне было полно лишних вещей, но у Вайолет хватило ума не спрашивать о них. Вот если бы она отправилась на поиски мужа в Канаду, может быть, миссис Спидуэлл и соизволила бы отправить за тысячу миль кораблем кое-какую мебель. Но посылать что-нибудь всего за двенадцать миль, да еще по хорошей дороге было как-то даже обидно. Так что Вайолет пришлось рыскать в Уинчестере по комиссионным магазинам в поисках дешевенького прикроватного столика или массивной зеленой пепельницы. В то время как в Саутгемптоне у нее в спальне стоял вполне приличный ротанговый столик, а в гостиной родного дома почти такая же пепельница. То же самое и с парой тарелок из майолики, чтобы украсить камин, тогда как у матери хватало всяких безделушек в коробках на чердаке. Когда Вайолет уезжала, ей и в голову не пришло прихватить с собой что-нибудь в этом роде, поскольку прежде ей никогда не приходилось придавать жилой вид чужой комнате.

Жалованье у Вайолет в уинчестерском офисе все еще составляло тридцать пять шиллингов в неделю, ровно столько, сколько она получала в Саутгемптоне. Для простой машинистки это считалось неплохо – она уже десять лет проработала в этой компании, печатала быстро и без ошибок. Когда Вайолет жила дома, эти деньги казались очень большими, почти каждый день она могла позволить себе горячий обед и, покупая сигареты, не задумывалась, хватит ли ей на губную помаду. Но вот одной на такое жалованье прожить оказалось не так-то просто. Это как обувь не по ноге – носить-то, конечно, можно, но жмет, натирает и оставляет мозоли. Теперь, когда Вайолет приходилось в одиночку кое-как выживать на эти деньги, она поняла, почему родители ее относились к ним почти так же, как к карманным деньгам на мелкие расходы, хотя она гордилась тем, что зарабатывает и дает деньги на содержание дома и хозяйства.

Теперь Вайолет столько же платила своей хозяйке, которая готовила ей только завтрак, а ужинала Вайолет уже на свои, а ведь платить еще надо было за стирку и уголь – дома такого не было. Стоило только ей выйти, сразу начинались траты – чуть-чуть здесь, немного там, но в целом набиралось довольно прилично. Жизнь – это постоянные расходы. У Вайолет уже не было возможности откладывать на черный день. Приходилось как-то выкручиваться, урезать расходы. Она стала носить одну и ту же одежду, стирать белье под краном, чтобы не оплачивать непомерные счета прачечной, сама чинила платья, а изношенные места прятала под брошками и шарфиками, понимая при этом, что, как ни ухищряйся, старые тряпки новей не станут. А на какие деньги приобретать новые?

Вайолет перестала покупать газеты и журналы, стала читать те, что оставались после О и Мо, экономила на помаде. Курение сократила до трех сигарет в день. А на ужин довольствовалась сардинками с подсушенным хлебцем или жареной килькой – цены на мясо кусались. Вайолет почти никогда не завтракала, предпочитала просто кусочек румяного хлеба с повидлом, но поскольку теперь за это тоже надо было платить, она заставляла себя есть сваренное в мешочек яйцо, которое ей каждое утро подавала миссис Харви, после чего на работу являлась, чувствуя тошноту и слабость. Раз в неделю она ходила в кино – уступка единственной слабости – и в этот день вообще почти ничего не ела. Первый фильм, что она посмотрела в Уинчестере, назывался «Почти медовый месяц», там мужчина за двадцать четыре часа должен был познакомиться с женщиной и жениться на ней. Смотреть на экран Вайолет было неприятно и мучительно, даже захотелось уйти из зала на середине картины, но там было так тепло, да и жалко стало потраченных денег, ведь на них она могла поесть…

Каждое воскресенье Вайолет садилась на поезд и ехала в Саутгемптон, чтобы сходить с матерью в церковь, деньги на билеты она тоже брала из своих тающих сбережений. Миссис Спидуэлл и в голову не приходило предложить дочери оплачивать дорогу туда и обратно. О деньгах с Вайолет она вообще не заговаривала, как, впрочем, и о работе или Уинчестере, о том, как ей живется на новом месте, поэтому поддерживать разговор с матерью было непросто. Более того, миссис Спидуэлл весь день только ворчала и жаловалась на жизнь, словно всю неделю копила недовольство, чтобы в воскресенье вылить его на дочь. Когда рядом не было Тома с Эвелин и детьми, Вайолет находила отговорку, извинялась и уезжала пораньше, мучаясь в душе от собственной дерзости и чувства вины перед матерью. Потом сидела у себя в комнате, читала какой-нибудь роман – она с трудом пыталась осилить произведения любимого отцом Троллопа[2], – или шла гулять по заливным лугам у реки, или же успевала зайти к концу вечерни в Кафедральный собор Уинчестера.

Всякий раз, когда Вайолет вступала в собор через главный вход под Большим западным окном и видела перед собой длинный неф и огромное пространство над головой, ограниченное великолепным сводчатым потолком, ей казалось, будто над ней нависает груз всех девяти веков жизни этого здания, и сразу хотелось плакать. Это было единственное место в городе, специально построенное для того, чтобы вкушать здесь духовную пищу, и где Вайолет реально чувствовала, что, пребывая здесь, она духовно насыщается. И вовсе не обязательно от церковных служб и обрядов, которые, если не говорить про вечерню, были довольно шаблонны и всегда одинаковы. Впрочем, и многократное повторение одного и того же в духовном смысле тоже действовало благодатно. Но главное было в том, что ее всегда охватывало благоговейное чувство просто от пребывания здесь, от сознания того, что в этом храме на протяжении многих столетий его существования молились тысячи и тысячи разных людей. Всем им необходимо было иметь такое место, где хоть на время можно обрести свободу, отбросить одолевающие их повседневные заботы и тревоги о том, чем зимой заплатить за уголь для печки, где достать денег на новое пальто, и размышлять о вечном, о великих проблемах жизни и смерти.

Вайолет любила этот храм и за его более осязаемые особенности: цветные витражи в окнах, изящные сводчатые потолки и арки, резные орнаменты, старинные облицовочные плитки с рисунками, искусно сработанные усыпальницы епископов, королей и представителей других благородный фамилий, изящно раскрашенные выпуклые орнаменты, покрывающие места соединения между каменными ребрами арок на высоком потолке. Во всем этом чувствовалась мощная энергия, вложенная трудом их создателей на протяжении долгой истории храма.

Как и большинство не очень длинных церковных обрядов, вечерню служили на клиросе. Мальчики-певчие с тщательно вымытыми шаловливыми личиками сидели на своих отдельных скамьях, прихожане на своих, расположенных рядом со скамьями пресбитерия. Вайолет подозревала, что набожные прихожане, регулярно посещающие церковь, вечернюю службу, по сравнению с воскресной утреней, считают поверхностной. Но Вайолет предпочитала музыку полегче, чем ревущий и рокочущий орган, и проповеди покороче и попроще, чем во время утрени, когда прихожан всячески стращают небесными карами. Сама она не молилась и к молитвам не прислушивалась – все молитвы ее пропали на войне вместе с Джорджем, Лоренсом и целым поколением молодых и здоровых мужчин. Но когда Вайолет сидела на скамье на клиросе, ей было очень приятно смотреть вверх на арки из резного дуба, украшенные листьями, цветами и фигурками животных и даже изображением Зеленого человека[3], усы которого превратились в густой лиственный орнамент.

Краешком глаза Вайолет видела, насколько пугающе громадно пространство нефа, но, сидя здесь и слушая звучащие, казалось, отовсюду неземные голоса мальчиков, она чувствовала себя в безопасности, пустота, которая порой угрожала поглотить ее, здесь отступала. Иногда она тихонько, стараясь, чтобы никто этого не видел, плакала.

Однажды в воскресный день, через несколько недель после службы освящения вышитых подушечек, Вайолет пришла в церковь довольно поздно, в пресбитерии с проповедью уже выступал один приезжий настоятель. Она потихоньку проскользнула на свободное место, отодвинув в сторону лежащую на скамье подушечку для коленопреклонений, но потом взяла ее, положила себе на колени и стала разглядывать. Подушечка была прямоугольной формы, размером примерно девять на двенадцать дюймов, в центре ее на покрытом разноцветными крапинками синем фоне был вышит в виде медальона горчичного цвета круг. На медальоне среди сине-зеленой листвы был изображен букет из дубовых веточек с желудями, шляпки которых вышиты клетками. И в четырех углах подушечки были вышиты такие же желуди с клетчатыми шляпками. Из-за удивительно яркой расцветки фона узор смотрелся неподобающе веселеньким для атмосферы храма. Это напомнило Вайолет фон средневековых гобеленов мильфлёр с их затейливыми композициями из листьев и цветов. Здесь узор был попроще, но и в нем отчетливо звучало эхо прошедших эпох.

Вайолет положила изделие на пол и оглядела лежащие на сиденьях остальные подушечки: на всех посередине, на синем фоне был вышит украшенный цветами или веточками круг. На все сиденья таких подушечек еще не хватало, на других были просто нашиты ничем не примечательные контрастные ромбики из красного и черного фетра. Новые подушечки с вышивкой поднимали настроение, изменяли атмосферу пресбитерия, придавая ей красочность и возбуждая чувство, что именно в таком ключе и должно проходить всякое богослужение.

В конце службы Вайолет подняла подушечку и снова стала ее разглядывать, с улыбкой проводя пальчиком по желудям с их шляпками в клеточку. Ей всегда казалось, что необходимость сохранять торжественно-важные лица в храме противоречит жизнеутверждающей красоте его витражей, резных деревянных узоров, скульптур из камня, великолепной архитектуры здания, ясных, как хрусталь, голосов хора мальчиков, а теперь вот еще и этих подушечек.

Вдруг Вайолет почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и подняла голову. В проходе стояла женщина примерно ее возраста и пристально разглядывала лежащую на коленях у Вайолет подушечку. На ней было свободного покроя пальто травянисто-зеленого цвета с разрезом сзади и двойным рядом больших черных пуговиц. В тон ему голову украшала темно-зеленая фетровая шляпка с перьями, заткнутыми за черную ленту. Несмотря на модный наряд, впечатление модницы она не производила, казалось, эта женщина просто сделала шаг в сторону и вышла из потока текущего времени. Волосы были не завиты, бледно-серые глаза будто блуждали на ее лице.

– Простите… не возражаете, если я… – Женщина протянула руку и перевернула подушечку обратной, полотняной стороной. – Мне очень нравится смотреть на нее, когда я бываю здесь. Видите ли, это я ее вышивала. – Она похлопала по ранту подушки.

Вайолет сощурила глаза: там были вышиты инициалы и год – «Д. Дж. 1932».

– Вы долго над ней работали? – спросила Вайолет отчасти из вежливости, но и не без любопытства.

– Два месяца. – Женщина продолжала разглядывать свое рукоделие. – Несколько раз пришлось распускать вышивку. Такие подушечки могут прослужить здесь не одну сотню лет, поэтому надо, чтобы с самого начала все было без ошибок.

Она немного помолчала.

– Как говорят, «Ars longa, vita brevis»[4], – процитировала она латинское изречение, которое любила повторять учительница латыни у Вайолет в школе.

– Да, – согласилась Вайолет.

Но она не могла представить себе, что такая подушечка может просуществовать несколько сотен лет. Война отучила ее предполагать, будто что-то в этом мире может жить долго, даже такие сооружения, как собор, а уж тем более какая-то там подушечка для коленопреклонений. Ведь всего только двадцать пять лет назад водолаз по имени Уильям Уолкер пять лет работал здесь, укрепляя фундамент Уинчестерского собора, – чтобы здание не рухнуло само по себе, он использовал тысячи мешков цемента. Ничего нельзя принимать как должное.

Вайолет вдруг пришла в голову мысль: интересно, думали ли о ней, женщине 1932 года, которая и живет, и молится совсем не так, как жили и молились они, строители собора, работавшие здесь девятьсот лет назад, думали ли они, что она будет стоять под арками, возведенными их руками, рядом с толстыми колоннами, попирать ногами сработанные ими в средние века плитки, освещенная льющимся сквозь витражи светом. Нет, конечно, они не могли представить себе ее, Вайолет Спидуэлл.

Она протянула руку, как только увидела, что Д. Дж. кладет подушечку на сиденье и собирается уходить.

– А вы тоже член Общества кафедральных вышивальщиц?

– Да, – после короткой паузы ответила Д. Дж.

– А если кто-то захочет связаться с ними, как это можно…

– На крыльце есть доска, а на ней расписание наших занятий.

Женщина глянула Вайолет в глаза, а потом, вслед за остальными прихожанами, вышла.

* * *

Вайолет вовсе не собиралась искать никакой доски объявлений. Ей казалось, что она забыла про подушечки и не вспомнит о них больше. Но через несколько дней отправилась прогуляться мимо собора и неожиданно для себя оказалась перед той самой доской, где висела написанная каллиграфическим, как и у ее матери, почерком табличка. Вайолет переписала номер телефона миссис Хамфри Биггинс и тем же вечером попросила у хозяйки разрешения позвонить по ее телефону.

Миссис Биггинс ответила сама:

– Комптон, двести двадцать.

Вайолет поняла сразу, что это не дочь или домовладелица и даже не сестра ее. Голос миссис Биггинс был так похож на голос матери в ее лучшие дни, что Вайолет молчала, словно язык проглотила, и миссис Биггинс пришлось повторить свою фразу, которая на этот раз прозвучала несколько раздраженно:

– Комптон, двести двадцать. Да говорите же, сколько можно молчать? Звонят, а потом молчат… терпеть не могу! Вот возьму и позвоню в полицию, будете тогда знать!

– Простите, – пролепетала Вайолет. – Наверно, я ошиблась номером…

Но нет, она-то понимала, что номером она не ошиблась.

– Я… Я звоню по поводу подушечек в соборе…

– Ваша манера говорить по телефону отвратительна, милочка! Что у вас в голове творится? Прежде всего вы должны отчетливо назвать свое имя, затем попросить разрешения поговорить со мной, а уже потом сообщить, по какому поводу вы звоните. Итак, попробуйте еще раз.

Вайолет задрожала и хотела уже положить трубку. Когда в дом Спидуэлл провели телефон, мать Вайолет дала ей несколько уроков телефонного этикета, хотя сама частенько вела себя так, что отбивала у людей всякую охоту звонить по этому номеру. Теперь, к счастью, Вайолет взяла себя в руки – она поняла, что иначе упустит шанс иметь в Уинчестерском соборе свою подушечку.

– Меня зовут Вайолет Спидуэлл, – послушно, как маленькая девочка, проговорила она. – Я бы хотела поговорить с миссис Биггинс по поводу изделий с вышивкой для собора.

– Так-то лучше. Что-то вы поздновато звоните, милочка, да и время выбрали неудачное. Наши занятия скоро заканчиваются, на все лето, и снова мы соберемся только осенью. Мисс Песел и мисс Блант необходимо время, чтобы разработать узоры для следующей партии.

– Ну хорошо, я потом перезвоню. Извините за беспокойство.

– Постойте, куда вы так торопитесь, мисс Спидуэлл. Простите, я правильно обращаюсь к вам словом «мисс»?

– Да, – сквозь зубы ответила Вайолет.

– Эх, молодежь, быстро же вы опускаете руки!

Как давно уже Вайолет перестали приписывать к молодежи…

– А вы хоть умеете вышивать? Мы занимаемся вышиванием по полотну для подушечек на сиденья и под колени. Вы имеете понятие, что это такое?

– Нет.

– Ну конечно. А зачем нам привлекать людей, которые в жизни не держали иголки в руках? Вы представляете, сколько приходится с такими возиться?

– А вы смотрите на меня как на чистое полотно, на котором не придется распускать стежки, чтобы исправить ошибки.

Тон миссис Биггинс сразу стал мягче.

– Здесь вы, возможно, и правы, мисс Спидуэлл. С чистого листа действительно бывает легче начать. Сейчас мы встречаемся два раза в неделю, по понедельникам и средам, оба дня с половины одиннадцатого до половины первого, а потом с половины третьего до четырех часов. Приходите на следующее занятие, посмотрим, что с вами делать. В худшем случае будете заниматься подсобной работой… копировать рисунки или, там… наводить порядок в шкафах.

Вайолет сразу вспомнила, что говорила Джильда насчет шкафов.

– Вообще-то, миссис Биггинс, в это время я не могу. Вы понимаете, я ведь работаю.

– Работаете? И где же?

– В офисе.

– Зачем же тогда звоните? Да еще так поздно… вы знаете, который час? Если у вас нет времени, боюсь, от вас для кафедральных вышивальщиц толку мало. Мы требуем от наших членов полной самоотдачи.

– Но…

Вайолет замолчала, она думала, как объяснить этой самоуверенной и чванливой женщине, что она очень хочет изготовить подушечку для коленопреклонений, подушечку, которую подкладывают под колени, чтобы не больно было стоять во время молитвы, причем именно для кафедрального пресбитерия. Такую подушечку, что еще долго будет служить людям, даже после ее смерти. Много веков назад какие-то другие люди делали резьбу на сиденьях для певчих, красивые скульптуры святых из мрамора, прочные колонны и арки или подбирали одно к другому кусочки цветного стекла для окон – все эти великолепные дополнения к зданию, предназначенному для того, чтобы человек поднимал глаза к небу и благодарил Бога. Вайолет тоже хотелось сделать нечто подобное тому, что созидали они. Детей у нее уже, скорей всего, не будет, и если ей суждено оставить в мире после себя какой-то след, придется сделать это как-то иначе. Конечно, подушечка для коленопреклонений – вещь довольно пустая, и лепта ее будет самая крохотная, но что еще ей остается делать?

– Я бы очень хотела вышить для собора подушечку для коленопреклонений, – сказала она наконец тихим голосом и сразу же возненавидела себя за это.

– Многим хочется, милая моя, – вздохнула миссис Биггинс. – Но нам требуется… совсем не то, что хочется вам… Рисунки для подушечек на сиденья и скамьи на клиросе разрабатывает мисс Песел. Для работы нам требуются настоящие мастерицы. Нам не нужны начинающие, которые надеются покорить собор какой-нибудь простенькой подушечкой под коленки.

Вайолет молчала. За годы жизни с матерью она хорошо усвоила, что молчание бывает действенней слов.

– А в какой компании вы работаете? – вдруг спросила миссис Биггинс.

– «Страхование Южных графств».

– Что?! И начальником у вас мистер Уотерман?

– Да.

– Ну, в таком случае проблем не будет. Он живет в нашем поселке. Я с ним знакома по местному орнитологическому обществу. Скажите ему, что миссис Хамфри Биггинс настоятельно просит, чтобы он предоставил вам полдня свободного времени в счет отпуска, чтобы посещать наши занятия.

Но Вайолет отнюдь не хотелось жертвовать ежегодным отпуском ради занятий вышиванием.

– А нет ли каких-нибудь занятий после работы, по вечерам или, скажем, по субботам?

– Вы что же думаете, мы станем устраивать наши занятия так, как удобно вам? – фыркнула миссис Биггинс. – У многих свои семьи, там тоже хватает работы. Повторяю, попросите мистера Уотермана, чтобы освободил вас на это время от работы. Жду вас в среду в половине десятого в доме на внутреннем дворике. Доброй ночи! – И она повесила трубку.

Вайолет даже не успела ничего сказать в ответ. Это еще неизвестно, у кого манера говорить по телефону нуждается в доработке, подумала она.

* * *

Оказалось, что правила миссис Биггинс, касающиеся поздних звонков, лично на нее не распространялись. Когда на следующее утро Вайолет пришла на работу, на ее столе лежала записка мистера Уотермана с разрешением в среду утром на работу не приходить. Должно быть, сразу после разговора с Вайолет миссис Биггинс, несмотря на поздний час, перезвонила ее начальнику, – видимо, опасалась, что та не станет сама просить мистера Уотермана. Немного позже Вайолет столкнулась с начальником в коридоре и поблагодарила его. Невзрачный человечек с каштановыми волосами, рыхлой кожей на лице и обвисшими усами, прикрывающими его неуверенную улыбку, сразу втянул голову в плечи, словно миссис Биггинс сидела где-то поблизости в засаде.

– Я не против, если только в счет ежегодного отпуска, – ответил он, – тем более что на столь благое дело.

Мистер Уотерман помолчал, теребя не вполне чистые манжеты своей рубашки. Вайолет подумала, что миссис Биггинс наверняка отбелила бы их так, что они бы сияли как новенькие.

– Но берегитесь, мисс Спидуэлл, – добавил он. – Если миссис Биггинс кого подцепит своим остреньким коготком, она уж его не отпустит!

Начальник круто развернулся и поспешил в сторону, противоположную той, откуда шел, словно испугавшись, что наговорил лишнего.

Глава 4

Вайолет, конечно, несколько раздражало такое вмешательство миссис Биггинс, как и ее противоречивые посылы – мол, обязательно приходите в среду, но толку от вас все равно будет мало. Однако неожиданно для себя самой она с нетерпением ждала встречи с вышивальщицами. Брат ее давно уже, с самого переезда Вайолет в Уинчестер, приставал к ней, чтобы она вступила в какой-нибудь кружок: любителей пеших прогулок, исторический, какой-нибудь церковный благотворительный фонд – все равно, лишь бы у нее появились друзья и, соответственно, ухажеры. Теперь Вайолет могла с чистым сердцем ответить ему, что последовала его советам, хотя, если честно, найти ухажера в кружке вышивальщиц ей вряд ли светит.

Странное было чувство – в среду не вставать рано на работу, не спешить с завтраком и не ждать очереди, чтобы помыться. Вайолет сидела в желто-зеленом халате, курила сигарету и слушала, как одна за другой дом покидают его обитательницы: квартирантки по своим работам, хозяйка в магазин за покупками. Наконец она стала одеваться, понимая, что вышивальщицы обязательно обратят внимание на ее наряды, прическу и макияж. После минутного размышления Вайолет надела простенькое светло-зеленое шифоновое платье в желтый цветочек и вязаный жакет на пуговицах, на тот случай, если в помещении будет прохладно.

Дом, куда ее направила миссис Биггинс, стоял в ряду других зданий во внутреннем дворике, к югу от собора. Вайолет и раньше бывала здесь, но, проходя мимо этих зданий, не задумывалась о том, что творится за их стенами. Когда она подошла к входу, ей стало немного не по себе. Нечто подобное она испытала и в первый день работы в уинчестерском офисе, в такие минуты в душе происходит внутренняя борьба между жаждой чего-то нового в жизни и привязанностью к теплому комфорту привычного. Сбоку на двери висел звонок с маленькой надписью от руки: «Звоните». Увидев эту глупую надпись, Вайолет тут же захотела повернуться и поскорей уйти. Но куда? Обратно в пустую комнату? Или гулять по улицам, разглядывая витрины с товарами, когда в кармане пустой кошелек? Или на работу, где никто даже не заметит ее отсутствия?

В общем, она взяла себя в руки и позвонила. Почти сразу же ей открыла девушка, оглядев ее с головы до ног, и, не успела Вайолет раскрыть рот, отбарабанила:

– Вверх по лестнице, потом направо и прямо по коридору до самой последней комнаты.

«Откуда ей известно, куда мне надо?» – подумала Вайолет и тут же пожалела, что оделась так нелепо. Ей сразу захотелось переодеться, но вот во что, она и сама не знала. Она легко нашла нужную комнату и заставила себя смело открыть дверь и войти – так бросаются в холодное море. Она не опоздала: шагая по коридору, Вайолет слышала, как колокола собора отбивали полчаса, но почти все из дюжины стульев вокруг длинного стола были уже заняты. Одни женщины сидели, склонившись над своими холстами, и, изредка поглядывая на узор, вышивали разноцветными шерстяными нитками, тыча иголками то с одной, то с другой стороны холста. Другие тихонько переговаривались, склонившись над вышивками, наверное, обсуждали приемы работы или сравнивали результаты.

Когда Вайолет вошла, никто и головы не поднял. Вайолет даже испугалась: может, она перепутала время и занятия начались в десять или даже в половине десятого. Нет-нет, она была уверена, что миссис Биггинс велела приходить в половине одиннадцатого. Должно быть, все эти женщины страстно любят свое занятие. В комнате чувствовалась атмосфера спокойной целеустремленности с капелькой самоудовлетворенности, хотя последнее предположение могло звучать как упрек и, конечно же, было бы яростно ими отвергнуто.

Хотя во время обряда освящения вышивок в соборе Вайолет так и не догадалась, кто из присутствующих миссис Биггинс, здесь она сразу признала ее по поведению и манерам, столь похожим по стилю на ее разговор по телефону. На миссис Биггинс была блузка с высоким воротом, волосы зачесаны вверх и копной уложены на макушке, в стиле, характерном для начала века. Она не расхаживала по комнате, время от времени заглядывая через плечо то одной, то другой работающей вышивальщицы. Напротив, она сидела во главе стола, где полагалось бы сидеть какому-нибудь председателю совета директоров компании во время собрания, милостиво позволяя вышивальщицам самим подходить и класть перед ней образчик своей работы как некое подношение. Миссис Биггинс критически осматривала работу и выносила свой приговор. Вайолет успела заметить, как она привела в полное уныние трех по очереди подходивших к ней вышивальщиц.

– Нет, нет и нет, вы используете только два оттенка синего в этом углу. Вам надо хорошенько усвоить первое правило мисс Песел для работы с фоном – по всей поверхности обязательно использовать три оттенка, тогда ваша вышивка обретет фактурность и появится ощущение полутонов. Придется вам, милочка, распустить вашу вышивку и все переделать.

– Вот видите, здесь у вас слишком натянуто, стежки туговаты, а натяжение неодинаковое. Это никуда не годится – эту часть распускайте полностью.

– Вы что, соединили здесь два стежка? Чередуете крестик и большой крест? Нет, дорогая моя, нет! Мисс Песел, конечно, приветствует смелые эксперименты со стежками, но, умоляю вас, никогда не чередуйте вот эти два. Все с самого начала!

И все три отвечали ей почти одно и то же:

– Да, мэм. Я все переделаю.

Или еще что-нибудь в этом роде. Потом поспешно возвращались на свое место с видом собачек, получивших нагоняй за то, что стащили с обеденного стола косточку. Вернувшись к себе, они хмуро переговаривались с соседками.

– А где ваша работа? – строго задала вопрос миссис Биггинс подошедшей к ней Вайолет.

– Я еще ничего не успела сделать. Я в первый раз пришла. Мы с вами вчера говорили по телефону.

– А-а, мисс Спидуэлл, верно? Так у вас, значит, нет никакого опыта, вы никогда не занимались вышиванием? Хорошо, давайте начнем. Вы будете работать с миссис Уэй. Мэйбл! – позвала она. – Это мисс Спидуэлл, она поможет вам привести в порядок шкаф.

Тоненькая женщина в сером платье и с такой же серой от седины прической отошла на шаг от стоящего в углу большого шкафа. И Вайолет сразу узнала ее – это была та самая распорядительница, которая пыталась прогнать Вайолет из клироса во время обряда освящения вышивок. Та тоже узнала новенькую и вздрогнула.

– Там и так вроде все в порядке, миссис Биггинс, – сразу уперлась она. – Да мне и не нужна ничья помощь.

– Чепуха! Опрятный шкаф создает рабочую атмосферу и помогает лучше трудиться.

Вайолет сделала глубокий вдох. Выбора у нее не было, надо постоять за себя, как она сделала, уехав от матери в Уинчестер, или когда несколько недель назад не подчинилась этой Мэйбл Уэй. Иначе нет никакого смысла тут оставаться.

– Я надеялась научиться здесь вышиванию, а не уборке.

Она проговорила это тихим голосом, но, похоже, все присутствующие ее услышали: в комнате воцарилась мертвая тишина.

Миссис Биггинс резко выпрямилась на стуле, словно в спине у нее была какая-то пружина.

– Мисс Спидуэлл, я понимаю, вам очень хочется сделать ваш уникальный вклад в сокровищницу собора в виде собственноручно вышитой подушечки. Но мы здесь трудимся в атмосфере сотрудничества и все делаем сообща, у каждой из нас есть определенные задачи, многие из которых выходят за рамки чисто вышивания и тем не менее чрезвычайно важны для нашей работы. Итак, ступайте к Мэйбл и вместе с ней превратите этот несчастный шкаф в самый опрятный во всем Уинчестере! И только тогда мы станем учить вас, как надо правильно вдевать нитку в иголку.

Выдержав такую публичную порку, Вайолет покраснела как рак. Если вышивание для Уинчестерского собора предполагает все это – наведение порядка в шкафах и унижения у всех на виду, – она, наверное, вышла бы из комнаты и навсегда рассталась с мыслью о подушечке для собора с собственными инициалами. Оставила бы этих несчастных кафедральных вышивальщиц сидеть в комнатушке церковного дома и лучше прогулялась бы по берегу реки, по заливным лугам, полюбовалась на цветущие колокольчики с маками на ее берегах. Или посмотрела бы, как мальчишки из Уинчестерского колледжа играют в крикет на своем дворе. Или пошла бы домой и достала бутылочку дешевого шерри, к которому старалась прибегать как можно реже. А то еще отправилась бы в Ройял-отель и выпила бы шерри там, хотя это и слишком дорого для ее кармана, и дождалась бы какого-нибудь мужчину, который подсел бы к ней и угостил еще одним бокалом.

Но Вайолет не пришлось этого делать: в комнату с улыбкой вошла женщина, та самая, что сидела на передней скамейке во время освящения вышивок в соборе. И сразу же напряжение, повисшее в комнате, разрядилось. Вайолет еще не встречала человека, который мог так явно воздействовать на общее настроение. Женщина была невысокого роста, лет шестидесяти с небольшим, в очках, с мягким двойным подбородком, широким ртом, седые волосы ее были зачесаны назад и уложены на затылке в неплотный пучок. Легкая улыбка на ее губах скорее подбадривала, нежели выносила приговор человеку, на которого она смотрела.

– Милые дамы, как я рада всех вас здесь видеть! – произнесла она.

И этого оказалось достаточно. Как это часто бывает, лидер, уверенно пользующийся своим авторитетом, не нуждается в том, чтобы всякий раз демонстрировать свою власть, он может позволить себе быть великодушным. У всех появилось такое ощущение, что к ним пришла добрая, хотя и требовательная мать.

Женщины, которых только что распекали за плохую работу, с удвоенной энергией продолжили распускать нитки узоров, остальные столпились вокруг нее.

– Мисс Песел, можно спросить?

– Мисс Песел, а вы не посмотрите мои петельки, у меня что-то не получается, все время почему-то торчат…

– Мисс Песел, посмотрите, я правильно сочетала оттенки желтого, как вы хотели?

– Мисс Песел…

Ну прямо как школьницы, которым не терпится порадовать любимую учительницу. Даже миссис Биггинс несколько смягчилась.

В конце концов она подойдет и ко мне, подумала Вайолет. Пока шла вся эта суета, мысль о том, чтобы помогать Мэйбл Уэй наводить порядок в шкафу, стала казаться не такой уж противной. Ей очень не хотелось, чтобы мисс Песел записала ее в лентяйки. И стоило Вайолет подойти к огромному шкафу, стоящему у задней стенки, постоянно нахмуренный лоб Мэйбл слегка разгладился, словно по линиям морщин на лбу прошлась невидимая резинка.

– Надо же посмотреть и узнать, что в нем такое лежит, прежде чем приступить к учебе, – сказала Вайолет.

Мэйбл Уэй кивнула, не отрывая глаз от мисс Песел, расхаживающей по комнате, точно невеста на свадьбе, встречающая своих гостей.

– Я тоже хочу показать ей свою работу. А вы пока разложите синюю шерсть по кучкам, только смотрите не перепутайте, хорошо? Вот здесь я уже начала, от светлого до темного. – Она показала на мотки шерсти на широком подоконнике рядом со шкафом и поспешила прочь.

Вайолет оглядела мотки. Шерсть она не брала в руки с самого детства, когда бабушка учила ее вязать. Вайолет связала матери ночную кофточку – миссис Спидуэлл ее так ни разу и не примерила, а отцу желто-зеленый шарф. Целых две недели отец послушно носил его на работу, а жена изо дня в день причитала, что все над ним будут смеяться за то, что он так балует свою дочь. Потом этот шарф таинственным образом исчез, но миссис Спидуэлл яростно отрицала, что это ее рук дело.

Мэйбл Уэй отделила синюю шерсть от красной, желтой, оранжевой и коричневой, и Вайолет показалось, что синих оттенков всего только два: голубой да синий, то есть тут и сортировать нечего. Что дальше делать с ними, она не знала и заглянула в шкаф: не нужно ли там что-нибудь прибрать – хотя, если честно, все, что касалось организации и порядка, не было ее сильной стороной. У ее братьев и одежда, и игрушки, и книги всегда содержались в гораздо лучшем порядке. Джордж, например, книжки свои расставлял в алфавитном порядке, Том – по цвету и размеру. А Вайолет сваливала все в одну кучу: и любимые книжки, и те, которые терпеть не могла, и те, что уже прочитала, и еще не прочитанные. С одеждой было то же самое: она, конечно, чистила щеткой свои платья и юбки, аккуратно вешала в шкаф, но они непонятно почему вдруг всегда оказывались мятыми и висели в полном беспорядке. И волосы ее, как их ни завивай, скоро опять свисали прямыми прядями. Это было еще ничего, когда Вайолет жила дома, тогда ей было наплевать, но теперь она старалась быть свободной и самостоятельной и обращала внимание на эти маленькие просчеты.

Шкаф у вышивальщиц был довольно красив, если, конечно, содержать такую красоту в порядке. В нем оказалось несколько полок, к каждой приклеена написанная от руки этикетка: «подушечки под колени», «подушечки на сиденья на клиросе», «подушечки на длинные скамьи на клиросе». Там были также разных размеров коробочки, где хранились мотки шерстяных ниток определенного цвета, а также стопки с рисунками разработанных узоров. Несколько коробок с надписью: «Шаблоны», рулоны полотна, сотканного из конопли, с надписями: «Одностороннее переплетение», «Двойное переплетение». Если бы Вайолет хотя бы с полчасика изучала содержимое шкафа, она могла бы понять, как возникает всякий проект вышивальщиц. Возможно, именно для этого миссис Биггинс и поручила ей заняться шкафом.

Шкаф напомнил Вайолет занятия по работе с документацией на секретарских курсах, которые она окончила через пару лет после войны, когда наконец поняла, что замужество ей больше не светит и нужно с большей пользой употребить свое свободное время, чем быть просто компаньонкой собственной матери. Девушек там обучали главным образом машинописи или стенографии, но несколько занятий было посвящено и организации шкафов с документацией. Там существовали такие, например, правила, что более тяжелые и громоздкие вещи всегда надо ставить на нижние полки, крышки коробок использовать для сортирования и хранения перьев, скрепок и резиновых колец для скрепления бумаг. Вайолет решила, что запоминать эту чушь ниже ее достоинства, и первый же экзамен по организации документации завалила. Вспомнив об этом сейчас, она усмехнулась.

– Так вы, оказывается, здесь! – раздался чей-то голос. – Тогда, после освящения вышивок, я сразу подумала, что вы у нас обязательно появитесь.

Это пришла Джильда Хилл, которая, увидев Вайолет, сразу поспешила к ней. На Джильде было красное с белым платье в цветочек с треугольным, как и ее лицо, вырезом на шее. Яркая помада Джильды заставила Вайолет вспомнить о своих увядших губах.

– Здравствуйте, – смущенно сказала Вайолет и протянула руку. – Меня зовут Вайолет Спидуэлл.

Джильда крепко пожала ей руку.

– А я Джильда Хилл, не забыли? Мы очень мило с вами тогда поболтали. Только не говорите, что миссис Биггинс заставила вас разбираться со шкафом! Да еще, держу пари, в паре с Мэйбл? Она попросила вас рассортировать шерсть? Лучше всего это делать при естественном свете. Поэтому Мэйбл и положила мотки на подоконник. Неужели она не сказала? Если честно, она бестолочь, каких мало. Видели бы вы ее вышивки! Хотя не мне тыкать в нее пальцем, у меня у самой тоже ничего особенного. Короче, Мэйбл неспроста то и дело отправляют заниматься шкафом. А она или миссис Биггинс, неужели они ничего не объяснили насчет синего цвета? Нет? Тогда вам лучше всего взглянуть на мою вышивку, над которой я сейчас работаю, тогда все сразу поймете.

Джильда достала из стоящей на полу рядом с ней сумки прямоугольную рамку с натянутым на нее полотном.

– Я вышиваю подушечку под колени для пресбитерия. Ничего особенного, конечно, – не то что подушечки для хора.

– А что еще вы тут делаете? – перебила Вайолет, уже дико уставшая от болтовни новой подруги.

– А что, Биггинс вам ничего не сказала? Ну конечно, она никогда не скажет ничего дельного… она думает, что вы это и так знаете. Первое, над чем мы стали работать, были подушечки на стулья возле алтаря в пресбитерии, вот как эта. – Джильда похлопала по своей вышивке. – В конце концов, их должно быть несколько сотен. На эту тему много вариаций – по центру что-то типа этого в средневековом стиле, круглое, с цветочками или геометрическими фигурами, на синем фоне с узорами штриховкой или зигзагами. Мисс Песел говорит, что для фона мы всегда должны использовать как минимум три оттенка синего, чтобы придать ему фактурность. Вот вы тут разбираете оттенки синего, а их тут четыре, и на подколенную подушечку надо выбрать из них три. Потом кайма, она состоит из красных или коричневых прямоугольничков или квадратиков или же из кремовых или желтых, а по углам небольшой повторяющийся узор. Это делать не очень сложно, и существует удивительное количество вариантов стежков и оттенков, поэтому каждая подушечка имеет свое лицо, и тем не менее все вместе они удивительно гармонируют друг с другом. Вообще, мисс Песел – гениальный дизайнер.

Вайолет кивнула и подумала, представится ли ей сегодня возможность познакомиться с гением.

– Ну вот, значит… существует два вида подушечек для сидений. Для задней части хора размерами поменьше, а для скамей они намного длинней. Подушечки для скамей и некоторые подушечки для кресел вышивают с медальонами по центру, их дизайн разрабатывает мисс Сибил Блант. Они с мисс Песел подруги – она просто придумывает дизайн, поэтому редко здесь появляется. На медальонах должны быть вышиты сцены из английской истории, имеющие отношение к Уинчестеру. То есть с королями, которые правили здесь, или здесь похоронены, или имели отношение к этим местам, как, например, Альфред, Кнут и Ричард Львиное Сердце или какой-нибудь рыцарь короля Артура. А также знаменитые уинчестерские епископы, такие как епископ Уайкхем, кардинал Бофорт или Уодлок.

– А женщины бывают?

– Жены. Эмма и Мария Тюдор. Если говорить о стиле вышивки, то исторические медальоны вышиваются сочетанием больших стежков и крестиков пти-пуан, и более тонкими шерстяными нитками, и шелком, – тут требуется большее мастерство. Над ними работают только самые опытные вышивальщицы. Остальные, такие как я, вышивают лишь фон и кайму. Мисс Песел сама вышила верх одной из подушечек с исторической темой, чтобы показать нам, к чему мы должны стремиться. Хотите посмотреть?

Вайолет кивнула.

– Думаю, Биггинс положила ее в шкаф, который стоит в холле. Продолжайте сортировать клубки, а я сейчас принесу. – Джильда вытащила из кучи два мотка синих ниток. – Вот вам третий и четвертый оттенок, – сказала она.

Вайолет широко открыла глаза:

– Они для меня совершенно одинаковые!

– Вот поработаете с ними несколько месяцев, будете видеть разницу! – рассмеялась Джильда.

Она подмигнула Вайолет и поспешила за обещанной вышивкой.

Вайолет внимательно разглядывала мотки с шерстью, изо всех сил стараясь различить оттенки. Она на секунду закрыла глаза, вспоминая курсы рисования, на которые ходила несколько лет назад в Саутгемптоне вдвоем со своей подругой. Но та через год вышла замуж, с головой окунулась в семейную жизнь и пропала, – видимо, ей очень не хотелось, чтобы Вайолет напоминала ей о ее прежнем статусе «лишней женщины». Пока они чирикали карандашами по шероховатой бумаге, их учитель – добродушный мужчина, потерявший на войне руку, говорил им, что они должны, как солдаты, отключить ум и пошире открыть глаза. «Обратите внимание, не ту руку, которой я рисую, – хвала Господу за Его маленькие благодеяния!» – любил повторять он.

Вайолет сразу подумала о Лоренсе: перестал ли он на полях сражений думать или только слушался приказов. Ей не сообщили, как он погиб, у нее не было никаких свидетельств о его гибели – ни от командира, ни от товарищей по оружию. А также никаких подробностей о его окопной жизни типа: «Когда он изображал кайзера, все за животики хватались» – или воспоминаний с употреблением ярких прилагательных или наречий, например: «Лейтенант Фернисс, как и все его товарищи, дрался храбро, и его взвод сыграл огромную роль, защищая отбитый у врага плацдарм». Возможно, этот офицер в тот день написал слишком много подобных писем и исчерпал весь запас возвышенных фраз, эпитетов и гипербол. А может быть, просто никто не видел, что там произошло с Лоренсом Ферниссом: он был одним из сотен британских солдат, погибших 1 августа 1917 года в битве при Пашендейле. Скорее всего, он не сделал ничего из ряда вон выходящего, погибнуть в тот день было просто. Хотя никто ей ничего не рассказывал, но Вайолет слышала потом, что там была ужасная грязь, и Лоренс мог стать легкой мишенью, застряв в этой грязи.

Однажды вечером они пришли на занятия, и вместо привычного учителя рисования их встретила женщина. Ее стиль очень отличался от стиля коллеги: она установила обычные натюрморты из фруктов, бутылок и стаканов и заставила их рисовать быстро, потом переходить к другому мольберту и снова быстро рисовать, и снова переходить, пока они не вернутся к своему первому мольберту, и вот тут уже надо было потратить на рисование не меньше часа. Вайолет не понимала, для чего это делается и что достигается таким методом, и решила, что преподавательница, наверное, хочет научить их видеть предметы с разных точек, ведь под разным углом зрения они выглядят по-другому. Но ей почему-то очень захотелось выйти и покурить.

Новая учительница подходила к ним сзади, останавливалась, смотрела на рисунки, делала замечания – некоторые даже похвалила. Чтобы не слышать ее голоса, Вайолет попыталась погрузиться в собственные мысли. Она услышала, что кто-то издали назвал ее имя, но только когда увидела руку перед ее едва начатым рисунком, стала слушать.

– Мисс Спидуэлл, о чем вы думаете?

– О брате, – от неожиданности искренне ответила она.

В письме о гибели Джорджа были такие слова: «благородный порыв», «доблестно сражался под непрерывным огнем врага», «погиб смертью храбрых, защищая священные ценности нашей родины». Она могла повторить эти фразы, потому что мать ее многие годы неустанно твердила их и они в конце концов утратили всякий смысл, иссушились и превратились в какие-то нелепые звуки.

– Прекратите немедленно! – приказала учительница. – Его здесь нет.

Она протянула руку к натюрморту.

– Сейчас вы должны думать только о световом пятне на яблоке или о том, как достигнуть эффекта прозрачности этой бутылки. Вы должны полностью сосредоточиться на предмете, на который вы смотрите, – всего остального для вас не существует. Только это приведет вас к хорошему рисунку, а кроме того, вам самой станет легче, вы должны пребывать здесь и сейчас и не останавливаться.

Последними словами она позволила Вайолет на этот вечер отложить думы о Джордже и Лоренсе. На этом уроке Вайолет сделала свой лучший рисунок и больше ходить на эти занятия не стала – потребность пропала.

И вот теперь, когда нужно было рассортировать мотки шерстяных ниток по оттенкам, она попыталась воскресить в памяти то давнее ощущение: в голову, словно из ниоткуда, приходят разные мысли, а ты отгоняешь их, чтобы совсем ни о чем не думать, но зато ясно видеть. Поразительно, сколько всякого мусора слоняется в пределах сознания: тут и чувство любопытства, и тревога о том, что она не справится с иголкой и не сумеет вышить для собора ничего хорошего, и злость на миссис Биггинс за то, что та с таким удовольствием унижает работниц, а еще робость в попытках найти свое место среди всех этих женщин, которые уже хорошо понимают, что они делают, и легкое беспокойство, что на работе никто даже не обратит внимания на ее отсутствие в первую половину рабочего дня, и размышления о том, чем бы таким поужинать, кроме сардин, бобов или кильки, которые уже в горло не лезут. Наверное, в голове роились и другие мысли, но Вайолет успела изгнать их, снова глянула на мотки шерсти и сразу поняла, что один из синих имел зеленоватый, как у морской волны, оттенок, так же как и ее глаза – а ей всегда хотелось, чтобы они у нее были небесно-голубыми, как вот этот, лазурный моток, который она взяла сейчас и положила в коробку. Интересно, а что принесет показать ей Джильда? Итак, лазурный, холодный синий с оттенком серого, зеленовато-синий и темно-синий. Пара минут – и Вайолет разобрала мотки, а когда вернулась Джильда, у нее все было готово.

– Вот, пожалуйста, – сказала Джильда, раскладывая перед ней прямоугольный кусок вышитого полотна размером примерно тринадцать на тридцать дюймов. В центральном медальоне маленькими, аккуратными стежками пти-пуан тонких оттенков коричневого и кремового цвета ниток было изображено дерево с двумя рыжевато-коричневыми с голубым павлинами на ветках, клюющими гроздья винограда, под кроной дерева паслись животные, козел и олень. Павлиньи перышки были исполнены с особой тщательностью, а виноградные гроздья мастерски обозначены всего лишь несколькими точками цвета. Вышивка вокруг медальона была более проста и рельефна, выполнена сложным сочетанием толстых ниток в виде кельтских орнаментальных узоров и красных цветочков на желтом фоне.

– Очень изысканно, просто прелесть, – удивилась Вайолет, проводя пальцем по вышитому павлину. – Такая красота… даже не могу представить, как это можно сидеть на такой подушечке.

Тут вдруг раздался смех, но это был не тоненький, звонкий голосок Джильды, но несколько ниже и благозвучней. Вайолет подняла голову, и ей показалось, что она вдруг заглянула в два глубоких темных омута. Не обращая внимания на несмолкающий шум в комнате и вьющуюся рядом миссис Биггинс, прямо в глаза Вайолет внимательно глядела Луиза Песел. Причем глядела так, будто Вайолет была здесь единственной, кто для нее что-то значил.

– А к какому эпизоду истории Уинчестера это относится? – спросила Вайолет. – Я живу здесь недавно, и этого сюжета не знаю.

– Берите дальше, это из Библии.

– Древо жизни? – попыталась угадать Вайолет.

Как и всем остальным, ей тоже очень хотелось угодить мисс Песел.

– Верно! – так и просияла старушка. – А остальные исторические медальоны будут уже непосредственно связаны с Уинчестером. Просто я подумала, что первый сюжет можно сделать более общим. К счастью, настоятель Селуин со мной согласился. Я призналась ему в этом, когда медальон был уже наполовину готов! – усмехнулась она. – Эта подушечка и еще одна предназначены для сидений церковных служителей с обеих сторон центрального прохода, когда входишь на клирос. Они немножко длинней остальных, потому что кресла там пошире. Наверное, потому, что сами служители шире нас!

– Мисс Песел, это мисс Спидуэлл, она у нас новенькая, – вмешалась в разговор миссис Биггинс. – Правда, немножко поздновато для нее начинать.

– Начинать никогда не поздно, – возразила мисс Песел. – Нам нужно изготовить сотни таких подушечек. Придется вышивать много лет, и помощь нам никогда не помешает. Как я вижу, миссис Биггинс заставила вас сортировать мотки с шерстью. Это, конечно, хорошо и прекрасно, но если вы хотите вышивать летом, когда у нас перерыв в занятиях, то начинать надо прямо сейчас. Я сама буду вас учить. Мисс Хилл, будьте добры, принесите нам квадрат полотна и образец для мисс Спидуэлл. А рамка пока нам не понадобится.

Джильда улыбнулась Вайолет, обнажив блестящие крупные зубы, – глаза ее при этом сразу превратились в щелки, – и поспешила выполнять поручение.

– Итак, мисс Спидуэлл, вы когда-нибудь вообще занимались вышиванием? – спросила мисс Песел, склонив голову набок, точно птица. – Хотя бы крестиком в школе?

– Нет… – запнулась Вайолет.

Из глубин памяти всплыл смутный образ: мягкий кусок материи, посеревший от времени, усеянный крестиками, из которых получался примитивный дом, гирлянда цветов, буквы, строка песнопения.

– «Господь, дай мне мудрость направить пути мои…» – пробормотала она.

– «…Молю не о богатствах и не о долгой жизни», – закончила мисс Песел. – Старинный образчик вышивки. Очень популярный. Откуда вы его знаете?

– От матери. Ей все еще недостает королевы Виктории.

Мисс Песел рассмеялась.

– Та моя вышивка была… не очень удачная, – добавила Вайолет.

– Ну что ж, придется учиться, чтобы получилось удачней. Начнем с основных стежков, которые используются и для вышивки подушечек под колени, и для подушечек на сиденья, – крестик, удлиненный крестик, тент, рис, прямой гобеленовый и петелька. Хотя, по мере продвижения вперед, мы для разнообразия добавляем и другие. Я уверена, что для подушечек на сиденья нам следует отказаться от местной традиции изображать лесной пейзаж зеленым, желтым и коричневым крестиком.

Вайолет улыбнулась: мисс Песел довольно точно описала стулья в столовой миссис Спидуэлл.

Вернулась Джильда с квадратом бурого полотна и еще одного, с образцами разных стежков синими и желтыми нитками.

– Это итальянская пенька, – пояснила мисс Песел, вручая Вайолет полотно. – А вот гобеленовая иголка, она с большим ушком и притупленным концом. – Она протянула ей иголку и синюю нитку. – Давайте-ка посмотрим, как вы вдеваете нитку… Хорошо, вы это помните. Сегодня в первой половине занятия я научу вас вышивать тентом, гобеленовым, крестиком и удлиненным крестиком. А после перерыва – рисом и петелькой. – Мисс Песел указала на образцы стежков. – Если все пойдет хорошо, к концу дня вы сможете вышить себе собственные образцы!

Вайолет открыла было рот и хотела сказать, что на работе ее отпустили только на утро, но передумала. Кто заметит ее отсутствие? Да и кому это надо? Двум подружкам О и Мо? Мистеру Уотерману? Она довольно легко наверстает на работе то, что не напечатала сегодня. А если мистер Уотерман будет недоволен, она пожалуется миссис Биггинс, и та его чем-нибудь припугнет.

– А теперь несколько правил, – продолжала мисс Песел. – Не пользоваться острой иголкой, поскольку она треплет полотно. Только иголкой с тупым концом. Не оставлять узлов, они обязательно развяжутся, а если нет, то вышивка все равно останется неровной, будет бугорок. Лучше обвязать его, сделать через него стежок, а узелок обрезать – я вам покажу. Стежки располагайте близко друг к другу, надо заполнить все полотно, чтобы не оставалось ни единого просвета, не видно было ткани холста. Любой просвет между стежками ослабит вышивку, и она долго не проживет. Подушечки используются каждый день, порой по два или даже три раза в день в течение сотни лет, не меньше… во всяком случае, мы на то надеемся. Это значит, что их будут подкладывать под коленки или сидеть на них сотни тысяч раз. Чтобы долго выдерживать столь интенсивное использование, они должны быть сверхпрочными. И наконец, не забывайте об обратной стороне полотна. Она должна выглядеть столь же аккуратной, как и лицевая. Вы будете делать ошибки, которые с той стороны можно исправить, и никто ничего не заметит. Но если с обратной стороны у вас жуткая путаница, то это обязательно скажется и на лицевой стороне, например, можно подцепить иголкой свободную, неплотно затянутую нитку и вытянуть ее. Аккуратная изнанка означает, что и с лицевой стороны у вас все в порядке.

Вайолет сразу вспомнила о своей детской вышивке: перепутанные нитки, как попало расположенные неровные крестики на лицевой стороне – это всегда приводило ее мать в отчаяние.

– Смотрите на свою работу как на службу в соборе, – добавила Луиза Песел. – Там все проходит организованно, слаженно и благочинно, как в пресбитерии, так и на клиросе. Все процессии, молитвы и песнопения, проповеди прекрасно срежиссированы, главным образом благодаря всем, кто осуществляет обряд, кто заботится о том, чтобы все происходило аккуратно, организованно, в том числе и в помещениях, скрытых от глаз прихожан, так чтобы публичное действо протекало гладко, без сучка без задоринки.

Вайолет кивнула.

– Ну хорошо, давайте начнем со стежка тентом, вы будете очень часто его использовать, – сказала мисс Песел, коснувшись пальцем образца с желтыми стежками, расположенными вверх и вниз. – Он очень прочный, особенно если выполнен по диагонали, и прекрасно заполняет пустоты.

Вайолет принялась упорно трудиться, стараясь совладать с непривычной иголкой и пропуская сквозь полотно шерстяною нитку. Мисс Песел терпеливо наблюдала, но Вайолет работала неуверенно, у нее получалось коряво, и всякий раз, доходя до конца ряда, когда нужно было идти в обратную сторону, она пугалась и не знала, что делать.

– Один стежок по диагонали, потом два квадратика вниз, – в который уже раз повторяла мисс Песел. – Теперь обратно, вверх: один по диагонали и два поперек. Вертикальные – вниз вдоль ряда, горизонтальные – вверх. Правильно! – Она хлопнула в ладоши. – Ну вот, вы все поняли.

Как это ни было глупо, но Вайолет охватило чувство гордости за свой успех.

Мисс Песел оставила ее, приказав для тренировки пройти еще несколько рядов, и отправилась помогать другим. Похоже, она совсем не сознавала, что ее уже ждет очередь вышивальщиц, которым не терпится с ней пообщаться, но жаловаться никто не осмеливался, хотя кое-кто и сердито поглядывал на Вайолет через плечо своей учительницы.

Минут через двадцать мисс Песел вернулась к ней.

– Очень хорошо, – сказала она, внимательно изучив ряды стежков Вайолет. – Иголку правильно втыкать вы уже научились. А теперь распустите все и начните сначала.

– Что? Но зачем? – жалобно проблеяла Вайолет.

Ей-то самой казалось, что у нее все получилось прекрасно.

– Каждый стежок должен иметь одинаковое натяжение, иначе вышивка будет неровной и некрасивой. Не отчаивайтесь, мисс Спидуэлл, – добавила мисс Песел, заметив удрученное лицо Вайолет. – Уверяю вас, каждая из сидящих в этом помещении не раз распускала и переделывала свою вышивку. Никому не удается добиться этого с первого раза. Теперь давайте-ка разберемся с тем, что вы делаете в конце каждого ряда. А потом я покажу вам, как шить вертикальным гобеленовым стежком. Он очень похож на тент, но более простой.

Стежок действительно оказался попроще, и овладеть им было легче, чем тентом, и уже перед ланчем мисс Песел смогла показать Вайолет крестик и удлиненный крестик.

– Вы быстро все схватываете, это похвально, – заявила она, возвращая Вайолет полотно. – После перерыва освоим вышивание рисом и петелькой. И тогда уже можно будет приступать к работе. Перерыв кончается в половине третьего.

Похвале мисс Песел Вайолет радовалась, как ребенок.

Глава 5

Вышивальщицы принялись собирать вещи, одни возвращаться сегодня больше не планировали, другие намеревались сходить куда-нибудь перекусить и снова вернуться. Вайолет еще не решила, что будет делать. Вообще-то, надо бы сходить на работу и спросить разрешения у мистера Уотермана взять отгул и после обеда. Но тут к ней подошла Джильда.

– Пойдемте перекусим во внешний дворик! – предложила она с таким видом, будто они уже сто лет знают друг друга. – Возле Тетчера там растет тисовое дерево, я так люблю сидеть под ним в теплые дни. Оттуда видно, как люди приходят в собор или уходят. Это так интересно, можно смотреть и смотреть без конца.

– Какого Тетчера?

– А вы и не знаете? Вас ждет приятный сюрприз!

Джильда взяла ее за руку и повела на улицу. Вайолет боролась с искушением вырвать руку и уйти. В узком лице Джильды было что-то такое… эти выступающие вперед зубы, тонкие морщинки вокруг глаз, все это говорило о… если не о безрассудстве, то уж точно о превосходящей пределы навязчивости.

– Вообще-то, мне днем надо быть на работе, – сказала Вайолет, когда они спустились вниз. – Я не знала, что меня собираются продержать здесь весь день. Миссис Биггинс говорила только про утро.

Джильда сделала недовольную гримасу:

– Старуха Биггинс, скорей всего, не хотела, чтобы вы были здесь весь день. Честное слово, она ведет себя так, будто каждая новенькая – тяжкая ноша, которую Господь возложил на ее плечи. На самом деле нам очень нужны новые вышивальщицы. Эта глупая женщина должна быть вам только благодарна! К счастью, вы получили благословение мисс Песел. Так неужели вы не можете добиться отгула на весь день? Ваш начальник – человек отзывчивый, чуткий? Где вы работаете?

– В компании «Страхование Южных графств».

Джильда остановилась посередине внутреннего дворика, за ее спиной маячил собор. Группа юных учащихся Уинчестерского колледжа в мантиях и соломенных шляпах, стуча каблуками по каменным плитам тротуара, обходили их двумя потоками с обеих сторон – они возвращались на свои занятия.

– Я полагаю, вы знаете Олив Сандерс, – произнесла она с таким видом, будто думала, что попробовала яблоко, а это оказался гриб.

– Да, она тоже машинистка, как и я. Мы работаем в одном офисе.

– Какая же вы бедняжка! Ой, простите, зря я вам это сказала.

Но по лицу Джильды не было заметно, будто она жалеет о сказанном.

– Честное слово, – продолжила она, когда они снова двинулись по улице, – не представляю, как это можно сидеть с ней в одном помещении. Как только вы это терпите?

Вайолет сразу вспомнила все эти глупые разговоры между О и Мо, их взвизгивания, пронзительный хохот по пустякам, их небрежный снисходительный тон, слащавые дешевые духи, стаканчики с остатками чая и плавающими в них сигаретными окурками.

– Вообще-то, я совсем недавно там работаю.

– Да-да, и слава богу, – терпеть вам придется недолго, ведь она выходит замуж за моего брата! И все это сваливается на мою голову! Вы знаете, она имела наглость заявить, что займет мое место. Я веду бухгалтерию и работаю с другими бумагами в автомастерской брата, – пояснила Джильда.

Она провела Вайолет через арочный проход, образованный контрфорсами собора. Проход шел от внутреннего дворика к внешнему, и, выйдя из него, они оказались прямо перед главным входом.

– Она же совсем не умеет считать и ничего не понимает в автомобилях! Размечталась! Но я положу этому конец.

В голосе Джильды слышна была нотка сомнения. Вайолет заподозрила, что дело не в том, и посочувствовала ей. «Да, это неуверенность всякой старой девы, которая вечно с нами, во всем, что мы делаем», – подумала Вайолет.

Она подняла голову и посмотрела на собор. Его внешний вид всегда таил для нее сюрпризы. Вайолет и раньше, еще в самом детстве, несколько раз бывала здесь, знала, что ее ждет. Всякий раз ей хотелось, чтобы собор произвел на нее глубокое впечатление, но вот опять, и на этот раз она была разочарована. Когда Вайолет думала о соборе вообще, отвлеченно, она всегда представляла себе большой, величественный рельефный вход. В соборе все должно быть высокое: и сам вход, и корпус строения, и, конечно же, башня со шпилем. Своим внешним видом он должен кричать, его материальное существо не позволяет никому забывать о том, что собор предназначен для молитвы. Находящийся неподалеку Кафедральный собор Солсбери выполнял эту задачу благодаря впечатляющему шпилю, самому высокому во всей Британии, то же самое можно сказать и о Чичестерском соборе, который она видела, когда ездила в гости к дедушке с бабушкой. По праздникам она любовалась красивыми квадратными башнями Кентерберийского собора и Линкольнского, они господствовали над городом, как и положено всякому собору.

А вот Уинчестерский собор выглядел так, будто припал к земле, как серая жаба на ничем не примечательной зеленой лужайке в отдалении от Хай-стрит – главной улицы города. Принимая во внимание, что этот город много лет был средоточием власти для многих королей, сам собор, как ни странно, легко не заметить. Вайолет частенько приходилось объяснять туристам, что они стоят прямо напротив собора. «А-а… – бывало отзывались они. – Вот оно что… Ага…» Она была уверена, что в голове у них вертится вопрос: «А где же башня?» Ведь башня собора здесь похожа на какой-то пенек, все равно что собака с обрубленным хвостом. Такое впечатление, что, пока его строили, кончились деньги и на нормальную башню просто не хватило. Не собор, а церковь какая-то, только громадных размеров, не чувствуется подобающей величественности.

«Внутри он гораздо лучше, – хотелось сказать ей. – Внутри он просто прекрасен».

Но у Вайолет не было привычки делиться своими мыслями с незнакомцами. Тем более они и сами могли вскоре об этом узнать.

Вокруг собора раскинулась зеленая площадка внешнего дворика, ее пересекали две дорожки, усаженные липами. Постелив под себя носовые платки или газеты, на ней всюду сидели посетители или рабочие – пользовались случаем погреться на солнышке и сжевать на свежем воздухе свои сэндвичи. Здесь же находилось несколько могил и гробниц с надгробными памятниками, и отдыхающие, и жующие, проявляя к ним уважение и не желая тревожить их покой, держались подальше. И только Джильда уверенно направилась к одной из могил, расположенной под большим тисовым деревом ярдах в пятидесяти от входа в собор, и уселась рядом с надгробием.

– Тетчер, – сообщила она.

Вайолет стала разглядывать надгробный камень высотой примерно по пояс.

– «Томас Тетчер, скончавшийся от жестокой лихорадки, полученной от питья легкого пива в жаркий день 12 мая 1764 года», – прочитала она вслух. – Ну надо же!

Здесь мирно спит гемпширский гренадер,

Который слег, попивши сдуру пива.

Солдат, остерегайся столь безвременной кончины,

И в жаркий день пей крепкое или совсем не пей.

Джильда прочитала это стихотворение на память, не глядя на могильный камень.

– Забудьте про собор, – добавила она. – Вот это – главная достопримечательность Уинчестера.

Она ласково, словно домашнюю кошку, погладила могильную плиту, потом развернула пакет из вощеной бумаги и положила еду между собой и Вайолет.

– Пополам?

– Что? Ну хорошо…

Вайолет неохотно достала из сумочки свою еду. У Джильды оказались сэндвичи с толстыми кусками ветчины и щедро намазанные маслом, не то что у Вайолет: тоненький слой дешевого маргарина с мизерным количеством рыбной пасты.

Но Джильда, похоже, и не заметила этого.

– Мне всегда казалось, что чужие сэндвичи вкусней, – заявила она и сунула в рот треугольник с рыбной пастой. – И с кофе примерно то же… когда готовишь не сам, всегда кажется ароматней, как думаете?

– Может быть.

– Ну как у вас со стежками, идет дело? Мисс Песел – прекрасная учительница. С ней всегда хочется все делать как можно лучше.

– Да, она молодец. А вот про себя я не знаю, что сказать.

Вайолет надкусила сэндвич с ветчиной. Свежая, умеренно прокопченная ветчина показалась ей такой вкусной, что она чуть не вскрикнула от удовольствия. Как следует обедала она редко, разве что когда в воскресенье ездила в гости к Тому и Эвелин готовила потрясающее жаркое. Мать ее, похоже, все еще находила удовольствие в том, чтобы угощать Вайолет пережаренным мясом с несколькими картофелинами и водянистой подливкой – так она продолжала наказывать дочку за то, что та покинула ее. Какой толстый, какой сочный кусок ветчины – только теперь Вайолет поняла, насколько проголодалась.

– А у меня в самом начале вообще ничего не получалось… просто ужас! – прервала Джильда грезы наслаждающейся ветчиной Вайолет – казалось, будто она радуется своим недостаткам. – Я думала, что дальше вышивки каймы не пойду и меня вечно будут заставлять сматывать шерсть. Но постепенно втянулась, стежки стали получаться сами собой, и я уже могла отдыхать за работой. Я заметила, что, когда напрягаюсь, вышивка тоже получается какая-то перетянутая. А ведь для кафедрального клироса подушечки не могут быть перетянутыми. Хористы должны сидеть на качественных, красивых подушечках!

Вайолет не удержалась и взяла еще один сэндвич с ветчиной, хотя это нарушало нормы учтивости: все делить полагалось поровну. И снова Джильда не обратила на это внимания, она стала расспрашивать Вайолет о семье, о ее жизни в Саутгемптоне, о том, каким ветром ее занесло в Уинчестер.

– Два года назад умер мой отец, и с матерью жить стало еще трудней, – ответила на последний вопрос Вайолет.

– А что, у матери тяжелый характер?

– Пожалуй… Она так и не оправилась после гибели моего брата – он погиб на войне.

Ну вот, она наконец высказалась.

Джильда кивнула:

– Мой брат Джо вернулся с войны живой, но сразу после этого наша мама заболела «испанкой» и умерла. Брат говорил, что за всю войну ни разу не плакал, но вернуться домой и сразу потерять маму – это уже слишком.

– А вы… ты еще кого-нибудь теряла? – решилась перейти на «ты» Вайолет.

Джильда покачала головой и посмотрела вокруг, как бы уклоняясь от прямого ответа. Выходит, жениха у нее и вовсе не было, подумала Вайолет.

– Артур! – вдруг крикнула Джильда и, вскочив на ноги, помахала рукой двум мужчинам с велосипедами, шагающим по дорожке ко входу в собор.

У обоих правая штанина была заправлена в носок, чтобы не заело цепью. Одного из них, седого и с усами, Вайолет уже видела однажды в соборе, во время освящения вышивок. Услышав крик Джильды, он остановился, посмотрел в ее сторону и направил велосипед к ним. Другой, помоложе и пониже ростом, пошел за ним. Вайолет тоже встала.

– Здравствуй, Джильда. – мужчина приподнял перед ней шляпу, потом кивнул Вайолет.

Голубые глаза его ярко сверкали, взгляд был прямой и теплый. «Кажется, я покраснела, – подумала Вайолет, – хотя с чего бы это: он ведь гораздо старше меня и…» Она машинально бросила взгляд на его руку и увидела на пальце обручальное кольцо.

– Ну что, скоро мы вас послушаем? – спросила Джильда.

– Не сегодня. У нас сейчас встреча с алтарником, надо обсудить летнее расписание. Получилось несколько венчаний дополнительно, ну и дни рождения королевской семьи, конечно. Знакомьтесь, это Кит Бейн, наш тенор. Он всего два года живет в Уинчестере.

Тот, что помоложе, небольшого роста, крепкий, рыжеволосый и усеянный веснушками, кивнул им обеим.

– А это Вайолет Спидуэлл. Она недавно вступила в Общество кафедральных вышивальщиц. Правда, Вай?

Вайолет вздрогнула. После гибели Лоренса еще никто не называл ее сокращенной формой имени, родственники интуитивно поняли, что теперь это уменьшительное имя для них – табу. Она попыталась скрыть чувство неловкости и протянула руку. Но когда Артур пожал ей ладонь, она почувствовала, что он взял себе на заметку: «Не называй ее Вай».

– Интересное у вас имя… – улыбнулся он. – Говорит о том, что ваши родители – неглупые люди.

– В каком смысле неглупые? – поинтересовалась заинтригованная Джильда.

– Дело в том, что «спидуэлл» – это народное название растения вероника лекарственная, а цветочки у него фиолетовые. Вот ее и назвали Вайолет.

– Это мой отец так придумал, – ответила Вайолет. – У моих братьев… у них более традиционные имена.

Она не стала называть их, не хотелось произносить имя Джорджа вслух.

– Хорошо, что Вероникой не назвали! – засмеялась Джильда. – Представляю, и здесь Вероника, и там Вероника.

– Что, решили посидеть рядом с Тетчером? – кивнул Артур на могильный камень.

– Я никогда раньше не видела этой могилы, – призналась Вайолет.

– А-а, тогда вы, значит, не местная.

– Да, я из Саутгемптона. Переехала сюда семь месяцев назад.

– Я так и подумал. Иначе давно бы познакомились.

Тон его голоса был вполне беспристрастный, но вот сами слова, неизвестно почему, таковыми не казались. Вайолет почувствовала, как щеки ее вновь разгораются.

– Мы с Артуром долгое время ходили в одну церковь, – сказала Джильда. – И в воскресной школе я дружила с его дочерью, мы часто играли вместе. Она сейчас в Австралии, а Артур переехал в деревню. В Нетер-Уоллоп, самый красивый поселок в Англии, и название у него чудное какое-то.

Несмотря на то что Артур поправил ее – «Строго говоря, – сказал он, – наш дом стоит в Мидл-Уоллопе», – Вайолет вспомнила что бывала раньше в Нетер-Уоллопе с отцом и братьями, когда была еще девочкой.

– Я там бывала, – сказала она. – Помню, там есть пирамида Дуса.

Кит Бейн и Джильда были озадачены, но Артур кивнул.

– Верно, – сказал он и повернулся к ним. – На церковном кладбище в Нетер-Уоллопе на могиле Фрэнсиса Дуса[5] стоит пирамида. Наверное, родственникам нравились пирамиды, поскольку и у других тоже построены, например на холме Фарли-Маунт.

Он снова улыбнулся Вайолет, и она молча поблагодарила покойного отца за то, что маршрут их пешего похода во время отпуска он выбрал через Нетер-Уоллоп. Ей тогда было одиннадцать лет, Тому семь, а Джорджу тринадцать. Миссис Спидуэлл с ними не пошла, и, вероятно, поэтому поход удался. Все чувствовали себя свободно и беззаботно, и когда садились на поезд до Солсбери, и когда ехали в экипаже до Стонхенджа, а потом еще шагали через лес и огибали засеянные поля пшеницы, настроение у всех было прекрасное. В Нетер-Уоллопе они посидели в пабе «Пять колоколов», сходили полюбоваться церковью, где отец подсадил Джорджа, и тот, ухватившись за каменное пламя на самом верху пирамидального могильного камня, объявил себя египетским фараоном. Если бы Джорджу сказали в тот день, что всего через одиннадцать лет он, а вместе с ним и сотни тысяч других британцев, погибнет на войне, он бы не поверил.

К жгучему стыду Вайолет, на глазах ее выступили и потекли по щекам слезы, и она не успела их спрятать. Она редко плакала, вспоминая Джорджа и Лоренса. Плакальщицей в семействе всегда была мать, ни Вайолет, ни Тому, ни даже отцу она не давала возможности вслух выразить свои чувства по поводу этой утраты. Когда через год после Джорджа погиб Лоренс, миссис Спидуэлл не раз выражала свою скорбь или старалась утешить Вайолет. Но у нее все превращалось в какое-то состязание с дочерью: всем, кто слушал ее, миссис Спидуэлл напоминала, что потеря сына для матери – самая страшная потеря на свете, подразумевая, что горе ее никак не сравнится с горем дочери, потерявшей на войне жениха. Подыгрывать ей Вайолет не хотела и старалась всячески сдерживать слезы.

Не говоря ни слова, с молчаливым пониманием Артур достал и протянул ей свой носовой платок. После войны прошло уже четырнадцать лет, но окружающие не удивлялись, если кто-нибудь неожиданно плакал.

– Благодарю вас. – Вайолет вытерла слезы. – Простите меня.

Артур и Кит кивнули, а Джильда похлопала ее по руке. Они как ни в чем не бывало продолжили разговор дальше.

– А я на Фарли-Маунт не была уже несколько лет, – заметила Джильда. – Когда-то мы по воскресеньям всегда туда ездили.

– А что такое Фарли-Маунт? – спросил Кит Бейн. Он в первый раз подал голос, и, к удивлению Вайолет, у него оказался шотландский акцент.

Джильда с Артуром усмехнулись.

– «Берегись Мелового Карьера»! – воскликнула Джильда.

– Ну да, именно так звали лошадь… Совсем не похоже на кличку, а между тем это так, – объяснил Артур. – Один из родственников Дуса построил на вершине холма в нескольких милях от Уинчестера пирамиду в честь своей лошади, которая выиграла на скачках. А перед скачками она свалилась в меловой карьер – отсюда и кличка.

– Надо будет сходить как-нибудь, – сказал Кит Бейн. – Я успел побывать только на холме Святой Екатерины. Хочется посмотреть еще что-нибудь. А где это?

– Миль пять отсюда на запад. А если мечтаешь о более долгой прогулке, можно пойти через поля в Солсбери. Это двадцать шесть миль. Я называю это кафедральной прогулкой. По пути можешь переночевать у меня в Уоллопе, если захочешь.

