СССР. Незавершенный проект

Предисловие

Начну с очень личного: нам, родившимся в СССР и не предавшим социалистических идеалов, особенно горько за то, что в нашей стране попытки создания нового общества завершились трагически. И потому мы, – социалисты и коммунисты, – обращаемся ко всем тем, кто хочет не только понять опыт Советского Союза, но и критически использовать его для созидания нового общества, с открытыми вопросами:

Что такое СССР?

Не напрасен ли был опыт 70-ти лет развития СССР? Что он дал для будущего?

Какие уроки (и позитивные, и негативные) могут извлечь сторонники социализма на основе этого опыта?

И более общий, сверхакгуальный для нынешней эпохи вопрос: а был ли завершен проект по имени «СССР»? Есть ли распад нашей страны и других стран т. н. Мировой социалистической системы конец или начало новых практик формирования, выращивания «царства свободы»?

И отсюда наша гипотеза: необходимо тщательное теоретическое исследование опыта СССР как не более (но и не менее!) чем одной из исторически конкретных практик на пути долгого и нелинейного формирования на земле нового, посткапиталистического общества.

Когда-то Марк Твен сказал: «бросить курить очень просто. Я это делал много раз». На наш взгляд, то же самое можно сказать и про генезис той системы, которая иным сегодня кажется едва ли не «естественной» и вечной – про капитализм, который тот же Мизес отождествляет с рыночной экономикой. Но ведь эта политико-экономическая система только в середине XX (NB!) века стала господствующей для большинства жителей Земли (конечно, если не забывать, что люди живут не только в США и Западной Европе…), а до этого капитализм «создавали» многократно и многократно «эксперименты» по созданию рынка и капитала как основ национального развития проваливались с треском: и в Италии, и в Германии и во многих других странах Европы, а так же в Латинской Америки, Азии и т. д., где ростки капитализма глохли не раз и не два. В России мы начинали создавать капитализм не два и не три раза и даже сейчас, в XXI (!!!) веке так до конца и не создали.

Почему же мы считаем, что новый мир, лежащий по ту сторону отношений «царства необходимости», а не только капитализма, можно сотворить быстрее и легче? Не более ли логичным будет тезис о том, что трагедия первой крупной исторической практики движения по социалистической траектории есть не более чем величайший опыт, требующий исследования как причин его генезиса, так и причин его прехождения, подобно тому, как первый, пусть во многом неудачный, опыт полета фанерно-бумажной «этажерки» не есть доказательство тупиковости проекта «авиация»?

Прогноз Фукуямы о конце истории, сделанный 20 лет назад, ныне никто уже и не вспоминает. О кризисе капиталистического проекта после 2008 года не говорит только ленивый. Массовые общественные движения и новые интенции ряда латиноамериканских государств, оживление левых политаческих сил – все эти феномены последних лет заставляют нас по новому взглянуть на опыт СССР как начало, а не конец социалистического вектора развития.

Именно такой, критически-оптимистический взгляд на опыт и наследие СССР как базу для поиска путей развития социализма будущего характерен для большинства авторов предлагаемой Вашему вниманию монографии. Мы – ученые России и других стран, посвя-тавшие большую часть своей творческой жизнедеятельности поиску путей формирования нового социалистического общества рассматриваем опыт СССР и под практическим углом зрения – мы обращаем наш анализ к практикам социалистического созидания: «Не повторите наших трагических, преступных ошибок, постарайтесь (если позволят объективные обстоятельства) пройти по тончайшему лезвию бритвы, используя пока что крайне малые возможности двигаться по пути социализма, повышая при этом эффективность экономики и, в особенности, активно формируя нового, творческого, свободного человека!»

Такая теоретическая и практическая постановка задач нашей работы обусловило основные принципы ее формирования. Мы решили построить эту книгу, адресованную Вам, уважаемые читатели (и нам – левым акгависгам России) как некую «выжимку» из основных наших работ, в которых мы на протяжении последних 5-10 лет анализировали природу, а так же причины возникновения и распада СССР. Поставив задачу суммирования наших разработок, мы сочли возможным включить в работу как новые, так и подвергшиеся существенной редакции ранее опубликованные тексты, что позволяет дать целостную картину взглядов известных российских ученых, научных сотрудников Российской академии наук, профессоров МГУ имени М. В. Ломоносова и других университетов России, зарубежных авторов на проблему СССР.

Основой для данной коллективной монографии стали доклады участников международной научной конференции «20 лет без СССР: уроки и вызовы будущему» организованной Филиалом Фонда Розы Люксембург в России и Фондом «Альтернативы» и прошедшей в 7–8 ноября 2011 года в Москве на базе Института философии РАН.

Авторами частей и глав являются:

Предисловие, Интерлюдия. СССР: оптимистическая трагедия – Александр Владимирович Бузгалин, доктор экономических наук, профессор МГУ, главный редактор журнала «Альтернативы».

Часть 1. СССР: что это было?

Глава 1 – Борис Федорович Славин, доктор философских наук, профессор МПГУ, Горбачев-фонд.

Глава 2 – Игорь Константинович Пантин, доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии РАН.

Глава 3 – Андрей Иванович Колганов, доктор экономических наук, заведующий лабораторией экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Глава 4 – Михаил Илларионович Воейков, доктор экономических наук, профессор, заведующий сектором Института экономики РАН.

Глава 5 – Александр Владленович Шубин, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Глава 6 – Пареш Чаттопадхьяй, профессор экономики Университета Квебека в Монреале, Канада.

Глава 7 – Даниэль Гайдо, научный сотрудник Национального исследовательского совета (Аргентина).

Часть 2. Распад СССР: постсоветские реалии

Глава 1 – Солтан Сафарбеевич Дзарасов, доктор экономических наук, профессор, заведующий сектором Института экономики РАН.

Глава 2 – Тамаш Краус, доктор истории, профессор Будапештского университета им. Лоранда Этвеша.

Глава 3 – Владимир Николаевич Шевченко, доктор философских наук, профессор, заведующий сектором Института философии РАН.

Глава 4 – Петер Линке, руководитель филиала Фонда Розы Люксембург (ФРГ) в России.

Глава 5 – Роберта Гарнер, доктор социологии, профессор Университета де Пауль, США; Лари Гарнер, доктор социлогии, Университет де Пауль, США.

Часть 3. СССР: уроки для социализма будущего

Глава 1 – Людмила Алексеевна Булавка, доктор философских наук, главный научный сотрудник Российского института культурологии.

Глава 2 – Григорий Григорович Водолазов, доктор философских наук, профессор кафедры политической теории МГИМО, вицепрезидент Академии политической науки.

Глава 3 – Давид М. Котц, доктор, профессор экономики Массачусетского университета, Амхерст, США.

Глава 4 – Бруно Малое, доктор истории, Федеративная Республика Германия.

Глава 5 – Пер Монсон, профессор социологии, директор Центра российских и восточно-европейских исследований Гетеборгского университета (Швеция).

Глава 6 – Мел Ротенберг, заслуженный профессор Университета Чикаго, США.

P.S. – Давид Лайбман, доктор философии, профессор экономики Университета Нью-Йорка, главный редактор журнала «Science & Society» («Наука и общество»), США.

Интерлюдия. СССР: оптимистическая трагедия

Глава 1. Как изучать СССР

Вопрос о социально-экономической природе СССР и других стран так называемой Мировой социалистической системы стоял и стоит как загадка сфинкса, перед каждым исследователем проблем философии истории, ибо более 70 лет эволюции едва ли не трети человечества серьезный ученый и политик, ответственный гражданин не может просто «забыть» как сон: этот сон продолжает сниться. И не только старикам: в моей стране его все чаще видит молодежь, сталкивающаяся с тем, что мир, возникший на развалинах СССР не решил тех проблем, на вызовы которых пыталась ответить так называемая «Мировая социалистическая система» (МСС).

Так что же это был? Почему возникло и почему ушло в прошлое? Каковы уроки этого рождения и смерти?

На эти вопросы я хочу ответить циклом из нескольких кратких текстов, в основу которых положены основные положения доклада на конференции «20 лет без СССР», а так же выступлений автора в России, Китае и Венесуэле последних лет и ряда написанных автором разделов наших совместных с А. И. Колгановым книг[1].

Предпослать же авторской версии ответа на этот вопрос мне хотелось бы краткое схематичное изложение основных вариантов ответа на вопрос «Что такое СССР?», положив в основу первичной систематизации взглядов простейший критерий: то, как те или иные группы авторов оценивают меру «социалистичности» советской системы.

Что такое СССР: основные точки зрения

Очевидно, что в этом случае первой (одной из полярных) окажется позиция тех ортодоксально-консервативных авторов (преимущественно из числа ностальгирующих по СССР постсоветских сталинистов) для кого Советский Союз был адекватным воплощением социализма, который в свою очередь рассматривается как первая фаза коммунистической формации.

Основными аргументами в пользу этой позиции являются трактовка социализма как системы, где доминирует государственное планирование и государственная собственность, образование, здравоохранение и ряд других социальных благ являются бесплатными для граждан, социальная дифференциация невелика. Соответственно в пользу этого взгляда говорят все известные успехи СССР (победа в Великой Отечественной войне, освоение космоса, высокий уровень образования и геополитическая мощь).

Возникновение СССР в этом случае считается объективно неизбежным результатом противоречий империализма, предпосылки возникновения социализма минимально достаточными и «достроенными» в процессе индустриализации, методы строительства – не всегда гуманными, но единственно возможными в условиях сохранения внутренней оппозиции и враждебного окружения, вид системы – оптимальным для того времени. Соответственно к числу основных причин распада СССР относят субъективные: предательство Горбачева (в ряде случаев его корни видят в политике Хрущева) и подрывную деятельность мирового империализма.

К числу так квалифицирующих природу СССР авторов относятся идейные лидеры ряда российских и постсоветских коммунистических партий, а так же некоторых коммунистических партий за рубежом (прежде всего, в Азии). В постсоветской России эта позиция наиболее точно и аргументировано была выражена, на мой взгляд, в работах Р. И. Косолапова.

Замечу, что многое в этой кажущейся ортодоксальной догмой позиции заслуживает серьезного внимания: у нашей страны, действительно, были достижения мировой значимости; минимальные предпосылки для начала движения по пути социализма в мире в начале XX века уже сложились; давление мирового капиталистического окружения было чрезвычайно мощным и принимало самые жесткие – вплоть до фашистской агрессии – формы. Однако ключевые идеи – трактовка причин распада СССР как прежде всего субъективных и характеристика сложившейся в период сталинизма репрессивно-бюрократической модели как адекватной формы социализма, равно как оправдание всех ее преступлений как исторически-неизбежных – все это заслуживает серьезной критики. Причем критики, объясняющей неслучайность этой позиции и причины ее столь широкого распространения в России и ряде других стран постсоветского пространства в 2000-е годы.

Ряд ключевых недостатков описанного выше подхода преодолевают сторонники второго блока взглядов на природу, причины генезиса и распада СССР, к числу которых относятся многие постсоветские левые «шестидесятники» (Б. П. Курашвили, А. А. Пригарин, Б. Ф. Славин и др.). Они видят наибольшие успехи СССР в политике времен хрущевской оттепели и ранней горбачевской перестройки. Сталинизм, по их мнению, есть отступление от основной линии строительства социализма и подвергается жесткой и вполне заслуженной критике. СССР квалифицируется как ранний социализм с определенными бюрократическими деформациями. При этом в трактовке социализма акцент делается на общественной собственности и власти народа, а так же на таком критерии как развитие Человека.

Продолжением этой же позиции с несколько более радикальной критикой советских практик (включая и хрущевско-горбачевские) является трактовка СССР как деформированного социализма.

Подчеркну, что с моей точки зрения эти акценты правомерны и заслуживают поддержки. Однако заслуживающим критики является существенный «нюанс»: сведение причин трагедий 1930-х годов к преимущественно субъективным причинам и рассмотрение истории СССР как искривления (в ряде работ – деформации) в принципе верной линии, началом которой стала ленинская новая экономическая политика. Столь же субъективными видятся в этом случае и причины распада СССР, которые в конечном счете сводятся к ошибкам горбачевского руководства.

На мой взгляд, главным недостатком этой позиции является не-акцентированносгь ключевых объективных проблем генезиса социализма в странах среднего уровня развития. Это определенное упрощение проблемы путем редуцирования социализма к двум ключевым параметрам: общественному присвоению благ и власти трудящихся, что создает иллюзию большей простоты построения основ нового строя, нежели это есть на самом деле, ибо на самом деле речь идет о начале снятия всех основных форм социального отчуждения («царства необходимости»), и ключевым параметром здесь становится не форма (собственности, власти), а действительное содержание: мера развития отношений социального освобождения, ассоциированного социального творчества трудящихся как системного качества «царства свободы», вне развития которого нет генезиса социализма.

И это системное качество в СССР было рождено преимущественно энергией Октябрьской революции, а не объективными предпосылками, и потому от рождения деформировано, что и стало объективной основой всех противоречий и трагедий СССР и Мировой социалистической системы.

Этот взгляд развивается в третьей (в нашей систематизации) позиции, которую автор будет отстаивать ниже. Кратко ее суть состоит в том, что Мировая социалистическая система возникла как мутация общемировой тенденции генезиса «царства свободы» (гипотеза мутантного социализма). Эта мутация стала продуктом прорыва в «слабом звене» тех мировых противоречий империализма, которые предельно обострились в результате Первой мировой войны в условиях, когда предпосылки снятия социального отчуждения вообще и противоречий капитализма, в частности, были минимальны, а необходимость их революционного снятия – предельно остра. Результатом этой «ловушки XX века» стала мутировавшая от рождения в основе своей некапиталистическая система, включавшая немало ростков «царства свободы» (прежде всего в таких постиндустриальных, потскапиталистических сферах как общедоступное образование, культура, здравоохранение, подлинная Культура, новые качества Человека, его ценностей, мотивации, образа жизни. Все эти ростки развивались, однако, в мутантном, бюрократически и капиталистически-деформированном виде, что и поставило в конечном виде проблему: либо революционное снятие мутаций, либо коллапс. Первое исторически не состоялось..

Авторская позиция ниже будет раскрыта и аргументирована подробнее, поэтому продолжим наши краткие характеристики основных взглядов на природу советской системы.

Еще более решительными критиками СССР стали сторонники четвертой (в нашем перечне) позиции – авторы, продолжающие и развивающие идеи Л. Д. Троцкого (к их числу следует отнести прежде всего работы Эрнеста Мандела). Суть этой точки зрения состоит в том, что СССР был по своему рождению рабочим государством с бюрократическими извращениями. Отдавая должное наличию ряда социальных завоеваний, используемых во благо трудящихся, эти авторы главный акцент делают на том, что экономическая и политическая власть в СССР принадлежала бюрократии. Она все более разрушала ростки социализма в СССР, имея тенденцию перерождения в особый правящий социальный слой. В перспективе его интересом, как справедливо показал еще в 1930-е годы Л. Троцкий, должен был стать и стал обмен власти и бюрократических привилегий на собственность и капитал и, соответственно, буржуазная контрреволюция в СССР.

Этот прогноз оказался вполне справедливым и автор этих строк, равно как и многие мои товарищи продолжили линию критики советской номенклатуры (термин Восленского) как одной из «движущих сил» разложения нашей страны. Однако автор в ряде пунктов не согласен с троцкистской постановкой проблемы. Прежде всего это касается исторически ограниченного взгляда на проблему СССР исключительно через призму проблем генезиса индустриального социализма, рассматривавшегося как первая фаза коммунизма. Кроме того, в работах принадлежащих к этой линии авторов, на мой взгляд, недооценены действительные ростки социального освобождения, а не только социальной справедливости как главное, что позволяет говорить о наличии социалистической составляющей в советской системе.

Пятая позиция объединяет широкий круг авторов, отрицающих наличие в СССР и других странах «социалистического лагеря» сколько-нибудь значимых социалистических слагаемых, но стоящих на левых позициях. Их основной тезис – в СССР не было социализма и потому теория и идеология не несет ответственности за преступления и трагедии этих практик – кажется им важнейшим аргументом в пользу социализма будущего (в постсоветской России этот тезис наиболее подробно развивается Г. Г. Водолазовым).

Природу СССР эти авторы трактуют по-разному: как ту или иную разновидность капитализма (наиболее известна точка зрения Т. Клиффа и его последователей на СССР как государственный капитализм; в современной России гипотезу о буржуазном характере советской системы развивают М. И. Воейков и др.), азиатской деспотии и др. или даже особую, не имеющую исторических аналогов, общественную систему.

Основные аргументы, доказывающие не социалистическую природу СССР хорошо известны: экономическая и политическая власть сосредоточена в руках номенклатуры, а не трудящихся, которые подвергались более жестокой эксплуатации, чем даже в странах развитого капитализма; политическая и идеологическая системы авторитарны (или даже тоталитарны); социальные льготы были закрытыми и незначительными, существенно уступая по мере своего развития и демократизма даже ряду развитых капиталистических стран.

Полемика с этой группой ученых имеет давнюю традицию в социалистической среде и автор не склонен ее воспроизводить. Ключевыми в данном случае являются два вопроса. Первый – трактовка социализма. Если он понимается как системы, где господствуют государственная собственность и централизованное планирование, нет частного капитала и есть государство, действующее от имени трудящихся, то такой «социализм» в СССР, действительно был. Если же социализм характеризуется как прежде всего социальное освобождение, то найти его в МСС становится гораздо сложнее. Второй вопрос – видение в СССР не только некоторых внешних форм, но и внутренних, сущностных противоречий, в том числе – мощных социально-освободительных тенденций, которые проявляли себя на поверхности явлений в ряде случаев весьма превратно.

К этому вопросу мы еще вернемся, а сейчас зафиксирует шестой и последний в нашем перечне, крайне правый взгляд на СССР как «империю зла». В силу известной парадоксальности диалектической логики этот взгляд наиболее озлобленных критиков СССР (от российских идеологов монархизма 1920-х гг. до 3. Бжезинского и его последователей в настоящее время) совпадает по своей методологии с позицией ортодоксальных адептов СССР как страны победившего социализма.

И для тех, и для других социализма есть прежде всего государственная собственность, централизованное производство и распределение, власть одной – коммунистической – партии и т. п. и потому и те, и другие согласны в том, что СССР и есть единственное и адекватное воплощение социалистических идей. И для тех, и для других в истории СССР принципиально значим политический, субъективный фактор, только для одних это означает, что исторической случайностью было возникновение СССР, а для других – его гибель. И те, и другие оценивают практики СССР крайне односторонне и предвзято, только одни видят в СССР лишь черное и на этом основании делают вывод, что социализм – это зло, другие лишь белое и соответственно считают доказанным, что социализм – добро…

Так что крайности и в данном вопросе (о природе СССР) сходятся, только в нашем случае они сходятся формально, пятясь друг к другу спинами и потому максимально ненавидя друг друга и будучи отдалены друг от друга максимальной дистанцией (если двигаться по кругу, представленному ниже на рисунке № 1).

Начну с очевидного: все XX столетие прошло под знаком развития системы, претендовавшей на снятие капитализма, но завершилось кризисом именно попыток создания посткапиталистического общества. Новый век принес новые проблемы – попытки рождения альтернатив капиталистической системе отчуждения не прекращаются. Ими полны Латинская Америка и новые социальные движения, ими продолжают грезить интеллектуалы… А «старая» система вместо того, чтобы обрести спокойствие, как казалось еще недавно дарованное ей «концом истории», оказалась пронизана глубокими противоречиями, грозящими не только продлить локальные войны и вопиющее неравенство (к этому вроде бы все уже «привыкли»), но и породить новую империю с неизбежно следующей за этим антиимперской борьбой, похоже уже начавшейся в XXI веке.

Рис. 1. Спектр основных позиций по вопросу о природе СССР

Диалектика «заката» и генезиса социальных систем (к методологии исследования феномена «СССР»)

Так новый век реактуализировал проблему исследования заката одних систем и рождения других, проблематизирует вопросы реформ и революций, ставит в повестку дня проблемы нелинейности общественного развития. Все это новые (хотя и не абсолютно) вызовы, на которые уже начала отвечать диалектическая методология нового века.

В частности, автором этого текста продолжена начатая их учителями разработка диалектики «заката» общественной систем. Суть этого «заката» вкратце может быть представлена как закономерное самоотрицание в рамках этой системы ее генетических основ (качества) и сущности вследствие развития внутри нее ростков новой системы. По-видимости парадоксом при этом является то, что последние вызываются к жизни потребностями самосохранения и развития прежнего строя, прогресс которого далее некоторой качественной черты невозможен вне самопродуцирования ростков новых качеств и сущностей.

Эта черта – невозможность дальнейшего прогресса системы без внесения элементов новой – и знаменует собой начало заката некоторого общественного образования, в частности, – капитализма. Первые шаги такой диалектики были показаны В. И. Лениным применительно к капитализму (тезис о подрыве товарного производства и генезисе элементов планомерности как свидетельстве перехода к фазе «умирания» капитализма) и развиты в советской политической экономии (хотя и в несколько апологетической форме)[2].

Мы предлагаем развитие этого тезиса, показывая, что такое снятие не сводится к подрыву исходного качества системы, а должно пройти по всей ее структуре, видоизменяя все основные блоки системы и порождая внутри нее сложную систему переходных отношений[3].

Однако в данном тексте мы вынуждены в данном месте поставить многоточие, адресовав читателя к нашим предшествующим публикациям и поставить наиболее важную в данном случае проблему нелинейной диалектики генезиса новых систем.

Для этого процесса характерны не только нелинейность прогресса нового качества, но и мулъти-сценарностъ развития новой системы в условиях ее революционного генезиса.

Качественный скачок есть по определению отрицание одного качества и рождение другого; для него характерны процессы и возникновения, и прехождения (что показал еще Гегель).

И именно в силу этого временного «взаимоуничтожения» качеств старой и новой систем в момент революционного скачка становятся особенно значимыми флюктуации, зависимые отнюдь не только от предшествующего объективного развития системы[4]. В условиях революции «старая» объективная детерминация процессов и явлений, поведения индивидов и сложных общественных субъектов (социальных движений, партий и т. п.) ослабевает или уже не действует. Новая же объективная детерминация только возникает, она еще не действует или по крайней мере слаба. Для социальной революции этот тезис связан с известным феноменом возрастания роли субъективного начала, но на наш взгляд последний есть лишь одно из проявлений более общей закономерности диалектического революционного скачка, кратко отмеченной выше.

На этой основе неявно принятая ранее в марксизме трактовка всякого революционного рождения новой социальной системы как явления однозначно прогрессивного, ведущего к появлению более эффективного и гуманного нового образования, нами подвергнута критическому переосмыслению. На наш взгляд, для этого процесса характерна упомянутая выше мультисценарность развития, показывающая где, когда и почему, при каких предпосылках и условиях, в результате революционного перехода наиболее вероятным станет либо собственно прогрессивное развитие новой системы, либо противоположная тенденция вырождение революции в свою противоположность, контрреволюционный возврат к строму качеству, либо рождение нового качества при недостаточных предпосылках, дальнейшая мутация прогрессивных тенденций, ведущая к кризису и контр-революции при накоплении негативного потенциала внутри возникающего нового образования.

Кстати здесь мы можем вспомнить о нашей интенции конструктивной критики постмодернизма. Так, для этого течения (во всяком случае, для многих представителей его левого крыла) характерно не полное отрицание каких-либо закономерностей эволюции, но «всего лишь» акцент на наличии многочисленных, более того, бесконечно открытых, не ограниченных и потому до конца (или вообще) не познаваемых вариантов развития. Этот акцент в свете всего сказанного выше очевидно неслучаен. Более того, на наш взгляд, именно этот аспект постмодернизма объективно обусловлен тем, что на нынешней стадии «заката» капиталистической системы становится скорее правилом, чем исключением упомянутая выше объективная мультивариантность (мультисценарность) процессов заката и рождения систем, их взаимоперехода. Этот объективный процесс и находит свое несколько мистифицированное и абсолютизированное отражение в постмодернизме.

Эта мультисценарность, естественно, бросает вызов традиционной диалектике с характерным для нее линейным детерминизмом внутрисистемного развития. Диалектика мультисценарной эволюции, заката, рождения и взаимоперехода систем – это еще только формирующееся новое поле нашей науки. Но оно не пусто. Десятки работ по проблемам диалектики социальных революций и контрреволюций, реформ и контрреформ, реверсивных исторических эволюций создали некоторые основы для методологических обобщений, над которыми работают многие ученые, в том числе и автор этой статьи. Но не все можно вместить в один текст.

Соответственно возникает и вариант диалектики тупикового развития старых и новых систем с возможной стагнацией в этом состоянии или его революционным (контрреволюционным) взрывом.

Анализ реверсивных социо-исторических траекторий позволил показать некоторые черты диалектики регресса – сферы, ранее лежавшей вне непосредственного поля марксистских исследований. Опыт последнего столетия дал, однако, немало материала для такого анализа. Стадия заката системы может порождать парадоксальную ситуацию объективно неизбежных, но при этом столь же объективно несвоевременных, не имеющих достаточных предпосылок попыток революционного слома старого качества и рождения нового. И это касается не только примера революции в Российской империи. Весь период самоотрицания («заката») системы чреват такими попытками взрыва, который становится потенциально возможен с момента вхождения системы в эту стадию, но может произойти при разной степени вызревания предпосылок нового качества и при недостаточном уровне развития последних. Все это будет порождать регрессивные процессы, характеризующиеся попятным нарастанием старых форм и снижением роли ростков нового в рамках переживающей закат системы.

Все эти компоненты характеризуют диалектику перехода одной системы в другую. Как явственно следует из предыдущего, этот переход предполагает, во-первых, достаточно длительное существование и нелинейное нарастание элементов новой системы внутри старой и, во-вторых, достаточно долгое и нелинейное отмирание элементов старой системы внутри новой.

На всем протяжении первого процесса, в любой его момент может начаться революционный переход к новому качеству. На всем протяжении второго может возникнуть контрреволюционный возврат к прежней системе. Кроме того, для обоих этапов – «заката» [старой системы] и становления [новой системы] типичным будет доминирование переходных отношений, а не «чистого» бытия той или иной системы.

Названные закономерности нами (в данном случае не только лично автором этого текста: я опирался на хорошо известное марксистское наследие, развивая его в меру своих сил) были выведены на основе анализа процесса заката капиталистической системы, царства необходимости в целом и первых попыток зарождения нового общества. Но, на наш взгляд, эти закономерности могут быть генерализованы и послужить в качестве гипотезы существования более общих закономерностей диалектики заката, регресса, трансформаций.

Однако оставим задачи генерализации будущему и посмотрим сквозь призму названной методологии на проблемы возникновения и распада СССР.