– А что, прекрасная мысль, может, я так и сделаю.

– Ладно, нам пора, алтарник небось заждался, – сказал Артур и повернулся к Вайолет. – Приятно было познакомиться, мисс Спидуэлл.

– Мне тоже.

Вайолет смотрела ему вслед, как он катил свой велосипед к стене собора. Его сдержанное проявление внимания к ней успокоило ее – так протянутая рука останавливает кресло-качалку, которую кто-то толкнул.

Только когда Артур ушел, Вайолет поняла, что все еще сжимает в руке его носовой платок. В уголке неровным цепным стежком были вышиты инициалы: А.К. Можно, конечно, было побежать за ним, догнать и вернуть платок или отдать его Джильде, чтобы та передала платок Артуру. Но Вайолет дождалась момента, когда ее новая подруга отвернулась, и быстро сунула платочек себе в сумочку.

– Они что, поют в каком-нибудь хоре? – спросила она, когда носовой платок скрылся из виду.

– Вовсе нет, – ответила Джильда, складывая вощеную бумагу из-под сэндвичей. – С чего это ты подумала?

– Он что-то говорил о теноре.

– Нет-нет, они звонари! Звонят в соборе. Ну а теперь пойдем выпьем кофе? А потом я поищу телефон и позвоню к тебе на работу, скажу, что ты заболела – тебе стало дурно во внешнем дворике собора!

* * *

Когда они вернулись, Вайолет увидела, что ее привилегированное положение в качестве новой ученицы мисс Песел узурпировано. Вокруг нее плотно сгрудились несколько вышивальщиц, более того, оглянувшись на входящую Вайолет, две из них сдвинулись еще плотнее, словно хотели защитить свою позицию, а заодно и учительницу.

– Какие стежки она хотела тебе показать? – спросила Джильда, хмуро окинув взглядом эту толпу.

Вайолет взяла образец.

– Вот этот… кажется, рис. И еще петельки.

– Я могу показать, как это делается. Мисс Песел любит, когда мы сами начинаем учить друг друга, она считает, что лучше всего усваивается то, чему научился, когда учишь другого.

Оба стежка требовали кропотливой работы, но освоить их оказалось не так сложно. Потом, перед тем как подойти к мисс Песел, чтобы обсудить с ней собственную работу, Джильда предложила Вайолет сделать образец всех шести стежков, которыми та овладела, и в конце занятий показать учительнице.

В помещении стало уже поспокойнее, суета закончилась. Десяток с лишним вышивальщиц сидели за большим столом и тихо работали, а мисс Песел и миссис Биггинс отвечали на возникающие по ходу работы вопросы, давали советы. Вайолет сосредоточенно вышивала свои образчики, стараясь, чтобы стежки выглядели одинаково, с правильным натяжением. Через некоторое время она уже могла работать и одновременно слушать разговоры вокруг. Вышивальщицы больше всего говорили о детях и внуках, о соседях, о посадках в саду и на огороде, о кулинарных тонкостях или о грядущих и прошлых отпусках. Остальные вежливо и вполуха слушали, терпеливо дожидаясь своей очереди говорить. И, как обычно в таких ситуациях, замужние говорили больше незамужних, ведь в женской иерархии они, естественно, занимали более высокое положение и обладали бо́льшим авторитетом, что не подвергалось никакому сомнению. Одна только Джильда время от времени подавала голос, и остальные это терпели, ведь она так интересно рассказывала и всех знала – впрочем, некоторые порой и переглядывались у нее за спиной. Большинство вышивальщиц здесь принадлежали к определенному социальному слою, и Вайолет догадалась, что они имели право свысока посматривать на тех, кто всего лишь владеет автомастерской и обязан обслуживать их автомобили. Сама же она стала гораздо терпимее, потому что давно поняла, что социальное происхождение женщины одинокой и живущей на скудную зарплату мало что значит. Пускай Джильда принадлежит к другому социальному слою, но ее поддерживают близкие родственники, поэтому она может питаться гораздо более сытными сэндвичами, чем Вайолет.

«Интересно, – думала она, – что будет, если я вмешаюсь в разговор и задам всем вопрос, кто теперь, по их мнению, станет формировать правительство Германии, после того как нынешний канцлер подал в отставку? Есть ли хоть у кого-то из них свое мнение по этому поводу?» Впрочем, Вайолет не знала, есть ли у нее самой мнение на этот счет, но в этой комнате, ограниченной четырьмя стенами, ей вдруг стало не хватать воздуха. Возможно, она просто плохо знает этих женщин.

Миссис Биггинс два раза хлопнула в ладоши.

– Все, милые дамы, на сегодня хватит. Приберитесь на своих рабочих местах, чтобы они были так же опрятны, как и перед работой. Чтобы на столе не оставалось никаких обрывков шерсти. Миссис Уэй выпишет вам новые материалы.

Все выстроились в очередь к мисс Песел, которая всегда перед уходом производила смотр их работ. Вайолет вдруг оробела, ей страшно было показывать свои образцы. Не хотелось, чтобы ее снова заставили распускать стежки или поставили на запись учета материалов вместе с Мэйбл Уэй. Но она взяла себя в руки и пристроилась за Джильдой, слушая, как та обсуждает с мисс Песел различия между вертикальными и наклонными гобеленовыми стежками. Наконец Луиза Песел протянула руку к работе Вайолет.

– Вы делаете отличные успехи, – объявила она, проводя пальцем по ее стежкам. – Только будьте повнимательней с удлиненным крестиком, длинный стежок натягивайте потуже, иначе он сгорбится, вот как здесь, например. Не очень, конечно, но распускать ничего не надо, ведь это пробный образчик, а ошибка эта вам еще пригодится – будет напоминать вам о себе. К следующей среде, – добавила она, возвращая работу, – научи́те еще кого-нибудь этим стежкам и принесите мне их работу. Можете взять с собой полотно и нитки с иголкой.

Вайолет разинула рот:

– А кого же мне…

Но мисс Песел уже обратилась к следующей в очереди.

Джильда снова заулыбалась:

– А? Что я вам говорила!

Глава 6

Вайолет никак не могла придумать, кого ей учить вышивать. Мать ни за что не согласится, у Эвелин и так много работы, а Марджори еще мала, чтобы освоить такой сложный стежок, как рис. «Может, попробовать с хозяйкой?» – мелькнула в голове мысль. Но миссис Харви вряд ли станет сидеть с иголкой, не тот она человек. Можно попробовать уговорить какую-нибудь из постоялиц, но Вайолет не знала, хочет ли она этого сама. С мисс Фредерик, учительницей английского языка в местной женской школе, и с мисс Ланкастер, которая работала в канцелярии Уинчестерского королевского суда, она старалась держать дистанцию. Вокруг них витал ореол какой-то неустроенности и тоски, и Вайолет очень не хотелось заразиться от них тем же самым. Стоит только подружиться с ними, это ощущение станет еще сильней. Но прошло несколько дней, на горизонте никого подходящего не появилось, и Вайолет поняла: делать нечего, придется кланяться в ножки мисс Фредерик. Она думала об этом однажды утром, сидя на работе за машинкой, за два дня до занятий вышивкой. Девицы в офис еще не явились – они вообще редко приходили вовремя.

Мо появилась, когда Вайолет уже напечатала половину второго контракта, добавочного к уже существующему полису на страховку дома в Андовере, теперь еще и на случай пожара. Когда не было рядом Олив, Мо вела себя тише воды ниже травы. А сейчас вообще была как в воду опущенная: вошла, повесив голову, пробормотала себе под нос приветствие, даже не посмотрев в сторону Вайолет. И платье на ней было в тон настроению, какое-то мутно-коричневое, с бесформенной юбкой и мятым подолом, на груди висело мешком. Вайолет кивнула и, закончив печатать контракт, предложила заварить чайку.

– Да, если можно, – едва слышно проговорила Мо и тяжело вздохнула. Этот вздох означал только начало, она всегда так делала, готовясь отвечать на вопрос, что с ней стряслось.

Но Вайолет сначала отправилась на кухню, заварила в фаянсовом чайнике чай и принесла его в комнату вместе с тарелкой печенья «Гарибальди» – это печенье никому не нравилось, но больше у них ничего не было.

– Ну что, – сказала она, поставив перед Мо чашку с чаем и сахарницу. – Рассказывай, что случилось?

Вайолет откинулась на спинку стула, обхватив ладонями чашку с чаем, чтобы согреть их, – июньский день выдался дождливый и прохладный, казалось, на улице не лето, а ранняя весна. В такие дни она всегда надевала кофту, либо бежевую, либо светло-коричневую. Сегодня на ней была светло-коричневая, на новую у нее денег не было, зато недавно Вайолет освежила ее, сменив прежние пуговицы на перламутровые, на которые наткнулась в комиссионке.

Мо положила в чашку несколько ложек сахара и хмуро уставилась на прямоугольное печенье с изюмом – отдельные изюминки были похожи на сидящих мух. Вайолет не торопила ее с немедленным ответом. Впереди еще целый день.

– О подает заявление об уходе, – пробормотала она наконец. – С сегодняшнего дня. Ее мать будет звонить утром мистеру Уотерману.

Мо выбрала печенье и яростно впилась в него зубами.

– Понятно, – отозвалась Вайолет.

Она ожидала совсем не этого. Она думала, что Мо расстроена из-за того, что ее ухажер, банковский служащий, что-то сказал или сделал не так. А Олив не пришла на работу, потому что ей якобы надо готовиться к свадьбе, которая будет еще не скоро, – встретиться со священником, искать, где распечатать приглашения, выбирать материю на свадебное платье. О использовала все это как предлог, чтобы прогулять работу. Вайолет думала, что пройдет не один месяц, может, даже целый год этой канители, пока не настанет торжественный день. И только тогда Олив уйдет с работы, женщины всегда бросают работу, выходя замуж, но чтобы до замужества – такое случалось редко.

– Можно и сейчас уже вам рассказать, все равно ведь скоро узнаете. Слухи разносятся быстро, люди такие сплетники, – прибавила Мо, как бы случайно забыв о том, как еще совсем недавно они с О вслух обсуждали будущую женитьбу. – Она ведь… ну, в общем… скоро выходит замуж. В следующие выходные свадьба.

– Вот оно что, – протянула Вайолет и переложила ручку на столе перпендикулярно пачке бумаг.

Если женщина старается как можно быстрей выскочить замуж, для этого существует только одна причина.

– Это совсем не то, что вы думаете! – воскликнула Мо.

Вайолет секунду помолчала.

– Как раз именно это, – спокойно произнесла она. – Бедняжка Олив!

Мо вся напряглась, будто собиралась возразить, но через мгновение сникла, откинулась на спинку стула и окунула печенье в чай.

– Нет, это вовсе не значит, что она не собиралась выходить за него. Просто уж очень все это быстро, станут болтать всякое…

Вайолет закурила сигарету и неожиданно почувствовала себя старой.

– Ничего, как-нибудь перемелется, – сказала она.

Конечно, куда они денутся. Поженятся Олив со своим суженым. А людям скажут, что они так влюблены, что жить не могут друг без друга, – просто не хотят шумной свадьбы. О вскоре родит ребеночка. Скажет, недоношенный, зато посмотрите, какой крепыш, и не подумаешь, что появился на свет на два месяца раньше положенного!

И люди все благополучно забудут, потому что так ведь часто случается, да и какое это имеет значение? Вот со своими «шеррименами» Вайолет была осторожна, всегда использовала колпачок, который достала для нее у своего врача одна из замужних подруг. Но все-таки и ей несколько раз за эти годы пришлось пережить испуг, и она хорошо понимала, как легко такая девушка, как Олив, может оказаться в затруднительном положении. По крайней мере, жених поступил с ней благородно. Если он хоть в чем-то похож на свою сестру Джильду, думала Вайолет, то О сильно повезло.

Когда пришло время ланча, полил сильный дождь, выходить на улицу было страшно, и Вайолет с Мо остались перекусывать в конторе, развернув свои сэндвичи. Мо с несчастным видом листала какой-то журнал.

– Послушай, – предложила наконец Вайолет, – а давай я тебя кое-чему поучу, тебе надо отвлечься.

И оказалось, что у Мо – или Морин, поскольку с неожиданным уходом Олив кличка отпала сама собой – получилось даже лучше, чем у Вайолет, несмотря на то что прежде она никогда иголки в руках не держала. Морин обладала врожденной способностью к сосредоточению, настойчивостью и упорством, чего почему-то никогда не демонстрировала за печатной машинкой. Хотя это как посмотреть, ведь рядом с ней всегда была Олив, которая вечно ее отвлекала. А еще Морин легко радовалась своим успехам.

– Смотрите, какой ровненький у меня получился гобеленовый стежок, – с довольным видом говорила она, когда они сидели за шитьем. – Прямой как стрела!

Мисс Песел оказалась права: процесс обучения другого действительно помогает учиться самому, поскольку обучаемый задает вопросы, а это заставляет тебя самого думать, почему ты сделал так или иначе, и тогда само собой проясняется то, чего ты прежде не понимал.

– Почему так много значит степень натяжения нитки? – спрашивала Морин, хмуро разглядывая зеленую шерсть.

– Потому что… посмотри, – и Вайолет тыкала пальцем в неудачный стежок, – видишь, как он выступает по сравнению с остальными. Ты просто не подтянула его как следует. И он навсегда останется таким, если не распустить.

– А какая разница, что на изнанке стежки прямые или диагональные?

– Потому что стежки по диагонали стягивают полотно, и оно начинает морщиться. А тебе нужно, чтобы поверхность подушечки была ровненькая.

– Но почему изнанка должна быть обязательно такой же аккуратной?

– Если будет торчать много свободных нитей, можно случайно вытянуть какую-нибудь на лицевую сторону.

Вайолет просто повторяла то, что ей говорила мисс Песел. До сих пор ей удавалось отвечать на все вопросы Морин, но она знала, что в конце концов и она может попасться.

– А хочешь, приходи к нам, пока нас не распустили на лето, – предложила Вайолет, когда во время перерыва на чаепитие они снова занялись стежками.

Ситуация изменилась удивительно быстро: совсем недавно на Вайолет либо не обращали внимания, либо жалели, а теперь она стала для Морин учителем и даже предложила заниматься вместе вышиванием. Прежде она и в мыслях не могла представить, что они могут подружиться, тем более что Морин на пятнадцать лет моложе ее. Теперь атмосфера у них в комнате кардинально изменилась.

– Но мистер Уотерман вряд ли допустит, чтобы мы обе ходили на занятия, – ответила Морин, поднося свое полотно поближе к глазам и разглядывая стежки, она пробовала сейчас вышивать рис двумя разными цветами. – О черт! Я забыла, в какую сторону надо обметывать. Как правильно, по часовой стрелке или против? Или все равно?

– Нет, не все равно, ведь каждый квадратик ты вышиваешь в определенную сторону.

Вайолет стала разглядывать свои собственные стежки рисом. И увидела, что у нее проглядывает полотно, и довольно часто.

– А если мы станем работать во время обеденного перерыва и еще захватывать время вечером, может, мистер Уотерман разрешит нам ходить по утрам? – предположила она.

– Олив от нас ушла, и ему надо будет как можно скорей найти еще кого-нибудь, – отозвалась Морин.

У Вайолет насчет этого уже мелькнула одна мысль, но она промолчала, ей хотелось как следует все обдумать.

Стоило упомянуть имя Олив, как та, словно по волшебству, явилась собственной персоной: в коридоре послышался отчетливый стук ее каблучков. Морин – или же теперь она снова превратилась в Мо – испуганно подняла глаза. Бросив вышивку, она схватила журнал, чашку с чаем и отвернулась. Вайолет это нисколько не задело, скорей рассмешило.

Но у Мо недостало ума, чтобы припрятать свое новое увлечение. В дверях появилась Олив: она все еще была похожа на крепко сбитую, фигуристую лошадку. Олив бросила оценивающий взгляд на Морин, сидящую в нелепой позе, уткнувшись в журнал, на лежащую перед ней на столе вышивку, потом на вышивку в руках Вайолет и фыркнула.

– Стоит тебя на секунду оставить, как ты бросаешься на какие-то дурацкие кустарные штучки! – ухмыльнулась она. – И что же это такое?

Мо не успела и глазом моргнуть, как та схватила со стола образец вышивки. Иголка соскользнула с нитки и звякнула об пол.

– Образцы стежков, – ответила за Мо Вайолет. – Тент, гобеленовый, рис, крестик и удлиненный крестик. А скоро Морин научится вышивать и петелькой.

Олив бросила вышивку, словно она была заразная.

– Ты еще вязать поучись, как старая дева! – вскричала она, глядя на свою подругу. – Что это с тобой?

Мо опустила журнал.

– Но ты же от нас ушла… – тихо произнесла она.

– Ну так что? Я всегда собиралась уйти, как только выйду замуж. Просто это случилось немного раньше, вот и все. И ты когда-нибудь уйдешь.

Олив огляделась и увидела свой яркий шифоновый шарфик, висящий на приколоченном к двери крючке.

– А, вот где он! – торжествующе объявила она, снимая шарфик. – Нашелся наконец.

– А я буду у тебя подружкой невесты? – тихим умоляющим голоском проговорила Мо. – Через неделю?

– Вот ты о чем… Нет, это вряд ли.

Олив замолчала и стала возиться со своим шарфиком: обернула его вокруг шеи, завязала и долго поправляла.

– Свадьба пройдет тихо, в узком кругу. Только родственники.

Услышав эти слова, Мо стала такой несчастненькой, что Вайолет почувствовала несвойственное ей желание вмешаться.

– Вообще-то, мы занимаемся не вязанием, – сказала она. – Это называется вышивка на холсте. Современный вариант художественного прядения, можно сказать.

Олив озадаченно молчала, тупо глядя на нее.

– Это как прядение шерсти. Отсюда и слово «пряха»[6], – пояснила Вайолет.

Олив закатила глаза к небу:

– Господи, как я рада, что ни на чем таком не зациклилась!

– Ну что ж, а я тебе желаю удачи в этом, – живо отпарировала Вайолет, указывая глазами на пока еще плоский живот Олив.

Та вздрогнула и густо покраснела:

– Не знаю, о чем это вы! На самом деле это…

Олив замолчала. Щеки ее под ярким румянцем, казалось, позеленели.

– Мне надо умыться! – воскликнула она, повернулась и выскочила из комнаты, застучав каблучками в сторону туалета.

Если бы это была девица другого сорта, Вайолет, возможно, подняла бы Олив и ее поспешное бегство на смех. Но она сразу поняла, что Мо не поддержит ее, тем более под аккомпанемент доносящихся из туалета звуков – Олив отчаянно рвало.

– Ну что, перейдем к петелькам? – предложила вместо этого Вайолет.

Морин секунду помедлила, потом наклонилась и подняла с пола иголку.

– Да, – тихо отозвалась она.

* * *

Вайолет подкрепилась чаем с печеньем и двинулась на переговоры в кабинет к мистеру Уотерману. Лучше выложить ему все свои идеи сразу – и насчет работы, и насчет занятий вышиванием, и что касается Морин, конечно.

Вайолет не привыкла на работе соваться с предложениями, но ведь, когда она жила дома, в том не было необходимости, за свое содержание платить не надо было. Но если не высказаться обо всем сейчас, когда есть возможность, она просто медленно уморит себя голодом.

Вайолет постучала в открытую дверь кабинета мистера Уотермана, тот сидел за столом и смотрел в окно, за которым шел дождь.

– Здравствуйте, мисс Спидуэлл… а я вот сижу и с таким удовольствием гляжу, как дождик на улице поливает. Давно пора, все грядки на огороде польет. Итак, я к вашим услугам. Что это вы мне принесли, чашку чая? Именно то, что нужно, благодарю вас. Присаживайтесь.

О личной жизни своего начальника Вайолет почти ничего не знала, только то, что у него есть жена и ребенок, о которых он никогда не заговаривал, а еще он любит крикет и не любит, когда на улице жарко. Что мистер Уотерман делал, когда шла война, Вайолет тоже не знала. Так что с ним ей и говорить было не о чем. Сейчас он сидел, прихлебывал чай, а она пыталась подобрать нужные и правильные слова.

– Большое вам спасибо, мистер Уотерман, за то, что позволили на прошлой неделе посетить занятия вышивальщиц у миссис Биггинс, – начала она.

Услышав имя миссис Биггинс, мистер Уотерман встрепенулся и выпрямился.

– Конечно-конечно. Она, наверное, была очень рада, что вы стали ее ученицей?

– Да, разумеется! По правде говоря…

– Но погодите, вы ведь, кажется, заболели в тот день. Надеюсь, миссис Биггинс тут ни при чем?

Вайолет быстро сообразила, что́ нужно сказать:

– Нет-нет, это все из-за жары. В комнате было душновато.

– А-а, из-за жары… ну да, ну да… Жарища стояла – настоящее пекло! Вот сегодня совсем другое дело.

– Мне просто нужно было сесть поближе к окну. В следующий раз я так и сделаю.

– В следующий раз? А разве вы не усвоили с ней все, что вам было нужно?

– Миссис Биггинс хотела бы, чтобы я пришла еще раз перед летним перерывом, она хочет проверить, хорошо ли я понимаю, что делаю. И я должна привести с собой и Морин тоже.

Брови мистера Уотермана поползли вверх.

– Мисс Уэбстер? – переспросил он.

– Миссис Биггинс очень хочет, чтобы у нее было побольше вышивальщиц, там для собора у нее много работы. А мисс Уэбстер оказалась очень способной вышивальщицей.

– Понятно… – произнес мистер Уотерман и побарабанил кончиками пальцев по чашке, которая отозвалась ему тоненьким «динь-динь-динь». – Миссис Биггинс сама так считает?

– Нет, миссис Биггинс еще не видела ее работ, – призналась Вайолет, поскольку понимала, что врать надо тоже в меру. – Но миссис Биггинс и мисс Песел, которая основала общество вышивальщиц Уинчестерского собора, говорят, что им нужно побольше мастериц. А работы мисс Уэбстер очень хороши, просто превосходны!

Это, конечно, было преувеличением, но мистер Уотерман все равно не поймет, если захочет полюбоваться образцами Морин, для него это китайская грамота, как и для нее всего неделю назад.

– Ну что ж, у меня и в мыслях нет препятствовать, если кто превосходно работает на благо церкви, – начал мистер Уотерман. – Но у нас есть одна проблемка… что нам делать с неожиданным уходом мисс Сандерс?

Он проглотил остатки чая, капельки которого повисли на кончиках его усов. Мать Олив, наверное, уже сплела ему историю о двух юных пылких влюбленных, которые не в силах ждать, когда их наконец поженят. Но мистер Уотерман, видимо, отчетливо понимал, что к чему.

– А насчет образовавшейся вакансии у меня есть одно предложение, – сказала Вайолет.

– У вас?

Мистер Уотерман и не пытался скрыть крайнее изумление, причем с явным неодобрительным оттенком. Придется поторопиться и выложить перед ним свой план, пока раздражение, вызванное дерзостью женщины, не заставит начальника прекратить разговор.

– Я думаю, мы с мисс Уэбстер сможем разделить между собой всю дополнительную работу. Мисс Сандерс прекрасная девушка, но печатала она не очень быстро. И если я на полчаса укорочу свой перерыв на ланч и стану прихватывать еще по часу после рабочего дня, это будет еще семь с половиной часов в неделю. За мисс Уэбстер я говорить не могу, конечно, но и она, возможно, тоже захочет работать лишний час. А потом вы могли бы нанять машинистку на полставки, чтобы дополнить недостающие часы. А возможно, этого и не понадобится.

Вайолет старалась говорить о коллеге деликатно. Олив была отвратительная машинистка и страшная лентяйка. С уходом такой подруги Морин больше никто не станет отвлекать, и вместе они с успехом справятся с увеличившимся объемом работы. Но говорить об этом вслух было нельзя.

– Вы это серьезно? Вы в самом деле будете работать лишние часы?

Нотки признательности в голосе мистера Уотермана насторожили Вайолет. Кажется, он неправильно ее понял в самом ключевом пункте ее предложения.

– Конечно. Я буду только рада получить прибавку к жалованью, – ответила она. – Очень рада. На мое жалованье одинокой девушке прожить не так-то просто.

– Прибавку к жалованью?! – не поверив собственным ушам, воскликнул мистер Уотерман.

Он достал платок и вытер лоб.

Вайолет могла бы сказать: «Ну конечно, глупый вы человек. С чего это я стану работать бесплатно? Вы хоть знаете, что я ем на обед? Знаете, что я вообще не ем горячего? Платья уже висят на мне, как на вешалке, потому что я исхудала как щепка, а на новые платья у меня нет денег. Мне приходится выбирать: сходить в кино или поесть. Дополнительных доходов у меня нет, также нет и мужа, который содержал бы меня, а мои сбережения тают не по дням, а по часам. Часто я думаю: что же я стану делать в старости, когда не смогу больше работать? Но я не смею просить денег у брата, потому что хочу сохранить с ним добрые отношения, чтобы иметь возможность положиться на него и его детей, когда стану старухой!

Но ничего этого Вайолет мистеру Уотерману не сказала.

– Я ведь, в конечном счете, сберегу для компании деньги, потому что не придется платить третьей машинистке полное жалованье, – проговорила она.

– Да-да, думаю, вы правы, – секунду подумав, признал мистер Уотерман, и его недовольство постепенно улеглось.

Но когда Вайолет предложила поднять ей и Морин жалованье на четыре шиллинга в неделю каждой, начальник рассердился снова. Он продолжал злиться, слушая Вайолет, пока она терпеливо выкладывала ему свои расчеты.

– А вы все хорошо продумали, мисс Спидуэлл, – пробормотал мистер Уотерман, ему эта идея явно не понравилась.

Но Вайолет несколько раз напомнила ему, что они сэкономят на жалованье Олив, минус повышение зарплаты, учитывая то, что они с Морин станут работать более эффективно. Наконец мистер Уотерман неохотно согласился послать эти соображения в докладной начальству в Саутгемптон.

– Но, мисс Спидуэлл, если вы не возражаете, я напишу, что эта идея пришла в голову мне самому, – хмурясь, добавил он. – Не представляю, что скажет руководство, узнав, что у девушек в голове такие… прогрессивные мысли.

* * *

Быстрого ответа Вайолет не ждала, рассуждая так, что мистеру Уотерману понадобится неделя или даже две, чтобы привыкнуть к ее предложению и в каком-то смысле сделать его своим. Она была не против, пускай, если ее ждет повышение жалованья. В тот вечер, сидя в гостиной и слушая по радио Грейси Филдс[7], она мечтала о жареном мясе.

Поэтому Вайолет очень удивилась, когда через пару дней мистер Уотерман появился у них в комнате – они с Морин как раз печатали документы – и объявил, что начальство в Саутгемптоне согласилось передать им работу Олив с месячным испытательным сроком.

– И с прибавкой в четыре шиллинга в неделю? – спросила Вайолет, она не могла не задать этого вопроса.

– Да-да, мисс Спидуэлл, с прибавкой в четыре шиллинга, – с утомленным видом ответил мистер Уотерман, словно представил себе, что такого рода вопрос ему задает жена или дочь.

Он ушел, и они молча продолжили печатать. Потом Вайолет украдкой бросила взгляд на Морин – та улыбалась.

Повышение жалованья Вайолет отпраздновала тем, что отправилась обедать на Хай-стрит в кафе «Чайные комнаты у Одри», где съела целых три блюда: картофельный суп, свиную отбивную с двумя булочками и пудинг с изюмом и двойным сладким кремом. Каждую тарелку она выскребла дочиста.

Глава 7

На последнем занятии Вайолет дали на лето задание вышивать кайму для подушечек: это полоска шириной в дюйм с синим, желтым и красным геометрическим узором, которая идет по краям подушечек для сидений и скамеек на клиросе.

– Тут вы вряд ли что-то напортите, это просто невозможно, да и рамка вам не понадобится, – заявила миссис Биггинс, она все еще относилась к Вайолет как к неумехе, от которой толку мало, одни только хлопоты.

Впрочем, в чем-то она была права, на кайму обычно большого внимания не обращают, больше любуются историческими медальонами.

Вайолет выдали образец повторяющегося узора, кусок полотна, иголки и шерстяные нитки – их должно было хватить на несколько ярдов каймы. Джильда кивнула на прекрасно вышитый, ровненький образец.

– Мисс Песел за полчаса такое состряпает! – сказала она.

Вайолет вздохнула. Джильда, без сомнения, права: нельзя забывать, как медленно она пока работает.

Вышивание так увлекло Вайолет, что она теперь только о нем и думала. У матери она потихоньку стащила старенький игольник и постоянно носила его с собой в сумочке вместе с работой, чтобы можно было трудиться в каждую свободную минутку. В офисе Вайолет вышивала во время перерывов на чаепитие и после ланча. По воскресеньям вышивала в поезде по дороге в Саутгемптон и обратно. По вечерам, после ужина, стала выходить в общую гостиную и сидела вместе с другими постоялицами, слушая радио и продолжая работать над каймой. С работой в руках ей было уже не так неловко на людях. Мисс Фредерик проверяла сочинения своих учеников по творчеству Теннисона или по «Кентерберийским рассказам» или же составляла планы занятий на следующее полугодие. Мисс Ланкастер читала журналы, а миссис Харви, как обычно, сновала туда-сюда, хотя могла и посидеть вместе со всеми в гостиной, послушать пение Эла Боулли[8].

– Да, вот это настоящий певец! – говорила она и подпевала ему вместе с волнистыми попугайчиками.

Для Вайолет вышивание было чем-то вроде печатания на машинке, но удовлетворения приносило гораздо больше. Приходилось сосредотачивать все внимание на стежках, но когда она достаточно освоила процесс, можно было расслабиться и чувствовать себя уютно, не думая больше ни о чем, а руки сами делали свое дело. Вся жизнь тогда сжималась в ряд синих стежков и становилась длинной тесьмой на полотне или взрывом солнечных лучей, превращавшимся в цветок. Вместо печатания договоров для людей, которых она никогда в жизни не встретит, Вайолет создавала яркие узоры, те словно сами вырастали у нее под пальцами. Шитье она стала видеть даже по ночам: ей снились квадратные куски полотна, желтые позументы, стежки красным рисом, ровные ряды розовых гобеленовых стежков.

Морин тоже во время перерывов частенько садилась вышивать вместе с ней. В группу кафедральных вышивальщиц она вписалась на удивление легко и вдобавок явила поразительное искусство обращаться с миссис Биггинс. Выслушивая нотации этой уже немолодой женщины, Морин стояла, смиренно потупив глазки и во всем с ней соглашаясь: да, это ужасно, что она появилась у них так поздно, в самом конце года, да, от нее одни только хлопоты, придется с ней повозиться, да, она и сама не понимает, зачем миссис Биггинс с ней возится… А потом, за спиной наставницы, Морин, как школьница, возводила глаза к небу, и самые молодые вышивальщицы не могли удержаться от смеха. Даже Мэйбл Уэй улыбалась, глядя на ее выходки. Уже к концу занятий Морин почти забыла про Олив, ведь у нее появились новые подруги. Вайолет изумилась, наблюдая за тем, как преобразилась Морин: простенькая, забитая канцелярская работница стала смелой, уверенной в себе вышивальщицей, которая то и дело перебрасывалась шуточками с новыми подругами.

Вдобавок как вышивальщица ее коллега по работе давно обогнала Вайолет и теперь уже сама давала ей советы в вышивании.

– Господи, Вайолет! – вскрикнула однажды Морин за чашкой чая. – Когда распускаешь, не вытаскивай нитку сразу через два отверстия. Либо нитку порвешь, либо она измочалится, и надо будет новую вдевать. А ты осторожненько вытяни через одну дырочку, переверни и уже потом вытаскивай через следующую.

Вайолет только хмурилась. Распускать вышивку всегда было так неприятно, все равно что, выйдя за покупками, забыть дома кошелек и потом тащиться за ним обратно домой. Но ошибки обнаружить нетрудно, хотя зияющее отверстие от пропущенного стежка не всегда заметно, пока не перейдешь к следующему ряду. И Вайолет не решалась оставлять свои ошибки без исправления, она знала, что мисс Песел обязательно их увидит.

Летом, когда занятия прекратились, за советом Вайолет обращалась к Джильде, и они стали регулярно встречаться за чашкой кофе во время обеда или после работы. Подруги обсуждали те или иные нюансы вышивки, но и не только – темы для разговоров находились всегда. Джильда была такая болтушка, что Вайолет и вопросов задавать не приходилось. Новая подруга неизменно поддерживала Вайолет в ее новой жизни в Уинчестере, и та была благодарна ей за это. Теперь Вайолет уже не столь остро чувствовала вину перед матерью за то, что уехала от нее. Однажды вечером Джильда пригласила ее на чашку чая к Хиллам и, желая угостить свою гостью прекрасной пастушьей запеканкой, чуть не разнесла всю кухню. Запеканка получилась очень вкусной, но Вайолет пришлось вкушать ее под зловещим взглядом прежней своей коллеги по офису. Олив прочно водворилась в недрах этого семейства: теперь она сама имела фамилию Хилл и носила под сердцем очередного Хилла. После этого вечера Вайолет предпочитала видеться с Джильдой где-нибудь в другом месте: в кафе у Одри, в кино или во внешнем дворике собора, где можно погреться на солнышке.

Летом Вайолет стала ходить в собор чаще, скорее, из практических соображений, нежели от недостатка духовного хлеба. Она изучала там вышивку на подушечках клироса и в пресбитерии, сравнивала кайму на них с той, которую вышивала сама. Постепенно Вайолет стала обращать внимание на то, что каждый день в соборе всегда что-нибудь происходит. В здании постоянно царила суматоха, не имеющая никакого отношения к молитве или размышлению о возвышенных предметах. Собор, скорее, напоминал саутгемптонский универмаг «Пламмерс», куда она когда-то ходила покупать чулки, перчатки и соль для ванны. Там всегда было полно народу, покупателей, но если внимательно присмотреться, то можно было заметить, что между ними постоянно сновали служащие: одни складывали предметы одежды или выставляли образцы, другие толкали перед собой тележки с товарами, третьи подметали мраморные полы. Но периодически, скорей всего в результате эпидемии гриппа, число сотрудников универмага временно сокращалось. И в углах копились кучи пыли, на прилавках валялись груды одежды, тогда становилось понятно, насколько универмаг зависит от своих работников, которые каждый день усердно трудятся для того, чтобы торговля шла гладко.

Вайолет подозревала, что в соборе ситуация примерно та же самая, но люди, поддерживавшие здесь порядок, не считая церковных служителей, по большей части работали добровольно. Дамы ухаживали за цветочными украшениями под окнами и возле колонн. Мужчина расставлял над усыпальницами свечи, – потом они прогорят, и он же уберет оставшийся воск. Женщина раскладывала на стулья в пресбитерии подушечки для коленопреклонений и поправляла их, чтобы они лежали ровненько. Два старика после службы собирали молитвенники и складывали их в коробки. Другой мужчина полировал до блеска медные подсвечники на алтарях, и еще один вытирал средневековые керамические плиты в заалтарной части собора. Еще две женщины, называвшие себя «благочестивыми вытиральщицами пыли», ходили по собору и вытирали любую поверхность, что попадется под руку. А с ними и служители не сидели без дела: они постоянно сновали туда-сюда по собору, кто с кружкой для облаток в руке, кто с зеленой рясой для священника, кто с Библией.

Однажды вечером после работы Вайолет сидела в пресбитерии, разглядывая подушечку с вышивкой, – интересно, как вышивальщица подбирала разные оттенки синего. Вайолет размышляла о том, можно ли сделать то же самое с желтым на кайме, которую она вышивает. Она теребила, ощупывала стежки, как вдруг краем глаза заметила, что кто-то сел рядом. Вайолет подняла голову и, увидев Луизу Песел, вздрогнула и негромко ойкнула, но сразу же извинилась.

– Я люблю иногда заходить сюда, просто посидеть, посмотреть вокруг, – улыбнулась мисс Песел.

Вайолет кивнула. У нее было чувство, будто одна из особ королевской фамилии вдруг решила присесть рядом, хотя вместо короны на ней был всего лишь коричневый тюрбан с пучком перьев.

– Мне иногда приходит в голову, а нельзя ли использовать здесь более разнообразную расцветку. Здесь так темно, особенно где места для певчих. – Мисс Песел кивнула на деревянные сиденья слева. – Камень и дерево поглощают цвет, некоторые недовольны даже желтым.

– Люди недовольны?

– О да! – засмеялась мисс Песел, и ее смех прозвенел в пресбитерии, как низкий звук колокола. – Они говорят, что это выглядит неподобающе вульгарно, мешает созданию благочестивой атмосферы. Но конечно, это не настоятель Селуин. Он всегда был на нашей стороне. Ведь именно он попросил меня организовать изготовление этих подушечек, когда увидел те, что я сделала для часовни возле замка Вулвси. Уж там я не ограничивала себя определенным набором красок. Он знал, что получит, и не колебался в своей поддержке.

– А вы всегда занимались вышивкой?

– Да, с самого детства. А потом преподавала вышивку и у нас, и за границей, это мой путь до конца жизни.

– Вы и за границей бывали?

– Я несколько лет преподавала вышивание в женской школе в Греции. И стала, так сказать, специалистом в греческой вышивке.

– Вот это да!

Мисс Песел всегда казалась Вайолет до мозга костей англичанкой. Трудно было представить ее в ином климате, как она под жарким солнцем юга, вся в испарине обучает юных гречанок всем этим стежкам: и рис, и продолговатый крестик – в классе белоснежного здания школы, за окнами которого синее, безоблачное небо и раскинувшееся до горизонта такое же синее море. Вайолет хотелось спросить, был ли у нее муж, но не спросила, поскольку терпеть не могла, когда этот вопрос задают ей самой.

– Еще я немного путешествовала, – продолжала Луиза Песел, улыбаясь собственным воспоминаниям. – Побывала в Египте, в Индии. Это было чудесно. Один раз даже прокатилась верхом на верблюде! А потом началась война, и я вернулась в Брэдфорд…

– В Брэдфорд?

– Ну да, я там выросла. Во время войны преподавала вышивку выздоравливающим солдатам. Вы знаете, мисс Спидуэлл, шитье обладает целительными свойствами, это занятие снимает психологические травмы и способствует быстрейшему заживлению ран. Глубокие, яркие тона и повторение одних и тех же простых движений при вышивании оказывают мощное успокаивающее действие на мужчин. Когда своими руками создаешь красивую вещь, это творит с нервной системой настоящие чудеса. Результатами я была очень довольна.

Вайолет представила себе сидящих в грязной траншее Джорджа с Лоренсом, вышивающих красными нитками ряд красивых петелек, и ее передернуло.

Но Луиза Песел, похоже, ничего не заметила или из вежливости сделала вид, что не заметила.

– Ну а вот это… ваша работа, мисс Спидуэлл? – спросила она, кивая на подушечку, лежащую на коленях Вайолет. – Я знаю, что вышивальщицы любят, так сказать, навещать свои произведения.

– Нет, я просто смотрела на чужую работу, хотелось увидеть, как сочетаются разные цвета и оттенки.

Вайолет было приятно, что мисс Песел запомнила ее имя.

– А над каким узором вы работаете этим летом?

– Пока что я не вышиваю подушечку целиком. Миссис Биггинс поручила мне сделать кайму для подушечек. Всегда требуется много каймы…

– А у вас уже есть образец?

Вайолет кивнула.

– А еще кого-нибудь вышивать учили?

– Да. И эта девушка тоже стала ходить на наши занятия.

– И вы хотели бы сделать вышивку к подушечке под коленки?

– Да.

– Вы меня заинтриговали, мисс Спидуэлл. Почему? Ведь таких подушечек будет более трех сотен, и ваша потеряется в таком количестве. А вот подушечек на сиденья требуется гораздо меньше, и они будут очень эффектны, да и кайма, конечно, тоже важна, она придает им объем. В том, чтобы вышивать кайму, нет ничего обидного.

– Я понимаю. Просто… – Вайолет запнулась и замолчала.

Тогда мисс Песел сама закончила ее мысль за нее:

– Значит, вы хотите вышить что-то такое, что полностью будет вашим, чтобы все это видели, когда будут пользоваться?

– Да.

Мисс Песел смотрела на нее так, словно ждала немедленного ответа. Вайолет поняла, что наставница хочет более полного объяснения, но она еще сама не продумала все как следует.

– Я выросла в Саутгемптоне, – начала она, – и мы ходили в собор Святого Михаила. Моя мать до сих пор туда ходит.

– Я тоже там бывала. Красивый храм.

– Я хожу в церковь с детства – в воскресную школу, на занятия по Божественной литургии, на воскресные службы, – но никогда по-настоящему не чувствовала себя в храме как дома. Особенно… особенно после того, как на войне погиб мой брат. Заупокойную службу по нему провели чисто формально и поверхностно. Наш викарий отслужил столько подобных служб, что барабанил все как по нотам. Он знал нашего Джорджа, но повторял священные слова, точно попугай, не вдумывался в смысл сказанного.

Она замолчала.

– Наверное, обидно было это слушать, – вставила мисс Песел.

– Если бы только обидно… Я была просто ошарашена. Мне казалось, что не только Бог отвернулся от нас, но и сама Англиканская церковь тоже. Никаких ответов на наши жгучие вопросы, никакого утешения – ничего. Мне хотелось, чтобы викарий примирил меня с Богом, показал мне Его любовь, примирил с Его гневом, который Он обрушил на целое поколение мужчин, а косвенно и на женщин, но викарий не сделал этого. Увидев такое, я совсем перестала ходить в церковь. По воскресеньям у меня почему-то всегда с утра болела голова. Моя мать постоянно жаловалась и ворчала, что я бесчувственная сестра и дочь. А вот отец меня понимал, хотя ни разу об этом не сказал… – После недолгого молчания Вайолет добавила: – Здесь я надеюсь снова посещать церковь. – Она оглядела высокие каменные стены, огромное пространство над головой. – Но собор меня подавляет, любой собор. И духовно, и физически. Я думала, что, если здесь останется хотя бы маленькая частичка меня, это мне как-то поможет. Небольшой личный вклад, он помог бы мне чувствовать себя, как и все, причастной. Что-то такое, чем и я могла бы пользоваться, и другие тоже. Кайма на подушечке для сиденья не совсем то же самое, что подушечка под колени.

Мисс Песел кивнула:

– Ваши слова напомнили мне о многих людях, которые приходят сюда и зажигают свечку. Маленький язычок пламени в огромном пространстве собора. Они смотрят на него, снова приходят и снова зажигают это пламя. Это их личное пламя.

– Да, но только подушечка живет дольше, чем свечка.

– Верно. Ну хорошо. – Мисс Песел встала и вытянула руку, указывая на лежащие кругом подушечки для коленопреклонений. – Выберите себе композицию, которую вы хотели бы вышить.

Все закончилось точно как и хотела Вайолет, хотя она не ожидала, что все произойдет так быстро и определенно. Но Луиза Песел была женщина решительная. И теперь Вайолет должна выбрать. Впрочем, она уже знала, чего хочет, и указала на подушечку с клетчатыми желудевыми шляпками – ту самую, которую вышила незнакомка с инициалами Д. Дж.

– Да, это очень хорошая тема, – снова кивнула мисс Песел. – Я довольна всеми композициями, в общем и целом, но, как и у всякой матери, у меня есть любимчики. Ну, пошли, сходим сейчас к нам, подберем для вас материалы. Ключ у меня с собой.

– Но миссис Биггинс…

– С миссис Биггинс я разберусь сама… впрочем, предлагаю вот что: ее задание по вышивке каймы сделайте тоже, если, конечно, у вас хватит времени. Не станем же мы проваливать ее планы.

Глава 8

День рождения миссис Спидуэлл был в начале июля и выпал на первую субботу. Том и Эвелин организовали у себя в саду праздничный обед. День был погожий, солнечный и жаркий, но мать Вайолет настояла на том, чтобы надеть синее шерстяное платье с длинными рукавами и толстые чулки, словно на улице стоял ноябрь.

– О боже, нет! Я же помру от этой жары! – заявила она, как только вышла в сад и увидела там аккуратно накрытый стол с серебряными приборами на выглаженной скатерти и вазу с букетом из только что срезанных маргариток и цветков дельфиниума.

Марджори с лейкой в руке прилежно поливала какие-то растения, а Эдвард, не обращая внимания на ее протесты, лихо сбивал их палкой. Миссис Спидуэлл сощурилась, глядя на них и слушая их крики.

– Мы посадим вас в тень, – заверила ее Эвелин, явно не желая еще раз накрывать на стол в помещении. – И мы приготовили для вас веер, он лежит на столе, рядом с вашим прибором.

На Эвелин было элегантное платье, розовое с серым, в цветочек, Вайолет даже позавидовала, но Эвелин было явно жарко в нем, и она казалась рассеянной.

Вайолет улыбнулась про себя. Не часто ее невестка делает такие промахи. Надо было заранее объяснить Эвелин, что мать не любит сидеть во дворе, когда жарко. Когда семья Спидуэлл на каникулах отдыхала на острове Уайт и все пили чай на солнечной лужайке, миссис Спидуэлл оставалась сидеть в гостевом домике у окошка.

На острове Уайт они проводили каждое лето, две недели в августе, с самого детства Вайолет и частенько ездили в город Вентнор. Счастливее, чем там, Вайолет отца не помнила: он брал напрокат лодки, и они плыли по морю к Теннисон-Даун и дальше, до Ниддлс-Хедленд, где отец, закатав повыше брюки и повязав носовой платок на начинающую лысеть голову, ковырялся среди окаменелых останков динозавров на берегу. Он был счастлив, поэтому и Вайолет была счастлива. Впрочем, счастливы были все, даже ее мать, которая, освободившись от тяжкой домашней рутины, отмякала сердцем и становилась добрее. Только однажды, когда Вайолет было двенадцать лет, они попробовали съездить в другое место, в Гастингс, в гости к сестре миссис Спидуэлл, Пенелопе, и все очень скучали по острову Уайт. Эта традиция была столь крепка, что пережила смерть Джорджа. Эвелин пришлось смириться, с натянутой улыбкой она согласилась съездить туда на пару недель.

– Какой у тебя прекрасный садик, Эвелин, – заметила Вайолет, на этот раз она выступила в роли примирительницы. – Так здорово посидеть за столом на свежем воздухе. Но чай можно попить и в доме, а мама будет открывать подарки.

– Сейчас подарки! Сейчас подарки! – закричал Эдвард, а Марджори его поддержала, правда не столь восторженно. – Бабушкины подарки сейчас!

Услышав про подарки, бабушка засияла и села на свое почетное место в тени.

– Вы будете ячменный отвар, миссис Спидуэлл? – спросила Эвелин.

Она никогда не обращалась к свекрови по имени, да никто и не пытался поощрять ее в этом.

– Нет-нет, дорогая, на такой жаре горячий чай будет в самый раз, – отозвалась миссис Спидуэлл, раскрыла японский веер и принялась обмахиваться. – Вы же знаете, дорогая, он благоприятно действует на капилляры.

Эвелин следовало бы об этом знать, подумала Вайолет. Ведь мать каждое лето читает об этом целые лекции. Еще одна ошибка невестки.

– Ну ладно, где бабушкины подарки? – потирая руки, крикнул Том, показавшись на пороге веранды с застекленной дверью.

– Я принесу! – откликнулся Эдвард.

Он побежал к стулу, набрал кучу разнокалиберных свертков, притащил их и вывалил к ногам бабушки.

– Осторожно, Эдди! – закричала Марджори, подражая голосом и интонацией своей матери. – Ты же знаешь, может разбиться.

– Сначала открой вот этот!

Эдвард протянул бабушке большой и плоский ромбовидный пакет. Вайолет сразу догадалась, что́ в нем лежит.

– Это воздушный змей! – торжественно объявил мальчуган. – Мы его сами сделали!

Миссис Спидуэлл одарила внучка вымученной улыбкой.

– Ты сам открой, дорогой, и покажи мне, – сказала она.

Эдвард сорвал с подарка обертку, и все увидели воздушного змея, сделанного из двух палочек и старой газеты, которую они разукрасили разноцветными пятнами краски. Самой внушительной частью змея был его хвост: длинный кусок бечевки с навязанными на нее лентами из цветной бумаги. Тут, без сомнения, потрудилась сама Эвелин.

– Бабушка, мы сейчас запустим его для тебя. Смотри!

Эдвард схватил за другую бечевку и, пустившись по лужайке, потащил за собой змея. Марджори бросилась вслед за ним, стараясь уберечь их произведение от катастрофы. Впрочем, змей лететь почему-то не захотел, и они разочарованно вернулись к столу.

– Ветер сегодня слабый, старик, – улыбнулся Том. – Попробуем потом, на пустыре.

Марджори захлопала в ладоши:

– А мы возьмем его с собой, когда поедем на остров Уайт? Там всегда дует ветер.

– Давайте попросим бабушку открыть остальные подарки, – вмешалась Эвелин, вручая свекрови маленький плоский предмет, аккуратно завернутый в сиреневую бумагу. Внутри оказалась коробочка с тремя носовыми платками, где по углам были вышиты ландыши, – миссис Спидуэлл обожала этот цветок и его запах.

– Ах, дорогая, ну зачем же… – проговорила она. – Ну вот, придется одним сейчас воспользоваться.

Она демонстративно развернула один из платочков и по очереди приложила сначала к одному глазу, потом к другому. Это был беспроигрышный подарок: за эти годы мать Вайолет израсходовала великое множество носовых платков и ее домработница тратила уйму времени на то, чтобы выгладить их после стирки.

Том подарил матери шотландский плед, чтобы накрывать колени, когда она поедет на его машине. И летом, и зимой миссис Спидуэлл жаловалась на сквозняки. Сын похлопал ее по коленям.

– Ну вот, мама, теперь, когда приглашу тебя прокатиться, чтобы никаких отговорок. Хочешь сегодня, чуть попозже?

– Ох, сегодня слишком жарко, – отмахнулась миссис Спидуэлл, продолжая обмахивать себя веером. – Как-нибудь в другой раз.

На стуле рядом с ней остался последний подарок, завернутый в китайскую шелковую бумагу, но она даже не пошевелилась, чтобы взять его. Все видели, что Вайолет собирается вручить его матери, но та уже откинулась назад на спинку кресла и тяжко вздохнула:

– Мне повезло, что есть кому присмотреть за мной, есть кому дарить мне подарки на день рождения. Это смягчает боль моих потерь.

Вайолет уставилась на свой сиротливо лежащий на стуле подарок.

«Ну нет, – подумала она, – я не стану поднимать шум, все и так всё видят. Что мне, бегать за ней со своим подарком и умолять принять подношение? Вот и не стану!»

Но тут вмешалась Марджори. Казалось, будто сам Господь надоумил ее: девочка протянула руку к пакету.

– Бабуля, смотри, а тут еще один подарок! – Она взяла пакетик и вручила бабушке.

Вайолет прекрасно видела, с какой неохотой мать разворачивает этот подарок: ни капельки радости на лице. Вышитый чехол для очков упал ей на колени, а она даже не посмотрела на него.

– Это для твоих очков, мама, в которых ты читаешь, – подсказала Вайолет. – Я сама вышивала. Это вышивка по холсту, я рассказывала тебе, я занимаюсь этим для собора.

Миссис Спидуэлл снова тяжко вздохнула.

– Именно в этот день мне как раз не хватало напоминаний о том, что я теряю зрение, – жалобно проговорила она.

В ее шестьдесят три года зрение у миссис Спидуэлл было, вообще-то, довольно хорошее, и для чтения она пользовалась совсем слабенькими стеклами.

Усилием воли Вайолет подавила острое желание протянуть руку и забрать чехол обратно. Она много над ним трудилась, подбирала такие цвета шерсти, какие любит ее мать, – коричневый, синий, темно-красный, лиловый и кремовый, – вышивала стежками, как ей подсказала мисс Песел: продолговатым крестом и рисом. А еще Джильда дала ей почитать книжку про вышивание, и Вайолет сама освоила кое-какие новые стежки. Результатом она осталась довольна, но благодаря равнодушию матери заметила и промахи – то там, то здесь сквозь шитье проглядывало полотно, отдельные стежки выступали больше, чем надо, и кое-где наружу просочился клей – в тех местах, где она изнутри прихватила мягкий фетр к полотну.

– Всё, давайте обедать! – вмешалась Эвелин. – Дети, быстро мыть руки! Вы оставайтесь здесь, миссис Спидуэлл, в тенечке. А мы сейчас быстренько накроем на стол. Вайолет мне поможет.

Вайолет была благодарна невестке, которая поскорей увела ее от матери. Эвелин старалась вести себя крайне осторожно и не говорила ни слова, когда они носили блюда с холодным нарезанным языком, яичным салатом, листьями латука и разными соленьями, даже несколько минут перерыва в общении с матерью немного восстановили нервную систему Вайолет. За последние годы она успела понять, что Эвелин придумала эффективное средство против раздражительных замечаний своей свекрови: надо либо сменить тему разговора, либо, по мере возможности, на какое-то время уйти.

Когда Вайолет снова села за стол, вернулась с вымытыми руками Марджори. Она взяла упавший под стул вышитый чехол для очков – миссис Спидуэлл сделала вид, что ничего не заметила, – и стала его разглядывать. Вайолет хорошо знала свою племянницу и, чтобы не спугнуть ее, от замечаний воздержалась, но когда Марджори с предельной осторожностью положила футляр на стол рядом с бабушкой, Вайолет захотелось ее обнять. Во время обеда Марджори то и дело поглядывала на вещицу. Наконец покончили с праздничным тортом «Виктория» – любимым бисквитным тортом миссис Спидуэлл, правда без свечек. «Это все такие пустяки, – говорила она, – в нашем возрасте надо благодарить Бога даже за крохотный кусочек». Детей выпустили из-за стола, обед протекал вяло, и им стало скучно. Эдвард с отцом сразу отправились в сад, чтобы еще раз попробовать запустить змея, Эвелин стала уносить в дом посуду, а Марджори бочком подошла к своей тетке.

– Ты сама это вышивала, тетя Вайолет? – спросила она.

– Да.

Марджори глаз своих не могла оторвать от футляра.

– Какой красивый!

– Спасибо тебе, дорогая. Принеси-ка его сюда. Я тоже хочу полюбоваться с тобой вместе.

Миссис Спидуэлл, которая, казалось, успела задремать в своем кресле, как только Марджори протянула руку, открыла глаза.

– Не смей трогать чужие вещи, юная леди. Так поступают только невоспитанные дети.

Марджори отдернула руку, как от раскаленного железа. Сердце Вайолет сжалось.

– Это я попросила ее, мама. Ты же не против, если Марджори посмотрит? Ей так интересно… не то что тебе.

Мать снова тяжко вздохнула:

– Всего один день в году, один только день, и мне хочется… почувствовать праздник, чтобы в кои-то веки кто-то обо мне позаботился, не все же мне заботиться о других. Но такова уж доля матери, неблагодарные дети всегда ее обижают. – Она еще раз вздохнула. – Что бы подумал Джеффри, если бы увидел такое?

Вайолет стиснула зубы, протянула руку и сама взяла несчастный футляр. Миссис Спидуэлл опять со вздохом закрыла глаза.

Марджори смотрела теперь на изделие со страхом, словно боялась, что футляр ее укусит. «Ну уж нет! – подумала Вайолет. – Я не позволю матери уничтожить мою вышивку».

– Не бойся, дорогая, – пробормотала она. – Бабушка не на тебя сердится, а на меня. А какое место в вышивке тебе нравится больше всего?

– Зигзаг.

– Это называется флорентийским стежком. Красивый и яркий, верно? Это только кажется, что вышивать им сложно, а на самом деле очень легко.

– А этот как называется?

– Венгерский ромбик.

– А этот?

– Рис.

– Рис… – задумчиво повторила Марджори. – Так же, как и рис, который мы едим?

– Да.

– Совсем не похож на рис. Это как буква «х».

– Ты права, похоже на букву «х». А хочешь, я научу и тебя вот так вышивать?

Вайолет совсем не была уверена, что племянница сможет освоить эти стежки, но не пожалела о своем предложении: Марджори так и просияла, а такое с ней бывало не часто.

– О да! – воскликнула девочка.

– Нечего учить ее своим штучкам, рано ей, она еще не старая дева, – не открывая глаз, заявила вдруг миссис Спидуэлл.

Если бы Марджори сейчас не держала свою тетку за руку, счастливая от одной мысли, что научится вышивать, Вайолет встала бы и ушла. Но нет, она не даст матери все испортить, ведь племянница так горячо и искренне хочет этого.

– В следующий раз, когда приеду к вам в гости, захвачу с собой все необходимое.

– Обещаешь?

– Обещаю, дорогая. А может быть, мы сможем заняться вышивкой и во время нашего летнего отдыха.

– Да-да! – захлопала в ладошки Марджори.

Племянница никогда не любила долгих пеших прогулок вдоль побережья, которые по примеру отца упорно продолжал устраивать Том. Может быть, их заменит вышивание, ну хотя бы в дождливые дни.

– Что «да», о чем это ты? – спросила Эвелин, опуская на стол поднос с чашками и чайником со свежезаваренным чаем.

– Тетя Вайолет научит меня вышивать, когда мы будем на острове Уайт! – воскликнула Марджори, помахав перед матерью футляром для очков.

Эвелин чуть помедлила, все еще держась за ручки подноса, – это случилось так быстро, что заметить могла только Вайолет. Невестка редко делилась с другими своими мыслями, поэтому Вайолет научилась понимать язык ее незаметных жестов и телодвижений. И когда Эвелин отослала Марджори поиграть с братом и позвала Тома, Вайолет уже догадалась, в чем дело.

Пришел Том и сел за стол.

– Ну вот. Значит, такие дела… – сказал он и беспомощно посмотрел на жену.

Все знали, что в ситуациях, когда предстоял непростой разговор, Эвелин справлялась гораздо лучше своего мужа.

– Дело в том, что моя сестра и ее семейство пригласили нас к себе в Корнуолл, – начала Эвелин. – Так что на остров Уайт этим летом мы не поедем. Для Марджори и Эдварда будет лучше, если они пообщаются, поиграют со своими двоюродными братьями и сестрами… новое место, новые впечатления. Но принять они смогут только нас, боюсь, у них мало места. Извини.

У нее хватило такта посмотреть Вайолет прямо в глаза и сделать вид, что ей действительно очень жаль. Том же, избегая взгляда сестры, с несчастным видом уставился в чашку с чаем.

Вайолет уже давно ждала чего-нибудь в этом роде. После смерти мистера Спидуэлла последние две поездки на остров Уайт, в отличие от прежних, нельзя было назвать удачными. Том пытался играть роль отца и быть душой компании, но у него это получалось плохо. Дети стали раздражительными, часто ныли и жаловались на скуку, капризы миссис Спидуэлл участились, улыбка Эвелин становилась все более неискренней, словом, отдых превратился чуть ли не в кошмар, всех охватило чувство бессмысленности пребывания в этом месте. Ясно было, что надо что-то менять, это было лишь делом времени.

Мать Вайолет сидела в кресле, откинувшись на спинку, глаза ее были закрыты, на сказанное она никак не реагировала.

«Ей уже все известно, – подумала Вайолет, – иначе она бы сейчас визжала, обмахивалась веером и стонала, поминая честное имя своего Джеффри. Скорей всего, она уже все это проделала и высказала все, что думает по этому поводу».

– Могли бы пораньше об этом сказать, – пробормотала Вайолет.

«Матери-то небось сообщили», – прибавила она про себя.

– Мы сами только недавно продумали все окончательно, – попыталась защититься Эвелин, но замолчала – наверное, ей стало понятно, что это звучит фальшиво.

«Ну да, строили планы, а со мной не посоветовались», – подумала Вайолет.

– Но вы все равно можете отправиться в Вентнор! – как-то уж слишком бодро воскликнул Том. – Вместе с мамой. Остановитесь там же, а когда приедете, все расскажете, кто приехал, кто нет в этом году, какие кто нашел новые останки, в каких чайных было самое вкусное печенье.

В семье Спидуэлл всегда спорили, где на острове Уайт вкуснее печенье.

– Я поеду к Пенелопе в Гастингс, – вдруг объявила миссис Спидуэлл, не открывая глаз.

У Вайолет словно гора с плеч свалилась, она не ожидала такого подарка. Слава богу, не придется никуда ехать вдвоем с матерью. Лучше уж совсем отказаться от отпуска, чем подвергаться столь жуткому испытанию. «Бедная тетя Пенелопа», – подумала Вайолет. Ее тихая, кроткая тетя, также вдова, привыкла во всем слушаться старшую сестру и во всем уступать ей. Вайолет должна быть благодарна тете Пенелопе за такую жертву.

Том, чувствуя свою вину перед сестрой за то, что так неожиданно изменил планы летнего отдыха, предложил Вайолет отвезти ее обратно в Уинчестер. Демонстрируя свое великодушие, Эвелин не возражала.

– Поезжайте, – сказала она, – отдохните немного от нашего общества. А за вашей матерью я присмотрю.

Они ехали молча, пока не оказались за пределами Саутгемптона, – словно, чтобы пообщаться наедине, надо было укатить как можно дальше от остальных родственников с их неожиданными заявлениями и требованиями. Но и тогда Вайолет не начинала разговора. Пусть первым заговорит брат, она не собирается помогать ему в этом.

– Послушай, сестричка, честное слово, мне очень жаль, что так получилось! – прокричал Том, стараясь перекрыть рокот двигателя, когда они выехали на трассу к Уинчестеру. – Остров Уайт и все такое… Я серьезно тебе говорю. Если бы все зависело лишь от меня, я был бы только рад снова туда поехать. Просто… в общем, я не должен пока никому сообщать, потому что еще рановато, но… понимаешь, Эви снова ждет ребенка. Ничего не говори! – прибавил он, потому что Вайолет, пытаясь перекричать шум мотора, стала поздравлять брата. – Лучше молчи пока… О черт!

Том съехал на обочину и заглушил двигатель. Наступила тишина, и Вайолет услышала овечье блеяние на примыкающем к дороге поле, хотя самих овец за живой изгородью видно не было.

– Так будет лучше, – сказал Том, прикурил две сигареты и одну передал сестре. – Послушай, мне самому жутко не по себе, оттого что я тебе ничего не сказал, но, честное слово, мы только вчера узнали, что нас точно будут ждать в Корнуолле. Понимаешь, у Эвелин… так вышло, что после Эдди мы потеряли нескольких…

Вайолет не сразу поняла, что́ он имеет в виду.

– Ах вот как… – отозвалась она.

– Эви всегда хотела троих, но вот третий… у нас никак не получался… Поэтому мы никому пока не говорили… ну ты понимаешь. Она очень хочет, чтобы этот… родился. И она подумала, что лучше всего для нее побыть рядом с сестрой, мало ли какие могут возникнуть проблемы. Ну, это… в общем, это будет проще.

– Хочешь сказать, она будет меньше нервничать, – подсказала Вайолет.

– Да.

– Из-за меня или из-за мамы?

Вайолет чувствовала, что вопрос по-детски глупый, но ей хотелось, чтобы брат ее успокоил. И Том с радостью ухватился за эту возможность.

– О, из-за мамы, конечно! С тобой все в порядке! Дети тебя обожают, Эви тоже тебя любит.

В последнем Вайолет сомневалась, но пропустила это мимо ушей.

– А когда вы сказали матери про Корнуолл?

– Вчера.

– Ну и как? Много было шума?

– Да было, что и говорить, но меньше, чем можно было ждать от нее. Жаловалась, что мы предаем память отца и Джорджа, что семья разрушается, и все такое. Потом мама оставила эту тему и переключилась на идею поехать в Гастингс к своей сестре Пенелопе, она настолько зациклилась на этой мысли, что пошла звонить ей с нашего телефона, чтобы сразу договориться.

Они докурили и загасили окурки.

– Ну что, поедешь одна в Вентнор? – спросил Том. – От помещения мы еще не отказались, так что для тебя там пока есть местечко, если вдруг захочешь. Если поедешь одна, то обойдется дороже, но мы за это заплатим, конечно, – торопливо добавил он.

– Я подумаю, – ответила Вайолет.

Какое-то время оба молчали. Вайолет, сдерживая слезы, смотрела на пышные облака, клубящиеся на горизонте. Наконец глубоко вздохнула через нос – запах кожаных сидений ее успокаивал.

– А почему бы тебе не отправиться на какую-нибудь пешую экскурсию для незамужних девушек, – предложил Том. – Останавливаться по пути будете в пансионах. Такие экскурсии пользуются успехом.

– Ну да, таким успехом, что уже сейчас все билеты раскуплены.

Вайолет уже доводилось видеть рекламные плакаты: улыбающиеся краснощекие женщины в шортах и беретах весело куда-то шагают – видимо, участвуют в одной из таких экскурсий. Но она ни за какие коврижки не вырядилась бы в подобный костюм, хотя сама идея заинтересовала. И предложение брата подсказало ей одну мысль.

– А ты помнишь деревню Уоллоп? Где мы были с отцом? Там был Верхний Уоллоп, Средний и Нижний?[9]

– Ну конечно. Мы с Джорджем поняли это название буквально и весь день мутузили друг друга кулаками[10]. А еще папа тогда разрешил Джорджу выпить пива в пабе. Я ему так завидовал.

– Да тебе же было всего семь лет!

– Знаю. Но мы с ним всегда соперничали, хоть он и был на шесть лет старше. А еще я помню, как мы с Джорджем пытались залезть на один из камней Стонхенджа, а потом нас за это ругал смотритель. Да, хорошие были каникулы.

– А как назывался этот паб в Нетер-Уоллопе?

– «Пять колоколов». А что?

– Да нет, ничего, просто вспомнила.

Но Вайолет явно воспряла духом и, вернувшись домой, попросила у хозяйки карту государственной картографической службы Великобритании и весь вечер просидела над ней.

На следующий день Вайолет позвонила в Христианский союз женщин и девушек и спросила, остались ли места на экскурсии по Уэльсу и Озерному краю. Ей ответили, как она и ожидала, что все места давно уже заказаны.

Вайолет отчасти стало легче на душе: не надо будет общаться с незнакомыми людьми, заводить с ними вежливые разговоры, делая вид, что тебе весело в их компании. Но теперь, если не захочется киснуть в Уинчестере – долго спать, читать книжки, гулять в одиночестве без всякой цели и ждать, когда отпуск подойдет к концу, – у нее оставалось два варианта. Можно напроситься и поехать с матерью в Гастингс, а там стать объектом ее жалостливых причитаний и раздражительных замечаний. Тетя Пенелопа, конечно, будет обеих успокаивать, но… Или же отправиться куда-нибудь самостоятельно. Такая идея была ей больше по душе, и, пока она не отговорила себя, Вайолет позвонила Тому и попросила дать ей денег на пеший поход.

– Ну конечно, сестренка, – усмехнувшись, ответил он. – Не могу же я допустить, чтобы ты голодала. Как бы к этому отнесся наш папа? – Он помолчал, а потом спросил: – А тебе что, еще не прибавили жалованье?

Вайолет не стала изворачиваться и ответила просто:

– Прибавили. И теперь я могу почти каждый день позволить себе горячий обед.

– Да-да, понятно…

Том торопливо сменил тему, возможно, он был обескуражен тем, что его шутку насчет еды сестра приняла всерьез.

– А куда ты думаешь ехать? Надеюсь, не в Гастингс?

– Нет, собираюсь пойти пешком. Сначала из Уинчестера до Солсбери, потом через Нью-Форест в Лимингтон. Там я сяду на паром до острова Уайт и несколько дней поживу в Вентноре.

– Черт возьми, как жаль, что я не могу отправиться с тобой! – сказал он и понизил голос: – Корнуолл, конечно, здорово, но жить с родственниками Эви, да еще столько детей… Упаси боже! А вот пеший поход – это как в старые добрые времена.

– Ну, по крайней мере, нам с тобой не придется терпеть выходки нашей мамы.

* * *

Для подготовки у Вайолет оставался еще месяц: продумать маршрут, послать письма в гостиницы и забронировать комнату, отдать в починку туристические ботинки, купить новую соломенную шляпу, взять напрокат у Хиллов рюкзак, а у Тома компас и перочинный нож, уложить вещи, и если рюкзак получится слишком тяжелым, отказаться от всего лишнего и снова уложить его. Вайолет еще никогда не приходилось планировать поход, этим всегда занимались отец или Том, они подбирали все, что могло пригодиться в таком путешествии. Но Вайолет очень понравилось изучать карту миссис Харви: прикидывать, сколько она сможет пройти за один дневной переход, отыскивать достопримечательности, которые стоило бы посетить, и места, где можно срезать дорогу, гадать, в каких деревнях можно рассчитывать на ночлег.

Перед отпуском Вайолет виделась с братом и его семьей только один раз, но к встрече с Марджори подготовилась: принесла с собой полотно, шерстяные нитки четырех цветов, иголку и образцы стежков, она сделала их сама – точно такие же, как и у мисс Песел, которые та изготовила для вышивальщиц собора. Марджори была в восторге и оказалась прилежной ученицей: сидела за столом в саду, прижавшись к Вайолет, и внимательно наблюдала, как надо вдевать нитку в иголку, как рассчитывать квадратики, как сделать стежок и заправить конец нитки. Когда настало время и Марджори сама приступила к шитью, девочка трудилась не торопясь, старалась делать все правильно и ровненько, и потихоньку, шаг за шагом, работала все быстрей и уверенней. И Вайолет корила себя за то, что прежде недооценивала способностей племянницы.

Поглощенные работой, не замечая ничего вокруг, они продолжали свои занятия, а остальные занимались, кто чем: кто пропалывал грядки, кто пил чай и читал газету, кто играл в мяч. Время от времени то один, то другой бросали взгляд на тетку с племянницей. Подходила и миссис Спидуэлл, и ей, по всему, очень не понравилась такая их увлеченность работой.

– Не представляю, как это вы возитесь с шерстью на такой жаре, – заявила она, хотя на ней самой было шерстяное платье. – Для ребенка в этом нет ничего хорошего. Вы посмотрите, как она раскраснелась.

– С Марджори все в порядке, миссис Спидуэлл, – отозвалась Эвелин, на секунду оторвав глаза от газеты.

Поскольку Вайолет со смирением приняла новость, что ее не берут с собой в Корнуолл, Эвелин всячески старалась проявлять к ней благосклонность.

– По мне, так это все очень странно. Какой-то нездоровый интерес, – продолжала мать. – Не вижу, какой толк в этом рукоделии.

Марджори оторвала глаза от флорентийского зигзага и обезоруживающе ясным взором посмотрела на бабушку.

– Можно сделать что-нибудь красивое, – сказала она.

– Фу ты, дитятко… ты разве не знаешь, что пререкаться со взрослыми нехорошо?

Глаза Марджори удивленно расширились:

– Но ты же задала вопрос, бабушка. А я на него ответила.

– Ну-ну, Марджори, – вмешалась Эвелин. – Я знаю, ты не хотела нагрубить бабушке. А потом вышьешь ей в подарок какую-нибудь красивую вещицу.

Марджори вопросительно посмотрела на Вайолет.

– Конечно, – согласилась та. – Вот когда научишься, вышьешь бабушке кошелек для монет, или домашние тапочки… или красивый пояс. Что скажешь?

– Не вижу никакого проку от этих ваших тапочек и кошельков, – объявила миссис Спидуэлл.

– Ну хорошо, тогда вышьешь что-нибудь для мамы. Думаю, ей очень понравится твой кошелек для мелочи. Главное, продолжай практиковаться все лето, а когда как следует освоишь стежки, я помогу тебе с кошельком.

Вайолет пока сама понятия не имела, как делаются кошельки, но у нее есть мисс Песел, она наверняка поможет.

– Ну да, конечно, сделать что-нибудь для матери куда важней, чем для бабушки, – проворчала миссис Спидуэлл.

Вайолет и Эвелин переглянулись. Потом Эвелин закатила глаза к небу, а Вайолет засмеялась.

– Что это ты смеешься? – грозно спросила миссис Спидуэлл. – Не вижу ничего смешного!

Тогда и Эвелин не удержалась от смеха.

Глава 9

Планировать одиночный поход – это одно, но выйти из дома и сделать первый шаг – совсем другое. Ранним августовским утром, раньше, чем успела подняться с постели квартирная хозяйка, Вайолет стояла в прихожей, пытаясь успокоить нервы и собраться с духом. Казалось бы, что тут такого: она готова отправиться в путь, все необходимое лежит в рюкзаке, на ней старенькое льняное платье коричневого цвета, сверху жакет, на ногах крепкие ботиночки.

Еще несколько дней назад и подруги, и родственники вполне оптимистично смотрели на то, что Вайолет решила отправиться одна в пеший поход. Но чем ближе подходило время, тем больше менялось их отношение. Сначала позвонил брат и спросил, так ли она уверена в том, что хочет идти.

– Может, лучше подыщешь себе какую-нибудь комнатку в Корнуолле, поближе к нам? – ни с того ни с сего предложил Том, хотя конечно же понимал, что уже поздно и подыскать жилье будет невозможно, все наверняка занято. Просто ему хотелось смягчить свое чувство вины перед сестрой.

– А с тобой ничего не случится? Все-таки будешь там совершенно одна, – высказалась более прямо Джильда, когда они встретились за чашкой кофе. – Еще есть время передумать.

– Все будет отлично, – уверенно ответила Вайолет.

Джильда сменила тему. Сама она собиралась на две недели отправиться с родственниками в Суонидж, кстати, в компании со своей новой невесткой.

– Небось станет выставлять напоказ свой живот, будто у них все было так запланировано, – проворчала она, – и будет требовать от всех внимания. Была бы жива мама, она бы быстро поставила ее на место. Но папа и Джо все с ней миндальничают.

– Ну, тогда тебе придется роль матери взять на себя, – заметила Вайолет и только потом сообразила, что могла пригласить с собой в поход и Джильду.

Миссис Харви начала беспокоиться накануне вечером.

– Не нравится мне все это… как подумаешь, что одна из моих девочек где-то скитается одна-одинешенька… а если с вами что-то случится? – проворчала она, глядя, как Вайолет выставила в холл свой собранный на утро рюкзак. – А вдруг подвернете ногу или закончится вода, а то еще, не дай бог, укусит змея? Что будете делать?

Хозяйка произнесла вслух все то, о чем думала и сама Вайолет. Поэтому накануне вечером она пораньше отправилась к себе, чтобы не слышать ее причитаний.

Вайолет почувствовала голод, но задерживаться очень не хотелось. «Если я начну готовить себе тосты, – думала она, – встанет миссис Харви и снова наделает шуму». Она закинула рюкзак на плечи, подтянула лямки и отправилась в путь на пустой желудок и без всяких прощальных церемоний.

По дороге, ведущей вниз, к мосту через речку Итчен, Вайолет спустилась быстро. Впереди на массивном постаменте спиной к ней высилась статуя короля Альфреда, лицом обращенная к Хай-стрит, король держал в руке меч, причем держал его за лезвие, рукоятью вверх, словно благословлял крестом лежащий перед ним город. Вайолет прошла мимо статуи, огляделась вокруг, быстро присела перед Альфредом в реверансе и двинулась через Уинчестер дальше.

Она прошла мимо витрин средневекового магазина, мимо мясной лавки и аптеки, мимо кафе Одри, где задержалась на секунду с мыслью о чашечке кофе, но передумала и двинулась дальше, миновала Баттеркросс, восьмиугольное каменное строение, где в средние века женщины продавали масло, потом канцелярский магазин Уоррена, где она покупала все необходимое для работы в офисе. Магазины еще не открылись, поэтому народу на улице было мало: случайные велосипедисты, мальчишка-газетчик, мойщик окон, занимающийся витриной магазина одежды. Все они кивали ей, но ни один не остановился, чтобы перекинуться словом, спросить, зачем ей рюкзак и куда она направляется. Никто не сказал ей: «Молодец, Вайолет! Смелая женщина!» Или: «А ты точно хочешь в одиночку отправиться в свой поход?» Или: «Брось ты свою затею, поехали лучше с нами на море!» Вайолет прожила в Уинчестере всего девять месяцев и не считалась еще здесь своей, ни один человек не был готов тратить на нее время. Раньше ее это не беспокоило, но теперь Вайолет захотелось, чтобы хоть кто-нибудь помахал рукой ей вслед и пожелал удачи в смелом предприятии.

Добравшись до верхней части города, Вайолет прошла через каменную арку средневековых Уэст-Гейт – Западных ворот, значит центр города она миновала и теперь осталось перейти через мост над железной дорогой. К железнодорожной станции справа, пуская клубы пара, подошел утренний поезд, следовавший в Лондон. Вайолет увернулась от хлопьев сажи, летящих из паровоза, постояла, глядя, как пассажиры садятся в вагоны, хлопают дверьми, переговариваются между собой, грузят свои вещи. Паровоз раздраженно запыхтел, состав тронулся, и Вайолет подумала, а не отправиться ли ей лучше в Лондон. Чтобы провести там ночь, денег ей, конечно, не хватит, но можно было бы выжать еще денежек из брата, пользуясь его чувством вины перед ней. В Лондоне можно сходить на дневной сеанс в кино или на какое-нибудь представление, концерт, танцевальный вечер с чаем. Прогуляться по набережной Темзы, зайти в книжные магазины на Чаринг-Кросс-роуд, порыться в книгах, медленно пройтись по залам Британского музея. Она и раньше бывала там, но всегда плелась позади родителей. И даже в ее тридцативосьмилетнем возрасте делать все это в одиночку будет непросто, а если честно, то просто страшно.

Впрочем, как и этот поход тоже. Вайолет и раньше совершала пешие прогулки одна – в Саутгемптон-Коммон, например, по приморскому бульвару в Портсмуте, или на острове Уайт, или вверх по склону холма Святой Екатерины в окрестностях Уинчестера. Но все это были просто прогулки, где рядом шагали другие люди и кто-то ждал ее возвращения. А вот прогулок по загородным полям, да еще в одиночку, Вайолет ни разу в жизни не совершала. Когда она проделывала это в своем воображении, ей казалось, что тут нет ничего особенного. Но теперь, когда все происходило по-настоящему, ей вдруг стало боязно и сердце сжалось от страха.

Но ведь имелись же у нее и другие варианты – можно было провести две недели с матерью и теткой в Гастингсе или остаться в Уинчестере, сидеть в душной комнате за чашкой жиденького чая, вышивать, слушая радио и беспокойный щебет волнистых попугайчиков. Правда, именно такая перспектива и заставила Вайолет стиснуть зубы и уйти из города.

Она направилась на запад, по дороге, ведущей вверх по пологому склону между двумя мощными зданиями викторианской эпохи: первое – здание тюрьмы с пятью корпусами, отходящими от центра, как лучи звезды, и с большим световым куполом, потом здание окружной больницы с весьма изысканной кирпичной кладкой. Проходить мимо этих двух учреждений было все равно что прощаться с последними аванпостами цивилизации, так, по крайней мере, ей показалось, и окунуться в места неведомые, где, не исключено, кончается нормальная жизнь и где можно бесследно пропасть, если что-то пойдет не так. Скоро оба здания исчезли из виду, и узенькая дорога резко вильнула вправо. как было написано на карте военно-геодезического управления Великобритании, которую Вайолет взяла у хозяйки, дорога эта была построена еще римлянами. По обеим сторонам потянулись бескрайние поля. Вайолет зашагала вперед, и последние дома скоро остались далеко позади.

С левой стороны дороги раскинулся фруктовый сад с ровными рядами деревьев, ветки которых гнулись под тяжестью еще не созревших яблок. Ну вот, ничего такого страшного здесь нет. С правой стороны дороги – поле для гольфа. Было еще около восьми утра, не больше, а там уже, ударяя клюшками по мячу, бродили мужчины в шляпах с низкими тульями, рубашках и широких спортивных брюках для гольфа, – благодаря их присутствию окружающая местность казалась совсем мирной.

После плавного поворота древнеримская дорога, как, видимо, и задумали ее строители, пошла прямо, с одной стороны ее расстилались поля, а с другой стеной стоял лес. Мимо промчался автомобиль, прогудев ей дружелюбное приветствие, скорей всего, он направлялся в сторону Фарли-Маунт, поскольку больше в том направлении было мало чего интересного. Оставаясь на дороге, Вайолет чувствовала себя в большей безопасности. Здесь, на виду у людей, можно было расслабиться, снять напряжение и спокойно наслаждаться солнышком, лучи которого ласкали ей руки, любоваться стрижами, стремительно проносившимися в небе над ее головой, слушать мирный рокот трактора вдалеке. Стояла тишина, хотя воздух был полон множества всяких звуков. Вайолет замурлыкала какую-то песенку и тут вспомнила, что еще не завтракала. Легкий завтрак она прихватила с собой, он лежал в рюкзаке, так что в любое время можно будет перекусить.

Так прошел час, потом от дороги влево ответвилась покрытая гравием дорожка поуже, ведущая к памятнику. Вайолет пошла по ней, там, у холма, уже стоял обогнавший ее автомобиль. За ним вверх по склону шла тропинка, и холм венчало причудливое сооружение, которое и называлось Фарли-Маунт. Странное это было сооружение. Оно выглядело как четырехугольная пирамида высотой двадцать пять футов, с гладкими белыми стенами, и в каждой стене был небольшой придел с арочной дверью, в общем, что-то похожее на маленькую уэслианскую часовенку[11]. Рядом с этим строением стояла семейная пара, двое их детишек с веселыми криками и хохотом пытались вскарабкаться вверх по наклонным стенкам. Сначала Вайолет решила пройти мимо этого сооружения, присутствие посторонних людей могло разрушить очарование, охватившее ее здесь. Но пирамида, казалось, с некой таинственной силой притягивала к себе, и Вайолет не в силах была ей противиться. Неожиданно для себя самой Вайолет двинулась вверх по тропинке.

Большой диск на монументе напомнил ей о разговоре, который был у нее с Джильдой и Артуром возле собора, – кто-то из них сказал, что сооружение Фарли-Маунт было построено в память о лошади. Дело в том, что построивший его в восемнадцатом веке человек во время охоты на лис вместе с лошадью упал в меловой карьер. И хозяин, и лошадь остались живы, а лошади дали новое имя: Берегись Мелового Карьера. На следующий год эта лошадка победила на скачках, и вот тогда гордый ее победой хозяин построил в ее честь эту пирамиду. Вайолет улыбнулась. Отцу и братьям очень понравилась бы это нелепая история. Интересно, бывали ли они когда-нибудь здесь, подумала она.

Вайолет взошла на вершину холма и подошла к паре.

– Чудный сегодня денек, – сказал мужчина.

– Да, – ответила Вайолет.

Она огляделась. Вокруг расстилалась холмистая местность, окрашенная в несметное множество самых разных оттенков зеленого, желтого и коричневого цвета, омытая яркими солнечными лучами. Сельская местность Англии поистине изумительна. Но в августе уже ощущался конец лета. Переливающиеся волны жаркого воздуха над са́мой землей, знойное солнце, безветрие, желтеющие сенокосные или засеянные пшеницей и ячменем поля, группы деревьев, зеленые листья которых уже начинали бледнеть, – растительность все еще пышная, но уже остро чувствовалось, что скоро осень. Август – месяц, когда лето уходит, совсем не то что в июле, когда оно в самом разгаре и мир природы полон жизни и радости. Август уже окрашен некой меланхолией, которая в сентябре становится еще глубже. Впрочем, Вайолет предпочитала октябрь, когда с деревьев падают листья, воздух становится по-настоящему холодным и свежим, как говорится, бодрит и природа смиренно покоряется судьбе и не пытается больше оглядываться назад, в теплые дни бабьего лета.

Женщина искоса бросила на нее взгляд.

– Самостоятельно путешествуете, что ли? – спросила она и взяла мужа за руку.

– Да… у меня тут должна быть одна встреча…

Вайолет поморщилась от неспособности признаться, что она одна. Ну почему сделать это так стыдно?

Мужчина повертел головой.

– Встреча прямо здесь? – лукаво улыбнулся он, видимо решив, что у нее встреча с мужчиной.

– Нет, в Нетер-Уоллопе.

Несмотря на то что Нетер-Уоллоп был в двух милях в стороне от дороги между Уинчестером и Солсбери, Вайолет отправила письмо в гостиницу «Пять колоколов» и забронировала там комнату.

– И вы идете туда пешком? Ничего себе! – удивилась женщина, – судя по тону, затею Вайолет она не одобряла.

Их детишки уже забрались внутрь пирамиды и забавлялись эхом. Неподалеку стояла уютная скамейка, на ней можно было бы посидеть, позавтракать и одновременно полюбоваться видом. Но Вайолет пожелала мужу с женой приятного дня и ушла. Кусок в горло не полезет, если будешь ощущать на себе подозрительные и жалостливые взгляды.

Она спустилась по тропинке вниз, добралась до дорожки и тут не выдержала и оглянулась. Парочка все еще смотрела ей вслед. И хотя Вайолет уже почти умирала с голоду, она решила поискать укромное местечко где-нибудь подальше. Она пошла по тропинке вниз по склону небольшого холма и у подножия его снова вышла на древнеримскую дорогу, по которой недавно шагала. Здесь тоже была дорожка, с двух сторон огороженная густым кустарником, слишком ухабистая и узкая для автомобилей, она шла через луг, где Вайолет наконец сбросила рюкзак и села. Слава богу, здесь можно отдохнуть, здесь ее никто не увидит. Кроме разве что овец, пасущихся неподалеку, но те не обращали на нее никакого внимания.

Перед едой Вайолет глотнула водички из фляги, которую Том принес домой с войны. Когда он предложил ее сестре, Вайолет было странно держать эту вещь в руках. Но теперь она поняла, что фляга пригодится ей в дороге. О войне они с братом много не разговаривали. Сначала Вайолет казалось, что для него это слишком болезненно, а потом уже время прошло. Том хотел жить дальше собственной жизнью, жить так, как для Вайолет было практически невозможно: найти хорошую работу, сделать карьеру, жениться, нарожать детей. Вайолет не обижалась на него за это, но, конечно, завидовала. В ее собственной жизни все было смутно и неопределенно, ясного пути она перед собой не видела.

Она достала из рюкзака термос с кофе – единственное излишество, которое решила себе позволить, несмотря на то что рюкзак ее сразу потяжелел. Напиток был крепок и ароматен – именно то, что надо было после пяти миль пешего перехода. Впрочем, сейчас Вайолет казались необыкновенно вкусными даже булочки с маргарином и джемом. Но лучшее из всего, что она решилась взять с собой, была праздничная помадка, которую она сама приготовила к путешествию. Семья Спидуэлл всегда брала с собой на прогулку такую помадку, и Вайолет сейчас чувствовала, что заслужила это лакомство. Оно таяло у нее на языке, оставляя сладкую лужицу, – это напоминало о детстве.

Перекусив, она сложила обратно в рюкзак остатки завтрака и достала карту, которую ей одолжила миссис Харви. На красно-коричневой обложке была фотография человека в походном одеянии, он сидел на вершине холма с этой картой в руках, а перед ним раскинулась идиллическая картина типичного английского пейзажа с лесами и полями, что подчеркивалось акведуком на заднем плане и церковным шпилем в отдалении. Вайолет стала изучать дальнейший маршрут: теперь надо было идти через поля, главным образом тропинками, вдоль римской дороги. С того места, где она сидела, видно было первое поле – небольшое, огороженное, засаженное кукурузой.

Среди таких полей Вайолет всегда нервничала. Если встречаешься с кем-нибудь в поле, в голову вечно приходят нехорошие мысли: мол, что он тут делает один – она всегда представляла, что видит не женщину, а мужчину. Конечно, мужчина, как и она, тоже может, скажем, отправиться в пеший поход или просто идет из одного пункта в другой: с фермы в магазин, например, или проведать заболевшего друга, или ищет заблудившуюся корову. Мало ли какие бывают причины, заставившие мужчину идти через поля.

Но женщина – это совсем другое дело. Вайолет – незамужняя женщина, и, казалось бы, у нее никого нет, но ведь на самом-то деле она никогда не бывает одна. В доме, где она живет, рядом с ней – квартирная хозяйка и другие жильцы, она чувствует их присутствие, даже сидя за закрытой дверью у себя комнате. У нее есть коллеги по работе. Даже когда Вайолет одна приходит в собор, там всегда есть люди. А теперь вот у нее есть вышивальщицы, она знакома с некоторыми церковными служителями, которые кивают ей при встрече.

От кукурузного поля ее отделяла ограда, через нее перекинуты ступеньки. Вайолет поднялась по ним и села на верхнюю, поглядев на тропинку, – она шла через поле, а с обеих сторон стояла стена кукурузы выше человеческого роста.

«Ну, давай, милая, – подумала она, – соберись, возьми себя в руки. Что бы сделал на твоем месте Лоренс?»

Вайолет частенько вспоминала о своем погибшем женихе, когда требовалась хотя бы крупица мужества, которого она не могла получить ни от кофе, ни от сладкой помадки. Лоренс вовсе не был отчаянным смельчаком, но он пошел на войну, и она ни разу не слышала от него жалоб на ужасы окопной жизни, а повидал он там, наверное, всякого, но ведь именно так и проявляется типичный дух английского солдата.

Вайолет спрыгнула со ступеньки и, осторожно ступая по узкой тропинке между двумя стенами кукурузы, пошла вперед. Кукурузные стволы шуршали, задевая ее плечи, жесткие, изумрудного цвета листья чиркали по рукавам жакетки, отбрасывая на тропинку пятна теней. Несколько раз Вайолет оглядывалась: хотелось убедиться, что она здесь одна. Шелест листьев, их мягкое касание, мерцающий свет и мелькающие тени – все это пугало ее и сбивало с толку. Полю, казалось, не было конца. Вайолет потеряла ощущение времени и уже не понимала, давно ли она здесь, несколько минут или часов.

Вдруг впереди на тропинку выскочил кролик и помчался по ней наутек. Вайолет шла за ним, не отрывая глаз от его мелькающего белого хвостика. Но вот кролик пропал из виду, и она вышла на край поля, разгоряченная и запыхавшаяся, прямо к освещенной солнцем шпалере, увитой колючей ежевикой с еще неспелыми ягодами. Перед ней была узкая калитка-вертушка, с обеих сторон стиснутая кустами, и Вайолет пришлось продираться сквозь острые шипы, которые, проникая через рукава жакетки, до крови исцарапали ей руки.

Следующее поле было покрыто травой, за ним шло ячменное, тяжелые метелки злака висели низко, самая пора косить. Здесь, в открытом пространстве, дышалось гораздо легче, и впереди виднелись фермерские строения. Вайолет прошла ячменное поле и по тропинке, огибающей скотный двор справа, вышла к ферме. Здесь никого не было, но на солнце сушилось постиранное белье, а из амбара доносились какие-то дребезжащие звуки. На площадке рядом с тропинкой стояла лошадь. Она мирно щипала травку и, когда Вайолет проходила мимо, подняла голову и посмотрела на нее.

Миновав ферму, Вайолет прошла через засаженную низкорослыми деревцами рощицу, где лежал на боку полуразвалившийся трактор, нижняя рама его совсем заржавела, впрочем, как и другие его металлические части, названий которых она не знала. Вайолет терпеть не могла бесхозяйственности, особенно когда мужчины столь небрежно относятся к имуществу, и заторопилась поскорей уйти отсюда в поля – на одном из них паслись коровы, на другом овцы. Она перешла через дорогу, потом еще через поле ячменя и снова через дорогу и уперлась в большое поле кукурузы. Вайолет остановилась, оглядела его, но совсем ненадолго: ведь она подкрепилась кофе и пастилкой и теперь готова была преодолеть еще полмили сквозь кукурузное поле. Это займет минут десять, не больше, а дальше дорога и грунтовка, ведущая через небольшое поле прямиком к трактиру. Там она остановится и отдохнет.

Мужчину Вайолет заметила, когда уже прошла чуть ли не половину кукурузного поля, несмотря на то что это было нелегко: как и на первом кукурузном поле, мешал шум листьев и мелькающие пятна света и тени. В очередной раз оглянувшись назад, она увидела где-то ярдах в сорока какого-то человека. Сказать точно, шел ли он именно за ней, было невозможно: кто знает, может, он просто идет по той же тропе по своим делам. Откуда он взялся? С фермы, где она видела ржавый трактор? Или увидел ее из амбара и двинул за ней? А может, он ищет заблудившуюся корову или ходил навестить больного друга, как прикидывала Вайолет совсем недавно. Но когда она осталась с ним один на один на бесконечном кукурузном поле, все эти предположения показались неправдоподобными и абсурдными.

Стараясь не показывать, что она испугалась, Вайолет прибавила шагу. Кукурузные стволы смыкались вверху над тропинкой и затрудняли видимость впереди. Она решила остановиться и подождать, когда мужчина ее догонит: лучше видеть его вблизи, чем он будет маячить где-то далеко у нее за спиной. Может быть, он просто обгонит ее и улыбнется, и все, больше ничего не случится. Но даже быстрого взгляда назад ей хватило, чтобы понять, что этот человек не из улыбчивых. Мужчина был на вид не очень крупным, чуть повыше самой Вайолет, лицо спокойное, сосредоточенное, шагал он быстро. При виде его у нее в голове возникли образы темных амбаров, ржавеющего металла и неопрятных, небритых щек. Ей хотелось еще раз оглянуться, но она не осмелилась. Вайолет опять прибавила шагу, ей уже было все равно, пусть думает, что еще немного, и она бросится бежать. Ей показалось, что кукурузные листья шуршат за спиной гораздо ближе. Но тут в конце тропинки показался просвет, и она побежала.

Выскочив из зарослей кукурузы, Вайолет по ступенькам быстро перескочила ограду и оказалась на дороге. Не останавливаясь, она припустила по ней без оглядки. И только когда в боку закололо, она замедлила бег и оглянулась. Дорога сзади была пуста, мужчина вслед за ней так и не вышел. Вайолет остановилась и согнулась пополам, упершись руками в колени и тяжело дыша, не отрывая глаз от того места, где он мог бы появиться. А когда не дождалась, поняла, что была права, и бросилась бежать – скорей всего, сейчас он прячется там, в зарослях кукурузы. Вайолет все еще тяжело дышала, но все равно быстрым шагом пошла по дороге, надеясь, что ее догонит какая-нибудь попутная машина или трактор или просто ей встретятся какие-нибудь прохожие.

Так она добралась до узенькой дороги, ведущей направо, и свернула на нее, лишь бы уйти подальше от того кукурузного поля, и только потом заглянула в карту. Оказалось, что эта дорога ведет прямиком к постоялому двору, куда, собственно, она и направлялась, – идти оставалось еще с полмили. Вайолет торопливо пошла, оглядываясь через каждые двадцать шагов, но ее преследователь так больше и не появился.

Увидев показавшийся вдали, на перекрестке возле речушки Тест, постоялый двор Джона О’Гонта, простенькое белое здание с шиферной крышей и покрашенными черной краской оконными рамами, Вайолет чуть не закричала от радости. Было еще только начало двенадцатого, и паб, похоже, был закрыт. Но кто-то ведь должен там быть, возможно, ей даже удастся выпить чашечку чая или съесть сэндвич, она бы могла устроиться на одной из скамеек, стоящих с обеих сторон двери. Как ей сейчас хотелось, чтобы ее хоть кто-нибудь пожалел.

Вайолет толкнула дверь и с облегчением обнаружила, что та не заперта. Она вошла в помещение, заполненное пустыми столами и стульями, и в нос ей ударил тяжелый, застарелый запах табачного дыма и топленого сала. С правой стороны располагалась стойка бара, за которой содержатель постоялого двора кого-то уже обслуживал и, увидев ее, кивнул. Вайолет уже снимала рюкзак, собираясь поставить его на покрытый ковром пол, как вдруг посетитель за стойкой обернулся и посмотрел на нее. Это был тот самый, с кукурузного поля.

Вайолет застыла и судорожно сглотнула. Если бы рюкзак ее уже не стоял на полу, она, возможно, бросилась бы отсюда вон. Вайолет попала в ловушку: хозяин приветствовал ее вполне дружелюбно, а она боялась показать свой страх и устыдилась собственной, слишком болезненной и бурной реакции на вполне невинное поведение незнакомца. Теперь она опасалась, что ее примут за какую-то дурочку. И как ни казалось ей это нелепо, она осталась, стояла красная как рак, с бешено колотящимся сердцем.

Посетитель не улыбнулся и не поздоровался с ней, но молчание его было красноречивее всяких слов. Темные глаза смотрели спокойно и твердо, каштановые волосы были длинней, чем обычно носили мужчины. Кепку он снял и положил на стойку рядом с кружкой. Телосложения он был крепкого, одежда словно с чужого плеча или куплена в секонд-хенде. Из-за жары рукава рубашки он закатал, руки его заросли густыми темными волосами.

Как же ему удалось оказаться здесь раньше ее? И даже успеть получить кружку пива? Чтобы успокоиться, Вайолет попыталась обдумать ответы на эти вопросы, представив себе карту, на которую совсем недавно глядела. И скоро поняла, что сама она шла сначала по дороге, а потом свернула к постоялому двору, и ее путь оказался длиннее. А этот человек, вероятно, прошел через поле по тропинке, тем самым сократив время пути почти вдвое.

Пока она все это обдумывала, хозяин что-то сказал и теперь смотрел на нее, ожидая ответа.

– Простите, я просто… – Вайолет осеклась, так и не сообщив, по какой причине она не расслышала вопроса.

– Я спросил, чего вы желаете, милочка, – усмехнулся хозяин. – Наверное, очень устали, вон какой у вас рюкзачище. – Он кивнул на ее рюкзак.

Человек с кукурузного поля теперь внимательно разглядывал свою кружку.

– Да нет, не очень… – промямлила Вайолет. – Я бы хотела выпить чая, если можно.

– Садитесь. Я сейчас принесу.

Пойманная в ловушку собственной робостью и неумением держать себя, Вайолет села. Помещение казалось ей совсем маленьким.

– Что вас привело к нам, милочка? – спросил хозяин из-за стойки, занимаясь чайником.

Вайолет поморщилась, хотя пыталась скрыть это. Не слишком ли дотошен хозяин, прячущий свое любопытство под добродушной улыбкой. Сейчас ее закидают вопросами, ей этого не избежать, но отвечать на них в присутствии человека с кукурузного поля с его пивом она не собиралась.

– Я… просто иду пешком.

– И куда же?

Мозг Вайолет отказался работать. Надо бы соврать, чтобы тот человек не узнал, куда она направляется. Но она не могла припомнить ни одного города к северу или к югу отсюда. А если бы сказала, что идет в Уинчестер, человек с кукурузного поля сразу понял бы, что она врет, ведь он видел, что она шла в противоположном направлении.

– В Солсбери, – неожиданно для себя ответила она, лишь бы не молчать, чтобы не показаться подозрительной.

– Вот как? Значит, от одного собора к другому?

Вайолет кивнула, раздосадованная тем, что так легко вычислили, откуда и куда она идет.

– К нам тут много народу захаживает, тех, кто идет тем же маршрутом. Тропинка ведет прямо к дороге. – хозяин кивнул туда, где, как предполагалось, проходит тропинка. – Старая римская дорога идет как раз до Олд-Сарума, к северу от Солсбери. Но вы, конечно, и сами знаете. У вас ведь есть карта, верно, милочка?

Вайолет показала ему свою карту.

– И вы, конечно, разбираетесь в картах?

Вайолет густо покраснела.

– Да, – ответила она. – Меня отец научил.

– Молодец. Хорошо, когда девочки учатся полезным навыкам. Но вы же не собираетесь топать пешком до Солсбери? Дорога неблизкая, за день не дойдешь.

– Я…

«Только не говори про Нетер-Уоллоп», – предупредила себя Вайолет.

– Я это к тому, что наверху у меня есть комнаты, – продолжал хозяин, – если вы, конечно, ищете, где остановиться переночевать.

– Нет, спасибо. Я хочу еще немного пройти, а уж потом остановлюсь где-нибудь.

Хозяин принес ей поднос с чайником, чашкой и тарелкой с печеньем.

– Вот вам заварка, а здесь горячая вода, – сказал он.

– Спасибо.

– У меня в Броутоне есть друзья, которые сдают комнаты, хотите, позвоню?

– Нет, спасибо, не стоит беспокоиться.

– Да какое тут беспокойство? Молодая женщина, и идет одна… Надо же вам где-то остановиться передохнуть, милочка.

– Нет-нет, прошу вас, не надо. У меня есть где остановиться.

– И где же?

Хозяин все не отходил от ее стола. Человек за стойкой бара взял кружку и принялся пить. Вайолет не могла оторвать глаз от его профиля.

– В Нетер-Уоллопе, – ответила она.

Искусно врать она так и не научилась.

– Что? В «Пяти колоколах»? Передавайте Бобу привет… И еще передайте, что в среду вечером я его жду на крикете.

Вайолет кивнула.

– Придется сделать небольшой крюк?

– Я… У меня там друзья.

– Правда? И кто же, простите за любопытство?

«А вот и не прощу, – подумала Вайолет, – на всю жизнь запомню».

Под маской дружелюбия у хозяина таилась враждебность, будто он так и хотел на чем-то подловить ее, уличить во лжи. Но он бы возразил на это, сказал бы, что просто исполняет свой гражданский долг, кто-то же должен присматривать за тем, что происходит вокруг, кто к ним приходит и кто уходит. А Вайолет хотелось, чтобы он был отзывчив искренне, по-настоящему и ей можно было бы обратиться к нему с вопросом: «А вон тот человек у стойки бара, кто он такой? От него за версту несет опасностью. Я ему не доверяю. А вы?»

Пока эти мысли проносились у нее в голове, воцарилось неловкое молчание, и лоб хозяина прорезала морщина – он нахмурился.

– Артур, – ответила она, чтобы заполнить эту страшную пустоту, и, вдруг осознав, что не знает его фамилии, добавила: – Звонарь.

Несколько самонадеянно с ее стороны было назвать его другом, конечно, они всего лишь раз с ним виделись… хотя у нее до сих пор в сумочке лежит его носовой платок. Вайолет почему-то так и не удалось вернуть его. И ей приятно было натыкаться на этот платок, когда она искала губную помаду или завалявшееся пенни. Возникало чувство, что и о ней кто-то заботится.

Хозяин загоготал.

– Артур-звонарь! – повторил он. – Тот самый. А вы знаете, однажды я попросил его объяснить, что они выделывают там со своими колоколами. И ни слова не понял из того, что он сказал. «Почему вы там не играете мелодию, под которую можно петь, а, старина?» – вот что я спросил у него. Мне кажется, он обиделся.

Хозяин проговорил это даже с какой-то гордостью.

– Как думаете, можно мне выпить свой чай на свежем воздухе? – как можно более весело произнесла Вайолет. – Сегодня такая хорошая погода.

Секунду хозяин молчал, казалось, он был несколько уязвлен, но сразу спрятал чувство за профессиональной улыбкой.

– Конечно, милочка. Давайте-ка я вынесу вам поднос.

Вайолет подняла рюкзак, в последний раз бросила взгляд на человека у стойки, повернулась к нему спиной, открыла дверь и придержала ее для хозяина с подносом.

Снаружи ей стало и лучше, и хуже. Лучше, потому что воздух действительно был свеж, не чувствовалось запаха табачного дыма и жареной рыбы и вообще дышалось свободней во всех смыслах. А хуже потому, что теперь она не знала, что делает человек, стоявший у стойки, и где он сейчас вообще.

Но как бы то ни было, хозяин, слава богу, милостиво оставил ее в покое: поставив поднос на скамейку, он сразу ушел, вернулся к себе за стойку. И сейчас, наверное, они с другим посетителем говорят про нее. Вайолет налила в чашку чай, откусила печенье – кстати, самое свое нелюбимое – и огляделась вокруг. Постоялый двор Джона О’Гонта стоял на краю небольшой деревни Хорсбридж, как она вычитала на карте. Деревня представляла собой всего лишь горстку домов, зато здесь была железнодорожная станция. Если захочется, можно сесть на поезд и доехать до Саутгемптона, подальше от человека с кукурузного поля и от хозяина постоялого двора, а заодно и от необходимости идти пешком дальше. Днем ее мать уезжает в Гастингс, можно было бы успеть и поехать с ней, вымолив у нее прощение. Вайолет испытывала сильное искушение сделать это, правда совсем недолго.

Мимо постоялого двора прошла молодая женщина, она толкала перед собой детскую коляску. Верх коляски был накрыт белой, отделанной рюшем тканью, а тот, кто лежал в коляске, видимо, спал, и женщина с обожанием любовалась им. Потом она подняла голову, окинула взглядом Вайолет – ее грубые ботинки, платье, карту и рюкзак, ее чай – и улыбнулась. Во все еще исполненном любви к своему ребенку лице совсем не было видно любопытства к чужой женщине. Вайолет улыбнулась в ответ.

Этот столь естественный обмен улыбками успокоил ее. Так здесь, оказывается, обитают и женщины, и дети, подумала она, не одни только мужчины, которые с самого утра пьют пиво. Сейчас она покончит с чаем и двинется дальше, в Нетер-Уоллоп.

Вайолет стала разглядывать карту. Если воспользоваться тропинками, то эти пять миль можно пройти пятью разными маршрутами. Но она все-таки решила идти по дорогам. Прогулка, конечно, будет не столь интересной, зато спокойней: ей вовсе не хотелось снова испытать то, что с ней было на кукурузном поле.

Вайолет допила чай, встала и решительно закинула на спину рюкзак. Надо поскорей расплатиться и уйти.

В помещении паба хозяин за стойкой вытирал чистые стаканы. Тот, другой человек уже, наверное, ушел. Его кружки тоже не было видно. Вайолет старалась не смотреть по сторонам и не показывать, что она чем-то обеспокоена, но сердце ее сжалось. А вдруг не ушел? Вдруг он еще здесь, прячется в туалете? Или вышел через черный ход и где-то ее поджидает?

«Прекрати, – одернула она себя. – Тут рядом другие люди, и тебе ничто не грозит. Не надо показывать, что ты боишься. А он давно ушел искать свою потерявшуюся корову». Ей даже удалось улыбнуться при этой мысли.

– Ну наконец-то, – заявил хозяин. – В первый раз вижу, что вы улыбаетесь.

Улыбка сразу слетела с губ Вайолет. Но хозяин, казалось, этого не заметил.

– Когда молодая женщина улыбается, она выглядит на много лет моложе, – продолжал болтать он. – Все эти кремы, эликсиры и прочие штучки, которые рекламируют в журналах, – чушь собачья. Нам нужна только улыбка. С вас три пенса, милочка.

Вайолет положила на стойку монету.

– Благодарю вас, – сказала она. – До свиданья.

Она повернулась и пошла к двери, не собираясь продолжать с ним болтовню, которая как бы предполагалась после обмена репликами.

– Бывают же такие… улыбайся им или не улыбайся, все без толку, – услышала она за спиной досадливое бормотание, и дверь за ней захлопнулась.

* * *

Речка Тест была похожа на распущенную девичью косу, и по дороге в Броутон Вайолет несколько раз переходила отдельные ее пряди. Она остановилась, чтобы полюбоваться на сверкающую на солнце у ее ног чистую воду. Прекрасное место для ловли рыбы на мушку, подумала она и действительно увидела стоящего в воде человека с удочкой.

Дорога теперь значительно оживилась. Был уже полдень, и Вайолет то и дело обгоняли или мчались навстречу фургончики, развозящие по магазинам товары, автомобили, за рулем которых мужчины сидели с таким видом, будто ехали по каким-то очень важным делам, попадались и целые семейства, решившие, видимо, прокатиться за город. Вот мимо проехала немолодая пара в одинаковых соломенных шляпах, просигналив, они помахали ей рукой. Сейчас Вайолет чувствовала себя в полной безопасности, но еще ей казалось, будто она не просто шагает ради удовольствия побывать в сельской местности, а у нее есть какая-то цель. Местность здесь была плоская и уже не столь живописная, как прежде. И еще у нее разболелась нога.

Дойдя до Броутона, Вайолет остановилась там, где в речку Тест впадал приток под названием Уоллоп-Брук, она сняла ботинки и опустила натруженные ноги в ледяную воду. Было жарко, она очень устала. Еще бы, ведь она уже прошагала двенадцать миль, и осталось идти еще две. Вайолет доела последние сэндвичи и выпила остатки кофе. Теперь еду придется покупать, с сожалением глядя, как истощаются взятые с собой гроши.

Вайолет так и не насытилась и, шагая по Хай-стрит, с вожделением посмотрела на вывеску паба и чайной, мимо которых проходила. Возле чайной на солнышке грелось какое-то семейство, они пили чай со сливками и вареньем, что-то ели, детишки бросались друг в друга крошками. Но Вайолет, не останавливаясь, пошла дальше. Нельзя постоянно себя баловать.

Ни один из здешних пейзажей в тех местах, где ей пришлось путешествовать в детстве с отцом и братьями, она так и не вспомнила. Не помнила и куда они пошли после Нетер-Уоллопа. Может быть, двинулись как раз по этой дороге. Знала она только одно, что останавливались в трактире Джона О’Гонта и, может быть, их обслуживал тот же трактирщик – тогда он был гораздо моложе. С отцом он был почтителен, братьев поддразнивал, а ей вообще не сказал ни слова.

Нетер-Уоллоп она помнила, и не только одно название. Вайолет прошла мимо стоящей на ручье мельницы, свернула за угол и увидела смутно знакомый ряд крытых соломой домишек, она узнала их именно по этим соломенным крышам которые, словно густые брови, хмуро нависали над окнами. Одни дома были выбелены мелом, кроме темных балок в стиле Тюдоров, другие были кирпичные. Выглядело довольно красиво, особенно с небольшим палисадничком перед домом с цветущими розами, георгинами и маргаритками.

По совершенно пустой улице Вайолет направилась прямо к пабу. Ее охватило странное чувство, она постепенно узнавала это место, но в то же самое время деревня казалась ей совсем незнакомой: характер, общая атмосфера те же, словно ничего не изменилось, но тем не менее все изменилось и постарело, включая и саму Вайолет. Джорджа и Лоренса больше нет, отца ее тоже нет. И самой Вайолет не одиннадцать лет, как тогда, а уже тридцать восемь. Она смотрела теперь на Нетер-Уоллоп другими глазами, которые за все это время многое успели повидать. Странное было чувство, пронзительное и печальное: Вайолет даже как будто недоумевала, зачем сюда пришла.

Но она прошагала четырнадцать миль и очень устала, а здесь был паб под названием «Пять колоколов», и он тоже казался знакомым и в то же время каким-то чужим. Она вошла внутрь, и ее встретил хозяин, он понравился ей гораздо больше, чем давешний, потому что был немногословен. Хозяин без лишних любопытных расспросов вручил ей ключ от комнаты, расположенной прямо над пабом. Вайолет поднялась на второй этаж, сбросила рюкзак, сняла ботинки и уже через минуту уснула.

Глава 10

Проснувшись, Вайолет увидела, что в комнате стало темнее, и поняла, что солнце больше не жарит прямо над головой, а нежно ласкает землю косыми лучами. Где-то неподалеку пять раз пробил колокол. От долгого пешего перехода одеревеневшие ноги ее болели. Она умылась и переоделась: вместо измятого льняного платья надела более легкое, веселенькой расцветки, сверху накинула бежевый вязаный жакет, а на ноги вместо тяжелых ботинок – туфли-лодочки на низком каблуке, которые после ботинок казались совсем невесомыми. Вайолет заранее продумала, что, закончив дневной переход, станет так переодеваться. Один костюм походный, другой как бы для выхода в свет.

Сразу отправиться в церковь, стены которой еще помнили Джорджа, Вайолет не решилась. Вместо этого она свернула в сторону и медленно пошла по узенькой улочке мимо деревенского магазина, почты, мясной лавки, кузницы, деревенской школы – все было закрыто – и дальше, вдоль деревенского луга к строениям, обозначенным на карте как Мидл-Уоллоп и Овер-Уоллоп. Названия эти всегда давали пищу для шуток, были объектом насмешек, но Вайолет они очень нравились.

Она добралась до группы домов, стоящих в стороне от дороги, палисадники здесь были просторные, совсем не то что те, которые она видела ранее. Заглядывая через высокие заборы, она любовалась цветущими в них штокрозами и сальвиями, живописными березками, липами и буками. В одном из садиков росла увешанная плодами груша. Вайолет восхищенно остановилась, глядя на нее, и вдруг увидела на скамейке рядом с входом в дом уже немолодую женщину. Та сидела с непокрытой головой, смежив веки и подставив лицо вечернему солнцу. На женщине было белое платье, седые длинные волосы ее – гораздо длинней, чем носили теперь, – падали ей на плечи. На коленях у нее лежал так и не открытый журнал. В целом ее поза напомнила Вайолет молящуюся в церкви паломницу, с той разницей, что сейчас женщина как бы обращала свои молитвы солнцу.

Из сада доносилось чирканье ножниц. Вайолет поискала глазами и вдруг увидела у забора Артура-звонаря, обрезающего кусты роз. Да, это был Артур, ее друг, как она назвала его в трактире Джона О’Гонта. «Так вот, оказывается, зачем ты пришла в Нетер-Уоллоп», – мелькнула у нее мысль. Ну да, конечно, ей хотелось увидеться с ним. Вайолет открыла было рот, чтобы заговорить, но Артур, должно быть почувствовав чье-то присутствие, повернул голову и посмотрел в ее сторону. И похоже, заметив Вайолет, совсем не удивился. Правда, она не была вполне уверена в том, что он вообще узнал ее. Тем не менее она приветственно подняла руку, и он ответил ей тем же. Артур бросил быстрый взгляд в сторону жены, и Вайолет сразу все поняла. Жена Артура продолжала сидеть с закрытыми глазами, но Вайолет сделала шаг назад, чтобы та не увидела ее за грушей. Артур положил на землю секатор и, не торопясь, но и не привлекая к себе внимания, подошел к калитке. Он вышел и плавным движением беззвучно закрыл за собой калитку. Потом двинулся вперед по дороге. А Вайолет пошла за ним.

– Я просто проходила мимо и залюбовалась вашей грушей, – сказала она, когда они отошли достаточно далеко, чтобы в саду не было слышно.

Артур остановился и оглянулся на грушу.

– Это сорт «вильямс», – сказал он. – В этом году хорошо плодоносит. Думаю, урожай будет фунтов двести пятьдесят.

Рукава для работы в саду Артур закатал, руки его были покрыты седыми волосами.

– Я – мисс Спидуэлл, помните? Вайолет. Нас возле собора познакомила Джильда.

– Я знаю, кто вы, мисс Спидуэлл.

– Я… я совершаю пеший поход от собора к собору, как вы тогда говорили. У меня сейчас летний отпуск.

Артур посмотрел на ее обувь: эти лодочки развалятся через полчаса ходьбы по неровному грунту.

– А у меня есть и ботинки, они у меня в номере, – добавила Вайолет, заметив, куда он смотрит.

– Вы остановились в пабе?

– Да.

– Там хорошо готовят, вкусно. Особенно бифштекс и почки в тесте.

– Это здорово, я уже проголодалась.

Сказав это, Вайолет покраснела. Признаваться в том, что она голодна, показалось ей не совсем приличным.

Но Артур просто кивнул:

– Прогулки пешком возбуждают аппетит. Вы в церкви еще не были?

– Собираюсь сейчас пойти. Сначала решила прогуляться по деревне.

– Ну тогда погуляйте, сходите в церковь… а мне надо закончить с розами.

Вайолет почувствовала разочарование – неужели на этом все закончится?

– В паб я зайду немного позже, – быстро добавил он. – Вы в криббедж играете?

Вайолет кивнула. Когда-то она любила перекинуться в криббедж с отцом, а теперь иногда играет с Томом.

– Отлично. Тогда до встречи.

Он повернулся и пошел обратно к своей калитке, а перед тем как закрыть ее, обернулся и улыбнулся ей.

Вайолет стояла не двигаясь и слышала оттуда негромкие голоса: тенорок Артура и легкое музыкальное контральто, ее оклик и ответ мужа, который сообщал жене, что все в порядке. Интересно, думала Вайолет, о чем они разговаривают, но подойти ближе не осмелилась.

Шагая по дороге к церкви, Вайолет думала о том, как инстинктивно сделала шаг назад, чтобы спрятаться от взгляда жены Артура, если та откроет глаза. Она прекрасно понимала, что знакомить их он не станет, предпочтет, чтобы они не знали друг друга. В жизни Вайолет редко бывало, чтобы она представляла собой угрозу благополучию другой женщины, это чувство было для нее необычным и новым, но не вполне приятным, хотя и было в нем нечто захватывающее – настолько, что Вайолет остановилась у ручья, села на скамейку и с удовольствием выкурила сигарету.

* * *

В пабах женщины обычно долго не сидят. В общем баре их вообще никогда не бывает, это место предназначено для мужчин, здесь больше грязи, меньше света, и посетители здесь заняты делом серьезным: сидят и выпивают. Женщины появляются в зале и, как правило, не в одиночку, причем создается впечатление, что здесь их просто терпят, поскольку паб – заповедное, предназначенное для мужчин место. Паб – место отнюдь не тихое или уютное. Деревянная стойка бара, перекрытия, столы со стульями, истертый ковер, блеск кранов для пива, блеск стаканов и кружек – все это жестко действует на восприятие и не очень-то поощряет женщин бывать здесь. Именно поэтому в поисках очередного «шерримена» Вайолет ходила в бары гостиниц. В гостиницах люди долго не задерживаются, что делает каждого посетителя в баре более восприимчивым и мягким. В гостиничных барах бывают редко используемые, но уютные передние залы, а вот любой паб больше похож на сарай, где мужчина хранит свои инструменты. В общем, что-то в этом роде – Вайолет всегда так казалось, когда она входила в паб с родителями и братьями, особенно во время пеших походов. Деревенские пабы, конечно, попроще, там больше позволяется, но все равно женщины в них бывают редко, а поодиночке вообще никогда.

Но в «Пяти колоколах» в этом смысле все было по-другому. Намерение Вайолет посидеть в пабе никого не удивляло и не ставилось под сомнение – возможно, потому, что она сняла наверху комнату и предполагалось, что питаться будет здесь же. Когда она вошла, хозяин молча указал ей столик в углу и подошел взять заказ.

– Сухой херес, бифштекс и почки в тесте, – сказала Вайолет.

Бармен нисколько не удивился столь необычной комбинации, хотя, когда он принес вино, она поняла, что с почками оно не пойдет, и заказала еще стакан воды.

Потягивая херес и поджидая еду, Вайолет потихоньку осматривалась. Паб «Пять колоколов» мало изменился с тех пор, как двадцать семь лет назад она была здесь. Те же стоящие вразброс столы со стульями, с балок свисают те же конские сбруи с медными бляхами, те же висящие на крючках за стойкой бара высокие пивные кружки, тот же большой и неразожженный камин с лежащим перед ним толстым лабрадором, которому, вероятно, снятся горячие языки пламени в камине в зимние месяцы. Она вспомнила, как вели себя здесь маленькие Джордж и Том – Джордж в первый раз попробовал горькое пиво и тут же сплюнул его, оно ему ужасно не понравилось, а Вайолет с Томом и отец смеялись над ним. Но потом отец подсластил пиво лимонадом, и получился напиток шанди.

Был субботний вечер, народу собралось прилично, но неудобств это не создавало. Мест на всех хватало, за столиками сидело и несколько парочек, одни перекусывали, другие просто выпивали. Женщины пили либо портвейн, либо лимонад. Херес стоял только на ее столике. У стойки толпились мужчины, и по всему было видно, что народу в баре ожидается больше. Кое-кто с любопытством поглядывал в ее сторону, но она не заметила ни одного осуждающего или недружелюбного взгляда. Атмосфера в пабе во многом зависит от правил, которые устанавливает хозяин. Если он относится к Вайолет как к своей, то и остальные посетители так же.

Словом, Вайолет чувствовала себя уверенно отчасти еще и потому, что у нее здесь была назначена встреча. С ней здесь считались. И мужчина, которого она ждала, был из местных. Вайолет не сомневалась в том, что, войдя сюда, Артур с каждым поздоровается, кое с кем перекинется парой негромких слов. И все присутствующие примут ее как свою, потому что так к ней относится и он. Она призналась себе также и в том, что с удовольствием предвкушает, как удивятся все те, кто сейчас искоса поглядывает на нее, когда увидят, что Артур садится за ее столик.

Вайолет съела бифштекс, потом почки в тесте… Да, Артур оказался прав, все было очень вкусно. Пеший переход, солнечная жара, да и месяцы скудной диеты на одних сардинках и бобах сделали свое дело – аппетит у нее был волчий. Покончив с почками, она колебалась всего секунду и тут же заказала пудинг с заварным кремом, хотя понимала, что это больно ударит по ее бюджету. Еще только первый день путешествия, а она успела так много потратить. Вайолет тяжко вздохнула. Какое же это все-таки мучительное чувство, когда приходится переживать при каждой трате, вечно думать, можно это позволить себе или нет. И ведь что – какой-то несчастный пудинг! Ну почему она должна отказывать себе в пудинге, если ей так хочется его съесть?

Когда явился Артур, она доскребала последние крошки пудинга и остатки заварного крема.

– Приятно видеть чистую тарелку, – улыбнулся он, усаживаясь напротив. Потом положил на стол доску для счета и колоду карт. – Вижу, вам понравилось, как тут готовят. Ну, как вам местный бифштекс и почки в тесте?

– Объедение! – Вайолет откинулась на спинку стула. – Спасибо, что подсказали.

Артур показал глазами на бокал хереса.

– Еще заказать или, может, хотите полкружечки легкого пива? Пиво у нас местное, пивоварня неподалеку. Мистер Траут варит из хмеля, оно не очень горькое.

Вайолет согласилась на пиво, и ей приятно было, что Артур не нашел ничего странного в том, что она ничего против пива не имеет, в то время как остальные женщины в «Пяти колоколах» пьют что-то совсем другое. В баре он и в самом деле знал всех наперечет и своим присутствием снял проблему любого сомнительного замечания на ее счет.

Скоро уже они играли в карты, потягивая свои напитки, и болтали, как старые друзья. Вайолет давно обратила внимание, что, когда мужчины встречаются, они всегда чем-то заняты вместе: играют в карты или в дротики или разгадывают вместе кроссворд. От этого и разговоры текут свободней, ведь когда они разговаривают, их внимание не сосредоточено друг на друге, как это всегда бывает у женщин, они заняты чем-то другим. Наверное, именно поэтому совместные занятия вышивкой доставляют такое удовольствие.

Вечер продолжался, они играли в карты и разговаривали на общие для них темы: о Джильде – «серьезная девица», – о работе в соборе, о местных выборах. Вайолет было приятно, что Артур считает нормальным, что она ходит на выборы. Вот мать Вайолет ни разу так и не пошла после того, как в 1918 году ей предоставили такое право, и именно поэтому Вайолет, достигнув возраста, дающего ей право голоса, не пропускала ни одной возможности пойти и проголосовать. Она рассказала Артуру, как оказалась в Уинчестере, сменив место работы, и Артур ответил, что ей повезло, ведь их город успешно справляется в условиях общего экономического упадка. Какое-то время он говорил о безработице в Британии, на Континенте и в Америке и что надо делать для того, чтобы все изменилось к лучшему.

– Самая тревожная ситуация в Германии, – сказал он, – особенно после того, как возникла нацистская партия. Уинстон Черчилль выразил беспокойство, и я с ним согласен.

– Но он ведь не входит в состав правительства? – робко заметила Вайолет.

Она редко обсуждала с другими политические проблемы и теперь опасалась, как бы не повторить то, что говорят по радио или пишут в газетах.

– Но это не значит, что он плохо понимает ситуацию. Иногда заднескамеечники[12] мыслят более здраво – им не надо отчитываться перед кабинетом и премьер-министром. И они могут говорить что думают.

Вайолет прокашлялась, ей надо было вести счет.

– Пятнадцать – два, пятнадцать – четыре, пятнадцать – шесть и королевская пара – двенадцать очков.

Про Германию ей разговаривать не хотелось, болезненная тема, Вайолет и думать было противно о стране, которая разрушила ее прошлое. Но она была очень довольна тем, что Артур считает ее достаточно умной, чтобы говорить о политике, о событиях в мире. Большинство мужчин думают иначе, даже Том. Такого же мнения придерживался и ее отец.

Мало-помалу Артур рассказал и о себе: у него два внука в Австралии, которых он ни разу не видел. Раньше он был геодезистом, но недавно ушел на пенсию, раньше положенного срока. Теперь служит звонарем в деревенской церкви и в соборе и по воскресеньям колесит туда-сюда на велосипеде.

– Завтра утром я буду звонить к службе, – добавил он. – Услышите, когда отправитесь дальше. Чей теперь ход?

Но вот о его жене Вайолет не узнала ничего, сама не спрашивала, а он рассказывать не стал. Не то чтобы нарочно пытался обойти эту тему, вовсе нет, сказал ведь он: «Мы прожили в Нетер-Уоллопе тринадцать лет». Но ничего конкретного про нее не сообщил: ни как зовут, ни чем она сейчас занята, то есть почему не пришла с ним в паб, ни как она относится к жизни в Нетер-Уоллопе и скучает ли по Уинчестеру. Артур говорил о конкретных делах, а своими чувствами не делился и душу не выворачивал.

Увидев жену Артура с нечесаными, распущенными седыми волосами, когда та сидела, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, Вайолет сразу поняла, что с ней что-то неладно, хотя и не могла понять, в чем дело, телесного или психологического это характера. Было нечто такое в ее лице, говорившее о скрытой ущербности, как бывает с глиняным горшком, у которого есть небольшая трещинка: им еще можно пользоваться, но делать это надо очень осторожно, иначе он распадется у тебя в руках. Вайолет догадывалась, что Артур умеет правильно вести себя в подобных ситуациях, аккуратность, требуемая в профессии землеустроителя, должна помогать ему и в этом. Но она чувствовала трещину и в нем самом, вероятней всего полученную на войне, – бо́льшая часть подобных проблем в эти дни имела одну и ту же причину.

Но война давно закончилась, и сейчас не нужно снова проходить через те же испытания, напомнила себе Вайолет, когда Артур отлучился в туалет. После второй маленькой кружечки пива она слегка захмелела.

Еще Вайолет было приятно, что Артур тоже расспрашивал ее обо всем. В свое время она провела много вечеров со своими «шеррименами», выслушивая их откровения, и только в конце понимала, что о ней они ничего не знают и знать не хотят, она их интересовала только с точки зрения мимолетного физического удовольствия. Но Артуру, похоже, было интересно узнать больше о причинах, по которым она оказалась в Уинчестере, о ее работе, о том, как она увлеклась вышиванием. Вайолет было трудно не назвать истинной причины своего переезда, и она неожиданно для себя самой рассказала о смерти отца, о том, как трудно ей было и дальше жить с матерью. Слово за слово, и она рассказала о гибели брата, пару слов вставила и о гибели жениха. Артур кивнул, но о подробностях допытываться не стал.

– Ваша мать потеряла сына и просто убита горем, – сказал он с такой спокойной уверенностью, что Вайолет поняла: он говорит и о своей жене тоже, и о себе, и о душевных ранах, которые не излечиваются.

– Да, конечно, – кивнула она. – Только не надо вымещать свое горе на нас с братом. Мы-то здесь, рядом с ней. – Вайолет понимала, что говорит с раздражением, но не могла с собой совладать. – Ведь Том тоже воевал. Ей надо радоваться, что он остался живой, и мы должны видеть ее радость.

Артур какое-то время молчал.

– Может быть… – произнес он наконец. – Это трудно понять, если у тебя не было детей. Родители должны оберегать своих детей, это биологический императив. А когда это невозможно, то переживается как родительская несостоятельность, не важно, при каких обстоятельствах это случилось. И с этим непростым чувством приходится жить всю оставшуюся жизнь.

– У вас тоже есть это чувство?

– Да. Мы потеряли сына.

– Мне так жаль… я вам очень сочувствую.

Вайолет говорила искренне, но самой ей казалось, что слова ее сухи, как бумага.

– Спасибо, – отозвался он.

Разговор у них получился очень откровенный, игра приостановилась, они уже говорили, близко склонив головы друг к другу. Потом Артур откинулся назад и открыл валета.

– Два очка, – объявил он.

Вайолет подняла голову и вдруг увидела человека, с которым столкнулась на кукурузном поле. Он стоял у края стойки, в ряду остальных выпивающих, с кружкой, на три четверти опорожненной, – значит, появился он здесь уже давно – и смотрел прямо на нее. Вайолет вздрогнула, опрокинула свою кружку, и остатки пива выплеснулись прямо на карты.

– Ой! – вскрикнула она.

Артур относился к тому сорту людей, у которых всегда при себе носовой платок. Он сразу заметил, что лицо ее изменилось, и, доставая платок из кармана – точно такой же, что до сих пор лежал в ее сумочке, с вышитыми инициалами в уголке, – быстрым взглядом оглядел толпу. Потом снова повернулся и принялся вытирать стол. Настал момент, когда можно было бы вернуть ему первый платок и извиниться за то, что случайно прихватила его с собой. Но делать этого Вайолет не стала.

– Простите меня. Я испортила ваши карты, – сказала она.

– Если бы вы знали, сколько пива было вылито на них за многие годы. Меня не это волнует. Кто вас так испугал, уж не тот ли волосатик?

– Да. Вы его знаете?

– Только в лицо. Он иногда заходит сюда выпить. В деревне он не живет.

– Он… Я столкнулась с ним недалеко от Хорсбриджа. Я… в общем…

Вайолет не знала, как ей рассказать о случившемся там.

– Он вас напугал?

– Да.

Артур смотрел на нее и ждал продолжения.

– Одинокой женщине порой трудно приходится… – после секундного размышления попыталась объяснить Вайолет. – Никто этого даже не предполагает, но таких, как я, очень много. Нас называют «лишние женщины». Казалось бы, что такого, если женщина одна идет куда-то по полю или заходит в паб, чтобы выпить чашку чая, но на деле выходит не так.

Кристально чистые синие глаза Артура смотрели на нее внимательно и серьезно.

– Я выясню, кто это такой. И если вы дождетесь, когда я завтра утром закончу звонить в колокола, я провожу вас… пройду с вами хотя бы часть пути до Солсбери.

– Спасибо, конечно, за предложение. Но разве вас не будут ждать дома?

Вайолет представила себе семейный обед с жареной говядиной, с ним за столом жена, подающая ему соусник.

– Все в моих руках.

Вайолет бросила быстрый взгляд на человека с кукурузного поля, но того уже и след простыл, – осталась одна кружка с клочьями пивной пены. Он снова исчез, как сквозь землю провалился.

– Ну, тогда я согласна, – ответила она. – Да, это было бы просто здорово.

Глава 11

Гуляя по Нетер-Уоллопу, в церковь Вайолет так и не зашла, но Артуру об этом ничего не сказала. После такого насыщенного событиями дня – долгий пеший переход, встреча с незнакомцем на кукурузном поле, удивительная встреча с Артуром – она была не готова предаваться воспоминаниям об умерших брате и отце и событиях, связанных с этим местом. Более того, она удивлялась, с чего это ей пришло в голову, что явиться сюда еще раз – хорошая идея. Ведь раньше Вайолет всегда старалась избегать танцплощадок, клубов, полей и деревень, где она когда-то бывала с Лоренсом.

А вот в церковь легче было пойти с целью встретиться там с Артуром. Откровенный разговор с ним в пабе сблизил их, теперь она знает его гораздо лучше. После плотного завтрака из яичницы с бобами, сосиской и поджаренным хлебом на ланч хозяин вручил ей еще и толстый кусок хлеба с ветчиной и сыром, хотя об этом она даже не просила. А когда Вайолет смущенно показала ему свой термос, он только спросил: «Кофе или чай?» – и наполнил его до краев. Потом Вайолет расплатилась по счету, закинула за спину рюкзак и с чувством благодарности за его доброту помахала ему на прощанье рукой.

День снова выдался теплый и безветренный. Вдали виднелись облачка, но они, казалось, зависли в небе на одном месте и не двигались. Проходя мимо почты, Вайолет вздохнула. Обе ноги были стерты до мозолей, лодыжки болели, а походное платье от высохшего пота стало жестким, как картон. Стоило ей представить, что предстоит еще целых три дня рано вставать и шагать сначала до Солсбери, потом от Солсбери через Нью-Форест к парому, который идет на остров Уайт, ей становилось не по себе. Прежде она считала, что достаточно сильна и вынослива, но преодолевать пешком большие расстояния оказалось занятием, мягко говоря, утомительным.

Вдруг послышался звук колокола, эту знакомую нисходящую гамму колокольного перезвона Вайолет слышала с самого детства, и он, как магнит, тянул ее к церкви. Храм высился на южном краю деревни, где местность шла под уклон; подходя к нему, она вспомнила о Джордже, и сердце ее сжалось. Но внешний вид церкви оказался не так плох, как она ожидала. Это компактное, выполненное в англосаксонском стиле каменное строение с приземистой квадратной башней в викторианскую эпоху было слегка изменено, кое-что было добавлено, кое-что убрано. Массивное и довольно привлекательное, оно не сильно отличалось от других деревенских церквей, что ей довелось повидать. Единственная странность – каменная пирамида, увенчанная пламенем, которое много лет назад хотел достать Джордж. Увидев ее, Вайолет остановилась, но колокола на башне рядом с пирамидой звонили так настойчиво, что не позволили ей окунуться в пустоту давней утраты.

Вайолет направилась к церковному крыльцу, слегка смущаясь, что пришла с рюкзаком за плечами. Дверь была открыта, и она прошла внутрь. В церкви, кроме нефа, были два боковых прохода, а также множество сидений с высокими деревянными перегородками. Наверху – широкие выбеленные готические арки и высокие окна, большей частью застекленные простым стеклом, и когда солнце садилось и на земле было уже темно, солнечные лучи все еще проникали сквозь них внутрь. Ну и размеры, конечно, совсем не чета Уинчестерскому собору, все-таки это деревенская церковь, с ее уютом и теснотой.

Две женщины уже выкладывали сборники церковных гимнов и молитвенники, а священник перебирал бумаги на деревянной кафедре, вырезанной в форме орла. Справа от входа Вайолет заметила какое-то движение. Она думала, что звонари должны скрываться где-то в башне, и с удивлением вдруг увидела Артура и еще четверых, они стояли в самом низу лицом друг к другу, образовав тесный кружок, и по очереди тянули за веревки, хватаясь за длинную и толстую часть, выкрашенную в полоску. Когда звонарь тянул свою веревку вниз, руки его опускались до пояса, а когда отпускал и веревка возвращалась обратно вверх, он поднимал руки над головой, а потом снова тянул свой конец вниз. Фигуры их были почти неподвижны, слегка расставленные ноги крепко упирались в пол, двигались только руки, а глаза их внимательно следили за движениями друг друга. Время от времени один из них что-то выкрикивал, но Вайолет не могла разобрать, что именно. Казалось, эти люди ведут между собой тайный разговор и одновременно участвуют в неком театральном коллективном обряде. Священник и женщина, раскладывающая книжки, казалось, ничего не замечали или не обращали внимания, а Вайолет от звонарей не могла глаз оторвать. Их движения казались ей удивительными – особенно движения Артура: уверенные, плавные и совершенно естественные. Артур ее не видел, он был полностью поглощен наблюдением за своими товарищами.

Вдруг колокола снова вернулись к прежней нисходящей гамме.

– Стой! – скомандовал один из них, потом каждый колокол ударил еще по два раза, и звон умолк.

Чары рассеялись, звонари отпустили петли, поклонились друг другу и о чем-то негромко заговорили. Вот тут ее и заметил Артур и почти незаметно повел головой. Вайолет кивнула в ответ, но не столь незаметно, поскольку одна из женщин, разбиравшаяся с молитвенниками, остановилась и пристально посмотрела на Вайолет, как смотрят только в маленьких деревнях на что-то очень странное.

– Грэндсайр даблс[13], – объявил один из звонарей. – Дэвид, берешь дискант. Артур, тебе тенор. Поехали, парни.

Все снова сосредоточили внимание друг на друге.

– Внимание! – скомандовал Дэвид и, ухватившись за полосатую часть веревки, потянул на себя. – Дискант пошел… Поехали!

Ударил его колокол, и они стали звонить по нисходящей гамме, еще и еще, пока не прозвучала команда старшего:

– Грэндсайр пошел!

И гамма рассыпалась, Вайолет показалось, что колокола теперь звучат кто в лес, кто по дрова. А женщина с молитвенниками все еще изумленно смотрела на нее, на лбу ее уже проступала складка, она хмурилась, и Вайолет не выдержала и вышла из храма во двор. На самом верху церковного кладбища, отлого спускающегося вниз по обе стороны церкви, она отыскала скамейку и села.

Звон церковных колоколов Вайолет слышала не раз, но никогда не прислушивалась к нему. И теперь никак не могла разобрать рисунок: каждый колокол бил отчетливо, но ей казалось, что они просто брякают один за другим – и всё, никакого порядка не было слышно. И тем не менее звон не был хаотичен, там чувствовался некий расчет. Такое ощущение, будто слушаешь говорящих по-немецки людей, чувствуешь, что в их разговоре есть и строй, и законы грамматики, свой ритм и своя логика, а смысла сказанного не понимаешь.

По дорожке к церкви уже подтягивались и заходили внутрь прихожане. Некоторые внимательно разглядывали Вайолет с ее рюкзаком, и в душе у них, наверное, происходила борьба между христианским желанием поприветствовать ее и деревенской подозрительностью перед незнакомкой, сидящей во дворе их церкви. Наконец какой-то мужчина высокого роста отделился от группы прихожан и легко зашагал вверх по склону прямо к ней.

– Простите, может быть, вы заблудились? А если вы пришли в церковь, то служба скоро начнется.

Он бросил быстрый взгляд на ее рюкзак.

– Благодарю вас, – ответила Вайолет, – но я здесь жду одного друга.

– Понятно… – проговорил тот и одарил ее характерным взглядом.

«Не волнуйтесь, – хотела сказать она, – это не „шерримен“».

В эту минуту характер колокольного звона изменился, запутанный рисунок его снова вернулся к узнаваемой нисходящей гамме, потом колокола стали бить все чаще и чаще и вдруг замолчали, кроме колокола с самым низким тоном, который продолжал настойчиво отбивать удары. Мужчина поспешил прочь, словно бой этого колокола подгонял его. Он скрылся за дверью церкви, а из нее стали выходить звонари. Артура среди них не было видно. Они кучкой направились в сторону деревни, а колокол продолжал настойчиво бить. Но вот наконец умолк и он, потом снова раздались его знакомые удары: теперь он отбивал час суток и бил так размеренно и четко, что у Вайолет возникло подозрение, не включился ли здесь в работу какой-нибудь механизм. Звук сейчас совершенно отличался от прежнего, когда звонил человек: бой казался монотонным, механическим и бездушным – так печенье в фабричной упаковке отличается от домашнего.

Через несколько минут до слуха донеслось пение – паства запела первый гимн: «К престолу Бога в небесах». Когда началась вторая строфа, из церкви вышел Артур и направился к ней. Вайолет кое-как встала, но тут рюкзак на спине потянул ее назад и она чуть не потеряла равновесие.

– Простите, что задержал, – сказал он. – Обожаю тенор – это самый низкий колокол, пришлось готовить его, чтобы отбивать часы. Я называю его «Колокол, призывающий грешников».

– Действует и на бродяг, отбившихся от церкви, – улыбнулась Вайолет. – А вы сами не хотите остаться на службу? Я бы тоже послушала.

Артур покачал головой:

– У вас впереди двенадцатимильный переход до Солсбери. Вам лучше выйти пораньше. А кроме того, у звонарей хорошая традиция уходить, как только начнется служба. Свою утреню Господу мы сегодня уже отслужили.

– Да, я видела. И слышала.

– Ну-ка, давайте мне ваш рюкзак. – Артур взялся за лямки и снял рюкзак с ее плеч.

– О, зачем, это не обязательно! – возразила Вайолет.

Но он уже закинул рюкзак себе на спину, и теперь его тело впитывало в себя ее пот и тепло. Вайолет сглотнула от столь неожиданного ощущения близости.

– Успеете еще поносить, дорога у вас неблизкая, – сказал он. – Так что разумнее будет, если часть пути его понесу я, а вы немного отдохнете.

Возразить на это было нечего, и уставшие плечи Вайолет лишь молча поблагодарили его за инициативу. Артур пошел впереди вверх по крутой тропинке к узенькой улочке, идущей на юг, за пределы деревни.

– Сейчас пройдем по тропинкам и выйдем на римскую дорогу, – сказал он. – А там уже не заблудитесь, она все время идет прямо. Я пойду домой, а вы еще немного пройдете и там увидите постоялый двор, где можно перекусить. Хотите свериться с картой?

– Пока нет.

Некоторое время они шагали молча, и Вайолет с некоторым удивлением подумала, что ей с Артуром спокойно, хотя знает она его совсем немного. Ведь после Лоренса ей не приходилось так долго общаться с мужчиной наедине.

– А я кое-что разузнал про того человека в пабе, – проговорил наконец Артур. – Его зовут Джек Уэллс. Он живет на ферме в нескольких милях отсюда. Вроде вполне безобидный парень.

Вайолет закусила губу. Ей не хотелось знать имя этого человека – так он сразу обретал для нее плоть и кровь.

– Спасибо вам, – отозвалась она, и ей захотелось сменить тему. – А вы давно звоните в колокола?

– С одиннадцатилетнего возраста. Я вырос в Бартон-Стейси, это деревня в десяти милях к северу от Уинчестера. Мой отец был звонарем в местной церкви. Так что ничего удивительного.

– Значит, вы занимаетесь этим в свободное время?

– Вовсе нет. Я просто хотел сказать, что это у меня в крови. Мне было бы странно, если бы я не делал этого, все равно что не чистил бы зубы.

– Наверное, есть разница – звонить в маленькой деревенской церкви и в соборе.

– В принципе, одинаково, что в церкви, что в соборе. Тянешь за веревку, она вертит колокол, тот звонит. Только в соборе двенадцать колоколов, а здесь всего пять. А с пятью многого не сделаешь, не то что с двенадцатью. В Бартон-Стейси тоже пять колоколов, причем не очень хороших. Некоторые соборные колокола гораздо тяжелее, это тоже надо брать в расчет, когда звонишь. И все же звонить в деревенской церкви я очень люблю. Звонарей меньше, поэтому легче видеть, что делают другие.

– Но вы звоните здесь у всех на виду.

– Хотите сказать, всем напоказ? Да, в соборе мы прячемся в башне, нас никто не видит. Мы там как у себя дома. Когда-нибудь я вам покажу, если хотите. Колокола там загляденье, это надо видеть.

– Хотелось бы посмотреть, – улыбнулась Вайолет и, помолчав, добавила: – Когда я вас сегодня слушала, то не понимала, что это. Никакой мелодии.

– Вы слышали закономерные комбинации звуков. Когда мы начинаем, колокола бьют один за другим по нисходящей гамме. Это называется раунды. Потом меняем порядок боя двух колоколов, чтобы каждая последовательность боя отличалась от предыдущей. Мы называем это перезвоном. В таком перезвоне существует правило: ни одна из последовательностей не повторяется.

– А зачем такое правило?

– Просто правило, и все, которому надо следовать, – пожал плечами Артур. – Благодаря такому приему – математическому алгоритму, если хотите, – мы проигрываем все возможные комбинации. И в конце концов возвращаемся к тому, с чего начали, к нисходящей гамме, или раундам.

Вайолет нахмурилась. Теперь ей казалось, что и Артур говорит по-немецки.

– Вы сами хоть слышите свои комбинации, когда звоните?

– Я слышу, потому что звоню уже сорок девять лет. Начинающие не слышат, но они учатся их различать.

Так, значит, ему шестьдесят лет. Вайолет пыталась не показать, что удивлена или… разочарована. Но все-таки… шестьдесят! На двадцать два года старше. Мужчина, способный ее привлечь, должен быть несколько ближе к ней по возрасту, а он к тому же еще и женат. Она помотала головой, чтобы отогнать эту мысль, которая была для нее как холодный душ. Впрочем, о чем это она, ведь они только добрые друзья, ничего более.

– А как насчет простых людей, для которых вы звоните?

Вопрос, похоже, озадачил Артура.

– Я имею в виду всех, кто слышит ваши колокола и в Нетер-Уоллопе, и в Уинчестере, – пояснила Вайолет. – Они же не понимают, что́ слышат. Не понимают этого, как вы сказали, алгоритма.

– Да, думаю, не понимают.

Вайолет сорвала стебелек повилики, растущей здесь вдоль дороги.

– Не звучит ли это несколько… ммм… беспардонно? Для всех, кто постоянно слышит этот назойливый звон, но не понимает, о чем звонят колокола?

Артур искоса бросил на нее быстрый взгляд.

– Вы что, хотите сказать, что мы звоним только для самих себя?

– Нет, я не это хотела сказать.

Но на самом деле она имела в виду именно это.

– Может быть, вы и правы… А вы что, предпочли бы, чтобы мы вызванивали какую-нибудь мелодию?

Последнее слово Артур выделил, правда не очень резко, и Вайолет сразу вспомнила слова трактирщика из паба Джона О’Гонта и вздрогнула. Ей не хотелось, чтобы ее ставили с ним на одну доску.