Социализм как практика и как теория: вводные ремарки

Тема этого подраздела столь фундаментальна и обширна, что делает невозможной ее сколько-нибудь полное освещение в кратком тексте. Однако и обойти ее в таком тексте нельзя. Поэтому поневоле мы вынуждены будем ограничиться лишь некоторыми принципиально значимыми ремарками, адресовав интересующихся к широкому кругу источников по данной теме.

Сначала о тезисах широко известных, но систематически игнорируемых критиками социализма как возможного будущего.

Первая ремарка.

Как бы ни относиться к опыту «реального социализма», следует признать, что явление такого исторического масштаба некорректно списывать лишь на флюктуации общественного развития. Оно требует своего объяснения. Такие объяснения есть. Их много и это нормально для теоретического изучения сложного общественного феномена[5]. Теоретическая работа по этой теме проделана огромная, но она принципиально не завершена. Игнорировать эту работу серьезному исследователю, в том числе и тому, кто считает опыт «реального социализма» исключительно негативным, некорректно. Большинство же современных экономистов, особенно в России, признает, что для СССР и других стран «реального социализма» были характерны определенные достижения, которые могут и должны быть использованы при поиске оптимальных моделей организации социально-экономической жизни в новую эпоху. Кроме того, негативный опыт прошлого может быть не менее ценен, чем позитивный.

Вторая ремарка.

В настоящее время имеется практика ряда стран, которые заявляют о развитии в направлении социализма. И это не только Китай, Вьетнам и стоящая несколько особняком Куба, но и начавшие осуществлять первые шаги в направлении радикальной социализации Венесуэла и Боливия. Мы согласимся с либеральными критиками в том, что Китай и Вьетнам все больше эволюционируют в направлении «нормальной» капиталистической экономики. Однако в этих странах присутствуют и некоторые ростки новой социально-экономической организации (от ассоциирования мелкого частного бизнеса до долгосрочных государственных программ «выращивания» высокотехнологичных ТНК), изучение которых представляет немалый интерес. Что же касается опыта Кубы и отчасти похожего на него опыта первых шагов социализации в Венесуэле, то здесь можно найти немало принципиально важных элементов экономики будущего. В частности, это практика достижения высокого уровня развития человеческих качеств (медицина, спорт, образование, высокая культура, низкий уровень преступности и т. п.) в условиях относительно низкого уровня развития технологической базы и экономической блокады (что особенно болезненно в условиях глобализации)[6].

Третья ремарка.

Современная экономика знает не только рынок, капитал и наемный труд, но и ряд других, качественно отличных от них институтов. Это и экономика солидарности с ее многообразными формами общественного присвоения и распоряжения (от «старых» кооперативов до новейших сетевых ассоциаций), и системы бесплатного распространения знаний, и многочисленные НПО с их некоммерческой деятельностью и т. п.

Кроме того, общеизвестно, что подавляющее большинство либеральных критиков социализма считает развитие общественного сектора, бесплатных и общедоступных образования, здравоохранения, спорта и культуры и т. п., «опасным» подрывом основ рынка и «открытого общества» и продвижением к социализму. Авторы согласны с этим тезисом (правда, с иным акцентом: этот процесс действительно ограничивает рынок, но развивает человеческие качества и потому он прогрессивен). Из него вытекает, что социальные механизмы регулирования, нацеленные на реализацию интересов общества в целом (быть здоровым, образованным, дышащим чистым воздухом, не сталкиваться с жесткими социальными антагонизмами) и его наиболее уязвимых в экономическом отношении групп, есть процесс «отмирания» капитализма и рождения элементов социализма, переходных (от капитализма к социализму) отношений.

Показанная еще в конце XIX века диалектика этого процесса состоит в том, что именно это самоотрицание старой системы является, начиная с конца позапрошлого века, единственным путем ее самосохранения и развития. Этот процесс в чем-то подобен тому, как древнеримская империя для своего сохранения еще на несколько столетий должна была принять христианство, перейти к колонату и все больше ограничивать рабство (что, впрочем, все равно не спасло ее в конечном итоге от гибели).

Четвертая ремарка.

Социально-экономическая мысль XX–XXI вв. немало сделала для разработки теории социализма.

Кроме упомянутых выше сотен работ по проблемам «уроков» реального социализма, выделим несколько блоков теоретических работ по собственно экономическим проблемам, рассматривающих предпосылки и основные блоки будущей экономической системы, прежде всего, отношения координации и собственности. Во-первых, это работы по проблеме предпосылок социализма[7]. Во-вторых, это многочисленные исследования, лежащие в русле модели «рыночного социализма»[8] и несколько менее известные работы о возможных моделях демократического планирования[9]. В-третьих, это работы по проблемам развития кооперативов, коллективных предприятий, самоуправления, демократически управляемого «публичного» сектора, НПО и т. п.[10] В последнее время они дополняются массой интернет-материалов по проблемам знаний (информации) как общественного блага. Наконец, напомню, что и отечественная политическая экономия социализма дала истории примеры не только апологетики, но и серьезных научных достижений, скрытых под покровом цитат «мудрых» генсеков[11].

Но все это тезисы в принципе хорошо известные профессионалам. Мы кратко обозначили их только потому, что круг людей, хотя бы отчасти профессионально знакомых с проблемами социализма, ныне резко сузился и подавляющее большинство авторов, так или иначе затрагивающих эту тему, систематически игнорирует названные выше общеизвестные положения, заявляя в стиле партпропагандистов советской поры: я этих апологетов не читал, но точно знаю, что их работы бессодержательны, реакционны и льют воду на мельницу врагов цивилизованного общества.

Однако в XXI веке это наследие требует не только сохранения, но и позитивной критики. Типичные для эпохи К. Маркса ответы на вопросы о предпосылках и природе социализма, уже давно и существенно развиты и игнорировать это развитие столь же неплодотворно, сколь судить о потенциале неоклассики, не зная ничего, кроме работ А. Маршалла.

Глава 2. Причины возникновения и распада СССР: гипотеза «мутантного социализма»

В рамках формирующейся школы постсоветского критического марксизма вопрос о социально-экономической природе СССР и других стран так называемой Мировой социалистической системы (стоящий, как загадка сфинкса, перед каждым исследователем проблем философии истории) решается по-разному, но в рамках единого поля, границы которого относительно строго задаются следующими параметрами.

Мы критически относимся к любым вариантам решения проблемы, исходящим из того, что никакая иная социально-экономическая система кроме рыночно-капиталистической вообще невозможна и потому «коммунистический» строй является исторической случайностью, возникновение которой было обусловлено субъективными факторами, а смерть является совершенно естественным доказательством невозможности существования социализма (коммунизма – либеральные исследователи их, как правило, не различают) вообще.

Как было показано выше, мы, вслед за нашими учителями и предшественниками, исследуем объективные и субъективные предпосылки рождения нового строя и находим достаточно аргументированным доказательство принципиальной возможности и закономерности возникновения новой общественной системы, обеспечивающий больший простор развития личности, нежели «царство необходимости» вообще и капитализм в частности.

Столь же малоубедительным, на наш взгляд, является утверждение об однозначной прогрессивности общественно-экономической системы «реального социализма» и, соответственно, случайности его гибели вследствие субъективных причин[12]. Мы прекрасно видим и стремимся объективно исследовать глубокие внутренние противоречия «реального социализма» и тот мировой контекст, который, с одной стороны, вызвал к жизни этот специфический общественный организм, а с другой – привел к его распаду. Более того, мы исходим из того, что причины возникновения и распада советской системы были в основе своей одни и те же. Рассмотрим эту непростую диалектику подробнее.

Для авторского понимания природы социального строя обществ реального социализма ключевым является тезис о наличии общеисторической тенденции нелинейного заката царства необходимости и генезиса царства свободы как общей метаосновы всех конкретных изменений, характерных для XX–XXI веков.

Поэтому теоретической проблемой для нас является не только и не столько (1) закат капиталистического способа производства и генезис нового, более прогрессивного способа производства, который в советских учебниках называли коммунистическим, характеризуя социализм как его первую фазу (о гипотезе социализма как особого способа производства мы в данном тексте спорить не будем), сколько (2) снятие всей системы отношений социального отчуждения, характерных для «царства [экономической] необходимости. Если в первом случае главный вопрос продвижения к будущему обществу – снятие эксплуатации наемного труда капиталом и переход к присвоению прибавочной стоимости обществом трудящихся, то во втором масштаб проблемы много больше: перед исследователем стоит вопрос диалектического снятия и рынка, и капитала, государственнобюрократической власти и внеэкономического принуждения, разделения труда и отчуждения человека от природы, опиума религии и идеологического подчинения… Вопросы общественного присвоения прибавочной стоимости и средств производства в этом случае становятся лишь одним из параметров социалистических преобразований, а само по себе огосударствление экономической и социальной жизни не есть свидетельство продвижения по социалистическому пути.

Это постановка вопроса, существенно отличная от ортодоксальной версии советского марксизма, но адекватная всему спектру работ самого Маркса и тому развитию, которое марксизм претерпел в XX веке в рамках критического марксизма как в СССР, так и за рубежом.

Эта гипотеза позволяет сформулировать следующую тезу: противоречия современной эпохи создают достаточные материальные предпосылки для генезиса «царства свободы». В то же время они показывают, что отмирание отношений отчуждения не может не быть (а) длительным (б) нелинейным и (в) интернациональным, процессом. Именно его мы и обозначаем словом «социализм».

Такой подход позволяет критически снять и развить традиционное линейное понимание социализма как всего лишь первой стадии коммунистической общественно-экономической формации (ортодоксальный марксизм) или не более чем системы ценностей, которые могут частично реализоваться в рамках «постклассического» буржуазного общества путем реформ (социал-демократия).

Если мы поднимаемся до взгляда на процесс рождения нового общества как на интернациональный глобальный сдвиг в истории человечества, то и сам процесс трансформации приобретает новые характеристики. Потому социализм может быть охарактеризован не столько как стадия общественно-экономической формации, сколько социализм, понимаемый как процесс перехода от эпохи отчуждения к «царству свободы» (коммунизму), будет включать в себя революции и контрреволюции; первые ростки нового общества в отдельных странах и регионах, их отмирание и появление вновь; социальные реформы и контрреформы в капиталистических странах; волны прогресса и спада различных социальных и собственно социалистических движений.

Нелинейность, противоречивость, интернационалъностъ этих сдвигов составляет специфику социализма как процесса рождения нового общества во всемирном масштабе.

Данная методология позволяет сделать вывод: система «реального социализма» появилась не случайно. Это был ответ на вызов «ловушки XX века», когда новые общественные отношения должны были возникнуть в силу остроты социально-политических противоречий, но не могли возникнуть в адекватных формах в силу неразвитости технологической и культурной базы.

Именно ловушка XX века стала причиной возникновения «реального социализма» и она же (как мы покажем ниже) стала причиной его гибели.

В результате возникла система, приспособленная к условиям индустриализма и жесткого военного противостояния. Эта система с момента своего рождения была неадекватна тем объективным вызовам новому обществу, которые «предъявляют» условия рождения постиндустриальной системы, она могла относительно успешно жить лишь в прежних условиях. Необходимость перехода к новой экономике привела к объективной необходимости качественного изменения советской системы, что в СССР и странах ЦВЕ оказалось невозможно в силу социально-политических причин.

Тем не менее, опыт СССР показал, во-первых, какие пути перехода к новому обществу ведут в тупик и, во-вторых, какими могут быть прогрессивные ростки новой системы (их обобщение – одна из до сих пор не решенных учеными задач).

В некотором смысле, как мы уже многократно писали, опыт СССР с его дефицитом и ГУЛАГами, с одной стороны, и великой культурой, наукой и образованием – с другой, в чем-то подобен опыту ренессансной Италии с ее инквизицией, гражданскими войнами и Высоким Возрождением. И в том, и в другом случае попытки перейти к новой системе (в первом случае – социалистической, во втором – капиталистической) сопровождались чудовищными мутациями (войны, политический и идеологический террор…) и закончились поражением. Однако без Ренессанса бы не было ни культуры, ни экономики Нового Времени.

Объективные предпосылки и первые шаги социалистических преобразований, связанных с подрывом отношений отчуждения в конце II тысячелетия, оказались существенно изменены глубоким внутренним кризисом, а затем и крахом первоначальных (мутантных) ростков социализма в СССР и странах Восточной Европы. В мире в 1990-е гг. появилась новая реальность – пост-«социалистическая» (имея в виду под словом «социализм» в кавычках реальные отношения и идеологию странах «мировой социалистической системы» и соответствующих левых организаций в других странах). Именно в этом новом мировом контексте мы можем и должны анализировать перспективы переходных социумов. Ключевым для понимания их природы, таким образом, оказывается вопрос о природе той системы, которая сложилась в странах «реального социализма» в XX веке.

Свидетельствами всестороннего кризиса «социализма» стал, как уже было отмечено, в первую очередь распад этого строя в странах Восточной Европы и СССР. В основе чего лежала фундаментальная неспособность этой системы – но не социализма в научном смысле слова – обеспечить более высокую, чем капитализм, производительность труда, больший простор для свободного всестороннего развития человека. Важным свидетельством этого кризиса стало резкое снижение роли левых в мире, застой в теории социализма, падение его идейного влияния и мн. др. Причиной всего этого является, прежде всего (но не исключительно – не будем забывать о глобальной гегемонии капитала), собственная природа «социализма».

В сжатом виде суть прежней системы может быть выражена категорией «мутантного социализма»[13]. Под последним понимается тупиковый в историческом смысле слова вариант общественной системы, находившейся в начале общемирового переходного периода от капитализма к коммунизму. Это общественная система, выходящая за рамки капитализма, но не образующая устойчивой модели, служащей основанием для последующего движения к коммунизму.

Эти тезисы требуют некоторых пояснений.

Во-первых, заметим, что исследователям, пишущим работу о социализме на рубеже XX–XXI веков, трудно ответить на мощное возражение критиков, суть которого заключается в констатации кажущегося очевидным положения: никакого иного социализма, кроме того, что был в странах мировой социалистической системы, человечество не знает. Следовательно, у нас нет оснований считать этот строй мутацией.

Эта очевидность, однако, является ничем иным, как одной из классических превращенных форм, в которых только и проявляются все глубинные закономерности мира отчуждения. Ум (или, точнее, «здравый смысл» обывателя и его ученых собратьев) хочет и может видеть только эти формы, но не сущность. Между тем в нашем исследовании без выделения сущностных тенденций не обойтись. Эти сущностные тенденции рождения царства свободы, равно как и ростки социализма как интернационального процесса перехода к новому обществу, мы постарались показать выше на основе анализа объективных процессов заката царства необходимости и позднего капитализма постиндустриальных технологий и творческого труда, пострыночного регулирования, освобождения труда. То, что эти сущностные черты рождающегося нового общества не приобрели адекватных форм и не смогли развить присущий им потенциал прогресса производительных сил, человека как Личности и позволяет квалифицировать прошлое наших стран как мутантный социализм.

Следовательно, мы можем заключить, что в странах «мировой социалистической системы» был искажен не некий «идеал» социализма. Речь идет о том, что реальная общеисторическая тенденция перехода к царству свободы и адекватные ей реальные ростки социализма развивались в мутантном, уродливом от рождения виде. Это касается ростков и пострыночной координации, в частности, успешного и планирования экономики, и ассоциированного присвоения общественного богатства, и социального равенства, и новой мотивации, и особых ценностей, и культуры.

Во-вторых обращение к термину «мутация» неслучайно. Авторы в данном случае пошли по не слишком оригинальному пути аналогий с некоторыми разработками в области естественных наук, чем «грешили» и марксизм («формация» и т. п.), и неоклассики. Категория «мутантный социализм» используется нами для квалификации общественной системы наших стран по аналогии с понятием мутации в эволюционной биологии (организмы, принадлежащие к определенному виду, в том числе – новому, только возникающему, обладают разнообразным набором признаков – «депо мутаций», которые в большей или меньшей степени адекватны «чистому» виду и в зависимости от изменения среды могут стать основой для «естественного отбора», выживания особей с определенным «депо мутаций», для выделения нового вида).

В момент генезиса, начиная с революции 1917 года, рождавшееся новое общество обладало набором признаков («депо мутаций»), позволявших ему эволюционировать по разным траекториям, в том числе – существенно отклоняющимся от оптимального пути трансформации «царства необходимости» в «царство свободы». Особенности «среды» – уровень развития производительных сил, социальной базы социалистических преобразований, культуры населения России и международная обстановка – привели к тому, что из имевшихся в «депо мутаций» элементов возникавшей тогда системы наибольшее развитие и закрепление постепенно получили процессы бюрократизации, развития государственного капитализма и другие черты, породившие устойчивую, но крайне жесткую, не приспособленную для дальнейших радикальных изменений систему. В результате возник мутант процесса генезиса царства свободы (коммунизма).

Так сложился организм, который именно в силу мутации был, с одной стороны, хорошо приспособлен к «среде» России и мировой капиталистической системы первой половины и середины XX века, но с другой (по тем же самым причинам) – далек от траектории движения к коммунизму, диктуемой закономерностями и противоречиями процесса нелинейного отмирания, прехождения мира отчуждения.

В результате в СССР сформировался строй, который мог жить, расти и даже бороться в условиях индустриально-аграрной России, находящейся в окружении колониальных империй, фашистских держав и т. п. Победа в Великой Отечественной войне – самый могучий тому пример. Но в силу тех же самых причин (мутации «генеральных», стратегических социалистических тенденций) этот «вид» не был адекватен для новых условий генезиса информационного общества, он не мог дать адекватный ответ на вызов обострявшихся глобальных проблем, новых процессов роста благосостояния, социализации и демократизации, развертывавшихся в развитых капиталистических странах во второй половине XX века[14].

У сложившегося в рамках «социалистической системы» строя в силу его бюрократической жесткости был крайне узок набор признаков («депо мутаций»), позволявших приспосабливаться к дальнейшим изменениям «внешней среды». Этому мутанту были свойственны мощные (хотя и глубинные, подспудные) противоречия: на одном полюсе – раковая опухоль бюрократизма, на другом – собственно социалистические элементы (ростки «живого творчества народа»), содержащие потенциал эволюции в направлении, способном дать адекватный ответ на вызов новых проблем конца XX века. Но постепенно последние оказались задавлены раком бюрократии. В результате мутантный социализм не смог развиваться именно в этих, более благоприятных для генезиса ростков царства свободы, условиях – условиях развертывания НТР, обострения глобальных проблем и т. п., бросавших все больший вызов со стороны «общечеловеческих», т. е. собственно, коммунистических ценностей и норм миру отчуждения. Ответить на эти вызовы жесткий мутантный социализм не смог. Как следствие, он захирел («застой») и вполз в кризис.

Когда «мягкая» модель социально-ориентированного капитализма сменилась в 1980-е годы «жесткой» и агрессивной праволиберальной, вызов рождающегося информационного общества стал практической проблемой, а внутренние проблемы мутантного социализма достигли такой остроты, которая не позволяла решить их в рамках сохранения прежнего вида – тогда и встал выбор: либо преодоление мутаций старой системы и движение в направлении к царству свободы, либо кризис. Первое оказалось невозможно в силу названной жесткости старой системы. В результате мутантный социализм умер собственной смертью, ускоренной, впрочем, мировым корпоративным капиталом.

Итак, мутантный социализм – тупиковый в историческом смысле слова вариант общественной системы, находившейся в начале общемирового переходного периода от «царства необходимости» (в частности, капитализма) к «царству свободы» (коммунизму); это общественный строй, выходящий за рамки капитализма, но не образующий систему, служащую основанием для последующего движения к коммунизму.

Неслучайным парадоксом этого общества стало то, что в его рамках наименьшее развитие получили те сферы, которые составляют предпосылки социализма и по идее должны решаться в рамках буржуазной системы, – прежде всего – развитие демократии, гражданского общества, прав и свобод индивида, обеспечение населения предметами потребления и услугами, высокий уровень дисциплины труда и т. п. И наоборот, наибольшее развитие получили именно те сферы, которые, собственно, и характеризуют его как зарождающееся царство свободы (социализм) – общедоступные по охвату и гуманистические по содержанию культура, образование, наука и т. п. «Реальный социализм» впервые в истории человечества в массовом масштабе генерировал ростки ассоциированного социального творчества и идеальный образ (теоретико-художественный идеал) будущего, коммунизма (теория социализма и советская культура были восприняты практически, в реальном образе жизни большинством населения именно как такие идеальные прообразы будущего)[15]. При этом в силу неразвитости буржуазных предпосылок собственно социалистические задачи решались частично, в весьма специфических, мутантных формах (один из наиболее ярких примеров последних – бериевские «шарашки», где полуголодные заключенные в большинстве своем искренне-энтузиастически создавали основы постиндустриального сектора СССР).

В результате мутантный социализм, возникнув на обломках еще недо-развитого (хотя в чем и уже пере-развитого) капитализма, не смог решить буржуазных задач, в чем-то успешно решая некоторые сверх-задачи движения к царству свободы. И это противоречие стало одним из глубинных оснований краха мутантного социализма. Сложилось же оно неслучайно: «реальный социализм» возник как продукт «ловушки XX века века», сделавшей поворот к социализму объективно необходимым (вследствие обострения противоречий империализма, приведших к первой в истории человечества мировой войне) и одновременно невозможным в силу слабой развитости предпосылок нового общества в нашей стране.

Подчеркнем: сказанное – не осуждение прошлого (хотя мы осуждаем самым решительным образом тиранов-сталиных, порожденных той эпохой, и вдвойне – их прихлебателей). Это констатация исторического факта: первая попытка «прорыва» к коммунизму породила такое общество. Те несколько шансов из ста, которые были даны нам для того, чтобы не скатиться в русло сталинщины в 1920-е, для того, чтобы не свалиться в кризис ельцинщины в 1990-е, мы – граждане СССР и других стран мировой социалистической системы – реализовать не смогли. Закрывать глаза на то, что такая мутация произошла, не извлечь уроков из трагедии прошлого так же преступно, как предать забвению героическую борьбу наших отцов, дедов и прадедов за социализм.

В этом чудовищно интенсивном противоречии ростков и мутаций социализма – тайна нашего прошлого. Задача настоящего – трезвый научный анализ этих противоречий. Мы должны не закрывать глаза на ошибки и преступления прошлого, а понять их суть и причины, отделить великие героические достижения созидателей социализма (от «простых» строителей Магнитки до таких титанов, как Ленин или Маяковский) от трагических ошибок и преступлений, очистить зерна освобождения от плевел авторитаризма. Мы подчеркиваем реальную диалектичность, противоречивость, изменчивость и многообразие проявлений первых шагов к новому обществу, предпринятых в наших странах, мощных противоречий и деформаций на этом пути. Важнейшим для нас является анализ как тех реальных новых общественных отношений (пострыночных, посткапиталистических), которые показали возможность возникновения социально-экономических отношений, нацеленных на развитие человеческих качеств, а не максимизацию прибыли, так и их изначальных деформаций, приведших к трагедиям и преступлениям советского периода[16].

Этот анализ реальных преступлений, трагедий и прорывов в будущее «реального социализма» позволяет нам сделать вывод: к началу новой эпохи – перехода к глобальному обществу знаний – общественноэкономический строй «реального социализма» оказался неподготовлен. И здесь мы согласны с либеральными критиками социализма.

Но мы принципиально не согласны с тем, что из тупика советской модели был лишь один выход – к капитализму. Существовали и иные альтернативы, которые, однако, требовали «революции снизу» – качественной смены основ старой системы (государственно-бюрократического отчувдения). Произошло же лишь реформирование форм этого отчуждения, и сделано оно было «сверху». Более того, мы еще накануне этих «реформ» показали, как и почему «шоковая терапия» будет откатом назад, вызовет к жизни «негативную конвергенцию»: соединение худших черт старой системы (бюрократизма, волюнтаризма, диспропорциональной структуры экономики) и капитализма (социальное неравенство, криминализация общественной жизни, деградация «человеческих качеств» и т. п.), что будет сопряжено с социально-экономическим спадом, институциональным хаосом и нарастанием теневой экономики, возрождением добуржуазных форм личной зависимости и насилия, при феодально-монополистической концентрации капитала и, как закономерное следствие, – угрозе восстановления авторитаризма.

Глава 3. «Реальный социализм» в СССР: уроки кризиса

Полвека назад граждане любой страны мира, говорившие о социализме, хорошо знал и историю Советского Союза. Сейчас ситуация изменилась. И не потому, что вы не хотите знать про СССР, а потому что время другое. Вот почему я очень коротко напомню – что же было в СССР в XX веке.

История социализма в нашей стране началась в 1917 г., когда произошла по-настоящему великая революция. Попытки движения к социализму вызвали Гражданскую войну, которая продолжалась до 1924 г., почти 7 лет.

Что представляла из себя наша страна после Революции и Гражданской войны? 80 % населения – крестьяне. Подавляющее большинство из них занято примитивным ручным трудом и безграмотны. Промышленных рабочих в лучшем случае 5 %. Значительная часть так называемой «элитной» интеллигенции испугалась и эмигрировала из нашей страны. Меньше чем через 20 лет после окончания Гражданской войны на СССР напала фашистская Германия и мы прошли через чудовищные испытания Второй мировой войны, главные битвы которой были на восточном – Советском – фронте.

Несмотря на все эти испытания уже к концу 50-х годов XX века мы сделали огромный скачок. СССР стал второй сверхдержавой мира, которая опережала по общим объемам производства, по военному, научному, образовательному потенциалу все станы мира кроме США. Наша страна была связана с третью человечества, которая тоже собиралась строить социализм. Мы гордились тем, что первым человеком в космосе был советский человек Юрий Гагарин. Мы гордились тем, что страна, которая 50 лет назад была абсолютно безграмотной, стала занимать одно из первых мест по уровню образования. Что у нас были одни из самых лучших в мире фундаментальная наука и культура… Это был огромный скачок, сделанный (за вычетом войн и восстановления народного хозяйства после вызванной ими разрухи) за четверть века.

Опыт СССР доказывает: качественный скачок в области образования, науки, культуры на основе посткапиталистических методов развития возможен.

Мы много чем гордились, но наша история, наша жизнь были полны и трагедий, и преступлений, за которые нам до сих пор стыдно перед человечеством.

Это чудовищный террор по отношению к своим же собственным гражданам в сталинские времена: миллионы репрессированных людей, многих из которых расстреляли в тюрьмах НКВД или уморили в ГУЛАГах. Это засилье тупой пропаганды, лозунгов, восхваляющих вождей на каждом углу в каждом городе. Это дефицит элементарных продуктов питания и модной одежды. Закончилось все это в 1991 г. коллапсом «реального социализма», который рассыпался как карточный домик, не оставив, на первый взгляд, никаких следов.