– Ну конечно нет, – торопливо ответила она. – Но ведь есть же сочетания звонов, которые легко распознать. Та же нисходящая гамма, например, это ведь не мелодия, но большинству людей она знакома. И когда колокола отбивают четверть часа, и перезвон перед тем, как вы отбиваете часы. «Ля-ля-ля-ля-а-а, ля-ля-ля-ля-а-а», – пропела она и сразу замолчала, смутившись оттого, что напоминает об этом звонарю с чуть ли не пятидесятилетним стажем.

Впрочем, эти звуки знакомы каждому – все равно что пропеть оперному певцу мелодию детской песенки «Mary Had a Little Lamb», а потом спросить, что это за песня такая.

– Я понимаю, это все очень странно, – признался Артур, – но ведь мы, англичане, вообще странный народ. Нам почему-то нравится вызванивать не мелодии, а какие-то математические последовательности. Однако, если к нашему перезвону прислушиваться внимательно – чего большинство людей не делают, – можно уловить некоторые интересные сочетания.

– Между прочим, я уловила. Когда вы утром звонили в первый раз, я ухватила отрывки некоторых повторов, но они все время менялись, и я за ними не поспевала.

– В сочетаниях колокольных звонов есть нечто загадочное, даже мистическое, в мелодии такого почти нет, мелодические сочетания слишком предсказуемы. Некоторая усложненность – дело неплохое. Мне кажется, люди чувствуют, что здесь есть некая форма, которая держит все вместе. Но вот должны ли они знать, что это за форма такая, чтобы получать от перезвона удовольствие, – это вопрос.

– Может быть, и не обязательно.

Перед ними был перелаз через ограду, проходящую вдоль дороги, и Артур легко преодолел его, а за ним и Вайолет. Они подошли к краю поля, засеянного клевером, над цветками которого гудели пчелы, и, окруженные пчелиным гудением, двинулись по узенькой дорожке.

– Как здесь чудесно! – заметила Вайолет. – Надеюсь, когда буду идти через Нью-Форест, погода не испортится.

Артур бросил на нее быстрый взгляд:

– А вы раньше там когда-нибудь были?

– Да, несколько раз, с отцом и братьями.

– Значит, должны знать, как там бывает безлюдно. Даже летом можно прошагать несколько часов и никого не встретить.

Вайолет утерла лоб – на солнце ей уже стало жарко.

Своим замечанием Артур попал ей в самую болезненную точку. Столкнувшись с человеком на кукурузном поле, Вайолет теперь только и думала о том, как она станет преодолевать этот участок своего путешествия, и думы ее были тревожные. Нью-Форест и тогда ей не понравился. Несмотря на свое название, этот так называемый Нью-Форест – по большей части поросшая вереском пустошь. Возможно, когда-то, во времена Вильгельма Завоевателя, который назвал эту местность Королевским лесом, здесь росло много деревьев. В лесу всегда можно спрятаться, а вот открытые пространства, поросшие кустарником пастбища всегда пугали ее, лишали присутствия духа. Местность там дикая и неухоженная, похожая на всклокоченную прическу или стол с разбросанными и перепутанными бумагами. А беспорядок всегда провоцирует непредсказуемое поведение. Но этот самый Нью-Форест лежит между Солсбери и побережьем, где ходит паром до острова Уайт, и раз уж она решилась отправиться в пеший поход, хочешь не хочешь, а придется пройти и через него.

Интересно, думала она, Артур когда-нибудь испытывал страх, если ему приходилось идти куда-нибудь одному? Скорей всего, нет. Мужчины вообще шагают по свету так, будто весь мир их собственность. Искушение поделиться с ним своими тревогами было, конечно, сильное, но…

– Должны же там быть какие-нибудь туристы, отдыхающие. Да и идти-то нужно каких-нибудь два дня.

– А вы раньше когда-нибудь отправлялись одна в такие походы?

– Нет, разве что на небольшие прогулки. Скажем, к холму Святой Екатерины и обратно, в общем, что-то в этом роде.

– Вам может быть одиноко.

Вайолет пожала плечами.

Артур улыбнулся, но улыбка его была какая-то жалостливая, и Вайолет сразу разозлилась. Кому понравится, когда его жалеют?

– Вовсе нет! – резко ответила она, пожалуй, слишком резко, он даже вздрогнул. – К одиночеству я привыкла. Правда, здесь, – смягчила она тон, обводя рукой желто-зеленый окружающий пейзаж, – людям почему-то странным кажется, если женщина идет одна. Смотрят на тебя как на белую ворону.

– Вы в любую минуту можете сесть на поезд, идущий до Лимингтона. Проведете один-два лишних дня в Солсбери, погуляете там…

– Вы пытаетесь меня куда-то пристроить? – улыбнулась Вайолет.

– Приношу извинения. – Артур виновато склонил голову. – Просто я не совсем уверен, что сельская местность настолько безопасна для одинокой женщины, как вам бы, возможно, хотелось. Если бы моя дочь отправилась пешком одна, я бы очень за нее беспокоился.

Улыбка Вайолет сразу завяла. Упоминание дочери напомнило ей, что его дочь вполне могла быть одного с ней возраста.

– Ничего, как-нибудь справлюсь, – сухо произнесла она, хотя в глубине души была в этом не совсем уверена.

– Думаю, да, – отозвался он.

Дальше они шли молча и, преодолев несколько перелазов, пройдя через несколько полей, добрались до римской дороги. Дорога была, конечно, так себе, но здесь можно надеяться на попутную машину, хотя пока ни одной не было видно – скорей всего, люди сейчас либо в церкви, либо готовят воскресный обед.

Артур внимательно посмотрел вдоль дороги в сторону Хорсбриджа, который лежал в пяти милях. Он ничего не сказал, но Вайолет поняла, что он высматривает, нет ли там человека с кукурузного поля, Джека Уэллса. Пока они шли, Вайолет старалась о нем не думать, но ведь совсем скоро она снова останется одна. Ее снова охватил страх. Чтобы скрыть его, Вайолет принялась рассматривать карту, но запуталась в ее складках, не сразу нашла нужное место и долго возилась, складывая карту в правильный прямоугольник.

– Значит, так, мы находимся здесь.

Артур ткнул пальцем в карту с решительностью человека, который понимает, что такое масштаб и в чем преимущество точно знать, где ты находишься. Скорей всего, он всегда шагал впереди, когда ходил куда-нибудь пешком не один.

– Пройдете прямо по дороге полторы мили, и будет Уинтерслоу, там есть трактир «Львиная голова». Сейчас около двенадцати, он должен быть открыт, там можно пообедать или выпить кофе, как вам захочется. Я провожу вас еще около мили, до дорожки, которая идет обратно в Нетер-Уоллоп.

Вайолет кивнула. Они двинулись по римской дороге, с одной стороны росли деревья, а с другой зеленела высокая живая изгородь. Теперь они шли быстро, словно торопились от кого-то оторваться, – Вайолет почему-то думала, что так оно и есть. Присутствие где-то позади человека с кукурузного поля было остро ощутимо, даже когда его не было видно, – а возможно, как раз потому, что не было видно.

Они прошли сквозь лесок, и почти на выходе из него показалась тропинка, ведущая на север, которая должна привести Артура домой. Впереди, всего в полумиле, сквозь деревья уже виднелись залитые солнцем дома Уинтерслоу. Артур снял рюкзак и помог Вайолет надеть его. Рюкзак был влажным от его пота.

– Большое вам спасибо, что так далеко проводили меня, – поблагодарила она.

– Не за что, – кивнул он.

– Простите меня, но я до сих пор не знаю вашего полного имени.

– Найт. Артур Найт[14].

– Ну вот, благодарю вас, мистер Найт.

– О, зовите меня просто Артуром.

– А вы меня Вайолет.

– Хорошо, пусть будет Вайолет, – слегка поклонился он. – Был рад помочь вам, Вайолет Спидуэлл.

С той самой фразы, когда он упомянул о своей дочери, они снова стали очень церемонными, даже после решения называть друг друга просто по имени. Они пожали друг другу руки, и Артур на секунду задержал ладонь Вайолет в своей.

– Я был бы очень рад, если бы вы позвонили мне вечером и сообщили, что благополучно добрались до Солсбери. Наверное, лучше всего позвонить в паб. Я буду там вечером играть в дротики, и мне передадут.

– Хорошо. Еще раз спасибо. Я вам очень благодарна.

– Желаю хорошего отдыха и путешествия без приключений. Надеюсь, встретимся осенью в соборе.

Вайолет кивнула и, повернувшись, зашагала по дороге навстречу солнцу. Когда она оглянулась, Артур все еще стоял там, где они расстались, и за спиной его темнела стена леса. Он поднял руку, и она помахала ему в ответ. Минут через десять, дойдя до края деревни, Вайолет снова оглянулась. Лес был уже далеко, но ей показалось, что она еще видит на дороге стоящую словно на страже фигуру Артура. На всякий случай она снова помахала.

Глава 12

– Так ты закончила это во время отпуска? Ну молодец! – одобрила Джильда.

Они с Вайолет сидели в кафе Одри, лакомились печеньем из крутого теста, и Джильда внимательно разглядывала вышивку Вайолет для подушечки под колени. Из кафедральных вышивальщиц она была первая, кому Вайолет показала свою работу. Вайолет очень волновалась, правда не так, как будет волноваться чуть позже, когда работу ее станут рассматривать миссис Биггинс или Луиза Песел.

Композиция вышивки была похожа на то, что вышивала Д. Дж.: на желтом фоне по центру желуди со шляпками в клеточку, окруженные стилизованными дубовыми листьями разных оттенков синего. А вокруг множество прямоугольничков опять же синих оттенков – из тех ниток, которые Вайолет разбирала в первый день занятий, – все было вышито так, словно соткано. Разглядывая работу дома, Вайолет думала, что у нее получилось красиво, но теперь ей казалось, что ее вышивка так себе, ничем не будет выделяться среди других в пресбитерии собора. Но она ведь и не должна выделяться, напомнила себе Вайолет. Весь замысел с вышитыми подушечками в том и заключается, чтобы создать гармоничное сочетание композиции, цвета и тона в целом. Подушечка, которая станет выделяться из общей гаммы, будет просто неприемлема, как и отдельно торчащий стежок. Тут как раз требуется неразрывная целостность, хотя и с некоторыми нюансами, отражающими индивидуальность создателя. Но Вайолет понимала, что среди множества похожих подушечек она всегда сможет найти свою – так на спортивной площадке, заполненной учениками в одинаковой форме, мать безошибочно находит своего ребенка: по походке, по особому наклону головы или торчащим ушам. А Вайолет был знаком каждый стежок своей вышивки. Она работала над ней по вечерам и в небольшом отеле в Солсбери, и в давно знакомой гостинице в Вентноре. Погода на острове Уайт стояла отвратительная, и вместо прогулок под дождем, которые непременно пришлось бы совершать с отцом или с Томом, Вайолет сидела в эркере комнаты у окна с видом на бушующее море и старательно вышивала, всегда распуская стежки, если видела, что они получились неровными. А вернувшись домой, закончила вышивку, расположившись в гостиной своей хозяйки, последние стежки она делала под звучащую по радио песенку в исполнении Джека Пэйна[15] с танцевальным оркестром Би-би-си.

– Неужели ты все время отпуска потратила на вышивание? – прокурорским голосом вопросила Джильда. – Разве отпуск существует для этого? Это мисс Песел да старуха Биггинс пусть тратят на него все свое свободное время, ведь они жить без вышивки не могут. Но только не мы!

– О нет, у меня были и другие занятия. Я много гуляла, я же на несколько дней остановилась в Солсбери, посмотрела там Олд-Сарум и Стонхендж и развалины Кларендонского дворца. И конечно, Кафедральный собор.

Вайолет ни слова не сказала Джильде про Артура и про Нетер-Уоллоп, хотя понимала, что стоило бы рассказать, ведь это Джильда познакомила их. Было бы подозрительно, если бы она не сообщила, что виделась с ним. И все-таки утаила. Тут было что-то общее с тем, как она быстренько спряталась, чтобы ее не увидела жена Артура, а также и с тем, что звонила она ему не домой, а в паб, чтобы сообщить, что до Солсбери добралась благополучно. Кстати, когда Вайолет позвонила в «Пять колоколов», хозяин в своей обычной сдержанной манере сказал, что Артур занят, играет в дротики, но он передаст ему все, что она скажет. Вайолет слышала в трубке стук втыкающихся в доску дротиков и, кажется, даже размеренный голос Артура, и сердце ее сжималось. Как ей хотелось попросить трактирщика, чтобы он позвал Артура к телефону, но она не могла заставить себя сделать это потому, что сам он не предложил. Вайолет молчала, и трактирщик терпеливо ждал, пока ему не надоело.

– Так что передать ему, мисс? – не выдержал он.

Запинаясь, Вайолет промямлила, что у нее все хорошо, переход закончился без приключений, она теперь в Солсбери и к парому на остров Уайт отправится на поезде. И попросила поблагодарить Артура.

– Поблагодарить за что? – спросил трактирщик.

– За носовой платок, – ответила она и повесила трубку.

– Только про собор в Солсбери здесь молчок! – Джильда кивнула в сторону Уинчестерского собора, находившегося за несколько кварталов от кафе. – Тут все терпеть не могут, когда их сравнивают, потому что обязательно получится, что наш собор хуже!

Великолепием Солсберийского собора Вайолет была потрясена, особенно его изысканным шпилем и расположением храма, доминирующего над всем городом. Еще в нем был исполненный света восьмиугольный придел для собраний духовенства, где для всеобщего обозрения была выставлена Великая хартия вольностей, а также имелось потрясающее разнообразие витражей.

– Не знаю, – ответила она. – Собор в Солсбери, конечно, потрясающий, я была в восторге, но мне кажется, что у него интерьер какой-то… серый. Слишком много темного мрамора. И там нет таких захоронений, как могила Джейн Остин или Исаака Уолтона. Или окон, как наше Большое западное окно. Или таких героев, как водолаз Уильям Уолкер.

– Или самого длинного во всем христианском мире нефа. Или таких красивых подушечек для коленопреклонений! – подхватила Джильда. – Какое все-таки у тебя прекрасное, ровное шитье! Берегись, мисс Песел скоро заставит тебя вышивать исторические подушечки!

– Сомневаюсь. Ведь их вышивают только самые опытные.

– Может быть. Но ты могла бы вышить хотя бы фон на длинных подушечках для скамеек. А не только кайму, – сказала Джильда, откидываясь назад и отхлебнув из чашечки кофе. – А я этим летом и половины не вышила из того, что мне надо было, – заявила она. – Во время отпуска была по горло занята тем, чтобы только удрать куда-нибудь подальше от этой гадкой Олив. Ты просто представить не можешь, какой это трагикомический персонаж!

«Ты еще не знакома с моей матерью», – подумала Вайолет.

– Ну и как тебе удалось провести отпуск совершенно одной? Какие впечатления? – спросила Джильда.

– Все было просто замечательно.

Действительно, все было здорово, если не считать человека с кукурузного поля. Вайолет увидела много интересного, познакомилась с чудесными местами и слишком одинокой себя не ощущала. Только за ужином иногда ей было не по себе, когда кругом сидело много народу, семьями или компаниями, они весело разговаривали и порой бросали на нее жалостливые взгляды. Вайолет пробовала брать с собой за стол какую-нибудь книжку, но это уж слишком явно говорило о том, что она делает вид, будто у нее все хорошо, – это называется делать хорошую мину при плохой игре. Более естественно получалось с газетой или журналом, можно было не погружаться полностью в чтение, а время от времени рассеянно поглядывать по сторонам. Иногда любопытные за соседними столиками пытались завести с ней разговор. Это тоже было не всегда приятно: женщины частенько пугались до смерти от ее ответов, а мужчины весело изумлялись.

– И куда же вы направляетесь? – звучали вопросы. – Вот так, совершенно одна? Черт побери! И вам не скучно одной?

Вайолет никогда не признавалась в том, что ей одиноко, напротив, она пылко заявляла, что встречается с разными людьми и весело проводит время. Она не говорила, что по вечерам сидит одна в своей комнате, курит, читает Троллопа или вышивает, а то и листает путеводитель, чтобы отыскать еще какое-нибудь древнее городище, которое можно было бы посетить, или церковь, где она еще не бывала. Город Солсбери она знала плохо, и сходить здесь было куда. Но остров Уайт посещала уже много раз и с удовольствием снова осматривала любимые места, такие как замок Карисбрук или расщелина Луккомб-Чайн. Вайолет стала поздно вставать по утрам и рано отправляться в постель, а днем, если шел дождь, ходила в кино. Однажды она посмотрела фильм «Я сама» про одну модистку, у которой был тайный воздыхатель-боксер. Фильм показался ей ужасно глупым и далеким от реальной жизни, авторы не имели никакого представления о том, каково это быть «само́й» и ни от кого не зависеть. После фильма, чтобы поднять себе настроение, Вайолет отправилась в ресторан какой-то гостиницы, заказала шерри и стала ждать. Но к ней так никто и не подошел. Возможно, потенциальные кандидаты на роль «шерримена» чувствовали, что их ухаживаний она ждет без особого энтузиазма.

На следующий день, на несколько дней раньше срока, Вайолет вернулась в Уинчестер, но никому об этом не сказала, ни Джильде, ни Тому, ни матери. Особенно этим троим. Им она описала свое путешествие с ликованием, как настоящий триумф, слегка подпорченный только тем, что она натерла ноги, из-за чего пришлось через Нью-Форест ехать на поезде.

– Ну, я рад за тебя, сестренка, – сказал Том. У него явно отлегло от сердца, когда он узнал, что после того, как он оставил ее на весь отпуск одну, она вернулась домой цела и невредима.

Потом Вайолет думала, уж не переборщила ли она с восторгами, когда рассказывала о своем странствии, и все, не дай бог, подумают, что она теперь каждый год будет проводить отпуск одна.

И только Марджори, похоже, искренне соскучилась по тете. Когда в первое воскресенье сентября Вайолет приехала к ним в гости, племянница прибежала к ней со своей вышивкой, которую она сделала во время каникул. Вышивка представляла собой хитросплетение беспорядочных стежков и спутанной шерсти, но девочке удалось сделать главное: стежки ее были узнаваемы. Вайолет неумеренно расхвалила работу и пообещала Марджори после чая позаниматься еще.

Впечатления миссис Спидуэлл об отдыхе в Гастингсе были более радужные, чем ожидала Вайолет.

– О, погода была жуткая! – радостно заявила она, когда ее спросили об этом. – Но все равно всякая перемена – это хорошо.

Вайолет открыла было рот, но потом передумала. Нравились ли матери поездки всем семейством на остров Уайт? Она никогда об этом не говорила. Возможно, ее никогда об этом и не спрашивали. Вайолет всегда считала, что миссис Спидуэлл первой выскажется за поддержание прежней традиции.

Вопросов дочери о ее странствии мать не задавала, и хотя Вайолет не ждала их от нее, все равно было неприятно.

Зато уж Джильда с лихвой утешила подругу: когда они встретились у Одри, она буквально засыпала Вайолет вопросами. И только один из них выбил ее из колеи.

– Ну, говори, познакомилась с кем-нибудь? – лукаво улыбнулась Джильда, постукивая пальцами по чашке.

– Да, со многими, – уклонилась от прямого ответа Вайолет, прекрасно представляя, что именно Джильда имеет в виду.

– Нет, ну… ты же понимаешь… с каким-нибудь интересным… ммм… мужчиной?

Щеки Вайолет порозовели, в голове у нее мелькнула ужасная мысль: Джильде откуда-то стало известно, что она встречалась с Артуром.

– Так все-таки было! – вскричала Джильда, смущение Вайолет привело ее в восторг.

– Нет… да нет же, ничего такого не было.

Вайолет подумала, не рассказать ли, как она пыталась поймать «шерримена», и тем самым перевести стрелки.

– Было, было! – ерзала от нетерпения Джильда.

– Да нет же… я…

Чтобы скрыть смущение и увести разговор от Артура, Вайолет неожиданно для себя стала рассказывать про человека с кукурузного поля, хотя прежде решила никому про него не говорить, этот эпизод путешествия она вообще пыталась забыть. Про то, что она видела его еще раз в Нетер-Уоллопе, Вайолет не стала рассказывать, имени тоже не назвала. Он был для нее просто «человек с кукурузного поля».

– Вот мерзавец! – сочувственно пробормотала Джильда, однако достаточно громко, чтобы сидящие за соседним столиком повернули к ней голову. – Мужики бывают такие сволочи.

– Да ладно, пустяки… забудь. Ничего страшного ведь не случилось, – сказала Вайолет и перевела разговор на подругу. – Ну а ты? Ты-то сама познакомилась с кем-нибудь в Суонидже?

Обычно таких вопросов Вайолет подругам возраста Джильды не задавала – из деликатности, чтобы ненароком не задеть за живое, связанное с несбывшимися надеждами и разочарованием.

Свой вопрос она задала, не ожидая развернутого ответа, и была уверена, что Джильда, как и она сама, постарается от него отмахнуться. Но та быстро опустила голову.

– Только не в Суонидже, – проговорила Джильда и неожиданно встала. – Слушай, я оставила в гараже свою вышивку. Сейчас быстро сбегаю и вернусь.

И не успела Вайолет задать еще вопрос, как она выскочила и убежала. Несмотря на всю свою болтливость, Джильда могла быть очень скрытной женщиной.

* * *

Комната, где работали вышивальщицы, была полна, все оживленно щебетали, демонстрируя друг другу работы, выполненные ими за лето. Женщины не виделись целых три месяца, и у них была уйма времени, чтобы как следует потрудиться. Вайолет даже растерялась, когда увидела не менее дюжины готовых вышивок для подушечек под колени, и свою работу старалась спрятать от посторонних глаз. Еще бы, ведь ее коллега по работе Морин вышила даже две подушечки, причем в одной из них использовала такие стежки, которых Вайолет даже не знала.

Другие, а их было несколько, приготовили медальоны на исторические темы, выполненные более крупными стежками и вышивкой в стиле пти-пуан, демонстрируя рукоделие, где каждая картинка буквально пела. Особенно Вайолет восхитил прямоугольный верх подушечки с медальоном посередине, вышитым изящным пти-пуаном с тонкими сочетаниями оттенков. Там был изображен синий щит, на нем три золотые короны, а позади – торчащий из камня меч. На щите можно было различить вышитые коричневым крестиком слова: «Король Артур». Окружающая композиция была очень похожа на ту, что и на подушечке с Древом жизни: синие узелки в кельтском стиле и букетики красных цветов в сетчатом узоре на знакомом горчично-желтом фоне, к которому, по словам Луизы Песел, были претензии. Вайолет постепенно так привыкла к этому оригинальному, смелому колориту и узорам, что это ее больше не удивляло, столь дерзновенная смелость ей очень нравилась. «Когда подушечка будет готова, надо обязательно показать Артуру», – подумала она.

Но ее удивило другое: оказалось, что автором медальона с королем Артуром была Д. Дж., которой она не видела с того самого дня еще весной, когда любовалась ее подушечкой в пресбитерии. Д. Дж. пришла все в том же зеленом пальто с большими пуговицами, руки держала в карманах, стояла скромно, глядя, как остальные толпятся вокруг, разглядывая ее работу. Волосы ее были растрепаны, щеки раскраснелись, на губах блуждала улыбка.

Когда с громким приветствием появилась запыхавшаяся Джильда, Д. Дж. вздрогнула и неожиданно застыла как статуя. Она продолжала улыбаться, но блуждающий взгляд ее устремился куда-то в угол, словно она не хотела привлечь к себе чужое внимание. Джильда тоже, казалось, была не в своей тарелке, смотрела куда угодно, только не на Д. Дж., и, снимая шляпку клош, смеялась несколько громче, чем обычно. От Вайолет не укрылось, что не одна она заметила их странное поведение, и отреагировали каждая по-своему: на лице одной мелькнула едва заметная гримаса, другая вскинула бровь. Морин задрожала. Мэйбл Уэй, отвернувшись к своему планшету, где она записывала, кто что сделал, хмуро сдвинула брови. Все это произошло в течение всего лишь нескольких секунд, но Вайолет поняла, что случилось нечто такое, чего она не знает и понять пока не может.

Потом все находящиеся в комнате словно встряхнулись и пришли в себя. Джильда подошла к Д. Дж. и постучала по медальону с королем Артуром.

– Господи, Дороти, – воскликнула она, – какая обалденная вышивка! Только каймы не хватает, а так подушечка уже готова.

Дороти слегка улыбнулась и кивнула, потом стала рыться в своей сумочке, будто искала потерявшуюся иголку или моток шерсти. А Джильда повернулась к Вайолет.

– Подвинься, пожалуйста, – повелительным голосом сказала она, указывая на стул Вайолет. – Мне что, прикажешь стоять, пока Биггинс будет читать лекцию о нашем славном долге перед собором? Не волнуйся, скоро места будет много, – добавила она театральным шепотом, присаживаясь на краешек стула. – Приходят сюда в первый раз все из себя полные энтузиазма, а к Рождеству и половины не остается!

Джильда была чем-то слегка раздражена, и Вайолет захотелось положить ладонь ей на руку и успокоить ее, как успокаивают норовистую лошадь.

Потом явилась миссис Биггинс, и всех охватило тревожное ожидание, остальные проблемы были сразу забыты. Она села на свое место во главе стола – это место всегда оставлялось для нее – и, как и предсказывала Джильда, разразилась короткой речью о том, что работать надо с прилежанием и чувством гордости, поскольку они трудятся во славу собора. Еще несколько минут миссис Биггинс уделила прогульщицам и лентяйкам, тем, кто не знает цену времени, а также тем, кто считает, что благодаря вышитой для собора подушечки они могут занять особое место в глазах Господа или настоятеля.

– Тому, кто собирается впустую тратить мое время или время мисс Песел, советую сразу же уйти, – закончила она. – Моя жизнь от этого станет только легче.

Никто не ушел, но Вайолет подумала, не возникнет ли у кого-то после столь холодного обращения соблазн улизнуть во время перерыва и больше сюда не возвращаться. Ничего не поделаешь, нудные наставления миссис Биггинс приходится дослушать до конца, чтобы потом спокойно любоваться прекрасными витражами собора и удивительной резьбой по дереву.

Миссис Биггинс объявила, что сейчас она намерена познакомиться с летней работой каждой вышивальщицы. Вайолет откинулась на спинку стула: торопиться нужды нет, в ушах ее уже звучал этот брюзжащий голос. Наверняка старуха пропесочит Вайолет за то, что она без разрешения вышила подушечку для коленопреклонений. Лучше посидеть и дождаться, когда придет Луиза Песел и спасет ее от гнева миссис Биггинс.

– А где мисс Песел? – спросила она Джильду, которая разворачивала свою летнюю работу: часть сине-желтого и зеленого с красным фона для исторического медальона.

– Она еще отдыхает. Кажется, в Уэймуте. Ладно, я пошла. А это все равно что прыгать в ледяную воду. Пожелай мне удачи!

Джильда схватила свою вышивку и пристроилась к очереди ждущих строгого суда миссис Биггинс. Впереди нее стояла Дороти со своим королем Артуром. Дороти слегка развернулась и встала бочком к Джильде. В их позах чувствовалось нечто такое, что наводило на мысль, будто эти две женщины гораздо ближе друг к другу, чем ко всем остальным, хотя стояли они, как и все, и друг на друга даже не смотрели. Словно невидимая стена окружала их, отделяя от прочих.

– Вот что бывает со старыми девами.

Это было сказано тихонько за спиной Вайолет, но не ей, а кому-то другому. В голосе звучали язвительная насмешка, суровость и даже некоторый страх. Вайолет не стала оборачиваться, чтобы увидеть, кто это сказал, хотя тихую усмешку Морин в ответ она сразу узнала. Ей стало как-то даже противно, будто она случайно увидела что-то крайне неприличное.

Замешательство Вайолет было прервано миссис Биггинс, которая высоко подняла вверх вышивку с королем Артуром.

– Вот, дорогие дамы, к чему мы должны стремиться, – объявила она. – Вот чего можно добиться всего лишь простыми стежками, сделанными во славу нашего Господа. Прекрасная работа, мисс… – Сдвинув брови, она глянула на Дороти, которая продолжала смотреть в пол.

– Мисс Джордан, – подсказала Джильда. – Мисс Дороти Джордан. Да, Дороти, ты у нас молодец. Это настоящий шедевр, – сияя, проговорила она, глядя на подругу.

За спиной Вайолет раздалось приглушенное шипение.

Чтобы не видеть этой змеи, Вайолет взяла свою вышивку и кайму и встала в очередь. К ее удивлению, миссис Биггинс не стала кричать на нее за то, что она вышила подушечку, не имея на то ее разрешения. Этим утром она уже пересмотрела столько работ, что у нее, похоже, не нашлось для этого нужных слов.

– Годится, – оценила миссис Биггинс, глядя на длинную полоску каймы, а потом кивнула на подушечку. – А теперь пришейте ее к подушечке. Следующее освящение вышивок будет двадцатого октября, к этому дню все должно быть готово.

– А как это делается?

– Найдите кого-нибудь, кто это уже делал, пусть вам покажет… у меня нет времени. Теперь проходите, другие тоже ждут своей очереди.

Вайолет оглянулась. Все были чем-то заняты: кто вышивал, кто подбирал новые материалы. Джильда перебирала стопку с образцами узоров. Морин помогала Мэйбл Уэй записывать готовые работы каждой вышивальщицы и те, что они собираются начать.

– Давайте я покажу вам, – послышался тихий голос Дороти Джордан, который пробился сквозь общий шум голосов в помещении. Она стояла возле шкафа с рамкой для вышивания в руке.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – отозвалась Вайолет и сразу почувствовала, как со всех сторон к ним устремились взгляды. Она даже невольно вздрогнула.

Дороти провела рукой по своим кудрявым волосам. Казалось, она совсем не подозревает, что за ней со всех сторон наблюдают.

– Чтобы закончить подушечку, у нас есть специальный набор, – сказала Дороти.

Она достала из шкафа прямоугольный пакет. Развернула коричневую бумагу, и Вайолет увидела твердую подушечку, четыре полоски плотной синей ткани и отрезок коричневой каймы. Потом взяла у Вайолет ее работу – увидев знакомый мотив с желудями, Дороти коротко улыбнулась – и положила на стол вышивкой вниз.

– Сначала со всех четырех сторон надо пришить полоску. Потом положить на вышивку подушечку, вот так, а сверху вот этот кусочек полотна.

Она показала Вайолет, как надо подвернуть синие полоски и крепкими синими нитками плотно пришить их к полотну.

– Но перед этим надо вышить свои инициалы. Они делаются синей ниткой на одной из длинных полосок. На другой вышивается год, вы увидите, как это делается, на уже готовых подушечках в соборе. Сначала сделайте это, а уже потом начинайте сшивать.

Вайолет кивнула.

– Оставить на вышивке свою метку очень важно. Это, может быть, единственная метка, которую мы ставим. Sic parvis magna.

Вайолет вскинула брови. Этого латинского изречения она не знала.

– «Великое начинается с малого», – перевела Дороти.

Вайолет опять кивнула. Они замолчали, продолжая разглядывать предметы, необходимые для окончания работы над подушечкой. Вайолет снова услышала за спиной шепот, но разобрала только то, что сказала кому-то Джильда:

– Умираю, чая хочу. Сейчас помру, честное слово!

Через пять минут Джильда и Дороти покинули помещение, хотя уходили они не вместе.

В этот вечер Вайолет вышила свои инициалы и дату – «В.С.1932», а также успела пришить к подушке полосочки.

Глава 13

Это случилось для нее совсем неожиданно: в конце сентября, в субботу, на Хай-стрит Вайолет покупала марципан для бейкуэлльского пирога – она хотела испечь его для матери, чтобы угостить ее в воскресенье, – как вдруг столкнулась с выходящим из аптеки Артуром Найтом.

– Ой! – воскликнула она и, сделав шаг назад, нервно засмеялась.

Вайолет было приятно видеть, что он радостно улыбается ей. Правда, Артур тут же скрыл свою радость за некоторой чопорностью приветствия.

– Мисс… Вайолет, – приподняв мягкую фетровую шляпу, произнес он. – Как приятно снова встретиться с вами.

– Да… – проговорила она.

В последние несколько недель Вайолет часто бывала в соборе под тем предлогом, что изучает вышивки, но втайне она надеялась встретить там Артура.

– Как поживаете? – спросила она.

– Спасибо, хорошо. Я все думал, как вы провели остаток отпуска. У вас есть время выпить со мной чашечку чая? Сейчас приведу велосипед.

Они отправились на Хай-стрит в ресторанчик «Старый базар», где прежде Вайолет не бывала, потому что он был ей просто не по карману. Столы здесь были накрыты льняными скатертями, окна с толстыми стеклами и такие большие, что Вайолет чувствовала себя у всех на виду и незащищенной. Их обслуживала официантка средних лет, Вайолет показалось, что Артур с ней знаком, а еще показалось, что, принимая заказ, она как-то странно на нее косилась.

– Мисс Спидуэлл интересуется колоколами и колокольным звоном, – пояснил он официантке, когда та принесла чай и блюдо с подрумяненными кексами.

– Не сомневаюсь, – отозвалась официантка, выставляя на стол кувшинчик с молоком и еще один чайничек с горячей водой. – Кстати, как поживает ваша жена, Артур?

– Скрипит помаленьку. Все надеемся на лучшее…

– Передавайте привет. – Официантка положила на стол счет и ушла.

За чаем Вайолет рассказала Артуру о своих приключениях в Солсбери и на острове Уайт. Немного приукрасила, конечно, но призналась, что из-за дождей вернулась домой раньше.

– И по пути никаких неприятностей, никаких странных мужчин?

– Нет, ничего такого не было.

– Рад был получить от вас сообщение, в пабе мне передали. Я беспокоился за вас.

– Не было нужды, но все равно спасибо. Еще раз спасибо, что проводили меня, и за помощь. Мне было очень приятно.

Вайолет не стала говорить, что это лучшее, что было в ее путешествии, – ни к чему подобная патетика. Они помолчали. Вайолет наслаждалась неожиданно перепавшим ей лакомством, кексом, обильно намазанным маслом.

– А вас каким ветром занесло сегодня в Уинчестер? Я думала, что вы здесь бываете, только когда надо звонить.

– Надо было прикупить кое-что в аптеке, – ответил Артур и похлопал себя по карману пиджака.

– С вами что-то… – начала было Вайолет, но замолчала: вопрос слишком личный, у них еще не столь близкие отношения.

– Нет, это не для меня.

– Да, конечно. Простите… – пробормотала Вайолет и, переведя дух, решилась еще на один непростой вопрос: – Вашей жене нездоровится?

Артур подвинул к ней блюдо с последним бисквитом.

– Съешьте еще, – сказал он так, словно не слышал вопроса.

– Это ведь ваш остался.

– Ешьте. Вы, наверное, проголодались.

Вайолет покраснела: наверняка Артур заметил, с какой жадностью она глотала свои кексы. Но все же взяла – он был прав, она действительно проголодалась.

– Спасибо, – ответила она.

Вайолет ждала, что Артур все-таки подхватит тему и ответит на ее вопрос о жене. Он вытер пальцы о салфетку.

– У Джин нервы не совсем в порядке, – произнес он наконец.

– Простите…

– Да ну… У каждого найдется своя болячка.

Вайолет кивнула и подождала, не скажет ли он еще что-нибудь. Но Артур, вероятно, решил, что сказанного достаточно.

– Завтра вы тоже приедете на велосипеде? – спросила она. – То есть звонить в соборе?

– Да.

– Неблизкий путь, долго придется крутить педали.

– Раньше у меня был автомобиль, до прошлого года, когда я вышел на пенсию. А сейчас я привык крутить. Да и для здоровья полезно. – Он помолчал. – А не хотите сходить со мной в башню, посмотреть колокола? Завтра днем я буду звонить к вечерне.

– Да, с большим удовольствием.

– Встретимся без четверти два, идет? И я вам все покажу.

– Я… да, конечно.

– Приходите к Большому западному окну, я вас встречу. Там слева есть дверь.

– Да, я знаю.

– Отлично. Ну а теперь мне надо ехать домой. – Артур снова похлопал по карману и взял счет.

Вернувшись к себе, Вайолет собралась с духом и подошла к телефону.

– Саутгемптон, два-два-пять.

Мать подняла трубку, надменный голос ее не оставлял сомнений: она очень недовольна тем, что ее покой потревожили телефонным звонком.

– Здравствуй, мама, это я, – сказала Вайолет.

– Вайолет, ты уже испекла бейкуэлльский пирог? К чаю могут подойти Лейтоны, поэтому, если нет еще, сделай пирог побольше, обязательно, слышишь? Всем должно хватить. Если потребуется, вы с братом воздержитесь. Тем более ты, тебе надо следить за фигурой.

Видно, мать совсем не заметила, что Вайолет похудела с тех пор, как переехала в другой город.

– Боюсь, что я не…

– Только не говори, что не будешь печь его. Я что, должна все сама делать? Не просить же мне Эвелин. Она у меня на кухне все вверх дном перевернет, если возьмется печь какой-то несчастный пирог.

– Ты не права, мама. Эвелин всегда готовит аккуратно.

Вайолет представить себе не могла, чтобы Эвелин приготовила что-нибудь плохо, – хотя не могла и вспомнить, чтобы невестка приготовила что-нибудь незабываемо вкусное. Миссис Спидуэлл, должно быть, все еще обижается на нее за то, что они не взяли ее с собой летом. Она затаила злобу и при первой же возможности, даже если пройдет несколько лет, обязательно припомнит это Эвелин.

Но Вайолет уже приняла твердое решение, и ничто не могло поколебать ее в этом.

– Ты прости меня, мама, – продолжила она, – но я, кажется, простудилась и не смогу завтра приехать.

– Чепуха, ты совершенно здорова.

– Откуда ты знаешь? Между прочим, у меня першит в горле, и насморк вдобавок. И голова начинает болеть. В общем, мне, конечно, ужасно жаль, но завтра тебе придется как-то справиться без меня. Попроси за меня прощения у Лейтонов и скажи, что я испеку для них пирог как-нибудь в другой раз. А сейчас – до свидания, хозяйке нужен телефон.

Вайолет положила трубку, не дождавшись ответа миссис Спидуэлл. Через неделю мать отплатит ей сполна, но сейчас она свободна.

– Бедняжка, – сказала миссис Харви, шмыгнув мимо нее в коридоре, – простуда – это ужасно! Нет ничего хуже, особенно когда на улице такая погода. Хотите – приготовлю вам грог? И денег за это брать не стану.

– Спасибо, миссис Харви, не надо. Думаю, ничего страшного, – отмахнулась Вайолет. похоже, хозяйка подслушивала ее разговор с матерью.

На следующий день миссис Харви проявляла к ней повышенное внимание: то делала озабоченное лицо, то открыто осуждала Вайолет за легкомысленность, особенно когда увидела, что та собирается выходить на улицу.

– Заработаете себе воспаление легких! Ну нельзя же быть такой беспечной! – вскричала она. – Простуда – это вам не шуточки!

Но Вайолет только усмехнулась, а миссис Харви нахмурилась, она не видела в этом ничего смешного.

Отделавшись от хозяйки, Вайолет поспешила к собору. День выдался солнечный, внешний дворик был уже полон народу, люди пришли в основном семьями, но были и парочки, которые прогуливались здесь рука об руку. Она явилась рановато, но на этот раз не отправилась прямиком на свое обычное место, в пресбитерий к подушечкам, а двинулась по северному проходу к могиле Джейн Остин, похороненной под простой гранитной плитой в полу, в надписи на ней ни слова не было сказано о ее произведениях. Лишь гораздо позже рядом с могилой кто-то повесил медную мемориальную пластину, где было указано, что здесь похоронена знаменитая писательница. В Уинчестере Остин не жила, ее послали сюда к врачам, когда она была больна, и домой отсюда писательница так и не вернулась. Родственники немного приплатили, чтобы ее похоронили внутри собора. Остин умерла в возрасте сорока одного года, у нее не было ни мужа, ни детей, одна лишь преданная ей сестра. А у Вайолет не было даже этого, не говоря уже о том, что и написанных романов на ее счету тоже не имелось. Словом, никаких таких достижений, если не говорить о том, что через три года она достигнет возраста мисс Остин.

«Хватит хныкать, – одернула она себя. – Вот Джейн Остин, она никогда не хныкала. Тем более что сегодня один очень хороший человек покажет тебе колокола этого огромного собора – большинство людей их вообще никогда не увидят. Джейн сама была бы счастлива подняться здесь на колокольню».

Когда Вайолет пришла к небольшой деревянной двери под Большим западным окном, Артур уже ждал ее с ключами и фонарем. Рядом с ним стоял жилистый шотландец, которого она видела с Артуром весной.

– Здравствуйте, Вайолет. Помните Кита Бейна? Вы однажды уже виделись.

– Ну конечно, – отозвалась Вайолет.

Они раскланялись друг с другом. Вайолет изо всех сил старалась скрыть разочарование.

– Два года назад Кит занял мое место геодезиста, – пояснил Артур. – У нас много общего, он тоже увлекся искусством колокольного звона. В Шотландии, там, где он жил, ничего такого нет, и ему любопытно было попробовать. Для начинающего у него получается очень неплохо. Он постоянно звонит в тенор.

– А разве это просто – учиться звонить на кафедральных колоколах?

– Если хочешь хорошо научиться, звони на лучших. – Кит Бейн говорил несколько грубее, чем Артур.

– Ну, давайте подниматься наверх. Шагайте осторожно. Я пойду первым, а Кит будет замыкающим.

Артур отомкнул замок, открыл дверь, впустил их внутрь и снова закрыл дверь на ключ.

– Напомни, чтобы я не оставил ключ наверху, – сказал он Киту. – Со мной уже это бывало, приходилось снова тащиться наверх.

– Надо просто припрятать запасной, как на другом входе, – заметил Кит Бейн.

– Старшина колокольни все беспокоится, как бы его случайно кто не обнаружил… и не прорвал нашу оборону.

Оба мужчины усмехнулись.

По каменным ступеням винтовой лестницы, кое-где освещенной небольшими окошками, они стали подниматься наверх.

– Надеюсь, подниметесь до самого верха без проблем? – спросил через плечо Артур. – Особенно после вашего пешего перехода летом.

– Постараюсь, – ответила Вайолет.

Она сейчас думала о шагающем позади Ките Бейне. Вайолет надеялась хоть несколько минут побыть наедине с Артуром, до того как придут остальные звонари. Теперь же чувствовала себя неловко: неужели Кит Бейн пришел с Артуром в качестве компаньона или, хуже того, потенциального ухажера? Вайолет терпеть не могла сводничества. В Саутгемптоне подруги годами старались познакомить ее с кем-нибудь, и всегда впустую. Вечно находилась причина, почему взрослый мужчина все еще не женат: либо слишком самоуверенный и властный, либо невыносимо скучный, либо занят только собой, а то и просто мыться не любит. Если о ком-то говорили, что он ей обязательно понравится, реакция Вайолет неизбежно была отрицательной. Она с детства была упряма: если мать говорила что-то подобное про платье, игрушку или еще что-нибудь, Вайолет нарочно заставляла себя чуть ли не возненавидеть это.

Наконец они добрались, винтовая лестница кончилась, и Вайолет с удовольствием отметила, что почти не запыхалась. Артур открыл дверь, и они неожиданно оказались на огражденной парапетом верхней площадке колокольни. Слева видна была крыша собора, а за ней невысокая башенка. Но они, естественно, повернулись направо: южная часть Уинчестера раскинулась перед ними как на ладони. Внизу виднелись внутренний дворик и здание, где собирались на свои занятия вышивальщицы. Вайолет смогла заглянуть через окно прямо в комнату в конце, где она иногда работала, теперь пустую по случаю воскресенья. Вон стоит шкаф, в котором ей велели навести порядок в самый первый день, и подоконник, куда она тогда же выложила мотки синей шерсти разных оттенков. За внутренним двориком раскинулась территория Уинчестерского колледжа, где между его корпусами разгуливали мальчики в форменных костюмчиках, потом шли жилые дома, за ними заливные луга по берегам Итчена, а вдали виднелся холм Святой Екатерины.

– Людям всегда нравятся широкие горизонты, – отметил Артур. – Лично я бы мог весь день простоять здесь, смотря вдаль. Но сейчас нам надо идти.

Он открыл дверь слева и провел их внутрь. Вайолет едва не ахнула от изумления, но сумела сдержаться. С левой стороны пространство вокруг них освещалось рядом узких застекленных окон, но вот справа было длинное, похожее на пещеру помещение, через которое шел, теряясь во мраке, узенький проход, с обеих сторон огражденный перильцами. Вайолет не сразу поняла, что он занимает всю длину соборного нефа, от окна у нее за спиной он тянулся над трансептами к башенке с колоколами. По всей длине прохода шли мощные деревянные балки, повторяющие форму соборной крыши. Она словно оказалась на чердаке здания и видела весь деревянный скелет его, который держит конструкцию. Огромность этого чердака поражала воображение – по площади не меньше футбольного поля. Широко раскрыв глаза, Вайолет стояла на самом краю его – и вдруг, вдохнув в себя запах многих и многих тонн нагретого солнцем дерева под крышей, чихнула.

– Это дуб, – пояснил Артур. – Почти всем этим балкам больше тысячи лет, древесину брали из ближайших лесов, принадлежавших Вильгельму Завоевателю. Говорят, будто епископ, строивший этот собор, спросил короля, можно ли воспользоваться древесиной из его леса. Вильгельм ответил, что на всю заготовку дает им три дня. Тогда епископ собрал как можно больше народу, и они вырубили весь лес, оставили только один-единственный дуб! Королю, конечно, это не очень понравилось.

– Бедненький Вильгельм потерял весь свой лес, – вставил свое замечание Кит Бейн.

Вайолет фыркнула. Артур сразу нахмурился: видимо, его раздражала их несколько развязная несерьезность.

– Посмотрите сюда, – сказал он, кивнув в сторону одного из окон. – Видите надписи и рисунки?

На вертикальных каменных стойках, разделяющих окно, были вырезаны имена, даты, щит, череп и скрещенные кости «1871. Барратт. Пакер. 1790. 17 февр.». Довольно грубо, но стильно.

– Бог мой, даже в соборе такое! – возмутилась Вайолет.

– Людям нравится оставлять по себе память. Подобное граффити можно найти где угодно. В пресбитерии есть даже надпись одного звонаря. Когда будете там в следующий раз, поищите: «Гэри Коппар».

– В звоннице тоже есть, – прибавил Кит Бейн. – Я вам покажу.

– Это, конечно, древние надписи. Если бы мы сделали такое сейчас, Уильям из нас кишки бы выпустил.

– Кто такой Уильям?

– Уильям Карвер. Старшина колокольни. Он звонит здесь уже тридцать девять лет, на год дольше меня. Вы с ним сегодня познакомитесь.

«Когда я родилась, Артур уже был здесь звонарем», – подумала Вайолет.

Мало кто из людей, а мужчины особенно, вызывал в ней такое чувство, будто она – женщина еще не старая. Впрочем, и сам Артур Найт не казался ей стариком.

– Да уж, Карверу в лапы лучше не попадаться, – сказал Кит Бейн. – Во всем любит порядок, настоящий педант, вот кто он. За опоздание звонарей штрафует. Представляю, что он подумает, когда увидит здесь женщину!

При этих словах Артур поморщился и отвернулся. Интересно, подумала Вайолет, жалеет ли он о том, что здесь с ними сейчас этот не в меру возбужденный Кит Бейн.

Подсвечивая фонарем дорогу, Артур повел их по деревянному проходу. Под ними были какие-то огромные, покрытые цементом бугры, опускающиеся вниз, образуя впадины – словно гигантская картонка для яиц, – повторяющие сводчатый потолок собора, над которым они шли. При каждом шаге деревянный настил под ногами скрипел. На чердаке собора было тихо, совсем не слышно многоголосого гомона посетителей и прихожан. Вайолет казалось, что она находится внутри огромного кита, а деревянные балки – это его ребра.

Наконец они дошли до еще одной двери. Артур повернулся к Вайолет и кивнул на ее шляпку:

– Существует старинное правило: в звоннице надо находиться с непокрытой головой… и без шпор!

Он снял шляпу, Вайолет и Кит Бейн последовали его примеру, причем Вайолет пригладила волосы. Полутемная пещера оказалась позади, и они вступили в помещение звонницы. Это была большая квадратная комната, около сорока футов в поперечнике, каменные стены ее были исполнены в романском стиле, в виде арок с колоннами. Сквозь десяток дырок в высоком потолке болтались веревки, каждая с петлей на конце, эти петли были накинуты высоко вверху на два крюка, нависая над их головами, как большие веревочные канделябры, украшенные пушистыми шерстяными отрезками в красно-бело-синюю косую полоску, в точности такими, какие Вайолет видела в Нетер-Уоллопе.

– Вот эта часть с полосками называется «салли», – сказал Артур, увидев, что Вайолет рассматривает ее. – Этим же именем я назвал свою дочку.

В помещении находился длинный пенал с книжками и журналами про колокольный звон, доска объявлений, а вдоль одной стенки выстроился ряд стульев. Кит Бейн показал Вайолет на одной из стен старинную резьбу, изображающую звонаря в камзоле. На других стенах висели деревянные дощечки, а на них тисненные золотой краской надписи, в основном имена звонарей и звоны, в которых они принимали участие. Вайолет стала читать:

Звонари на коронации короля Эдуарда VII, 9 августа 1902 года. День святого Стефана, 26 декабря 1903 года, Кентский тройной колокольный перезвон, за 3 часа и 35 минут было сделано 5040 чередований. В субботу, 8 сентября 1923 года за 3 часа и 55 минут на колоколах этой колокольни был пробит перезвон в 5019 чередований стедман синкус.

Читать было все равно что на средневековом английском: в основном понятно, но не до конца.

– Это все праздничные перезвоны, – пояснил Артур.

Вайолет широко раскрыла глаза:

– Перезвон, который длится три часа пятьдесят пять минут?

– Бывает и так, все зависит от веса и количества колоколов. Перезвон всегда длится больше трех часов и включает более пяти тысяч чередований.

– Без остановки?

– Без остановки. Для перерыва, чашечки чая и всего такого, нет времени.

– Ничего себе! Зачем вы это делаете?

– Большего удовольствия для меня нет. За все годы я пробил тридцать семь таких перезвонов.

– А что такое перезвон?

Артур показал рукой вверх:

– Вот там двенадцать колоколов. Время, когда они звонят по кругу, один за другим, называется раунд, или чередование. Помните, как было в Нетер-Уоллопе? Один такой раунд вам уже знаком – по нисходящей гамме. Представьте, что вы звоните в восемь колоколов и играете эту гамму. Потом меняете порядок боя двух из колоколов, скажем первого и второго, и чередование уже слегка другое. Потом меняете очередность еще двух, а то и двух пар одновременно. И каждый раз звучание слегка отличается от предыдущего. Как вы думаете, сколько вариаций будет с восьмью колоколами?

Вайолет покачала головой – она этого не знала.

– Вспоминайте школьную математику, – вставил Кит Бейн.

– Ой, это было так давно.

Мужчины были явно разочарованы, поэтому Вайолет попробовала подсчитать еще раз.

– Вспомните факториалы, – подсказал Кит. – Как, например, найти количество комбинаций первых трех чисел?

В памяти Вайолет всплыла пыльная классная комната, ряды парт, за которыми сидят девочки в кое-как сшитой школьной форме, все смотрят в окно и, похоже, совсем не обращают внимания на объяснения учителя, надоедливо, как муха, жужжащего что-то у доски.

– Три на два и на один. Шесть комбинаций.

– Верно. А восьми?

– Восемь на семь, на шесть, на пять… ну и так далее до единицы.

– И какой будет ответ?

– Я что, должна подсчитать? – улыбнулась Вайолет.

– Потренируйте мозги, это полезно.

– Сорок тысяч триста двадцать, – сказал Артур.

– Думаю, вы знаете, сколько комбинаций будет и с двенадцатью колоколами, – сказала Вайолет.

– Четыреста семьдесят девять миллионов тысяча шестьсот! – торжествующе объявил Кит Бейн.

– Это значит, мы пробудем здесь довольно долго.

Артур с довольным видом засмеялся:

– Нет, не сегодня. Перезвоны мы бьем только в особых случаях. Перезвоны – это последовательность чередований, каждый имеет отличный от других рисунок, в зависимости от числа колоколов. И у каждого перезвона есть свое название. Стедман синкус, например, имеет рисунок, который был создан в семнадцатом веке человеком по имени Фабиан Стедман. «Синкус» означает, что его вызванивали на одиннадцати колоколах плюс тенор.

Вайолет старалась слушать внимательно, но все равно мало что поняла. Увидев ее смущение, Артур улыбнулся:

– Не огорчайтесь, я сам уже много лет практикуюсь. Искусство колокольного звона с наскока не возьмешь, тут нужно время. Ну а теперь, может быть, хотите посмотреть на колокола? Но предупреждаю, придется карабкаться дальше вверх. По очень узкому и крутому проходу. Ну как, справитесь?

– Конечно.

– Кит, опусти, пожалуйста, водило и подготовь колокола.

Кит Бейн стал опускать крючья, на которые были накинуты петли веревок, а Артур повел Вайолет еще к одной двери с противоположной стороны звонницы, за ней она увидела ступеньки, ведущие вниз.

– Это другой вход, от южного поперечного нефа. Рабочий вход, так мы его называем. Но нам надо вверх.

И Артур повел ее вверх по узенькому, как стремянка, лестничному пролету. Слава богу, справа свисала веревка, за которую можно было ухватиться и кое-как помогать себе подниматься все выше.

В верхнем ярусе звонницы было довольно неуютно – ни освещения, ни стульев, ни ковра под ногами. Это было помещение для колоколов, а не для людей, оно освещалось только лучами солнца, пробивающимися сквозь оставленные слегка приоткрытыми деревянные ставни на окнах, исполненных в романском стиле. В полумраке видны были массивные деревянные конструкции, на которых держались колокола, сейчас установленные в перевернутом положении, раструбом к небесам, словно раскрытые клювы птенцов, ждущих, когда их покормят. Но такие клювы могли принадлежать только громадным птенцам, размером с быка или даже слона. Отлитые из пыльного серого металла, сейчас они молчали и словно чего-то ждали.

– Вот это да! – Это все, что могла сказать Вайолет, при виде этих колоколов она потеряла дар речи.

Артур, кажется, понял ее.

– Знаете, почти сорок лет я хожу сюда, вижу эти колокола и всякий раз восхищаюсь, – признался он.

Они медленно пошли вокруг колоколов. Вайолет показала на самый большой.

– Интересно, сколько он весит? – спросила она, догадаться самой ей было не под силу.

– Тридцать пять центнеров[16]. Почти две тонны. Это один из самых больших теноров в Англии. Представьте только, как его сюда поднимали. И это в Средние века – подумать только! Я видел, как в двадцать первом году поднимали два дискантных колокола – решили добавить их для усиления звона, – но тогда ведь уже были всякие подъемные механизмы, цепные лебедки, да и легче они были, чем этот. Нечасто можно увидеть, как в соборе поднимают колокола. Кстати, на днях у вас будет возможность на это посмотреть. Наш старшина хочет убедить настоятеля Селуина поменять колокола на новые.

– Зачем?

– Они фальшивят – а согласитесь, для такого великолепного собора это не годится. Конечно, такое стоит больших денег, и настоятелю эта идея вряд ли понравится. Он вообще не в большом восторге от колокольного звона, говорит, от него один только страшный шум. Заставляет нас закрывать все ставни. – Артур махнул рукой. – А это заглушает звон, звуки остаются в башне. – Он помолчал, оглядывая колокола. – Только я думаю, дело тут не в одном шуме. Он просто завидует нам.

– Завидует? Чему же?

– Здесь, наверху, мы живем своим тесным, маленьким мирком, и он не имеет такой власти над нами, как над теми, кто внизу.

Вайолет сразу подумала о вышивальщицах, об их теплых отношениях с настоятелем. Тоже свой мирок, только женский, он мягче, женщины более уступчивы и покладисты, в этом мирке больше озабочены тем, чтобы создавать внешнюю красоту и удобство. Он очень отличается от мира звонарей, скрытого от посторонних глаз в башне колокольни и творящего с помощью причудливых сочетаний звуки, которые исчезают после того, как были созданы.

Они пошли обратно, Вайолет теперь спускалась по крутым ступенькам бочком. В звоннице уже прибавилось несколько человек, большинство почти одного возраста с Артуром. Они успели снять пиджаки и остались в жилетках, рукава рубашек закатали. Все с любопытством разглядывали Вайолет. Артур подвел ее к крепко сбитому человеку с внимательным взглядом темных глаз, аккуратно причесанными седыми волосами и так же аккуратно и коротко подстриженной бородой.

– Познакомься, Уильям, это мисс Спидуэлл. Она интересуется колокольным звоном и хочет посмотреть. Вчера я звонил тебе насчет нее, помнишь? Предупреждал, что она придет. Мисс Спидуэлл, это мистер Карвер, старшина колокольни.

Уильям Карвер сдержанно поклонился.

– Мисс Спидуэлл, – произнес он, – прошу вас, оставайтесь на месте и сидите тихо. Мы не любим, когда во время нашей работы разговаривают. Если у вас есть вопросы, спрашивайте сейчас.

Он смотрел на нее выжидающе. Кит Бейн за его плечом улыбался.

– У меня пока нет вопросов. Благодарю вас, что позволили мне побыть здесь.

Стараясь не стучать каблуками, Вайолет прошла к стульям. У нее было такое чувство, будто она собачка, которую отругали за то, что она валялась на хозяйской кровати. Она села и стала смотреть, как мужчины занимают места перед двенадцатью свисающими с потолка веревками. Двоих Уильям Карвер поменял местами, а Киту Бейну поставил под ноги какой-то ящичек. Одна веревка осталась незанятой. Уильям Карвер нахмурился, поменял местами еще двоих, и все склонили головы.

– Всемогущий Господи, призвавший нас к служению звонарями этого собора, даруй нам способность единодушно и добросовестно исполнить нашу службу Тебе, чтобы звон наш послужил к вящей славе Твоей и ко благу Твоего народа во имя Христа Иисуса, Господа нашего. Аминь.

Он закончил молитву, и тут вошел еще один человек. Уильям Карвер посмотрел на часы.

– Положи в банку шиллинг, Джеральд, и становись на седьмой. Нет нужды напоминать тебе, как важна для нашей службы пунктуальность. Нам положено звонить в два тридцать ровно, а не в два тридцать и тридцать секунд, как показывают мои часы. Своим опозданием ты подводишь не только собор и прихожан, жителей этого города, но также и нас.

Опоздавшему было уже далеко за шестьдесят, но сейчас он сконфузился, как шестилетний мальчик. Он торопливо подошел к банке, стоящей на шкафчике для документов в углу, бросил в нее монетку и шагнул к своей веревке.

Уильям Карвер тоже двинулся к своей.

– Ладно, ребята, давайте начнем. Сначала раунды, потом грэндсайр синкус. – Он кивнул одному из них.

– Внимание! – возгласил тот. – Дискант пошел. – Он потянул за веревку. – Есть!

И колокола затрезвонили, каждый в свою очередь.

Ме́ста в этой звоннице было гораздо больше, чем в Нетер-Уоллопе. Все двенадцать звонарей стояли широким кругом. Несколько минут они звонили раунды, с четырьмя дополнительными, самыми высокими нотами, руки их плавно ходили вниз и вверх, вниз и вверх, каждый тянул в свою очередь, один за другим по кругу. Кит Бейн звонил в самый низкий, тяжелый колокол – тенор, вспомнила Вайолет, как назвал его Артур. Кит стоял на специальной подставке, что давало ему больше пространства для движения и больший размах для рук, так было нужно из-за веса этого тяжелого колокола. Движения его были легки, хотя видно было, как напрягаются мышцы. Вайолет попыталась представить, как благодаря его движениям раскачивается этот огромный колокол, который она совсем недавно видела на верхней площадке звонницы. Казалось немыслимым, что можно заставить такое чудище звенеть, лишь потянув за эту тонкую веревку.

Несмотря на то что между ними и колоколами был потолок, звенели они очень громко – от этого звона слегка дрожала вся башня. Вайолет казалось, будто все ее существо омывается волнами ветра. Ощущение было очень приятное.

– Грэндсайр пошел! – громко выкрикнул Уильям Карвер.

Порядок очередности колоколов сразу изменился, потом изменился снова и снова, пока она совсем не потерялась в сложном рисунке перезвона колоколов, плетущих запутанный узор в пространстве звучания. Лишь один Кит Бейн, бьющий в свой колокол в конце каждой смены чередования, служил каким-то ориентиром, это было что-то вроде большого барабана, задающего своими ударами общий ритм.

Уильям Карвер опять что-то прокричал, и звонари вернулись к знакомой нисходящей гамме.

– Стой! – крикнул он наконец, и звон прекратился.

Старшина опять поменял звонарей, велев Киту Бейну и еще кое-кому отдохнуть, пока они звонят стедман триплс. Кит Бейн тяжело опустился на стул рядом с Вайолет. Он был весь мокрый от пота.

– Сильно устаете? – спросила она. – Звонить тяжело?

– Ох, да не очень-то, – ответил он, вытирая платком лоб. – С тенором да, приходится иногда побороться, он ведь такой тяжелый. Очень своенравный, а справляться с ним надо одной только веревкой. Старина Карвер почти всегда меня на него ставит или вообще ничего не дает. Говорит, что подпустит к колоколам, когда будет во мне до конца уверен.

– А когда он будет до конца уверен?

– Когда ляжет в могилу! – сценическим шепотом ответил Кит Бейн.

Вайолет не удержалась и рассмеялась. Уильям Картер тут же покосился в их сторону, казалось, он хотел взглядом испепелить их обоих. Вайолет сразу замолчала. Артур тоже на них посмотрел, но его выражение трудно было понять. Может, ему приятно, что она нашла общий язык с Китом Бейном, а может, наоборот, он недоволен тем, что его протеже в области колокольного звона удалось привлечь ее внимание. Вайолет смутилась, опустила глаза и не поднимала головы, пока звонари не занялись вновь своим делом.

Казалось, для них сейчас ничего больше не существует, кроме этих веревок, собственных, да и чужих тоже, а также ритма, в котором они должны двигать руками. Зрелище было завораживающее – очень интересно было смотреть, как эти люди работают руками, не спуская друг с друга глаз. Некоторые вертели головой от одного звонаря к другому, другие вовсе не двигались, смотрели только прямо перед собой. Однако боковым зрением они всё видели, ни одно движение соседей не ускользало от их внимания.

Кит Бейн заметил, какими глазами Вайолет смотрит на звонарей.

– Это называется «шнуровое зрение», – прошептал он. – Когда четко сознаешь, что делают остальные, кто и когда тянет свой шнур вниз и как нужно правильно к ним подстроиться.

Вайолет следила за движениями звонарей, слушала колокола, и через некоторое время оба действия сплелись в ее сознании, их нельзя было больше отделить друг от друга, они слились воедино – эти ритмично взмахивающие руками люди и колокольный звон, возникающий и затухающий в одном ритме с этими движениями. Потом рисунок перезвона потерял четкую форму, звучание стало казаться хаотичным, словно превратилось в случайный набор звонов, но скоро снова пролилось нисходящей гаммой. В течение этого короткого времени бой для нее опять стал осмысленным, и она поняла, в чем именно притягательная сила колокольного звона.

– Стой! – скомандовал Уильям Карвер, и колокола умолкли.

«Я тоже хочу это делать», – подумала она.

Кит Бейн вскочил со стула и вернулся на свое место к тенору. На этот раз отдыхал Артур, он подошел к Вайолет и сел рядом.

– А женщины бывают звонарями? – спросила она.

– Бывают, хотя и нечасто. Сестры Уайт из Бейзингстока звонили. Элис Уайт была первой женщиной-звонарем в стране, которая звонила полный перезвон.

– А когда в последний раз женщина звонила в этой звоннице?

Артур ответил не сразу.

– Это была моя жена, – произнес он, – двадцать второго января девятнадцатого года.

Услышав конкретную дату, Вайолет поняла, что с ней должна быть связана какая-то история. Она ждала. Артур все расскажет сам, только не надо его торопить.

Звонари снова принялись за работу, и, слушая колокольный звон, он заговорил:

– Здесь была поминальная служба по одному из звонарей, который погиб на войне. Его звали Рассел, он подхватил воспаление легких в Салониках. Мы звонили в тенор тридцать один раз, столько лет ему было, когда он умер. Пришли в основном звонари, но Джин настояла, чтобы и ее взяли. А на следующий день мы получили письмо с подтверждением его смерти. Понимаете, больше года он числился пропавшим без вести. И Джин вбила себе в голову, что новость, полученная в письме, пришла не случайно, что это как-то связано с собором и колокольным звоном. После этого в собор она больше ни ногой и упросила меня переехать. Поэтому мы теперь и живем в Нетер-Уоллопе.

Вайолет молчала. У нее не было слов, чтобы выразить, как ей его жалко. Хотелось пожать Артуру руку, но она воздержалась. Они просто сидели и слушали колокольный перезвон, и Вайолет снова пыталась услышать в хаосе звуков осмысленный рисунок.

Глава 14

Побывав в звоннице и послушав колокольный звон, Вайолет стала чаще приходить в собор, но с Артуром больше не сталкивалась, а других способов связаться с ним у нее не было. Разве что просто занять позицию у двери, за которой находится лестница, ведущая в звонницу, и ждать, когда он придет либо звонить перед службой, либо просто поупражняться. Но нет, это было бы с ее стороны совсем безрассудно: что скажут другие звонари, когда увидят ее здесь? Конфуза не оберешься. Одно только хмурое лицо Уильяма Карвера… Чего только стоит изумленный взгляд его темных глаз… Но неужели звонари станут болтать о ней? Представить такое было трудно. Неужто они способны сплетничать? Да и другие мужчины? Ее отец и Том, например, никогда не сплетничали… Хотя, кто его знает, может быть, когда рядом не было женщин, они вели себя по-другому. Бывало, Вайолет слышала разговоры мужчин где-нибудь в ресторане, в гостинице или в поезде, но они всегда говорили о футболе или крикете, об экономическом спаде или политической напряженности на Континенте – но никогда про своих знакомых. А вот вышивальщицы вечно за глаза обсуждали друг друга – и вышивку, и детей, и кто во что одевается. Вайолет в такие разговоры не вступала, но, когда слушала их, в голове у нее иногда мелькала мысль: интересно, а что они говорят о ней самой? Легко разговаривать с другими и думать, что уж ты-то в этом смысле неуязвима, но ведь когда ты у всех на виду, от внимания не укроешься.

Однажды после утренней воскресной службы Вайолет шла по центральному проходу нефа и увидела возле маленькой двери под Большим западным окном группу звонарей. Сердце ее застучало. Глупая ты девчонка, пожурила она себя.

Она узнала Уильяма Карвера, еще кое-кого и Кита Бейна, конечно. Артура среди них не было. Вайолет хотела укрыться за колонной, но не успела: Кит Бейн увидел ее, помахал рукой и направился к ней.

– Пришли снова послушать бой колоколов? – спросил он с улыбкой.

– Нет-нет, просто ходила на утреннюю службу. А теперь собираюсь поехать в гости к матери.

Увидев на лице Кита Бейна разочарование, она даже растерялась.

– А-а… ну что ж, – проговорил он, – конечно, ничего нового не будет… то же самое, что вы недавно уже слышали.

– А как поживает… мистер Найт?

– Артур? Ему пришлось взять маленький отпуск. Жене нездоровится.

– О, очень жаль. Вам известно, что с ней?

– Не очень. Говорят, не встает с постели. – Он вдруг понизил голос: – Карверу даже пришлось найти другого звонаря на его место. Хорошего звонаря начинают ценить, когда потеряют.

Ага, звонари, значит, все-таки сплетничают.

– Ммм… а вы не хотели бы как-нибудь прогуляться со мной пешком? – продолжал Кит Бейн. – На холм Святой Екатерины, например, или даже на Фарли-Маунт? Пока еще стоят теплые деньки.

Ну вот оно наконец. За многие годы Вайолет не раз слышала подобные предложения, причем мужчины были вполне нормальные. Она всякий раз соглашалась, даже если не очень хотелось. И с Китом Бейном, казалось, все было в порядке. Он был на год, от силы на два младше ее, в нем имелась некая шотландская изюминка, которая всегда вызывала у нее улыбку, человек он был открытый и простой. Возможно, после Лоренса это был бы самый подходящий вариант.

Но у Вайолет в груди уже горело чувство, пусть даже иметь его было неправильно, пусть питала она его не к тому человеку, который ей был бы нужен. И ей не хотелось разрушить это чувство каким-нибудь неуместным поступком.

– Спасибо, конечно, – ответила она, – но, думаю, вряд ли получится.

Кит Бейн молча смотрел на нее, склонив рыжую голову в сторону.

– Простите, мне нужно бежать на поезд, боюсь опоздать.

И Вайолет, не дожидаясь его ответа, поспешила прочь.

* * *

Демонстрация и освящение изделий, изготовленных вышивальщицами, были назначены на следующий четверг, Вайолет и Морин получили особое разрешение мистера Уотермана уйти с работы, чтобы участвовать в этом событии.

Они заняли места вдоль южной стены пресбитерия, рядом с арочным проходом, на страже которого пять месяцев назад стояла Мэйбл Уэй, когда Вайолет случайно попала на освящение вышивок. Мэйбл и на этот раз стояла на своем посту – та самая Мэйбл, что шикала на нее и не пускала туда, где, по ее мнению, имели право присутствовать только люди, которым там быть положено, – ту же службу она несла и сейчас. Вайолет улыбнулась. Теперь, когда она сама входила в круг избранных, эта ситуация уже не казалась ей странной. Она понимала, почему Мэйбл останавливала всех, кроме тех, кто много часов посвятил вышиванию и тем самым заработал право сидеть здесь. Ей также не казалось теперь странным, что перед алтарем разложили множество подушечек, что кладутся под колени по время молитвы, в том числе и ее подушечку тоже, а также длинные полоски вышитой каймы. Нет, теперь она понимала, что так надо и что ей тоже положено при этом присутствовать. Вайолет стала наконец равноправным членом этого коллектива. Она сидела между Морин и Джильдой, обменивалась кивками с другими. Мэйбл больше на нее не шипела, напротив, радушно ее приветствовала. Ей, Вайолет, улыбнулась даже Луиза Песел, а сама миссис Биггинс, увидев ее, сдвинула брови. На сей раз у Вайолет в соборе было свое законное место.

Органист проиграл вступление и перешел к музыке, относящейся к самому́ обряду, а наверху, куда вели ступеньки, из нефа вышел настоятель и его сопровождающие, они торжественно прошли через клирос. Вайолет заметила, как в собор проскользнула Дороти Джордан и села рядом с дверью. Сидящая рядом Джильда вздрогнула, и Вайолет это сразу почувствовала.

– Это я уговорила ее сегодня прийти, – прошептала Джильда, – в церковь она обычно не ходит.

А сидящая с другой стороны Морин чем-то нетерпеливо зашуршала.

Вайолет радостно было сидеть здесь, хотя сама служба не казалась ей интересной. Молитвы, песнопения, все как обычно. Даже проповедь настоятеля была почти слово в слово та же, что он произносил в прошлый раз во время такой же службы. Глаза Вайолет блуждали, как и ее мысли: она разглядывала перегородку за алтарем, деревянную резьбу сидений для певчих, погребальные ковчежцы, стоящие на верху каменных перегородок вокруг пресбитерия. Вдруг на глаза ей попались грубо вырезанные печатными буквами слова на, казалось бы, голой, обшитой деревянными панелями каменной стене прямо напротив. «Гэри Коппар принес присягу звонаря в лето от Рождества Господа нашего 1545» – кое-как разобрала она.

Это была та самая памятная надпись звонаря, о которой говорил ей Артур.

Наконец служба закончилась, вышивальщицы встали и принялись болтать о том о сем, а Вайолет подошла и, придерживаясь рукой за стену, стала разглядывать надпись поближе. Этот Гэри Коппар был не очень силен в орфографии, зато в соборе ему удалось прочно занять свое место. Возможно, ему хотелось, чтобы его присутствие в храме оказалось не столь мимолетным, как колокольные звоны.

На той же стене были и другие имена: Джон Роуз, Уильям Стемп. Хотя они не обозначили себя как звонари. И вдруг мороз пробежал у нее по спине. Рядышком были вырезаны два имени: Джордж Бат и Томас Бат. Джордж и Томас – имена ее братьев. Интересно, смогли ли братья Бат дожить до старости, или какое-нибудь бедствие унесло их еще молодыми – война, чума или голод? К горлу Вайолет подступил комок.

Но тут, призывая к вниманию, несколько раз хлопнула в ладоши мисс Песел.

– Дорогие дамы, у нас тут так много подушечек, что разложить их все по местам не так-то просто, требуется ваша помощь. Пусть каждая из вас возьмет одну или две и положит на сиденье. Прошу вас.

Ее предложение было встречено с энтузиазмом. Все ринулись к алтарю, каждой вышивальщице, конечно, хотелось найти вышитую собственными руками, и в пресбитерии воцарилась необычная для церкви веселая атмосфера – вечеринка, да и только. Вайолет тоже пошла искать свою подушечку, она была рада поскорее забыть о братьях Бат, ей повезло, она довольно быстро нашла ее среди множества других, разбросанных там и сям. Она огляделась. На большей части стульев подушечки уже лежали, но вот сиденье прямо под надписью Гэри Коппара было еще пусто. Она положила туда свою подушечку и коснулась пальцами инициалов. «В. С.» Это ее знак.

Тут к ней подошла Джильда, а с ней Дороти Джордан. Дороти кивнула, глядя на инициалы Вайолет.

– Dulcius ex asperis, – тихо проговорила она. – «После трудностей радость».

– Пойдете с нами в кафе Одри? – спросила Джильда.

– Боюсь, мне надо возвращаться на работу, – ответила Вайолет. – Нам и так повезло, что отпустили.

Обычно Джильда всегда пыталась уговорить Вайолет, мол, без чашки чая и жизнь не жизнь. Но теперь она просто кивнула и взяла под руку Дороти.

– Ладно, тогда пока. Встретимся через неделю.

Вайолет отыскала Морин, чтобы вместе идти на работу, та смотрела на нее неодобрительно. Но хмурилась она недолго, не успели они пересечь внешний дворик, как Морин заглянула Вайолет в лицо.

– Вы поосторожней с этими двумя, – предостерегающе прошептала она.

Впереди, довольно далеко, шагали Джильда с Дороти, и Джильда все еще держала подругу под руку.

– Вы же не хотите, чтобы про вас говорили, что вы с ними одного поля ягоды.

Вайолет вздрогнула. Как бы ни была сомнительна дружба между Джильдой и Дороти, она не позволит этой девице учить ее.

– Ты говоришь прямо как Олив, – обронила Вайолет. – Тебе это не идет.

Весь остальной путь до офиса они не проронили ни слова.

Глава 15

Гостиная миссис Харви уже много месяцев не видела такого количества народа. Возле камина расположились Марджори с Эдвардом и Том с Эвелин. Прихлебывая рождественский эгг-ног[17], взрослые лакомились имбирным кексом, который по этому случаю испекла Вайолет. Детишкам разрешили не спать допоздна, и они то предавались истерическому восторгу, то, казалось, падали от усталости.

– Ничего, завтра выспятся, – заявила Эвелин, сидя в кресле подальше от огня и обмахиваясь одним из журналов миссис Харви. – Слава богу, вставать рано не обязательно, успеют посмотреть, какие подарки им положил в чулки Санта-Клаус.

Беременность сделала ее неповоротливой, бедра раздались, живот увеличился настолько, что Эвелин едва втиснулась в кресло и сидела в нем, как пробка в бутылке. Вытянув перед собой ноги, она то и дело вздыхала, лодыжки ее распухли, а вокруг глаз были темные круги. Эвелин всегда гордилась своей способностью в любой ситуации оставаться невозмутимой, при двух первых беременностях ей всегда удавалось держаться опрятной и сдержанной. Эта беременность, однако, развивалась совсем иначе, и Вайолет застала Эвелин, когда она была похожа на королеву, безумными, растерянными глазами взирающую на своих подданных, которые, непонятно почему, вдруг утратили покорность. Вайолет любила свою невестку, но теперь втайне забавлялась тем, что та утратила прежнюю власть. Дети тоже чувствовали растерянность матери и пользовались этим. Эдвард стал не в меру криклив, а Марджори нарочно искоса стреляла на всех глазками, и, глядя на нее, Вайолет едва удерживалась от смеха.

– Осталось всего четыре недели, ты не ошибаешься? – спросила она, предлагая невестке еще кекса.

От второй порции Эвелин обычно отказывалась, ссылаясь на необходимость беречь фигуру. Но теперь с удовольствием взяла кусочек.

– Подлить тебе эгг-нога? – спросила Вайолет.

– Спасибо, лучше не надо, а то я в церкви засну.

– А мама у нас храпит! – крикнул Эдвард.

– Да, храпит! – подтвердила Марджори, ковыряя пальцем клетку, где порхали волнистые попугайчики.

– Ну-ну, оставьте маму в покое, – вмешался Том, он тоже, кажется, несколько утомился.

Приоткрылась дверь, и в щель просунулась голова хозяйки.

– Береги свои пальчики, юная леди, – сказала она. – Эти птички больно щипаются.

Марджори сразу отдернула руку.

– Все хорошо, все довольны?

– Да, миссис Харви.

– Может, подбросить еще угольку?

– Нет, спасибо, мы скоро уходим в собор.

Вайолет и так уже переплатила за уголь, чтобы в комнате было теплее.

– Лучше отправиться пораньше. На всенощной всегда много народу. Даже больше, чем на Рождественской заутрене. Люди любят пораньше отстоять на службе, чтобы на следующий день быть свободными.

– А вы пойдете?

– Я? Нет! – ответила миссис Харви чуть ли не возмущенно. – Я никогда не выхожу из дома после девяти вечера. Это же неприлично. Но для вас, конечно, тут ничего такого нет… в конце концов, вы же идете не куда-нибудь, а в церковь. Но порядочная дама на улице вечером одна – это нехорошо.

Вайолет сразу вспомнила, сколько раз в этом году она бывала вне дома после девяти: на чашке чая у Джильды, в соборе или в кино. После переезда в Уинчестер с «шеррименами» было покончено – городок маленький, все у всех на виду, да и хозяйка небось следит за ней пуще самой матери.

– Если хотите, пойдемте вместе с нами, – скрепя сердце предложила она.

Том тоже кивнул.

– Нет-нет, идите без меня. А мне надо еще упаковать для внучат подарки.

На Рождество миссис Харви собиралась навестить свою дочь.

На улице было холодно, шел дождь. Они торопливо спустились к реке и перешли через Итчен, Вайолет была рада, что с ними нет матери, миссис Спидуэлл, – не хватало только слушать жалобы на погоду, длинную дорогу в собор, настырное любопытство миссис Харви, непослушных детей, слишком пряный кекс и слишком густой эгг-ног. Вайолет с лихвой получит все это на следующий день, ведь после Рождественской вечерни она едет вместе со всеми в Саутгемптон и Рождество проведет с родственниками. Миссис Спидуэлл отдала все рождественские украшения Тому и Эвелин, а свой дом украшать не стала – ни остролиста, ни зажженных свечей, ни украшенной игрушками рождественской елки. Этой осенью она часто перекладывала традиционный воскресный обед на плечи Эвелин и не раз в самую последнюю минуту отменяла его, жалуясь на простуду, головные боли или нервы.

– Как себя чувствует мама? – спросила Вайолет, когда они шли по Хай-стрит.

Она держала Тома под руку с одной стороны, а Эвелин с другой. Их каблуки стучали по мокрому тротуару, как лошадиные копыта. Дети бежали впереди, перебегая от одной витрины, украшенной рождественскими игрушками, к другой.

Том не знал, что ей ответить. Обычно тревоги по поводу здоровья матери всерьез он не воспринимал, на ее жалобы всегда отшучивался и говорил, что она здорова как бык.

– Кажется, начинает слегка сдавать, – ответил он. – Все из-за того, что все лето провела одна в своем доме. Это для нее тяжело, как ты считаешь? На днях я был у нее, надо было забрать кое-что из нашей с Джорджем комнаты. Ты давно там была, наверху?

Давненько. Вайолет старалась не входить в свою прежнюю спальню с ее гнетущей атмосферой помещения, где обитает старая дева.

– Там столько пыли накопилось, просто ужас! А запах… Я намекнул было об этом маме, осторожно, конечно, а она сказала, что велела домработнице там больше не убирать. И еще мама… в общем, от нее пахнет какой-то, скажем так… плесенью.

– Ты что, хочешь, чтобы я вернулась, для этого мне все рассказываешь? – Вайолет старалась говорить осторожно, не допуская сарказма в голосе.

– Нет! Нет, конечно. – Том даже остановился, чтобы усилить смысл сказанного.

Марджори с Эдвардом продолжали идти вперед, прыгая через лужи, и Эвелин потянула его за руку, чтобы не отстать от детей.

– Я просто хочу сказать, что за ней надо присматривать, – продолжал Том. – Может наступить такое время, когда надо будет что-то делать, вот и все. Но ты, конечно же, должна оставаться в Уинчестере. Здесь теперь вся твоя жизнь. Если честно, сестренка, мне так приятно видеть, как ты изменилась к лучшему. Ты стала какой-то… счастливой, что ли. Уинчестер пошел тебе на пользу.

– Ну, в общем-то…

Вайолет сама не вполне понимала, можно ли ее назвать счастливой. Но она действительно чувствовала себя теперь более независимой, более самостоятельной. В последние дни ей даже стало немного жаль свою мать, особенно после того, как брат сказал, что от нее пахнет плесенью. Ведь это так ужасно!

– Но что же с этим сделать?

– Думаю, ей надо продать дом и переехать…

– Куда переехать?

Вайолет почувствовала, как идущая с другой стороны Эвелин словно застыла, услышав это слово, и вдруг все поняла. Бедная Эвелин, подумала она.

– А может, ей лучше переехать к тете Пенелопе? – робко предложила Вайолет, пытаясь смягчить остроту ситуации, хотя прекрасно понимала, что вряд ли из этого что-нибудь выйдет.

Тетя и без того ухаживала за престарелой свекровью, да еще помогала нескольким внукам. Уж такой она была человек, к тете Пенелопе тянуло всех, кто хотел бы сесть ей на шею, да не всем там могло хватить места.

– Еще, конечно, ничего не решено…

– Да, конечно, – повторила Вайолет.

– Просто я заговорил об этом, чтобы ты имела в виду, когда мы приедем туда, – на тот случай, если завтра у мамы зайдет об этом разговор.

– Хорошо.

Никто прямо об этом не сказал, но ей ясно дали понять: миссис Спидуэлл в конце концов переедет жить к Тому и Эвелин и все они, включая и детей, будут несчастны. Но такого бы не случилось, если бы Вайолет не переехала в Уинчестер, тогда несчастной была бы одна только Вайолет. Цена ее счастья… впрочем, нет, не счастья, цена ее свободы – страдания как минимум четырех человек. И в самом деле, цена очень высока, и Вайолет негодовала, что ей пришлось прибегнуть к такой арифметике. С мужчиной этого никогда бы не случилось.

– Здравствуйте, Вайолет! – послышался голос Мэйбл Уэй с другой стороны улицы.

Вайолет помахала ей рукой.

К ней повернулась Марджори.

– Кто это, тетя Вайолет? – удивленно спросила она.

– Одна знакомая, мы вместе вышиваем подушечки для собора.

– О-о! Такие, как ты мне показывала?

Дома Вайолет успела показать свою последнюю вышивку, над которой еще работала, и Марджори долго гладила ее ладошкой, пока не принесли кекс.

– Да. Может быть, сегодня ты увидишь такие подушечки.

Когда шли через внешний дворик, столкнулись с Морин и ее родственниками, потом с Джильдой, которая привела детишек в дикий восторг, когда прыгнула прямо в середину лужи и брызги полетели во все стороны.

– Вы сегодня одна? – спросила ее Вайолет. – Хотите пойти с нами?

– Спасибо, но у меня там уже Джо с папой сидят, держат места. Если хотите, садитесь с нами. Наверно, будет тесновато, но, как говорят, в тесноте, да не в обиде.

– А Олив здесь? Ах да, скорей всего, нет, ей же надо сидеть с ребенком.

– Нашли о чем беспокоиться! – Джильда скроила недовольную мину. – Можно подумать, эта гадкая Олив – первая на свете женщина, которая родила ребенка. Да уж ладно, зато я теперь тетя Джильда, хоть в этом есть какое-то утешение. Джильда – ветреная тетя. Приехали!

Они подошли ко входу в собор, встретивший их глухим гулом и рокотом. Вайолет еще никогда не слышала здесь столько шума. Толпа гудела в ожидании службы, и этот гул напоминал скорее гул разговоров в каком-нибудь пабе – куда подевалась исполненная благоговения тишина храма?

От множества людей и горящих огней внутри было тепло. Они подошли к центральному проходу нефа, где, собственно, должна начаться служба. Вайолет с удовольствием видела, как Том и Эвелин с восхищенным изумлением подняли головы, разглядывая сводчатый потолок.

– Как здесь красиво, – прошептала Эвелин.

Вайолет улыбнулась. А вот она побывала там, ходила наверху, над этим потолком. Теперь она здесь как у себя дома, и удовольствие на лицах близких людей, впервые оказавшихся тут, казалось похвалой ей самой, как хозяйке дома за то, что она так удачно украсила гостиную или посадила красивые цветы на клумбе. Ей так хотелось показать им свои любимые места: розетки на потолке в пресбитерии с вырезанными львами, лебедями и оленями, Зеленого человека с усами из листьев на клиросе, средневековые плиты пола за главным алтарем.

Миссис Харви оказалась права: весь неф был забит народом, но и для них нашлось местечко рядом с родственниками Джильды, надо было только усадить на колени к Тому маленького Эдварда.

– Твоя тетушка сказала, что учит тебя вышивать, это правда? – обратилась Джильда к Марджори, когда они стаскивали с себя верхнюю одежду, всех при этом окутал запах влажной шерсти.

Марджори кивнула.

– И какой у тебя любимый стежок?

Марджори глубоко задумалась, словно у нее спросили, как она относится к внешней политике Германии. К искусству вышивания она относилась очень серьезно.

– Рис, – важно ответила девочка.

– Надо же, и у меня тоже! – не моргнув глазом, с сияющим лицом соврала Джильда, Вайолет знала, что та предпочитает удлиненный крестик. – А хочешь, я тебе покажу подушечки, которые мы вышивали?

– Да, конечно!

– Может быть, мы найдем и подушечку твоей тетушки. А если будешь хорошей девочкой, завтра утром увидишь и другие ее работы.

Джильда подмигнула Вайолет и взяла Марджори за руку. Дело в том, что Вайолет, несмотря на прохладное отношение матери к подарку, который она сделала ей ко дню рождения, приготовила для всех своих родственников рождественские подарки со своей вышивкой: игольник для Марджори, шлепанцы для матери, кошелек для Эвелин, пояс для Эдди и рамку для фотографии брату.

– Какая у тебя славная знакомая, – одобрительно заметил Том, глядя, как Джильда уводит его дочь по центральному проходу нефа. – Наверное, она не замужем?

– Нет.

– Жаль.

Произнеся это, он тут же забыл про Джильду и повернулся к ее отцу и брату. Эдвард сидел на отцовских коленях и беспокойно ерзал.

– Эдди, хочешь, пойдем посмотрим, что тут есть интересного? – спросила Вайолет.

Она помогла племяннику спуститься на пол, и Эвелин бросила на нее благодарный взгляд. Пока они шли по центральному проходу к алтарю, Эдвард держал тетю за руку. Его ладошка была похожа на маленькое, слегка вспотевшее животное, спрятавшееся в норке ее ладони. Вайолет охватило глубокое волнение: ей хотелось защищать и оберегать этого маленького мальчика. И еще ей приятно было, держа за руку ребенка, идти у всех на виду. Вот и мисс Песел, она улыбается ей и Эдди, глядя, как он прыгает по серым и коричневым квадратам, стараясь не наступать на могильные плиты в полу. И миссис Биггинс здесь, сидит в пальто с пушистым воротником, а рядом с ней муж, они тоже смотрят на нее. У Вайолет было такое чувство, будто она идет перед всеми с собственным сыном, – на душе было так хорошо и немного грустно.

Они повернули в южный придел храма.

– А что это такое, тетя Вайолет? – Эдвард указывал на выстроенную между двумя колоннами часовенку с высокими узкими окнами и высокими арками.

– Это часовня епископа Уайкхема, – объяснила она. – Когда-то очень давно он был важным человеком в этом соборе, а когда умер, ему построили этот прекрасный домик и там похоронили.

– Так он, значит, там лежит? А можно посмотреть?

– Нет, дорогой, сегодня так много народу. Как-нибудь в другой раз я приведу тебя. Хочешь?

Эдди кивнул.

Вайолет повела племянника вверх по ступенькам к южному входу в пресбитерий. После заполненного людьми нефа в пресбитерии оказалось на удивление пусто и тихо: здесь была только Марджори. Присев на корточки, она рассматривала лежащие в ряд подушечки для коленопреклонений, а Джильда стояла рядом. Впрочем, они были не одни, здесь же была и Дороти Джордан, она с улыбкой доставала какой-то предмет, завернутый в тонкую китайскую бумагу. Они с Джильдой не говорили ни слова, просто стояли, склонившись одна к другой, и в этой позе было нечто столь интимное, что у Вайолет перехватило дух, словно она увидела то, чего видеть ей не следовало. Но они вдруг поняли, что на них кто-то смотрит, и сразу отпрянули друг от друга.

– Ой! – воскликнула Джильда и прижала завернутый в бумагу подарок к груди, счастливое и слегка виноватое лицо ее вспыхнуло. – Я тут разложила шесть подушечек и предложила Марджори угадать, какая ваша.

Марджори подняла с пола подушечку Вайолет с желудями.

– Вот, я угадала! Тут твои инициалы: В. С. Тетя Вайолет, я тоже хочу вышить подушечку, чтобы она была здесь.

– Надо попросить разрешения миссис Биггинс, дорогая. И я не вполне уверена, что она сразу даст его. Сначала надо научиться красиво вышивать, чтобы все стежки были ровненькие.

– А кто это, миссис Биггинс?

Джильда сделала страшное лицо.

– Старуха Биггинс – это дракон, который пожирает маленьких детей! – Она скрючила пальцы, подпрыгнула и страшно зарычала.

Марджори с Эдвардом взвизгнули и бросились вон из пресбитерия, Джильда за ними, а Вайолет и Дороти остались одни.

Вайолет густо покраснела и тут же пожалела об этом. Рядом с Дороти ей всегда было неловко еще с тех пор, как она увидела ее вместе с Джильдой на прошлом освящении в октябре. Дороти почти не ходила на занятия вышивальщиц, но Вайолет часто сталкивалась с ней то в городе, то в соборе. Они обычно раскланивались, как и сейчас, но Вайолет всегда прибавляла шагу, делая вид, что куда-то торопится или опаздывает, чем-то страшно занята. Теперь же, когда до начала службы оставалось еще не менее четверти часа, а с детьми была Джильда – они скрылись где-то за главным алтарем, догадалась Вайолет, услышав их радостные крики, – обеим ничего не оставалось, как только стоять и ждать.

Вайолет посмотрела в сторону гудящего голосами нефа.

– Мне нравится, когда в соборе много народу, – сказала она, чтобы только не молчать. – Мне кажется, люди, которые строили его, мечтали о том, что так будет всегда, что этот храм никогда не будет пустовать.

Дороти склонила голову, казалось, она прилежно слушает, что говорит Вайолет. Губы ее потрескались, что можно было бы скрыть помадой, но она не пользовалась ею, как, впрочем, и пудрой тоже, которой можно было бы хоть немного скрыть рябь на лице. На Дороти было темно-серое зимнее пальто, похожее на солдатскую шинель, сглаживающую особенности ее высокой фигуры. На голове черный берет, который она надевала не набок, надвинув на один глаз, как это делают все, а натягивала прямо на уши, словно хотела, чтобы он выглядел как шляпка клош. Могло показаться, что она плохо одета, но нет, отнюдь. Возможно, секрет ее привлекательности состоял как раз в том, что ей было все равно, как она выглядит. Дороти – полная противоположность Олив Хилл с ее тщательно уложенными в искусную прическу волосами, макияжем и нарядами. Вайолет понимала, почему Джильду так тянет к ней, – но это чувство пугало ее.

– Наши предки приходили сюда, чтобы получить свою порцию красоты, – сказала Дороти, – а вместе с ней и поддержку в жизни.

– Так вы пришли сюда ради красоты?

– Да, ради красоты, но и не только.

За перегородкой послышался смех Джильды, он приближался. Вайолет попыталась придумать, что бы такое сказать про Джильду, но все, что приходило в голову, казалось неделикатным.

– А с кем вы встречаете Рождество, с родителями? – спросила она и тут же сконфузилась, что в отчаянном желании перевести разговор на более безопасную тему задала такой банальный вопрос.

Но Дороти не обратила на это внимания, взгляд ее был устремлен на алтарную перегородку.

– Интересно, что чувствовали резчики по камню, когда закончили и установили ее здесь, как вы думаете? – спросила она. – Просто пошли в паб, говоря друг другу: «Хорошо поработали»?

– Возможно, они говорили: «Dulcius ex asperis».

– Браво! – Дороти захлопала в ладоши. – Отлично сказано!

Но тут в арке с южной стороны появились Джильда и дети, и одновременно с ними в северном арочном проходе возникла фигура Артура Найта. Сердце Вайолет подпрыгнуло и забилось так сильно, что у нее даже заныло в груди.

– Тетя Вайолет, там на полу звезды и цветы! – прокричала Марджори.

– Артур! – воскликнула Джильда. – Что вы здесь делаете?

Они с двух сторон подошли к Вайолет и Дороти.

– Да так, решил оглядеться, пока служба не началась, – ответил Артур. – А чем тут вы занимаетесь? Детишек похищаете?

Джильда взяла Марджори и Эдварда за руки.

– А что, и похищаю. Сводила вот их за алтарь, но теперь возвращаю тетке.

Артур повернулся к Вайолет:

– Здравствуйте еще раз, мисс Спидуэлл. Ведь мы совсем недавно виделись с вами.

– Да. Здравствуйте, мистер Найт.

Вайолет пожала его протянутую руку, некоторая чопорность их обмена приветствиями смутила ее.

– Красивые там средневековые плитки, правда? – спросил Артур у Марджори.

Девочка кивнула.

– Я часто хожу на них посмотреть, когда здесь бываю. А вы хотели бы посмотреть еще кое-что интересное?

– Да, спасибо.

Он повел их прямо к надписи: «Гэри Коппар принес присягу звонаря».

– Можете прочитать, что тут написано?

Пока Марджори ломала голову, пытаясь разобрать грубо вырезанные буквы, Артур наклонился к Вайолет:

– То самое граффити, о котором я вам говорил.

– Да, я уже нашла его. И я видела другие надписи, вон там, за алтарем.

– На часовне епископа Гардинера?

– Да, и даже на его статуе! И в других местах тоже. Я вижу, они здесь везде.

Джильда разглядывала их широко раскрытыми глазами – похоже, она была слегка ошарашена.

– Мисс Спидуэлл очень заинтересовалась колокольным звоном, – заметив это, пояснил Артур.

– Правда?

– Да, она даже поднималась на самый верх колокольни, в звонницу.

– Не может быть, прямо сейчас? – Джильда проницательным взглядом посмотрела на Вайолет, как будто о чем-то догадывалась. – Она мне об этом не говорила.

– Тетя Вайолет, а можно и нам посмотреть на колокола? – попросила Марджори.

– Может быть, но только когда ты немного подрастешь, дорогая. Туда ведет очень-очень длинная лестница, – ответила Вайолет. Сердце ее все еще сильно билось.

– Я всегда восхищалась колокольным звоном, – сказала Дороти. – Он оживляет пространство.

– Это правда, мисс…

– Джордан, – тут же вставила Джильда. – Мисс Дороти Джордан.

– Имя прямо как у актрисы.

– Это правда. Но я представить себе не могла, Артур, что вы ходите в кино.

Артур озадаченно посмотрел на Джильду.

– Я имел в виду любовницу Вильгельма Четвертого. Конец восемнадцатого века.

– А мисс Джордан преподает латынь в Уинчестерской окружной школе для девочек, – сказала Джильда. – И еще вышивает подушечки для собора, как и мы с Вайолет.

– А-а, подушечки. Мне бы хотелось взглянуть на них поближе, особенно подушки, на которых сидят. Подколенные я кое-какие уже видел.

– Здесь пока только для коленопреклонений. Как только будет достаточно для сидений, их сразу и выставят, чтобы впечатление было сильнее. Скорей всего, в феврале. И подушечку Дороти тоже.

– А вы видели тетину подушечку? – спросила Марджори и, подняв подушечку с пола, протянула ее Артуру.

Вайолет захотелось расцеловать ее.

– Нет, не видел, – ответил Артур и с улыбкой стал разглядывать вышивку. – Мне очень нравятся желуди здесь, – добавил он и постучал пальцем по клетчатым шляпкам.

– Смотрите, какие там мальчики! – вскричал Эдвард.

Скамьи на клиросе стали заполняться юными хористами в черных мантиях, учащимися Уинчестерского колледжа. Марджори с Эдвардом смотрели на них во все глаза, особенно на самых юных, которые были не старше племянницы Вайолет.

– Нам пора возвращаться на свои места, – сказала Вайолет детям.

Она повела их вниз по ступенькам с южной стороны, потом вдоль нефа. Остальные следовали за ними. На несколько рядов впереди от их мест уже сидели Уильям Карвер, Кит Бейн и еще несколько звонарей. Кит Бейн, встретившись с Вайолет взглядом, кивнул.

– Мы звонили после восьмичасовой службы, – сообщил Артур. – Почти все решили остаться на всенощную. Это особенно красивая служба.

– Жаль, что я не слышала вашего звона, – улыбнулась Вайолет. – Мы тогда были дома.

– Да, – кивнул он. – Дождь всегда приглушает звон.

Сердце Вайолет снова застучало в груди. О, как ей хотелось, чтобы оно билось потише.

– А когда в следующий раз вы будете звонить? – спросила она.

– Завтра, без четверти десять, но меня не будет, я должен быть в Нетер-Уоллопе. Я буду звонить со всеми на Новый год.

– И вы поедете домой на велосипеде? Под таким дождем?

– Я привык. Да и мозги прочищает.

Вайолет не отважилась больше задавать вопросы – весь неф уже заполнен горожанами, звонари тоже на них смотрят.

– Счастливого вам Рождества, – сказал Артур.

– И вам также.

Он повернулся и стал пробираться вдоль ряда к своим звонарям.

– Кто это такой? – подозрительно спросил Том, когда Вайолет села рядом с ним.

– Артур Найт, звонарь. Недавно я была наверху колокольни, в звоннице, смотрела на колокола.

– С ним?

– Да, с ним… и с другими тоже. Там их целая группа.

Вайолет не понравился тон, которым Том задавал вопросы, и она повернулась к Джильде, пристроившейся рядом с ней.

– А Дороти сядет с нами?

– Нет, Дороти не любит больших компаний, – ответила Джильда. – Она и к вышивальщицам почти не ходит. А уж большая служба в соборе вообще не для нее.

– А зачем тогда она приходила?

Джильда аккуратно, чтобы совпали все пальчики, уложила перчатки зеленой кожи одну на другую и нежно разгладила их.

– Со мной встретиться, – ответила она.

А-а, эти перчатки – подарок Дороти, подумала Вайолет. На Рождество. Она не знала, что и сказать. К ее облегчению, настоятель и сопровождающий его клирик проследовали по проходу, и прихожане стали вставать с мест. Вайолет достала листок с напечатанным порядком службы, тупо глядя на тексты песнопений. Им нужно было петь по очереди «Придите, верные», «Внемли, ангелы поют» и «О город Вифлеем».

«Придите, верные Богу, радуйтесь, ликуйте…» – запели все, и Вайолет бросила быстрый взгляд на подругу. Крепко сжав в руках перчатки, Джильда пела громко и слегка фальшивила.

Глава 16

Вайолет уже много лет не праздновала Новый год так, чтобы надолго запомнилось. В детстве она обожала этот праздник: можно было до поздней ночи не ложиться спать, сидеть у костра, который отец разводил в глубине сада, даже когда шел дождь или снег, пить хорликс. Когда Вайолет повзрослела и познакомилась с Лоренсом, они отплясывали всю ночь до самого утра, пока не валились с ног. Во время войны Новый год отмечали не так весело, да и после нее праздник проходил гораздо скромнее. Несколько раз она пробовала ходить с подругами на танцы, но настроение было уже не то, веселиться не хотелось, слишком много было болезненных воспоминаний. И Вайолет предпочла оставаться дома, сидеть с отцом у костра, который он продолжал разводить, и в стакане у нее теперь уже было налито бренди. А в последнее время она оставалась, чтобы приглядывать за детьми Тома и Эвелин, а им можно было сходить куда-нибудь повеселиться. В Уинчестере Новый год Вайолет еще ни разу не праздновала.

Когда Джильда пригласила ее пойти с ней и еще кое с кем на новогодний вечер в паб, Вайолет сначала колебалась.

– А перед самой полночью мы все идем к ратуше, – сказала Джильда, – там встанем вокруг статуи короля Альфреда, возьмемся за руки и будем петь «Auld Lang Syne»[18]. Иногда там бывают и танцы, если есть оркестр. Будет очень весело.

– А там будет кто-нибудь, кого я знаю?

– Мой отец и брат. И Дороти тоже.

При мысли о том, что ей придется провести вечер в компании Джильды и Дороти, Вайолет насторожилась, в голове мелькнуло предостережение Морин: упаси бог, заметят, что она общается с ними. Но в этом году сидеть с детьми брата не требовалось: беременность совсем измотала Эвелин и она решила никуда не ходить. А Вайолет уж очень не хотелось торчать дома с миссис Харви и остальными квартирантками: наверняка будет скучно – ну, посидят за бокалом дешевого хереса, поздравят друг друга в полночь, да и разойдутся. Еще один вариант – вообще рано лечь спать, с бутылкой горячей воды в постели.

Больше всего Вайолет хотелось бы встретиться с Артуром, чего-нибудь выпить вместе и посмотреть, как он звонит в колокол. Но увы, это было не в ее власти.

– Хорошо, – ответила она. – Я приду.

Вайолет сама не знала, хочется ей этого или нет, но ей казалось, что она должна хотя бы сделать вид, что на дружбу Джильды и Дороти она смотрит толерантно. Она не знала, каким другим словом можно было бы назвать чувство, с каким она смотрит на их отношения. А заставить себя думать обо всем этом как о любовной связи было выше ее сил.

Вайолет надела платье из медно-красной парчи, тщательно поработала с макияжем. Когда в десять часов вечера она явилась в паб «Суффолк армз», расположенный где-то посередине Хай-стрит, он был уже почти полон, и женщин здесь было не меньше, чем мужчин. Кто-то наигрывал на фортепиано мелодию из фильма тридцатых годов «Блюз высшего общества», а Джильда, Дороти и другие сидели в уголке, склонившись друг к другу, и пели. Увидев Вайолет, Джильда замахала ей рукой, приглашая присоединиться.

Вайолет кое-как протолкалась сквозь толпу и подошла к ним. В честь праздника Джильда соорудила на голове прическу с мелкой завивкой, на ней было серебристое платье с приспущенной талией и с бахромой по подолу, и выглядела она как устаревшая модница. На Дороти платье было черное и попроще, в спутанных волосах ее блестела заколка-бабочка со стразом – тоже простенько и с безвкусной элегантностью, если такое можно сказать.

Брат Джильды вскочил, предложил Вайолет занять место рядом со своей сестрой и спросил, что она будет пить. Вайолет оглядела стол и сидящих: женщины пили в основном херес или портвейн с лимоном.

– Пожалуйста, полбокала легкого пива.

– Чего? Может быть, шанди?

– Нет, просто легкого пива.

Она попросила напиток не подслащенный, и это должно было удивить его, но он просто кивнул.

– А вы что, оставили Олив дома?

Джо сразу сконфузился:

– Всего только на пару часиков. Наш маленький бандит всю ночь не давал ей спать. Такой крикун, не приведи господи!

Вайолет вспомнила, что Марджори в младенчестве тоже много кричала, что очень отражалось на изнуренном лице Эвелин – скрыть это не помогала никакая пудра и губная помада. На секунду ей стало жалко эту «гадкую» Олив.

Джильда представила Вайолет остальным сидящим за столом, это были люди самого разного возраста, в основном соседи Хиллов. Вайолет тут же забыла их имена, но оказалось, что помнить их вовсе не обязательно. Она откинулась на стуле, перед ней на столе стоял бокал с напитком, место оказалось удобное, откуда видна бо́льшая часть зала, можно видеть все, что в нем происходит, не принимая в этом особого участия. Джильда и Джо нарочно сделали так для нее и теперь перекидывались шуточками, смеялись и пели вместе с остальными. Народу в помещении становилось все больше, дым все гуще – все из кожи вон лезли, чтобы весело провести время. Вайолет старалась не очень вздрагивать от взрывов визгливого смеха. Она бросила взгляд на Дороти: глаза ее были закрыты, но она улыбалась.

После второй маленькой порции пива, которой ее угостил отец Джильды, Вайолет наконец размякла, и когда пианист – лысый человек с красным лицом и большим животом – заиграл «Let’s Do It», она тоже запела вместе со всеми. Сидящие рядышком Джильда и Дороти раскачивались в ритме песни, свободной рукой Джильда обняла Вайолет, и той тоже пришлось раскачиваться вместе со всеми.

Потом пианист заиграл более быстрые мелодии, и все сразу бросились танцевать. Отец Джильды пригласил Вайолет и станцевал с ней под песенку «If I Had You». Ме́ста в зале было совсем мало, так что пришлось только стоять, раскачиваться и улыбаться друг другу. Было очень неудобно во всех смыслах, но ощущение праздника коснулось и ее тоже.

Джильда с Дороти тоже танцевали, и сейчас это не казалось уж очень странным. После войны мужчин сильно поубавилось, женщины нередко танцевали друг с другом, и никто этому особенно не удивлялся. Обычно они танцевали либо быстро, либо совсем уж чопорно, строго выпрямив спины и держа руки там, где положено. Но вот Джильда с Дороти этих правил не соблюдали. Впрочем, в такой толпе особо не растанцуешься, так что соблюдать приличия необходимости не было. И танцевали они просто в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, раскачиваясь взад и вперед, бахрома на платье Джильды мерцала и переливалась, они пели, глядя друг другу в глаза, о том, что ни снежные горы, ни бескрайние океаны, ни жаркие пустыни для истинной любви не преграда. Заколка-бабочка в волосах Дороти отцепилась и кое-как болталась на пряди волос. Вайолет испытывала большой соблазн подойти к ним и спасти эту бабочку, ведь она рискует быть раздавленной под каблуком рьяных танцоров, но уж слишком много было народу, да и не хотелось ей привлекать к себе внимание. И Вайолет осталась на месте, стараясь не смотреть в их сторону.

Однако в поведении этих двух женщин во время танца было что-то по-детски милое. Казалось, больше никто, кроме Вайолет, не замечает, насколько интимно выглядит их танец, и Джильда даже один раз помахала ей ладошкой, как бы давая знать: им известно, что она наблюдает за ними, и они укоряют ее за это.

Так вот как выглядит любовь, подумала Вайолет, сама не в силах понять, какие чувства она испытывает, наблюдая за этой парочкой, – удовольствие или отвращение. Она знала о том, что бывают такие союзы. Слышала толки и пересуды про омерзительную близость между женщинами, причиной которой, по общему мнению, был недостаток мужчин, и незамужние дамы вынуждены выбирать такие отношения как наименьшее из зол. Но сама Вайолет при виде Джильды вместе с Дороти ничего такого не чувствовала. Ей казалось, что они просто созданы друг для друга.

Вайолет вдруг спохватилась, когда поняла, что перестала танцевать, стоит на месте и не двигается, а смущенный отец Джильды топчется сам по себе. А потом пианист плавно перешел к следующей, медленной песне: «Love Is the Sweetest Thing». Этот последний хит Эла Боулли чуть ли не каждый вечер звучал по радио. И вся толпа разом запела:

На свете нет ничего лучше любви.

Что еще может осчастливить

Все живое на свете,

Кроме вечной, как мир, любви.

Вайолет поблагодарила мистера Хилла и, продолжая мурлыкать под нос и обмахиваясь – в битком набитом народом помещении паба стало совсем душно, – вернулась на свое место. А Джильда с Дороти все танцевали, но теперь медленно, еще плотней прижавшись друг к другу, одной рукой обнимая партнершу за талию, другую положив ей на плечо, – ну почти как обычная пара. Казалось, они прекрасно понимали, что здесь теперь можно тесно прижиматься, не заставляя остальных удивленно приподнимать брови и делать большие глаза, – никто не обращал на них никакого внимания.

Песня закончилась, и за фортепиано сел другой пианист, а Джильда с Дороти вернулись на свои места.

– Ну, как ты здесь, не скучаешь? – прошептала Джильда.

– Нет, не скучаю, – ответила Вайолет, ей совсем не хотелось разговаривать.

Новый пианист заиграл более старые песенки, и все с еще большим энтузиазмом стали подпевать. К этому времени большинство мужчин, да кое-кто из женщин тоже, были уже слегка на взводе, расчувствовались, шум в зале усилился. И не было ничего удивительного в том, что пианист в конце концов заиграл мелодию, слушать которую Вайолет хотела меньше всего. Когда он только начал подбирать первые ноты «It’s a Long Way to Tipperary»[19], она стиснула зубы. Назойливая, бодрая жизнерадостность этой песни вызывала в Вайолет болезненное чувство, которое никак не вязалось с ее отношением к войне. Каждый раз, когда Вайолет слышала эту мелодию, у нее больно сжималось сердце и она вспоминала солдат – а среди них ведь были и Джордж, и Лоренс, – послушно поющих ее и когда они садились в эшелоны, которые повезут их в сторону Континента, и уже в окопах.

Однако похоже было, что только одна Вайолет всеми фибрами души ненавидела эту песню. И когда столпившиеся вокруг пианино мужчины принялись стучать кулаками по инструменту, во все глотки подхватывая: «До свиданья, Пикадилли! Прощай, Лестер-сквер!» – Вайолет надела пальто.

– Пойду подышу воздухом, – сказала она Джильде, протолкалась сквозь толпу и выбралась на улицу.

Ее встретила холодная зимняя ночь, Вайолет глубоко вдохнула, натянула поглубже шляпку и, прислонившись к стене, закурила, дрожащими пальцами держа спички. Дым проник глубоко в легкие и слегка отрезвил ее.

Она посмотрела на усыпанное звездами черное, безлунное небо. Мимо нее проходили праздные гуляки, тоже встречающие Новый год, все они направлялись в сторону Хай-стрит. И вдруг послышался колокольный звон. Колокола звучали не в полную силу, не так, как в последнее время ей приходилось слышать и к чему она уже привыкла. Один раунд прозвучал как будто нормально, следующий уже довольно глухо, словно сквозь стеганое пуховое одеяло. И снова то громко, то тихо. Должно быть, их нарочно приглушают, подумала Вайолет. Ей показалось, что она помнит, как слушала полностью приглушенные колокола, когда была еще молода, в день смерти короля, и эти глухие удары без звона показались ей очень странными.

Вайолет поднесла часы к свету, падающему из окон паба. Половина двенадцатого. Интересно, будут ли они звонить до самой полночи? И Артур тоже там звонит? Ей вдруг страшно захотелось подняться на колокольню, оказаться высоко над городом. А вдруг в соборе кто-то есть и ее впустят? Или звонари оставили дверь незапертой? Не успела она отговорить себя от этой затеи, как погасила сигарету и двинулась по Хай-стрит, но против потока людей, в противоположную сторону, потом свернула на узенькую Маркет-стрит, которая вела прямо к внешнему дворику собора. Вдоль улицы выстроились магазины с витринами, украшенными веточками остролиста, рождественскими вертепами и искусственными снежинками. Здесь было довольно темно, а людей меньше. Вайолет прошла мимо нескольких смеющихся парочек. Почему это люди всегда разбиваются на парочки и почему они всегда смеются? На углу был ресторанчик «Старый базар», и оттуда доносилось пение.

Потом Вайолет осталась совсем одна и двинулась через внешний дворик. Собор впереди был освещен прожекторами, хотя внутри там сейчас темно и пусто: сегодня вечерней службы не было. Только колокола звонили: теперь они звучали громче, но все равно приглушенно, словно кто-то кричал, приложив ко рту ладонь.

Представив себе эту картину, Вайолет вздрогнула и пошла быстрей. Вдруг она услышала за спиной шаги, и какое-то звериное чутье подсказало ей, что это он.

Да, это был Джек Уэллс, на ходу он насвистывал «Love Is the Sweetest Thing», и Вайолет сразу поняла, что в том пабе вместе с ней был и он, небось весь вечер незаметно наблюдал за ней, а она об этом и не догадывалась, а теперь пошел следом. У Вайолет было такое чувство, будто она снова попала на то кукурузное поле и теперь лихорадочно думает, что предпринять. Как все-таки трудно сдержаться и не побежать, но ей не хотелось показать ему, что она боится. Ну вот, он все испортил, думала Вайолет. Испортил песню, которую она так любит.

Сейчас на территории внешнего дворика собора никого нет, только она и этот человек с кукурузного поля, они приближаются к припавшему к земле, будто съежившемуся, темному зданию собора, и только приглушенный звон колоколов успокаивает ее и ведет за собой.

Вот колокола стали бить по нисходящей гамме, пробили несколько раундов и умолкли. Не ожидая такой измены с их стороны, Вайолет не выдержала и побежала.

Но сейчас на ней были не тяжелые ботинки, а туфли с низкими, громко стучащими каблуками. И еще она знала, куда идет и сколько ей осталось идти. От неожиданности он не сразу пришел в себя. А когда бросился вдогонку, Вайолет успела завернуть за угол собора и уже бежала вниз по узенькой галерее, которая вела к внутреннему дворику собора. К несчастью, дворик тоже был пуст, поскольку отстоял далеко от того места, где празднуют Новый год, куда стекаются все люди. Можно было бы кинуться направо по булыжной мостовой, потом узкими переулками к пабу «Уайкэм армз», но Джек Уэллс мог догнать ее до того, как она добежит туда. Нет-нет, там будет небезопасно.

Вайолет мчалась вдоль собора по направлению к большому арочному проходу, ведущему в галерею и поперечный неф, где дверь в башню колокольни… – черный ход, так назвал ее Артур. Она уже проходила мимо него пару раз во время прогулок. Проход в галерею представлял собой большое черное устье, но Вайолет уже не колебалась. Она нырнула туда, шаги ее гулко отражались от стенок, но скоро к ним присоединились и его шаги: он ее догонял. В любую секунду она ждала, что в нее вцепятся его пальцы. Вайолет повернула туда, где, как она думала, должна быть дверь.

– Ай! – вскрикнула она, споткнувшись о высокую ступеньку.

Вайолет удалось нащупать металлическую ручку в форме сердечка, она потянула ее на себя. Дверь была заперта.

Вайолет жалобно заскулила, вертя ручку то вправо, то влево. Было темно, хоть глаз выколи, свет уличных фонарей сюда не достигал. В ее памяти что-то шевельнулось: про этот вход, кажется, что-то говорил Кит Бейн. Да-да, где-то тут должен быть спрятан запасной ключ, только вот сможет ли она найти его. Вайолет провела руками по каменной стене с обеих сторон двери, стараясь нащупать щели в штукатурке.

Шаги Джека Уэллса замедлились. Должно быть, он почувствовал, что его жертва попала в ловушку. И снова стал насвистывать свою песенку.

Но тут вдруг, высоко и справа, пальцы ее наткнулись на отверстие между двумя камнями и коснулись холодного металлического предмета. Вайолет выудила оттуда ключ и трясущимися руками, стараясь не шуметь, все внимание сосредоточив на этом действии, вставила его в скважину – в эту секунду она даже забыла думать о приближающемся к ней человеке. Вайолет повернула ключ, и дверь подалась. Она пулей бросилась внутрь и захлопнула дверь перед самым носом преследователя, которого в темноте даже не видела.

Вайолет ощупала дверь, чтобы найти скважину с внутренней стороны и вставить в нее ключ. Джек Уэллс нажал на дверь, она всем телом налегла на нее, и ей удалось-таки повернуть ключ. Теперь Вайолет стояла, прислонившись к двери и не двигаясь, стараясь успокоить дыхание, чтобы он ее не услышал. Он подергал за ручку и выругался. Потом негромко запел:

– Сказка любви никогда не наскучит, песня любви не имеет конца…

Вайолет повернулась и, ничего не видя перед собой, побежала вверх по ступенькам винтовой лестницы. Виток за витком она поднималась все выше, зажатая с двух сторон каменными стенками. Держась руками за эти стенки, чтобы не потерять чувства пространства, Вайолет прислушивалась к тому, что творится у нее за спиной, но сердце ее билось так гулко и дышала она так громко, что ничего не было слышно. Если бы там и был ее предполагаемый преследователь, она бы ничего не услышала.

Прошло немало времени, казалось, что она должна уже добраться до самого верха, но ступеньки все не кончались, и теперь она поднималась медленней. Наконец ступеньки впереди осветились, она добралась до фонаря, потом еще один крутой узкий пролет, ведущий к звоннице. Вайолет уже ни о чем не думала, только бы поскорей добраться до Артура. Сердце ее замирало при мысли о том, что́ о ней подумают, когда она, растрепанная и насмерть перепуганная, ввалится к ним, в их упорядоченный, вознесшийся высоко над Уинчестером мирок.

Но выбора не было. Вайолет поднялась на последнюю ступеньку и, тяжело дыша, остановилась в проходе. Вся группа звонарей была в сборе, на всех костюмы с жилетками. Уильям Карвер, подняв голову, увидел ее. И Вайолет шагнула на свет. Звонари, как один, повернулись к ней, выпучив глаза. Двое даже что-то воскликнули. У всех были такие лица, будто перед ними явилось привидение.

Артур сразу поспешил к ней.

– Вайолет, что случилось? – спросил он.

Не в силах произнести ни слова, она только помотала головой. Артур взял ее за руку.

– Идите сюда, присядьте, – сказал он и подвел ее к ряду стульев вдоль стены, где она уже сидела однажды, наблюдая за работой звонарей.

– Артур, это уже ни в какие ворота… Форменное безобразие! – заявил Уильям Карвер. – Ты же знаешь, что посетители допускаются только по предварительному согласованию со старшиной колокольни.

– Я не ждал никаких посетителей, – ответил Артур. – Тут случилась какая-то беда, и ей нужна помощь.

Вдруг послышался звук шагов, и Вайолет оцепенела от страха. Но это был Кит Бейн и еще несколько человек, они спустились с лестницы, ведущей наверх к колоколам.

– Глушители отключены! – объявил Кит, но, увидев нежданную гостью, вздрогнул.

Прошла уже минута, и Вайолет начала приходить в себя. У ее ног гудел электрический обогреватель, здесь было светло и вокруг были люди. Здесь было безопасно.

Артур опустился рядом с ней на корточки.

– Вы можете рассказать, что случилось? – спросил он.

– За мной гнался Джек Уэллс, – ответила она. – Рядом с собором. Он…

Вайолет замолчала – не рассказывать же про то, что он насвистывал песенку, это было бы глупо. Она оробела и сконфузилась.

– Понимаете, я хотела от него убежать. Побежала… и вот оказалась здесь.

– Он гнался за вами и по лестнице?

– Не знаю. Нет, не думаю. Я знала, что у вас спрятан запасной ключ, и успела закрыть дверь за собой.

– Кто сообщил вам про ключ? – строго задал вопрос Уильям Карвер.

Вайолет опустила голову. Ответ был очевиден.

– И где сейчас этот ключ?

Вайолет посмотрела в глаза Уильяму Карверу – видно было, что он очень зол.

– Я… кажется, я оставила его в замке.

– Сейчас сбегаю вниз и заберу, – сказал Кит Бейн. – Заодно узнаю, пробрался он или нет. Как он выглядит?

– Ростом не выше меня, – ответил Артур. – Волосы и глаза темные. Крепкий.

– На это у нас нет времени, – вмешался Уильям Карвер. – Джеральд должен уже отбивать часы, а потом мы звоним стедман синкус. У нас аврал. Ты должен быть здесь.

– Замените на стедман кейтерс, девять человек плюс тенор.

– Что? Этого делать нельзя!

– Почему? Можно. Ты же видишь, мисс Спидуэлл нужна помощь. Неужели мы ей откажем в ней?

По виду Уильяма Карвера и вправду можно было сказать, что ему вообще наплевать на проблемы Вайолет, если ради нее приходится отрывать звонарей от работы.

Кит Бейн посмотрел на одного, на другого, потом бросился к лестнице и исчез в проеме.

– Вот тебе и ответ, – сказал Артур.

– Вы оба оштрафованы, – заявил Уильям Карвер.

– За что?

– За опоздание. Вы не готовы звонить вовремя, значит это опоздание. С каждого по шиллингу в банку. И еще по шиллингу за то, что проболтались посторонней про спрятанный ключ.

– Я заплачу, – сказала Вайолет, хотя после трат на рождественские подарки у нее не было лишних четырех шиллингов. – Ведь это я во всем виновата.

– Ничего подобного, – резко возразил Артур.

– Уильям, время, – сказал Джеральд.

Уильям Карвер подошел к одной из веревок.

– По местам, джентльмены. После часов звоним стедман кейтерс. – И он бросил свирепый взгляд на Артура.

Джеральд потянул за веревку самого тяжелого колокола, чтобы отбить полночь. Раздался глубокий, сочный звон, и Вайолет представила, как он разносится вдаль, через внешний дворик вдоль Хай-стрит, как звуковая волна окутывает статую короля Альфреда, а с ним накрывает и смеющуюся, поющую, целующуюся толпу народа, услышавшую этот звон. Но быть среди них ей сейчас не хотелось бы.

Раздался двенадцатый удар колокола, Джеральд остановил его. Уильям Карвер обвел взглядом остальных звонарей.

– Дискант пошел! – объявил он и потянул за веревку. – Есть!

Колокола стали бить раунды по нисходящей гамме. Так прошло несколько минут.

– Стедман пошел! – снова скомандовал он, и звонари перешли к новому раунду.

Вайолет с Артуром смотрели на их плавные, согласованные движения. Они успокаивали ее, постепенно приводили в норму.

– С Новым годом, – прошептала Вайолет.

– И вас также, – откликнулся Артур и секунду помолчал. – Мне очень нравится ваше платье, – продолжил он негромким шепотом. – Очень красивое. Надеюсь, я не сказал ничего неуместного.

– Спасибо, – ответила Вайолет и разгладила на коленях украшенную фестонами юбку.

Она не знала, как реагировать на его комплимент, и покраснела.

Через несколько минут вернулся Кит Бейн.

– Никого, – сказал он. – Если и был, то ушел.

«Если и был…» Неужели Кит Бейн сомневается в ее словах? Но бог с ним, главное – она теперь здесь, в теплой и светлой звоннице, среди спокойных и уверенных в себе мужчин, и ей уже было не очень-то понятно, как человек с кукурузного поля мог оказаться так близко к этому особому миру. Может, она придумала его, может, это ее больное воображение и никто за ней вовсе не шел, насвистывая песенку, никто не гнался? Вряд ли случайно он нашел ее как раз в канун Нового года, когда на улицах полно народу, когда все пабы открыты и она могла оказаться в любом из них.

Но с другой стороны, Уинчестер – ближайший большой город к его месту жительства. Может, он просто пришел сюда праздновать Новый год и, собираясь повеселиться, увидел, как она идет в полночь по Хай-стрит. А песенку Эла Боулли насвистывал потому, что песенка популярная, все ее поют и насвистывают. А может, и наоборот, он нарочно явился в Уинчестер, чтобы разыскать ее, потому что знал, что она из этого города и больше шансов встретить ее именно этой ночью, чем когда-либо еще? От этой мысли Вайолет содрогнулась.

– Вайолет, вам нехорошо? – тихим голосом спросил Артур, Уильям Карвер все еще хмуро на них поглядывал.

– Нет-нет, сейчас все нормально. Просто я очень испугалась.

Вдруг Артур с Китом Бейном одновременно подняли головы и посмотрели на звонарей.

– Фрэнк, в пятом фальшивишь! – крикнул Уильям Карвер.

Вайолет не заметила никакой разницы, но, судя по откликам остальных, что-то у них пошло не так. Они продолжали звонить, бросая сердитые взгляды на бедного Фрэнка, который, в отличие от остальных, тянул за веревку не так уверенно и легко. Колокола звучат немного не в такт, догадалась Вайолет, – сбилась священная последовательность ударов.

– Опять, Фрэнк! – крикнул Уильям Карвер.

Человек, допускающий ошибку, был весь мокрый от пота.

Вайолет открыла было рот, но Артур предостерегающе поднял руку и покачал головой.

Но в конце концов дело пошло на лад: Уильям Карвер кивнул, а Фрэнк заметно расслабился. Однако что-то все-таки сломалось: чудесный порядок, заставляющий колокола звучать складно и бесперебойно, нарушился. Изменилась и вся атмосфера: звонари были явно недовольны своей работой, теперь они тянули за веревки как бы для порядка, и не более того, а колокола звучали холодно, механически, даже неискушенное ухо Вайолет это слышало. Уильям больше не смотрел в их сторону, но этого и не нужно было, Вайолет понимала, что во всем виноваты они, точнее, только она. Если бы она не явилась сюда, в звонницу, Артур и Кит Бейн не были бы втянуты в ее проблемы. Оставалась бы себе в пабе с Джильдой и с остальными, смиренно дослушала бы «Tipperary» и другие военные песни – «Keep the Home Fires Burning», «Take Me Back to Dear Old Blighty» – и звонари отзвонили бы новогодние звоны без сбоев. Вайолет уже хотелось броситься вон отсюда, но она боялась, что от этого все станет только еще хуже.

Звонари вернулись к раундам, потом Уильям Карвер скомандовал «Стой!», и звон прекратился. Наступила тишина, но ненадолго.

– Не такого звона я от вас ожидал на Новый год, – сказал Карвер. – Сегодня вы меня очень разочаровали.

– Прости меня, Уильям, – начал было Фрэнк. – Я…

– Да при чем здесь ты, – перебил его Уильям Карвер. – К несчастью, от работы вас отвлекало кое-что другое.

Он повернулся к троим сидящим вдоль стенки, изо всех сил стараясь не глядеть на Вайолет, несмотря на то что она сидела между двумя мужчинами.

– Артур и Кит, помимо штрафов, я на месяц отстраняю вас от звона, – объявил он.

Кит Бейн хотел было протестовать, но его опередил Артур.

– Я все понял, – кивнул он, встал и повернулся к Вайолет с Китом. – Ну что, пошли?

Вайолет тоже встала.

– Простите меня, пожалуйста, я не хотела… – произнесла она, обращаясь к Уильяму Карверу и остальным звонарям.

– Мисс Спидуэлл, – ответил ей Уильям Карвер, – я думаю, этот инцидент показал вам, если, конечно, вам это пошло на пользу, что работа звонарей дается нелегко и мы относимся к ней серьезно. Для хорошего перезвона нужна глубочайшая концентрация внимания, которую очень легко сбить. Любые помехи могут вызвать непоправимое. Именно поэтому для большинства людей звонница закрыта. Посторонние люди здесь не правило, а исключение. Я очень надеюсь, что больше вы не станете злоупотреблять знакомством с нами.

– Нет, я… да, конечно не стану.

Вайолет едва сдерживала слезы. Значит, отныне ей запрещено здесь появляться, а она это место считала безопаснейшим в мире.

– Итак, до февраля, джентльмены, – сказал Артур. – С Новым годом всех вас.

Он вышел первым, включил светильник, и они стали спускаться по крутым ступеням, ведущим к винтовой лестнице.

– Вот дурак, – пробормотал Кит Бейн, когда они уже оказались на ней. – Надутый дурак.

Артур остановился, и Вайолет едва на него не налетела.

– Нет, – сказал он, заставив и их тоже остановиться на холодных, влажных ступеньках. – Уильям кто угодно, только не дурак. Он прав. Мы отвлекали их, а этого делать ни в коем случае нельзя. И наше изгнание – заслуженное наказание.

– Простите меня, это я во всем виновата, – пробормотала Вайолет.

– Успокойтесь. У вас не было выхода. Ведь всякое могло случиться, если бы вы не поднялись наверх. Я рад, что вы это сделали. Очень рад.

Сердце Вайолет сжалось и забилось сильнее.

В самом низу Артур поднял вверх руку:

– Подождите пока здесь, а мы с Китом осмотримся. Дверь мы запрем, и вы будете в безопасности.

– Хорошо, – отозвалась Вайолет.

Ей было очень не по себе, ноги были как ватные. Но не хотелось создавать для них новых проблем.

Артур вручил ей фонарь, открыл дверь. Вайолет крепко закрыла ее за ними. И стала ждать на холоде, в тусклом свете фонаря. Ждала, как ей показалось, очень долго. Наконец послышался голос Артура:

– Вайолет, все в порядке. Мы вернулись.

– Мы все вокруг осмотрели, но никого не увидели, – сказал Кит Бейн, заходя в галерею. – Думаю, он удрал.

– А мы сейчас проводим вас до самого дома, – добавил Артур.

– Спасибо, – ответила Вайолет. – Но я не хочу, чтобы он узнал, где я живу.

– Мы об этом уже подумали, – сказал Артур. – Вы ведь в Соук живете?

– Да. Это не так далеко.

– Мы проведем вас дворами, вряд ли он знает эту дорогу.

Артур и Кит Бейн согнули руки в локте, и она взяла обоих под руки. И все трое двинулись мимо темной восточной стены собора через огороженный дворик. Дорожка сузилась и свернула налево, потом вышла на Коулбрук-стрит, небольшую улочку с разнокалиберными строениями – здесь был дом приходского священника, школа, ряды двухэтажных частных домов, окна которых выходили прямо на улицу. Вайолет редко бывала здесь, поскольку предпочитала близлежащий Бродвей, где много магазинов, всегда полно людей и где нет такого чувства, что проходишь через чью-то гостиную. Отходящие улочки вели в трущобы, расположенные на удивление близко к роскошному зданию собора. Теперь на улицах народу было уже мало, те, кто не спал, скорей всего, были сейчас на Хай-стрит или в каком-нибудь пабе.

Дорога резко свернула налево и вышла к знакомому мосту через Итчен, слева на своем постаменте стояла статуя короля Альфреда, откуда доносились музыка и пение. Вайолет замедлила шаг и остановилась, пришлось остановиться и мужчинам.

– Если он еще в городе, то, скорей всего, там, где полно народу, – сказала она.

– Ну-ка, сбегаю я посмотрю, может, он действительно там, – сказал Артур, сжал ей руку в изгибе своего локтя и двинулся обратно к покрытой мраком Коулбрук-стрит.

Вайолет отпустила локоть Кита Бейна, они стояли рядом, не зная, что делать, и ее охватило чувство неловкости. «Наверное, не забыл, что я отказала ему в совместной прогулке», – подумала она. Чтобы скрасить неловкость, Вайолет предложила ему сигарету. Кит взял ее, достал зажигалку, дал прикурить Вайолет, потом прикурил сам.

– Мне так неудобно за все, что случилось, – сказала она, неопределенно помахав рукой и понимая, что в очередной раз просит прощения, хотя в точности сама не совсем понимает, в чем виновата.

– Да ладно, зато будет что вспомнить.

– Но вам же целый месяц запретили звонить.

– Если честно, для меня это даже к лучшему. Вы знаете, какая там в январе холодина, в звоннице? Лучше уж я буду греть ноги перед камином, чем морозить их в колокольне.

Они снова замолчали.

– А как вы оказались в Уинчестере? – спросила Вайолет, ее давно интересовало, что могло привести шотландца так далеко на юг.

Кит Бейн выпустил изо рта дым.

– Жена умерла… рак… и мне захотелось начать новую жизнь. Уехать подальше от могилы. Постарался найти работу как можно дальше от прежней жизни.

– Мне очень жаль…

– Да ладно, у каждого свои проблемы…

Вайолет хотела спросить у Кита Бейна еще что-нибудь, но его прямые и искренние ответы как будто сгладили неловкость, возникшую между ними.

Скоро вернулся Артур, и они погасили сигареты.

– Никого не нашел, – сказал он. – Но давайте пойдем побыстрей. И, Вайолет, на всякий случай не смотрите в сторону толпы.

Она кивнула, надвинула на лоб шляпку и снова взяла обоих под руки. Они вышли на открытое место, и она все-таки украдкой бросила туда взгляд. Оркестр устроился возле самой статуи, все остальные танцевали. Потом перешли через мост, и Артур оглянулся, не идет ли кто за ними.

Через несколько минут они уже были у дверей Вайолет.

– Спасибо вам, – сказала она. – Спасибо вам обоим за все.

– Да, хорошенький у вас получился Новый год, – усмехнулся Артур. – Будем надеяться, следующий пройдет спокойней. А я тем временем постараюсь побольше узнать про этого Джека Уэллса. И если он снова побеспокоит вас, обязательно дайте мне знать, договорились?

– Хорошо.

Но Вайолет понятия не имела, как ей можно связаться с ним, если его целый месяц не будет в соборе.

– Вы всегда можете позвонить в паб, мне сразу передадут, – добавил Артур, словно прочитав ее мысли.

Она кивнула.

– С Новым годом, Вайолет, – сказал Кит Бейн.

– И вас также.

Вайолет протянула руку, и оба по очереди пожали ее.

Глава 17

– Вайолет, к вам гости! – послышался голос миссис Харви, когда на следующее утро Вайолет встала с постели и одевалась.

Голос хозяйки, кажется, вполне обычный. Вот если бы у дверей Вайолет спрашивал незнакомый мужчина, сообщение прозвучало бы более экспрессивно и интонация была бы настороженная.

Кто же это? Может быть, Том решил сделать ей новогодний визит? – подумала Вайолет и, пригладив волосы и платье, вышла из комнатки.

В коридоре внизу стояла Джильда, она вертела в руках зеленые перчатки. Лицо ее было встревоженно, полно решимости и раздражения одновременно.

– Джильда! – окликнула ее Вайолет и стала медленно спускаться по лестнице.

– С Новым годом, Вайолет. Извини, вчера упустила возможность тебя поздравить, – с подчеркнутой многозначительностью добавила Джильда.

– Простите, это у вашего брата автомастерская в Бруксе? – вклинилась в разговор миссис Харви.

– Да.

– Ах вот как! А я, между прочим, была знакома с вашей матерью, когда она была еще жива. Вы знаете, что она выросла здесь у нас, в Соуке? Всего в нескольких улицах от Брукса, а из-за реки кажется, что далеко. Да-а… очаровательная была девочка.

Миссис Харви удовлетворенно кивнула, уинчестерские корни Джильды пришлись ей по душе.

– Ну хорошо, я сейчас ухожу к дочери, – объявила она, надевая пальто. – Чай вам придется заваривать самой. И подбросьте в камин угольку, Вайолет, у вас ведь гостья. Да, кстати, там осталось еще немного печенья «Гарибальди». Платить ничего не надо, ведь это для дочери Нелл Хилл.

Она так энергично вставила в шляпку декоративную булавку, что Вайолет с Джильдой улыбнулись.

Миссис Харви наконец ушла.

– Пойду поставлю чайник, а ты пока займись камином, – сказала Вайолет.

Она поспешила на кухню заваривать чай, ей надо было собраться с мыслями. Ясно, что Джильда явилась неспроста и причина ее визита не очень-то радостная.

Когда Вайолет вернулась с чайником и блюдом с печеньем, Джильда стояла перед птичьей клеткой и наблюдала, как волнистые попугайчики прыгают с насеста на пол клетки и обратно. Пальто она так и не сняла – сняла только шляпку и положила ее вместе с перчатками. Теми самыми, что ей подарила Дороти. Вайолет поставила поднос, разлила чай по чашкам и стала ждать, что скажет Джильда, поскольку разговор всегда начинала ее подруга. Однако на этот раз она говорить ничего не стала, прошла к креслу, стоящему возле камина, села и скорбно сгорбилась над огнем, оставаясь в пальто, обхватив ладонями чашку с чаем и оставив блюдечко на боковом столике.

– Спасибо, что пригласила меня вчера, – наконец начала Вайолет. – Мне очень понравилось.

Узкое лицо Джильды осунулось так, будто она всю ночь не спала.

– Скажи мне, Вайолет, как ты считаешь, ты мне настоящая подруга? – начала она.

– Я…

Вайолет хотела было сказать, что не понимает, куда клонит Джильда, но передумала. Вопрос был серьезен, просто так от него не отделаешься.

– Ты мне очень нравишься, но мы ведь еще плохо знаем друг друга, – осторожно ответила она. – Чтобы стать настоящими подругами, нужно время.

– Ну так вот, – продолжала Джильда, – подруга – не обязательно даже настоящая подруга, просто подруга – не бросает компанию без всяких объяснений.

– Но я же сказала… я всем сказала, что пойду подышу воздухом.

– Но ведь ты не вернулась!

– Да, не вернулась. Но тут у меня… возникла проблема. Прости. Я собиралась все тебе объяснить при первой же встрече.

Вайолет очень удивилась тому, что Джильда так расстроилась. Что ей не все равно, как она, Вайолет, себя ведет, – и это притом что она так близко сошлась с Дороти.

Джильда бросила на нее хмурый взгляд.

– Не стоит трудиться, – сказала она. – Я тебя видела. С Артуром и еще с этим, вторым, как его, с шотландцем. Возле короля Альфреда. Ты даже не остановилась, чтобы поздравить меня с Новым годом или еще что. Просто удрала, и все. Как будто ты… – К великому изумлению Вайолет, Джильда, кажется, подавила рыдание. – Как будто ты стыдишься меня!

– Ты ошибаешься. Все было совсем не так. Что ты!

– А как же тогда? Мне бы хотелось знать. – Джильда поставила чашку и, сцепив на коленях руки, наклонилась вперед.

– Да все из-за этой песни, «Типперари», – ответила Вайолет.

И она стала рассказывать, сначала о том, как на нее подействовала эта песня, потом о том, как появился «человек с кукурузного поля», как она спаслась от него, укрывшись в башне колокольни, и, наконец, как Артур с Китом Бейном провожали ее до дому, а она старалась, чтобы ее никто не заметил.

– Он насвистывал «Love Is the Sweetest Thing», и я сразу подумала, что он тоже был там, в пабе, – добавила она. – Я боялась, что и возле статуи он тоже будет, увидит меня и пойдет следом. Поэтому и не стала искать тебя в толпе.

Лицо Джильды смягчилось, но потом снова как бы отвердело, но уже как-то по-другому.

– Так ты говоришь, он был в нашем пабе?! – вскричала она. – Ладно, я обязательно все разузнаю про него. Там же было полно народу, кто-то ведь должен знать, кто он такой. А потом пошлю Джо и его друзей, уж они с ним разберутся. Он больше близко к тебе не подойдет.

При мысли о том, что какие-то уинчестерские мужчины возьмутся ради нее за это дело, Вайолет стало не по себе, ей очень не хотелось оказаться у всех на виду.

– Нет, прошу тебя, – сказала она, – не надо этого делать. Я не хочу, чтобы тут был замешан Джо. Ну пожалуйста.

– Уж и не знаю, – фыркнула Джильда, стрельнув в нее глазками. – Тогда расскажи мне про Артура.

Вайолет отхлебнула из чашки, теперь она успокоилась.

– А что рассказывать? Тут и рассказывать нечего, – ответила она.

Она поставила чашку на блюдечко, звякнув о него донышком громче, чем ей хотелось бы.

Джильда поморщилась:

– Артур человек неплохой. И преданный. И еще он женат.

– Я знаю.

– Тогда ты не должна так смотреть на него. Я видела, как ты на него смотрела в соборе во время вечерни.

Порывшись в кармане вязаной кофты, Вайолет достала пачку сигарет и предложила Джильде. Ей вдруг позарез захотелось подержать в руке эту крохотную искорку огня.

– А как насчет этого шотландца? – продолжала допрос Джильда.

– Его зовут Кит Бейн. – Вайолет выпустила изо рта струю дыма.

– Кажется, он вполне ничего себе. Почему бы тебе не подумать о нем?

– А почему бы тебе не подумать о нем? – спросила Вайолет и тут же пожалела об этом.

Джильда вся сжалась, втянув руки и голову в пальто, как черепаха в панцирь.

– Джильда, прости, я не хотела…

– Прошу тебя, не будь такой злой. И не суди меня, прошу тебя, – прошептала Джильда. – Я ведь пришла к тебе, чтобы сказать именно это.

– Но тогда и ты не суди меня.

Ее подруга резко выпрямилась на стуле, глаза ее негодующе сверкнули.

– А я и не сужу!

– Нет, судишь. Ты делаешь выводы насчет меня и Артура.

– Но… ну да, пожалуй, ты права.

– Между нами ничего нет. Мы с ним просто друзья.

– Послушай, что я тебе скажу. – Джильда наклонилась вперед, глаза ее горели. – Я знаю, что такое любовь и на что она похожа. Знаю, слышишь? И она есть, Вайолет. Я ведь все вижу.

Вайолет сразу вспомнила, что она наблюдала между Джильдой и Дороти в новогоднюю ночь, а также в соборе, – она ведь видела эти невыразимые словами невидимые узы, которые связывали этих женщин. А между нею и Артуром, есть ли между ними такие узы, образовались ли они? Вайолет ужаснуться бы при этой мысли, но вместо этого ее охватил тайный восторг.

– Расскажи мне о нем что-нибудь, – попросила она.

– Тебе просто хочется поговорить о нем, услышать его имя… с людьми всегда так бывает, когда они влюблены.

– То же самое я могла бы сказать и про тебя с Дороти.

– Ну и что ты хотела бы знать? – вздохнула Джильда.

– Как-то раз он заговорил о поминальной службе по одному звонарю – это было сразу после войны, а на следующий день узнал про сына. Еще он говорил про миссис Найт, но так, пару слов, без подробностей.

Джильда помрачнела.

– Для них это все было просто ужасно, – проговорила она. – Их Джимми так долго считался без вести пропавшим, а это в каком-то смысле хуже, чем знать, что он убит, потому что у тебя остается надежда. А миссис Найт все надеялась, дольше, чем другие, надеялась на его возвращение, даже когда война закончилась. Вбила себе в голову, будто Джимми лежит где-нибудь в госпитале, потерял память, у него пропали все документы, но в конце концов он найдется. Когда очень надо, наши мозги умеют выстраивать такие замки, что ой-ой-ой! А Артур более трезво смотрел на все, хотя, конечно, ему хотелось и жену свою как-то поддержать. Потом они получили письмо, в котором говорилось, что нашелся армейский жетон Джимми, там, где была битва при Пашендейле, через полтора года после того, как он пропал без вести. Похоже, – тут Джильда перевела дух, – похоже, что он попал под минометный обстрел и от него вообще ничего не осталось, один только жетон.

Вайолет сжала свою чашку. А может, Джимми сражался при Пашендейле вместе с Лоренсом? Ходили вместе в караул, прикуривали от одной сигареты, радовались, когда получали письма из дому. Теперь об этом уже ничего не узнать.

– Джимми был прекрасный парень, такой забавный и добрый, – вздохнула Джильда. – Бедная миссис Найт, она так тяжело это переживала. Поэтому они и переехали в Нетер-Уоллоп. Она смотреть не могла больше на этот собор. Да и Артур тоже переживал. Несколько лет не звонил в соборе. По-видимому, стал сбиваться, делать ошибки, и его попросили взять перерыв, отдохнуть. Но очень жаль, что ему пришлось прерваться, потому что, мне кажется, это занятие давало ему утешение, успокаивало, отвлекало от тяжелых дум. Ты же сама знаешь, это как вышивание, оно поглощает всего тебя, забываешь обо всех тревогах и печалях. Думаю, и с колокольным звоном то же самое.

Вайолет кивнула: да, похоже, так оно и есть. Правда, ей трудно было представить, чтобы Артур в чем-нибудь ошибался.

– Артур многим пожертвовал, когда они переехали в Нетер-Уоллоп, – продолжила Джильда. – Работать начал на полставки, а в прошлом году вообще раньше времени ушел на пенсию, чтобы ухаживать за женой. Поэтому и машины у него теперь нет – пенсия маленькая, на нее не прожить. Вот и колесит теперь повсюду на велосипеде. Из Нетер-Уоллопа приезжает – подумать только, четырнадцать миль, часто под дождем или снегом! И телефона у них нет. И фрукты-овощи выращивают сами – вечно он ковыряется на своем огороде.

– Боже мой… – пробормотала Вайолет.

Она сразу вспомнила про рыбную пасту в банках, купленных на распродаже, про дешевые шейные позвонки в мясной лавке, из которых она варит похлебку, про сэндвичи с яйцом и кресс-салатом на полдник. Она и представить себе не могла, что такой человек, как Артур, может думать о ценах на еду.

Вайолет подлила в чашки чай и поняла, что больше говорить об Артуре она не будет, для нее это болезненно.