Опыт СССР, как сфинкс на пути в лабиринт, требует ответа на вопрос: «Что же это было?» И следствие из этого вопроса: возможно ли идти по пути опережающей социалистической модернизации, не платя за это ценой кровавой диктатуры?

Я выскажу жесткое утверждение. До тех пор, пока ученые и практики не найдут ответ на эти вопросы, любое продвижение по пути социализма будет сталкиваться с огромными трудностями. Споры на эту тему идут более полувека и здесь я не смогу рассмотреть эти дебаты, сконцентрировав их результаты (естественно в том виде, в каком их видит автор), выделив десять сфер структуры общества, показав, какие достижения и недостатки были у СССР в каждой из этих сфер и сформулировав на основе анализа этих достижений и недостатков первый, второй, третий и т. д. «уроки» возникновения, развития и распада Советского Союза.

Безусловно, это будет очень большим упрощением реальной диалектики нашей жизни, но иначе на нескольких страницах трудно решить столь непростую задачу.

* * *

Давайте начнем с проблем материального производства, экономики и посмотрим на первый пласт – на материально-техническую базу СССР. Огромным достижением нашей страны стал совершенно неожиданный для всего мира прорыв в области постиндустриальных технологий и того, что я бы назвал креатосферой – сферой творчества (образование, культура, наука, инженерное и социальное творчество). Советский Союз сумел решить задачу создания (конечно, только в ряде областей) постиндустриального уклада, адекватного для материальнотехнической базы социализма. У нас были развиты прежде всего те сферы, которые нужны именно для социализма как общества, более прогрессивного чем капитализм. Это, повторю, образование, наука, культура, высокие технологии. Но при этом – вот парадокс! – мы не смогли решить задач, которые успешно решает буржуазное общество, мы не смогли в полной мере создать материально-техническую базу развитого капитализма. Мы не смогли создать эффективное сельское хозяйство, в котором бы работало (как в США или Западной Европе) 3–5 % населения, производя изобилие продуктов питания и сельскохозяйственного сырья (СССР импортировал зерно, мясо и т. п.) Мы не смогли создать легкой промышленности и сервиса, которые бы обеспечили наших граждан качественными потребительскими товарами и услугами. Мы могли послать космический аппарат на Луну, но мы не могли построить нормальный легковой автомобиль. Наши ученые получали Нобелевские премии в области химии и физики, но мы не могли сделать модные джинсы.

В СССР развилось глубокое противоречие между прорывом в постиндустриальной, собственно социалистической сфере, и огромным отставанием в традиционной индустриальной, собственно буржуазной сфере. Исходя из этого сформулирую урок первый, касающийся материально-технической базы социализма: новому обществу необходим скачок в постиндустриальную сферу при развитии эффективного индустриального сектора. Я бы сформулировал это в виде афоризма – «опережать, не отставая». Для этого надо «вырастить» такие экономические, политические и другие отношения, которые позволят реализовать эту задача была реализована. Давайте посмотрим, опираясь на критический анализ советского опыта, какими именно могут и должны быть эти отношения.

Рассмотрим второй блок проблем (первым, напомню, были проблемы материально-технической базы) – соотношения плана и рынка. Нет другого вопроса, по которому было бы больше споров среди социалистов, чем этот вопрос.

Во-первых, СССР показал, что и народно-хозяйственное планирование, а не только рынок, может обеспечивать развитие экономики. Именно благодаря планированию мы осуществили крупнейшие структурные сдвиги. Рассчитанный более чем на 15 лет план электрификации позволил совершить огромный технологический скачок в самой передовой для 20-х годов прошлого века сфере. Плановая концентрация ресурсов в ключевых областях позволила развивать и фундаментальную науку, и мощный военно-промышленный комплекс, и образование.

Во-вторых, в СССР в условиях новой экономической политики (это было сделано в 1920-е годы, за 10 лет до «Нового курса» Рузвельта, едва ли не впервые в мире в столь грандиозных масштабах мирной экономики) был внедрен механизм косвенного регулирования экономики. В СССР в период нэпа было ядро – крупнейшие государственные предприятия народнохозяйственного значения, которые получали долгосрочные плановые задания, ресурсы и инвестиции. Далее шел сектор, в котором предприятия не получали задания, но были включены в орбиту косвенного государственного и общественного регулирования. Работай в том направлении, в каком требует программа, и налоги будут низкими, а кредиты – дешевыми. Наконец, была сфера, где предприятия (в основном – мелкие и средние) действовали главным образом исходя из конъюнктуры рынка.

Постепенно эта политика была преобразована Сталиным в жесткое, чисто директивное планирование, а рынок свернут вообще. В результате в 1930-е годы мы получили бюрократические методы управления, внеэкономическое подчинение работников, фактически рабский труд во многих сферах (особенно в сельском хозяйстве). У нас возник огромный дефицит элементарных потребительских товаров и огромные противоречия между прорывами в одних сферах и провалами в других. И этот опыт показывает, что попытки бюрократически запретить рынок к добру не приводят.

В этой связи не могу не сказать о том, что происходит в Китае. Мне кажется, что нынешняя политика Китая – это Alter Ego того, что делал Сталин. Сталин испугался рынка и убрал его вообще, оставив лишь формы товарных отношений. Дэнсяопиновский Китай возлюбил рынок и готов продать ему душу как дьяволу. У автора китайских реформ Дэн Сяопина было такое выражение: «Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей». Не важно – «красный» или «белый», социалистический или капиталистический хозяйственный механизм используется – главное, чтобы эффективно развивал экономику. Я во время визита в Китай предложил другую аналогию. По-моему, рынок – это не кошка, а тигр. Тигр же может не только ловить мышей, но и съесть дрессировщика, который хочет его использовать. В Китае рынок-тигр съедает «дрессировщика», съедает социалистические тенденции.

Рынок – это не нейтральный экономический механизм. Это система экономических и общественных отношений. Она основана на обособлении и конкуренции людей, она неизбежно порождает мощную дифференциацию, рост буржуазии на одном полюсе, наемного труда – на другом. Она выдавливает социалистические ориентиры свободного развития личности и насаждает отчуждение, товарный и денежный фетишизм, потребительство. Попытка сделать из рынка чисто социалистическое средство развития – это то же самое, что попытка заставить тигра есть траву.

Как быть? Без рынка – сталинский террор, с рынком – китайское забвение социалистических целей, эволюция к созиданию капитализма под социалистическими вывесками.

Выход на абстрактном уровне видится следующим образом (и это второй урок СССР). Социализм может и должен постепенно выращивать сознательное регулирование и планирование, двигаясь от простейших форм учета, контроля, косвенного регулирования к долгосрочным плановым программам. Это, во-первых.

Во-вторых, это регулирование и планирование обязательно должно быть демократическим. Если не можете развивать демократическое не-бюрократическое регулирование и планирование, то не развивайте их вообще.

В-третьих, рынок нужно использовать, ограничивая и вытесняя только по мере развития более эффективных форм, в той мере, в какой регулирование и планирование становятся эффективнее, чем формы рынка. Не умеете обеспечить экономическое развитие при помощи сознательного регулирования лучше, чем на основе рынка – значит, еще рано вводить планирование.

Но, в-четвертых, если вы не будете постепенно вытеснять рынок сознательным регулированием, то никогда не будете двигаться в сторону социализма. Поняв, что рынок – лишь одно из необходимых (в меру) и при этом очень опасных (при превышении меры) средств, крайне важно определить цели и приоритеты стратегии. СССР лишь в 1920-е гг. и в конце 1950-х – начале 1960-х гг. смог «поймать в свои паруса ветер истории», сделав ставку на опережающее развитие, ориентированное на прорыв на самом передовом участке (сначала электрификация и культурная революция, затем – наука и образование).

Сейчас таким участком являются высокие технологии, медицина, наука и, прежде всего, непрерывное образование, нацеленное на развитие и использование творческого, личностного потенциала каждого человека. Быть может, это покажется романтической иллюзией, но автор уверен, что с технико-экономической (о социально-политических проблемах – ниже) точки зрения такой рывок в будущее в принципе возможен, особенно в странах, где есть возможность использовать для этого в качестве ресурса направляемую на общественные цели развития сырьевую и другие виды ренты.

И именно такой прорыв в постиндустриальные сферы (при всей трудности его реализации) – едва ли не единственный шанс для стран «периферии».

Это был второй урок «в четырех частях».

Третья группа проблем – проблемы собственности. СССР показал, что можно развивать экономику и жить без частной собственности. Ранее такой путь развития казался абсолютно утопическим.

Более того, господство государственной собственности в нашей стране дало некоторые положительные результаты. Я их коротко перечислю, а потом к ним еще вернусь для более подробного рассмотрения. Страна обеспечила себе безопасность и сумела победить в чудовищной войне против фашизма, где многие другие страны проиграли. Каждый гражданин СССР (правда, за исключением диссидентов) имел гарантированную еду, жилье, образование и здравоохранение. Люди не понимали, что может не быть зарплаты за проделанную работу, что может не быть возможности получить образование или медобслужи-вание. Для нас отсутствие всего этого было столь же невероятно, как для Вас – снежная буря. Такова положительная сторона развития общественной собственности в СССР.

Но была и отрицательная. По мере укрепления сталинщины реальным хозяином страны стал не народ, а номенклатура – узкий слой бюрократии, который сконцентрировал в своих руках все полномочия, всю реальную экономическую мощь. Граждане оказались отчуждены от собственности, от управления, от экономической власти. Возникла парадоксальная ситуация, когда людям что-то давали, но как подачку от «доброго отца». Получалось так, что не люди своим трудом создавали общественное богатство, а государство предоставляло им некие блага. Построен завод – спасибо товарищу Сталину. Дети ходят в школу – опять же спасибо вождю. В результате в СССР даже сложили частушку: «Прошла зима, настало лето – спасибо партии за это!»

Следствием этого стала пассивная модель поведения людей, привыкших к государственному патернализму. Люди постепенно утратили способность самостоятельно решать общественные проблемы, защищать свои интересы (кстати, это стало одной из причин того, что мы по сути дела безропотно приняли распад СССР, варварскую приватизацию и т. п.) Энергия социального творчества постепенно угасла в нашей стране. Эта проблема стала едва ли не наиболее болезненной для моей страны. Отсюда третий урок – социализм развивается в той мере, в какой развивается общественная, но не государственно-бюрократическая собственность.

Государственно-бюрократическая собственность – это не социализм. Это другая сторона медали частной собственности. Маркс ее назвал «всеобщей частной собственностью». Что же такое общественная собственность в отличие от государственно-бюрократической? Эта собственность может иметь государственную форму, то за ней должно скрываться общественное распоряжение и присвоение, в частности, самоуправление работников. Плюс демократическое итеративное планирование государственных предприятий. Плюс использование экономических результатов деятельности общественных предприятий в интересах граждан (а не номенклатуры) и под их контролем. Это первая часть третьего урока.

Вторая часть.

Важнейший блок социалистических отношений собственности – это не только государственные, но и коллективные предприятия и кооперативы. В самых разных сферах – промышленности, сельском хозяйстве, научных исследованиях – кооперативы могут играть очень большую роль.

Третья часть.

Частная собственность в начальный период социализма возможна и необходима, но только при условии ее социального ограничения и регулирования. В процессе «выращивания» социализма может и должна использоваться такая форма как «социально-ответственный бизнес» Это частные, акционерные предприятия, на которых устанавливаются отношения социального партнерства капиталистов и рабочих, работники имеют право участия в управлении, бизнес берет на себя ответственность за решение экологических и социальных проблем в регионе, где он расположен и т. п. Здесь есть очень интересный опыт. Мелкий бизнес тоже может быть полезен начальному этапу социализма, но при условии, что мы поможем ему ассоциироваться, иначе его будет контролировать мафия.

И, наконец, четвертая часть третьего урока.

Генезис экономики, основанной на знаниях, на творческой деятельности значительных (в перспективе – большинства) работников, предполагает решение в качестве главного вопроса т. н. «интеллектуальной собственности». Автору этих строк не раз доводилось писать, что культурные феномены (научные теории и романы, технологии и «педагогические поэмы») по своей природе есть неограниченные блага (правилами арифметики можно пользоваться бесконечно; их от этого меньше не станет). Посему они в принципе могут и должны быть объектом всеобщей собственности, т. е. принадлежать к пространству отношений собственности каждого на все. Это собственно коммунистическая (адекватная законам «царства свободы») составляющая социалистических отношений собственности, особенно значимая в условиях активного развития технологической базы «царства свободы» – массовой творческой деятельности (труда ученого и педагога, художника и врача, инженера и креативного рабочего, рекреатора природы и общества и работника библиотек и музеев…) Соответственно вытеснение частной интеллектуальной собственности и развитие всеобщей (бесплатного общедоступного образования и медицины, общедоступных медицинских, информационных, аграрных и т. п. технологий…

Это был третий урок.

Четвертый блок проблем, где мы можем извлечь уроки из опыта СССР – социальная сфера. Здесь у нас были очень интересные, почти уникальные достижения. СССР едва ли не первым в мире ввел общедоступное бесплатное среднее и высшее образование. Еще в конце 20-х годов была создана общедоступная бесплатная система медицинского обслуживания. Была создана система гарантированной занятости. Последнее не означало, что каждый без проблем мог устроиться работать министром, но найти работу рабочего, инженера или учителя проблем не было. И здесь есть чему поучиться.

Но у этой медали была и другая сторона. Общественные фонды потребления, бесплатные блага вместе с невысоким уровнем дифференциации заработной платы создали тенденции к уравниловке и иждивенчеству. В результате у большинства населения СССР возникло ощущение, что социализм – это бесплатная кормушка. Поэтому четвертый урок я очень коротко бы сформулировал следующим образом. Социализм развивается в той мере, в какой развиваются общедоступные, бесплатные образование, культура, медицина и т. д., но социализм – это не бесплатная государственная кормушка для бездельников. Это не ситуация, когда лидер удовлетворяет потребности граждан непонятно за чей счет.

В то же время, социализм предполагает, что социальная дифференциация людей обусловлена их трудом, а не социальными статусом или собственностью. Более того, продвижение к социализму предполагает постепенное сглаживание социального неравенства через высокие налоги на наследство, на доходы от собственности и из прибыли. Важнейший компонент продвижения к социализму – прогрессивный налог на сверхвысокие (капиталистические по своей природе) доходы.

И еще одна важная позитивная тенденция, пробивавшая себе дорогу в СССР: у нас действовал (правда, как всегда, с перебоями и «поломками») своего рода «социальный лифт». В нашей стране человек из бедной семьи мог получить хорошее образование и стать ученым, инженером, поэтом. Активная работа делала рабочего «передовиком» и он получал не только высокую зарплату, но и почет, уважение, признание общества. Конечно же этот «лифт» вступал в глубокое противоречие с властью номенклатуры, но в лучшие периоды СССР он действовал и действовал успешно.

Всякая социально-экономическая система результируется в том, какого человека она производит и это пятый блок проблем. В этом марксистский подход отличен от подхода буржуазной экономики, которая считает только количество денег. Советский Союз создал и воспроизводил новый тип личности. Пожалуй, это было важнейшим позитивным достижением нашей страны. Лучше всего об этом было бы расспросить тех, кто был включен в социально-культурную жизнь нашей страны. А я в качестве примера перескажу вам содержание фильма «Неотправленное письмо». Фильм был снят в 1960-е годы, в период хрущевской «оттепели», и он посвящен короткой жизни нескольких молодых геологов.

Профессия геолога была тогда романтической, молодежь ей грезила. Вообще, среди характерных черт советского человека был романтизм, стремление к открытию новых земель и неба, космоса; увлечение искусством и наукой; стремление строить новые города и писать стихи… Не могу в этой связи не сформулировать своего рода закономерность: социализм не может существовать без романтизма. Социализм – это не только романтизм, но без романтизма и энтузиазма (строже – ассоциированного социального творчества) он развиваться не может…

Так вот, по фильму группа геологов нашла на Севере огромное месторождение алмазов. Если бы этот фильм снимали американцы, то герои бы перестреляли друг друга, а победитель засунул кучу камней себе в карман. В нашем фильме люди помогали друг другу в адских условиях сделать максимально подробную карту месторождения. А потом с огромным трудом, из последних сил помогая друг другу, отдавая жизни, постарались доставить эту карту и образцы людям. Они все по очереди погибли. И последний из них уже мертвым плывет на плоту, держа в холодных мертвых руках сумку с картой, образцами алмазов и неотправленным письмом любимой девушке.

Вот такой вот фильм. Не про алмазы. Даже не про героизм. А про любовь и неотправленное письмо…

И самое важное: в СССР поведение героев этого фильма воспринимались не как исключительный героизм, а как нормальное поведение нормальных людей. То, что такое поведение воспринималось как нормальное, и было величайшим достижением Советского Союза.

Безусловно, у нас не все люди были такими. Наверное, даже не большинство. Но это была очень важная и значимая тенденция. Точно также при капитализме не все могут убить 100 врагов из одного пистолета и сделать себе миллион, но стремление быть таким – «крутым» – это основная тенденция при капитализме.

Итак, формирование нового человека – творческого, ориентированного на общественные свершения, солидарность – вот главная цель и критерий социализма.

У этой медали была, как всегда, и другая сторона. Другой стороной был дефицит элементарных потребительских благ. И по мере угасания энтузиазма в СССР крайне обострилась проблема потребительства в условиях дефицита. Отсюда две стороны пятого урока. С одной стороны, социализм развивается в той мере, в какой формируется новый человек; с другой стороны, нельзя обеспечить прогресс этого нового человека, не удовлетворяя его нормальных утилитарных потребностей. Если вы, борясь с рынком и потребительством, создадите дефицит и очереди, вы убьете ростки социализма.

А теперь суммируем социально-экономические противоречия советской системы и попробуем сделать едва ли не самый главный в этой сфере вывод, касающийся причин коллапса СССР.

Объявленное в 1970-х гг. построение в СССР т. н. «развитого социализма» ознаменовалось обострением двух мощнейших противоречий.

Внизу возник конфликт между стремлением омещанившегося населения к росту, прежде всего, утилитарного потребления, с одной стороны, и «экономикой дефицита» – с другой. Мы создали чудовищно взрывоопасную смесь – мещанский «гуляш-социализм», «общество потребления» без… предметов потребления. Выражаясь коротко (и, следовательно, научно не слишком строго), я бы сказал: СССР погубили очереди.

Вверху разложение оказалось еще более сильным: оторвавшаяся от трудящихся, не подконтрольная им номенклатура превратилась в особое сословие (наподобие феодальной аристократии), живущее замкнуто, пользующееся огромными привилегиями, управляющее страной главным образом в целях усиления своей власти, но делающее это (в силу своего бюрократизма) крайне неэффективно.

И если старшее поколение номенклатуры еще было связано какими-то коммунистическими «предрассудками», то номенклатурная молодежь средней руки (типа Гайдара и К°) выросла крайне циничной. Они мечтали поменять власть на собственность и капитал; в этом был их объективный (как особого слоя – омещанившейся номенклатуры) и субъективный интерес. Они должны были предать социализм и они его предали. Вот почему, повторю, одна из важнейших причин краха СССР и ростков социализма в нашей стране – тупик «гуляш-социализма», конформизм, мелкобуржуазность большинства населения и номенклатуры, как следствие – мелкобуржуазное вырождение последней и стремление к обмену полулегальных привилегий и узурпированной власти на реальные собственность и капитал.

Итак, в СССР недооценили глубины мелкобуржуазного гниения как большинства населения, так и верхушки Советского государства и Коммунистической партии. Почему так сложилась ситуация в СССР – это очень сложный вопрос. Я попытаюсь ниже ответить на него, предложив гипотезу «мутантного социализма», развиваемую в книге. Сейчас же подчеркну: перед Вами стоит сложнейшая (и, похоже, вполне осознаваемая) проблема, напоминающая ту, что возникла перед СССР в период НЭПа, когда в довольно-таки отсталой, бедной стране и в условиях международной изоляции надо было идти к социализму. Проблема эта коротко состоит в следующем: как допустить объективно необходимое развитие рынка (и, следовательно, социальной поляризации, товарного фетишизма, стремления населения к частной собственности и утилитарному потреблению), обеспечить при этом профессиональное, эффективное управление (везде – в отеле, на предприятии, в государстве) и развивать социализм, т. е. общество, устремленное к социальному равенству (но не уравниловке) и народному самоуправлению?

Мы эту проблему решить не смогли: сначала НЭП выродился в сталинщину; потом брежневский застой обернулся ельцинщиной.

* * *

Едва ли не наиболее острые противоречия советской системы сложились в сферах социально-политической жизни.

Начнем с внутренней политики (и это будет шестой блок проблем). Обычно считают, что здесь никаких достижений в СССР не было, но не все так просто. В первое десятилетие в нашей стране существовали очень интересные ростки новой демократической политической системы. Именно в нашей стране возникли Советы трудящихся, Советы граждан как новая форма демократии. Они возникли «снизу», были созданы простыми крестьянами, рабочими и солдатами. Символично, что у Вас в Венесуэле такие же Советы стали создаваться также «снизу» такими же простыми людьми.

Второй очень интересный опыт – попытка создания мощного контрольного органа (ЦКК-РКИ), соединяющая деятельность рабочих и крестьян с одной стороны с деятельностью членов партий – с другой. Причем там были соединены государственный и партийный контроль. Создание такого открытого, избираемого «снизу», органа, способного контролировать любого государственного деятеля – это очень важная инициатива.

Но, к сожалению, это были только ростки, а политическая система в целом быстро стала тоталитарной, недемократичной. Выборы были формальностью (мы выбирали из одного кандидата). Свободы слова не было вообще. Правящей и единственной партией была КПСС, причем, власть принадлежала даже не партии, а ее верхушке. В результате жесткий политический диктат запрещал любую оппозиционную деятельность. Все, пытавшиеся критиковать действия властей, подвергались репрессиям, их сажали в тюрьмы, расстреливали, в более позднюю эпоху – объявляли сумасшедшими. Эта система стала важнейшей причиной постепенно накопившегося отчуждения власти от граждан, что породило недоверие к власти, недовольство ей, стремление граждан (особенно культурной части общества) к радикальному изменению политической системы.

Отсюда шестой урок. Социализм может создаваться только по мере развития демократии, продвижения вперед по сравнению с капитализмом в этой области, усиления базовой низовой демократии. Любое сужение демократии есть подрыв социализма. (При этом, замечу, не надо идеализировать демократию США или современной буржуазной России: там экономическая власть и идейно-политическое манипулирование капитала подрывает ее основы самым решительным образом).

Есть еще одна сфера, на которую часто не обращают внимание. Это сфера политической и социальной активности граждан. В СССР был опыт огромного энтузиазма людей, которые самоотверженно строили свой новый мир. И именно эта энергия социального творчества граждан, которые своими руками совместно строили свой новый мир – мир новых заводов и университетов, прекрасной культуры и новых городов, бесплатного общедоступного образования и гарантированной занятости – была действительной основой ростков социализма в СССР и единственной серьезной основой его успехов и популярности во всем мире.

Но как всегда была и оборотная сторона этой медали. Ею были власть номенклатуры и культ личности вождя. Что касается номенклатуры, то это был особый слой партийных, государственных и др. руководителей, который воспроизводился и был относительно закрытым. Попав в круг номенклатурных «начальников», вы в нем уже оставались надолго (за исключением периода сталинских репрессий). Так, если какой-то начальник в министерстве легкой промышленности плохо им руководил, то его переводили руководить министерством культуры; если он не справлялся и с этим, то его в качестве «наказания» отправляли послом в какую-нибудь теплую страну… Каждый начальник тянул за собой шлейф родственников и знакомых, его дети принимались по блату в привилегированные университеты и в дальнейшем занимали номенклатурные посты. Номенклатура имела закрытое распределители, в которых всегда были качественные дешевые товары, шикарные дома, служебные машины и т. п. привилегии.

Этот слой воспроизводил сам себя и был неподконтролен никому и ни от кого не зависел. На верхушке этой номенклатуры был вождь, и она воспроизводила его культ личности. Культ личности вождя был выгоден номенклатуре: за популярностью действительно пользовавшегося доверием масс лидера она скрывала свою власть, отсекая вождя от народа и концентрируя в своих руках всю полноту власти. Впрочем, такой вождь как Сталин, сам воспроизводил это отчуждение государства и партийной верхушки от граждан.

Этот культ в СССР возник не сразу и не сразу стал столь негативным явлением. Началось все с того, что в начале революции действительно много людей верило Ленину, который талантливо вел страну к новому обществу. Затем ему на смену пришел Сталин, который объявил себя наследником Ленина, и стал опираться на возникающий слой номенклатуры, а не на растущее снизу, демократически организованное творчество народа. В результате блок вождя и номенклатуры стал ассоциировать все достижения страны с личностью вождя. В глазах людей критика Сталина стала критикой строительства социализма. Объявлялось, что любая критика вождя есть подрыв социализма в очень тяжелых условиях внешнего враждебного окружения (а окружение действительно было крайне враждебным). Сначала оппозиции просто затыкали рты, а потом стали убивать всех инакомыслящих.

Я хочу подчеркнуть: власть номенклатуры и культ личности есть прямая угроза и один из страшнейших врагов социалистического строительства.

Позволю себе сформулировать своего рода социальный закон. Чем больше выдыхается энтузиазм, чем меньше энергия социального творчества, тем сильнее власть номенклатуры и угроза культа личности, тем быстрее чахнут ростки социализма.

Следствием возрастания власти номенклатуры является стремление ее перейти в класс капиталистов. По мере того, как номенклатура превращается в господствующую социальную силу, у нее возникает стремление к смене формы своего господства, к замене политической власти и скрытых привилегий на собственность и капитал. Отсюда интенции номенклатуры предать дело строительства социализма как только для нее это станет выгодно, а энергия социалистического строительства трудящихся иссякнет.

Единственная альтернатива этому – реальное самоуправление и низовая демократия в стране, реальный контроль «снизу» за чиновниками и партийными вождями, абсолютная прозрачность финансовой и других сторон деятельности чиновников. Высокопоставленный чиновник может получать в 5-10 раз больше, чем учитель, но он должен жить открыто, так, чтобы любой гражданин мог видеть, как живет начальник и его семья, сколько они получают, на что тратят деньги и т. п.

Седьмая сфера – внешнеполитические проблемы. Большим достижением СССР было то, что наша страна была одной из самых влиятельных в мире. И это было не только потому, что у нас была огромная армия и термоядерные бомбы. Основой влияния СССР в лучшие годы его существования был огромный авторитет наших науки, культуры, образования, авторитет идей социализма.