– Ну а вы с Дороти как, у вас есть какие-нибудь… планы на будущее?

– Да, мы хотим жить вместе, поселиться где-нибудь в маленьком домике, – живо ответила Джильда. – Мы уже все придумали. Как-нибудь справимся вдвоем. Дороти в школе получает неплохое жалованье. А у нас в доме после того, как Олив родила, теперь стало тесновато. А ведь потом еще пойдут дети. Поэтому у меня неплохой повод съехать от них. Олив, конечно, жуткая женщина, но выходит, что нет худа без добра. Кто бы мог подумать?

Видя ее горячность, Вайолет поняла, что Джильде очень хочется поделиться с кем-нибудь своими планами. А с кем еще ей поговорить, как не с Вайолет?

– А Джо и отцу ты говорила об этом?

– Еще нет. Жду удобного момента. Лучше всего, когда в доме соберутся сразу все и ребенок станет плакать.

– А родители Дороти?

– Они оба умерли от испанки в восемнадцатом году, как и наша мать. И Дороти взяла к себе в семью тетка, мамина сестра. Они будут только рады, если она уйдет, – место освободится, да и лишнего рта не будет. И ведь тут нет ничего такого. Подруги иногда живут вместе, разве нет? – Она говорила это так, будто саму себя старалась убедить в правоте своих слов.

– Наверное, – ответила Вайолет.

Они помолчали, докуривая сигареты. Джильда откусила кусочек печенья и рассмеялась:

– Ну вот, зачем я это сделала? Я ведь терпеть не могу это печенье!

Подруга еще нервничала, и Вайолет пыталась придумать, как ее успокоить. Это было непросто, ведь ей самой было не по себе. Непонятно, как это сделалось, но во время их разговора между ее отношениями с Артуром и отношениями Джильды и Дороти как бы поставлен знак равенства. И если бы Вайолет хоть как-нибудь выразила свое смятение, отвращение или иное негативное чувство, тут же рикошетом попало бы и ей самой. Но как это могло случиться?

Вайолет вдруг поймала себя на том, что хмурится, – Джильда тоже нахмурилась. И тогда она задала подруге первый откровенный вопрос, который пришел ей в голову:

– И давно у тебя это чувство?

– Именно к Дороти или вообще?

– И то и другое.

– Я поняла это сразу, как только познакомилась с Дороти, – это было год назад у вышивальщиц. Но завоевала ее далеко не сразу. Во второй раз мы встретились уже летом, в замке Корф.

– Недалеко от Суониджа.

– Да. И вот там-то все у нас прояснилось, для нас обеих. Мы с ней такие разные! В общем… ну ты понимаешь, о чем я. Она не любит много говорить, а я такая болтушка. Она любит мечтать, все грезит о чем-то, а мне нравится все разглядывать. Она такая высокая и по-своему привлекательная, а я… – Джильда махнула рукой. – Но когда я рядом с Дороти, это не имеет никакого значения.

– А вообще? – гнула свою линию Вайолет, ей было искренне любопытно.

Джильда пристально посмотрела на нее.

– Всю жизнь, – ответила она.

– Так, значит…

– Значит, все, что ты об этом слышала, мол, женщины сходятся только потому, что не могут сойтись с мужчиной, что когда, мол, им не хватает… этого… в общем, полового акта, они становятся несчастными, вечно впадают в истерику и ведут себя противоестественно от отчаяния… Лично ко мне это неприменимо. Я не знаю, почему я такая, я не знаю, противоестественно это или нет, просто я вот такая, и все тут.

– А твои родные об этом знают?

Вайолет представила реакцию своей матери, если бы та узнала такое про нее или Тома, и Эвелин тоже. Вот как, например, объяснить подобные отношения Эдварду или Марджори? Но потом поняла: мать так же отреагировала бы на любую связь, которая у нее была бы с женатым мужчиной.

– Если и знают, то ничего не говорят, слава богу. Мне кажется, они просто не хотят ничего знать. – Джильда скорчила гримасу. – Вот только с Олив проблема. Прямо она ничего не говорит, но вечно у нее какие-то намеки: корчит рожи за спиной у Дороти, не дает мне брать ребенка на руки. В общем, я думаю, всем будет легче, если я перееду, пусть даже они не вполне понимают, почему именно.

Вайолет вспомнила, как хорошо обращалась Джильда с ее племянницей и племянником в соборе.

– А как же дети? – спросила она.

Джильда небрежно пожала плечами, хотя ее безразличие было явно напускное.

– Мне уже тридцать пять лет. Заводить детей для меня поздно, поэтому какая разница, что я об этом думаю.

– В тридцать пять лет родить ребенка еще не поздно.

– Это если не собираешься замуж.

Они замолчали, глядя на ярко горящие в камине угли.

– Ну так вот, – произнесла наконец Джильда, – я снова задаю тебе вопрос, который ты уже слышала, когда я пришла. Ты мне настоящая подруга?

Настала минута, когда Вайолет нужно было решать. Она пристально смотрела на пылающие угольные брикеты, сами по себе распадающиеся на куски.

– Да, – ответила она как можно более твердо, даже если была не вполне в этом уверена. – Настоящая. Конечно.

Глава 18

Январь всегда был месяцем мрачным, а уж январь 1933 года особенно. С каждым днем погода становилась все хуже, деревья стояли голые, земля под ногами то твердая, как железо, то размякшая, как недопеченный пирог, температура скакала, сегодня холодно и морозно, завтра мокро и слякотно, но неизменно пасмурно. Праздников или иных развлечений впереди не предвиделось, в душе оставалось лишь чувство, что вся энергия растрачена в Рождество, теперь надо только хоть как-нибудь, из последних сил влачить дни до весны. Вайолет нередко задумывалась о том, как это людям некогда удавалось делать запасы пищи на всю зиму, чтобы потом отсиживаться дома, спать, есть, снова спать и ждать. Сейчас в их распоряжении были магазины с их холодильниками, где еду можно покупать круглый год. Но в январе Вайолет не покидало чувство, что существует она, как и ее далекие предки: в это время года они тоже ждали солнечного света и тепла, когда можно будет глубоко и свободно вздохнуть, глядя на первые весенние побеги, которые вновь пробуждают надежду и веру в то, что еще не все кончено и жизнь продолжается.

В ее комнате у миссис Харви было так холодно, что большинство вечеров, если Вайолет не отправлялась в кино, она сидела в гостиной с остальными жиличками. За уголь все они, конечно, платили, но миссис Харви не допускала мысли, что ее волнистым попугайчикам станет холодно, и добавляла угольку от себя тоже, чтобы поддерживать в комнате постоянное тепло. В такие вечера Вайолет обычно читала или вышивала, радио всегда было включено, мисс Фредерик проверяла тетради, мисс Ланкастер просто сидела, закрыв глаза, а миссис Харви вязала, читала газету и, слушая радио, недовольно ворчала. Ворчала она неизменно, не важно, плохие передавали новости или хорошие: о политических ли протестах в Испании, повлекших за собой человеческие жертвы, о чудесном ли спасении леди Мэри Бейли[20], когда ее самолет разбился в Нигере, об успехах ли нацистской партии на региональных выборах в Германии. Для нее все это было одно, как и раздающийся из приемника треск помех в эфире.

Сидеть вот так всем вместе, вполуха слушая щебет волнистых попугайчиков, было довольно приятно, но иногда такая, вечер за вечером, близость к людям, с которыми у нее было мало общего, вызывала у Вайолет чувство клаустрофобии и раздражительность. Нерешительное поскрипывание пера мисс Фредерик в тетрадках учеников возбуждало желание прикрикнуть на нее, чтобы та не была размазней, а проявляла твердость, от периодического всхрапывания мисс Ланкастер она нервно вздрагивала. Но сидеть в своей комнате было чересчур холодно, если только не забраться в постель с бутылкой горячей воды. Том и Эвелин подарили Вайолет на Рождество книжку «Путеводитель по Уинчестеру» и бутылку бренди в придачу. И вот она стала чуть ли не каждый вечер выпивать понемножку, но к середине января, наслушавшись бесконечного скрипа пера одной и всхрапов другой, Вайолет дошла до двух порций напитка и по утрам стала просыпаться с головной болью.

В офисе тоже было холодно и мрачно. У Вайолет и Морин на все помещение был всего один маленький обогреватель, они его ставили посередине между собой и сдвигали свои машинки поближе, чтобы поймать хотя бы толику скудного тепла, которое исходило от него. Печатала Вайолет, не снимая пальто, и рядом с ней всегда стояла чашка горячего чая. И все равно пальцы краснели и мерзли от холода. Она вспоминала слова Кита Бейна о том, как бывает в январе холодно в звоннице. Вполне можно обморозить пальцы ног.

Относительно тепло было только в церковном здании во внутреннем дворике, где они занимались вышиванием. Наверное, мисс Песел договорилась с настоятелем Селуином, и у них всегда было много угля, частенько топить начинали еще до прихода вышивальщиц, и когда они собирались, в помещении было уже вполне тепло, можно было снять пальто и спокойно вышивать, не отогревая дыханием пальцев.

Женщины работали усердно, не покладая рук, все хотели успеть к февральскому показу и обряду освящения. Несколько подушечек на сиденья для клироса были уже почти готовы, исторические сцены, вышитые гладью или пти-пуаном, обрамляла колоритная кайма. Полностью были закончены десятки подушечек для коленопреклонений, к концу шла работа над длинными подушечками для скамеек, хотя с ними были сложности, и мисс Песел настояла на том, чтобы вышивальщицы не торопились и работали особенно тщательно, даже если это займет времени больше, чем положено.

– На эти подушечки все будут смотреть, – заявила она. – Если сделаем плохо, опозоримся.

К удивлению Вайолет, Морин достигла таких успехов, что уже могла работать над этими длинными подушечками.

Сама она теперь выполняла другое задание. После своей подушечки для коленопреклонений и многих ярдов каймы Луиза Песел поручила Вайолет, к ее огромному удовольствию, вышивать мешочки для пожертвований, величиной с ладонь, которые во время службы посылают по рядам прихожан, чтобы те клали туда, кто сколько может. В Саутгемптоне, в церкви Святого Михаила, для этой цели использовали блюдо, но Вайолет всегда казалось унизительным делать пожертвование у всех на виду, когда остальным видно, сколько ты кладешь. А вот такие мешочки позволяют делать это незаметно. Мисс Песел особенно беспокоилась о том, чтобы они были красивые и броские.

– На них все будут обращать внимание гораздо больше, чем на подушечки, – говорила она Вайолет и остальным из ее группы вышивальщиц, которую она собрала для изготовления этих мешочков. – Их будут передавать из рук в руки, и люди обязательно станут их разглядывать. Они все будут примечать: и расцветку, и узоры, и фактуру. Когда все удачно подобрано, на мешочек будет приятно смотреть. А полученное удовольствие преобразуется в… – Она потерла пальчиками и засмеялась, глядя на их удивленные лица. – Ну-ну, ведь не думаете же вы, что собор существует и держится лишь надеждой и духом святым. Это не просто строение, нет, это как громадный механизм или небольшой город, где много всего, и все взаимосвязано, и все это движется и нуждается в постоянном уходе и поддержке. Поддерживают его движение множество добровольцев, таких как вы, например, но нельзя полагаться только на вашу помощь. Надо платить содержание и настоятелю, и прочим священникам, и служителям тоже, а также уборщицам, каменщикам, садовникам. Собор надо отапливать, а это тоже деньги, надо следить за освещением, чтобы не было сбоев. Надо покупать молитвенники и сборники песнопений, печатать расписание служб. Покупать воск и свечи, а также цветы, ремонтировать стулья, когда они ломаются, и крышу, когда она протекает. От правительства собор денег не получает. Он должен снова и снова, во время каждого богослужения обращаться к людям. Вот для чего служат эти мешочки, и они должны напоминать всем о красоте этого места, о том, сколько любви и старания пошло на изготовление каждого окна, каждой колонны, каждой часовенки, каждой плиты в полу, ну и, конечно, каждого мешочка для пожертвований. А они такие красивые, что, глядя на них, душа воспаряет и кошелек открывается.

Всего планировалось изготовить четыре набора из четырнадцати мешочков каждый – в четырех цветах церковных облачений, используемых на протяжении года: зеленый – для обычных служб, в неделю Святой Пятидесятницы и в день Святой Троицы, красный – перед Рождественским постом, пурпурный – во время Рождественского и Великого постов, белый – во время праздников Рождества, Крещения Господня и Пасхи. Вайолет поручили работать с пурпурным цветом. «Ну не могла же я поручить Вайолет работать с другим цветом, понимаете?» – с улыбкой сказала тогда мисс Песел.

Композиции вышивок отличались от тех, что были на подушечках, они были разработаны по образцу старых елизаветинских мешочков и коллекции из Музея Виктории и Альберта. Эти композиции были хорошо знакомы Луизе Песел – но с геометрическим уклоном.

– Я как сорока, – объяснила она своим вышивальщицам, – я краду композиции отовсюду, откуда только можно. Даже с пачек из-под мыла!

Мешочки были вышиты главным образом крестиком по диагонали, узор состоял из клеточек и ромбиков, с венгерским ромбиком иссиня-черного цвета, и ярко-белых стежков по краям. К мешочкам были приделаны специальные металлические ручки в форме кельтских узлов, – когда держишь за узел, мешочек свисает и раскрывается, и в него удобно класть все, что угодно, а рука дающего при этом касается нежной лайковой подкладки, которая делалась по особому настоянию мисс Песел, – еще один повод почувствовать, что пожертвование делать приятно.

Однажды вечером Вайолет вместе с остальными жиличками, исключая мисс Ланкастер – ее отправили в командировку в Портсмут, участвовать в каком-то судебном заседании, – сидела в гостиной возле камина и трудилась над мешочком для пожертвований. По радио симфонический оркестр Би-би-си исполнял музыку Эдуарда Элгара в сопровождении разнокалиберного художественного свиста волнистых попугайчиков. Издалека доносился звон соборных колоколов: была среда, а по средам звонари всегда репетировали. Мисс Фредерик корпела над пачкой тетрадок за столом, где по утрам они обычно завтракали яйцами, сваренными «в мешочек». Она тяжело вздохнула, уже в третий раз, и миссис Харви не выдержала.

– Что это вы все вздыхаете, милочка? – спросила она. – Что-нибудь случилось?

– Работы навалилось… в два раза прибавилось, – промямлила мисс Фредерик, волосы у нее были растрепаны, руки испачканы чернилами. – И вторая половина – латынь! Учительница латыни неожиданно уволилась, и мне пришлось взять некоторые ее классы. А сама я латынь почти забыла, она у меня не лучше, чем у школьниц!

Иголка Вайолет застыла в воздухе. Сердце ее сжалось. Она хотела придумать какой-нибудь безобидный вопрос, но ее опередила миссис Харви, у которой был острый нюх на скандалы.

– Неожиданно уехала, говорите? – проворчала она, и они сразу догадались, что́ она имеет в виду, – ведь точно так же и Олив неожиданно уволилась из страховой компании.

– Да нет же, вы неправильно поняли, – откликнулась мисс Фредерик. – Дело вовсе не в этом. Даже наоборот, если уж на то пошло!

Она вся зарделась и рассмеялась каким-то гадливым смехом – Вайолет представить себе не могла, что столь кроткое существо так умеет смеяться.

Даже миссис Харви, кажется, испугалась.

– Что вы хотите этим сказать? – строго спросила она.

– А когда она уволилась? – вставила Вайолет.

– Сегодня, – выбрала более легкий вопрос мисс Фредерик. – И вот мне выдали для проверки тетрадки, и вообще, до конца полугодия мне придется взять на себя половину ее классов, если не сразу найдут ей замену. Нагрузили дополнительной работой, и ни слова про оплату! Вот вы, например, можете преподавать латынь? – Видно было, что она готова ухватиться хоть за соломинку.

Вайолет покачала головой, к горлу ее подкатил комок. У нас здесь несколько школ для девочек, подумала она, и несколько учителей латинского языка. Но сама уже догадалась, о ком идет речь.

Когда раздался стук в дверь, только у одной Вайолет был повод связать этот стук с недавним сообщением мисс Фредерик. Однако остальные, видимо, тоже об этом подумали и испуганно переглянулись. Мисс Фредерик даже в страхе вскочила на ноги и сгребла тетрадки со стола на сиденье стоящего рядом стула и задвинула его под стол, чтобы их никто не увидел.

– Боже мой, кто бы это мог быть? – пробормотала миссис Харви. – Уже почти девять часов!

– Я открою, миссис Харви, – сказала Вайолет.

– Ни в коем случае. Я здесь хозяйка, и я должна открывать дверь этого дома.

Миссис Харви с трудом поднялась на ноги и вышла в коридор. Через несколько секунд послышался ее голос:

– Вайолет, к вам пришла дочь Нелл Хилл. Второй раз уже в этом месяце!

Мисс Фредерик перевела на нее взгляд широко раскрытых глаз. Вайолет захотелось сказать ей что-нибудь резкое, даже жестокое, но ничего умного не приходило в голову. Она отложила в сторону вышивку и вышла из комнаты, чувствуя, как взгляд соседки по квартире сверлит ей спину.

Джильда стояла в коридоре, огромные глаза ее на узком лице были красными. Она пыталась улыбаться и что-то весело отвечать на замечания миссис Харви о погоде и о том, что вечер выдался очень холодный.

– Уже довольно поздно, дорогая, – сказала хозяйка. – Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке, простите, что побеспокоила. Мне просто срочно нужно переговорить с Вайолет про… вышивание.

– Пойдем в мою комнату, – предложила Вайолет.

– Ну зачем же, – сказала миссис Харви. – Там вам будет, наверное, холодно. Заходите в гостиную.

– Ничего, мы потерпим.

Хозяйка молча переводила взгляд с Вайолет на Джильду и обратно, растерянное лицо ее ежесекундно менялось.

– Может, принести вам туда чая? – спросила она наконец.

– Спасибо, не надо, миссис Харви.

Вайолет, не в силах больше терпеть ее испытующий взгляд, повернулась и пошла по лестнице наверх. Обернувшись и быстро посмотрев назад, она увидела недовольное лицо хозяйки.

Вайолет торопливо впустила Джильду в комнату и плотно закрыла за собой дверь.

– Садись, – сказала она.

Она указала рукой на кресло, а сама подошла к шкафу, достала початую бутылку бренди и два стакана. Плеснула в оба примерно на палец и, протянув один стакан Джильде, села на край кровати.

– Пей, – приказала она и, когда Джильда отхлебнула, добавила: – Я знаю, что случилось с Дороти.

Ее подруга вздрогнула.

– Господи, неужели уже все об этом болтают? Ведь это случилось только что! – рыдающим голосом воскликнула она.

– Ш-ш… Ты же не хочешь, чтобы нас услышала миссис Харви? Вот будет радость для нее, она у нас любит посудачить, – тихонько сказала Вайолет.

– Но откуда ты знаешь? – Джильда судорожно вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

– В этой квартире живет мисс Фредерик, она работает учительницей в школе Дороти. Только что она сообщила нам об этом. Имен, правда, не называла, так что о тебе речь не шла.

– Ох, Вайолет, Дороти не просто потеряла работу, дело гораздо хуже! Ее прогнали родственники!

– Откуда прогнали?

– Из дома, конечно! Ей теперь негде жить. Я оставила ее в «Суффолк армз», там все на нас очень странно смотрели. Мы не знаем, что делать!

Джильда снова расплакалась.

«А ко мне ты зачем пришла?» – хотелось спросить Вайолет. Но она не спросила. Встала, подошла к комоду и достала оттуда носовой платок.

– А у тебя она может пожить немного? – спросила она, протягивая подруге платок.

Джильда содрогнулась всем телом и поплотней закуталась в пальто.

– Папа и Джо запретили. Они… они теперь знают про нас все. Мне они позволили остаться, но только при одном условии: не видеться с Дороти.

– И ты согласилась?

– Конечно нет!

Джильда так возмутилась, что даже перестала плакать. В первый раз с тех пор, как пришла, она стала похожа на себя.

– Я им не сказала ни да ни нет. Сказала, что поговорим об этом утром. – Она громко высморкалась.

– А где ты сейчас, они знают?

– Я сказала, что пойду вышивать. Вайолет… – Красные глаза Джильды смотрели на нее умоляюще. – Как ты думаешь, можно Дороти переночевать у тебя? Всего одну ночь, – быстро добавила она, – а потом мы придумаем что-нибудь.

Именно этого Вайолет боялась больше всего с самого прихода Джильды, впрочем, нет, уже с той минуты, как, слушая рассказ мисс Фредерик, догадалась, о чем идет речь, – она боялась, что будет замешана в эту историю.

– Мне очень жаль, – ответила она, – но миссис Харви строго-настрого запрещает гостям оставаться на ночь.

В голове Вайолет мелькнула мысль о том, что комната мисс Ланкастер временно пустует.

– Но мы бы могли провести ее потихоньку, когда миссис Харви ляжет спать.

– Не получится, она спит очень чутко. И еще она догадалась, что здесь что-то не так, и будет еще более бдительна. Неужели у Дороти нет других подруг?

– Таких, кто бы нас понимал, как ты, и таких же добрых нет.

Вайолет почувствовала прилив самоуважения, хотя знала, что она далеко не столь отзывчива и добра, как об этом думает Джильда.

– Боже, что же нам делать?! – Джильда закрыла руками лицо, хотя на этот раз уже не плакала.

Какое-то время обе молчали, потихоньку попивая бренди. Вайолет услышала, как соборные колокола несколько раз пробили по нисходящей гамме, а потом тенор отбил девять раз.

– Мне нужно сейчас кое-куда позвонить, – сказала Вайолет. – А ты в это время должна отвлечь миссис Харви.

* * *

Вайолет в нерешительности постояла в коридоре над телефоном, не зная, куда лучше звонить: туда, куда она хочет, или туда, куда надо. Джильда была уже в гостиной, она болтала с миссис Харви и мисс Фредерик. Голос ее был несколько выше обычного и слегка истеричный. Но со своей ролью прикрывать Вайолет, пока та звонит, она справлялась, миссис Харви даже один раз засмеялась.

Вайолет так хотелось услышать уверенный голос Артура в трубке, наверное, сейчас он в пабе, играет в дротики или в карты, его позовут к телефону, и ему будет приятно поговорить с ней.

Но между ними сейчас четырнадцать миль, и он ведь звонарь, то есть человек, принадлежащий к совсем другому миру. А она должна положиться на кого-нибудь из своих. Она сняла трубку.

– Ну конечно, – ответила Луиза Песел, когда Вайолет изложила ей ситуацию. – Вышивальщицы должны помогать друг другу.

Она не стала задавать лишних вопросов, и Вайолет была очень благодарна ей за это.

– Что ты ей сказала? – спросила Джильда, когда они шли по улице, спускающейся вниз к мосту и к Хай-стрит, у обеих все еще саднило в груди от сверлящего взгляда миссис Харви и мрачного замечания о позднем часе.

– Только то, что у Дороти неприятности и ей надо где-нибудь переночевать одну-две ночи. У нее есть деньги, чтобы заплатить?

– Есть немного, в банке. Она копила нам на летний отпуск. Мы собирались ехать в Озерный край.

Вайолет представила, как ее подруги шагают вдвоем по вересковой пустоши, посещают дом поэта Вордсворта, сидят в кондитерской, пьют чай в кафе и смеются, катаются по озеру на лодке. Ей даже стало завидно, но она тут же вспомнила, в какую беду они обе попали теперь.

В пабе «Саффолк армз» было тихо, совсем не то что в новогоднюю ночь. Когда они с Джильдой вошли, все, кто был в помещении, повернули к ним голову. За столиками там и сям сидели несколько человек, Вайолет не смогла удержаться и поискала глазами «человека с кукурузного поля», но его, к счастью, здесь не оказалось. Фортепиано молчало, крышка была закрыта. Дороти сидела в темном углу, веки ее были опущены. На столике перед ней стоял наполовину опорожненный стакан хереса и еще один с водой. Когда они подошли, Дороти подняла голову.

– Здравствуй, Вайолет, – сказала она. – Пришла меня спасать?

– Да, спасать, – ответила за Вайолет Джильда. – Она у нас такая умница!

– Не знаю, не знаю… – произнесла Вайолет, взгляды чужих мужчин нервировали ее. – В любом случае надо поскорей убираться отсюда. Путь неблизкий, и уже довольно поздно.

– Сейчас, только покончу вот с этим.

Дороти взяла стакан с хересом.

– In vino veritas![21] – возгласила она и выпила.

Потом подняла стакан с водой.

– In aqua sanitas![22] – И отхлебнула. – Ну ладно, – продолжила она, – я готова, пойдем навстречу дальнейшим приключениям.

Она схватила стоящую у ее ног сумочку.

– Via trita, via tuta. «Проторенный путь – безопасный путь», но я не иду старым путем.

– Она слегка под мухой, – прошептала Джильда. – Но разве можно ее в этом винить?

– Дороти, ты заплатила за напитки? – спросила Вайолет.

Дороти пожала плечами.

Вайолет вздохнула.

– Ладно, я рассчитаюсь, – сказала она. – Выведи ее на воздух.

Бармен сообщил, что Дороти выпила три порции хереса. Столько же стоил еженедельный билет в кино, причем на лучшие места. Бармен подождал, когда Вайолет выложит деньги, зажал монеты в кулаке.

– И не приходите сюда больше. Это касается всех троих, – сказал он.

Вайолет быстро отвернулась, чтобы по ее виду он не заметил, насколько потрясена она его словами. Выйдя на улицу, Вайолет подошла к подругам, стараясь придать лицу нейтральное выражение. Дороти стояла напротив Джильды, держа в ладонях ее лицо.

– Nil desperandum, – сказала она. – Omnia vincit amor.

– Послушай, говори по-английски! – вскричала Джильда. – Я чувствую себя идиоткой.

– «Никогда не отчаивайся». «Любовь побеждает все», – перевела Дороти и поцеловала ее в лоб. – Гораций и Вергилий.

«Да, кажется, я серьезно вляпалась», – подумала Вайолет. Ей хотелось бросить их, пусть сами расхлебывают, пускай Джильда ведет Дороти в гостиницу, где живет сейчас мисс Песел, а сама она отправится поскорей домой и ляжет в постельку. «А вот Артур так бы не поступил, – тут же отругала она себя. – И мисс Песел. И Джильда тоже».

– Ну хватит, пошли. – Вайолет поглубже надвинула шляпку на лоб. – Мисс Песел ждет нас.

* * *

Мисс Песел жила в гостинице в Сент-Кросс, южной части города. Она поселилась там год назад, ей стало тяжело ездить в город на велосипеде из Туайфорда, деревеньки к югу от Уинчестера.

– Я очень хочу подыскать местечко для постоянного проживания, – сказала мисс Песел, когда они сидели с ней в теплом вестибюле гостиницы, медленно оттаивая от холода.

На ней было платье из плотной ткани с вышитым вокруг шеи геометрическим узором. Что-то такое греческое, подумала Вайолет.

– Но мой проект, связанный с вышиванием, не оставляет ни минуты свободной. Совсем нет времени поискать что-нибудь. Но, думаю, в конце концов переберусь поближе к собору. Хочется домик с приличным садом – чтобы можно было сажать ирисы.

– Ирисы? – вежливо переспросила Вайолет.

– Ну да. Обожаю ирисы. Всегда их любила. В Туайфорде я организовала Общество любителей ирисов и намерена сделать это и здесь, как только у меня появится свой сад. Я посадила несколько луковиц и для этой гостиницы, несколько белых бородатых, несколько пурпурных тоже… Но я не вполне уверена, что летом их оценят здесь по достоинству.

Джильда и Дороти сидели рядышком на диване, сдвинув коленки и скрестив лодыжки. Обе казались потерянными и измотанными и молчали, будто воды в рот набрали. Слава богу, пока они шли на холоде, Дороти хоть немного протрезвела и больше не декламировала свою дурацкую латынь. Но разговор приходилось поддерживать одной Вайолет. Был уже одиннадцатый час вечера, и она все готова была отдать, только бы оказаться в постели с книжкой Троллопа в руках.

– Мисс Песел… – начала было она, но, увы, как продолжить, не знала.

– Конечно, дорогая, простите меня, – догадалась та. – Вам сейчас не до моих рассуждений про ирисы. Ну хорошо, Дороти, – она повернулась к подруге Джильды, – вам нужна комната на несколько дней?

Дороти кивнула.

– Тут у нас кое-кто живет на основе длительного проживания, но есть номера, которые сдаются посуточно. Я поговорила с управляющим, и он сказал, что у них есть свободная комнатка. Очень маленькая, зато и платить меньше. Кроме того, у вас ведь немного вещей? – Она бросила взгляд на сумку Дороти. – И надеюсь, вы прихватили с собой вышивку!

Вайолет подумала было, что она шутит, но, когда Дороти кивнула, мисс Песел продолжила:

– Вот и отлично. Когда в жизни какие-нибудь нелады, нет ничего лучше вышивки, с ней приходит покой и сосредоточенность. А теперь, мне кажется, надо отпустить этих двух дам домой, не возражаете? А я отведу вас наверх и покажу комнату. У меня есть ключ. Ну как, девушки, доберетесь до дома благополучно? Или попросить управляющего, чтобы проводил вас?

– Нет-нет, все в порядке, с нами ничего не случится, спасибо, – ответила Вайолет.

В этой новой для нее ситуации Луиза Песел действовала так же ловко и уверенно, как и держала в руке иголку, а также – к огромному облегчению Вайолет – ни о чем не судила и не задавала любопытных вопросов типа «с чего это вдруг Дороти понадобилась комната?». Возможно, она была просто рассудительна и неболтлива.

Дороти встала, она явно повеселела и выглядела более бодрой, чем прежде. Она посмотрела на Джильду и улыбнулась.

– Dum spiro spero, – пробормотала она.

Луиза Песел кивнула:

– Верно. «Пока дышу, надеюсь». Всегда.

Глава 19

На следующий день после работы Вайолет не стала торопиться к Джильде, чтобы узнать, как идут у нее дела с Дороти, да и через день тоже. В субботу она отправилась на Хай-стрит делать покупки, но и там особенно не слонялась и подруг своих не искала, зато, когда пошла в библиотеку, наткнулась на Луизу Песел, которая рылась в стопках возвращенных книг. В руках у нее была книжка Гилберта Уайта «Естественная история и древности Селборна».

– Я частенько ее перечитываю, – сказала она. – Надо бы купить собственную. Была в восторге, когда переехала жить неподалеку от Селборна, который уже много лет хорошо знала по этой книжке. Вы читали ее?

– Мой отец читал, но я нет. Надо будет почитать.

Мисс Песел сама сообщила ей, что Дороти все еще живет в гостинице.

– Я нашла ей кое-какую работу, репетитором латыни у дочерей своих знакомых. Пока этого достаточно.

Интересно, подумала Вайолет, знает ли она, что́ заставило Дороти уйти из дому и бросить работу. Возможно, не знает и сама не спрашивает. Вайолет была безмерно благодарна мисс Песел за то, что она так легко приняла эту непростую ситуацию, а за собственное малодушие ей было очень стыдно.

С Джильдой они встретились в среду у вышивальщиц, та появилась осунувшаяся, бледная, выглядела утомленной. Она сразу уселась рядом с Вайолет.

– Сегодня я пришла одна, – прошептала Джильда. – Дороти придет в понедельник, она ходит в этот день. Нам пока лучше не появляться вместе.

Джильда проговорила все это быстро и тихо, но остальные вышивальщицы сразу насторожились. Атмосфера в помещении изменилась, некоторые переглядывались, многозначительно вскидывая брови, а Морин негромко хихикнула, хотя, когда Вайолет нахмурилась и покачала головой, тут же умолкла.

– Обедаем вместе? – предложила Вайолет, рассчитывая подробней расспросить подругу во время перерыва.

Джильда кивнула, и после этого они говорили только о вышивке.

– Нам надо быть очень осторожными, – сказала Джильда, когда они лакомились гренками с сыром в кафе у Одри. – Раньше мы были такие беззаботные, но сейчас… Дороти теперь даже близко не может подойти к нашему дому или автомастерской. И не столько из-за папы или Джо, главным образом из-за этой гадкой Олив. Можно подумать, что она все свое время отдает ребенку, но я несколько раз заставала ее, когда она выглядывала сквозь занавески на улицу, небось хотела выследить Дороти, думала, что она где-то там прячется.

– А что она собирается делать?

– Кто, Дороти? Уже начинает подыскивать комнату. Правда, она сейчас нигде не работает, а без работы трудно убедить хозяйку в своей благонадежности. И в Уинчестере вряд ли ей удастся найти работу в школе. Все учителя здесь знают друг друга, постоянно общаются. Возможно, ей придется уехать, в Саутгемптон, в Портсмут или в Солсбери. Хотя в середине учебного года найти вакансию почти невозможно. В лучшем случае, если повезет, она сможет кого-то подменять или стать репетитором. Мисс Песел, конечно, молодец, но и она не волшебница.

Джильда вздохнула, и у Вайолет сжалось сердце, она увидела, что присущая ей жизнерадостность покинула подругу.

После кафе Джильда отправилась к себе в автомастерскую, а Вайолет в офис. Морин уже была там и печатала; судя по тому, как прямо она держала спину, Вайолет поняла, что та ее осуждает. Но Вайолет было на это наплевать, и она молча села печатать бумаги, которых скопилась целая пачка. В помещении было холодно, обогреватель почти не грел, и пальто она снимать не стала.

– А я видела вас вдвоем в кафе, – вдруг объявила Морин.

Вайолет продолжала печатать.

– Послушай, Вайолет, тебе нужно быть осторожней. Люди болтают всякое.

Вайолет сделала паузу.

– Ты что, хочешь меня напугать?

– При чем здесь я? Не обо мне тебе нужно думать. Ведь ты не хочешь потерять здесь работу?

Страх, словно электрический разряд, пронзил Вайолет. Ее с таким трудом завоеванная независимость, оказывается, зависит от этой дурацкой работы, перепечатывания глупых бумаг, в которых отражено человеческое стремление как можно лучше себя обезопасить.

– Но ведь мистера Уотермана волнует только то, насколько быстро и точно я печатаю, – заявила она, – а не то, с кем я съедаю гренки с сыром.

– Я всего лишь хочу дать тебе добрый совет, ничего больше, – пожала плечами Морин.

– Ты говоришь о моей подруге, и я была бы очень тебе признательна, если бы ты больше об этом не заикалась.

– Подумаешь, обиделась… А что я такого сказала?

Они снова вернулись к работе, время от времени морщась и отогревая замерзшие пальцы.

Неожиданно открылась дверь, и появился мистер Уотерман. Обе машинистки вздрогнули.

– Мисс Спидуэлл, не могли бы вы на минутку зайти ко мне в кабинет? – сказал он.

– Конечно.

Вайолет встала, чтобы идти за ним, и бросила взгляд на Морин, ожидая увидеть на ее лице торжество: предсказание сбылось, причем очень быстро. Но ее коллега с несчастным видом смотрела на свои пальцы, замершие на клавиатуре машинки.

– Так-с, – начал мистер Уотерман, закрыв за собой дверь кабинета и указав ей на стул, – вопрос у меня к вам будет весьма деликатный. Кстати, как вы себя чувствуете, мисс Спидуэлл? Что-то вы бледненькая какая-то.

– Я… ничего, просто замерзла немножко.

– А-а! Ну, это мы сейчас поправим.

Он вскочил и развернул к ней стоящий на полу обогреватель.

Вайолет вытаращила глаза. Один обогреватель на двух машинисток, подумала она. И один обогреватель для одного начальника. Неожиданно для самой себя она разозлилась.

– В нашем помещении очень холодно, мистер Уотерман, – выпалила она. – У нас с Морин всего один обогреватель. Нам приходится работать в пальто. Нельзя ли поставить еще один, сколько можно мерзнуть?

– Боже мой, я и подумать не мог…

Мистер Уотерман зашуршал бумагами на столе и опрокинул стакан для ручек и карандашей.

– А давайте я после работы схожу и куплю, – предложила она, пока он торопливо собирал в стакан рассыпавшиеся карандаши и ручки. – У нас ведь там открытый счет, можно взять еще один, точно такой же… потратим фунта три, я думаю, не больше.

Вайолет давно уже подыскивала обогреватель для своей комнаты у миссис Харви, но пока денег у нее не хватало.

– Иначе, боюсь, у нас упадет производительность, пока стоят такие холода, – добавила она.

– Ну, в общем, я… в общем…

Вайолет ждала.

– В общем, я не возражаю, мисс Спидуэлл, – со вздохом сказал он. – Вам видней.

– Благодарю вас.

«Пусть он даже и уволит меня, – подумала она, – по крайней мере, машинистка, которая меня сменит, будет работать в тепле. Хоть небольшая, но победа».

Некоторое время оба молчали. Мистер Уотерман был так сконфужен, услышав ее просьбу, что, похоже, забыл, зачем привел ее в кабинет.

– Так вы хотели о чем-то поговорить? – подсказала Вайолет.

– Ах да! Дело касается девушек, которые занимаются с вами вышиванием…

Вайолет судорожно сглотнула. История Джильды и Дороти, похоже, достигла ушей даже мистера Уотермана, а ведь жил он в самом дальнем районе Уинчестера.

– Да?

– Видите ли, это очень деликатное дело. Я не хочу послужить причиной излишних волнений или обид. Просто хочу сделать все так, как считаю правильным и приличным.

Вайолет молчала.

– Дело все в том, что моей жене очень приглянулись подушечки, которые вы вышиваете для собора.

– Я рада, что они ей понравились.

– Да-да, так понравились, что ей захотелось, чтобы у нас на стульях в столовой были такие же, в том же стиле.

– Это… это правда?

– Да, но она не хочет просить об этом миссис Биггинс. Они с ней немного, видите ли… поссорились, все из-за цветов для украшения церкви. Понимаете, миссис Биггинс посчитала, что моя жена забрала себе все недели, когда у нее самой сад был в самом цвету. Ну вот, мы и подумали, что лучше пойти другим путем. Поэтому я и решил обратиться к вам. Боюсь, мы не можем просить об этом лично вас или мисс Уэбстер, ведь вы такие искусные вышивальщицы, да и нехорошо было бы просить сотрудников. Поэтому я и подумал: может быть, вы кого-нибудь порекомендуете?

Это было настолько далеко от того, что ожидала услышать Вайолет, что в голове у нее вертелся один только образ двух женщин, воюющих за очередность украшать цветами собор.

– Мисс Спидуэлл, вам нехорошо?

– Простите, – встряхнулась Вайолет. – Это все для меня так неожиданно. Я не совсем уверена, что правильно вас поняла: вы предлагаете плату за то, чтобы кто-то вам сделал подушечки с вышивкой?

– Да-да, – нетерпеливо ответил мистер Уотерман. – У вас ведь вечно деньги на первом месте, разве не так, мисс Спидуэлл?

Услышав это, Вайолет чуть не вспылила, но она не хотела терять такой возможности, ведь кто-то из вышивальщиц может заработать немного денег. И она уже знала, кто именно.

– Независимой женщине живется не так-то легко, – отозвалась она как можно более мягко. – Боюсь, когда у человека мало денег, он только о них и думает. Во всяком случае, я знаю одну искусную вышивальщицу, которая смогла бы взять эту работу. И к миссис Биггинс обращаться нет никакой нужды. Я могу попросить мисс Луизу Песел, она позвонит вам и договорится обо всем от имени этой вышивальщицы. И она же наилучшим образом сможет оценить работу.

– Превосходно! – произнес мистер Уотерман, кажется, он устыдился собственной вспышки. – Значит, договорились, мисс Спидуэлл. Буду ждать звонка мисс Песел. Спасибо.

– А я сейчас схожу в магазин и куплю обогреватель, вы не возражаете? – вставая, сказала Вайолет. – Если все получится быстро, я уложусь во время перерыва на чай.

Она поспешила уйти, опасаясь, как бы мистер Уотерман не передумал и насчет подушечек, и насчет обогревателя.

Вайолет заскочила в офис за шляпкой, перчатками и сумочкой. Морин оторвалась от работы и изумленно уставилась на нее.

– Он тебя не уволил? – запричитала она. – Я думала, он сделает тебе предупреждение, вот и все. Вайолет, прости! Мне ужасно жаль, честное слово. Я понимаю, Джильда и Дороти ничего не могут с собой поделать. Что им еще остается? Ведь мужчины на них не обращают внимания…

– Да дело вовсе не в этом, – бодро заявила Вайолет. – И вообще, это все не важно. Главное, у нас будет тепло!

Глава 20

В первую среду февраля, как раз в тот день, когда Артур должен был снова начать звонить, Вайолет пришла на дневные занятия вышивальщиц. Она очень удивилась, увидев там не Джильду, как обычно, а Дороти: она скромно сидела в уголочке и тихонько себе работала. Они раскланялись, но не сказали друг другу ни слова. Дороти и в самом деле мало общалась с остальными вышивальщицами, хотя атмосфера вокруг нее была не столь ледяная, как вокруг Джильды. Прежде Джильда пользовалась успехом среди других вышивальщиц, но теперь им казалось, будто она их предала и ей нельзя больше доверять. А вот Дороти оставалась для них загадкой, поэтому судить о ней было не так-то просто.

Прошел час, и явилась Луиза Песел. Она похлопала в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание, и сделала объявление:

– Пятнадцать дней, милые дамы. До представления работ и службы соборного освящения у нас осталось ровно пятнадцать дней. Мы хорошо поработали над подушечками для коленопреклонений, мешочки для пожертвований тоже почти готовы. Для шести подушек на сиденья вышивка тоже готова, осталось только все сшить. Далеко продвинулись и в вышивке нескольких длинных подушек на скамейки, но для освящения они еще вряд ли будут готовы. Хотя это не важно, впереди у нас много подобных обрядов. Сейчас, если у вас еще есть работа, которую вы успеете закончить, прошу вас, сосредоточьтесь только на ней. Если кто свободен, подойдите ко мне получить новое задание. А потом к миссис Уэй, она отметит у себя в журнале, что вы будете делать.

Утром миссис Биггинс уже говорила примерно то же самое, но речь мисс Песел подействовала на вышивальщиц больше. К ней и стоящей рядом с планшетом в руках Мэйбл Уэй быстро выстроилась очередь. Вайолет не нужно было, она продолжала работать над второй стороной мешочка для пожертвований, и только перед тем, как сшивать обе стороны вместе, ей понадобится совет.

Вайолет пошла к шкафу за пурпурной шерстью и там столкнулась с Дороти, которая перебирала иголки. Они поздоровались, правда, в глаза друг другу не посмотрели.

– Кажется, я должна вас поблагодарить за работу с вышивкой, – сказала Дороти, она выбрала две иголки и теперь смотрела на них, сравнивая размеры. – За которую мне заплатят.

– Не стоит, я всегда рада помочь. Надеюсь, мисс Песел обо всем договорилась от вашего имени?

– Да. Мне кажется, они не вполне понимают, как много времени отнимает вышивка одной подушечки. Но миссис Уотерман собирается упростить узор, так что работа пойдет быстрее. К тому же мне сейчас не нужно проверять тетрадки, и свободного времени у меня гораздо больше.

– В гостинице нормально устроились?

– Пока да.

Дороти поставила коробку с иголками на место в шкаф, коротко улыбнулась и встала в очередь к мисс Песел. Вайолет всегда чувствовала некоторую неловкость при встречах с Дороти, но сейчас была несколько уязвлена: Дороти вела себя так, словно сторонилась ее. Мечты о том, что она способна помочь Дороти и Джильде, рассеялись. В ситуацию властно вмешалась реальная жизнь.

После занятий Вайолет отправилась в собор, чтобы присутствовать на короткой будничной вечерне, но она также надеялась на случайную встречу с Артуром. С самого Нового года Вайолет не видела его и не имела о нем никаких известий, но постоянно о нем думала, хотя ругала себя за это.

В собор Вайолет пришла рано и решила заглянуть в Рыбацкую часовню. Там частенько кто-нибудь был, обычно какой-нибудь рыболов, пришедший засвидетельствовать свое почтение могиле Исаака Уолтона. На этот раз, к удивлению, Вайолет увидела Артура: он сидел на скамеечке лицом к витражу, изображающему сидящего на троне Христа в окружении разных святых. Она хотела окликнуть Артура, но передумала и просто села рядом на скрипнувшую под ней скамейку. Артур повернул к ней голову, но на лице его, как ни странно, улыбки не было. Оно было печальным.

– Что-нибудь случилось? – спросила она шепотом.

Ответил Артур после долгой паузы.

– Гитлер, – проговорил он в голос, не затрудняясь тем, чтобы говорить тихо. – Гитлер, вот что случилось, черт меня побери!

Артур был не из тех, кто любит крепкие выражения.

«Что вы хотите этим сказать? – хотела она спросить. – Какое отношение он имеет к нашей жизни?»

Но Вайолет слишком серьезно относилась к Артуру, ей было не все равно, что он о ней думает, и поэтому не стала торопиться. Дала себе секунду подумать. По радио она уже слышала, что два дня назад, после нескольких недель политических интриг и манипуляций, за которыми она не очень следила, Гитлер стал канцлером Германии. Кто-то протолкнул его на этот пост, припомнила она.

– Вы думаете, он долго продержится? – спросила Вайолет.

Об этом она еще могла кое-что сказать: всюду твердили, что столь спорный руководитель партии меньшинства долго у власти не останется. Разве может человек с такими радикальными взглядами успешно руководить страной?

– Раз сумел подняться так высоко, значит и у власти способен удержаться, – ответил Артур. – Немцы ищут способ, как выбраться из экономической ямы, а яму эту им выкопали в том числе и мы – своими кабальными договорами и санкциями. Это была большая глупость, нашими действиями руководила жажда мести, а не желание найти решение проблемы, чтобы такое больше не повторилось. Кроме того, поражение в войне уязвило их гордость, а мы палец о палец не ударили, чтобы вернуть им самоуважение. До крайности их довели мы, и нам еще придется за это заплатить.

– Вы хотите сказать… – начала было Вайолет, но замолчала, ей не хотелось поднимать эту тему, один раз она уже прошла через это, больше проходить ей не хотелось даже в мыслях.

– Ценности Гитлера – это не наши британские ценности, что бы там ни вещала «Дейли мейл», – сказал Артур. – Если немцы за ним пойдут, то свергнуть его можно будет только войной.

Вайолет содрогнулась. Она сразу вспомнила о своем племяннике Эдди. Ему только семь лет, но все войны имеют обыкновение пожирать самых юных. Слава богу, сейчас у них родилась девочка, подумала она. Новая дочь у Тома с Эвелин появилась на свет две недели назад. Родители дали ей второе имя: Вайолет. И Вайолет этим гордилась, хотя оно стояло рядом с не очень красивым, как ей казалось, первым именем: Глэдис.

Вайолет незаметно вытерла слезу и только тут заметила, что Артур накрыл ее ладонь своею. Ее окутало волной радости, эта волна унесла за собой все остальные мысли – про Глэдис, Эдди, Гитлера и про войну. Вайолет перевернула ладонь и сплела с его пальцами свои. В Рыбацкой часовне было довольно прохладно, но ладонь у Артура была теплая.

Как приятно было ощущать свою руку в его руке – Вайолет хотелось кричать от радости. Чтобы успокоиться и не выдать себя, она принялась разглядывать витраж. Под изображением Христа и святых были изречения из Библии, связанные с водой и рыбой: «Господь восседал над потопом», «Принесите рыбы, которые вы теперь поймали», «Я сделаю вас ловцами человеков». Части витража, посвященные религиозной тематике, были, конечно, очень красивы, но ей больше всего нравились два портрета самого Исаака Уолтона в нижних левом и правом углах: он был изображен в строгих черных одеждах с белым воротничком и в черной шляпе. На обоих портретах Исаак Уолтон сидел над извилистой рекой с удочкой и корзинкой. На одном из изображений рядом находился еще один человек, перед ними была разложена еда, а внизу стояла надпись: «За все благодарите». На другом он был один, читал книгу, а удочка праздно лежала возле него, надпись внизу гласила: «Учитесь жить тихо».

– Мне всегда ужасно нравилось, что Уолтон на этих витражах, в общем-то, рыбу и не ловит, – проговорила Вайолет. – Его самого это очень позабавило бы. У автора витража было неплохое чувство юмора.

Артур искоса бросил на нее взгляд:

– А вы читали его книжку «Искусный рыболов»?

– Да, когда была помоложе.

– Мне кажется, прежде я не встречал женщины, которая читала бы ее.

– Ну не то чтобы читала от корки до корки, скорей, перелистывала. Чтобы сделать отцу приятное.

– Он у вас ходил на рыбалку?

– Да. А вы ходите?

– Конечно. В речке Тест лучшая в стране рыбалка нахлыстом. Жить рядом с ней и не ловить рыбу просто невозможно – хотя я не такой уж заядлый рыбак. Я хожу на рыбалку, когда хочется на несколько часиков уединиться и когда в колокола не надо звонить.

– Мой отец всегда говорил, что в рыбалке главное не столько ловить рыбу, сколько не ловить ее.

– Это правда. И еще ни о чем не думать. Для нас очень важно делать что-то такое, что может избавить нас от самих себя и своих мыслей.

– Для меня это печатание на машинке. И еще вышивание… оно, конечно, дает большее удовлетворение, потому что в результате создаешь что-то красивое.

– А в результате рыбалки – рыбу, которой можно питаться.

– Да.

Они помолчали.

– Артур, вы знаете, у меня до сих пор лежит платок, который вы мне дали, когда мы с вами познакомились. Я так и не вернула его.

– Я помню. Но мне приятно знать, что он у вас. Послушайте, Вайолет, – продолжил он после паузы, – у меня с Джеком Уэллсом был разговор. Однажды вечером он появился в «Пяти колоколах». Я сказал ему, чтобы он оставил вас в покое, иначе будет отвечать передо мной и перед полицией.

Вайолет попыталась взять себя в руки и не дрожать.

– И что он сказал?

– Угрожал, – криво усмехнулся Артур, но, увидев ее встревоженное лицо, торопливо добавил: – Да вы не волнуйтесь. Боб – это наш трактирщик – велел ему собирать вещи и проваливать. В общем, выгнал его. Так что мы его больше не увидим.

– Спасибо вам.

Выходит, есть человек, который заботится о ней, о ее безопасности… при этой мысли Вайолет захотелось плакать. И еще она остро сознавала, что их руки все еще соединены, и думала, чем все это кончится, кто из них первый разорвет рукопожатие.

Это сделали за них мальчики-хористы. Послышалось пение, и она вспомнила, что хотела присутствовать на вечерне. Сама того не желая, Вайолет шевельнула рукой, и Артур отпустил ее.

Они встали, и у нее могло бы возникнуть при этом чувство неловкости, но этого не произошло. Касание рук вложило ей в душу нечто определенное, и Вайолет всегда будет чувствовать это и ценить, что бы там ни случилось. Словно в ладонь ей положили монету и она ощущает ее металлическую цельность, – будет эта монета потрачена или нет, не столь важно, главное, она всегда будет знать достоинство того, что получила.

– Вы, наверное, с нетерпением ждете, когда снова надо будет звонить, – сказала она, когда они вышли из Рыбацкой часовни.

– Да. Я и не думал, что так сильно соскучусь по колоколам собора… В Нетер-Уоллопе я, конечно, звонил, но буду очень рад снова бить на колокольне, где больше пяти колоколов.

– Интересно, Уильям Карвер все еще сердится на вас? Вот возьмет и поставит вас на самый плохой колокол.

– Самого плохого здесь нет, – улыбнулся Артур, – хотя есть такие, в которые бить трудней, чем в другие. А Уильям все уже позабыл. Он знает, что наказал нас, и этого ему достаточно. Хотя Кит все еще обижается. Надо будет поговорить с ним, да и присмотреть за ним тоже. Возможно, в поговорках про вспыльчивость рыжих что-то есть.

Они дошли до южного поперечного прохода, слышно было, что хор уже заканчивает.

– А вы пойдете на вечерню? – прошептала Вайолет.

Артур покачал головой.

– У нас с Уильямом должен быть разговор, надо утрясти кое-какие колокольные дела, мы договорились встретиться и вместе поужинать.

– А шестнадцатого на службу по поводу освящения вышивок придете?

Вайолет очень не хотелось уходить, не узнав, когда они снова встретятся.

Артур пристально посмотрел на нее.

– Мне кажется, это было бы неблагоразумно, – сказал он.

Вайолет представила себе собор, полный уинчестерских женщин, в нетерпении ждущих момента, чтобы разнести по городу сплетню о том, что Артур Найт вдруг явился на службу, посвященную вышивальщицам.

– Да, думаю, вы правы, – кивнула она. – Мне просто хотелось показать вам то, что мы сделали.

Стоящий на самом верху лестницы служитель храма, отслеживающий ход богослужения, уже хмуро поглядывал на них, как когда-то, несколько месяцев назад, поглядывала на нее Мэйбл.

– А вы сами и покажете, – прошептал Артур, взял Вайолет за локоток и провел ее дальше по проходу в сторону нефа. – Встретимся здесь через две недели, хорошо? Покажете мне свои подушечки, а потом, перед колокольным звоном, можно будет поужинать.

– Хорошо. С большим удовольствием.

Это было не свидание, но нечто гораздо большее, чем просто свидание.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Спасибо, – сказал он.

– За что вы меня благодарите? Это я должна вас благодарить.

– Как за что? Вы терпеливо слушали, как я рассуждал про Гитлера, потом вы сменили тему на Исаака Уолтона. То есть перевели разговор на то, что действительно важно в жизни. И правильно сделали. Я вам очень признателен, Вайолет Спидуэлл.

Глава 21

Оставалась всего неделя до церемонии освящения, когда одна из вышивальщиц заболела, и вышивку ее мешочка для пожертвований поручили Вайолет, поскольку совсем недавно она закончила вышивать мешочек с узором в таком же стиле. И теперь Вайолет допоздна сидела в гостиной, остальные жилички и даже засидевшаяся с ней миссис Харви отправлялись спать, а Вайолет твердо обещала хозяйке, что не забудет выгрести угли из камина и погасить свет. Миссис Харви так восхищалась искусством вышивальщиц собора, что ее чувства затмевали настороженность к поведению Вайолет и Джильды, хотя она все еще брюзжала о том, в какой ужас пришла бы Нелл Хилл, если бы узнала о слухах, которые ходят про ее дочь. А потом со значением устремляла взор на Вайолет, ожидая от нее подтверждения либо прояснения того, что она сказала. Но Вайолет просто сменяла тему.

Ей нравилось сидеть одной у огня, в компании с радио, хотя бы до того момента, когда в полночь объявлялся конец вещания и звучала мелодия гимна «Боже, храни короля». В тишине и в состоянии полной сосредоточенности ум ее прояснялся, и она уже ни о чем не думала, ни о Джильде с Дороти, ни даже об Артуре, хотя время от времени улыбалась при мысли о скорой с ним встрече.

В понедельник вечером, за два дня до освящения, Вайолет обрезала последнюю нитку белой шерсти и любовалась законченной работой: на следующий день мисс Песел быстренько сошьет обе половинки вместе, потом сделает подкладку из лайки… Вдруг в коридоре зазвонил телефон. Она вздрогнула и посмотрела на стоящие на каминной полке часы: они показывали без четверти двенадцать. В такое время им никто не звонил, разве что по крайней необходимости. Конечно, звонят миссис Харви – может быть, заболел кто-то из внуков или что-то случилось с зятем, который гонял на машине как сумасшедший. Но после того как к ней в поздний час нежданно-негаданно нагрянула Джильда, Вайолет стала опасаться, что беду в этот дом может принести и она тоже.

Вайолет очень не хотелось, чтобы ее проблемы перебудили весь дом, и после секундного колебания поспешила к телефону.

– Уинчестер, четыреста тридцать восемь, – сказала Вайолет в трубку, стараясь говорить так же уверенно, как и ее хозяйка.

– Вайолет… – Она сразу узнала голос Тома, звучавший так отчетливо, словно брат стоял рядом и говорил ей прямо в ухо. – Прости, что звоню так поздно, но это по поводу мамы.

Вайолет была совершенно не готова услышать эту новость, она даже чуть было не засмеялась, но вовремя спохватилась.

– Что произошло?

– С ней случился какой-то приступ. Кажется, инсульт, так говорят врачи. Не очень серьезный, но пришлось отправить ее в городскую больницу. Отсюда я и звоню.

В этой больнице родился сам Том, там же лежал со сломанной рукой Джордж, и там же умер от сердечного приступа их отец. Тогда тоже все говорили, что «ничего серьезного».

– О боже… – пробормотала Вайолет, понимая, что надо бы сказать что-то еще, но слов у нее больше не нашлось, а если они и были, то застряли в горле, чувств никаких она не испытывала. – Эвелин с тобой? – спросила она, решив, что лучше придерживаться фактической стороны события.

– Нет, осталась с детьми. Я с мамой один. Врачи говорят, опасности никакой, но все-таки лучше бы тебе приехать. Я бы сам за тобой примчался, но не могу оставить маму. У тебя есть знакомые, кто мог бы тебя подбросить? Если нет, садись на первый утренний поезд.

На лестнице появилась миссис Харви в голубом фланелевом халате. Она вскинула брови, умудрившись одновременно сдвинуть их.

– Постараюсь приехать в больницу как можно скорей, – ответила Вайолет, нарочно для хозяйки она выделила голосом слова «в больницу», и та сразу же сменила недовольную гримасу на сочувствующую.

– Спасибо, сестренка, спасибо большое.

Несмотря на грубовато-добродушный тон, Том был напуган, как мальчишка. По отношению к родителям нелегко быть взрослым и зрелым. Когда умер отец Вайолет, она плакала и отбивалась от успокаивающих ее матери и брата, точно маленькая девчонка.

Вайолет повесила трубку, и миссис Харви спустилась с лестницы.

– Что-то случилось, дорогая?

– У мамы инсульт. – Она произнесла это вслух и едва смогла подавить рыдание. – Я… мне надо как можно скорей попасть в Саутгемптон.

– Сейчас пойду и поставлю чайник, – сказала хозяйка.

Как и тогда, в случае с Дороти, больше всего Вайолет хотелось позвонить Артуру. Но это было абсолютно немыслимо: до него четырнадцать миль, а кроме того, у него нет ни машины, ни телефона. Но не думать, не вспоминать о том, как ее ладонь лежала в его ладони, было выше ее сил.

И именно миссис Харви, когда они с Вайолет сидели за чашкой чая, нашла выход. Она размышляла как типичная и опытная домовладелица.

– А вы уговорите брата Джильды Хилл отвезти вас туда. У него в мастерской всегда найдется свободный автомобиль, и, насколько мне известно, его сестра была у вас в долгу, причем не один раз.

В другое время Вайолет обязательно встревожилась бы, насколько много миссис Харви обо всем этом знает и на что она намекает. Но сейчас ей было не до того. Она молча кивнула и отправилась к себе собирать чемодан, чтобы наутро быть готовой к отъезду.

Несмотря на морозную ночь, миссис Харви настояла на том, чтобы проводить Вайолет до дома Джильды, нарушив тем самым свое правило девяти часов вечера. Она явно наслаждалась участием в этих драматических событиях и хотела исполнить свою маленькую роль по полной программе. Миссис Харви даже взяла на себя остолбеневшую Олив, которая открыла им дверь с кричащим ребенком на руках.

– Олив Хилл, – скомандовала она, – немедленно разбудите мужа, если он уже спит. И уберите ребенка от сквозняка, вы что, хотите, чтобы он до смерти простудился?

Если бы Вайолет не была так ошеломлена известием о болезни матери, ошарашенное лицо Олив очень позабавило бы ее.

* * *

На больничной койке миссис Спидуэлл казалась совсем маленькой и кругленькой, как небольшой, накрытый одеялом бочонок. Глаза ее были закрыты. Том спал в стоящем рядом с кроватью кресле, и Вайолет не стала его будить. Она внимательно вглядывалась в лицо матери. По нему нельзя было точно сказать, спит ли она, бодрствует или уже умерла.

Вдруг глаза матери широко открылись, она уставилась на Вайолет, губы беззвучно зашевелились. «Ну вот, мама, – подумала Вайолет, – ты наконец угомонилась». И ей сразу стало стыдно за эту мысль.

Она откашлялась, и сразу проснулся Том.

– Спасибо, что приехала, сестренка, – сказал он и, вскочив на ноги, поцеловал ее в щечку, вид у него был утомленный. – Как добралась?

– Меня привез на машине брат подруги, Джо Хилл – ты познакомился с ним на новогодней мессе.

Просьбу Вайолет срочно отвезти ее в Саутгемптон Джо встретил с удивительным энтузиазмом, ему хватило ума безропотно повиноваться распоряжениям миссис Харви и не обращать внимания на сердитые взгляды жены. Единственной проблемой оказался выбор машины, на которой можно было бы домчаться быстрей всего. Всю дорогу он не проронил ни слова, только когда высаживал Вайолет возле больницы, пожелал ее матери скорейшего выздоровления.

– Надо же, какой молодец, – прошептал Том. – Надо будет угостить его кружкой пива, когда все кончится.

– Мама проснулась, – кивнула в сторону кровати Вайолет.

– Ну наконец-то! Мама, – в полный голос произнес Том, – у тебя был небольшой приступ, вот мы и привезли тебя в больницу. Твой врач совершенно за тебя спокоен, говорит, что скоро ты будешь в порядке.

Взгляд миссис Спидуэлл остановился на сыне, бледно-голубые глаза ее были совершенно пусты.

– Ты уверен, что с ней все в порядке? – прошептала Вайолет. – Она же совсем… ни на что не реагирует.

– Она просто сбита с толку. Скоро придет в себя, – зевая, отозвался брат.

– Тебе надо пойти домой и выспаться, – предложила Вайолет. – А я посижу с мамой.

– Спасибо тебе, сестренка, – с явным облегчением сказал Том. – Пожалуй, несколько часиков не помешает.

– А утром позвони тете Пенелопе, она тоже должна знать, что случилось.

– Конечно. И ты тоже звони, если что-то изменится.

Сидеть с матерью пришлось аж пятнадцать часов. Приходили и уходили нянечки, измеряли давление, температуру, приносили еду, которая так и осталась нетронутой, забирали медицинскую утку. Вайолет с восхищением наблюдала, как бодро и расторопно делают они свое дело. Когда-то она и сама собиралась стать сестрой милосердия, но в этой работе требовалась большая самоотдача и любовь к людям, чего Вайолет в себе в достаточной мере не чувствовала.

Пока ее обслуживали, миссис Спидуэлл продолжала безмолвствовать, даже когда сестры делали ряд замечаний и задавали вопросы, но ответов так и не дождались. Больная время от времени погружалась в сон, и в это время Вайолет могла выйти и перекусить какой-нибудь булочкой с чаем. Впрочем, когда она возвращалась, мать уже снова бодрствовала и в глазах ее читался укор.

Вайолет не подумала о том, чтобы взять с собой вышивание, – впрочем, для собора ей делать все равно уже было нечего: с мешочками для пожертвований она работу закончила и оставила их Джильде, попросив ее передать их мисс Песел. Не догадалась также прихватить с собой какую-нибудь книжку. В приемном покое Вайолет удалось стащить газету, но скоро она всю ее прочитала, и снова пришлось сидеть без дела. Зато было время подумать о матери, в промежутках между размышлениями об Артуре.

Думать о миссис Спидуэлл, когда она ничего не говорит, было гораздо легче: не слышалось причитаний типа «горе мне, горе», критических замечаний в сторону Вайолет или просто жалоб на то, что Эвелин совершенно не умеет воспитывать детей, делает с ними то и не делает это, и наоборот, или что Том недостаточно к ней внимателен. Слава богу, иссяк этот фонтан бесконечных комментариев, и Вайолет наконец получила возможность в тишине думать о матери и искренне сочувствовать ее положению. Она неожиданно вспомнила, как Артур в Нетер-Уоллопе говорил о том, что нет ничего страшнее для родителей, чем потеря ребенка, и ее матери приходится нести в себе это горе всю оставшуюся жизнь.

Она больше никогда не будет счастлива, думала Вайолет, глядя на мать, когда она спала. Все люди, как правило, во сне выглядят мирно, лица их разглаживаются, с них исчезают следы дневных забот. Но миссис Спидуэлл даже во сне сохраняла недовольное выражение лица. Вайолет боролась с искушением протянуть руку и разгладить морщину у нее на лбу.

Врач прибыл где-то часов в девять утра. Он был примерно одного возраста с миссис Спидуэлл и такой же сварливый и раздражительный.

– А где ваш брат? – с ходу потребовал он ответа, взяв в руки висящий на спинке кровати планшет. – Я должен говорить с главой семьи.

– Глава семьи лежит в этой постели, – кивнула Вайолет на мать, которая, услышав голос врача, сразу открыла глаза.

– Не говорите глупостей! – сердито отрезал врач. – Я имею в виду ближайшего наследника. – Он заглянул в планшет. – Томас Спидуэлл. Вот кто мне нужен.

– Мой брат отправился домой, ему надо выспаться. Я его сестра. Почему бы вам не поговорить со мной?

Такая перспектива, похоже, вызвала у врача отвращение.

– Говорите с моей дочерью, – раздался голос лежащей в кровати.

Вайолет и врач одновременно вздрогнули.

– Мама! – воскликнула Вайолет и взяла ее за руку, услышав ее голос, она неожиданно для себя растрогалась.

– Итак, миссис Спидуэлл, наконец-то вы решили удостоить нас своим присутствием, – заявил врач. – Как вы себя чувствуете?

– Я хочу домой. Вайолет, забери меня домой. Терпеть не могу, когда ваши нянечки или врачи толкают меня и щупают. – Говорила она не совсем внятно, но разобрать можно было.

Вайолет повернулась к врачу.

– Ей можно отправиться домой? – спросила она.

– Да, пожалуй, поближе к вечеру. – Он повысил голос и заговорил медленно, как говорят с ребенком или иностранцем: – С вами ничего страшного не случилось, миссис Спидуэлл. Мы сделали все анализы, обследовали все ваши органы. Ваш паралич явился результатом незначительного инсульта головного мозга. Вам необходим небольшой отдых, и вы полностью поправитесь. – Он повернулся к Вайолет. – Передайте вашему брату, что больной как минимум месяц необходим постельный режим, под нашим наблюдением, разумеется. Два раза в день к вам будет приходить наша сестра, но уход за больной должны взять на себя родственники. Вы это сделаете?

Вайолет не поняла, о чем именно он спрашивает: о том, передаст ли она его слова Тому, или о том, готова ли она ухаживать за матерью, но на всякий случай кивнула, лишь бы только он поскорей их покинул.

Когда врач ушел, миссис Спидуэлл снова заговорила.

– Ты вернешься домой? – спросила она.

Взгляды их встретились. Вайолет не могла заставить себя ответить ни «да», ни «нет». Она думала об Уинчестере, обо всем, что она собрала вокруг себя там за последние пятнадцать месяцев, о своей комнате у миссис Харви, об офисе, где она работала вместе с Морин, о вышивальщицах, о Луизе Песел, Джильде и Дороти, о звонарях и Ките Бейне… и конечно же об Артуре. Сами по себе эти приобретения были маленькие и, возможно, незначительные, но, соединенные вместе, они в определенном смысле сделали ее жизнь полной. А теперь вот один вопрос матери – и все это, похоже, будет разрушено.

Когда днем в больничной палате снова появился Том, отдохнувший, чисто выбритый, с виноватым выражением лица, миссис Спидуэлл была уже одета, она сидела на кровати, готовая к отправке домой.

– Ого! Здравствуй, мама! Ты смотри, почти совсем поправилась! – проговорил он и повернулся к Вайолет. – Прости сестренка. Долго спал, потом Эви возилась с Глэдис, потом детей надо было забирать из школы, так и время прошло.

– Маму выписали, она готова ехать домой.

Том немного смутился.

– Ну что ж, это просто здорово, – сказал он и понизил голос: – А куда она собирается ехать?

Ему явно не очень хотелось везти ее к себе домой, где и так было полно народу и было за кем ухаживать.

– Домой, – заявила миссис Спидуэлл. – Я еду домой, и Вайолет едет со мной.

* * *

Чашку чая. Покрепче, вот так. Еще одну подушку ей под голову. Нет, лучше усадить ее в кресло перед камином. Доктор Пиш сам не знает, о чем говорит, – от лежания в кровати она слабеет. Подбросить угольку. Нет, не надо, и так слишком жарко, и, не дай бог, подгорит халат! Поджаренный хлебец с джемом. Но не с тем, что приготовила Эвелин, она никогда не обрезает достаточно тонкую корку. Включить радио? Нет-нет, хватит с меня этой болтовни про Гитлера, у них что, других тем нет, что ли? Не могут поставить музыку? Лучше взять книгу и почитать ей вслух. Только не Троллопа, от него она засыпает. От Диккенса тоже. Вудхаус[23] слишком легкомысленный. Лучше уж «Дневник незначительного лица»[24] – этот вариант беспроигрышный.

Вайолет читала о ежедневных злоключениях незадачливого мистера Путера, его многострадальной жены и непослушного сына, но наслаждалась книгой не более часа: поведение миссис Спидуэлл снова вызвало в ней страстное желание как можно скорей бежать из дома. Она пыталась вспомнить о том чувстве, которое она испытала к матери в больнице, жалость к ней, любовь – все это миссис Спидуэлл умудрилась успешно развеять, как только ей стало немного лучше.

Она совсем не изменилась, разве что спать стала больше. Когда она засыпала, Вайолет успевала сделать несколько телефонных звонков. Прежде всего, мистеру Уотерману, чтобы сообщить, что она вынуждена на неопределенное время взять отпуск, чтобы ухаживать за больной матерью.

– Конечно-конечно, – ответил он. – Дочь должна заботиться о своей матери. Я предоставлю вам отпуск, за свой счет, разумеется. На какой срок вы рассчитываете?

«Разве можно теперь думать о деньгах?» – хотелось сказать Вайолет.

– Неделю, – ответила она.

– И не больше? Кстати, мисс Спидуэлл, вы уверены, что не будете ухаживать за матерью постоянно?

– Нет, не уверена.

– Вы поймите, с машинистками у меня вечная проблема. То одна замуж выскочит, то другой надо за родителями ухаживать. Я вообще удивляюсь, почему это девушки так стремятся идти работать.

«Потому что я, например, не хочу быть рабыней», – была уже готова отпарировать Вайолет, но и этого она не сделала лишь потому, что не хотела потерять работу.

– Понимаете, если бы вы мне точно сказали, я был бы вам очень благодарен, – добавил мистер Уотерман, – я бы тогда начал подыскивать вам замену.

– К матери возвращаться я не собираюсь, – твердо повторила Вайолет, хотя голос понизила, чтобы та, не дай бог, не услышала.

– Делайте то, что считаете лучшим, – сказал мистер Уотерман, тоном голоса давая понять, мол, кто-кто, а уж он-то, в отличие от Вайолет, точно знает, что для нее лучше.

– Постараюсь как можно скорей сообщить вам точный срок, – сказала Вайолет и, не прощаясь, повесила трубку.

Если на нее как следует нажать, она призналась бы, что скорее расстроилась, чем рассердилась.

Потом она позвонила миссис Харви, проинформировала ее о своих обстоятельствах, а также Джильде, чтобы сказать, что не сможет присутствовать в соборе на обряде освящения вышивок. Джильда посочувствовала ей и пообещала при встрече подробно рассказать, как все происходило, а также передать извинения Луизе Песел и всем вышивальщицам.

– Но мать – это святое, – заявила она, – это даже важней, чем собор. Тебе повезло, есть о ком заботиться!

Трудней всего было звонить Артуру, Вайолет очень хотелось поговорить с ним, но не меньше хотелось, чтобы этот телефонный разговор не услышала мать. Миссис Спидуэлл, похоже, совсем расхотела ложиться в постель и твердо заявила, что останется сидеть в гостиной перед камином, когда в гости придут Том и Эвелин с Глэдис. Старших детей, как слишком шумных, оставили на попечение соседки. Ушли они уже в половине десятого, и еще полчаса Вайолет уговаривала миссис Спидуэлл лечь. Когда та наконец улеглась, ей вдруг приспичило послушать, как дочь читает роман «Дневник незначительного лица». Было уже совершенно очевидно, что мать выбрала эту книгу не случайно, в ней шла речь о родителях, чей отпрыск порывает с устаревшими предрассудками, и за все это приходится отдуваться родителям. Но миссис Спидуэлл как будто ничего не заметила. В самом разгаре сцены, где сын объявляет изумленным родителям о своей помолвке, мать наконец заснула, часы показывали половину одиннадцатого. Вайолет позвонила в «Пять колоколов», почти уверенная в том, что Артур ушел домой. Когда скупой на слова хозяин снял трубку, она уже очень нервничала.

– Простите, ради бога, за поздний звонок, – с трудом проговорила Вайолет. – Артур Найт, наверно, ушел?

– Только что. Подождите минутку.

Вайолет ждала, чувствуя, как бухает в груди сердце.

– Вайолет! – позвала сверху мать.

Вайолет вполголоса выругалась.

– Минутку, мама! – крикнула она в ответ, зажав ладонью микрофон.

– Вайолет? – раздался в трубке голос Артура.

– Артур! Почему вы решили, что это я?

– Боб узнал вас по голосу. У вас все в порядке?

– Да-да, все нормально, спасибо. Вот только мама немного приболела. Врач говорит, у нее инсульт. Поэтому я сейчас в Саутгемптоне, ухаживаю за ней. Боюсь, я не смогу с вами завтра встретиться. Мне очень жаль.

Она подавила рыдание.

– Вайолет! – снова позвала миссис Спидуэлл, она уже стояла на верхней ступеньке лестницы.

– О-о, мне тоже очень жаль.

Она ухватилась за эти слова, как за спасательный круг.

– Мне надо идти. Но я буду… я буду…

– Вайолет, с кем ты там разговариваешь? И кто такой Артур?

Вайолет повесила трубку и бросила на мать сердитый взгляд. Интересно, подумала она, как мать отреагирует, если она скажет ей: «Я разговариваю с единственным мужчиной, которого смогла полюбить после гибели Лоренса». Но сказала она матери совсем другое:

– Иди спать, мама. Ты стоишь на сквозняке и можешь простудиться.

– Подумать только, моя дочь болтает по телефону, когда ее мать так больна!

– Подумать только, мать, которая так больна, вскакивает с постели только затем, чтобы шпионить за дочерью и вынюхивать, с кем она говорит по телефону. Может быть, она не очень-то и больна?

– Как ты смеешь делать такие предположения! – Миссис Спидуэлл вцепилась пальцами в свой халат. – Отвратительная, неблагодарная дочь!

Они с ненавистью смотрели друг на друга, словно хотели испепелить одна другую взглядами, в который раз между ними вспыхнула затихшая было застарелая вражда.

Лицо матери вдруг сморщилось.

– Боже мой, как мне не хватает вашего отца, – тяжело вздохнула она, и глаза ее наполнились слезами.

Злость Вайолет сразу куда-то пропала.

– Мне тоже его не хватает. А также Джорджа. И Лоренса тоже.

Она редко произносила эти имена при матери. Они смотрели друг на друга широко открытыми глазами, и, как это ни казалось странным, разделяющая их лестница облегчала задачу говорить правду в лицо.

Она потеряла мужа, которого любила всю свою жизнь, подумала Вайолет. И сына, о котором должна была заботиться. Бедная мама.

– Ложись в постель, мама, – сказала Вайолет как можно более мягко. – Я принесу тебе свежей водички.

Мать кивнула и зашаркала обратно в спальню. Она так и не увидела, как Вайолет вытирает слезы.

* * *

Миссис Спидуэлл поправлялась быстро, прошло всего несколько дней, и она потребовала, чтобы ей помогли одеться, спустилась вниз и весь день просидела в гостиной. Правда, утром она немного вздремнула, а также днем, уже чуть подольше, – прямо как маленький ребенок, заметила Эвелин, когда заскочила в гости. Два раза в день приходила сестра из больницы, измеряла давление и температуру и убеждалась, что все идет, как и должно идти.

После стычки на лестнице отношения Вайолет с матерью несколько улучшились, или, если так можно сказать, они, как минимум, заключили друг с другом молчаливое перемирие. Миссис Спидуэлл не спрашивала больше, кто такой Артур, а Вайолет терпела ее капризы. Она приносила ей чай, бегала за шалью, очками или шитьем, которое потом всегда оставалось у матери на коленях нетронутым. Еще она читала вслух – они уже заканчивали «Дневник незначительного лица», и Вайолет уговаривала мать попробовать Сомерсета Моэма. Мать постоянно вертела ручку радио, то прибавляла звук, то убавляла или вовсе выключала его. Под руководством миссис Спидуэлл Вайолет сделала уборку в комнатах, стараясь уничтожить запах плесени, хотя для этого требовалось как следует проветрить все помещения дома, которые невозможно было проветривать в феврале.

Вайолет звонила соседям и друзьям, устраивала для матери короткие визиты, угощала гостей печеньем. «Не клади слишком много, – требовала миссис Спидуэлл, – иначе они будут до вечера его есть!» Потом Вайолет то и дело подогревала чайник. Она ходила за продуктами, готовила из них простые блюда: омлеты, картофельный суп, отварную рыбу, на деньги матери покупала лакомства – консервированные персики или ананас в ломтиках со сливками.

Она стала в доме незаменимой.

Вайолет позвонила Джильде, та поговорила с мисс Песел и прислала ей композиции узоров и материалы для вышивки каймы на подушечки. Позвонила и мистеру Уотерману, попросила еще неделю и, не успел он задать ей какой-нибудь вопрос или пожурить ее, быстро сказала, что ее зовет мать, и повесила трубку. Звонила Вайолет и миссис Харви, которая прежде всего спросила о здоровье матери, а уже потом поинтересовалась, будет ли она продолжать платить за жилье. Вайолет хотела было попросить денег у матери, но не стала, опасаясь, что это может нарушить достигнутое ими хрупкое равновесие в отношениях и что миссис Спидуэлл возьмет и просто скажет: «А ты переезжай обратно в Саутгемптон».

В «Пять колоколов» она больше не звонила.

Вайолет также ухаживала за тетей Пенелопой, когда та на несколько дней приехала в гости, – впрочем, большого ухода за ней и не требовалось: тетушка часто забывала о собственных нуждах, она привыкла к тому, что это от нее все что-нибудь требуют. Над властной натурой сестры тихая и кроткая Пенелопа только посмеивалась. Наблюдать за этим было все равно что видеть человека, который яростно колотит кулаками мягкую подушку без какого-либо результата. Вайолет уже казалось, будто она – персонаж одного из романов Джейн Остин, но короткий визит тети дал ей небольшую передышку.

Как только тетя Пенелопа уехала, чтобы вернуться к своим обязанностям в Хоршеме, и после особенно напряженного, вымотавшего ее дня, когда мать то и дело гоняла ее по дому – принеси то, унеси это, – какое удовольствие было принимать Тома, он, перед тем как отправиться после работы домой к жене и детям, частенько заскакивал на минутку. В этот раз миссис Спидуэлл сидела перед камином и спала – ее усыпили рассказы Моэма, которые читала ей Вайолет значительную часть дня.

– Привет! – закричал Том в дверях.

Вайолет поспешила к нему, чтобы утихомирить. В руке брат держал бутылку бренди.

– Я подумал, тебе это не помешает для поддержания духа, – прошептал он.

Вайолет отвела его на кухню, где горела плита и было вполне тепло, где можно было закрыть дверь и поговорить спокойно, чтобы их не слышала мать. На конфорке булькал куриный суп, распространяя по кухне приятный запах.

– Как сегодня мама? – спросил Том, когда Вайолет достала два стакана.

– Хорошо. Удалось убаюкать ее Сомерсетом Моэмом… хотя лично мне он очень нравится.

– Должен сказать, сестренка, ты прекрасно справляешься! Я даже сам не ожидал. Извини, – добавил он. – Звучит, конечно, не очень… Я совсем не то имел в виду.

– Я понимаю, что ты имел в виду, – сказала Вайолет, разливая бренди по стаканам. – Сама не думала, что смогу выдержать так долго.

Она подняла стакан, и они выпили.

– А теперь, – прибавила Вайолет, – я хочу домой.

Том на секунду открыл рот, не зная, что сказать.

– Разве это не твой дом? – нашелся он наконец. – Ты ведь прожила здесь тридцать восемь лет, а в Уинчестере чуть больше года.

Что правда, то правда, Вайолет знала в этом доме каждый угол, каждую скрипучую ступеньку на лестнице, каждую выцветшую занавеску, она могла бы ходить по дому с закрытыми глазами. Но, увы, настоящим домом он так для нее и не стал.

– Разве не больше пользы от тебя, когда ты не печатаешь всякую чепуху для людей, которых в глаза не видела, а ухаживаешь за мамой? – продолжал Том. – Что тебе эта твоя страховая компания и что ты для нее?

– В Уинчестере я занимаюсь не только этим, – возразила Вайолет. – А вышивание для собора?

Про колокольный звон и Артура она прибавлять не стала, а также про горячее чувство в груди: там она строит свою собственную жизнь… заново создает себя. Брат все равно ее не поймет, потому что у него все это уже позади.

– Неужели твоя вышивка для тебя важнее мамы?

Том, похоже, использовал те же аргументы, что и мистер Уотерман. Ей было больно слышать это.

– Помнишь, на Рождество ты сказал, что рад за меня? Что тебе кажется, я в Уинчестере счастлива?

– Да, но мама тогда еще не заболела. Все познается в сравнении, разве не так?

Они замолчали. Что бы там ни говорил Том, Вайолет уже приняла твердое решение.

– В самое ближайшее время я должна вернуться в Уинчестер, чтобы жить своей жизнью, – заявила она. – И я хотела поговорить с тобой о том, что делать с мамой. Ей сейчас гораздо лучше… хоть она и не верит в это. Думаю, теперь она вполне может справиться сама.

Вайолет не до конца была уверена в том, что действительно так считает. Две недели – это, что ни говори, не месяц предписанного врачом постельного режима.

Том залпом проглотил бренди.

– Эви предупреждала меня, что ты можешь сказать что-нибудь в этом роде, – проговорил он.

Вайолет поставила свой стакан.

– А ты подумал, что меня можно купить бутылкой бренди? И тебе не стыдно, Том?

– Нет! Вовсе нет, сестренка. Я очень тебя понимаю. Но нельзя же оставлять маму одну. Ей лучше потому, что ты рядом. Оставить ее одну, пусть даже если дважды в день к ней будет приходить медсестра и мы опять наймем домработницу… Она же сразу зачахнет, упадет духом или перестанет есть. Эви очень встревожена – да и я тоже, – что все это кончится тем, что нам придется взять ее к себе. А ты представляешь, каково это с тремя детьми? Тем более с маминым тяжелым характером… Пойми, мы страшно боимся этого, если честно. Ты же все понимаешь.

Да, Вайолет все понимала. Интересно, думала она, может быть, они так же «страшно боятся», что когда-нибудь и сама Вайолет приедет к ним жить? Они никогда не говорили об этом – несколько раз она пыталась затронуть эту тему, но Том всегда уклонялся от разговора. «Да о чем ты беспокоишься, рано еще об этом думать», – говорил он.

Но теперь, если бы Вайолет не стояла на своем – а люди в этом упорстве ничего, кроме эгоизма, не увидели бы, – ее снова засунули бы в прежнюю комнату и всю оставшуюся жизнь ей бы пришлось быть на побегушках у своей матери.

– Скажи, – начала она, – а если бы я вышла замуж и у меня родились дети? Был бы у нас сейчас с тобой этот разговор?

– Но у тебя ведь нет ни мужа, ни детей, – ответил Том. – Мне, конечно, жаль, но ведь так оно и есть.

– Но если бы все-таки у меня была своя семья, о чем бы мы сейчас с тобой говорили? Какие бы у нас были варианты?

Том сдвинул брови.

– Ну… думаю, сошлись бы на том, что надо найти кого-нибудь, кто согласился бы с ней жить. Не обязательно нянечку… компаньонку, например. Чтобы готовила маме еду, сидела бы с ней… не весь день, конечно… читала бы ей и все такое. Вместо платы за жилье. Кого-нибудь, кто был бы in situ[25], если возникла бы проблема, кто всегда мог бы позвонить и вызвать нас или врача.

– In situ… – повторила Вайолет.

– Да, in situ. Ты ведь знаешь, что это? Это латынь, а в переводе…

– Я знаю, что латынь, – перебила Вайолет.

– Тогда в чем дело?

– Не мешай, я думаю.

Глава 22

Вайолет и представить себе не могла, что ей будет так приятно снова войти в холодный офис страховой компании и увидеть свою висящую на спинке стула рыжевато-коричневую кофту. А тут еще и Морин появилась в дверях с чашкой чая в руке, остановилась как вкопанная, и мрачное лицо ее расплылось в улыбке.

– Боже мой, как я рада, что ты вернулась! – вскричала она. – Я уж думала, что утону в этих бумагах.

Морин торопливо вошла в помещение, расплескивая на пол чай, и протянула руку к солидной стопке бумаги возле своей машинки.

– Я и не говорю о том, как скучно весь день сидеть здесь одной. Просто ужасно!

Вайолет улыбнулась: Морин говорила с ней так, будто они закадычные подруги, она легко забыла об охлаждении между ними, которое произошло совсем недавно. Но Вайолет и самой хотелось об этом поскорее забыть.

– А что, разве мистер Уотерман не сказал тебе, что я сегодня вернусь?

– Мистер Уотерман ничего об этом не говорил, только сказал, что тебя пока не будет, а когда вернешься, пока не известно. Ну и что я должна набраться терпения и работать, а пользоваться только одним обогревателем. – Она показала пальцем на новенький обогреватель, который купила Вайолет. – Но теперь можно включить оба! Ты, значит, берешь этот, а мне достанется старый.

Морин сунула Вайолет свою чашку с чаем и встала на колени, чтобы отыскать выключатель.

– Мне Олив сказала, что у тебя мать заболела. Кстати, как она?

– Спасибо, гораздо лучше.

– А кто за ней теперь ухаживает?

– Она пустила к себе квартирантку, которая готовит для мамы и не дает ей скучать.

Вайолет не стала говорить, что эта квартирантка – Дороти Джордан.

Она поставила чашку с блюдцем, пристроила свою сумочку и огляделась. Всего две недели ее здесь не было, но помещение теперь казалось ей совершенно другим: маленьким, грязноватым и скучным – никакого стимула для работы. Конечно, Вайолет была очень довольна тем, что после перерыва в Саутгемптоне она снова вернулась к прежней жизни, но теперь она уже понимала, что не застрянет здесь навсегда. Надо будет двигаться дальше, искать другую дорогу в жизни.

Эта неожиданная мысль согрела ее, и скорая встреча с мистером Уотерманом уже не так беспокоила ее, как могла бы. Он вызвал Вайолет к себе в кабинет, поздравил с возвращением, поинтересовался здоровьем матери и даже похвалил Морин за то, что та неплохо справляется с навалившейся на нее работой.

– Конечно, меня не может не беспокоить, что в нашем машинописном бюро работают девушки, на которых никак нельзя полностью положиться, – добавил он, вертя на столе стеклянное пресс-папье.

Вайолет выпрямилась на стуле.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она.

– Ну, во-первых, Морин, весьма вероятно, пойдет по дорожке Олив. Выйдет замуж и помашет нам ручкой, как делают большинство юных девиц, которых мы берем на работу. Что касается незамужних девушек постарше… они, конечно, более благонадежны, – продолжал он, не замечая, как Вайолет поморщилась. – Но и у них есть слабое место: они склонны просить отпуск за свой счет, чтобы ухаживать за своими престарелыми родителями. Согласны?

Вайолет посмотрела ему в глаза. Этого удара не могла бы смягчить даже ссылка на Диккенса.

– И что же вы предлагаете, мистер Уотерман? На первое место поставить работу, а семья – дело десятое?

– Конечно нет, конечно нет. Именно поэтому девушки бросают работу, когда выходят замуж, – они хотят все силы сосредоточить на семье.

– Если бы ваша жена не ухаживала за вашими престарелыми родителями – а у меня есть подозрение, что она это делает… – Быстрого взгляда на удивленное лицо мистера Уотермана хватило, чтобы убедиться: она угадала. – Тогда что бы сделали вы, если бы они в вас нуждались?

Мистер Уотерман выпрямился на стуле:

– Ну-ну, мисс Спидуэлл, не надо переходить на личности. В этом нет никакой нужды.

– Но вы же первый начали.

– Да, но я ведь руководитель, в этом заключается моя работа – заботиться об интересах моих подчиненных и, конечно же, об интересах компании. И мне очень жаль, если вы этого не понимаете.

– А может, вам лучше приглашать на работу престарелых вдов, которые уже и не думают о том, чтобы выйти замуж? – полушутливо заметила Вайолет. – Или вообще мужчин.

– Ну уж нет, мужчины вряд ли захотят целый день сидеть за печатной машинкой. Или вы не согласны? Это скорее… женское занятие, я бы так сказал, даже в наше время, когда у людей мало работы. Но вот что касается вдов… – он еще раз с задумчивым видом крутанул пресс-папье.

«Да, у него, кажется, будут проблемы, когда я подам заявление», – подумала Вайолет, теперь ей было совершенно ясно, что, вернувшись, она уже готова снова уйти.

* * *

Возвращение к вышивальщицам было более радостным. Все, казалось, были искренне рады видеть ее снова, даже миссис Биггинс – она высоко оценила работу Вайолет над каймой, которую та проделала в свободное время, ухаживая за матерью.

– Верность своему делу и трудолюбие – вот что я больше всего ценю в вышивальщице, – заявила миссис Биггинс. – Это касается как нашего собора, так и семьи.

Мэйбл Уэй тоже приветливо ей кивнула:

– Когда будешь готова работать, милости просим за материалами.

Джильда обняла Вайолет.

– Огромное спасибо, что нашла для Дороти жилье, – прошептала она. – Ты настоящая подруга!

Джильда села рядом с Вайолет и, как обещала, рассказала про соборное освящение работ вышивальщиц, которое Вайолет пропустила.

– Ты обязательно должна сходить посмотреть, как разложены подушечки, – закончила она. – Там их много, несколько десятков, выглядит потрясающе, как кусочки витражей по всем сиденьям. Теперь уже можно видеть, какое будет впечатление, когда мы закончим весь проект и подушечек будет гораздо больше. В воскресенье пожертвования собирались в новые мешочки с нашей вышивкой, и собрали на треть больше, чем обычно! Правда, служители жаловались, что сбор пожертвований затянулся, потребовалось в два раза больше времени, ведь каждому хотелось рассмотреть вышивку, из-за этого и служба затянулась. Но ты только подумай, Вайолет, долгие годы люди будут передавать из рук в руки твою вышивку!

Вот так они сидели, работали и переговаривались. Атмосфера в помещении, что касается Джильды, была уже не столь напряженная, как в январе, когда ситуация с Дороти достигла критической точки. Остальные вышивальщицы больше не бросали на них косых взглядов и не шептались, а когда Джильда рассказывала что-нибудь забавное, они, как и прежде, слушали и смеялись. Дороти с ними не было, всем стало легче, можно не думать о них как о влюбленной паре.

– Дороти говорила, что она хорошо устроилась в Саутгемптоне, – тихонько проговорила Джильда.

– Да, довольно неплохо, – так же тихо ответила Вайолет. – Я сама удивилась, ведь у моей матери характер не сахар. Я ее сразу об этом предупредила.

И вправду, Дороти нисколько не испугалась миссис Спидуэлл, та не сумела вывести ее из равновесия. Дороти, конечно, была благодарна миссис Спидуэлл за то, что та предоставила ей бесплатное жилье, но в своей невозмутимой манере четко определила свои обязанности и особо подчеркнула, что ей понадобится и личное время, скажем, для того, чтобы вышивать подушечки, заказанные ей мистером и миссис Уотерман, или ездить в Уинчестер, где она дает частные уроки латыни. Дороти не собиралась изображать из себя жертву и делать этого не позволяла никому, в том числе и миссис Спидуэлл. Ее капризы и жалобы отскакивали от Дороти, как от стенки горох, она не собиралась унижаться и уступать ей. В самое первое утро, когда Вайолет еще не уехала – ей хотелось, чтобы переходный процесс и адаптация прошли более или менее гладко, – миссис Спидуэлл приказным тоном велела Дороти принесли еще одну чашку чая.

– Попозже, – отмахнулась та, – мы будем пить чай на второй завтрак, в одиннадцать.

Мать Вайолет была так ошарашена, что повторить свое требование не решилась. А когда пожаловалась, что в овощном супе недостаточно соли, Дороти передала ей солонку.

– Пожалуйста, варите суп сами, как вы любите, я буду этому только рада, – заявила она.

Читать вслух газеты «Мейл» и «Экспресс» Дороти решительно отказалась.

– Меня абсолютно не интересует, что там пишут в этих газетах, поэтому придется вам читать без меня, – сказала она, возвращая их миссис Спидуэлл.

Отвергла она и книги, которые миссис Спидуэлл выбрала для чтения вслух, а вместо этого заставила ее слушать латинских классиков. Когда Вайолет уезжала, Дороти читала ее матери «Энеиду» Вергилия, по странице, сначала по-латыни, потом в переводе на английский. И миссис Спидуэлл быстренько уснула. Процесс укрощения проходил довольно успешно.

– А сейчас ты с Дороти видишься? – спросила Вайолет.

– Да, правда, не часто, только когда она приезжает давать уроки, – ответила Джильда и нахмурилась. – Не то что раньше, когда у нас была уйма времени. Но все же лучше, чем ничего. Придется искать какой-то выход. Может быть, я тоже перееду жить к твоей матери.

Услышав такое, Вайолет даже перестала работать, ее иголка застряла в полотне, пронзив его в двух местах. Она вспомнила, как мать назвала двух женщин, которые жили вместе на соседней улице, она употребила слово «ненормальные», и только теперь Вайолет поняла, что́ она имела в виду. И что будет делать миссис Спидуэлл, когда двое таких «ненормальных» станут жить у нее в доме?

* * *

После занятий вышивкой Вайолет отправилась в собор полюбоваться подушечками. Войдя внутрь, она торопливо прошла по центральному проходу и поднялась по ступенькам, ведущим на клирос. Вайолет не очень удивилась, когда увидела на местах для певчих Артура, держащего на коленях вышитую подушечку. Вайолет очень надеялась, что он окажется там, будет поджидать ее, но все равно смотрела на него со смешанными чувствами. Сердце ее болезненно сжалось, и одновременно ее словно накрыло волной радости: она поняла, что это любовь. Как хорошо, что можно вот так сидеть рядом с ним, рассказывать ему, как она жила эти дни с матерью, как рада снова вернуться сюда, где они могут встречаться, рассказывать о переполохе у нее на работе, о своих раздумьях, что делать дальше. Вайолет хотелось выложить перед Артуром все, что у нее накопилось, вывернуть душу, говорить с ним, как жена, которая обсуждает проблемы с мужем, как сама она говорила бы с Лоренсом, если бы он был жив. Но Артур не ее муж, у него своя жена…

Вайолет была также немного разочарована тем, что Артур уже успел без нее посмотреть на подушечки. Ей хотелось самой показать их ему, похвастаться – особенно той, что лежала у него на коленях: подушечкой с королем Артуром, вышитой Дороти.

Когда она подошла, Артур отложил подушечку в сторону и встал.

– Вайолет… – произнес он.

– Я так рада, что застала вас здесь, – откликнулась она и протянула руку – ей очень хотелось снова ощутить прикосновение его пальцев.

Он взял ее руку и пожал с таким видом, словно заново знакомился. Ладонь его была холодна, и только сейчас Вайолет обратила внимание на то, что в соборе очень холодно, хотя было начало марта и казалось, что хребет зимы уже сломан. Но нет, такая каменная громадина всегда нагревается долго, как и охлаждается.

По лицу Артура пробежало какое-то странное, смешанное чувство. Ему было, конечно, приятно увидеть Вайолет, он явно оживился, увидев ее. После совсем короткого и неожиданно прерванного разговора по телефону у нее не было возможности говорить с ним. Может быть, он каждую среду сидел и ждал ее здесь, не появится ли она в соборе после занятий вышивкой. Но было еще кое-что в его лице: очевидно, что он чем-то расстроен. Может, она сделала что-то не так?

– Что-нибудь случилось? – спросила Вайолет.

Но Артур отмахнулся, ему явно не хотелось отвечать на этот вопрос.

– Как здоровье вашей матери? – спросил он.

Вайолет давно заметила, что все подряд задают ей этот вопрос. Но ни один человек не поинтересовался, как дела у нее самой.

– Ничего, выздоравливает. Теперь вместе с ней живет одна из наших вышивальщиц и заодно присматривает за ней. Дороти Джордан, вы с ней познакомились на всенощной.

– Ах да, однофамилица актрисы. Отлично. Что, ваша матушка вас утомила?

– Да уж, есть немного. Но мы… в общем, мы с ней пришли в конце концов к взаимопониманию. И все благодаря вам, честное слово.

Артур удивленно вскинул брови.

– Помните, вы однажды сказали, как меняются родители, когда теряют сына или дочь. И мне стало проще понять, почему она такая. Так что спасибо вам за это.

– Всегда рад быть к вашим услугам, – поклонился Артур.

– Ну что, посмотрели подушечки?

Артур кивнул.

– Да, посмотрел, – сказал он сквозь зубы.

Ах вот оно что, все дело в подушечках, удивленно подумала Вайолет. Но в чем именно дело, она не могла понять: подушечки были удивительно красивые, даже несмотря на то, что их еще совсем мало, – они лежали далеко не на всех сиденьях для хора, но все равно прекрасно смотрелись на темном дереве сидений. С красиво разработанными и необычными композициями и узорами, добросовестно и искусно исполненные, стежок к стежку, – она не могла представить, как они могут вывести человека из душевного равновесия.

«Может быть, его жена вышивальщица? – пришло ей в голову. – Может, он думает о том, что и она должна была участвовать в этом проекте?»

Вайолет вспомнила, когда в Нетер-Уоллопе она всего несколько секунд видела Джин Найт, та сидела в саду с длинными, распущенными седыми волосами, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. Можно ли по этому лицу сказать, что она вышивальщица? Да кто ж его знает…

– Я думала, – осторожно продолжила она, собираясь говорить не о мастерстве, с которым сделана вышивка, а о теме, – что вам обязательно должна понравиться подушечка именно с королем Артуром. Только вот я не знаю, какое отношение этот король имеет к Уинчестеру.

Последнюю фразу Вайолет произнесла намеренно: она знала, что Артур, как и многие мужчины, любит рассказывать благодарным слушателям то, что сам хорошо знает.

И действительно, Артур сразу оживился.

– Вы видели столешницу Круглого стола, она висит в Грейт-холле, который только и остался от Уинчестерского замка?

Вайолет кивнула. Она водила туда Марджори и Эдварда, и потом они устроили показательный бой на мечах, только вместо мечей у них были стебли тростника, растущего неподалеку на заливных лугах. Столешница была громадная, двадцать футов в диаметре, и разделена на двадцать четыре сегмента, раскрашенных в зеленый и белый цвета, с именами рыцарей короля Артура на каждом сегменте. Посередине была нарисована красно-белая розетка Тюдоров и портрет самого короля Артура в красно-бело-синих одеяниях и с мечом в руке.

– Это средневековая копия Круглого стола короля Артура с позднейшей отделкой во времена короля Генриха Восьмого. Бытует такое предположение, что Уинчестерский замок и есть легендарный Камелот, хотя, конечно, исторических свидетельств этому нет, как, впрочем, нет и свидетельств существования самого короля Артура. Я думаю, сюжет на подушечке обыгрывает одну из легенд о нем.

Но оживился Артур ненадолго, потом он снова нахмурился, погрузившись в некое задумчивое уныние, словно разговор о подушечке напомнил ему о чем-то для него неприятном.

Больше вопросов он ей не задавал, и Вайолет подумала, что нужно чем-то заполнить это неловкое молчание. Она взяла подушечку и погладила ее.

– Прекрасная композиция, правда? Все композиции исторических медальонов создавала Сибил Блант. А Дороти Джордан вышила пти-пуаном. Ландшафт со скалами и деревьями за мечом и щитом сделан очень искусно, смотрите, как один оттенок переходит в другой. А мисс Песел придумала окружение, оно вышито большими стежками по полотну в сочетании с пти-пуаном, что придает вышивке разнообразную фактуру. Мисс Песел в этом большая умница. Здесь уже работала другая вышивальщица. А потом медальон вшили, причем так аккуратно… ни за что не догадаешься, что это делали два разных человека. – Она всмотрелась в шитье. – Взгляните, видите желтые точечки внутри синих узелков? А вот эти вкрапления зеленого рядом с красными цветами? Или вот голубые стежки крестиком, которые обрамляют медальон? Все это тщательно продумала и воплотила в жизнь мисс Песел.

Вайолет понимала, что говорит сейчас так, словно лекцию читает, но поведение Артура расстраивало ее.

– А кто придумал и вышил длинную кайму? – спросил он, повернув подушечку так, что стала видна лента в дюйм шириной, окаймляющая ее со всех сторон и придающая вышивке некую глубину.

Вайолет улыбнулась. Она приготовила для него сюрприз, и он клюнул.

– Эскиз сделала мисс Песел, а вышивала… вышивала я.

Она ужасно радовалась тому, что хотя бы небольшую часть подушечки с его именем делала она.

– Так, значит, вышивали это вы…

Лицо его вдруг застыло, словно маска, и Вайолет оцепенела. Что-то с ним было не так, но вот что именно? Она внимательно разглядывала кайму, пытаясь найти неровные или пропущенные стежки, неверно подобранный цвет или что-нибудь непривлекательное в композиции. Кайма была вышита синими квадратиками, окруженными желтым контуром. В каждом втором квадратике находился цветок с четырьмя красными и розовыми лепестками и с желтой серединкой. В других квадратиках были вышиты четыре желтые линии, концы их были как бы сломаны под прямым углом, и они немного походили на паучков.

– Я… мне кажется, красные и розовые стежки на лепестках можно было бы сделать чуточку аккуратней, – призналась она. – Кое-где они лежат не очень ровно. Но мисс Песел ничего не сказала, а она ведь такая взыскательная. Сколько раз нам приходилось распускать вышивку и все переделывать, чтобы было так, как она требует.

– И вы никогда не критикуете ее композиции?

– Нет. Что касается расцветки, подбора цветов, она дает нам свободу, но в композициях вмешательства не допускает. Она так много знает о вышивке, обо всех ее мировых традициях, и, конечно, лучше нас понимает, как надо делать, я в этом не сомневаюсь. Я ей во всем доверяю.

– И вас нисколько не удивило, что она включила в композицию изображение свастики?

Вайолет изумленно вытаращила глаза. Усы Артура едва заметно дергались, он явно испытывал эмоциональный стресс. Она перевела взгляд на кайму, и лицо ее обдало жаром. Ну конечно, желтые линии образовывали свастику. Она признала ее таковой, еще когда начинала вышивать. Но ей и в голову не пришло, что это может означать что-то еще, кроме узора, придуманного Луизой Песел для этой каймы, и свое задание Вайолет приняла беспрекословно. Кончики на крестах здесь были развернуты не в ту сторону, что на нацистской свастике, и сами фигуры были не густо-черного цвета на белом и красном фоне, как их всегда изображали нацисты. Они были благородного желтого цвета, вышитого мягкой шерстяной ниткой удлиненным крестиком на синем фоне, усеянном цветочками. В них не было ничего угрожающего, они не несли никакого политического подтекста. Но в глазах Артура этот орнамент означал только одно.

Он внимательно наблюдал за Вайолет, она чувствовала, как он отмечает любое изменение в выражении ее лица, ищет в нем ответ, который мог бы его успокоить. А Вайолет не знала, каков должен быть этот ответ.

– Вы простите меня, конечно, – проговорила она, – но когда я вышивала кайму, то совсем не думала, что это такое. – Она пыталась сделать вид, что серьезно это не воспринимает. – Я… я думала, что это просто бегущие желтые человечки.

– Бегущие желтые человечки… – повторил Артур, и, слушая его, Вайолет поняла, что говорить этого не следовало.

Тогда она попыталась исправиться:

– Это просто часть орнамента. Часть более крупной картины. Я не вижу здесь никакой связи с нацистами.

– Да. Значит, вы не видите.

Артур помолчал. Он был явно разочарован ее ответом, это было слишком заметно. Он осторожно положил подушечку с королем Артуром на соседнее место, очень осторожно, словно она была сделана из хрупкого фарфора.

– Простите, мне нужно сейчас пойти поискать кого-нибудь из служителей собора. Вы ведь простите меня?

Он кивнул Вайолет, повернулся и вышел через арочный проем рядом с надписью Гэри Коппара в северный проход между рядами.

Вайолет держалась, пока Артур не удалился за пределы слышимости, и только потом расплакалась.

В таком состоянии и нашла ее Луиза Песел: Вайолет всхлипывала и судорожно рылась в сумочке в поисках носового платка.

– Дорогая моя, в чем дело? – пробормотала ее наставница, садясь рядом с ней. – Что случилось?

– О, ничего, это просто…

Вайолет достала платок и вытерла глаза. Это был платок Артура, тот самый, который она ему так и не вернула.

– Я просто… ох…

Говорить она не могла, боялась, что слезы хлынут еще больше.

Мисс Песел, кажется, поняла это и терпеливо ждала.

Вайолет снова вздохнула.

– Это все из-за подушечки с королем Артуром.

– И что же?

– Я показала ее одному человеку, а он спросил меня про… ну, в общем, откуда здесь свастика, и я не знала, что сказать. – Губы ее задрожали.

– Вон оно что… – Луиза Песел посмотрела по сторонам. – А ваш друг еще здесь?

– Он зачем-то пошел поискать служителей. По крайней мере, он так сказал. Может быть, ушел совсем.

– А как его зовут?

– Артур. Артур Найт.

– Ну хорошо, – сказала мисс Песел и похлопала Вайолет по руке. – Ждите меня здесь. Я скоро вернусь.

Она встала и вышла в северный поперечный неф – слышно было, как громко стучат каблучки ее туфель-лодочек. Этот звук, как ни странно, успокоил Вайолет. Луиза Песел – женщина, которая умеет ясно мыслить, не то что Вайолет с ее полной путаницей в голове, у нее обязательно будет ответ на все вопросы.

Скоро она вернулась, Артур с нерешительным лицом плелся позади. Вайолет быстренько, пока он не успел заметить, сунула носовой платок в сумочку.

– Оказывается, мы с мистером Найтом давно знакомы, – объявила мисс Песел. – Мне сразу показалось, что я где-то слышала его имя. В прошлом году мы с ним были на службе в день святого Свитуна, он представлял звонарей, а я вышивальщиц. Ну так вот, мисс Спидуэлл говорила, что у вас есть какие-то сомнения по поводу вышивки на подушечке с королем Артуром. Это правда?

Мисс Песел произнесла все это тоном школьной директрисы, и это возымело эффект: Артур сразу выпрямился перед ней – несмотря на всю серьезность момента, Вайолет захотелось хихикнуть, как школьнице.

– Да, это правда, есть. Вот мне интересно, почему вы решили включить здесь в орнамент свастику, ведь она является символом нацистской партии.

– Я понимаю вашу озабоченность, но она излишняя, – кивнула Луиза Песел. – Во-первых, вы ошибаетесь. Дело в том, что это не свастика. Это филфот[26].

– Филфот… – повторил Артур.

– Да. Это старое англосаксонское слово. Так называется древнейший символ, который используется уже тысячи лет во многих культурах и религиях от Индии до Скандинавии, в частности в культуре индуизма и буддизма. Этот знак – символ света и жизни, а также символ удачи и благодати. Я своими глазами видела его в древнегреческой архитектуре, на древнегреческих вазах и даже в Египте, когда побывала там. Особенно он распространен в коптской культуре.

Если размах ее путешествий и произвел на Артура впечатление, виду он не подал.

– Откуда, по вашему мнению, нацистская партия заимствовала его? – добавила мисс Песел. – Не сами же они придумали этот символ.

– Древний символ показывает вращение против часовой стрелки, а нацистский – по часовой, – отпарировал Артур. – Как и на этой вашей подушечке.

Он взял подушечку и протянул мисс Песел, хотя Вайолет могла бы сказать ему, что Луиза Песел знает каждый дюйм любого узора и может подробно его описать, включая такие тонкости, смысла которых он даже не сможет понять: типы стежков, оттенки шерстяных ниток и, по-видимому, подноготную каждого символа. Вайолет хотелось поморщиться: в тоне Артура и в жестах было нечто мелочное. Впрочем, не ей было судить его: она сама в свое время не призадумалась, когда увидела на узоре значки свастики, а следовало было.

Луиза Песел отмахнулась от протянутой подушечки.

– Направление вращения не имеет значения ни здесь, ни там. Символ веками использовался и так и этак. Пойдемте, я вам покажу.

Она повернулась и, к удивлению Вайолет, двинулась через южную арку к южному поперечному нефу.

– Захватите подушечку! – бросила мисс Песел через плечо.

Вайолет с Артуром обменялись быстрыми взглядами и пошли за ней. Она повела их по южному проходу, мимо южного поперечного нефа и остановилась перед часовенкой епископа Эдингтона, одной из семи часовен, построенных для наиболее могущественных и влиятельных епископов собора. Она была спроектирована в готическом стиле, деревянная дверь, всегда закрытая для посетителей за исключением времени, когда в часовне читались молитвы по епископу, была окрашена в синий цвет. Но гробницу было хорошо видно сквозь ряд узких окон в виде украшенных фестонами арок, проделанных во всех четырех стенах и по площади не меньших, чем сами стены.

– Ну вот. Загляните внутрь и посмотрите на надгробие, – скомандовала Луиза Песел. – Помимо того, что это одна из самых изящных скульптур средневековья, что еще вы можете об этом сказать? Что вы там видите?

Вайолет и Артур приникли к двум соседним окнам. Поверх гробницы лежала вырезанная из алебастра статуя епископа Эдингтона, в полный рост, в полном облачении и с короной на голове, покоящейся на каменной подушке, руки епископа, скрытые в рукавах сутаны с тщательно проработанными складками, были сложены на груди. Изящная резьба по алебастру отсвечивала перламутрово-серыми пятнами. Вайолет даже вздрогнула от изумления: она сразу увидела то, что хотела им показать Луиза Песел. Она и раньше видела и эту часовенку, и эту статую, но почему-то так и не разглядела, не заметила рельефного ряда свастик, украшающих епитрахиль епископа – длинную и узенькую полоску ткани вокруг его шеи, которая тянулась поверх его рукавов. На вороте тоже виднелись символы свастики и даже на холсте, прикрывающем его ноги.

Но это еще не все: почти так же ее удивили и цветочки с четырьмя лепестками, расположенные между отдельными свастиками, в точности такие же, как и вышитые ею на кайме, украшающей подушечку с королем Артуром. Они были даже отделены квадратиками из узеньких полосочек камня. Выходит, мисс Песел в точности скопировала этот узор для каймы. Вайолет чуть не расхохоталась, но ее опередил Артур, правда, он не стал хохотать, а, скорее, громко хмыкнул – в этом звуке слышалось удивление с примесью оторопи и признание собственной неправоты.

– Перед вами типичные филфоты, – объявила Луиза Песел. – Или, если хотите, свастики четырнадцатого века. И обратите внимание, они вращаются по часовой стрелке, задолго до того, как нацистские дизайнеры решили присвоить их себе.

Все замолчали, внимательно разглядывая узор. Луиза Песел, должно быть, считала, что говорить тут больше нечего – филфоты говорили сами за себя.

Артур наконец сделал шаг назад. За ним и Вайолет.

– Удивительно! – произнес Артур. – Честное слово. Сорок лет хожу в этот собор, десятки раз смотрел на это надгробие, а свастик не замечал. Этих филфотов ваших, – поправился он. – А еще считал себя наблюдательным человеком.

– В своих композициях для подушечек я использовала много разных орнаментов и символов, – продолжала мисс Песел. – Некоторые узелки по центру подколенных подушечек восходят к елизаветинским образцам, а еще я брала образцы вышивок из книги шестнадцатого века, изданной печатником Питером Куэнтелем. Но больше всего мне нравится привязывать свои композиции к уже существующим образцам в нашем соборе. Некоторые из них я взяла со средневековых плиток за главным алтарем, а также с деревянных и каменных рельефов на сводчатых потолках нефа и пресбитерия. Вы их, надеюсь, видели?

Вайолет и Артур согласно кивнули. Вайолет иногда разглядывала их во время вечерней службы. Они, конечно, были очень высоко, разглядеть как следует было трудно, но она чувствовала, что там запечатлены орнаменты и символы, уходящие в далекое прошлое.

– Я думаю, это главным образом геральдические эмблемы, – сделал предположение Артур, но теперь его голос звучал не так уверенно, и тон он выбрал подчеркнуто уважительный, разговаривая с гораздо более эрудированной, чем он, Луизой Песел.

– Да, – согласилась она, – причем тринадцатого века, но некоторые несколько более позднего времени. Там есть несколько щитов с гербами богатых уинчестерских родов, но встречаются и просто декоративные композиции с листьями и изображениями животных. Кажется, среди них есть даже изображение льва со свиньей в зубах. Я видела его в бинокль. Мастерство исполнения потрясающее, особенно если представить, что художник знал, что на таком расстоянии все в подробностях разглядеть будет невозможно. Резчики не делали на это никаких скидок, трудились с огромной любовью к собору, старались так, словно их работу можно будет увидеть и оценить вблизи. Думаю, они не могли даже представить себе, что когда-нибудь изобретут бинокль! Но вы же понимаете это чувство, правда, Вайолет? Когда хочется исполнить свою вышивку так, что лучше и сделать невозможно, независимо от того, оценит ее кто-нибудь или нет.

Вайолет кивнула.

– Вот и в колокольном звоне то же самое, – вставил Артур. – Мы всегда стараемся звонить как можно лучше, хотя, возможно, ни одна живая душа не заметит, есть ли ошибки, или звон идеален. Правда, в отличие от резьбы или вышивки колокольный звон недолговечен.

– Ну разве что в нашей памяти, – улыбнулась Луиза Песел. – А память может хранить очень долго.

– Да, это правда.

– Вы хорошо сделали, что перенесли узор с епитрахили епископа на кайму подушечки, – сказала Вайолет. – Он так и просится на эту кайму.

Артур поднял подушечку повыше, чтобы можно было сравнить орнаменты.

– Согласна, – кивнула Луиза Песел. – Кстати, скульптор был очень талантлив. Четыре лепестка цветочков перекликаются с четырьмя сторонами филфота, но дают ощущение чередования движений символа. Именно это хорошо продумано в филфоте – кажется, что он движется. То есть сама композиция не производит впечатление статичной. Я просто не могла не использовать ее.

Артур опустил подушечку.

– И все-таки мне любопытно вот что. Ведь когда вы проектировали свою композицию, наверняка знали, что свастика – символ весьма и весьма спорный, особенно в наше время. И, глядя на этот орнамент, можно подумать – ошибочно, конечно, – что художник или исполнитель, – он кивнул в сторону Вайолет, – поддерживает нацистскую партию.

Луиза Песел выпрямилась.

– Такое предположение, к несчастью, действительно могло иметь место. Но я стараюсь смотреть в будущее – в очень далекое будущее. Работа в этом соборе, которому уже девять сотен лет, позволяет это делать. Этот символ, – она махнула рукой в сторону статуи епископа, – очень древний, ему много тысяч лет. И он переживет какую-то там фашистскую партию. Я не собиралась идти у них на поводу, отказываясь от использования в своей композиции столь прекрасного орнамента. Если бы я это сделала, можно было бы сказать, что они победили, разве не так? Я возвращаю символу его истинное значение. И никакая нацистская партия не будет решать за меня, какой смысл вкладывать в филфот. Я взываю к истории, к пониманию того, что у этого символа была долгая жизнь, для меня именно это важней всего. И я надеюсь, что люди, всякий раз занимая места в алтарной части собора и глядя на этот символ, станут связывать его именно с собором и с епископом Эдингтоном, а не с немецкими фашистами. Скульптор, создавший статую Эдингтона, использовал этот символ без всякой задней мысли. А я использовала его, чтобы отменить тот смысл, который сейчас в него вкладывают. Даже одна ниточка может изменить всю картину.

Артур склонил голову набок:

– Уж и не знаю, что сказать, мисс Песел, то ли вы смелая женщина, то ли сумасбродная.

– Возможно, и то и другое понемножку! – засмеялась Луиза Песел.

Вайолет смотрела, как они улыбаются, явно довольные друг другом, и больше не спорят о толковании свастики. Артур в этой женщине встретил достойного собеседника, думала она. Мисс Песел, видимо, совсем недавно перевалило за шестьдесят, она всего на год-два старше Артура, и Вайолет вполне могла представить их мужем и женой, которые по утрам добродушно препираются за чашкой кофе с поджаренным хлебцем с джемом, обсуждают статью в газете или новости по радио. Ей вдруг показалось, что она сейчас здесь лишняя. Эти двое гораздо выше ее, ей с ними никогда не сравняться.

В груди у нее словно разверзлась зияющая пропасть – черная бездна, которую она ощущала всегда, когда теряла что-то дорогое. Вайолет отвернулась, чтобы они не заметили подступивших к ее глазам слез.

– Мне очень жаль, но мне срочно нужно бежать. Я уже опаздываю… – промямлила она и поспешила между рядов к выходу.

– До свиданья, дорогая, встретимся через неделю, – крикнула ей в спину ничего не подозревающая мисс Песел.

Что сказал Артур, Вайолет не слышала, да и не хотела слышать.

Она выскочила из собора и двинулась через внешний дворик к Хай-стрит. Уже начинало темнеть, люди выходили из офисов и магазинов и направлялись кто домой, кто на поезд или автобус, над их головами распускались зонтики – пока она была в соборе, стал моросить дождик. А она свой зонтик оставила дома и уже чувствовала, как одежда становится влажной.

Вайолет успела дойти до ресторана «Старый базар», как ее догнал Артур.

– Вайолет! – позвал он ее.

Она продолжала идти, хотя понимала, что это выглядит неучтиво и по-ребячески глупо.

Артур взял ее за руку:

– Прошу вас…

Вайолет отдернула руку.

– Я действительно очень спешу, – сказала она.

Ну да, она спешит в свою постылую комнату, к своим хлебцам с бобами.

Артур шагнул вперед и встал перед ней, и ей пришлось остановиться, обе руки он положил ей на плечи.

– Ну прошу вас, дорогая моя, – сказал он.

Эти быстро сказанные слова пригвоздили ее к месту, но она все еще не могла поднять на него глаза. Тогда Артур взял ее за локоть и повел туда, где было потише, где можно было побыть наедине. У него был зонтик, он укрыл от дождя и ее тоже, и они словно оказались вдвоем в своем уютном мирке.

– Почему вы ушли от нас? – спросил Артур, тревожно вглядываясь в ее лицо в тусклом свете далекого уличного фонаря.

Вайолет вздохнула, и этот вздох словно проторил дорожку для слов, поначалу они сочились робко, но потом полились все быстрее и быстрее, как вода родника, на пути которого устранили преграду, и он радостно побежал к реке и вместе с ее водами начал свой путь к морю.

О нем и Луизе Песел она не говорила, слишком больная тема.

– Я очень устала, – говорила Вайолет. – Если бы вы знали, как я устала. С шестнадцатого года я не чувствую ничего, кроме усталости. Сначала погиб Джордж, потом Лоренс. После этого я жила словно в какой-то глубокой, темной норе и все никак не могла из нее выбраться. Я жила как сомнамбула, была в полном сознании, но не могла ничего ни сказать, ни сделать, не могла жить собственной жизнью… прийти в себя. Когда был жив отец, он еще как-то поддерживал меня, но когда я осталась одна с матерью, все изменилось.

Артур молча слушал, старательно держа зонтик над их головами.

– После смерти отца мне становилось все хуже и хуже, пока я не переехала сюда. И тут все повернулось к лучшему, не сразу, конечно, постепенно. Впервые я ясно почувствовала, что свободна, оказавшись с вами в звоннице. Именно тогда я ощутила, что прихожу наконец в себя, будто кончилась долгая зима и пришла весна. Или как это бывает в разгар весны, когда знаешь, что можно спокойно выйти на улицу без пальто и не нужно обхватывать себя руками от постоянного холода. Потому что теперь всегда будет тепло. Вот что я чувствовала, когда была с вами и слушала колокола.

– А как же ваши вышивальщицы и подушечки?

– Нет, это тоже меня поддерживает. Я благодарна им за то, что они дали мне средство оставить после себя в жизни хоть маленький след. И они ведь делают человеку приятное, заботятся о том, чтобы люди могли думать не только о боли и страданиях в жизни. И я рада, что тоже могу это делать. Женщин ведь с детства приучают этим заниматься – отдавать себя другим, делать жизнь других людей удобной и приятной, не важно, как мы чувствуем себя сами. Все время быть бескорыстным утомительно, это труд, и труд неблагодарный. Я бы хотела стать звонарем – подниматься вместе с другими на колокольню и хотя бы час ни о чем не думать, только слушать бой колоколов и своего колокола вместе со всеми. Для меня это было бы райское блаженство.

– А вы на велосипеде умеете ездить?

Вайолет удивленно посмотрела ему в лицо. С одной из спиц зонтика вода капала ему на щеку. Но Артур, похоже, этого не замечал.

– У меня нет здесь велосипеда. Он остался в Саутгемптоне.

– А вы можете доставить его сюда?

– Думаю, да.

– Отлично. Подождем месяцок-другой, когда станет тепло и дни будут длинные.

– Чего подождем?

Этот вопрос он пропустил мимо ушей.

– Я знаю, что вам сейчас нужно больше всего.

«Поцелуя, – подумала она. – Твоего объятия. Персеид с неба». Сердце ее сильно стучало.

Но Артур не поцеловал ее и даже не притронулся к ней. Зато повел в ресторан «Старый базар», заказал ей обед из трех блюд, яблочный пирог со сладким кремом и кофе со сливками. Вайолет уплела все и наконец наелась досыта.

Глава 23

В дом матери Вайолет обычно входила без стука. Но с тех пор как там поселилась Дороти, этот дом стал для нее еще более чужим, она больше не чувствовала себя вправе так поступать. И вот однажды в апреле, в ближайшее к ее дню рождения воскресенье, она постучала в дверь этого дома.

Через минуту ей открыла Дороти.

– С днем рождения, Вайолет! – сказала она и сделала шаг в сторону, чтобы впустить ее в дом.

В своей новой роли компаньонки Дороти совсем не переменилась: все те же вьющиеся, непричесанные волосы, так же косо висит подол платья, на губах блуждает все та же неопределенная улыбочка, а глаза смотрят куда-то Вайолет через плечо.

– Я испекла торт, – прибавила она.

Весенний день был довольно теплый, но миссис Спидуэлл сидела перед горящим камином. После инсульта прошло два месяца, и физически она вполне оправилась, однако дух ее был подавлен – это все из-за Дороти, догадалась Вайолет.

– Здравствуй, доченька, – произнесла она и подставила щеку для поцелуя. – С днем рождения тебя. Ты знаешь, Дороти испекла торт. Я говорила ей, что ты любишь бисквитный торт «Виктория», но она взяла и испекла «Лимонный дождь».

– Это вы любите «Викторию», – возразила Дороти, входя в комнату. – Но ведь день рождения не у вас. А Вайолет любит, чтобы торт был сладкий и чтобы начинка была.

Вайолет глянула на Дороти. Та пристально всматривалась куда-то в пространство прямо перед собой. А что, ведь она права.

– Вайолет, посиди со мной немножко, – сказала мать. – Дороти, прошу вас, поставьте перед уходом чайник, пожалуйста.

Просьба матери теперь звучала не властно, как прежде, а скорее нерешительно.

– А я еще никуда не ухожу. Но чайник конечно поставлю.

– Когда она рядом, мне надо быть осторожней в словах, – прошептала мисс Спидуэлл, когда Дороти вышла, – иначе она будет вредничать – она это может.

– Что-о? Как это?

– Берет и уходит из комнаты!

Вайолет громко рассмеялась.

– Не вижу ничего смешного, – возмущенно заявила миссис Спидуэлл. – Очень скверно, когда тебя игнорируют.

– Да, я знаю.

– Что ты хочешь этим сказать? Откуда ты знаешь, что мне приходится здесь терпеть? Она разговаривает со мной так, будто она старше меня!

Но тут раздался стук открывающейся двери, и послышался знакомый голос Тома.

– Я пришел! – прокричал он.

Вайолет сразу обратила внимание, что брат не чувствует необходимости стучать в дверь, зная, что в доме живет Дороти.

– С днем рождения тебя, сестренка! – громко поздравил он Вайолет, появляясь в дверях.

За его спиной виднелись лица его старших детишек. Том вручил Вайолет букет цветов.

– Здравствуй, мама, – сказал он и поцеловал мать.

– С днем рождения, тетя Вайолет! – Марджори с Эдвардом уже несколько раз повторили свои поздравления, прыгая вокруг нее, как собачки, которые не могут устоять на месте.

За ними к Вайолет подошла Эвелин, массивная, как всегда спокойная и усталая, на руках у нее была маленькая Глэдис. Девочке было три месяца, и она уже держала головку. Вся в белом, укутанная в разнообразные вязаные вещи, она хмурила бровки, внимательно поглядывая вокруг.

– Здравствуй, Глэдис! – приветствуя племянницу, Вайолет взяла в ладонь ее маленький кулачок и потрясла его.

Глэдис еще больше нахмурила бровки, во все глаза глядя на тетку. В лице ее появилось то же возмущение, которое только что было у ее бабушки.

Вайолет повернулась к невестке, и они расцеловались.

– Чашечку чая? – предложила она. – Дороти пошла ставить чайник.

– Ох, не откажусь, – вздохнула Эвелин. – Слава тебе, господи, что у нас есть Дороти.

Вайолет прекрасно поняла, что означает ее вздох. Когда женщина хочет выпить чашечку чая, она должна приготовить его и для всех остальных, кто рядом. А самый вкусный чай, как известно, бывает, только когда кто-то другой готовит его для тебя.

К Вайолет подошла Марджори и взяла ее под руку.

– Тетя Вайолет, – сказала она, – я хочу подарить тебе свой подарок.

– После обеда, Марджори, – вставила ее мать.

– Нет, я хочу подарить его прямо сейчас, – повторила Марджори. – Я знаю, тебе очень понравится. Я знаю это!

От Вайолет не укрылось, что последний год девочка стала гораздо более уверенной в себе. Теперь главное – поощрять эту обретенную ею черту и ни в коем случае не подавить ее. Интересно, отпустят ли девочку погостить у нее с недельку в Уинчестере, подумала Вайолет.

– А может, и правда, хотя бы один подарок получить сейчас, а остальные можно и потом, – поддержала она племянницу. – И если позволите, чтобы он был от Марджори.

– Ну так уж и быть, – согласилась Эвелин. – Марджори, он у меня в сумке, в коридоре.

Марджори сразу выскочила за дверь.

– А хочешь знать, какой подарок приготовила тебе я? – объявила миссис Спидуэлл – она явно хотела быть первой и решила обойти Марджори у самого финиша. – Миндальное масло для кожи! Дороти купила его по моей просьбе. Я стала пользоваться им как раз в твоем возрасте, и еще несколько лет кожа у меня оставалась свежей.

– Большое спасибо, мама, – отозвалась Вайолет, переглянулась с Эвелин, и обе незаметно усмехнулись.

Марджори вернулась с пакетиком размером с ладонь Вайолет, подарок был небрежно завернут в грубую оберточную бумагу. Она положила его на колени Вайолет и стояла, нетерпеливо переступая с ноги на ногу и бросая косые взгляды на Дороти, которая как раз вернулась с чайным подносом и остановилась в дверях. Вайолет почувствовала укол ревности: она не ожидала, что племянница станет общаться с Дороти, как бы это ни выражалось, но, похоже, они уже сблизились и общались без церемоний. «Если бы я осталась с мамой, – подумала Вайолет, – я бы чаще виделась с Марджори…» Но она отбросила эту мысль и сосредоточилась на подарке.

Вайолет развернула бумагу, в ней оказался игольник с вышивкой фиолетовой, розовой и кремовой нитками – узор был точно такой же, как и на мешочке для пожертвований, который вышивала Вайолет. Игольник был выполнен в виде книжечки со страницами из тонкого фетра, куда втыкались иголки, – нечто подобное Вайолет подарила Марджори на Рождество.

– Ты сама это сделала? – спросила Вайолет.

– Да! – гордо ответила Марджори и, не в силах сдерживаться, запрыгала на месте. – Ты сделала игольник для меня, и я решила сделать такой же для тебя!

– Ну-ну, Марджори, хватит прыгать, успокойся и скажи правду, – проворчала Эвелин. – Ведь тебе помогала Дороти? Марджори чуть ли не каждый день пропадала здесь, все трудилась над этим игольником, – пояснила она.

Вайолет присмотрелась к подарку внимательней и увидела, где работала сама Дороти, а где хитро оставила спущенные стежки и небольшие узлы неисправленными, чтобы показать работу Марджори. Она бросила взгляд на Дороти, которая с улыбкой смотрела на огонь в камине, потом на стоящую перед ней с сияющим лицом племянницу, гордую тем, что она сама сделала такую полезную и красивую вещь.

– Мне очень нравится, – сказала Вайолет, обнимая Марджори. – Большое тебе спасибо, дорогая моя племянница. Я прямо сейчас пристрою сюда все свои иголки.

Она знала, что дети любят, когда результат достигается быстро, и достала из сумочки свой изрядно потрепанный игольник.

– Так вот куда пропал мой игольник! – воскликнула миссис Спидуэлл, свирепо глядя на дочь.

– Да, мама, я была без него как без рук, спасибо тебе большое.

Вайолет переправила иголки из старого игольника в новый, а безмерно счастливая Марджори наблюдала за этим процессом.

– Когда вырасту, обязательно стану вышивальщицей, – заявила она.

– Я познакомлю тебя с мисс Песел, – отозвалась Вайолет и положила в сторону опустевший игольник матери. – Для нее это профессия. Она даже в Греции учила девочек вышивать. А один раз каталась верхом на верблюде, – прибавила она, чтобы образ Луизы Песел и ее жизнь показались еще более экзотическими и привлекательными, хотя не совсем понятно было, какая связь существует между вышиванием и верблюдами.

– И я тоже буду, – сказала Марджори. – Я так решила!

Она искоса бросила взгляд на мать и бабушку, как бы ожидая от них возражений. Но миссис Спидуэлл не следила за разговором дочери со своей племянницей, а Эвелин была занята Глэдис. Тогда Марджори посмотрела на Вайолет, и они улыбнулись друг другу.

В дверь кто-то постучал, и Дороти пошла посмотреть, кто там. Она вернулась, когда Вайолет разливала чай, а с ней вошла и Джильда. К крайнему изумлению Вайолет, ее подругу все встретили как свою, это значило одно: она здесь уже бывала, и не раз.

– С днем рождения, Вайолет! – вскричала Джильда. – Надеюсь, тебе понравился подарок Марджори? Прекрасная работа, правда?

– Да.

Джильда тут же повернулась к брату Вайолет:

– Том, ты знаешь, Джо сказал, что у него кое-что для тебя есть. Обязательно позвони ему, он расскажет подробности.

Поймав вопросительный взгляд Вайолет, Том пожал плечами.

– Да вот понимаешь, подумываю о покупке машины побольше, – пробормотал он. – Семья, как видишь, растет. А брат Джильды обещал помочь.

– Понятно.

Оказывается, Джильда с Дороти примазались к ее родственникам, у них уже какие-то свои общие дела, о которых Вайолет ни сном ни духом не ведает. «Такова цена моей жизни в Уинчестере», – подумала она и кивнула. Она готова была платить эту цену.

Дороти в зеленом пальто и берете уже ждала у двери.

– Ну, тогда мы пошли, – сказала Джильда.

– Что будете смотреть? – спросила Эвелин.

– «Опрометчивость Евы»[27].

Джильда бросила быстрый взгляд на Дороти и улыбнулась.

– В первый раз мы на него не попали, – сказала она.

– Везет вам. Когда-нибудь и мы сходим в кино, правда, Том?

Дороти кивнула Вайолет:

– Надеюсь, лимонный торт тебе понравится. Еще раз с днем рождения. Panem et circenses[28].

– Ох уж эта латынь! – простонала миссис Спидуэлл. – Что бы подумал Джеффри?

– Он бы только одобрил, – ответила Вайолет.

– Потрясные девчонки! – заявил Том, когда дверь за ними закрылась.

Вайолет действительно насладилась и хлебом, и зрелищами. Мать ее совсем разомлела и размякла, оно было и лучше, поскольку не столь остро донимало чувство вины и можно было даже вволю подтрунивать над ней. Мисс Спидуэлл, со своей стороны, рассказывала, как праздновались у них в семье другие дни рождения, и даже упомянула Джорджа.

– Когда твой брат увидел тебя в первый раз, – сказала она, – он был крайне разочарован тем, что ты не умеешь играть с ним в кубики. «Уберите ее, пусть сначала научится! – кричал он. – Уберите ее от меня…» – со смехом повторяла миссис Спидуэлл.

Настроение, по всему, у нее было хорошее, но когда они покончили с обедом, выпили чая с тортом, раздарили подарки, миссис Спидуэлл вдруг откашлялась.

– Я бы хотела вам кое-что сообщить, – торжественно проговорила она.

Вайолет держала на руках маленькую Глэдис, Марджори прильнула к ее колену. Тетя с племянницей обсуждали, можно ли сейчас снять с ребенка шерстяные вещи, поскольку в комнате было тепло и щечки у девочки раскраснелись. Том с Эдвардом играли в карты, а Эвелин с ногами устроилась на диване и сидела, закрыв глаза.

– Думаю, вполне можно, – решила Вайолет и стала снимать с Глэдис белую кофту, а та с серьезным видом наблюдала за ее действиями. Она не кричала и не плакала, напротив, протянула руку и ухватила Вайолет за нос.

– Я приняла окончательное решение, – продолжила миссис Спидуэлл.

Том оторвался от карт, а Эвелин тревожно открыла глаза.

– Я решила наконец покинуть этот дом… пришло время. Он для меня слишком велик. Летом я перееду в Хоршем к сестре Пенелопе. Она нуждается в моей помощи. У нее так много работы, ей надо ухаживать за свекровью, за всей этой оравой внуков и внучек. Мое присутствие там будет неоценимо.

Том, Эвелин и Вайолет в испуге смотрели на мать.

– Мама! – вскричал Том. – Почему ты нам ничего не сказала о своих планах? Тебе вовсе не надо…

Тут он увидел, как Эвелин мотает головой, и замолчал.

«Нет, надо, – подумала Вайолет. – Очень даже надо. Какое разумное решение. Спасибо тебе, тетя Пенелопа».

Но вместо того чтобы почувствовать облегчение, ей вдруг захотелось заплакать. Она уткнула лицо в спинку Глэдис, которая пахла теплом и еще каким-то острым запахом, характерным для грудных детей.

– А как же Дороти? – спросила Марджори, проявляя удивительное, не свойственное детям беспокойство. – Где она будет жить?

– За нее не волнуйся, – ответила Эвелин. – Не сомневаюсь, что она найдет место, где жить.

– Дороти уже знает, – сказала миссис Спидуэлл. – Мы с ней много говорили об этом. Кстати, именно она и подала мне эту мысль. Очень благоразумная девушка. Они с Джильдой нарочно ушли пораньше, чтобы подыскать жилье до начала сеанса.

– То есть… Дороти хочет жить… в Саутгемптоне? – заикаясь, проговорила Вайолет.

– Они хотят жить вместе. Замечательно иметь такую хорошую подругу, как вы считаете? Хотя я не представляю, как Джильда терпит эту латинскую тарабарщину!

Мать не назвала их ни мужененавистницами, ни ненормальными. «Интересно, знает ли мама про их отношения?» – подумала Вайолет.

Она поймала застывший взгляд Эвелин. «А вот она знает, – мелькнула мысль, – хотя Эвелин вполне разумная женщина и не станет говорить об этом вслух даже с Томом».

– На что же они будут жить? – задала она вопрос скорее самой себе, чем матери.

Миссис Спидуэлл откинулась на спинку кресла, довольная тем, что она это знает, а остальные нет.

– А они ищут работу. Дороти нужно место учительницы латыни, а Джильде – в какой-нибудь бухгалтерии. Даже в наши тяжелые времена нужно вести бухгалтерский учет и учить детей.

– А как же мастерская ее брата?

– А там бухгалтерией будет заниматься его жена. «Гадкая Олив», как называет ее Джильда. Послушать ее, так Олив и в самом деле кошмарное создание. Джильда говорит, что она носит ужасно тесные платья, которые непозволительны для матери семейства! – радостно воскликнула миссис Спидуэлл.

«Так вот, значит, чем заняты Джильда и Дороти, – подумала Вайолет, вспомнив оживленное, счастливое лицо Джильды перед уходом. И, удивляясь самой себе, решила: – дай Бог им счастья!» Она продолжала прижиматься лицом к малышке, слезы текли из ее глаз.

Глава 24

Вайолет истратила почти все терпение, пока ждала Артура. Она уже давно привезла из Саутгемптона свой велосипед, брат Джильды накачал его и смазал машинным маслом цепь. Велосипед тоже дожидался Артура в садике, позади дома миссис Харви, накрытый от затяжных апрельских дождей непромокаемым брезентом.

– В мае, – ответил он на ее вопрос за ужином в ресторане.

Они сидели в ресторане «Старый базар», где каждую неделю, после ее занятий вышиванием и перед его службой на колокольне, стали встречаться за ужином. Артур больше не брал ее за руку, не называл «дорогая моя», да ему и не надо было этого делать. На душе у Вайолет было удивительно спокойно, когда она просто сидела с ним вдвоем в ресторане с льняной салфеткой на коленях, когда они обсуждали, что заказать на обед, или говорили о службе в соборе, во время которой Артур будет звонить, о вышивке, над которой Вайолет работала, или грядущем переезде ее матери в Хоршем – в церкви Святой Марии там хорошие колокола, восемь штук, заметил он, – а еще о рассаде, Артур выращивает ее в теплице и скоро станет высаживать.

«Мы с ним похожи на старую супружескую чету, – думала Вайолет, – правда, слово „супружеская“ здесь, увы, не к месту».

Но и эта мысль не беспокоила ее.

Артур говорил, что обедами в «Старом базаре» старается ее хоть немного откормить. За полтора года жизни на диете из сэндвичей с мармайтом, рыбной пастой и кресс-салатом Вайолет так истощала, что ни о какой стройной фигуре не могло быть и речи. Она была, конечно, благодарна ему, но все равно беспокоилась, по карману ли эта роскошь Артуру с его скудной пенсией. Вайолет чувствовала себя перед ним виноватой, но ограничиться только супом и вторым блюдом никак не могла и всегда заказывала еще и сладкое, что-нибудь плотненькое, например шарлотку или хлебный пудинг с маслом и заварным кремом.

– Правильно, очень питательная штука, – одобрительно кивал Артур.

Вайолет и сама уже чувствовала, что бедра ее раздались, натянув юбку, а под слоем жирка скрылись ключицы и округлился животик. В этот месяц бесконечного ожидания без дела Вайолет не сидела. Она по-новому перестроила работу, которую они исполняли с Морин в машинописном бюро, и теперь каждая использовала только свои сильные стороны: Вайолет печатала бумаги с длинными кусками текста, а Морин занималась формами, требующими более кропотливой работы и тщательного расположения на листе бумаги. В результате производительность у них значительно выросла – настолько, что мистер Уотерман перестал жаловаться и грозить, что наймет еще одну машинистку или станет отправлять их работу в Саутгемптонское машинописное бюро.

У Морин с ее ухажером, банковским служащим, что-то не сложилось, и они расстались. Тогда Вайолет познакомила ее с Китом Бейном. Они один раз сходили в кино и после этого больше даже не упоминали друг о друге.

Вышивальщицы усердно трудились над очередной партией из девяти подушечек, которые предстояло освятить в соборе в мае, в дополнение к тем, что уже освятили. Однажды в среду, когда Луиза Песел дала ей очередное задание вышивать кайму, Вайолет попросила и на этот раз сделать орнамент в виде филфотов. Мисс Песел сняла очки и внимательно на нее посмотрела, они стояли возле шкафа, в помещении было шумно, вышивальщицы, не отрываясь от работы, щебетали, рядом с ними стояла Мэйбл Уэй с журналом, готовясь записать, какое задание поручено Вайолет.

– Я очень довольна филфотами на подушечке с королем Артуром, – сказала мисс Песел. – Но мне кажется, одного примера достаточно. Существует много других интересных орнаментов, и лучше выбрать что-нибудь еще.

– Но мне очень хочется, – не сдавалась Вайолет. – На этот раз я буду знать, что́ я делаю… что́ этот символ означает. Я тоже хочу выразить свой протест, но не бессознательно, а со смыслом.

– Для вас очень важно выразить протест? – улыбнулась Луиза Песел.

– Да.

С тех пор как в Рыбацкой часовне Артур в первый раз заговорил с ней о Гитлере, кругозор Вайолет значительно расширился, она стала читать газеты, где много писалось и о немецком лидере, и о нацистской партии, стала внимательней слушать радио, где анализировали международные события, обсуждать новости, встречаясь с Артуром в «Старом базаре». Она не знала, долго ли продержится Гитлер у власти как вождь всей Германии – многие считали его фанатиком, а его успех недолговечным, говорили, что звезда его вот-вот закатится, что скоро его сменят другие, те, кто попытается как-то иначе решать экономические проблемы Германии. Если бы это было так, филфоты на подушечках снова стали бы безобидным древним символом, каким он и был всегда.

– Ну хорошо, – уступила Луиза Песел. – У меня есть одна подушечка, для которой нужна кайма. Я все откладывала ее разработку, поскольку для меня она много значит, на нее будет смотреть множество разных людей. Она должна лежать на широком кресле по другую сторону от подушечки с королем Артуром, и одинаковая кайма тут подойдет как объединяющий мотив.

– Древо жизни? – попыталась угадать Вайолет, имея в виду незаконченную подушечку, которую ей показывала Джильда в самый первый день, когда она пришла на занятие вышивальщиц.

– Точно, – кивнула Луиза Песел. – Символически филфоты будут хорошо там работать. Но вам придется постараться сделать это быстро, чтобы успеть к освящению.

Она полезла в шкаф, достала коробку с надписью «Образцы», порылась в ней и вынула узкую ленту холста, на которой были вышиты филфоты, чередующиеся с четырехлепестковыми цветами. Вайолет уже пользовалась этим образцом, когда вышивала кайму для подушечки с королем Артуром.

– Идите исполнять свой протест, мисс Спидуэлл, – сказала мисс Песел, вручая ей этот образец.

Вайолет села работать рядом с Джильдой и Дороти. Обычно они не появлялись на занятиях вместе, но сегодня Дороти специально приехала из Саутгемптона, чтобы показать Луизе Песел подушечку, которую она закончила вышивать для Уотерманов, а заодно осталась поработать вместе со всеми. Вайолет не знала, насколько другие вышивальщицы осведомлены о том, как устроились две подруги. Джильда, как всегда, была оживлена, много болтала, что-то рассказывала сидящим рядом, а Дороти молча слушала, сохраняя на лице неизменную полуулыбку. Слушатели часто смеялись, что-то вставляли в разговор от себя и косых взглядов в их сторону больше не бросали. Кризис, кажется, миновал, поскольку парочка не демонстрировала перед всеми свою привязанность друг к другу.

Об их планах Вайолет не спрашивала, подождала конца занятий.

– Как там мама? – спросила она, когда они зашли выпить по чашке чая в кафе у Одри.

– Миссис Спидуэлл отправилась в Хоршем посмотреть, как там с жилищными условиями, – ответила Дороти. – Я посадила ее на поезд, а твоя тетя должна была ее встретить.

– Спасибо, что предложила ей переехать. И не только я… все мы благодарны тебе за это.

– Это самое разумное решение, – пожала плечами Дороти. – Просто надо было подвести к нему миссис Спидуэлл так, чтобы она сама приняла его, вот и все.

– А пока ее нет, мы с Эвелин и Дороти наводим порядок в доме, – вставила Джильда.

– Вам нужна моя помощь?

– Нет, лучше без тебя, иначе только расстроишься. Черт побери, Вайолет, если не считать телефон и электричество, дом твоей матери, похоже, не менялся с тысяча восемьсот девяносто четвертого года!

– В этом году я как раз и родилась.

– Чтобы привести его в современный вид, придется потрудиться, – сказала Дороти, – но ничего, мы справимся. Aut viam in veniam aut faciam. Это Ганнибал сказал: «Или найду дорогу, или проложу ее сам».

– А мама знает, что вы там делаете?

– Да, и кажется, не возражает, – заявила Джильда. – Нет, она жалуется, конечно, но в принципе ничего не имеет против. Дороти справляется с ней без проблем. У нее было больше проблем с учениками, чем с миссис Спидуэлл. – И она с обожанием посмотрела на свою подругу.

– А для себя вы подыскали жилье?

Джильда с Дороти переглянулись.