Но, как всегда, была и обратная сторона. По отношению к своим иностранным союзникам советские руководители вели себя как начальники-бюрократы, стараясь их подчинить. Будете следовать нашим приказам – поможем, не будете – не поможем. В результате мы всех наших настоящих друзей – социалистов, коммунистов, социальные движения – превратили в наших врагов. Не простили нам они в своем большинстве и таких акций как вторжение в Чехословакию в 1968 г., преследование инакомыслящих внутри страны и т. п.

Вторая негативная сторона – это закрытость нашей страны. Наши граждане не могли нормально поехать за рубеж, не было открытых контактов, очень малы были возможности прямого культурного обмена.

Наконец, наша страна включилась в гонку вооружений и создала гигантский военно-промышленный комплекс. Нам надо было обороняться, но мы перешли все разумные границы. В СССР был создан такой термоядерный потенциал, что если бы его взорвали на территории СССР, то результат был бы таким же, как если бы мы его взорвали на территории противника – уничтожение человечества. Кстати, в США сейчас имеют еще больший термоядерный потенциал. И это «естественно»: ведь с бен Ладеном можно бороться только с помощью термоядерного оружия и подводных лодок…

Отсюда седьмой урок. Социализм будущего должен быть открытым. Страны, идущие по социалистическому пути, должны быть открыты для диалога с новыми социальными движениями, альтерглоба-листским движением и общественными организациями, демократическими социалистическими и коммунистическими партиями. Закрытость, какими бы благими намерениями она не оправдывалась, приведет к вырождению и коллапсу.

Подытожим. В СССР мы не там, где следует, искали основы успехов социализма, связывая их с государственной собственностью, государственным планированием, властью верхушки правящей партии. Между тем, в СССР, по сути, оказались задушены действительные основы социализма: живое творчество народа (теоретически я бы это назвал ассоциированным социальным творчеством), и базисная (низовая) демократия, развивающаяся в самоуправление. Не безвластие и анархия, не диктатура номенклатуры и идеологический тоталитаризм, а самоорганизация снизу и народовластие – вот ключ к победе социализма.

Если широкие слои граждан на деле постоянно участвуют в учете, контроле, принятии решений на всех уровнях Сот бригады и поселка до страны в целом), включены в деятельность женских, профсоюзных, образовательных и т. п. организаций, то они практически почувствуют себя хозяевами своей страны, а это единственное противоядие против мелкобуржуазного вырождения.

В этой связи я не могу не подчеркнуть: да, социализм нельзя создать и сохранить исключительно при помощи энтузиазма; но без энтузиазма, созидательного оптимизма большинства трудящихся, их наполненности веселой жизнерадостной энергией социального новаторства (строительства городов и создания новых форм общественной жизни, массового включения в культуру и науку) социализм не может ни рождаться, ни жить.

Если этот оптимизм в обществе есть, социалистические тенденции в нем не победит никто. Если эта энергия угасает – социализм захиреет даже в благоприятных условиях.

Более того, включение в совместное сотворение своей жизни (причем особенно важно – в открытых добровольных ассоциациях, а не бюрократически формально, как это зачастую бывало в СССР) пробуждает в человеке тягу к подлинной культуре, образованию, рождает отторжение массовой культуры.

В этой связи замечу очень важный, но часто забываемый аспект: массовая культура – это один из самых опасных врагов социализма. При этом, однако, не следует повторять наших ошибок: ее нельзя запрещать; ее можно лишь выдавливать путем (1) формирования в народе потребности в подлинной культуре – через включение в управление ит. п.; (2) общественно-государственной поддержки подлинной культуры; (3) с помощью особо заботливого отношения к любым талантам (которые надо холить и лелеять как важнейшее общенациональное достояние).

Базисная демократия и самоуправление, контроль и учет снизу, отсутствие привилегий и льгот у руководства партии и государства, абсолютная прозрачность их финансовых потоков и открытость жизни (когда жена министра ходит в магазин, так же, как и «рядовые» граждане, а соседи министерской семьи знают, что она живет может быть в несколько – но не в сто! – раз лучше, чем семья рабочего или учителя) – это абсолютно необходимое (но не единственное) условие, с помощью которого удастся предотвратить отрыв власти от народа, а также избежать предательства властью дела строительства социализма.

Наконец, только ассоциированное социальное творчество (возможность самореализации в большом, демократически и добровольно организованном деле, требующем к тому же высокого культурного уровня и дающем общенародное уважение) позволит создать у молодежи заинтересованность в осуществлении социалистических преобразований, сформировать иммунитет против потребительства и накопительства.

Однако потребительски-паразитические тенденции неизбежны в любой стране, где начинаются проекты движения в социалистическом направлении, и они не дают нам успокоиться, серьезно пробле-матизируют вопрос о судьбах живого творчества народа и подлинной демократии.

* * *

А теперь о самом главном – о духовной жизни человека. Здесь противоречия СССР были не менее глубоки, чем во всех других областях.

Начнем с восьмой сферы – идеологии. Одним из важнейших достижений нашей страны стало то, что социалистические идеи охватили весь мир и показали: в них есть много действительно прогрессивного, серьезного, талантливого.

И в то же время, в нашей стране отсутствовала гласность, а коммунистическая идеология насаждалась во многом политическими административными методами. В результате возникла страна лжи. К концу 70-х годов XX века, в эпоху застоя мы на партийных собраниях, на официальных мероприятиях клялись в верности партии и говорили, что мечтаем о коммунизме, а друг другу рассказывали анекдоты о тупых руководителях КПСС и мечтали купить у спекулянта американские джинсы. Не все. Но едва ли не большинство. Я позволю себе сформулировать восьмой урок. Социализм не может жить без социалистической идеологии, но развивать ее можно исключительно в открытом диалоге, в диалоге как со сторонниками социализма, так и с противниками социализма, исключительно в атмосфере гласности. Попытка насаждения социалистической идеологии путем затыкания рта оппонентам приводит ко лжи и вырождению.

Девятая сфера – образование, включая не только обучение, но и воспитание. Эту сферу я выделяю особо, так как она играет главную роль в становлении социализма XXI века – социализма, адекватного вызовам «общества знаний».

В СССР все образование было не просто бесплатным, но и общедоступным. Это касалось и школ, и профессионально-технического, и высшего образования. Для действительно равного доступа представителей всех социальных страт к образованию были найдены многие позитивные решения. Среди них: вечерние школы для рабочих и крестьян, не сумевших получить полное среднее образование. Подготовительные курсы для поступления в вузы для работающей молодежи с последующим зачислением в вуз без экзамена в случае успешного окончания курсов. Стипендия для студентов, по сути бесплатное общежитие, очень дешевое питание и мн. др.

Кроме того, в СССР повсеместно существовали так называемые «дома пионеров», где дети могли опять же бесплатно заниматься в десятках самых разнообразных кружков (от литературных до технических), бесплатные музыкальные и спортивные школы и т. п.

Что касается воспитания, то весьма позитивным был опыт общественной организации детей 10–14 лет – пионеров. Включение мальчиков и девочек в общественную работу, школьное самоуправление, идейные дискуссии – все это давало весьма и весьма позитивные результаты.

Пожалуй, что уникальным был и советский опыт самоуправляющихся учебно-производственных коммун подростков, где они вместе с педагогами создавали свои «республики». Особенно известен в этом отношении опыт коммуны Макаренко, в которой были собраны подростки со сложным, в том числе уголовным прошлым и из которой вышли сотни замечательных, известных людей.

Безусловно, бюрократическая атмосфера и власть номенклатуры давали себя знать и в сфере образования, где чиновники зачастую душили инициативы педагогов и молодежи, где хватало формализма и идеологического диктата, но в целом в сфере образования социализм проявил свой потенциал (даже при всех недостатках СССР) едва ли не самым лучшим образом. И это не случайно: образование, наука и культура – это те области, которые могут и должны получать в условиях социализма приоритетное значение – таков девятый урок СССР.

Десятая сфера – наука и культура. Здесь у нас были действительно огромные достижения.

Наша наука, особенно фундаментальная, была одной из лучших в мире. И этот опыт показал, что для науки общественные механизмы организации, финансирования, развития адекватны более, чем частные. Вопреки существовавшему и здесь бюрократическому диктату мы смогли очень много добиться в этой сфере.

Что касается культуры, то она была, во-первых, преимущественно высокой. У нас миллионными тиражами издавалась отечественная и иностранная классическая литература. Англичане признали лучшей экранизацией «Гамлета» советский фильм, по их же признанию лучшая экранизация произведений о Шерлоке Холмсе – это советская экранизация.

Во-вторых, она была общедоступна. В стране везде – от столицы до деревни, на каждом заводе и в каждой школе были бесплатные библиотеки с очень хорошим подбором книг и журналов, с искренними, внимательными в своем большинстве библиотекарями. Один из величайших пианистов мира Святослав Рихтер регулярно на своем автомобиле объезжал десятки периферийных городов и сел, давал концерты в сельских клубах и цехах и это было скорее правилом, чем исключением для нашей культурной жизни. Рабочие, крестьяне, молодежь рвались на его концерты. У нас в стране были многие тысячи самодеятельных театров, которые ставили и классику, и современные пьесы. Поэтические вечера проводились на стадионах…

В-третьих, эта культура была интернациональной. Мы зачитывались Нерудой, Борхесом, Хемингуэем, Экзюпери…

Что касается недостатков, то одним из самых острых была идеологизация культуры и попытка вождей руководить культурой бюрократическими методами.

Одновременно хочу сказать, что другим врагом культуры является рынок и порождаемая им массовая культура. Массовая культура – это не просто низкий уровень культуры, это враг социалистической культурной жизни. Но при этом массовую культуру нельзя запрещать. В СССР пытались запрещать масс-культуру, рок-музыку и т. п. В результате мы получили обратный результат: «запретный плод» оказался сладок.

Отсюда десятый урок, опять же в четырех частях.

Во-первых, Не допускать бюрократическую идеологизацию культуры, но при этом помнить, что не только идеологизация культуры, но и масс-культура – это враги развития социализма. И еще раз повторю: запрещать масс-культуру нельзя, но вытеснять ее путем поддержки подлинной культуры необходимо.

Во-вторых, для социализма принципиально важно холить и лелеять таланты, интеллигентных и культурных людей. Один талантливый поэт, художник или музыкант может сделать для строительства социализма больше, чем тысячи активных партийных деятелей, не обладающих талантами.

Работать социалистам с деятелями культуры очень трудно. В большинстве своем они безразличны к социализму или не любят социализм. Многие из них считают себя самыми великими людьми, эгоистичны, капризны и не признают никакой дисциплины. Но если вы не будете носиться с ними как с талантами, необходимыми для социализма, то вы не построите социализм. Они будут плевать на Вас, предавать вас, но Вы должны носиться с ними, ибо без их поддержки дорогу созидания социализма не пройти.

В-третьих, принципиально важно соединить профессиональную культуру и самодеятельную культуру большинства граждан. С одной стороны, социализм в вашей стране будет развиваться в той мере, в какой ее будут любить самые талантливые люди мира и поддерживать ваши собственные профессиональные художники. С другой стороны, социализм развивается в той мере, в какой едва ли не большинство самых простых людей участвует в самых различных формах художественного творчества. В начальный период развития СССР нас любили Бернард Шоу и Ромен Роллан. С нами были Горький и Прокофьев, Маяковский и Шостакович, Эйзенштейн и Пикассо. И в то же время в СССР было множество самодеятельных театров, литературных кружков и т. д.

И последняя часть этого «урока». Социализм должен быть красивым. Если ваша жизнь во всех смыслах, начиная от того, как выглядит ваш двор, дом, завод, школа, и заканчивая тем, как выглядите вы сами, не будет красивым, за вами люди не пойдут. Вырождение социализма в нашей стране началось с того, что наши города и деревни стали серыми, грязными, противными.

Мы перестали строить красивые дома, мы перестали сажать цветы и деревья на каждом углу, и это было символом нашего вырождения. Отнеситесь к этому предельно серьезно. Для социалистов кажется главным, чтобы армия была сильной, чтобы выборы выиграть с большим преимуществом, промышленность национализировать. Это все важно, но на первом месте должны быть знание, добро и культура, красота. А это значит – Человек.

* * *

Выше я поступил как истинный профессор, наступив на горло собственному публицистически-эмоциональному стремлению передать всю боль и все то страстное желание помочь Вашим попыткам социалистического строительства, которое живет в людях с коммунистическими убеждениями в моей стране, живет у автора этой книги; я сформулировал академически-пунктально «уроки» генезиса и распада СССР. Мне еще очень и очень многое хотелось бы сказать, предостерегая друзей, чтобы они не наступили на грабли, размозжившие нам голову, но предисловие не должно быть трактатом. И все же не могу не упомянуть еще трех аспектов.

Первый – социализм нельзя построить в одной стране. Но и мировая социалистическая революция пока что не предвидится. В этих условиях у стран, идущих по социалистическому пути есть только один шанс не оказаться в изоляции – найти основы для растущей практической солидарности с теми активно действующими интернациональными сетями НПО и новых социальных движений, кому, так же как и Венесуэле, не по пути с «глобальными игроками», не по пути с НАТО, правительством США, транснациональными корпорациями. Рост и в ширь, и в глубь альтерглобалисткого движения как новой всемирной альтернативы капитализму делает возможной и необходимой солидарность стран, выбирающих социалистическую траекторию, и этих сетей. Более того, поддержка алътерглобалистскими сетями тех преобразований, что идут в Венесуэле, будет значимым фактором не только международного признания Вашей страны, не только важным гарантом вашей безопасности, но и своего рода «лакмусовой бумажкой» того, что Вы идете правильным путем и, в частности, не повторяете наших ошибок (ведь от СССР в 1970-е годы недаром отвернулось едва ли не большинство НПО, социальных движений и даже левых политических организаций мира: мы вместо народовластия и социализма все больше укрепляли авторитарный политический строй и воспроизводили «экономику дефицита»).

Второй – нельзя недооценивать опасностей национализма и расизма. Эта едва заметная в нормальных условиях зараза, молниеносно превращается в пандемию, как только ослабевает иммунитет общества и целенаправленная борьба против нее. В условиях кризиса общества мещанин молниеносно становится националистом, а то и расистом.

Третий – социализм проиграл капитализму в конце XX века, в том числе, теоретически. Не выиграв новый теоретический «матч», не дав более точного, перспективного объяснения законов нынешнего глобального мира, чем буржуазные неолиберализм и постмодернизм, не переосмыслив марксизм, диалектически (позитивно, с удержанием положительного) критикуя его, не создав теории социализма XXI века, мы будем идти вслепую, методом проб и ошибок, и проиграем.

* * *

Вот такая непростая история с противоречиями и «уроками» Советского Союза и нашими надеждами на будущее социализма…

Глава 4. Так был ли в СССР социализм?

(к вопросу о развитии ростков социализма на неадекватном базисе)

Полемика внутри относительно недавно сформировавшейся постсоветской школы критического марксизма по проблемам методологии исследования и теории социализма во многом продолжает традиции хорошо известных международных и отечественных дебатов по различным аспектам данного проблемного поля. И в то же время она имеет свою специфику, о которой собственно и пойдет речь ниже.

Из всего круга вопросов я выделю только одну – пожалуй, наиболее значимую (естественно, с точки зрения автора): о возможности генезиса социализма на неадекватном базисе.

Поставленный выше фундаментальный вопрос о возможностях развития социализма в условиях, когда для генезиса «царства свободы» еще не вызрели достаточные предпосылки, уходит своими корнями в полемику об объективной обусловленности и социалистической природе Октябрьской революции 1917 года – полемики, начавшейся еще накануне этих исторических событий. В 2007 году, в связи с 90-летием революции, они вновь обнажили всю свою актуальность, которая оказалась вдвойне велика в контексте попыток продвижения к социализму в Венесуэле, а так же споров о возможностях социалистической эволюции Кубы, Китая, Вьетнама – стран, чей уровень развития следует отнести скорее всего к периоду неравномерного перехода к развитому индустриальному обществу. А этот уровень, как показал опыт распада СССР, скорее неадекватен для социализма…

В рамках нашей школы главным критиком, казалось бы, незыблемой в рамках прежней советской традиции тезы об Октябрьской революции как социалистической стал М. И. Воейков (с некоторой частью из них солидаризируется отчасти и А. И. Колганов)[17]. Развивая тезисы А. Грамши, Р. Люксембург, ряда представителей международного троцкистского направления и т. д., он доказывает, что по своим реальным результатам и реальным движущим силам Октябрь 1917 года был продолжением Февраля, частью единого процесса буржуазной экономической, социальной и даже технологической революции в России. Соответственно, ключевым выводом автора является положение о буржуазной (в общем и целом) природе «реального социализма».

Основные аргументы М. И. Воейкова в принципе известны: главным субъектом революционных событий не мог быть пролетариат (он был крайне малочислен в России) и он им не стал. Главные задачи, которые действительно решила революция, были буржуазными (индустриализация, урбанизация, ликвидация неграмотности и т. п.) Социально-экономические отношения, господствовавшие в СССР, трудно назвать социалистическими, ибо мера отчуждения человека от труда, его средств и результатов была в условиях этой системы едва ли не выше, чем в условиях «классического капитализма». Следовательно, делает вывод профессор М. Воейков, эта революция объективно была буржуазной. Оригинальным в данной постановке является дополнение, которое делает этот автор: акцент на недостаточности для развертывания социалистического проекта даже тех материальных условий, которые сложились в СССР в условиях т. н. «развитого социализма» – с одной стороны, выделение многих прогрессивных достижений (а не только глубочайших негативных явлений) в практике реального социализма – с другой. Последние два тезиса еще в большей мере характерны для А. И. Колганова.

С ним активно спорит Б. Ф. Славин, акцентируя внимание на социалистических слагаемых революции[18]. Это и природа партии большевиков, других левых партий, совершавших революцию, и содержание многих социально-экономических преобразований (не только национализации, но и планирования, социальных гарантий и т. п.), и новый тип человека, возникшего в результате победы этой революции, и самосознание ее субъектов и др.

С этими аргументами трудно не согласиться, но, тем не менее, они мне кажутся недостаточными. Они доказывают, прежде всего, то, что и в самой революции, и в системе, возникшей после ее свершения, были реальные ростки нового, посткапиталистического общества. Это доказать можно, и с этим, в конечном итоге, согласится если не Воейков, то Колганов.

Гораздо сложнее доказать, что действительное содержание Октябрьской революции было социалистическим. И здесь я хочу обратиться к некоторым теоретическим положениям о природе революции, высказанным выше.

Как было специально подчеркнуто в предыдущем разделе текста, главным критерием социальной революции является пробуждение к жизни массового социального творчества. И Октябрьская революция действительно стала источником такого творчества низов. Она вызвала к жизни созидание самими трудящимися новых социальных форм, несших в себе ростки (именно ростки – иного и не может быть в исходном пункте нового общества, каковым является революция) отношений нового общества.

Этот тезис, конечно же, требует подробного историко-документального обоснования, но даже исторически не слишком просвещенный исследователь знаком с примерами десятков тысяч новых форм социальной организации, созданных еще в годы Гражданской войны, а уж тем более – в 1920-е годы. Они создавались везде. В экономике ими были коммуны и реальные кооперативы, программы долгосрочного экономического развития (ГОЭЛРО) и формы всенародного учета и контроля. В политике ими стали Советы и массы новых общественных организаций и движений; по размаху форм социально-политической и иной самодеятельности (того, что ныне называется «grass-roots democracy») СССР первых 10 лет революции не знает себе равных. В общественной жизни и культуре это пробуждение к жизни миллионов «рядовых» граждан, участвовавших в ликвидации беспризорности и неграмотности, строительстве дирижаблей и спорте, создании новых художественных объединений и театров, немыслимом ни до, ни после размахе художественной самодеятельности при огромном взлете профессионального искусства…

Да, все это было сопряжено и с многоукладностью нэповской экономики, и с растущей бюрократизацией политической системы и т. п. Да, все это социальное творчество базировалось на отсталых производительных силах и решало задачи, лежащие в общем и целом в рамках буржуазного горизонта (от электрификации до массовой физкультуры). Но решало оно их на основе новых, посткапиталистических форм организации. Эти формы творили новые субъекты – по-новому (ассоциации) взаимосвязанные новые (по своим ценностям и мотивам) люди. Видимым символом этого процесса стала радостноприподнятая, романтически-энтузиастическая атмосфера, бывшая не единственной, но господствующей социальной музыкой революционной эпохи.

Более того, это была атмосфера ускорения социального времени («Время – вперед!» – это не просто имя музыкального произведения, это ритм эпохи) и открытия новых пространств – Неба (повальное увлечение авиацией), Севера и т. п.

Так мы в практике первого десятилетия Октября находим еще три признака социалистической революции: романтическое сотворение ее просыпающимися к новой жизни низами; музыкальность и праздничность; ускорение социального времени, спрессованность и одновременно открытость социального пространства.

Наконец, это была и культурная революция: Октябрь дал начало новому культурному процессу, имеющему очевидно пост-капитали-стическую природу, что доказала в своих работах Л. А. Булавка[19].

Вот почему я берусь утверждать, что диалектика Октябрьской революции несводима к однозначной оценке: «буржуазная – социалистическая».

Да, она на капиталистических (подчас даже ранне-капиталистических) основаниях решала задачи, которые в принципе должна была решать капиталистическая система. Но она решала их некапиталистическими методами и вызывая к жизни не-капиталистические социальные формы, что привело, в частности, к тому, что и сами эти буржуазные задачи были решены иначе.

Если мы попытаемся проследить собственно социалистическую линию, идущую от Октября, то мы заметим, что в нашей стране если и были действительные достижения, то в деле решения задач:

• не столько буржуазной индустриализации (ориентированной прежде всего на массовое производство потребительских благ), сколько (мутантно-) социалистической научно-технической революции;

• не столько обеспечения буржуазной профессиональной грамотности, сколько (мутантно-) социалистической общей высокой культуры населения;

• не столько обеспечения буржуазной демократии (ее-то как раз и не было, и это одна из важнейших причин краха СССР), сколько первых ростков более высокого низового демократизма – реального социального творчества.

Парадокс Октября и последующих лет состоял в том, что собственно буржуазные задачи-то мы решали как раз очень плохо (экономика дефицита вместо «общества потребления», технологическая отсталость вместо «более высокой производительности труда» и т. п.) Единственно, где у нас были действительные успехи, так это как раз в сферах посткапиталистичеких (отчасти даже постиндустриальных) – в обеспечении общедоступного образования высокого уровня и ориентированного на формирование разносторонне развитого человека, а не узкого специалиста; в освоении космоса и фундаментальной науке; развитии высокой культуры и обеспечении ее доступности массам…

Другой вопрос, который здесь возникает: можно ли решать по-сткапиталистические задачи, не решив собственно буржуазных и не потому ли в конечном итоге рухнул «реальный социализм», что собственно буржуазные задачи массового потребления и т. п. у нас не были решены – мы пока оставим в стороне. Нам в данном случае было важно показать другое: то, что импульс Октября вопреки сталинскому террору и брежневскому застою дал мощный (хотя и постепенно истончившийся) поток новых общественных отношений и форм деятельности, человеческих поступков, ценностей и мотив постбуржуаз-ного, социалистического типа.

Оппоненты могут возразить: это была не единственная линия Октябрьской революции.

Да, это действительно так. В ней было много и того, что характеризует как инерционность общественного развития, так и разрушительные составляющие самой революции. Низы СССР несли в себе не только начала ассоциированного социального творчества, но и родовые черты Хама. Интеллигенция частью шла в Революцию, созидая в диалоге с массами новые чудеса техники и качественно новую культуру, а частью бежала от революции. Советская власть открывала тысячи новых школ и музеев, но Гражданская война и сталинская модернизация уничтожила массу объектов и – что гораздо страшнее – субъектов культуры…

В этом реальная диалектика революции. И диалектика эта была такова, что баланс разрушения и созидания был очень подвижен и колебался, вызывая фантастические достижения и чудовищные разрушения на протяжении долгих десятилетий, пока не завершился поражением советского проекта. Но это была именно революция.

Другой вопрос, была ли это революция «против “Капитала”»[20]. Если смотреть на проблему узко политико-экономически и исходить только из одного тезиса Маркса о том, что революция происходит там, где старые производственные отношения стали тормозом развития новых, обогнавших их производительных сил, то это действительно так. Но объективно произошедшие в XX веке во многих слабо- и средне-развитых странах антикапиталистические социально-экономические и политические изменения поставили проблему возможности опережающего развития и решения в некапиталистических системах буржуазных задач (1) прогресса технологии, создания позднеиндустриального уклада и перехода к постиндустриальному и (2) обеспечения материального благосостояния на уровне «общества потребления» для значимой части граждан, профессионального образования и т. д.

Ключ к решению этой теоретической проблемы дает методология исследования диалектики взаимодействия различных слагаемых социума (в традиционной марксистской терминологии – производительных сил, производственных отношений, «надстройки») и, в частности, методология «Капитала», прежде всего, – теория формального и реального подчинения труда капиталу.

К последней мы еще вернемся, а сейчас кратко сформулируем несколько принципиально важных тезисов, касающихся названной выше методологии.

Во-первых, взаимодействие производительных сил и производственных отношений, традиционно сводимое лишь к двум аспектам («содержание и уровень развития первых определяет вторые; на определенном этапе развития производительных сил производственные отношения становятся тормозом их развития, что вызывает революцию») на самом деле много богаче. Для нашего анализа необходимо, как минимум, следующее уточнение: возможной является ситуация, в которой производственные отношения опережают развитие производительных сил, оказываются как бы «сшитым на вырост» социально-экономическим «костюмом».

В «Капитале» этот вариант раскрыт при анализе диалектики развития формального подчинения труда в реальное. Напомним, первое предполагает развитие капитала на неадекватном для него материально-техническом базисе простой кооперации и мануфактуры, основанных на использовании ручного труда, доиндустриальных технологий, где только социально-экономическая форма – капитал – подчиняет наемного работника. Реальное же подчинение труда предполагает, что капитал развивается на адекватном для него индустриальном базисе и не только определенное производственное отношение – капитал, – но и само содержание труда, господство системы машин над работником, превращенным в частичный придаток машины, – обеспечивает реальное подчинение труда.

В рамках этой методологии, в частности, показано, что сформировавшиеся «на вырост» производственные отношения капитализма при благоприятных социально-политических условиях (например, в Нидерландах с XVI века) могли обеспечить опережающее развитие технологий. А при неблагоприятных (как, например, в ренессансной Италии) – не могли. Более того, при неблагоприятных условиях даже индустриальные технологии могли развиваться в феодальных или даже рабовладельческих формах (крепостные фабрики в России XIX века, использование рабского труда вплоть до настоящего времени в некоторых странах мира).