– А мы поживем в вашем доме, пока его не продали. Считается, что дом продается гораздо лучше, если в нем кто-то живет. У людей совсем нет воображения, их почему-то отталкивают пустые комнаты. А потом… ничего не поделаешь, подыщем себе что-нибудь. Во всяком случае, у меня есть зацепка насчет работы. Так что скоро и я перееду. Вайолет, в чем дело?

На глаза Вайолет навернулись слезы: единственная настоящая подруга ее в Уинчестере скоро уедет. Она прокашлялась и попыталась засмеяться.

– Смешно получается, – сказала она, – я из Саутгемптона уехала, а теперь вот ты уезжаешь туда.

Джильда наклонилась к ней над чашкой с чаем.

– Да не беспокойся ты, я ведь часто буду приезжать в Уинчестер. Хотя бы потому, что за этой гадкой Олив нужен глаз да глаз, как бы она не пустила бизнес брата по ветру! А потом ведь здесь наши вышивальщицы, я буду скучать по ним. Разве мисс Песел не говорила, что у нас еще на три года работы? Конечно, когда устроюсь на работу, каждую неделю приезжать не смогу, но постараюсь. А ты тоже приезжай в гости, договорились? – Она крепко держала руку Вайолет, но сама с сияющим лицом все поглядывала на Дороти.

– Конечно приеду, – ответила Вайолет. – В конце концов, я ведь саутгемптонская девчонка, должен же кто-то знакомить вас с городом.

* * *

Однажды в среду за ужином Артур наконец назначил Вайолет встречу: попросил в воскресенье, в половине восьмого утра, приехать на велосипеде к могиле Тетчера.

– Я понимаю, что рановато, но так надо, – сконфуженно сказал он. – Во всяком случае, погода стоит прекрасная, для велосипедных прогулок в самый раз.

Вайолет поняла, что лишних вопросов лучше не задавать, достаточно и того, что предложение неожиданно удивило ее. И только когда теплым майским утром она ждала Артура, любуясь освещенной солнцем невысокой башней собора – все остальное еще находилось в тени, – до Вайолет дошло, что ему самому встать пришлось намного раньше, потому что ехал он из Нетер-Уоллопа. Наконец Артур явился, и они сдержанно, почти как чужие люди, пожали друг другу руки.

– Куда едем? – спросила она.

– В Нетер-Уоллоп.

Насколько же крепок и силен этот человек, подумала она. Ведь ему пришлось целых четырнадцать миль крутить педали, чтобы забрать ее здесь и проводить обратно до Нетер-Уоллопа.

Они поехали по дороге, ведущей из Уинчестера на север, к Стокбриджу. В этот ранний час машин почти не было, и Вайолет, полтора года не сидевшая в седле велосипеда, приспособилась довольно быстро. На подъеме, когда только выехали из города, она еще немного виляла, но как только дорога пошла ровная, она держалась уже уверенно, стараясь не отставать от Артура, который, выпрямив спину, размеренно крутил педали. Вайолет подозревала, конечно, что сейчас он едет гораздо медленнее, чем обычно. Потом Артур сдал немного в сторону и сбавил скорость, чтобы она могла ехать рядом с ним по залитой солнцем дороге, идущей через загородную местность. Через пару часов солнце уже поднялось довольно высоко, роса испарилась. Совсем тепло станет чуть позже, а сейчас воздух еще прохладен и свеж, а над головой бездонное голубое небо.

Мимо них, как медленные волны, проплывали поля. Некоторые были только что вспаханы и чернели свежими бороздами. Другие уже зеленели пушком молодых побегов. Кругом все дышало свежестью по сравнению с тем, что было в прошлом августе, когда она шагала пешком в Солсбери. Тогда земля была похожа на пожилую женщину, уже познавшую жизнь и немного усталую. Теперь же, в мае, она была как юная девушка, чистая и открытая всему, что ждет ее впереди. «А меня каким месяцем можно определить? – думала Вайолет. – Давно не май, конечно, но еще и не август. Я нахожусь где-то в июле. В расцвете сил и готова ко всему».

– А мы успеем доехать до Нетер-Уоллопа, когда нужно будет звонить? – спросила Вайолет, догадавшись, зачем они туда едут. Впрочем, свою роль в этой поездке она еще не совсем понимала.

– Должны, – ответил Артур и слегка прибавил скорость. – Перед Стокбриджем остановимся передохнуть. А как там ваши вышивальщицы поживают? На прошлой неделе освящали что-то новенькое?

– Еще одну партию мешочков для пожертвований и кайму для одной из законченных подушечек.

– С каким узором?

Вайолет ответила не сразу:

– С филфотами.

Переднее колесо Артура слегка вильнуло.

– Это мой сознательный акт протеста, – торопливо добавила она, – против нацистов и всех тех, кто их поддерживает. Так объяснила мне мисс Песел.

– Да уж… – Артур помолчал секунду и продолжил: – Уж не собираетесь ли вы наполнить своими филфотами весь клирос?

– Нет-нет, только эта подушечка, и все. На ней изображено Древо жизни, это как раз подходит к первой. Двух таких подушечек вполне достаточно, мы вместе с мисс Песел так решили. Хотя она все-таки сказала, что оставляет за собой право вышить еще одну такую кайму, если очень разозлится. Но надеется, что этого не будет.

* * *

До Нетер-Уоллопа они добрались как раз к девяти, даже чуть пораньше. Вайолет слегка запыхалась от непривычной физической нагрузки и теперь гадала, как отнесутся к ее присутствию остальные звонари.

– Сейчас я должен пойти туда и подготовиться, – сказал Артур, когда они остановились возле дорожки, ведущей к церкви, и слезли с велосипедов. – Советую сначала послушать здесь, снаружи. А потом, уже к концу, заходи в церковь и сядь где-нибудь справа в задних рядах.

Вспотевшая от езды Вайолет послушно кивнула, она была несколько обескуражена и разочарована. В голову пришла было нелепая фантазия, будто ей предложат принять участие в звоне, хотя, понятное дело, мечтать об этом было бы глупо. Кит Бейн рассказывал ей, что только правильно тянуть за веревку он учился целый месяц: делать это движение двумя руками не так-то просто, как может показаться на первый взгляд. Артур, по всему, привез ее сюда просто для того, чтобы она послушала.

Он скрылся в церкви, а Вайолет направилась к скамейке – как раз той, на которой она слушала звон колоколов девять месяцев назад. Проходя мимо пирамиды, возвышающейся над церковным кладбищем, она остановилась и погладила ее гладкую, нагретую солнцем поверхность. Почти двадцать восемь лет назад ее брат пытался залезть на нее. Уже семнадцать лет, как его нет на свете, и шестнадцать прошло с тех пор, как погиб Лоренс. Может быть, когда-нибудь жгучая боль воспоминаний об этом затихнет. Она-то еще жива и очень этому рада. И мама тоже жива: она тоже оставила прошлое позади, хотя у нее в душе это прошлое было не таким, как у Вайолет, ведь она все-таки мать. Вайолет двинулась дальше и, как только села на скамейку, раздался первый удар колокола, за ним другой, и все пять колоколов стали отбивать короткую нисходящую гамму, а Вайолет закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

* * *

Было без четверти десять, когда Вайолет встала и через кладбище снова направилась ко входу в церковь: теперь она волновалась, не зная, что будет дальше. Неужели Артур собирается познакомить ее со своей женой? И всю службу они будут сидеть рядышком, как две курицы, на виду у всей деревни? А может, когда он закончит звонить, они сядут на велосипеды и уедут? А дальше что?

В церкви было прохладно и сумрачно, а также пусто, если не считать звонарей. Женщины уже убрали помещение цветами, вытерли пыль со скамей, подмели пол, разложили молитвенники, бумаги приходского священника уже лежали на кафедре.

Звонари отбили уже половину положенного, они плавно работали руками, хватая и отпуская веревки, и наблюдали за движениями друг друга с таким сосредоточенным вниманием, какого Вайолет еще никогда не видела. Потихоньку, стараясь не привлекать их внимания, она проскользнула на место, села и стала слушать, ей очень хотелось увидеть узор перезвона, следуя за ударами главного колокола. С меньшим количеством колоколов это делать было гораздо легче, и она смогла уже различать, как с каждым движением звонарей удары ложатся точно на свое место. Наконец прозвучал последний удар, и перезвон снова пошел по нисходящей гамме.

– Стой! – скомандовал распорядитель.

Четыре колокола умолкли, и только тенор продолжал бить, теперь уже чаще, настойчиво призывая жителей в церковь, где скоро должна начаться служба. Остальные звонари пошли к выходу, и Вайолет затаилась, стараясь не шевелиться, чтобы они ее не заметили.

Дверь за ними закрылась, и она услышала голос Артура:

– Вайолет, иди сюда!

Она заторопилась к основанию башни, где праздно свисали четыре веревки, а пятой, веревкой тенора, ритмически работал Артур: вниз до пояса, потом вверх, становясь чуть ли не на цыпочки.

– Видишь вон тот занавес? – он кивнул на бархатный занавес бледно-оранжевого цвета, висящий в углу, там, где был вход к колоколам. – Задерни его. И тогда мы не будем отвлекать прихожан от службы.

«Вот именно, – подумала Вайолет. – Тогда они не увидят меня». Но она сделала, как просил Артур, и занавес отрезал их от нефа как раз в ту секунду, как открылась дверь и в церковь вошел мужчина аристократичного вида, в шерстяном костюме, тот самый, который в августе говорил с нею. Неясно было, успел увидеть он ее или нет.

Вайолет подошла к Артуру.

– Отлично, – сказал он. – А сейчас я буду учить тебя, как правильно держать веревку.

Он потянул за веревку вниз, потом отпустил, и та побежала между его ладоней обратно вверх, и он снова остановил ее. Тишина наступила потрясающая. За занавесом слышны были голоса, шарканье ног заполняющих церковь людей.

– Встань вот сюда, напротив меня, – тихонько продолжил Артур.

Теперь они стояли лицом друг к другу, а между ними свисала веревка колокола.

– Тянуть надо за эту вот толстую часть, она называется салли, а я буду держать за конец. Ухватись обеими руками за салли, сейчас она у тебя над головой… вот так, правильно. Потом тяни, пока руки не окажутся на уровне пояса, тогда отпускай, и она снова пойдет вверх. Я буду держать за конец веревки и контролировать. Как только салли снова пойдет вниз, хватай ее, а когда она пойдет вверх и окажется у тебя над головой, снова тяни вниз. Понятно?

– Я…

– У нас мало времени. Просто делай, что я говорю, и положись на меня. Хватай салли и тяни вниз до пояса, – сказал Артур, кивая на толстую, полосатую часть веревки.

Вайолет набрала в легкие побольше воздуха, обеими руками ухватилась за салли и потянула. Секунду ничего не происходило, хотя по натяжению веревки она ощущала тяжесть колокола. Он оказался не таким тяжелым, как она ожидала, а потянула она слишком уж сильно.

– Отпускай! – громко прошептал Артур.

Она быстро отпустила, и салли устремилась к потолку.

– Не смотри на веревку. Смотри на меня, – снова прошептал Артур.

Он потянул за конец веревки, и салли снова пошла вниз.

– Теперь, когда пойдет вверх и будет у тебя над головой, хватай и снова тяни. И все время смотри на меня.

Вайолет потянула, и снова ему пришлось напомнить ей, чтобы она отпустила салли и не смотрела на веревку. Странное это было ощущение, вверх и вниз, вверх и вниз, чтобы сохранить правильный ритм, требовалась полная сосредоточенность. Сначала у нее никак не получалось контролировать веревку, та не слушалась, двигалась рывками, не хотела плавно бежать то вверх, то вниз. Несколько раз Артуру приходилось самому хватать салли и выправлять ее. Но прошло минуты две, и Вайолет удалось согласовать свои движения и добиться размеренного ритма, она поняла, что работать гораздо легче, если не отрывать глаз от Артура и больше ни о чем не думать. Он стоял совсем близко, помогал тянуть за веревку и следил за ее бегом, как и Вайолет тоже. Оба сосредоточенно наблюдали за движениями веревки, колокола и друг друга. Это чем-то напоминало качели, когда качаешься с кем-то вдвоем, старательно выверяя свои движения с действиями напарника, а также с ходом самих качелей. На короткое время Вайолет ощутила эту синхронность с работой Артура и бегом веревки и колокола.

Она так сосредоточилась на работе с веревкой, что ничего не слышала вокруг, и только через несколько минут до ее сознания дошел звон колокола над головой, который показался ей удивительной, чудной музыкой. И каким-то глубоким, почти инстинктивным чувством Вайолет поняла, что эта музыка рождается движением ее собственных, тянущих за веревку рук.

– «Зовет всех грешников домой…» – пробормотала она и улыбнулась Артуру.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Да, мне кажется, мы призываем их отовсюду. Все, хватит, больше не тяни, я сейчас опущу колокол.

Ах, как не хотелось ей останавливаться! Но всем своим существом Вайолет ощущала, что за занавесью собралась толпа прихожан и что эта столь краткая и столь глубокая связь между ней, Артуром и колоколом уже прервалась и длиться больше не может. В последний раз Вайолет потянула на себя салли и отпустила веревку. Артур вытянул руки, пока конец веревки, уходя все выше, не достиг самой высокой точки, мягко потянул вниз, проверяя натяжение веревки, закрепил петлю, в ускоряющемся темпе прозвучало еще несколько ударов, и колокол умолк. Они посмотрели друг на друга.

– Спасибо тебе, – сказала она, а он только кивнул в ответ.

Артур посмотрел на часы, подошел к стене, снял с крючка длинный металлический корд. Раздался скрежещущий звук, и по колоколу стал бить автоматический механизм – десять глухих ударов.

– Немного опоздали, но ничего страшного, – сказал Артур.

Он отцепил веревку с крюком на конце, опустил его вниз, и Вайолет помогла ему накинуть на крюк пе́тли веревок. Когда все было сделано, Артур потянул за веревку, чтобы поднять этот крюк, и получилось что-то вроде канделябра из веревок, только попроще, чем тот, что она видела на колокольне собора.

За их спинами прихожане запели первый гимн.

– А теперь нам лучше уйти, – сказал Артур. – Иди первая, я приду через пару минут. Встретимся у велосипедов.

Вайолет кивнула, но как-то не очень уверенно. Она представила себе, как собравшиеся прихожане поворачивают голову, провожают ее взглядом, словно она явилась в церковь голая. Но мы же не делали ничего плохого, убеждала она себя и все равно не чувствовала, что они не делали ничего такого, когда звонили, – настолько близки друг другу они были в эти минуты, настолько сильно погрузились в работу с веревкой, в волны колокольного звона и в души друг друга.

Вайолет проскользнула за занавес и оказалась в нефе церкви. Прихожане смотрели на священника, стоящего за кафедрой. И только один человек повернул к ней голову, это был тот самый, в шерстяном костюме. Он успел поймать ее взгляд до того, как она вышла, этот пристальный, цепкий взгляд ожег ее, как прижатая к коже горящая сигарета. «Теперь всей деревне станет известно, – подумала Вайолет. – И его жене тоже».

Когда через несколько минут к велосипедам пришел Артур, Вайолет решила все ему рассказать, но он казался таким радостным и оживленным, что она передумала.

– Ну, что скажешь, каковы ощущения? – спросил он.

– Очень понравилось. Ничего подобного в жизни не испытывала!

– Совсем другие ощущения, верно? Все остальное будто куда-то пропадает.

– И как хорошо, что ты заставил меня звонить именно во время исполнения этого гимна – «Зовет всех грешников…»

– Да. Обычно начинающие звонят по вечерам, и несколько минут изводят деревню своими ошибками. Но я подумал, что тебе лучше подойдет воскресное утро. Легче туда попасть и легче уйти.

«Да, и утаить меня от остальных звонарей и от прихожан», – подумала Вайолет. Но она на него не сердилась. Артур все сделал правильно.

Вайолет не стала говорить, что хочет еще раз попробовать, она понимала, что устроить это не так-то просто, а может, и вовсе невозможно теперь, после того как ее увидел человек в шерстяном костюме. Выходит, это был единственный для нее урок искусства колокольного звона.

Артур поднял ее велосипед и передал ей.

– Обратно в Уинчестер можно было бы добраться тем же маршрутом, через Стокбридж, – сказал он. – Но в воскресенье там большое движение, и ехать будет не очень приятно. Есть другой маршрут, по сельским дорогам, через Броутон и Кинг-Сомборн. Там гораздо лучше.

– Прекрасная идея, – отозвалась Вайолет. – Но тебе незачем ехать со мной до конца. Тем более что в Уинчестер ты приедешь рано, до вечернего звона придется долго ждать. Сама найду дорогу обратно. – она говорила теперь гораздо суше. – Мне кажется, ты… у тебя найдутся другие дела в воскресенье.

«Воскресный обед с женой, например», – подумала она.

– Сегодня в Уинчестере я не звоню. И почему бы не прокатиться с тобой хотя бы часть пути? Самое трудное – найти переезд через реку и добраться до Кинг-Сомборна… А после него повернешь, и там все время более или менее прямо.

– Но тогда я поеду первой, отъеду подальше, а потом ты догонишь… не против?

«Так будет приличней», – добавила она про себя.

– Нужды нет, деревенские сплетники все вон там, – улыбнулся Артур. Он кивнул в сторону церкви, где уже закончилось пение.

Они покатили на юг, вдоль речки Уоллоп-Брук, по той самой дороге, по которой Вайолет прошлым летом шагала в противоположном направлении. Ехали рядышком, но теперь молчали. Радостное возбуждение, охватившее Вайолет после того, как она звонила вместе с Артуром, куда-то испарилось, и его сменила все растущая грусть, подобная той, что она испытывала в последний день отпуска, когда ей хотелось, чтобы он поскорей закончился и снова начались серые, скучные будни.

Миновав Броутон, они покатили в сторону речки Тест, и для того, чтобы перебраться через нее, понадобилось сделать несколько поворотов. Потом переехали через железнодорожную линию, и вдали показался трактир Джона О’Гонта, а перед ним и сам трактирщик, поливающий анютины глазки в горшках.

– Привет, Артур! – весело крикнул он, но, когда узнал Вайолет, лицо его вытянулось от удивления.

Артур кивнул ему, но проехал мимо, не останавливаясь. А когда они были уже довольно далеко, тихонько выругался.

– Один сплетник в церковь не пошел, – заметила Вайолет.

– И не говори.

– Может, тебе лучше поехать обратно?

– Нет, не надо, обратно я поеду другим путем, – не дай бог, остановит и станет про тебя расспрашивать.

Скоро они добрались до большой дороги, и она привела их к деревне Кинг-Сомборн, состоящей из нескольких домов, паба и церкви. Тогда Артур свернул на дорожку поуже, и скоро эти дома остались позади, по обеим сторонам потянулись живые изгороди, а за ними сельскохозяйственные угодья. Он остановился на обочине, Вайолет встала рядом с ним, соскользнула с седла вперед и стояла, держа велосипед между ног.

– Ну вот, езжай по этой дороге еще примерно миль семь, и доберешься до окраины Уинчестера, – сказал Артур. – Движение здесь небольшое, и ехать будет приятно.

– Отлично, – ответила Вайолет, но не сдвинулась с места. – Спасибо за это утро. И за все обеды, которыми ты меня угощал. И за то, что показал соборные колокола. В общем, за все.

Она понимала, что слова ее звучат как слова прощания. Потому что так оно и было на самом деле. Что-то в его поведении не оставляло сомнений, что этот день особенный и он никогда больше не повторится. Артур показал ей, что такое колокольный звон, и на этом все. Теперь он смотрел на нее несколько беспомощно, его взгляд подтверждал, что она права. Сейчас попрощается и покатит к себе обратно в Нетер-Уоллоп.

Вайолет чувствовала, как в груди ее снова разверзается черная пропасть. Можно хоть сейчас провалиться в нее или… или взять ситуацию в свои руки. Свершить акт неповиновения и протеста.

Они стояли прямо возле металлических ворот, устроенных в живой изгороди для трактора, чтобы можно было пахать землю или собирать урожай. Вокруг стояла полная тишина, на дороге и на полях за изгородью не было ни души. Все вокруг словно ждало чего-то. Вайолет слезла с велосипеда и прислонила его к изгороди. И полезла через ворота.

– Вайолет… – пробормотал он.

Она вскарабкалась на ворота, закинула ногу, села на них верхом, и юбка на ней вздулась. Перед тем как заговорить, она сделала глубокий вдох.

– Ты не хочешь пойти со мной на поле? Потому что я к этому готова, и у нас с тобой никогда больше не будет такого случая.

Артур смотрел на нее во все глаза.

– Ну, выбирай, или сейчас полезай за мной, или уезжай.

Вайолет спрыгнула на землю и, не оглядываясь, пошла к открытому полю. Она очень рисковала, теперь была его очередь решать, и неизвестно еще, пойдет ли он за ней. Она ступила на поле, засеянное травой и клевером, нашла место, где трава была в самый раз: густая, не очень высокая, но уже не колючая, лежать на такой – одно удовольствие. Она ждала и думала о всех тех людях, которые никогда ее не поймут, то, что она сейчас делает, для них немыслимо: ни для матери, ни для Тома с Эвелин, ни для Луизы Песел, ни даже для Джильды с Дороти. Но думала недолго, все они не имели сейчас для нее никакого значения. Остался только один человек, с которым нужно было считаться. Она закрыла глаза и представила себе Джин Найт: эту замечательную женщину с распущенными волосами и лицом, жадно впитывающим солнечные лучи, она видела всего раз в жизни. Прости меня, думала Вайолет. Прости меня за то, что я строю свою жизнь на развалинах твоей.

Через несколько мгновений она почувствовала, что Артур стоит рядом с ней. Вайолет открыла глаза и повернулась к нему, теперь они стояли лицом друг к другу, как и тогда, когда звонили в колокол. Она взяла его за руку, и он взял ее за другую. Получилась как бы замкнутая электрическая цепь, по которой побежал ток, объединяя обоих в одно целое и вспыхивая искрами внизу ее живота.

* * *

…Она попросила, чтобы он уехал первым. Ей хотелось побыть на этом поле одной, собраться с мыслями, а потом уже жить дальше.

– Прости меня, Вайолет, – сказал Артур, вставая на ноги. – У меня все это плохо получается.

Он сделал обеими руками жест, как бы включая не только себя, и ее, и это поле, но и все их встречи, все, что они когда-либо сказали друг другу, и то, что они только что сделали.

– Моя жена…

– Понимаю, – перебила она.

Но он упрямо продолжил:

– Джин сейчас нелегко. Я ей нужен.

– Конечно. И я считаю, что нам не надо больше встречаться, вообще никак… Так будет лучше для всех. – Губы Вайолет тряслись, ей пришлось закусить губу, чтобы унять эту дрожь. – Иначе нам будет очень тяжело, после того как мы…

– Да, ты права. Так будет лучше всего.

Артур согласился с ней так простодушно, что сердце ее заныло: ей хотелось, чтобы он с ней спорил. Но и он был прав, какими бы ни были последствия того, что произошло с ними сегодня. Они оба это хорошо понимали.

Артур взял на секунду ее лицо в свои ладони, печальными синими глазами заглянул ей в глаза и улыбнулся. Потом поцеловал, зашагал к воротам, перелез через них, ни разу не оглянувшись. Как только он покатил на дребезжащем велосипеде прочь, Вайолет вытерла лицо его носовым платком, отряхнула и поправила одежду, причесалась, убирая из волос травинки, успокоила дыхание. Потом встала, комкая носовой платок в кулаке, окинула взглядом усеянное лютиками поле. Что бы там ни было, внутри у нее все пело, словно оповещая ее о возможных переменах, о новой жизни.

Она сунула носовой платок в сумочку и вдруг услышала, как звякнули ворота, она удивилась: неужели вернулся Артур? Она повернулась и увидела, что это вовсе не Артур. На нижней перекладине ворот стоял Джек Уэллс. Вот он ухватился за верхнюю перекладину, быстрым движением подтянулся, лег животом на ворота, мелькнули ноги, и он изящно приземлился с этой стороны.

Он стоял и смотрел на нее темными, широко раскрытыми глазами, на губах медленно расцветала улыбочка, а ей казалось, что время замедлилось и скоро совсем остановится. Вайолет удалось быстро прикинуть, что его ферма с ржавой техникой и кукурузным полем, где он преследовал ее прошлым летом, совсем рядом, через одно или два поля к югу. Душа ее была столь наполнена ее отношениями с Артуром, его колокольным звоном, что она и думать забыла про тот злосчастный летний день, как и про то, что случилось в канун Нового года. Она совсем выбросила этого человека из головы… и вот он снова здесь.

«Ну уж нет, – подумала Вайолет. – Тебе не удастся отнять у меня этот день».

– Убирайся! – крикнула она, не успел он сказать хоть слово.

Улыбочка на его лице стала еще шире.

– С чего это вдруг?

– Потому что я прошу тебя об этом, а джентльмен всегда делает то, о чем его просит женщина.

– Неужели? Надо же, а я и не знал. Я всегда думал, что мужчина может взять себе все, что ему нравится.

Он шагнул к ней. Она сделала шаг назад. «Так, – мелькнула в голове мысль, – пришло время думать быстро и ясно». «Лучше всего не паниковать, – услышала она в ушах голос отца. – Спокойно прикинуть, какие есть варианты, и быстро выбрать лучший. И не мудрствовать, не усложнять».

Она прислушалась. Артур уехал, жилья поблизости нет – воскресенье, фермеры сидят по домам, отдыхают. Помощи ждать неоткуда. Можно ли отговорить его от того, что он задумал? Судя по опыту предыдущих с ним встреч, вряд ли. Может, уступить, дать ему то, что он хочет? И тогда он, возможно, поступит с ней не очень жестоко.

Ну уж нет! Ни в коем случае нельзя поощрять его. После того, что у нее только что было с Артуром, она не потерпит, чтобы он надругался над ними. Чему она научилась за полтора года жизни в Уинчестере? Сопротивляться. Итак, она будет сопротивляться.

Вайолет бросила быстрый взгляд в раскрытую сумочку: носовой платок Артура, бумажник, губная помада, пудреница, несколько квитанций и длинная полоска скатанного в рулончик холста для каймы, которую она начала вышивать. Она сунула его в сумочку, чтобы было чем заняться, если долго придется ждать Артура. А вот и игольница, которую ей подарила на день рождения Марджори, а в ней несколько иголок для вышивания, воткнутых в фетровые странички, коротких, толстых, с закругленными, тупыми кончиками. Она быстро прикинула возможности этих иголок.

Джек Уэллс сделал к ней еще один шаг.

– А вообще, что ты тут делаешь одна? – задал он вопрос.

Значит, он не видел ее вместе с Артуром, с облегчением подумала Вайолет.

– Я… любуюсь цветочками.

– Почему ты всегда ходишь одна?

– Это не твое дело. Что плохого в том, чтобы быть одной?

– Женщине негоже быть одной. Ей нужен мужчина, который будет ее защищать. Иначе бог знает, что может случиться.

– Чушь собачья! – резко ответила Вайолет, она вдруг разозлилась. – И вообще, мы тут вовсе не одни. На дороге кто-то есть.

Она кивнула в сторону ворот. Он оглянулся, чтобы посмотреть, а она быстро залезла в сумочку, раскрыла игольницу, достала самую большую иглу, приладила ее к корешку между двумя сторонами игольницы так, чтобы наружу торчал острый конец. Потом закрыла игольницу и крепко зажала ее между пальцами, большим и указательным, там, где скрывалась иголка. Она проделала этот маневр за три секунды, едва успела до того, как он повернулся к ней снова, явно раздраженный.

– Думаешь, ты такая умная? За дурака меня держишь? Сучка!

Он подскочил к ней так быстро, что она не успела даже шевельнуться. Толкнул ее в грудь, она за что-то зацепилась ногой и упала на землю, больно ударившись локтем и плечом. Но игольник с торчащей иголкой ей удалось удержать, хотя посмотреть, на месте ли игла, она не осмелилась.

Секунду он постоял над ней, закрывая своей фигурой солнце, так что Вайолет теперь видела только его силуэт в торжествующей позе. Потом нагнулся к ней, схватил ручищами за плечи и прижал к земле. Роста он был невысокого, но крепкий и сильный, как всякий фермер, работающий на свежем воздухе, от него пахнуло потом и сигаретами, а еще резким запахом скотного двора. Он плотно прижался к ней бедрами, и Вайолет почувствовала твердое у него между ног. Ужас сковал ее.

Но в пальцах ее все еще была зажата игольница. Кончиками пальцев она ощущала ее гладкую вышивку, аккуратные – и не очень – стежки, они были сделаны рукой племянницы, которая любит ее. Прикосновение к этим уверенным стежкам придало ей силы.

Джек Уэллс убрал одну руку с ее плеча и потянулся к поясу на штанах. «Сейчас!» – подумала Вайолет, крепко сжала игольницу, взмахнула рукой и, взмолившись, чтобы иголка не выпала, что было силы вонзила ему в шею.

Он дико заорал и, схватившись за шею, скатился с нее.

«Вперед!» – приказала себе Вайолет.

Она вскочила на ноги и, не обращая внимания на боль в локте и в плече, подхватила сумочку и побежала, сначала споткнувшись, но потом все быстрей и быстрей – так быстро она еще никогда не бегала, даже когда совсем юной убегала от братьев. Вот и ворота, одним духом она перемахнула через них. Вайолет не оглядывалась, чтобы только не терять драгоценных секунд. Велосипед был на месте, стоял возле ограды. Когда она добежала до него, брякнули ворота – это он перепрыгнул через них. Но она и не оглянулась, вскочила в седло и что было сил нажала на педали.

Вайолет слышала за спиной его тяжелое дыхание, слышала, как он ругался и злобно рычал, все ближе и ближе, вот он уже схватил ее за руку. Но ей удалось вырваться, иначе ей грозило бы падение с велосипеда. Вайолет поднажала, мышцы бедер так и горели, и, набрав скорость, оторвалась от преследователя.

Тяжело дыша, ни о чем не думая и не снижая скорости, она без оглядки крутила педали, раз-два, раз-два – воздух обжигал легкие. Опомнилась она, только когда между ней и бегущим за ней мужчиной было, как ей казалось, несколько миль. На дороге ни души, ни одной фермы поблизости, по обе стороны только поля и перелески. Здесь царило полное безлюдье, и ее охватило чувство благодарности к велосипеду, как к верному коню, который вынес ее и спас от смертельной опасности.

Вайолет снизила скорость, только когда добралась до какой-то фермы, раскинувшейся с обеих сторон дороги, а за ней был поворот к деревне. Ферма жила своей полнокровной жизнью: на ближнем поле паслись коровы, во дворе расхаживали куры, возле дома женщина что-то выливала из ведра в траву, на стуле сидел грелся на солнышке и читал газету мужчина, трое мальчишек гоняли мяч, а между ними с громким лаем прыгала собака. После всего, что с ней совсем недавно случилось, сцена казалась такой мирной и обыденной, что Вайолет, не веря глазам своим, едва удержалась от смеха.

На поле осталась ее шляпа, и волосы спутались. Увидев Вайолет, мужчина и женщина не сводили с нее изумленных глаз. Не останавливаясь, она проехала дальше. Дорога теперь была оживленной – люди возвращались из церкви или ехали к родственникам в гости на воскресный обед. Вайолет старалась не смотреть в глаза ни сидящим за рулем, ни пассажирам.

На окраине Уинчестера она остановилась, прислонила велосипед к столбу дорожного знака, порылась в сумочке и достала пудреницу. В зеркальце увидела на щеках пятна, спутанные волосы, искусанные губы и диковатый взгляд в глазах. Да, ни пудра, ни губная помада тут не помогут, подумала она. Постаралась как могла привести в порядок прическу рукой. Кладя обратно в сумочку пудреницу, вдруг поняла, что здесь нет подаренной племянницей игольницы. Должно быть, осталась на поле вместе со шляпой и теперь потеряна навсегда – не станет же Вайолет сейчас возвращаться. Она представила, как лежит там брошенная игольница, и расплакалась, громко всхлипывая и сотрясаясь всем телом.

Но плакала она, к счастью, недолго, – что сделано, то сделано.

Вайолет нащупала носовой платок Артура, вытерла глаза и лицо. Закурила, делая глубокие затяжки и пуская струю дыма к небу. В голове мелькнула мысль, не пойти ли в полицию – заявить на Джека Уэллса. Но тогда придется объяснять недоверчивым полицейским, зачем она оказалась на поле одна, и тем самым втянуть в дело Артура. Нет уж. Она представила торчащую в шее Джека Уэллса иголку и кивнула. Нет-нет, хватит. «Вайолет Спидуэлл, – подумала она, – ты хоть видишь сама, что натворила?»

Она снова села на велосипед и, не вращая педалями, покатила под уклон к городу – мимо железнодорожной станции, мимо средневековых ворот Уэст-Гейт, по Хай-стрит прямо к Баттеркроссу, а оттуда к внешнему дворику собора. Крутить педалями почти не нужно было, казалось, собор сам притягивает ее к себе, как магнит.

Вайолет прислонила велосипед к стене и вошла в прохладное помещение собора, двинулась прямо по центральному проходу нефа к ступенькам, ведущим к хорам. В соборе было пусто, если не считать алтарника, который в самом конце пресбитерия раскладывал напрестольную пелену и свечи на алтаре, подготавливая помещение к вечерне. Вайолет оглядела ряды стульев слева и справа от центрального входа. Подушечка с королем Артуром лежала слева, а недавно законченная – с Древом жизни – справа. На обеих были видны филфоты, но они не бросались в глаза, и, чтобы увидеть их, нужно было внимательно приглядеться.

Вайолет секунду подумала и выбрала подушечку с Древом жизни – сиденье под ней скрипнуло. Она закрыла глаза и прислушалась к своему организму. Дыхание замедлилось и почти вернулось к норме. Локоть все еще болел, но боль в плече притупилась. Мышцы ног горели после долгой езды на велосипеде, особенно после неожиданного бешеного рывка. Вернувшись домой, надо будет полежать в теплой ванне, чтобы мышцы расслабились.

Внизу живота все тоже болело – и от Артура, и от долгого сидения в седле. Вайолет сидела и слушала себя, и вдруг ей показалось, что она почувствовала внутри слабый толчок. Она открыла глаза и остановила взгляд на одной из подушечек, лежащей на сиденье прямо перед ней. На фоне темного дерева желтые и красные пятна вышивки, казалось, светились, как драгоценные камни.

Вот оно, началось, подумала она. Это зачатие.

Глава 25

– Обожаю ездить по железной дороге. Поезд действует на меня, как лекарство, – сказала Джильда, отворачиваясь от пробегающих мимо пейзажей Гемпшира и сияющими глазами глядя на Вайолет.

– Да, – улыбнулась в ответ Вайолет.

Впрочем, она прекрасно понимала, что улыбка не сможет скрыть ее крайней усталости. Три месяца подряд она так мало спала, что сама удивлялась, как она еще держится.

Дороти в своем зеленом пальто с отсутствующим взглядом сидела напротив. Вайолет решила совершить эту поездку в субботу, чтобы ее могли сопровождать подруги, она не вполне была уверена, что вообще кто-то придет. Том и Эвелин сказали, что будут, хотя им надо было найти кого-нибудь, кто мог бы присмотреть за детьми, – Вайолет подозревала, что шум вокруг этого они подняли нарочно, это был предлог, чтобы не явиться. Она надеялась увидеть Марджори, Эдди и Глэдис, но понимала, что не сможет просить брата привести их с собой. Из всех перемен, произошедших в прошлом году, невозможность регулярно встречаться с ними была для нее самой болезненной. Она все еще лелеяла надежду, что неясная позиция Тома с Эвелин может измениться. С помощью Дороти она даже изготовила новую игольницу, подарок Марджори, скрупулезно воссоздав все ее огрехи, на тот случай, если племянница придет в гости и захочет ею полюбоваться. За месяц до этого Марджори сама изготовила для нее поздравительную открытку с тщательно нарисованными фиалками. Вайолет обрадовалась, она надеялась, что Том и Эвелин захотят передать ей эту открытку. Рассказывая о том, как яростно настаивала Марджори, чтобы карточку передали тетушке, Том качал головой.

– Откуда только она это берет? – говорил он.

– Смотри, холм Святой Екатерины! Мы уже почти приехали, – сказала Джильда и принялась собирать вещи.

В голове Вайолет мелькнула мысль: а что, если остаться в поезде, доехать до самого Лондона, как она рассчитывала однажды летом, чуть меньше двух лет назад. Может, жизнь в большом городе, где ее никто не знает, будет легче? Очень может быть. Но в глубине души понимая, что никогда туда не поедет, Вайолет отбросила эту мысль.

– Спасибо вам, что поехали со мной, – сказала она.

– А как же иначе? – вскричала Джильда. – Мы ни за что не пропустим такое событие, правда, Дороти?

– Per angusta, ad augusta. «Через трудности к цели», – отозвалась та.

Вайолет с Джильдой даже не переглянулись. Вайолет давно поняла: раз уж ты с кем-то живешь, то должен привыкнуть к тому, что он по поводу и без повода брызжет латынью. У нее самой найдется много чего, что тихо сводит Дороти с ума.

Например, вот это. Вайолет подошла к стоящей у вагонной двери коляске и заглянула внутрь. Айрис еще спала, она уснула сразу, как только они вышли из дома. Остальным пассажирам крупно повезло, но скоро малышка проснется, и тогда держись. Впрочем, ничего страшного. Вайолет улыбнулась, глядя на это чудо – собственную дочь. Ради нее она готова терпеть и не такое, а уж то, что ребенок кричит, – сущие пустяки.

Тем не менее надо собраться с духом, ведь к собору придется идти пешком через весь город. В Уинчестере она не была с тех пор, как беременность стала заметной и она потеряла работу. Однажды в холодный октябрьский день мистер Уотерман вызвал ее к себе, и Вайолет поняла, что он наконец заметил: она как-то подозрительно располнела, тут явно что-то не так. Вайолет избавила и себя, и его от мучительного для обоих разговора.

– В феврале я буду рожать, – без обиняков заявила она, садясь на стул. – Могу уйти сейчас или в январе – как вы предпочитаете?

Мистер Уотерман вытаращил на нее глаза:

– Мисс Спидуэлл, я… я…

– Понимаю, сейчас будет лучше всего, – твердо произнесла она.

Конечно, такая решительность стоила ей недополученного двухмесячного жалованья, но еще целых два месяца терпеть выговоры брызжущего слюной краснорожего мистера Уотермана было выше ее сил. Ей и так уже приходилось мириться с косыми взглядами городских кумушек. А вот миссис Харви неожиданно проявила терпимость. Оказалось, что ее дочь тоже родила ребенка без мужа, как по секрету призналась она Вайолет.

– Но разумеется, когда родится ребенок, я попрошу вас съехать, – добавила она. – Детей в моем доме я не потерплю.

Но в тот день, когда Вайолет потеряла работу, больше всего ее удивила Морин, которая давно догадалась, что Вайолет ждет ребенка. Побеседовав с мистером Уотерманом, Вайолет вернулась в офис и сказала ей, что уходит с работы.

– А я тоже скоро уволюсь, – хмыкнув, заявила ее коллега. – Я выхожу замуж.

– Замуж?

Вайолет попыталась скрыть, что ошарашена этой новостью, но ведь сколько месяцев она не замечала никаких признаков, что в жизни Морин появился мужчина. Это столь неожиданное заявление было так не похоже на бесконечные разговоры о помолвках, обручальных кольцах и свадебных торжествах, которые всего полтора года назад вели две подружки, Мо и О. Гляди-ка, Морин, оказывается, серьезно повзрослела, подумала Вайолет.

– И за кого же? – спросила она.

– За Кита, конечно.

Увидев изумленное лицо Вайолет, она фыркнула:

– Не понимаю, чему ты удивляешься. Ведь это ты нас познакомила.

А Вайолет все никак не могла осмыслить, что Кита Бейна можно называть просто Китом. Этому человеку как-то больше шло, когда его называли по фамилии. И теперь вот он женится на Морин. Может быть, под его влиянием характер этой девушки станет несколько мягче.

– Боже мой… – проговорила она. – Ну что ж, я вас поздравляю, обоих.

– Спасибо. Кит такой смешной, я с ним все время смеюсь. И умный, заставляет меня думать. Ох, я жду не дождусь, чтобы увидеть лицо мистера Уотермана, когда он узнает, что потерял обеих машинисток! Ты ведь придешь ко мне на свадьбу, правда? Ведь это ты свела нас с ним. Ты обязательно должна прийти. Если, конечно, это не помешает. – Она кивнула на живот Вайолет.

– Надеюсь, – ответила Вайолет.

Но надежды было маловато! Там наверняка будет Артур и, скорей всего, в качестве шафера, а Вайолет понимала, что сейчас лучше держаться от него подальше, как и от собора, и от ресторана «Старый базар» в среду вечером и в воскресенье днем.

С Артуром она столкнулась только однажды. Она выходила из дома, где шли занятия вышивальщиц, и сквозь группу хористов из колледжа, шумной толпой пересекающих внутренний дворик, увидела его. Артур стоял, прислонившись к арочному контрфорсу собора, и явно высматривал ее. Вайолет остановилась, а когда мальчики прошли, он заметил ее, а также ее живот, явно выпирающий под пальто. Они стояли и смотрели друг на друга, разделенные внутренним двориком. О, как ей хотелось тогда броситься к нему и упасть в его объятия. Но Вайолет даже не пошевелилась, впрочем, и он тоже, тем самым подтвердив необходимость вести себя так, как они сами решили, еще даже не зная о последствиях того, что случилось между ними. Вайолет лишь едва заметно кивнула ему и отвернулась, а Артур достал из кармана носовой платок и вытер глаза.

Так что на свадьбу она не пошла. Когда Морин и Кит Бейн в конце декабря поженились, она уже вернулась в Саутгемптон и могла сослаться на дурную погоду и распухшие щиколотки – хотя тогда уже все могли догадаться об истинной причине ее отсутствия. Впрочем, никто к ней претензий не имел. Напротив, супруги Бейн стали ее верными друзьями. Они с таким пониманием относились к ее беременности и к ее Айрис, когда та появилась на свет, что с радостью согласились стать крестными ребенка.

Поезд остановился, Вайолет заглянула в коляску: девочка была так похожа на Артура, что она изумлялась, когда кому-нибудь приходило в голову спросить, кто ее отец. Айрис открыла глубоко посаженные глазки – они сверкали, как два сапфира.

– Как раз вовремя, – пробормотала Вайолет.

Она поправила у нее под головкой беленькую подушечку с инициалами «А. Н.», вышитыми в уголке под наволочкой, – скопировала их с носового платка Артура.

– Добро пожаловать в Уинчестер, малышка. Sic parvis magna. «Такая маленькая и такая великая».

* * *

Джильда и Дороти, похоже, нисколько не переживали, что им придется идти пешком через весь город. Они жили теперь в Саутгемптоне, устроились вместе, обе работали, одна бухгалтером, другая учительницей, и горожанам теперь было не до того, какие между ними отношения. Эта ситуация устраивала всех, как говорится – с глаз долой, из сердца вон. Шагая теперь по Хай-стрит, они были похожи на двух подруг, которые, весело болтая, идут на крестины.

А вот грех, совершенный Вайолет, был для всех более очевиден. Толкая перед собой по направлению к Баттеркроссу коляску с ребенком, она чувствовала на себе чужие взгляды, как и в Саутгемптоне в последние месяцы беременности и в первые месяцы после рождения Айрис. Теперь-то Вайолет стала более толстокожей, но все равно для нее это явилось тяжелым испытанием, приходилось крепиться, чтобы выдержать его. И в этом ей помогали шагающие рядом Джильда и Дороти, которые теперь, не говоря ни слова, разделились и шли слева и справа от нее. Как два стража, ведущие преступника в тюрьму, усмехаясь, думала она, но все равно была благодарна им за это.

Лучше всего сейчас идти, не сводя глаз с личика дочери, это очень поддерживает. Айрис глядела на мать так же сосредоточенно, ее синие глазки сияли жаждой жизни, желанием выжить, ее полная зависимость от матери заставляла Вайолет шагать твердым шагом и держать спину прямо. Благодаря именно этому ей удалось убедить брата, что дом семьи Спидуэлл в Саутгемптоне продавать нельзя, в нем станут жить она с дочерью, а также Джильда и Дороти. Том был ошарашен таким предложением, как, впрочем, и новостью о ее беременности. Но Вайолет успела выработать в себе такую твердость в принятии решений, что брату трудно было с ней спорить.

– У меня будет своя семья, – сказала она, – поэтому мне нужен мой родной дом. Мама в Саутгемптон больше не вернется. Неужели я не могу жить в своем доме только потому, что тебе сейчас нужны деньги?

Джильда и Дороти теперь зарабатывали, и денег хватало на всех. Подругам не нужно было платить за жилье, и они худо-бедно справлялись: Вайолет вела домашнее хозяйство и занималась дочерью. Такая организация шокировала соседей, они шушукались у них за спиной, не раз Вайолет слышала, как они шипели, называя их дом домом греха. Том с Эвелин скрепя сердце мирились с отношениями Джильды и Дороти, делая вид, что считают это просто дружбой, но вот игнорировать очевидный факт существования Айрис, отсутствие обручального кольца на пальце Вайолет, как и отца ребенка, они уже никак не могли. Да и от детей всего этого было не утаить. В гости они приезжали теперь без детей, но у них всегда под рукой было объяснение: заболели, устали или наказаны за непослушание.

Вайолет приходилось мириться с этим. От Дороти она усвоила истину: Suum cuique. «Каждому свое». Однако она тревожилась: долго так продолжаться не могло. Удастся ли ей снова устроиться на работу? Или придется идти на поклон к Тому и умолять его о милосердии? Мучительно было представлять себе эти переговоры, но рано или поздно придется говорить с ним про свое с Айрис будущее, чтобы оно не казалось столь неопределенным и шатким.

Они пересекли внешний дворик, и сердце Вайолет забилось сильнее. Что бы ни думал о ней город, ее больше заботила реакция собора на ее новую жизнь. Веками он был прибежищем и утешением для многих людей и стал таковым для самой Вайолет, когда она оказалась в Уинчестере. Но страшила перемена: теперь ее будет провожать множество глаз – «Вы только посмотрите на нее, ну надо же, ай-ай-ай!» – когда она пройдет по нефу, толкая перед собой коляску, в которой лежит Айрис. Неужели она явилась сюда в последний раз?

У главного прохода их ждала Луиза Песел. Это она убедила настоятеля Селуина, чтобы крестины Айрис прошли в соборе. Интересно, что такое она сказала ему, может быть, подкупила обещанием вышить в его честь особую подушечку. Впрочем, не исключено, что настоятель просто решил, что спорить с мисс Песел бесполезно.

– Ну вот наконец и вы! – вскричала она, с улыбкой подходя к ним. – А где же наша замечательная звездочка?

Луиза Песел склонилась над коляской, даже сунула в нее голову – так делают все, кто никогда не имел дело с грудными детьми, – и Айрис в тревоге наблюдала за ней. Мисс Песел потрепала ребенка по щечке и выпрямилась.

– Прекрасные синие глазки, – заявила она.

Вайолет снова подумала, могла ли мисс Песел, глядя в синие глазки девочки, вспомнить глаза ее отца.

Если это и было так, то мисс Песел не подала виду. Более того, она вообще ни слова не произнесла ни об отце ребенка, ни о том, что у Вайолет на пальце нет обручального кольца. И так искренне приветствовала появление на свет Айрис, как и племянница Вайолет, Марджори, с восторгом приняла на себя заботу о своей крохотной двоюродной сестренке, когда Том и Эвелин однажды позволили им прийти в гости.

– Какое очаровательное имя вы выбрали для девочки, – продолжала мисс Песел. – Тем более, как вы знаете, я обожаю ирисы, они у меня на втором месте после вышивания. В этом году я перееду в белый дом на Коулбрук-стрит, отсюда рукой подать, и я уже мечтаю, как буду сажать у себя в саду ирисы. Через годик-другой обязательно приходите ко мне с Айрис в гости, пусть полюбуется цветочками, в честь которых ее назвали. Ну что, пойдем?

Она повела их боковым проходом, мимо часовенки епископа Эдингтона с его вырезанными из камня филфотами и дальше к Рыбацкой часовне. В компании с Луизой Песел Вайолет осмелела, она поняла, что имеет право здесь находиться, и теперь уверенней толкала перед собой коляску.

Возле часовни их уже поджидали супруги Бейн, причем Морин на этот раз не хмурилась, на лице ее играла улыбка. С ними была миссис Харви и, к несказанному изумлению Вайолет, Мэйбл Уэй, как представительница цеха кафедральных вышивальщиц. Та самая Мэйбл, которая два года назад шикала на нее – как раз рядом с Рыбацкой часовней. Она явно чувствовала себя здесь неуверенно и бросала по сторонам испуганные взгляды, возможно ожидая, что сюда придут и другие вышивальщицы, помимо Джильды, Дороти и мисс Песел. Миссис Биггинс, конечно же, не пришла, хотя она не запрещала Вайолет ходить на занятия, но в ее присутствии Вайолет чувствовала себя так неловко, что, переехав в Саутгемптон, перестала их посещать, хотя до самого рождения Айрис продолжала вышивать подушечки на сиденья для хора, – потом у нее просто не стало времени заниматься вышивкой.

А Мэйбл Уэй, вероятно, была здесь неспроста. У многих людей найдется что скрывать от других: у одной ушел муж, другая выдает за брата или сестру прижитого ребенка, кто-то предается недостойной страсти, у кого-то безвременно ушла из жизни жена. Может быть, когда-нибудь Вайолет узнает и историю Мэйбл. Плыть по океану жизни, смиренно принимая удары судьбы, терпимо относиться к другим людям – вот что главное. Она кивнула Мэйбл, желая ободрить и успокоить ее. И Мэйбл ответила ей робкой улыбкой.

Несмотря на приятное удивление при виде неожиданных гостей, несмотря на радостное возбуждение по поводу предстоящего события, Вайолет была чуточку разочарована. В глубине души она смутно надеялась, что придет и Артур, хотя прийти он никак не должен. Она ясно дала ему понять это, и он ей тоже.

Вайолет поприветствовала всех гостей, но тут Айрис громко расплакалась – скорей всего, запоздалая реакция на незнакомое лицо Луизы Песел, – она занялась ребенком и не могла принимать участие в общем разговоре. К счастью, никто не обратил на это внимания, ведь большинство собравшихся прекрасно друг друга знали, да и люди они были воспитанные, – впрочем, Вайолет не могла не заметить, что и Мэйбл, и миссис Харви старались держаться подальше от Джильды и Дороти и заняли позицию с другой стороны часовенки. Но тут ничего не поделаешь – они могут придерживаться достаточно широких взглядов, чтобы явиться на крестины ребенка, рожденного незамужней женщиной, но не одобряют, когда две женщины живут вместе. Ведь и сама Вайолет поначалу была очень этим озадачена, и ей понятна была их неприязнь. Но теперь она уже несколько месяцев живет в одном доме с Джильдой и Дороти, привыкла к ним и больше не ставит их отношения под сомнение. Для нее теперь они были все равно что пожилая супружеская пара. Слава богу, хоть Морин с ними разговаривает; выйдя за Кита Бейна, она стала великодушнее.

Прибыл викарий одной из деревенских церквей – бесцветный человечек, вероятно единственный в округе, кто согласился исполнить обряд крещения прежде всего потому, что теперь он сможет говорить, что служил в Уинчестерском соборе. Все стали занимать свои места, Джильда и Кит Бейн встали возле Вайолет как крестные отец и мать. Айрис все еще кричала, и Вайолет тревожно озиралась, вопли дочери нервировали ее. Тома и Эвелин нигде не было, возможно, они и вовсе не придут.

Но тут вдруг в собор торопливо вошла Эвелин, вид у нее был виноватый.

– Сейчас ты поймешь, почему мы опоздали, – задыхаясь, произнесла она.

А когда в дверях появился Том, ведя под руку мать, Вайолет едва сдержалась, чтобы не закричать.

Переехав в Хоршем, миссис Спидуэлл наотрез отказывалась видеться с дочерью. Вайолет несколько раз писала ей, но ответа так и не получила. А когда звонила, к телефону подходила тетя Пенелопа и всегда отвечала уклончиво.

– О, дорогая, она только что уснула, – говорила она. – Сейчас лучше ее не беспокоить.

Но и тогда Вайолет слышала порой в трубке ее ядовитые замечания. А однажды тетя сказала нечто иное.

– Я бы на время перестала звонить ей, дорогая, – прошептала она в трубку. – Наверняка она скоро одумается, совсем скоро. С ней всегда так бывает.

Как Тому удалось уговорить мать прийти на крестины, Вайолет представить себе не могла. Но как только она увидела мать – миссис Спидуэлл очень постарела, ссохлась и двигалась медленно, а лицо было мрачным как туча, – Вайолет поняла, насколько сильно ей хотелось, чтобы мать присутствовала на церемонии. Она теперь и сама стала матерью и хорошо понимала ценность связи между родителями и детьми. Одна мысль о том, что она может потерять свою Айрис, приводила ее в ужас. А ее мать потеряла сына, и ей пришлось жить с этим ужасом много лет. Что ж тут удивляться тому, что она так озлобилась.

Вайолет отдала дочь Джильде – та умела корчить такие рожи, что это всегда успокаивало Айрис, – и подошла к матери.

– Спасибо тебе, Том, – пробормотала она.

Брат молча кивнул. Возможно, это было начало его стараний снова объединить все семейство.

– Мама… – проговорила Вайолет и взяла ее затянутые в перчатки руки. – Я так рада, что ты пришла.

Мать еще больше сдвинула брови и отняла у Вайолет руки.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – пожаловалась она. – Не надо было ехать сюда. Я проделала такой путь – и только ради… этого?

Она с отвращением окинула взглядом часовенку. Возможно, Том и Эвелин заманили ее на крестины обещанием, что церемония будет проходить не в какой-то убогой часовенке, а в более грандиозной части собора.

– Ох-ох, что бы сказал обо всем этом Джеффри… ей-богу, не знаю.

– Это любимая часовня отца. Поэтому я ее и выбрала.

– Какое счастье, что вы приехали, миссис Спидуэлл! – вдруг воскликнула Луиза Песел, шагнув вперед и протягивая руку. – Мы все ждали вас с большим нетерпением. Меня зовут мисс Песел, в соборе я возглавляю группу вышивальщиц. Ваша дочь сделала для собора, для всех нас, много прекрасных вышивок… не сомневаюсь, что вы знаете об этом.

Мать Вайолет быстро оглядела меховой воротник Луизы Песел, ее слегка старомодную шляпку, оценила присущий ей властный тон и холодно кивнула.

– Приятно с вами познакомиться, – сказала она.

Она увидела наконец человека, присутствие которого делает это сборище правомочным, подумала Вайолет, пряча улыбку.

– Отношения между ребенком и бабушкой в семье чрезвычайно важны, вы не находите? – продолжала меж тем мисс Песел. – Под руководством моей бабушки, например, я сделала первую вышивку. И тем самым, в сущности, определила всю свою дальнейшую судьбу. Подойдите же и поприветствуйте внучку.

Миссис Спидуэлл не стала противиться и позволила подвести себя к Джильде, в которой она с облегчением узнала знакомое лицо. Никто из ее родственников не осмелился разъяснить ей истинную природу ее отношений с Дороти, с молчаливого согласия всех было решено, что новость о рождении Вайолет ребенка и так может серьезно потрясти ее.

– А вот и наша Айрис! – воскликнула Джильда, протягивая ребенка. – Она уже больше не плачет, как будто нарочно ради вас.

Миссис Спидуэлл критически оглядела внучку.

– Вайолет, на ней твоя крестильная сорочка? – спросила она.

– Да, мама, – ответила Вайолет и шагнула вперед.

– Великовата для нее. Но ведь ты была крупным ребенком. Толстенькая, как йоркширский пудинг, вот какой ты была.

Вайолет поймала взгляд Кита Бейна: услышав столь неожиданное сравнение, он усмехнулся и подмигнул ей. Кит Бейн очень гордился, что его пригласили быть крестным отцом, и ему доставляло большое удовольствие все происходящее.

Выставив вперед подбородок, Айрис внимательно разглядывала свою бабушку.

– У нее глазки Джеффри, – заметила миссис Спидуэлл.

Глаза у отца Вайолет были, вообще-то, бледно-голубые, в отличие от кристально-синих у Айрис, но Вайолет не собиралась с ней спорить.

– Садись, пожалуйста, мама, и мы начнем.

Айрис не оценила по достоинству благость воды на своем личике – пусть даже вода эта была святая, – почти всю церемонию она орала благим матом и успокоилась только тогда, когда Вайолет унесла ее в пустую соседнюю часовню и покормила. Когда они закончили и насытившаяся Айрис успокоилась у нее на руках, у Вайолет появилась возможность наконец снова пообщаться с гостями. Большинство из них сгруппировались вокруг миссис Спидуэлл, доставив ей удовольствие тем, что слушали ее рассказы о своей новой жизни в Хоршеме. Дороти, как всегда, пребывала в каком-то своем мире, она изучала витражи Исаака Уолтона. Морин о чем-то болтала с миссис Харви. Кит Бейн куда-то пропал – наверное, пошел покурить.

– Вайолет, подойдите к нам, дорогая, мы хотим вам кое-что показать, – позвала мисс Песел, она стояла рядом с Джильдой и манила Вайолет рукой.

Они вывели ее из Рыбацкой часовни, остальные тоже пошли за ними и по ступенькам поднялись в пресбитерий. На всех стульях были разложены подушечки для коленопреклонений, и подушечка Вайолет с желудями и шляпками в клеточку тоже где-то была среди них.

– Смотрите! – Джильда махнула рукой в сторону сидений для певчих слева.

Вайолет посмотрела туда, и у нее перехватило дыхание. В последний раз, когда она несколько месяцев назад была здесь, на этих сиденьях было всего двадцать подушечек. А теперь на скамьях красовались еще и десять длинных подушечек, ослепляя своими великолепными красками. Она подошла поближе. На каждой длинной подушечке было вышито по два исторических медальона с затейливой сине-желто-зеленой каймой. На медальонах были изображения Ричарда I, Генриха VIII, епископов Эдингтона и Уайкхема, Карла I, а также сцена разрушения внутреннего пространства собора солдатами во время Гражданской войны. Здесь был даже медальон с изображением Исаака Уолтона. Оставалось место еще для пары десятков подушечек, но и без них все смотрелось великолепно.

– А вы знаете, миссис Спидуэлл, – объявила мисс Песел, – что в прошлом месяце к нам в гости приезжала королева Мария? Она очень интересуется вышиванием, и ее визит явился свидетельством мастерства наших вышивальщиц, раз уж она захотела лично посмотреть на нашу работу. Честно скажу, это вершина в моей творческой деятельности.

Мать Вайолет кивнула. Она одобрительно относилась к жене короля, хотя считала, что до королевы Виктории ей далеко.

Джильда с Дороти ездили в Уинчестер во время визита королевы и в тот же вечер в подробностях рассказали о поездке Вайолет: что настоятель принимал королеву и сопровождал ее с таким видом, будто он понимает в вышивке, что ростом королева гораздо выше Луизы Песел, что она задавала вполне компетентные вопросы и с особой похвалой отметила работу Дороти. Вайолет была очень рада слышать все это, хотя понимала, что сама поехать туда все равно не смогла бы: Айрис еще маленькая, чтобы можно было оставить ее с кем-нибудь. Кроме того, Вайолет боялась, что ее присутствие одобрят не все вышивальщицы, да и испепеляющего взгляда миссис Биггинс тоже побаивалась. Но Вайолет надеялась, что настанет время, может быть даже скоро, и Луиза Песел сумеет обуздать миссис Биггинс, и тогда она получит возможность вернуться и снова вышивать вместе с другими.

– А еще в честь королевы звонили в колокола, – добавила Джильда и бросила на Вайолет многозначительный взгляд.

У Вайолет сжалось сердце. Они редко говорили об Артуре, хотя Джильда, конечно же, сразу догадалась, кто отец Айрис. Но верная подруга нисколько не осуждала ее.

Вайолет разглядывала длинные подушечки, и вдруг на глаза ей попалась знакомая кайма – ряд филфотов, перемежаемых цветочками на подушечке, посвященной епископу Уодлоку.

– Эту вышивала я сама, – сказала Луиза Песел, подойдя к ней. – У меня было мало возможностей участвовать в этом проекте в качестве вышивальщицы, времени хватало только для разработки эскизов. Но когда услышала, что власти в Германии, по сути дела, запретили евреям работать во всех областях деятельности, я подумала, что неплохо бы продолжить наше слабое сопротивление господину Гитлеру. Свой гнев я вкладывала в эту работу, получая от нее глубокое удовлетворение.

Они взглянули на кайму, которая смотрелась гораздо ярче, чем на подушечках с королем Артуром и Древом жизни.

– Впрочем, я думаю, этого достаточно. Мы четко высказались, что думаем по этому поводу, а в остальном… В мире существует много других чудесных орнаментов, которые можно использовать для наших работ.

Вайолет кивнула. Увы, канцлер Германии никуда не исчез, как предсказывали многие, напротив, он продолжал укреплять свою власть. Усиление Германии сильно ее тревожило, при мысли об этом в груди Вайолет всякий раз раскрывалась темная бездна. Но теперь у нее есть Айрис, и она готова мириться с колкими замечаниями за спиной и косыми взглядами. Ее крохотная девочка прогнала прочь отчаяние и укрепила мужество Вайолет.

Вдруг высоко над головой раздался звон одинокого колокола, поначалу нерешительный, словно кто-то по ошибке брякнул в него, но потом колокол зазвучал все настойчивей и звонче – ей казалось, что бой колокола очень похож на тот, что они с Артуром исполняли в Нетер-Уоллопе. Призывающий к себе всех грешников.

– Это Артур, – прошептала Морин, незаметно подкравшись к ней. – Кит поднялся наверх сообщить ему, что крестины закончились. Это его подарок для Айрис.

Вайолет широко раскрыла глаза. Ведь колокола в соборе звонят только во время службы или в честь членов королевской семьи – а тут крестины чьей-то там дочери…

– Но что скажет об этом Уильям Карвер? Он отстранит его, запретит звонить…

– Артур решил рискнуть. Если повезет, старик Карвер не услышит.

Вайолет слушала колокольный звон и вспоминала то утро в Нетер-Уоллопе и все, что за этим последовало. Следствие – вот оно, покоится у нее на руках. Айрис насторожилась, взгляд ее устремился куда-то вверх. Непонятно было, смотрит ли она в лицо матери или слушает, как звонит в колокол ее отец. И вдруг Айрис улыбнулась, широко и беззубо, и Вайолет подумала, что смотрит дочь на нее, но слушает колокол отца.

Благодарности

Сразу хочу оговориться: вышивание на холсте, о котором написано в этой книге, называется еще и вышивкой гладью.

Луиза Песел действительно существовала, как существовали и до сих пор существуют в Уинчестерском соборе и подушечки для сидения, и подушечки для коленопреклонения, а также филфоты на них. Подушечками пользуются и сейчас, на них может посидеть или подложить себе под колени всякий молящийся. Надеюсь, что я оказала честь работам Луизы и создала ее образ таким, какой могли бы одобрить и она сама, и ее потомки или последователи.

Чтобы написать эту книгу, я пользовалась многими источниками. Если кому-то захочется окунуться в эту тематику глубже, привожу список некоторых из них.

* * *

О Луизе Песел и о вышивках, имеющихся в Уинчестерском кафедральном соборе

Коллекция Луизы Песел в университете города Лидса: http://library.leeds.

ac.uk/special-collections

Embroideries of Winchester Cathedral by Dorothy Carbonell and Hugh Carey (1982) (Дороти Карбонел, Хью Кэри. Вышивка Уинчестерского собора, 1982).

Crewel Embroidery in England by Joan Edwards (1975) (Джоан Эдвардс. Вышивка шерстью на ткани в Англии, 1975).

Stitched and Woven: The Embroideries of Winchester Cathedral by Sheila Gray (2006) (Шейла Грей. Шитое и тканное: Вышивки Уинчестерского кафедрального собора, 2006).

* * *

Об Уинчестерском кафедральном соборе

The Cathedrals of England by Harry Batsford and Charles Fry, revised by Bryan Little (1960) (Гарри Батсфорд, Чарльз Фрай, под редакцией Брайана Литтла. Кафедральные соборы Англии, 1960).

The Glories of Winchester Cathedral by Raymond Birt (1948) (Реймонд Берт. Красоты Уинчестерского кафедрального собора, 1948).

Winchester Cathedral by John Crook (2001) (Джон Крук. Уинчестерский собор, 2001).

* * *

Об искусстве колокольного звона

«The Ringing Men», in Akenfield: Portrait of an English Village by Ronald Blythe (1969) («Звонари», глава из книги Рональда Блайта «Акенфилд: портрет английской деревни», 1969).

Discovering Bells and Bellringing by John Camp (1968) (Джон Камп. Открывая колокола и искусство колокольного звона, 1968).

An Elementary Handbook for Beginners in the Art of Change-Ringing by the Central Council of Church Bell Ringers (1976) (Центральный совет церковных звонарей. «Искусство колокольного перезвона», пособие для начинающих, 1976).

Dove’s Guide for Church Bell Ringers website: https://dove.cccbr.org.uk/ (сайт «Руководство для церковных звонарей»).

Bells and Bellringing by John Harrison (2016) (Джон Харрисон. Колокола и искусство колокольного звона, 2016).

The Nine Tailors by Dorothy L. Sayers (1934) (Дороти Ли Сэйерс. Девять портных, 1934).

* * *

Об образе женщины тридцатых годов XX века

Diary of a Wartime Affair: The True Story of a Surprisingly Modern Romance by Doreen Bates (2016) (Дорин Бейтс. Любовь в военное время, роман-дневник: правдивая история о потрясающе современном любовном романе, 2016).

Testament of Youth Vera Brittain (1933) (Убеждения и принципы юной Веры Бриттен, 1933).

The English in Love: The Intimate Story of an Emotional Revolution by Claire Langhamer (2013) (Клер Лангхамер. Влюбленные англичане: сокровенная история революции чувств, 2013).

Singled Out by Virginia Nicholson (2007) (Вирджиния Николсон. Обособленные, 2007).

* * *

О Британии 1930-х годов

The Thirties: An Intimate History by Juliet Gardiner (2010) (Джулиет Гардинер. Тридцатые: сокровенная история, 2010).

The Long Weekend: A Social History of Great Britain 1918–1939 by Robert Graves and Alan Hodge (1940) (Роберт Грейвз, Алан Ходж. Долгий уик-энд: социальная история Великобритании 1918–1939 годов, 1940).

* * *

Я хотела бы отдать дань своей благодарности следующим людям

Работникам архивов и библиотекарям. Джо Бартоломью, Уинчестерский кафедральный собор, Сюзанне Фостер, Уинчестерский колледж, Дэвиду Раймиллу, Государственный архив Гемпшира, отдел архивов и краеведения, Джил Уиндер, библиотека Университета Лидса, международная коллекция изделий из текстиля, куда входит и коллекция Луизы Песел.

Вышивальщицам. Прежде всего, вышивальщицам Уинчестера, которые познакомили меня со своими работами и показали образцы различных стежков. В настоящее время они заняты тем, что очищают от загрязнений и реставрируют подушечки Луизы Песел, чтобы эти изделия продолжали сиять своей первозданной красотой.

Звонарям. Звонарям Уинчестерского кафедрального собора, которые позволили мне наблюдать, как они звонят в колокола, и в частности старшине колокольни Нику Бакнеллу, а также Колину Куку, они терпеливо отвечали на все мои многочисленные вопросы и вдобавок перечитали все места моей книги, где речь идет о звонарях и колокольном звоне, и внесли множество необходимых поправок. Искусство колокольного звона – дело очень непростое.

Кроме того, звонарям церкви Святой Анны на Хайгейт, позволившим мне присутствовать на их репетициях и самой попробовать позвонить в колокол. И наконец, моей подруге Кэтрин Мур, которая прекрасно чувствует свои колокола, благодаря ей я стала гораздо лучше понимать, каково это, звонить в колокол. Кроме того, она прочитала мою рукопись и сделала несколько точных указаний. Любые ошибки в тексте допущены только мной.

Другим людям. Филу Йейтсу, который предоставил мне живописные подробности жизни в Уинчестере в тридцатые годы. Реставратору текстильных изделий Джеки Хайман, которая поделилась со мной всем, что она знала о Луизе Песел. Экскурсоводу Уинчестерского кафедрального собора Джеффу Стирсу и церковному служителю Бенедикту Йейтсу. Сотрудникам Группы выпуска документации Британского института кинематографии в Лондоне.

И всем остальным. Джемме Элвин Харрис за то, что она, не моргнув глазом, откапывала для меня любую информацию, какими бы странными ни могли казаться мои запросы. Моему мужу, Йону Дрори, он ходил со мной пешком под дождем от Уинчестерского собора до Солсберийского и обратно, и все ради сбора необходимых данных.

Моим издателям Сьюзи Дурэ и Андреа Шульц за то, что они всем сердцем восприняли образ Вайолет, темы, посвященные искусству вышивания и колокольного звона, а также и меня с моим текстом. Моим редакторам Ким Сарридж и Риан Маккей, которые спокойно правили мои ошибки, большие и малые. Заместителю редактора Оре Агбайе-Уильямс, за то, что она хладнокровно придумала самое правильное название книги, когда все остальные, и я сама в том числе, уже впали в отчаяние. Моим агентам Джонни Геллеру и Деборе Шнайдер, которые столь безболезненно решали деловые проблемы книжного бизнеса, что проблема создания собственно текста приносила мне только радость.

И наконец, я бы хотела поблагодарить Кита Бейна за то, что он позволил мне воспользоваться его именем. Кит получил привилегию назвать его именем одного из героев книги на аукционе по сбору денег для фонда «Свобода от пыток» – это достойный всяческого восхищения благотворительный фонд, предоставляющий возможность лечиться и реабилитироваться людям, прошедшим через пытки. Кит поставил на меня, и, надеюсь, он не прогадал.

Примечания

1

Исаак Уолтон (1593–1683) – английский писатель, наиболее известен как автор трактата о рыбной ловле «Искусный рыболов».

2

Энтони Троллоп (1815–1882) – английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.

3

Зеленый человек – мотив в искусстве раннего Средневековья; изображение часто отождествляется с божеством природы.

4

«Жизнь коротка, искусство вечно» (лат.).

5

Фрэнсис Дус (1757–1834) – британский антиквар, хранитель Британского музея.

6

Spinster – пряха (англ.). Другие значения: незамужняя женщина, старая дева.

7

Грейси Филдс (1898–1979) – британская актриса и певица.

8

Эл Боулли (1898–1941) – один из самых популярных британских певцов 1930-х годов.

9

Имеются в виду Овер-, Мидл- и Нетер-Уоллоп.

10

Wallop – здесь: крепкий кулак (англ.). Другие значения: шум, грохот.

11

Джон Уэсли (1703–1791) – английский протестантский проповедник и основатель методизма.

12

Заднескамеечники – члены парламента, не являющиеся министрами, членами теневого кабинета, парламентскими партийными организаторами или официальными представителями, рядовые депутаты.

13

Грэндсайр даблс – один из видов колокольного перезвона.

14

У героя говорящая фамилия Knight – рыцарь (англ.).

15

Джон Уэсли Вивиан «Джек» Пэйн (1899–1969) – британский музыкант 1930-х годов, руководитель джаз-оркестра.

16

Английский центнер равен примерно 112 фунтам или 50,8 кг.

17

Эгг-ног – традиционный рождественский коктейль из взбитых яиц, молока, сахара и рома, виски или бренди со специями.

18

«Старое доброе время» (шотл.). Песня на стихи Роберта Бёрнса; традиционно исполняется во время празднования Нового года.

19

«Долог путь до Типперери» (англ.). Маршевая песня британской армии.

20

Мэри Бейли (1890–1960) – британская летчица, дама-командор ордена Британской империи.

21

Истина в вине! (лат.)

22

В воде – здоровье! (лат.) «Sanitas» в латинском языке означает также «здравый смысл», «трезвость» и «надежность».

23

Пелам Гренвилл Вудхаус (1881–1975) – популярный английский писатель, драматург, комедиограф.

24

«Дневник незначительного лица» – английский комический роман, написанный братьями Гроссмит – Джорджем (1847–1912) и Уидоном (1854–1919).

25

На месте (лат.).

26

Филфот – термин, изначально использовавшийся как синоним свастики; представляет собой частный случай свастики: всегда с усеченными концами и, как правило, правосторонний.

27

«Опрометчивость Евы» («The Indiscretions of Eve») – британский комедийный фильм 1932 года режиссера Сесила Льюиса.

28

Хлеба и зрелищ (лат.).

Content

Трейси Шевалье
Тонкая нить

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Благодарности

Примечания