И исторический опыт (например, систематические поражения многократных попыток перехода к капитализму в доиндустриалъную эпоху), и приведенные выше теоретико-методологические соображения показывают, что для периодов генезиса новых производственных отношений на еще неадекватном материальном базисе характерны (1) возможные успешные примеры такого перехода; (2) многочисленные неуспешные примеры того же и (3) систематичность, закономерность постоянно возобновляемых попыток такого перехода.

Во-вторых, взаимодействие так называемых «базиса» и надстройки» также несводимо к однозначной детерминации второй первым. Методология анализа трансформационных процессов показывает, что для обществ, находящихся в этом состоянии, характерно резкое возрастание значения социально-политических и социо-культурных факторов, что вызвано, в частности, ослаблением базисной детерминации в условиях уже начавшегося отмирания старого способа производства и еще не завершенного генезиса нового. В силу этих причин в условиях возникновения новых общественных отношений на неадекватном материальном базисе едва ли не ключевым фактором, обусловливающим успешность или поражение этого генезиса, становится деятельного общественного социального субъекта и социо-культурные факторы.

В-третьих, генезис социализма, как мы показали выше, это прежде всего не возникновение нового способа производства, а переход к «царству свободы», и посему принципиально значимую (хотя и не главенствующую) роль в этой трансформации играют такие феномены, как массовое социальное творчество и культура (впрочем, об этом мы уже писали).

Отсюда гипотеза возможности развития при благоприятных условиях отношений формального освобождения труда на базе недостаточных для посткапиталистической системы технологических и культурных предпосылок.

В этой связи автор предлагает уточняющую основные ленинские идеи гипотезу условий, при которых возможно «достраивание» предпосылок нового общества, в условиях, когда революционный переход к его созиданию начался на неадекватной базе. К числу таких условий опережающего развития предпосылок и элементов социализма на неадекватном материальном базисе относится, как минимум, следующие.

(1) Разработка и реализация стратегии решения буржуазных задач (прежде всего – создания позднеиндустриального технологического базиса и обеспечения рационального уровня потребления населения) новыми методами и в новых социальных формах. В частности, среди таких форм должны были бы быть отношения формального освобождения труда (самоуправление, социальное творчество и новаторство работников в условиях фордистской модели организации труда: ситуация не более, но и не менее противоречивая, чем капиталистическое производство на базе ручных орудий труда в условиях простой кооперации труда или ранних мануфактур), новые формы утилитарного потребления (в СССР не были найдены действенные гуманистические альтернативы ни «обществу потребления», ни «экономике дефицита», а это едва ли не ключевые проблемы раннего социализма) и т. п.

(2) Развитие постиндустриальных технологий и сфер деятельности, адекватных вызовам нового общества, а не имитирующих процессы позднего капитализма (для социализма должны быть характерны такие постиндустриальные процессы, как развитие, прежде всего, массового высококачественного образования, здравоохранения, культуры, науки, рекреации природы и общества, трудосберегающих технологий, всех других форм креативной деятельности, развивающей человеческие качества, а не милитаризма, финансовых спекуляций и масс-культуры), причем при помощи новых социально-экономических отношений.

(3) Наличие мощной энергии социального творчества («энтузиазма»), формирующего отношения формального освобождения труда и компенсирующего недостаточное развитие материально-технических предпосылок. Социализм, конечно же, нельзя построить только на энтузиазме, но без энтузиазма, без энергии социального творчества значительной части общества социализм построить так же невозможно. Справедливость обеих тез в полной мере подтверждает опыт генезиса и краха «реального социализма».

(4) Приоритетное развитие подлинной культуры как второго (наряду с социальным творчеством) неотъемлемого слагаемого «компенсации» недостаточного развития материально-технического базиса.

(5) Использование наиболее развитых форм «старой» социально-экономической организации там, где для формирования новых нет условий в рамках смешанных общественных систем; более того, развертывание новых форм только в той мере, в какой присутствует достаточная социальная энергия для их выращивания. Существенна при этом динамика в соотношении старых и новых форм: для Китая последних десятилетий, как и СССР эпохи нэпа, характерна смешанная экономика, но между ними есть принципиальное различие: в первом случае цели стоят чисто буржуазные (рост ВНП и прогресс «державы» любыми средствами), а ростки социализма постепенно затухают, так и не успев избавиться от мутантных форм, вытесняются капиталистическими отношениями; во втором, в СССР периода нэпа, ставились социалистические задачи и наращивалось использование социалистических методов их достижения. В конечном итоге эта попытка, правда, выродилась. Но выродилась именно вследствие отхода (объективно неизбежного или вызванного субъективными причинами – это мы сейчас не рассматриваем) от названной выше стратегии.

(6) Обеспечение форм базисной демократии (строительство «социализма гражданского общества», говоря языком нового века) как абсолютно необходимое условие реализации всех названных выше процессов.

К сожалению, в СССР социальные и политические условия оказались неблагоприятны для решения задач опережающего развития, некапиталистические формы решения проблем технологического развития и роста потребления не были найдены (или были найдены лишь отчасти – в сферах образования, фундаментальной науки, культуры).

Подытожим наши размышления, введя для четкости анализа некоторые определения, суммирующие (но и несколько огрубляющие – как и всякое определение) сказанное выше.

Итак, в нашем понимании царство свободы («коммунизм») – это общественная система, лежащая преимущественно «по ту сторону материального производства» (основные виды деятельности и отношений принадлежат к пространству и времени креатосферы). В качестве материальной основы предполагает постиндустриальные технологии, основанные на преимущественно творческих функциях человека (всеобщий труд), всеобщую собственность на креатосферные блага и т. п.; цель развития – творческая деятельность и саморазвитие человека, свободное время как самоцель и мотив; добровольная работающая ассоциация как основная социальная форма.

Социализм имеет в рамках наших работ двоякое определение.

В широком смысле слова – это пространство и время трансформации царства необходимости в царство свободы.

В узком смысле слова – общество, лежащее по ту сторону капитализма и переходное к царству свободы (для него в этом случае должны быть характерны приоритетное развитие креатосферы; опора основной части экономики на переходных к постиндустриальным технологиях и 4–5 технологических укладах; сознательное регулирование и отмирающий рынок; вытеснение наемного труда формально свободным даже в материальном производстве; переход к всеобщей собственности на креатосферные блага; вытеснение эксплуататорских форм распределения; развитие человеческих качеств как высшая цель; базисная демократия).

При таком подходе мы можем зафиксировать, что социализм – это, во-первых, только начало движения к «царству свободы» и потому для него характерны не только приоритет креатосферы (в следующем подразделе мы еще вернемся к проблеме «коммунизм как пространство культуры»), но и развертывание посткапиталистических форм социально-экономической и общественно-политической организации.

Как таковой социализм, во-вторых, есть пространство и время преимущественно формального освобождения труда, т. е. развивается на базисе, неадекватном для «классического» состояния «царства свободы» (коммунизма). И в этом он подобен раннему капитализму, развивавшемуся преимущественно на базе до-мануфактурного и мануфактурного базиса, т. е. формального подчинения труда капиталу.

В-третьих, возникновение социализма на базе «классических» для капитализма производительных сил (индустриальное массовое производство, содержание и структура приспособлены к потребностям капитала) маловероятно и крайне проблематично. На базе производительных сил позднего капитализма этот генезис становится возможен, но как общество, возникающее на недостаточно адекватном для «царства свободы» материальном базисе, социализм оказывается неустойчив. Победа или поражение социалистических преобразований во многом зависит от уже названных выше параметров – энергии ассоциированного социального творчества и меры развития культуры, освоения ее гражданами. Существенно, что в последнем случае речь идет о развитии этих параметров не только в некоторой стране, но в человеческом сообществе в целом.

Не менее существенно и то, что, в-четвертых, в условиях такого (осуществляющегося на недостаточно развитом базисе) генезиса нового общества особенно велика угроза инволюции социального творчества в деконструктивный активизм, становящийся важным фактором акселерации и без того весьма вероятных мутаций социализма.

Возвращаясь к проблеме природы Октябрьской революции, мы можем на базе предложенной выше методологии показать, что она, как и практически каждая революция, произошла в условиях, когда налицо отнюдь не все необходимые и достаточные условия ее безболезненного совершения, но в то же время были гиперреализованы угрозы крайне реакционной, реверсивной исторической инволюции (военно-феодальной диктатуры, еще более реакционной, нежели прежняя империя).

В этом случае великая миссия и ответственность революционных сил состояла в том, чтобы суметь «достроить» недостающие элементы нового общественного здания уже в процессе революционных событий.

И в этом смысле надо отдать должное смелости и ответственности «ленинской гвардии», решившейся пойти в сложнейших условиях кризиса Российской империи именно по этому пути, не предав – из-за осторожности или трусости, свойственной меньшевикам, – интересы и действия широчайших масс, поднявшихся на революцию в начале XX века во многих странах мира. Другое дело, что выдержать эту линию «достраивания» предпосылок революции после политического переворота большевикам не удалось: они потерпели поражение в борьбе… со своим Alter Ego – мутациями социализма. Впрочем, наряду с поражением и трагедией большевиков мутантный социализм был еще и их подвигом – подвигом всех тех, кто вырос из Октябрьской революции и сделал XX век эпохой борьбы за социализм в мировом масштабе.

Ну а далее работает теоретически отображенная закономерность: в той мере, в какой «достроить» предпосылки социалистической революции не удается (или объективно невозможно вследствие недостаточности предпосылок рождения нового общества), она неизбежно вырождается в контр-революцию, приводя либо к восстановлению прежней системы, либо к появлению мутантного вида нового общества, приспособленного (именно в силу этих мутаций) к неадекватным объективным и субъективным (таким, в частности, как перерождение революционных сил, «термидор») условиям.

Примеры таких мутаций – не только сталинский СССР, но и многие другие социумы, в том числе – мутантно-капиталистические монстры конца XIX – начала XX века, соединявшие в себе военно-феодальные и империалистические черты. И если в случае с СССР мы можем говорить об «опережающей» мутации, возникшей вследствие объективной тенденции Великой октябрьской социалистической революции создать новое общество «слишком рано», то в случае с буржуазными преобразованиями в Российской империи правильнее было бы говорить об «отстающей» мутации капитализма[21]. Последняя возникла в силу того, что движение к буржуазному обществу началось слишком поздно и проходило слишком медленно, искусственно тормозилось правящими классами, осуществлялось недостаточно радикальными, половинчатореформистскими методами, что и привело к рождению «военнофеодального империализма» с массовой нищетой, неграмотностью и политической диктатурой Распутиных и романовых.

Но! Еще и еще раз подчеркнем: было бы большой ошибкой считать эти мутации следствием того, что в первом случае революционеры слишком поспешили и были слишком радикальны, а во втором – были слишком слабы и нерешительны.

Диалектика объективного и субъективного в революции гораздо сложнее, и отчасти мы постарались выше показать некоторые азы этой «алгебры», дополняя в меру сил опыт и теорию великих революционеров прошлых веков.

В заключение еще раз повторю: не-свершение объективно назревшей революции чревато регрессом и жертвами гораздо большими, чем в условиях ее свершения. Да к тому же это были бы жертвы социального регресса.

Это в полной мере относится и к Октябрьской революции. Ее не-свершение в 1917 году было чревато не мирным процветанием в духе бельгийской социал-демократической «монархии» нынешней поры, а кровавой диктатурой и продолжением Мировой войны вкупе с продразверсткой, начатой отнюдь не большевиками, а временным правительством…

Глава 5. СССР как вызов будущему

Наш анализ реальных преступлений, трагедий и прорывов в будущее «реального социализма» позволяет сделать вывод: для развитию по качественно новой траектории, вставшей в повестку дня с конца XX века – траектории генезиса глобального общества знаний – общественно-экономический строй СССР оказался неадекватен. И здесь мы согласны с правыми критиками социализма.

Но мы принципиально не согласны с тем, что из тупика советской модели был лишь один выход – к российскому «капитализму юрского периода». Существовали и иные альтернативы.

СССР: социально- и геополитические альтернативы

Иные альтернативы существовали. Но они, однако, требовали «революции снизу» – качественной смены основ старой системы (государственно-бюрократического отчуждения). Произошло же лишь реформирование форм этого отчуждения и сделано оно было «сверху». Более того, мы еще накануне этих «реформ» показали, как и почему «шоковая терапия» будет откатом назад, вызовет к жизни «негативную конвергенцию»: соединение худших черт старой системы (бюрократизма, волюнтаризма, диспропорциональной структуры экономики) и капитализма (социальное неравенство, криминализация общественной жизни, деградация «человеческих качеств» и т. п.), что будет сопряжено с социально-экономическим спадом, институциональным хаосом и нарастанием теневой экономики, возрождением добуржуазных форм личной зависимости и насилия (криминал, коррупция, «вассалитет», «бизнес по понятиям»), при феодально-монополистической концентрации капитала и, как закономерное следствие, – угрозе восстановления авторитаризма.

Более того, развертывание всех этих трансформаций в контексте не просто неолиберальной глобализации, а новой, прото-имперской формы гегемонии крупнейших транснациональных корпораций, сращенных со сверх-государствами (США в XXI веке – это не одно из сотен государств земного шара; это прото-империя; не менее важен находящийся в кризисе, но мощный блок ЕС…) ставит вопрос: а каким может быть геополитический и геоэкономический проект, хоть в чем-то наследующий достижения СССР и во многом единой с ней Мировой социалистической системы?

Берусь утверждать, что для сложившейся сегодня в мире системы отношений гегемонии глобальных игроков Россия и ее соседи нужны исключительно как экономические пространства, на которых расположены большие сырьевые ресурсы, потенциально квалифицированная (легко обучаемая) рабочая сила, немалые рынки сбыта и… все. В той мере, в какой это утверждение справедливо, у нашей страны имеется три потенциальных сценария будущего геоэкономического и геополитического бытия.

Сценарий первый.

Белоруссия, Казахстан, Россия, Украина и Ко, ничего не изменяя в господствующих ныне в наших странах социо-политико-эконом-ических системах, пытаются создать союз примерно одинаковых по своим параметрам (сырье + устаревший, но реальный промышленный потенциал + ядерное оружие + большая территория) экономических систем. Однако при сохранении господства частно-государственных сырьевых и финансовых кланов, поддерживающих ту или иную (более или менее социальную, более или менее про-западную) форму мягкого авторитаризма с демократическими вывесками, этот сценарий возможен только в одном виде. Это может быть исключительно крайне мягкое и крайне зависимое от политической конъюнктуры во входящих в него странах объединение, имеющее главным образом пропагандистские цели (т. е. то, что мы до сих пор и имеем). С экономической точки зрения мы, будучи в основном одинаковыми, являемся скорее конкурентами, нежели сторонами, которым выгодна кооперация. Для сырьевых корпораций и сращенных с ними государственных структур, равно как и для спекулятивного финансового капитала, главный интерес состоит в том, чтобы как можно более выгодно продаваться на мировых рынках. Создать монополистический (или хотя бы олигополистический) союз экономики постсоветского пространства не могут, ибо давно уже проиграли торговые войны другим странам с аналогичным уровнем развития.

Замечу: при сохранении существующей социо-политико-эконо-мической модели можно было бы гипотетически предположить иную модель – империю, созданную на основе подчинения всех участников одному центру – то ли Москве, то ли Астане, то ли Киеву, то ли Минску… Но этот вариант, слава богу, ныне политически невозможен, иначе центром такой империи стал бы Пекин.

Сценарий второй.

Модель государственно-олигархического капитализма в наших странах сменяется на право-либеральную. В экономике происходит отказ и от формального, и от теневого государственного регулирования, рынки еще больше открываются. Достаточно понятно, что в случае реализации этого сценария (маловероятного, но возможного в некоторых из наших стран) постсоветская интеграция становится не нужна ни одному из имеющих власть экономико-политических субъектов.

Сценарий третий.

В наших странах происходит алкаемое нынешней российской державной оппозицией продвижение к белорусской модели (ее слагаемые хорошо известны: бюрократически-организованный и государственный сектор + ограниченный в своем развитии частный капитал + патерналистски-ориентированный авторитаризм). Эта модель – если не карикатура, то дружеский шарж на СССР конца 1970-х годов, только существенно более продвинутого в сторону капитализма и рынка. В этом случае возникают некоторые основания для «дружбы против»: наши страны оказываются в явном враждебном окружении господствующих в современном мире глобальных игроков и мы вновь оказываемся в том же тупике, в который вошли в поздне-брежневское время. Кратко поясню и аргументирую этот неочевидный тезис.

«Белорусская модель» при всех ее социально-привлекательных сторонах (особенно по сравнению с российским криминальноолигархическим строем) и способности продавать за рубеж не столько сырье, сколько трактора, автомобили и оборудование исторически устарела еще в 50-60-е гг. XX века. Уже тогда выигрывать (или хотя бы достойно участвовать) в мировой геоэкономической, геополитической и, главное, интеллектуальной гонке можно было, только работая на опережение в ключевых сферах прогресса: образовании, культуре, науке, высоких технологиях (уже тогда это были мирового уровня университеты и наукограды, космос и электроника, новые виды энергетики и экологически чистое производство…) Именно прорывы в этих областях позволили Советскому Союзу в середине XX века стать не только ядерной, но и научной, культурной, образовательной державой.

Повторю: в этом случае частичная реставрация СССР в рамках этого сценария теоретически возможна, но исторически регрессивна, к тому же политически крайне маловероятна.

Итак, сценарии, ориентированные то ли на (а) уход от СССР к тому или иному существующему «стандарту» социо-политико-эконо-мической организации, свойственной для капиталистических стран полупериферии (нынешняя или право-либеральная модели), то ли на (б) те или иные половинчатые попытки восстановить «рыночно-подправленный» СССР («белорусская модель»), ничего похожего на новую геополитическую и геоэкономическую интегративную систему, способную предложить реальную альтернативу нынешнему миропорядку, дать не могут.

Естественно, что у автора должен быть «туз в рукаве» – свое собственное, никому не известное и простое решение никем до него не решенной проблемы.

У автора данного текста такого «туза» нет.

Но есть изложенные выше соображения. И они позволяют показать, в каком направлении можно вести стратегический поиск новых оснований для новой интеграции России и ее новых (и старых) друзей.

В начале текста я постарался кратко обосновать вывод: Советский Союз развалился не потому, что его предал Горбачев и не потому, что иной строя, кроме капитализма, в принципе невозможен. Он распался потому, что характерная для нашей страны мутация нового со-цио-политико-экономического проекта (назовем его алым) зашла в тупик. Исчерпала свой потенциал.

Из этого тупика было три выхода.

Первый: революционный поворот назад (в нашей стране мог быть и был реализован частично и опять же в мутантном виде: вместо «классического капитализма» по Гайдару Россия получила криминально-олигархический полукапиталистический строй по Черномырдину-Путину).

Второй (реализуется в Китае): траектория государственнокапиталистического полупериферийного догоняющего развития.

Третий: революционное избавление от мутаций алого проекта. Последний оказался политически не реален и не состоялся.

Однако именно этот третий сценарий вновь и вновь встает в повестку дня как вызов будущего, бросаемый народам нашей страны и ее союзников. Точно так же, как начиная с первых побед в Северной Европе XVI–XVII веков, капиталистический проект неизбывно взывал к своему воплощению, порождая серии революций и реформ.

В нашем случае этот – алый – проект предполагает постепенное, но неуклонное продвижение к новым сферам новой интеграции новых акторов.

Что касается новых сфер развития интеграции, то, во-первых, в постсоветском пространстве традиционно сохраняются два ключевых фактора интенсивного общественного развития постиндустриальной эпохи – природа и культура. Расшифруем. Природа – это не только и не столько сырьевые ресурсы, сколько экологически чистые биогеоценозы (лес – значит воздух, вода, природные заповедники и т. п.) Культура – это, прежде всего, не масс-культура как один из наиболее быстро растущих глобальных рынков, а «человеческие качества» и сферы их развивающие и воспроизводящие: образование, наука, накопленные столетиями нормы жизнедеятельности и достижения искусства.

Именно это и есть условие формирования творчески активного человека-новатора, который единственно может стать и станет в ближайшем будущем главным источником прогресса. И точно так же как для индустриального общества главной сферой модернизации было массовое производство машин, для постиндустриального становится всеобщее «производство» человека-новатора (подчеркнем – не про-фессионала-исполнителя, а именно творчески активного субъекта создания know-how во всех областях общественной жизни: от высоких технологий для сельского хозяйства и промышленности до новых форм образования и воспитания, социальной организации и управления). Субъект, заинтересованный в такой модернизации в наших странах объективно существует: новое поколение активно тянется к образованию, причем на первых курсах вузов (пока «проза жизни» не задавит исходные мотивы) знания и способности как таковые выступают для студентов не меньшим мотивом получения образования, чем будущий доход и карьера. Следовательно, дело за «малым»: сформировать такие экономические и общественные отношения, в которых культура и талант человека, реализуемые в любой сфере общественнополезной деятельности (а не только бизнесе и финансах) гарантировали бы достойное качество жизни и общественный престиж.

Во-вторых, в нашем обществе подспудно зреет понимание того, что Родина (Россия ли, Украина ли…) все больше вползает в исторический тупик, выход из которого в принципе есть, но нынешней властью не реализуется. Большинство глухо ропщет (неявно выражая сой протест против исторически бесперспективной траектории эволюции экономики и общества) и, как всегда бывает в таких случаях неосознанности проблемы, ищет альтернативы в прошлом, выбирая простейшую траекторию ностальгии и консерватизма.

Но новое поколение нового общественного слоя реальных и потенциальных наемных рабочих массовых профессий постиндустриальной эпохи (прежде всего, учителя, врачи, инженерно-технический корпус, социальные работники и творчески-акгивная часть «традиционного» пролетариата) в силу своего «социального рефлекса», неосознанных объективных общественных интересов не принимает консервативный курс как реальную альтернативу. Оказываясь в стратегическом тупике, они уходят от проблем социальной бессмысленности жизни в мещанскую серость и/или иллюзии осмысленности и социального действия. Отсюда пандемии таких форм псевдо-творчества как рок- и спорт-фаны, или просто уход от жизни в «виртуалку», алкоголизм, наркотики; а там и самый край – массовые молодежные суициды, в том числе, среди «благополучных» детей.

Альтернативой может быть только конструктивный, новый курс, очевидно нацеленный в будущее и социально-востребованный (не обязательно властью – оппозиция здесь даже предпочтительнее).

Эта альтернатива может быть и будет (рано или поздно) привнесена во все более жаждущее ее общество той или иной социальной силой – «прогрессорами» (выражаясь языком Стругацких).

В-третьих, в наших странах все еще имеются интеллектуальные силы для того, чтобы предложить конструктивные альтернативы (именно так – в множественном числе) демократическими методами осуществляемого модернизационного проекта, выводящего наши страны на траекторию прорыва в мир креатосферы, а не просто постиндустриальное общество (здесь возможен вариант антиутопии сыто-потребительской стагнации) и уж тем более не на обочину «периферийной империйки».

Основные черты таких альтернативных проектов уже многократно прорисовывались интеллектуальным сообществом России в диалоге с нашими друзьями во многих странах мира[22].

Начнем с того, что эти альтернативы не постулируются как бла-гопожелание, а выводятся на базе широкомасштабных исследований основных тенденций развития технологий и общества, а так же тщательного анализа объективных интересов реальных «пассионарных» сил нашей страны.

Хорошо известно, что научно-обоснованная стратегическая цель (в отличие от основанной на вере утопии) является важнейшим компонентом мобилизации исполнителей долгосрочного проекта. Для наших стран такой целью, как видно из сказанного выше, является глобальное культурное (в подлинном смысле слова: включая сюда образование, науку, высокие технологии, решение природоохранных и социальных задач) лидерство. (В скобках заметим, что слово «лидерство» мало адекватно для обозначения существа этой стратегии: речь идет не о внешнем насильственном воздействии, а о стратегии и тактике очарования мира подлинной культурой, о развертывании науки, искусства, воспитания, общения, диалога с природой, самостоятельного критического освоения мира Человеком в его диалоге с другими людьми как альтернативе потребительству, масс-культуре, манипулированию).

А теперь от исторических параллелей и долгосрочных утопий вернемся к реалиям начала XXI века.

Вынося на передний план развитие таких сфер прорыва в постиндустриальное общество, как воспитание и образование, наука и высокие технологии, искусство и природоохранная деятельность, управление и социальная работа, мы должны все же конструктивно, а не образно, ответить на вопросы о производстве промышленной и сельскохозяйственной продукции, судьбах работников этих секторов, способах обеспечения конкурентоспособности нашей открытой (эту модальность мы обосновали еще в начале нашего текста) экономики в глобальной среде и социально-экономических механизмах реализации этой стратегии, а так же о том, кто и почему окажется способен и заинтересован ее реализовать.

Ответы на все эти вопросы (кроме последнего) есть. И многократно были представлены научной общественности и представителям гражданского общества.

Коротко их формула проста: реализация долгосрочных общественно-государственных стратегических программ приоритетного развития открытых миру образования, фундаментальной науки, социальных и экологических инноваций – в экономике при сокращении роли государства и усилении гражданского общества в политике.

Такова программа-минимум и она общеизвестна среди «розовых» и «алых» и в Европе, и в США, и в Латинской Америке (но, впрочем, не в наших странах).

И все же эта программа, как правило, либо вообще не воспринимается, либо воспринимается как утопия.

Почему?

Именно потому, что нет вразумительного ответа на последний вопрос, ибо только поняв, какие общественные силы способны реализовать новый проект, мы сможем уточнить и конкретные параметры последнего. Более того, новый субъект сам востребует новых разработчиков и «реализаторов» этого проекта. Подобно тому, как буржуазия вызвала из небытия к жизни таланты тысяч техников, инженеров и путешественников, новый социальный субъект вызовет к жизни таланты миллионов педагогов, ученых, художников и «садовников».

Так кто же он, этот новый субъект? Толкового ответа на этот вопрос нет прежде всего потому, что его не там ищут.

Ответ на вопрос о социально-политических силах модернизации ищут «там, где светло, а не там, где потеряли» – среди реально существующих политических элит, уповая то ли на олигархов (они уже по большому счету проиграли первый раунд и взять реванш в третьем сами по себе могут разве что в рамках «коричневого» проекта, то же, как мы показали, исторически тупикового), то ли на государственную бюрократию (она второй раунд выиграла, но переход экономики и общества к новому качеству роста не может).

Искать же надо там, где есть силы (пусть пока потенциальные), заинтересованные в переходе к новому качеству развития.

Ими, во-первых, не может быть вообще никакая элита. Общедоступное образование и культура плюс чистая природа – это ресурсы развития, в которых заинтересованы широкие творчески-активные круги общества, а не элита. И без активного включения в освоение этих ресурсов этой части общества проблема в принципе не может быть решена. Прорыв в области культуры и экологии может быть сделан только миллионами активных учителей, студентов, инженеров, врачей, «садовников» в союзе с проснувшимся и возвысившимся до защиты хотя бы своих собственных интересов рабочими материального производства.

Вот почему мы беремся утверждать, что в наших странах объективно существует возможность качественно нового модернизаци-онного проекта – открытого культурного (в единстве образования, науки, высоких технологий, искусства и экологии) лидерства на базе развития сильного гражданского общества.

Есть для этого проекта достаточные социально-политические предпосылки в современной России – это второй вопрос. Его мы в данной статье не обсуждаем.

СССР и социализм будущего

Перед вдумчивым, идеологически не-зашоренным аналитиком скоро уже столетие стоит не только вопрос о том, почему СССР был столь противоречив и ушел в прошлое, но и его Alter Ego: почему в XX веке практически во всех странах, нелинейно и неравномерно, но непрерывно и объективно возникают интенции движения к миру, лежащему «по ту сторону» существующей модели? Почему вот уже столетие постоянно совершаются социалистические революции или иные подвижки в этом направлении (Россия, Германия, Венгрия, Китай, Испания, Вьетнам, Куба, Чили, Венесуэла…)? Почему упорно воспроизводятся организации, требующие все более активного ограничения финансовых спекуляций и производства роскоши, рабочего времени и вредных выбросов, вооружений и бюрократии?

Почему подлинная мировая культура, фундаментальная наука, гражданское общество ищут альтернативы «рыночному фундаментализму» (Дж. Сорос) и глобальной гегемонии капитала? Что это – непрерывная цепь случайностей или все же закономерность? Закономерность столь же устойчивая, сколь и поражения (вырождения) этих интенций?

Мы можем дать достаточно строгий ответ на этот вопрос-вызов. Первоначальный этап генезиса любой новой общественной системы не может не быть периодом нелинейных трансформаций, включающих не только и не столько «чистый вид» закономерного генезиса нового мира, сколько мутации первых попыток продвижения к нему в условиях минимально достаточных предпосылок, победы и поражения этих первых шагов, их вырождение и возрождение. И это, повторю, закономерность. Даже относительно простой переход от одной системы отчуждения (феодальной) к другой (капиталистической) даже в таком узком локусе социального пространства как Европа шел около 500 лет, включая:

• первые удивительно красивые (и чудовищно кровавые) «эксперименты» ренессансной Италии, где проводилось «насаждение» рынка и демократии вместо «естественного», «богоданного» неравенства сословий и абсолютизма; напомню: они закончились провалом, лишь через триста лет дав всходы в виде освободительной войны Гарибальди…

• более трех столетий продолжавшиеся и всякий раз завершавшиеся поражением крестьянские и т. п. войны в Германии и Восточной Европе, которые лишь в конце 19 столетия привели к торжеству (и то не окончательному) капитализма;

• только в середине XIX века отмененное (и то не до конца) крепостничество в России, которая предприняла едва ли 5 попыток перейти к капитализму и рынку[23], но так и не перешла полностью к капитализму даже в XX веке, оставаясь накануне 1917 года страной военно-феодального империализма…

И лишь для Великобритании да Нидерландов был характерен относительно линейный переход, который при этом «естественно» сопровождали кровавые войны-революции-огораживания-казни плюс колониальное порабощение и ограбление трети мира. И все это история генезиса новой общественной системы в маленьком ареале обитания граждан мира. А Человечество в целом до конца не перешло к капитализму даже сейчас, в XXI веке…

Почему же мы считаем, что новый, посткапиталистический мира должен рождаться линейно, быстро и без осложнений?

Может быть правомернее иной взгляд – взгляд на первый опыт продвижения к нему (СССР) как на аналог Ренессанса в его мучительных противоположностях великого взлета культуры и гуманизма, с одной стороны, мракобесной инквизиции и политического цинизма инициаторов гражданских войн по рецептам маккиавелизма – с другой[24]? Может быть спустя двести (а не двадцать – как ныне) лет после СССР люди будущего, не забывая о ГУЛАГах, будут вспоминать об этом мире как прежде всего эпохе Маяковского и Гагарина, «Броненосца Потемкина» и великих «рядовых» строителей новых городов и победителей фашизма?

Часть 1. СССР: что это было?

Глава 1. Понять советскую историю

Общеизвестно, что мировая история развивается противоречиво, а ее движение вперед напоминает спираль. Еще вчера, казалось, ее твердая поступь в одном направлении, сегодня сменяется противоположным движением. В итоге, на смену одних социальных режимов, приходят другие, у власти меняются классы, политические элиты, а вместе с ними появляются новые идеи и ценности.

Подвержена этому диалектическому закону и история современной России. Так, разделяя ценности либерального фундаментализма, постсоветская элита еще недавно полностью отрицала все достижения советской истории, видя в ней только ГУЛАГ, «антропную катастрофу» и полное «выпадение» из истории мировой цивилизации. Однако, начиная с «нулевых» годов, после очевидного банкротства либеральной политики «шоковой терапии» и возникшего благодаря ей десятилетнего «хаоса» и деградации страны, у власти оказались современные консерваторы, которые в сугубо «державном» духе стали ут-вервдать нечто прямо противоположное. Оказывается, по их мнению, что не все было плохо в советском прошлом, поэтому его не следует принижать. Мало того, надо «гордиться своей историей», видеть в ней не только плохое, но и хорошее, не только ГУЛАГ, но и Победу советского народа в Великой отечественной войне, не только коммунистическую идеологию и пропаганду, но и мировые достижения советской культуры, весомые плоды индустриализации и развития советской науки, открывших миру дорогу в космос и т. д. и т. п.

Правда, при этом, они, как и их либеральные предшественники, заботясь о сохранении своих капиталов, не перестают сегодня говорить о разрушительной роли революции, вообще, и Октябрьской революции, в частности. Для них большевики, кстати, спасшие историческую Россию от распада, как правило, «предатели», «русофобы», «безбожники» и «террористы». Весьма характерно, что представители современной консервативной элиты, как и их предшественники-либералы, не хотят видеть и понимать существенного различия между ленинской и сталинской политики, социализма и тоталитаризма, коммунизма и фашизма. Многие из новоявленных консерваторов в одночасье оказались сторонниками монархизма и Белого движения. Отсюда их навязчивое возвеличивание таких реакционных деятелей дореволюционной России, как Николай I и Александр III, Николай II и Столыпин. В итоге, и при этой, казалось, совершенно новой элите, путь к объективному познанию советской истории по-прежнему остается закрытым.

Однако есть надежда, что и здесь вскоре наступят существенные идейно-политические изменения. По сути дела, они уже начались во многих странах после первого глобального экономического и финансового кризиса и связанного с ним известных революционных событий в арабском мире, незатихающей борьбы трудящихся против снижения доходов и безработицы в странах Евросоюза, возникшего нового движения «возмущенных» финансовой политикой «Уолл-стрита» в Нью-Йорке и других городах США. Благодаря этим изменениям сегодня возрождаются и растут левые настроения масс во многих странах и регионах мира. Мало того, все очевиднее становится идея об историческом исчерпании глобального капитализма как социально-экономической системы. Символично, что так считают не только марксисты и социалисты, но и представители крупной буржуазии, участвующие во всемирном экономическом форуме в Давосе[25].

Проявляются эти изменения и в современной России. Сегодня, после многих лет официальной политики «стабилизации», началось настоящее политическое пробуждение и рост массовой активности граждан, среди которых все большую роль играет молодежь, в том числе придерживающаяся левых взглядов. Как показывает практика, ее требования, в основном, носят нравственно-политический характер. Ставшие уже историческими знаменитые стотысячные московские митинги на Болотной площади, Сахаровском проспекте, так называемые «марши миллионов» продемонстрировали одно: российские граждане не принимают политику, основанную на фальсификациях выборов, лжи и коррупции верхов. Они больше не верят официозным СМИ, не принимают воинствующий клерикализм и возрождение в XXI веке средневековых традиций и монархических символов, которыми увлекается и всячески публично демонстрирует современная власть, почему-то называющая себя демократической.

На наш взгляд, непрекращающиеся протестные акции в России, в конечном счете, должны заставить современную российскую власть начать перемены, если она хочет себя сохранить. При этом она будет вынуждена изменить свой прежний подход к формированию политики и идеологии в обществе, т. е. стать не по названию, а по сути демократической властью, которая в идеале означает власть народа, для народа и посредством народа. Разумеется, прежде всего, она должна будет показать обществу ясную и реальную перспективу его социального и демократического развития, а это невозможно сделать без объективного отношения к прошлому, без его сущностного, а не идеологизированного понимания. Постараемся наметить контуры такого подхода.

Не надо идеологизировать

Спиноза говорил: «Не надо плакать, не надо смеяться, а надо понимать». Этот призыв великого философа можно непосредственно отнести к отечественной истории, без понимания которой невозможно подлинное просвещение и воспитание новых поколений.

Особенно необходим такой подход к советской истории, вокруг которой идет незатихающая идеологическая борьба. Наиболее остро она проявляется в оценках издаваемых школьных учебников. Дело в том, что учебники советских времен, пронизанные апологетикой правящей партии, сегодня явно устарели. Не менее идеологизированы учебники 1990-х годов с их воинствующим антикоммунизмом и субъективностью авторов. Не стихают дискуссии и по поводу современных учебников истории, авторы которых, руководствуясь патриотическими соображениями, подспудно оправдывают тоталитарные общественные порядки.

Поскольку издание учебников по обществоведению и истории связано с политикой, постольку они всегда будут подвергаться противоречивым суждениям и идеологическим оценкам. Так, учебники, приемлемые для власти, будут критиковаться оппозицией и, наоборот. Как показывает жизнь, наиболее объективные учебники по истории рождались во времена относительного равновесия политических сил и широкой демократизации общества. В такие времена хорошими считались те учебники и учебные пособия, в основе которых лежала продуманная научная концепция, препятствующая нарочитой идеологизации исторической науки или явному субъективизму авторов, пишущих на исторические темы. Именно такой концепции, на мой взгляд, сегодня не хватает специалистам, берущимся за изложение советской истории.

На наш взгляд, «идеологизация» – это субъективное или иллюзорное восприятие и воспроизведение действительности. Это всегда выпячивание и абсолютизация одной стороны политической жизни за счет другой, это одностороннее видение целого. Это, в конечном счете, навязывание обществу политических взглядов, не соответствующих диалектике реальной жизни и истории общества, это, наконец, пустые идеологические рассуждения и споры, не затрагивающие суть дела. Не стесняющийся в выражениях В. Ленин часто называл подобные идеологические споры простой «болтовней»[26].

Как известно, в прежней, сталинской трактовке советской истории ее содержание, в основном, было сведено к истории одной правящей партии, ведущей незатихающую борьбу с врагами народа, с «левыми» и «правыми» оппозиционерами. При этом глубинные социальные причины этой борьбы оставались не выясненными. В итоге советская история идеологизировалась и искажалось до неузнаваемости. Суть ее сводилось к тому, что, не смотря на «преступные действия» многочисленных врагов народа, советское общество под мудрым руководством партии и ее вождя И. Сталина развивается «от победы к победе». В итоге такая, во многом вымышленная история, становилась полной противоположностью реальной истории, где действовали живые люди со своими интересами, страстями и трагедиями.

Как правило, сегодня глубокие и объективные исследования советской истории теряются в массе заказных, псевдоисторических поделок. Дело в том, что объективное видение этой истории невозможно без использования критически продуманной, т. е подлинно научной методологии. Но такая методология есть. Это диалектика, являющаяся одновременно логикой и теорией научного познания. Именно в ней А. И. Герцен видел не только «алгебру революции», но и «эмбриологию истины». Нечто подобное говорил о ней и философ А. Ф. Лосев, считая, что диалектика есть «непосредственное знание», есть «глаза, которыми философ может видеть жизнь»[27]. К сожалению, вместо использования такой методологии мы нередко сталкиваемся с различными «суррогатами истины»: субъективными и политически ангажированными оценками советской истории, затрудняющими ее объективное видение и понимание.

В подтверждение этому достаточно сослаться на нигилистическую оценку советской истории небезызвестной представительницы радикального либерализма Валерии Новодворской, которая считает, что она есть «клякса», в мировой истории. Мало того, она убеждена в том, что «Россия должна понять, что ее история – это история болезни и преступления»[28]. Близки к этому и утверждения о том, что Россия в советские времена «провалилась», «выпала из мировой цивилизации»[29]. И лишь к концу XX века Россия-де стала постепенно в нее возвращаться. При этом все основные события советской истории, будь то Октябрьская революция или Отечественная война, период застоя или перестройка рассматриваются этими ангажированными авторами сквозь призму катастрофического сознания, а «мировая цивилизация», напротив, наделяется всеми признаками «земли обетованной», где человек получает полную свободу, достаток и счастье.

Однако, как уже отмечалось, сегодня эти взгляды начали срочно корректировать в связи с банкротством либеральных реформ в России и негативными последствиями первого глобального финансово-экономического кризиса, когда понятие «свобода» у миллионов людей стало ассоциироваться с ростом цен, падением зарплаты и безработицей, со свободой одних грабить и беспощадно эксплуатировать других.

Наиболее типичной трактовкой советской, в частности, политической истории, разделяемой многими российскими историками и философами, является концепция традиционной «самодержавной» культуры российской власти, которая заложена в ее социальных генах. Так, известный историк, академик РАН Ю. Пивоваров в одной из своих лекций говорил: «Посмотрим, какой была политическая культура России в последние столетия? – Я бы назвал ее самодержавной. Основной ее признак – властецентричность. То есть я исхожу из того, что русская политическая культура власгецентрична»’. В рамках этой концепции советская идеология, сталинский и брежневский режимы, наличие правящей партии и т. д. есть лишь историческая модификация соответствующих характеристик дореволюционной Российской империи с ее господствующим православием, самовластием царя, иерархией чиновников и т. д.

Скажем сразу, мы не разделяем перечисленные выше точки зрения и концепции. В реальной советской истории все было гораздо и сложнее, и противоречивее, и интереснее, чем полагают ее современные интерпретаторы, претендующие на научность. В 1917 году традиционная политическая система единовластия («самодержавия») была сломлена, причем сломлена снизу, и это проявилось не только в ликвидации монархии, но и в устранении социально-экономических основ старого общества. И осуществили это рабочие, солдаты и крестьяне в ходе Февральской и Октябрьской революций. Они совершили, по сути дела, самую радикальную в истории социальную революцию, и они же установили созданную снизу Советскую власть, выражающую их интересы – интересы абсолютного большинства российского общества. Так началась советская история, имевшая свои качественно различные периоды развития, свои достижения и ошибки, свои победы и поражения.

В свое время известный итальянский марксист Антонио Грамши писал о том, что историческое развитие «не игра по правилам», а реальная диалектика и реальная борьба различных социальных сил в обществе[30]. В российском обществе эта борьба шла в ходе Октябрьской революции и продолжалась после нее. Мало того, на первых порах она обрела острую форму гражданской войны, которая была, в частности, следствием того, что демократическим и социалистическим силам не удалось создать единое коалиционное правительство. Однако и после гражданской войны в стране продолжали отстаиваться различные социальные интересы и действовать противоположные социальные тенденции. На мой взгляд, таких тенденций, в основном, было две: демократическая и антидемократическая.

Демократическая тенденция выражала интересы рабочего класса и других трудящихся классов, прежде всего, многочисленного крестьянства. Эта тенденция проявлялась тогда, когда улучшалась жизнь народа, когда становилось больше свободы и справедливости. Я ее связываю, прежде всего, с ленинским пониманием положения дел в стране, с необходимостью перехода в отсталой стране к политике НЭПа, с планами радикальной демократизации политической системы, выраженных в его последних работах. Эта была ленинская стратегия построения социалистического общества в СССР.

Другая тенденция – антидемократическая, бюрократическая, тоталитарная базировалась на выражении интересов тех слоев общества, которые устали от революции и войны. Это были, прежде всего, интересы, запросы и потребности советской бюрократии, маргинальной части рабочего класса и крестьянства, конформистской интеллигенции. И. Сталин стал их официальным рупором. Бюрократическая тенденция, как правило, сковывала и подмораживала Россию, она превращала ее в авторитарное или тоталитарное государство.

По сути дела, в борьбе этих двух социально противоположных тенденций и осуществлялась советская история, которая еще ждет своего глубоко и объективного освещения.

Однако эта, казалась, простая истина до сих пор с трудом утверждается в научном сознании. Мешает господствующая концепция «тоталитарной природы» советской власти и ее истории, утвердившаяся среди отдельных историков[31]. На мой взгляд, эта концепция является зеркальным отражением сталинской интерпретации советской истории, только в ней плюсы заменены на минусы. Суть ее проста: советская история есть ничто иное, как история тоталитарного режима советской власти. С этой позиции тоталитаризм в России возникает в Октябре 1917 года и существует до начала 1990-х годов XX века[32]. В рамках данной концепции даже аргументы периода «хрущевской десталинизации» считаются «половинчатыми»[33].

Следует заметить, что использование идеи «тоталитаризма» для объяснения всей советской истории не является новым и оригинальным явлением в общественной науке. Это прямое заимствование старых «советологических концепций», которые уже давно подвергаются в литературе обстоятельной научной критике[34]. На мой взгляд, здесь мы имеем дело с политически ангажированной, а не научной точкой зрения. Цель подобной трактовки отечественной истории понятна: использовать концепцию тоталитаризма в качестве идеологического рычага, разрушающего объективные представления об истории советского общества и Новой России. Последняя, видимо, напоминая по своему растущему влиянию Советский Союз, не нужна в современном раскладе мировых геополитических сил.

Но особенно неплодотворен такой подход в исторической науке, ибо ведет не к изучению реальных фактов общественной жизни, а к их подгонке под заранее заданную идеологическую схему. Выступая против подобной идеологизации науки, известный американский историк М. Левин отмечает две характерные ошибки в научном исследовании советской истории: «антикоммунизм» и связанную с ним «стали-низацию всего советского феномена»[35].

Анализ современной литературы показывает, что в основе идеи тоталитаризма лежит концепции «непрерывности», которая, как правило, автоматически ставит знак равенства между такими различными историческими фигурами, как Ленин и Сталин, Хрущев и Брежнев, Андропов и Черненко, Горбачев и Ельцин. В этом плане все они становятся лишь различными личностными проявлениями господствующего тоталитарного режима власти. По мнению историка С. Коэна, эта концепция слишком груба, чтобы на ее основе понять сложную и противоречивую картину всей советской истории, включая взаимоотношения власти и оппозиции, противоречия внутри правящей коммунистической партии, своеобразную и неоднозначную роль ее политических вождей и т. д.[36]

Следует также отметить, что в рамках идеи тоталитаризма происходит отождествление таких разных понятий как «коммунизм» и «нацизм», «большевизм» и «сталинизм», «тоталитаризм» и «посттоталитаризм».

В результате, как мы понимаем, здесь происходит полное игнорирование своеобразия и качественных различий не только известных идеологий, но и целых периодов советской истории[37].

На самом деле, для любого объективного исследователя нацизм и коммунизм, сталинизм и большевизм не только различные, но и прямо противоположные понятия и идеологии. Одни замешаны на расизме и великодержавности, другие на гуманизме и интернационализме. Разными являются и отдельные периоды советской истории. Одно дело ленинский этап революционного становления советского общества, другое – десятилетия господства тоталитарного сталинского режима, одно дело «оттепель», рожденная XX съездом партии, другое дело «неосталинизм» брежневского времени. Особенно наглядно противоречит идее тоталитарной природы советской истории период перестройки с ее открытостью, демократией и гласностью.

Напомню читателю, что исторически понятие «тоталитаризм» употреблялось для характеристики фашистского государства в Италии. В годы «холодной» войны его стали сознательно использовать для дискредитации советского общества и его истории такие консервативно настроенные западные советологи, как Ричард Пайпс, Збигнев Бжезинский, Адам Б. Улам и др. При этом они, как правило, отождествляли понятия «режим» и «строй общества». С нашей точки зрения, в данном случае происходила явная подмена изучаемого объекта. Дело в том, что понятие «тоталитаризм» является, прежде всего, характеристикой политического режима власти, а не социально-экономического строя общества, который утвердился в результате выбора, сделанного народом России в ходе Октябрьской революции 1917 года.

Употребление понятия «тоталитаризм» может быть оправдано лишь при характеристики сталинистского режима политической власти, просуществовавшего более двадцати лет, а не всей советской истории. Это хорошо, например, сознавала «левая оппозиция», выступая против сталинизма. В частности, она говорила о необходимости в СССР политической, а не социальной революции, свержения сталинизма, а не советского строя. По ее мнению, свержение сталинизма в ходе политической революции могло бы восстановить в советском обществе ленинские демократические ценности и политику Октября. Позднее фактически того же хотели и представители «правой оппозиции», выступавшие против Сталина.

Советскую историю, конечно, нельзя сводить к существованию только одного политического режима: их было несколько, притом разных. Истина конкретна. За рамками сталинского тоталитаризма мы имеем дело с подлинной демократией, рожденной Октябрьской революции, с противоречивой политикой «военного коммунизма», своеобразным либерализмом НЭПа, такими политическими режимами, как авторитарно-демократическое правление Н. Хрущева, авторитаризм Л. Брежнева и переход от него к демократии времен перестройки М. Горбачева.

Таким образом, многообразная действительность советской истории полностью опровергает непрерывную линейную логику рассуждений сторонников тоталитарной концепции советского общества и его истории. Эта, по сути дела, идеологизированная логика времен «холодной войны» выглядит настоящим монстром в наше время. На мой взгляд, в науке от нее следует как можно быстрее избавляться. Говоря проще, не надо идеологизировать историю.

Рассмотрим ниже характерные примеры подобной идеологизации, начиная с Октябрьской революции и кончая разрушением Советского Союза.

Мифы Октября и реальность

Очередной юбилей Октябрьской революции показал с новой силой, что вопросы о значении этого великого события в истории страны и мира, не только не устаревают, а, напротив, становятся все более актуальными. Даже официальная власть России вынуждена по своему реагировать на это историческое событие, организуя и участвуя в проведении соответствующих выставок в центральных музеях и исторических залах Москвы. Правда, в отличие от советских времен, идеология этих выставок, в основном, направлена на то, чтобы идейно дискредитировать эти великие события страны. Вот, например, что спрашивали современные официозные историки С. В. Мироненко и А. П. Ненароков в каталоге к выставке «1917 год. Мифы революций»: «Можно ли назвать революцией насильственную реализацию тупиковых идей, обернувшихся в итоге трагедией для страны и народа? Можно ли считать социалистическими призывы к обострению классовой борьбы «вплоть до уничтожения одного класса другим», уничтожению частной собственности, попранию прав человека?». Данные вопросы задавал А. П. Ненароков и в своем выступлении на соответствующей конференции в Горбачев-фонде[38].

Каждому разумному человеку понятно, что отрицательные ответы на вышеназванные вопросы вытекают автоматически. Умеют же задавать «нужные» вопросы бывшие партийные пропагандисты и сотрудники Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС! Однако, к реальной истории Октября эти вопросы никакого отношения не имеют. Во-первых, идеи и цели этой революции были не «тупиковыми», а вполне реальными и достижимыми. Во-вторых, многие сознательные революционеры, делавшие Октябрьскую революцию, всегда считали «теорию обострения классовой борьбы», выдвинутую в свое время Сталиным, извращением научной теории построения социализма, нанесшей советскому обществу большой вред. Спрашивается, зачем же так примитивно и грубо извращать историю Октябрьской революции?

В последнее время среди левой и либерально-консервативной общественности стало модным утверждение о том, что истории России всегда была нужна эволюция, а не революция. Эту мысль сегодня разделяют не только отдельные историки, но и многие известные политики. Вот лишь некоторые их фразы: «Нам нужна эволюция, а не революция» (Г. Явлинский); «лимит на революции уже исчерпан» (Г. Зюганов); цикл смены революций и контрреволюций «закончен», в будущем «не будет ни революций, ни контрреволюций!» (В. Путин), и т. д. Однако, не смотря на высокий статус авторов подобных утверждений, последние не выдерживают критики.

Дело в том, что развитие, вообще, и историческое, в особенности, не может обойтись без революций, которые являются необходимым условием качественных изменений в обществе. Эволюция в живых и общественных системах всегда содержит внутри себя революционные моменты, благодаря которым и происходят изменения биологических и социальных организмов. Мыслить эволюцию без революции невозможно ни в биологии (см. дарвиновскую, или генетическую теорию), ни в обществе.

В последнее время все чаще можно слышать высказывания о том, что Октябрьская революция на самом деле была не великим историческим событием, а «преступлением» большевиков. Например, об этом постоянно говорит лидер ЛДПР В. Жириновский, доказывая тем самым незаконность и нелегитимность Октябрьского переворота и Советской власти[39]. Что можно сказать по этому поводу? Только одно: любая революция есть нарушение законов прежней власти, но от этого она не может считаться преступлением, ибо в ходе революции прежние законы лишаются легитимности, то есть массовой поддержки народа. Напротив, подлинная революция всегда легитимна, ибо она получает поддержку абсолютного большинства граждан страны. Именно таким явлением и стал Октябрь 1917 года, утвердивший Советскую власть, которую поддержало абсолютное большинство российского народа. При этом эта поддержка была не только политической: позднее Советскую власть защитили с оружием в руках миллионы рабочих и крестьян в Гражданской войне. Такова правда истории и ее невозможно изменить никакими мифологемами и фальсификациями.

В настоящее время особенно распространен старый миф о том, что Октябрьская революция была не революцией, а простым переворотом кучки заговорщиков, являющихся агентами германской, либо англо-американской разведки. Сюда же относятся утверждения о том, что Ленин якобы делал революцию на немецкие деньги, а Троцкий выполнял указания американо-сионистского капитала. И это говорится о людях, которые были наиболее радикальными противниками капитализма и национализма, о революционерах, чьи идеалы определялись коренными интересами трудящихся России и всего мира.

Данный миф сегодня активно навязывается общественному мнению многими историческими передачами по ТВ, хотя он давно опровергнут серьезными отечественными и зарубежными учеными. (См. работы Р. Кеннана о коллекции Сиссона, Г. Соболева о тайне немецкого золота, В. Логинова о записках Платгена и др.) Сторонники этого мифа, как правило, считающие себя патриотами России, не понимают, что подобными утверждениями они сводят роль русского народа в истории до уровня простой марионетки, которой можно крутить кому угодно и как угодно. Чего стоит тогда их патриотизм?

Октябрьская революция, конечно, не заговор и не переворот кучки левых экстремистов, или зарубежных агентов, а мощное народное действие, стихийно возникшее и не зависящее ни от отдельных вождей, будь они семи пядей во лбу, ни от партий, ни даже от желания отдельных классов. Такой специалист по революциям, как Маркс, говорил о том, что ни одна революция не может быть совершена партией, она совершается только народом. Аналогичную мысль неоднократно высказывал и Ленин, говоря о связи революционной партии и народа. По его мнению: «Одной из самых больших и опасных ошибок коммунистов (как и вообще революционеров, успешно проделавших начало великой революции) является представление, будто бы революцию можно совершить руками одних революционеров»[40].

Любому объективно мыслящему человеку понятно, что Октябрьская революция была бы невозможна, если бы к русскому пролетариату, составляющему меньшинство общества, не присоединилось крестьянство, составляющее тогда более 80 % населения страны. Отсюда следует, что любые разговоры о том, что Октябрь породили какие-то революционные экстремисты, отдельные интеллигенты, или зарубежные агенты, не стоят и гроша.

Могут сказать, что Октябрьская революция называлась «переворотом» у самих революционеров, и что этот термин часто использовали в своих работах В. Ленин и Л. Троцкий. Согласимся, но означает ли этот бесспорный факт, что Октябрь 1917 года не был революцией? Конечно, нет. Если не вдаваться в языковые тонкости, революция – всегда переворот, но не всякий переворот – революция. Революция – это глубокий социальный переворот, ведущий к смене классов у власти. Таким переворотом и была Октябрьская революция, впервые приведшая к власти на долгое время трудовые низы общества – рабочих и крестьян и связанную с ними интеллигенцию. В этом, в частности, и состоит ее величие и непреходящее историческое значение.

Чем же отличается социальная революция от обычной политической революции? Тем, что в ней происходит, как уже отмечалось, смена власти одного класса другим. Это положение чрезвычайно важно, без него нельзя ничего понять в социальной революции. Возьмите Великую французскую буржуазную революцию, мы увидим эту смену классов, когда помещики были заменены таким представителем третьего сословия, как буржуазия. Тоже самое мы видим в Октябрьской революции, где на смену буржуазной власти, пришла власть рабочих и крестьян. Без классовой точки зрения невозможно понять социальное содержание революции. Что же касается политической революции, то это, как правило, смена политических элит в рамках одного и того же господствующего класса. Возьмите цветные революции на постсоветском пространстве: они все являются сугубо политическими революциями. Конечно, и в социальных революциях происходит смена политических элит, но элит, принадлежащих к разным классам. Любая революция по форме является политической, ибо ведет к изменению власти, но понять суть этой революции невозможно, не поняв в чьих социально – классовых интересах она совершается.

Октябрьская революция была великой не только по своим социальным, но и мировым последствиям. Именно она открыла революционную эпоху перехода многих стран к социализму, породила в мире две социально противоположные системы, определившие ход исторического развития в XX веке, способствовала началу крушения колониальной системы и появлению новых стран «третьего мира».

Существует еще один давний миф, распространенный в свое время меньшевиками, что Октябрь на деле был не социалистической, а буржуазно-демократической революцией. На первый взгляд, он соответствовал действительности. Декрет о мире, и декрет о земле, в основу которого был положен известный крестьянский наказ эсерам, являются сугубо демократическими акциями, не выходящими за пределы требований буржуазно-демократической революции. Все так, но, как известно, на этом Октябрьская революция не остановилась. Решив демократические задачи походя, она пошла дальше, утвердив Советы как власть рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проведя национализацию земли, превратив в государственную собственность железнодорожный транспорт, наиболее крупные банки, заводы и фабрики, придав законодательные функции Госплану и т. д.

К сожалению, в наши дни, как и десятки лет назад, тезис о том, что это была, по сути дела, буржуазно-демократическая, а не социалистическая революция, снова озвучивается в научной среде. Вот характерное подтверждение этому: «Итак, – заключает в своем выступлении в Горбачев-фонде доктор экономических наук М. И. Воейков, – не остается ничего другого как признать Русскую революцию 1917 года единой революцией с двумя крупными этапами (Февраль и Октябрь), носящий в целом буржуазно-демократический характер»[41]. Что же заставляет автора этих слов сделать такой «новаторский» вывод? Как показывает анализ его высказываний на этот счет, они базируются, во-первых, на факте издания первых декретов Советской власти, которые на самом деле не выходили за пределы буржуазно-демократической революции. Во-вторых, на ложном представлении о том, что Россия была в начале XX века совершенно не готова для социалистических преобразований. Наконец, в-третьих, на отдельных цитатах В. И. Ленина, где он говорил о том, что необходимо «буржуазную революцию довести до конца»[42].

Не будем подробно останавливаться на аргументе исторической «неготовности России» к социалистическим преобразованиям. Он достаточно разобран Р. Люксембург и самим Лениным в полемике с меньшевиками[43]. Этот аргумент, на наш взгляд, связан с неверным пониманием предпосылок социалистической революции, что в свою очередь определяется вульгарно-экономическим прочтением марксизма, от которого в свое время отмежевывался сам К. Маркс, говоря, что в этом случае он «не марксист». Такими предпосылками являются прежде всего зрелость мировой системы капитализма, наличие революционной ситуации в России и готовность к революции такого фактора как рабочий класс и его партия. Что касается отдельных цитат Ленина, то, как показывает их анализ, они не столько осмыслены М. Воейковым, сколько формально подверстаны им под заранее имеющийся вывод.

На наш взгляд, авторы, отказывающие Октябрьской революции в ее социалистическом характере, игнорируют тот факт, что она была одновременно способом решения двух исторических задач, а не одной.

С одной стороны, она решительно доделывала до конца буржуазнодемократическую революцию, с другой, шла дальше, решая собственно социалистические задачи. Выступая по поводу четырехлетия Октября Ленин говорил следующее: «Но чтобы закрепить за народами России завоевания буржуазно-демократической революции, мы должны были продвинуться дальше, и мы продвинулись дальше. Мы решили вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей, пролетарско-революционной, социалистической работы. Реформы, говорили мы всегда, есть побочный продукт революционной классовой борьбы. Буржуазно-демократические преобразования – говорили мы и доказали делами мы – есть побочный продукт пролетарской, то есть социалистической революции»[44]. По его мнению, вожди международной социал-демократии так и не поняли «такого соотношения между буржуазно-демократической и пролетарски-социалистической революциями. Первая перерастает во вторую. Вторая, мимоходом, решает вопросы первой. Вторая закрепляет дело первой. Борьба и только борьба решает, насколько удается второй перерасти первую.

Советский строй есть именно одно из наглядных подтверждений или проявлений этого перерастания одной революции в другую»[45]. Можно было бы и дальше приводить ленинские слова о взаимоотношении двух видов революции в России, но и сказанного достаточно, чтобы думающие люди поняли, о чем идет речь.

Нельзя забывать, что Октябрь породил невиданную ранее творческую энергию массового созидания нового общества, воплотил в жизнь многие идеи интернационализма, приобщил прежние низы российского общества к высотам национальной и мировой культуры. Нельзя вычеркнуть из советской истории и энтузиазм масс, проявившийся в овладении новейшими достижениями науки и техники. В нем наглядно проявился революционный романтизм и героизм миллионов советских людей, вдохновленных идеалами Великой Октябрьской социалистической революцией.

Отказ от догм: «военный коммунизм или нэп?

Октябрьская революция заложила такую определяющую политическую предпосылку нового общества как власть рабочих и крестьян в форме Советов. Перед этой властью сразу встала задача, как осуществить движение России к социализму в условиях ее экономической отсталости, враждебного капиталистического окружении и разрушительных последствий мировой и гражданской войн? Ответа на нее в учебниках марксизма не было, да и не могло быть, особенно, если учесть, что в социалистической теории тех лет господствовала положение о том, что социалистическая революция должна сначала произойти одновременно в нескольких развитых стран мира.

Сразу после победы Октябрьской революции возник принципиальный вопрос, как строить новую жизнь? Отвечая на него, пришлось «идти на ощупь», преодолевая объективные трудности, отказываясь от устаревших догм в теории, своевременно исправляя политические ошибки, возникающие в ходе построения новой еще не бывалой модели общества. Только реальная борьба и практический опыт могли показать конкретные пути создания такой модели. И эти пути были найдены Лениным и его «командой».

В этой связи, с учетом спада революционной волны в Европе и соответствующей стабилизации мировой капиталистической системы, пришлось отказаться от прежнего понимания мировой революции и создания социализма как акта, одновременно происходящего в нескольких развитых странах. Жизнь показала, во-первых, что мировая социалистическая революция – это своеобразная цепь постепенного отпадения отдельных стран (не обязательно развитых) от мировой капиталистической системы. Во-вторых, что строительство социализма начинается сначала в одной стране, и лишь затем переносится на другие страны. Наконец, в-третьих, что возможность построения социализма в отдельно взятой стране нельзя рассматривать как окончательную вне зависимости от уровня экономического развития данной страны, от уровня развития мирового капитала и борьбы международного рабочего класса. По Ленину социализм может победить в отдельно взятой стране лишь в том случае, если он сумеет одержать победу над капитализмом на экономическом и культурном фронте. Но эта победа не может быть полной и тем более окончательной пока сохраняется враждебное капиталистическое окружение. В этом смысле социализм всегда остается переходным обществом по сравнению с коммунизмом, который только и может означать полную и окончательную победу над капитализмом во всемирном масштабе.

Конечно, цель преобразований в самом общем теоретическом плане была ясна еще до Октябрьской революции. Она предполагала создание небывалого ранее социалистического общества, принципиально отличающееся от прежнего благосостоянием «низов», всеобщей свободы, социальной справедливости и подлинной демократии. Не ясно было другое: как его строить конкретно, какую модель общественных преобразований выработать и использовать на практике?

Как известно, в этом отношении существовали две идейно противоположные позиции: одна из них предлагала фактически вернуться назад к политическому господству буржуазии и только затем, постепенно цивилизуясь, создавать технический и экономический фундамент будущего социалистического общества, другая – предлагала создавать предпосылки нового общества на основе уже существующей Советской власти. Наиболее образно первую точку зрения в свое время выразил Г. Плеханов, сказав, что «русская история еще не смолола той муки, из которой будет испечен пшеничный пирог социализма»[46]. Ему вторил известный историк революции 1917 года левый меньшевик Н. Суханов, писавший в своей книге «Записки о революции» о том, что Россия еще не доросла до социализма «высотой» своих производительных сил. Аналогичную мысль высказывал и известный лидер меньшевиков Ю. Мартов[47].

Как мы уже отмечали, противоположную точку зрения последовательно отстаивал Ленин. В частности, соглашаясь с Сухановым в том, что для построения социализма в России нужны более развитые производительные силы, он считал, что этого можно добиться не возвращением назад к капитализму, а решительным движением вперед к социализму, используя для этого такую его реальную историческую предпосылку, как Советская власть[48].

Ленин подходил к данному вопросу не с узко национальной точки зрения, а с мировой. Это означало, что Россию следует рассматривать не изолированно, а как часть мировой системы капитализма. По его мнению: «Поскольку крупная промышленность в мировом масштабе есть, постольку, бесспорно, возможен непосредственный переход к социализму»[49]. С его точки зрения, общий вектор движения мировой истории не может измениться от того, каким конкретным образом и в каком порядке будет происходить рост производительных сил и формирование культурных предпосылок социализма в той или иной стране.

Рост производительных сил и культуры, по Ленину, может совершаться как в условиях политического господства буржуазии, так и в условиях диктатуры пролетариата. В последнем случае такой рост может быть даже более быстрым (не будет социальной поляризации, безработицы, больших затрат на военные цели и т. д.), в чем остро нуждалась, Россия, вступившая на путь капиталистического развития намного позднее западных стран. Ленин писал: «Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный «уровень культуры», ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы»[50].

Однако данное общее решение вопроса о возможности продвижении Советской России к социализму не означало знания того, какую конкретно политику следует избрать в создании и становлении нового общества.

У Маркса и Энгельса, как уже отмечалось, на этот счет не было нужных ответов. Поэтому, исходя из самых общих теоретических соображений, и увлекаемое революционным энтузиазмом масс руководство страны решило приступить сразу к созданию коммунизма в отсталой и разрушенной войной стране. Отсюда родилась политика «военного коммунизма».

Она была не только вынужденной мерой в условиях начавшейся гражданской войны, как об этом писалось во многих советских учебниках: в ней помимо необходимых и реальных мер, была попытка осуществления явно утопических идей, связанных, например, с требованиями немедленной отмены денег, осуществления продразверстки, реализации на практике бесплатного жилья, столового питания, проезда на транспорте, почты, газет и т. д. Ленин прямо признавал: «Мы решили, что крестьяне по разверстке дадут нужное нам количество хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам, – и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение»[51].

Однако в ходе такой политики уже вскоре возник всеобщий политический кризис, проявившийся особенно сильно в Кронштадтском мятеже с его лозунгом «Советы без коммунистов» и вооруженном восстании крестьян в Тамбовской губернии. Крестьяне приняли Советскую власть, давшую им землю, но были против политики «военного коммунизма», не дающей им возможность эффективно и выгодно пользоваться этой землей.

В этой связи Ленин заговорил о самом крупном общенациональном кризисе после Октябрьской революции, о крупной «ошибке» и даже «поражении» большевиков в этой политике. В частности он писал: «Мы рассчитывали – или, может быть, вернее будет сказать: мы предполагали без достаточного расчета – непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку»[52].

В итоге, он предложил решительно от такой политики отказаться, то есть отменить непродуманную «кавалерийскую атаку» на капитализм, и осуществить своими руками своеобразный «термидор» в стране.

К «термидору» тогда призывали многие меньшевики в России и оппоненты Ленина за рубежом, предлагавшие, по сути дела, вернуться назад к капитализму. Но Ленин решает провести «термидор» таким образом, чтобы сохранить общее направление и главный критерий социалистических преобразований – удовлетворение интересов трудящихся и, прежде всего крестьянства, составлявшего тогда абсолютное большинство народа.

Так началось осуществление новой экономической политики (НЭП), которая исходила из признания примата многоукладной экономики в России. Ее суть сводилась к борьбе таких экономических укладов как социализм и госкапитализм, с одной стороны, и мелкотоварное производство и частнохозяйственный капитализм, с другой. В этой борьбе вопрос стоял остро: кто кого? Либо Советская власть сумеет овладеть мелкобуржуазной стихией, либо ею овладеют капиталисты и тогда будет конец Советской власти. В социальном плане эта дилемма выглядела так: либо крестьяне пойдут за рабочим классом к социализму, либо они повернут назад к прежним буржуазным порядкам. Следует подчеркнуть, что после политического и военного свержения помещиков и буржуазии решение этой дилеммы могло проходить только в мирных формах экономической борьбы и конкуренции различных укладов.

В этих условиях Ленин приходит к совершенно нестандартным, даже парадоксальным идеям: бороться против мелкотоварного производства с помощью его оживления и развития, бороться с капитализмом с помощью его подчинения госкапитализму, наконец, создавать социализм, объединяя усилия госкапитализма и Советской власти. Решение этих вопросов облегчалось тем, что в собственности Советской власти находились основные средства производства и обращения: земля, крупные фабрики и заводы, железнодорожный транспорт, банки и финансовые рычаги. Трудности были связаны с разрушительными последствиями двух войн (мировой и гражданской), приведшими к остановке заводов и фабрик, деклассированности и люмпенизации рабочего класса, падению продуктивности сельского хозяйства, возникновению голода во многих регионах страны.

В первую очередь надо было ликвидировать голод, оживить сельское хозяйство и на этой основе восстановить мелкую и местную промышленность, а затем и промышленность крупную, на которой был сосредоточен в массе своей рабочий класс. Для решения этих насущных вопросов и была разработана новая политика. Наиболее эффективной мерой этой политики стала замена продразверстки, присущей периоду «военного коммунизма», продналогом, который в абсолютных величинах был вдвое меньше, чем требовала продразверстка. Тем самым он резко повышал заинтересованность крестьян в производстве, позволяя крестьянину после уплаты налога обменивать излишки произведенной продукции на рынке. Решение этого вопроса позволяла в относительно сжатые сроки поднять производительность и продуктивность сельского хозяйства, наладить нормальный обмен товарами между деревней и городом, во многом покончить со спекуляцией, мешочничеством, уклоняющихся от любого государственного контроля.

В итоге продналог уже в первые годы новой экономической политики позволил решить проблему голода и оживить промышленное производство, разоренное во время войны. Однако продвижение вперед наталкивалось на незнание экономического механизма, который бы позволял относительно быстро решать насущные и перспективные задачи новой власти. Сначала ею была сделана попытка решать их путем прямого продуктообмена между городом и деревней, путем использования различных форм госкапитализма, как наиболее близких социалистическому укладу. В этой связи Советская власть добивалась повсеместного осуществления строгой дисциплины во взимании продналога, поставки в деревню техники и промышленных товаров, заключения зарубежных концессий, сдачи в аренду ряда промышленных предприятий (небольших угольных шахт, местных фабрик, развитие кустарного производства), поощрения различных формы потребительской и сбытовой кооперации и т. д. Вместе с тем, практика вскоре показала, что осуществление продуктообмена города и деревни повсеместно переходит в куплю-продажу, в товарно-денежный обмен. Жизнь подсказывала, что двигаться вперед к социализму невозможно без овладения рынком и торговлей.

Оценивая тактику и стратегию советской власти в условиях нэпа Ленин пишет в 1921 году: «Мы знали, видели, говорили: нужен «урок» у «немца», организованность, дисциплина, повышение производительности труда.

Чего не знали? Общественно-экономическая почва этой работы? На почве рынка, торговли или против этой почвы?»’. Решая эту проблему, Ленин признает, что «частный рынок оказался сильнее нас, и вместо товарообмена получилась обыкновенная купля-продажа, торговля»[53].

Признание рынка как экономического средства социалистического строительства диктовалось не только внутренними условиями, но и внешними, прежде всего господством мирового рынка. В этой связи он предлагает двигаться к социализму на почве рыночных отношений, на почве торговли. По его мнению, это определенное историческое отступление, но если его не сделать, можно проиграть историческое сражение с капитализмом.

С теоретической точки зрения становилось понятно, что социализм, а точнее строительство социализма в одной стране не может не включать в себя овладение рыночными отношениями в полной мере, без чего выиграть соревнование с мировым капиталом невозможно. В этом смысле проблема рынка становилась стратегической, а не только тактической проблемой, не только проблемой «отступления».

Сравнивая в своей известной работе «О значении золота» послевоенный уровень развития России с отдаленным будущим, когда исчезнут деньги и когда из золота возможно сделают «общественные отхожие места», Ленин констатирует, что до этих пор «беречь надо в РСФСР золото, продавать его подороже, покупать на него товары подешевле… Торговля есть единственная экономическая связь между десятками миллионов мелких землевладельцев и крупной промышленностью»[54]. Исходя из этого, Советская власть должна стать своеобразным оптовым торговцем, а коммунисты должны научиться цивилизованно торговать, привлекая тем самым на свою сторону крестьянство. Мало того, они должны научиться торговать даже лучше чем это делают их конкуренты – частные капиталисты. Без этого «лучше» не может быть победы над капитализмом.

Фактически здесь Ленин продолжал развивать свою парадоксальную диалектическую идею: победа над капитализмом с помощью капитализма, «сделать так, чтобы их руками работать на нас»[55]. Госкапитализм и различные смешанные общества становились здесь реальной практической школой управления для коммунистов.

Ленинская идея овладения рыночным отношениям, его призывы учиться хозяйству и управлению у капиталистов встретили неоднозначное отношение слева и справа. Критики слева считали, что НЭП противоречит Программе партии, принятой в 1918 году («рабочая оппозиция», Е. Преображенский и др.), а критики справа увидели в нем либо еще одно подтверждение своих прежних взглядов, отождествляющих Октябрь с буржуазно-демократической революцией (правые меньшевики), либо с буржуазным «перерождением» большевистской власти («сменовеховцы»).

Полемизируя с этими взглядами, Ленин считал позицию «левых» проявлением панических настроений отдельных коммунистов, связанных с неумением объективно видеть реальность в условиях перехода от капитализма к социализму. Что касается «правых», то он рассматривал их позицию как «предупреждение» своих классовых противников о тех границах политики НЭПа, которые советская власть никогда не должна переходить. К сожалению, некоторые современные исследователи советской истории не в состоянии понять этой гибкой тактики и стратегии Ленина, приписывая ему якобы не преодоленную дилемму классической антирыночной трактовки социализма, с одной стороны, и необходимостью введения НЭПа, рыночную теорию которого он якобы молчаливо заимствовал у меньшевиков, с другой[56].

Можно спорить, кому впервые принадлежала идея НЭПа: меньшевикам, Троцкому или Ленину, но ясно одно, Ленину удалось ее не только выдвинуть, не только теоретически обосновать, но и блестяще осуществить на практике. На самом деле Новая экономическая политика в короткие сроки решила многие экономические и социальные проблемы. Постепенно страна ушла от голода, залечила раны и разрушительные последствия мировой и гражданской войн, установила прочный союз между рабочим классом и крестьянством. В итоге, уже во второй половине 1920-х гг. был восстановлен довоенный уровень экономического развития страны и начал создаваться материальный и финансовый задел для постепенного, но реального продвижения к социализму.

На наш взгляд, новая экономическая политика стала во многом исторической предтечей экономических реформ в современном Китае, который осуществляет их сегодня в более радикальных формах, чем это сделала нэповская Россия.

Сегодня, как и в двадцатые годы, существует два типа критиков ленинского нэпа. Одни пытаются доказать, что НЭП для Ленина был всего лишь временной уступкой буржуазии, политикой «ненадолго». Другие, напротив, педалируют фразу Ленина, что нэп это политика «всерьез и надолго». Думаю, что подобные интерпретаторы слишком упрощенно представляют взгляды Ленина в связи с нэпом. Он прекрасно сознавал, что создание социализма в России происходит в конкретной исторической среде, включая среду мирового рынка. Пока будет существовать мировой рынок и различные уклады, будут сохраняться и рыночные отношения. Нэп для Ленина был, конечно, «всерьез и надолго». Вместе с тем, «надолго, но не навсегда».

По мере практического осуществления НЭПа, на мой взгляд, все яснее проявлялись и основные черты ленинской модели социализма. Их концентрированное выражение находим в последних выступлениях и работах В. И. Ленина.

Ленинская модель создания социализма

Как известно, Ленин, в последние годы своей жизни усиленно работал над статьями, названными позднее его «Политическим завещанием». На мой взгляд, в них с наибольшей силой проявился творческий гений основателя советского государства. К сожалению, они до сих пор недостаточно осмыслены идеологами левых партий. Главный вопрос, который волновал Ленина в этих статьях, – это вопрос о возможности построения социализма в стране невысокого экономического и культурного уровня развития, каковой и являлась в то время Россия.

Уже в марте 1922 года Ленин начал говорить об «остановке отступления», связанного с уступками капиталистам в рамках НЭПа[57] и четко формулирует общую стратегию движения к социализму, суть которой он видел в преодолении «разрыва» «между необъятностью задач и нищетой материальной и нищетой культурной»[58].

В начале 1923 года он повторит это в статье «О кооперации»: «Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все – таки теперь стоим.

Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной»[59].

Что же конкретно нужно было сделать для того, чтобы стать «вполне социалистической страной»? Прежде всего, реализовать, говоря современным языком, основные критерии социалистичности, которые принципиально отличают ленинскую модель советского социализма от сталинской модели, утвердившейся после смерти Ленина, и представляющую собой, говоря словами Маркса «казарменный» или «фальшивый» социализм.

Рассмотрим более близко эти критерии и вытекающие из них черты ленинской модели советского социализма.

Прежде всего, следует отметить, что Ленин всегда считал, что социалистическое общество в конечном счете должно выиграть соревнование с капитализмом, создав более высокий уровень развития производительных сил и производительности труда – этого общеисторического критерия прогресса, дающего возможность перейти к постка-питалистической формации. Он писал: «Производительность труда – это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя. Капитализм создал производительность труда, невиданную при крепостничестве. Капитализм может быть окончательно побежден… тем, что социализм создает новую, гораздо более высокую производительность труда[60]. Необходимость достижения этой цели становилась особенно актуальной, если учесть невысокий уровень материально-технического развития России.

Исходя из этого, Ленин настаивает на поиске новых ростков и приемов деятельности, ведущих к социализму. В частности, данную задачу он предлагает решать путем решительного соединения лучших технических и организационных достижений западного капитализма с советской властью. В этой связи он писал в материалах к работе «Очередные задачи советской власти» о том, что необходимо «Черпать обеими руками хорошее из-за границы: Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование… = социализм»[61].

Эта малоизвестная формула социализма принципиально отличается, например, от сталинской идеи «национального» или «державного социализма» тем, что носит сугубо интернациональный характер. В ней также проявляется излюбленная ленинская идея двадцатых годов – строить социализм, используя лучшие достижения капитализма и всей мировой цивилизации.

Однако, как известно, Ленин на этой формуле не остановился. В ней не было главного – указания на новейшую производительную силу – электрическую энергию, использование и распространение которой могло в сжатые сроки вывести России не только «из мглы» исторической отсталости, но и сделать ее передовой технической державой мира. Такая возможность стала реальностью после разработки плана ГО-ЭЛРО. В этой связи названная выше формула социализма трансформируется у него в новую уже конкретную формулу: «Коммунизм = Советская власть + электрификация всей страны»[62]. По мнению Ленина, «если Россия покроется густою сетью электрических станций и мощных технических оборудований, то наше коммунистическое хозяйственное строительство станет образцом для грядущей социалистической Европы и Азии»[63].

Если к этим словам добавить ленинское отношение к науке, которую он считал важнейшей производительной силой, которой должны овладеть не только специалисты – управленцы, не только инженеры, но и широкие массы трудящихся, тогда становится понятным какой всеобщий план подъема производительных сил и индустриализации готовил Ленин. На основе такого плана он и стремился не только «догнать передовые страны, но и перегнать их также и экономически»[64].

Здесь следует подчеркнуть сугубо критический подход Ленина к освоению зарубежного опыта, связанного с развитием производства. По его мнению, перенимая «готовый опыт» передовых стран в области научных систем управления и организации производства (системы Форда и Тейлора), надо перенимать его таким образом, чтобы не допускать буржуазных способов «выжимания пота» из рабочих.

Считается, что Сталин осуществлял ленинский план индустриализации. Однако это не так: Сталин осуществлял индустриализацию по собственным меркам, весьма далеким от ленинских. Как известно, он сначала вообще отрицал необходимость быстрой индустриализации страны, которую в соответствии с планом Ленина предлагала «левая оппозиция» во главе с Троцким. Мало того, он насмехался над этим планом. По его мнению, планировать строительство Днепрогэса в России то же самое, что русскому мужику захотеть купить граммофон вместо коровы. Однако уже вскоре после насильственной расправы с «левой оппозицией» и ее лидером, он сам превращается в типичного «левака», выдвигая концепции «сверхиндустриализации» и «обострения классовой борьбы» в социалистическом строительстве, которые оказались намного левее того, что предлагала «левая оппозиция».

Сталин навязывал обществу противоположные Ленину взгляды и в вопросе о методах осуществления индустриализации. Его методы были не социалистическими, а добуржуазными, азиатскими. Осуществляя индустриализацию на практике он фактически выжимал последние соки из рабочих с помощью прямой интенсификации труда, прикрываемой, в том числе, пропагандой «стахановского движения».

Он полностью игнорировал научно обоснованные планы проведения индустриализации. Так, из двух возможных планов осуществления первой пятилетки, различающихся между собой темпами роста, Сталиным выбирается самый напряженный. Мало того, позднее рядом постановлений ЦК его показатели были увеличены еще один раз. При этом, был выдвинут лозунг: «Пятилетку – в четыре года», который затем по настоянию Сталина был фактически заменен лозунгом пятилетки за три года. В итоге, по официальным данным пятилетка была выполнена за 4 года и 3 месяца, хотя по отдельным важнейшим показателям она была вообще не выполнена.

Одним из объективных одерживающих факторов строительства социализма в СССР была отсталость деревни с ее низким уровнем производительности сельского труда, распыленностью мелкобуржуазных хозяйств, постоянно рождающих из себя капиталистические тенденции, одерживающие строительство социализма.

Размышляя над этим противоречием и изучая практический опыт новой экономической политики, Ленин приходит к своеобразному открытию – прогрессивной роли кооперации, позволяющей создать в СССР полноценное социалистическое общество. По его мнению, если раньше социалисты третировали кооперацию как сугубо торгашеское и частное предприятие весьма далекое от социализма, то теперь в условиях советской власти и государственной собственности на все крупные средства производства, она становится тем звеном, которое может обеспечить, во-первых, союз рабочего класса с крестьянством, во-вторых, создает «все необходимое и достаточное для построения «полного социалистического общества. Это еще не построение социалистического общества, но это все необходимое и достаточное для этого построения»[65].

Такую высокую оценку кооперации Ленин дает потому, что увидел в ней наиболее легкий для миллионов людей переход к «новым порядкам», т. е. ту степень соединения частного и общественного интереса, без которого невозможно построить социализм.

Открыв для себя «социалистическое значение» кооперации, Ленин, тут же показывал, что практически можно и должно сделать, исходя из «кооперативного» принципа. По его мнению, кооперация, во-первых, должна быть добровольной, во-вторых, она должна получить соответствующую имущественную льготу со стороны государства, например, в форме более низкого ссудного процента, чем тот процент, который ссужается частным предприятиям. Главное, что бы в деле кооперации на деле участвовали массы, а не только отдельные крестьяне, при том участвовали активно, сознательно и цивилизованно. Он подчеркивает: «Только» это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь для того, чтобы перейти к социализму»[66].

Сознавая эпохальный характер перехода отсталой страны к социализму, Ленин отводил для него около одного-двух десятилетий. За это время он планировал достигнуть поголовной грамотности в стране, снабдить село электричеством, техникой (трактора, комбайны), добиться повышения культуры земледелия, создать необходимый фонд от возможных неурожаев и т. д. Ленин был уверен в том, что каждый новый строй возникает при соответствующей материальной поддержке государства. Более того, он приходит к выводу, что «строй цивилизованных кооператоров» в условиях советской власти и «есть строй социализма»[67].

Отождествляя «рост кооперации» с «ростом социализма», Ленин был вынужден признать здесь «коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм»[68]. Поясняя эту новую точку зрения на социализм, он говорил о том, что если раньше они связывали с понятием «социализм» неизбежность политической борьбы, революции и завоевания власти рабочим классом, то теперь они с ним связывают «мирную», «организационную» и «культурную работу». «При условии полного кооперирования, – писал Ленин, – мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве. Но это условие полного кооперирования включает в себя такой уровень культурности крестьянства (именно крестьянства, как громадной массы), который невозможно достичь без целой культурной революции»[69].

Последние работы Ленина конкретно показывали, как на самом деле нужно было осуществлять культурную революцию в отсталой стране. Эта революция предполагала сначала ликвидацию безграмотности миллионов людей, повышения роли школы и престиж учителя в обществе, развитие сети библиотек, постепенное привлечение на сторону советской власти ученых, инженеров, представителей литературы и искусства, развитие политического и технического просвещение масс, организацию культурного шефства над крестьянами со стороны рабочих.

Такое шефство, конечно, не означало, что нужно нести в деревню сразу «чисто и узко-коммунистические идеи». Ленин пояснял, что пока «в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех пор это будет, можно сказать вредно, это будет, можно сказать, гибельно для коммунизма»[70]. К сожалению, это предупреждение вождя Октябрьской революции полностью проигнорировал Сталин, начав пропаганду и политику коллективизации без наличия соответствующей материальной базы в деревне.

Если для Ленина экономическая цель культурной работы в деревне означала добровольное и поощряемое государством массовое кооперирование, на основе которого упрочится и будет развиваться союз между рабочими классом и крестьянством, то Сталин понимал кооперацию крестьян как простой метод выкачивания материальных средств из класса, составляющего большинство населения страны, как дань, которую крестьяне должны выплачивать политическому режиму для достижения его целей.

Главным методом взимания такой дани должна была служить политика раскулачивания и быстрой коллективизации деревни, основанной на чрезвычайных и насильственных мерах, практически, по отношению ко всем крестьянам. Это было своеобразное возвращение к политике «военного коммунизма» в условиях отсутствия войны. Такая политика ничего общего не имела с социалистической политикой овладения рыночными отношениями, которую планировал Ленин. Как верно отмечают историки этого периода: «Глубочайший социальный переворот, составляющий по Ленину, целую эпоху («на хороший конец одно-два десятилетия»), у Сталина превратился в оперативную кампанию, которую можно, как и хлебозаготовки, проводить административными мерами»[71].

Проведя коллективизацию с помощью силовой политики раскулачивания не только кулаков, но и середняков, составлявших в то время основную массу производителей товарной продукции, Сталин ввергает сельское хозяйство на долгие годы в глубокий кризис. Эта политика породила жестокий голод во многих регионах страны, от которого умерли миллионы крестьян.

Потребовались долгие годы, чтобы под колхозы был подведен реальный технический фундамент, связанный с современной сельскохозяйственной техникой: тракторами, комбайнами и пр. Лишь тогда коллективная форма собственности в деревне наполнилась реальным содержанием и колхозы стали кормить страну.

Невозможно понять ленинскую модель советского социализма, не поняв его теории рабочего государства. По мнению Ленина в ходе Октябрьской революции удалось создать в лице Советов новый неэксплуататорский тип государства, выражающей волю и интересы рабочего класса и трудового крестьянства. В отличие от мнения анархистов Ленин вслед за Марксом и Энгельсом считал, что государство не может исчезнуть сразу, его нельзя отменить никакими декретами: оно должно отмереть по мере исчезновения классов, роста производительных сил и превращения труда в первую жизненную потребность[72]. До этих пор на первой социалистической фазе развития, когда производительные силы не в состоянии дать изобилия продуктов, необходим строгий контроль за мерой труда и потребления со стороны государства.

Практика функционирования советского государства показала, что рабочий класс, если он хочет остаться у власти, не может просто сохранить и пустить в ход старую государственную машину: он должен ее разрушить, перерезав ее связи с буржуазией. Здесь Ленин соглашался с левым социал-демократом А. Поннекуком, который в полемике с К. Каутским доказывал необходимость слома буржуазного государства в ходе пролетарской революции. Вместе с тем, Ленин считал, что такой слом не должен вести к уничтожению специалистов, банковских чиновников, других технических работников и служащих, готовых сотрудничать с советской властью. Здесь он уже ссылался на авторитетную мысль Каутского, который считал, что без специалистов в области государственного управления не организуешь работу десятков миллионов людей, не построишь новое пролетарское государство[73].

Взгляды Ленина на становление и деятельность такого государства нашли свое полное подтверждение в ходе революции, гражданской войны и послевоенного развития, когда действовали тысячи военспецов, ученых, инженеров и госчиновников, состоявших на службе у прежнего буржуазного государства.

Принципиально иное представление о переходе к социализму и функционированию пролетарского государства находим в работах и высказываниях Сталина.

Он, как правило, преувеличивал роль насилия в революции и обществе. В этой связи, он критиковал Энгельса и Ленина за их допущение ненасильственного перехода от капитализма к социализму, связанного с демократическими преобразованиями и возможностью выкупа у капиталистов их средств производства. Так, выступая на встрече с философами Института красной профессуры в конце 1930 года, он говорил: «И у Энгельса не совсем все правильно. Например, его письмо о перспективах войны между Россией и Германией. Это письмо использовал Каутский в 1914 году. Далее, в его замечаниях об Эрфуртской программе у него есть местечко насчет врастания в социализм. Это пытался использовать Бухарин… Ленин не без некоторой натяжки обходит это место в «Государстве и революции»[74].

Сталин открыто говорил об ошибочности классической марксистской идеи отмирания государства. Он вообще считал теорию отмирания государства, по его собственному выражению, «гнилой». Он считал, что отмирание государства должно идти за счет усиления его централизации, иерархии и репрессивных функций по отношению ко всем «врагам народа». При этом к данной категории лиц он сначала относил своих политических противников из числа «левой» и правой оппозиции, а затем и всех остальных граждан, недостаточно лояльно относящихся к режиму его личной власти. «Репрессии в области социалистического строительства, – заявлял он, – являются необходимым элементом наступления»[75]. Их он и сделал своим главным инструментом борьбы со своими противниками, оправдывая свои действия собственной теорией «обострения классовой борьбы» по мере «наступления социализма».

Подчеркнем, Сталину, в отличие от Ленина, всегда было присуще сугубо бюрократическое представление о методах строительства социализма, задачах и функциях Советского государства. Если Ленин был уверен, что социализм нельзя создать без инициативы снизу, без живого творчества масс и практического опыта народа, то Сталин рассматривал массы в качестве сырого материала, с которым можно проводить любые социальные и политические эксперименты. Ленин писал: «Живое творчество масс – вот основной фактор новой общественности… Социализм не создается по указам сверху. Его духу чужд казенно-бюрократический автоматизм; социализм живой, творческий, есть создание самих народных масс[76]. Сталин, напротив, считал, что социализм должен создаваться сверху, с помощью аппарата и жесткого, нередко силового, администрирования. Он понимал Советы и общественные организации не как демократические институты осуществления власти трудящихся, а как бюрократические органы принятия нужных ему решений. Он писал в этой связи: «Страной управляют на деле не те, которые выбирают своих делегатов в парламенты при буржуазном порядке или на съезде Советов при советских порядках. Нет. Страной управляют фактически те, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами»[77].

Совершенно по-иному понимал роль Советов и общественных организаций Ленин. Показательна в этом отношении партийная дискуссия о роли профсоюзов в советском обществе. Главная проблема, к которой свелась эта дискуссия состояла в том, способны ли профсоюзы сосредоточить в своих руках управление народным хозяйством, или нет? Вопреки ныне распространенному мнению о том, что Ленин хотел доверить «неграмотной кухарке управлять страной», Ленин на самом деле считал, что рабочие должны сначала научиться управлению, прежде всего, в рамках своих профсоюзов, и лишь позднее, когда значительно вырастит их культурный уровень, когда исчезнут классы и будет полностью построено социалистическое общество, рабочие смогут взять в свои руки управление народным хозяйством в целом.

До этих пор, по Ленину, в профсоюзных организациях рабочие имеют возможность повышать свой профессиональный и культурный уровень, улучшать условия и производительность труда, защищать свои социальные права, бороться с бюрократизмом вплоть до проведения забастовок, усваивать и проверять на практике коммунистические идеи. Вот почему он называл их «школой коммунизма».

Дискуссия о профсоюзах интересна также тем, что на ней был поднят важнейший вопрос о социалистическом принципе распределения. Оппонируя Троцкому, считавшему, что в производстве должен быть принцип «ударности», а в потреблении принцип «уравнительности», Ленин подчеркивал, что такое понимание теоретически неверно, ибо противоречит материалистическим взглядам. Он писал: «Ударность есть предпочтение, а предпочтение без потребления ничто… Предпочтение в ударности есть предпочтение в потреблении. Без этого ударность – мечтание, облачко, а мы все-таки материалисты. И рабочие материалисты; если говоришь ударность, тогда дай и хлеба, и одежды, и мяса»[78].

Несмотря на данную критику идеи уравнительности, она стала широко использоваться Сталиным в практике социалистического строительства. Так, он резко выступал против С. М. Кирова, который улучшал продовольственное снабжение рабочих Ленинграда в связи с повышением ими производительности труда. В итоге «уравниловка», утвердившаяся в годы сталинского правления, стала одной из главных причин социально-экономического отчуждения трудящихся, способствующего падению Советской власти в начале 1990-х гг.

Как уже отмечалось, после смерти Ленина и вопреки его Политическому завещанию, предполагавшему радикальную демократизацию советского государства и всей политической системы. Сталин построит свою сугубо тоталитарную модель государственной власти с одной партией, подчиненной аппарату, с одной догматической идеологией и одним непререкаемым вождем во главе. В этой модели с неизбежностью происходило бюрократическое перерождение Советов, профсоюзов и других общественных организаций. Они все больше превращались в организации, непосредственно подчиненные государственной власти. В результате вместо осуществления социалистического идеала отмирания государства на практике происходило его усиление.

Необходимость реформы политической системы

Такая практика полностью противоречила тому, что думал Ленин, планируя реформу политической системы. По его мнению, Советское государство подверглось после гражданской войны серьезным бюрократическим деформациям, сдерживающим движение к социализму. Он считал, что сложившийся государственный аппарат, по сути дела, был «заимствован от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром». Представляя из себя «буржуазную и царскую мешанину», такой аппарат был, конечно «чужд» революционной практике создания нового общества[79].

По мнению Ленина, только наркомат иностранных дел отвечал в полной мере требованиям советской власти и ее политике. Что касается остальных наркоматов, включая РКИ, которым руководил Сталин, то они не справлялись со своей ролью государственного управления страной. Широко распространившийся бюрократизм блокировал исполнение многих политических решений, ставя под угрозу выполнение новой экономической политики, других важнейших политических решений, принимаемых политбюро и правительством страны. Ленин образно сравнивал действие этого аппарата с машиной, которая «едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины»[80].

Исходя из данного факта, Ленин намечает политическую реформу, призванную радикально демократизировать советское государство. Эта реформа включала в себя ряд важнейших политических и организационных вопросов. Так, он требовал при создании нового государственного аппарата овладения действительно «социалистической» культурой. Отсюда его поиск соответствующих элементов для ее построения, начиная от привлечения в государственный аппарат «передовых» рабочих и кончая элементами «действительно просвещенными», «за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести, не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для достижения поставленной себе цели»[81].

Особое внимание Ленин уделял межнациональным, отношениям в новом государстве. Он предлагал их решать на сугубо интернациональной основе. К сожалению, в 1922 году в стране возник ряд конфликтов на национальной почве, которые могли подорвать усилия партии по созданию СССР. Одной из причин этих конфликтов была ошибочная великодержавная политика Сталина по отношению к отдельным национальным республикам.

Мало того, как нарком по национальным вопросам, Сталин выступил противником ленинского плана образования СССР, основанного на равноправии и добровольном вхождения в Союз независимых национальных республик. Он считал, что Ленин проявляет в этом отношении «национальный либерализм». Сталин был убежден, что Союз следует строить по принципу автономного вхождения этих республик в состав РСФСР и их прямой подчиненности российскому центру. По Ленину эта идея «в корне была не верна и несвоевременна»[82]. Она порождала националистические и шовинистические настроения в стране, способствовала недоверию и дистанцированию от центра национальных республик. Ленин видел в реализации идеи «автономизации» требование бюрократического аппарата, что могло привести и приводило на практике к прямому нарушению принципа пролетарского интернационализма. Он писал в этой связи: «Тот грузин, который пренебрежительно… швыряется обвинением в «социал-национализме» (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым великорусским держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности…»[83]

Такая резкая отповедь Сталину со стороны Ленина была обострена инцидентом, который возник между Орджоникидзе, представлявшего власть центра в Закавказье, и одним из членов грузинской компартии, которого он ударил рукой в ответ на его устное оскорбление. Посланная из центра партийная комиссия под руководством Дзержинского, которая должна была изучить это «грузинское дело», фактически оправдывала рукоприкладство Орджоникидзе. Узнав о таком исходе конфликта, Ленин решает вмешаться в него. Он пишет свою известную статью «К вопросу о национальностях или об «автономизации», в которой требует «примерно наказать Орджоникидзе», предлагает «доследовать или расследовать вновь все материалы комиссии Дзержинского на предмет исправления той громадной массы неправильностей и пристрастных суждений, которые там несомненно имеются. Политически – ответственными за всю эту поистине великорусско-националистическую капанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского»[84].

Данный конфликт глубоко потряс Ленина, отрицательно повлияв на его здоровье. Тем не менее, он продолжал борьбу, сделав из сложившейся ситуации в Грузии далеко идущие выводы. Он полностью изменяет план образования СССР, представленный Сталиным и создает свой собственный план его создания, который основывается на полном равенстве прав каждой независимой республики, желающей вступить в Союз. Он предлагает «оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов»[85]. По его мнению, нужно сделать все для того, чтобы устранить любые несправедливости со стороны большой нации по отношению к нации маленькой, чтобы в условиях революционного пробуждения Востока, самим не попадать «хотя бы даже в мелочах, в империалистические отношения к угнетаемым народностям»’.

Радикальную политическую реформу в стране Ленин связывал со всей международной обстановкой в мире. С его точки зрения новый госаппарат должен работать таким образом, чтобы Советская республика могла продержаться до тех пор, пока развитые «западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму»[86]. И здесь Ленин отмечает новые обстоятельства движение этих стран к социализму: «…Они завершают его не равномерным «вызреванием» в них социализма, а путем эксплуатации одних государств другими»[87]. И хотя конечная победа социализма в перспективе «безусловно обеспечена» благодаря общему перевесу революционных сил Востока над контрреволюционными силами Запада, тем не менее, тактически для того, чтобы продержаться до возможного военного столкновения Запада и Востока, и для того, чтобы «помешать западноевропейским контрреволюционным государствам раздавить нас»[88]. Советской стране необходимо создать такое государство, в котором рабочие сохранили бы свое руководство над крестьянами, изгнать из своих общественных отношений всякие следы каких бы то ни было излишеств, поднять, как уже отмечалось, производительные силы страны на уровень самых новейших научно-технических достижений.

Разрабатывая реформу Советского государства, Ленин, конечно, не мог обойти проблему места и роли правящей коммунистической партии в обществе. Практика построения социализма предъявляла к ней особые требования, радикально отличающиеся от тех, когда партия только шла к власти.

Ленин, прежде всего, видел в партии наиболее сознательную часть рабочего класса, которая ведет за собой не только рабочих, но и крестьян. Как правящая партия она определяет стратегию и тактику построения нового общества, разрабатывает и распространяет во всех слоях общества свое мировоззрение, свои социалистические идеи.

Ему была глубоко чужда идея монополии отдельных лиц на принятие политических решений. Эти решения, как правило, были плодом широких коллективных обсуждений и решений, принимаемых на съездах и конференциях партии. В итоге каждый член партии имел возможность влиять на выработку политического курса страны и его воплощения в жизнь. Даже после вынужденного принятия решения о запрете фракций в партии Ленин считал, что это решение не может остановить общепартийные дискуссии, которые широко публиковались в партийной печати.

Быстрое увеличение и расширение правящей партии за счет лиц и целых слоев, далеких по своему мировоззрению и поведению от рабочего класса, могло привести и приводило к размыванию социальной базы партии. В этой связи Ленин намечает ряд принципиальных шагов, которые должны были качественно улучшить состав партии, укрепить ее политическое руководство, резко повысить эффективность ее работы. В сентябре 1921 года он публикует в «Правде» статью «О чистке партии», в которой подчеркивает необходимость предъявления новых требований членам партии, связанных с мирными задачами социалистического строительства и борьбой «против разлагающих и пролетариат и партию влияний мелкобуржуазной и мелкобуржуазноанархической стихии»[89]. Эта стихия нередко приводила к отрыву отдельных членов партии от масс, порождала явления, позорящие «партию в глазах массы». Не переоценивая уровень развития масс, видя их определенную усталость от прошедших войн и общественных преобразований, Ленин отмечал их чуткое умение отличать честных и преданных революции коммунистов от «примазавщихся» к власти, от «за-комиссарившихся» или «обюрократившихся». В этой связи он требовал «чистить» партию, считаясь с указаниями беспартийных трудящихся»[90].

Для коммунистической партии Ленин, вообще, считал чрезмерным ее количество даже в 300–400 тысяч членов партии. Он ссылался на мнение белогвардейцев, которые делали ставку на «непролетарский состав нашей партии» и ее классовое перерождение[91]. В этой связи он требовал увеличения в партии количества рабочих, проработавших на заводах и фабриках не менее десяти лет и имеющих соответствующую «пролетарскую психологию»[92].

Рассматривая отношение правящей партии с народом, Ленин допускал возможность ее падения в случае утраты связи с массами, или превращения в зазнавшуюся партию. Эта мысль Ленина во многом оказалась пророческой в связи с политикой Сталина в 1930-е годы, породившей глубокий политический кризис в партии и обществе.

Если по Ленину партия – это союз единомышленников, тесно связанный с народом, то по Сталину она представляет собой своеобразный закрытый «орден меченосцев». Являясь хозяином в обществе, партия внутри себя имеет также своего хозяина в лице генсека. Известно, что при Ленине генеральный секретарь партии был всего лишь секретарем, ответственным за организацию работы высших ее органов. При Сталине должность генсека становится всесильной и практически бесконтрольной. Как полный хозяин в партии, генсек, по мнению Сталина, время от времени может пройтись «по рядам партии с метлой в руках»*. Такая «демократия» в партии, конечно, ничего общего не имела с ленинским пониманием революционной партии как идейной организации, где каждый член партии имел право высказываться по любым вопросам партийной жизни и свободно критиковать своих товарищей, невзирая на их должность и положение в партии.

Не удивительно, что два таких противоположных подхода к строительству социализма и роли правящей партии в обществе привели, в конечном счете, к принципиальному конфликту Ленина со Сталиным по многим актуальным вопросам политики.

Исходя из этого, Ленин в итоге принимает решение обратиться с письмом к очередному XII съезду партии с просьбой перемещения Сталина с поста генсека партии. В этом письме он дает сжатые характеристики всем главным руководителям партии и государства, включая Сталина. Позднее, узнав об оскорблении, нанесенным Сталиным его жене Н. К. Крупской, он пишет известное добавление к своему письму. Вот это дополнение, о котором рядовые члены партии узнают лишь тридцать с лишним лет спустя на XX съезде КПСС: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»[93]

Позднее, интерпретируя это письмо, Сталин скажет, что в нем лишь указывалось на его грубость. При этом он соглашался: «Да, я груб, но груб с врагами народа!». Но это была полуправда, а правда заключалась в том, что Ленин расходился со Сталиным почти по всем основным политическим вопросам, начиная с национального вопроса и образования СССР и кончая международной политикой и планирующейся реформой государственного и партийного аппарата.

К сожалению, очередной приступ болезни фактически сделал невозможным выступление Ленина на XII съезде партии, а, следовательно, не состоялось и устранение Сталина от руководства партией, власть над которой он уже полностью держал в своих руках.

Со временем он становится настоящим диктатором в партии и стране. Оказалось пророческой мысль Ленина в его письме XII съезду партии, где он прямо говорил: «Сталин, сделавшись генсеком сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»[94]. Как и предвидел Ленин, Сталин не только не сумел ею «осторожно пользоваться»: он, напротив, стал ею злоупотреблять, нанося прямой вред социалистической идее и той модели строительства социализма, которую разработал и начал осуществлять Ленин после Октябрьской революции.

В этой связи нам кажется глубоко ошибочным мнение многих исследователей правого и левого толка о том, что Сталин был продолжателем дела Ленина и строил свою тоталитарную модель советского социализма якобы по «ленинским чертежам»[95]. Подобные утверждения полностью противоречат фактам истории, связанной с принципиальной борьбой Ленина со Сталиным в последние годы жизни вождя Октябрьской революции. Разве можно, вообще, ставить на одну доску принципиальных антиподов в понимании социализма и левой политики, каковыми были интернационалист Ленин и национал – державник Сталин?

На наш взгляд, уже давно пора понять, что в истории СССР было две прямо противоположные модели создания и функционирования советского социализма (ленинская и сталинская), а не одна якобы «ленинско-сталинская» модель! Говоря точнее, лишь ленинская модель советского социализма отвечала подлинно социалистическим критериям, включая интернационализм и демократию. Что касается сталинской модели, то ее вообще трудно отнести к модели левого толка. Как и предвидел Ленин, Сталин, в конце концов, открыто перешел на сугубо правые национал-державные позиции. Это проявилось в различной трактовке принципов создания СССР еще при жизни Ленина, в заключении Договора с фашистской Германией накануне Отечественной войны, в роспуске Коминтерна, породившего глубокий кризис во всем левом антифашистском движении, в его борьбе с так называемым «космополитизмом» в Советском союзе и т. д.

Закономерно, что со смертью Ленина революция во многом пошла на спад и олицетворением такого спада стал Сталин как самовластный руководитель страны. Если фигура Ленина была напрямую связана с осуществлением Октябрьской революции и становлением Советского государства как нового типа власти трудящихся классов, то фигура Сталина стала символом деформации этого государства и попрания завоеваний революции и идеалов социализма. Можно без преувеличения сказать, что Сталин был и останется в советской истории как основатель и главный воплотитель в жизнь тоталитарного режима власти, прикрывающийся на словах марксистской фразеологией и идеей диктатуры пролетариата.

К сожалению, осмысление сущности сталинского тоталитарного режима, на мой взгляд, до сих пор не нашло адекватного отражения в научно-политической и философской литературе. Однако без такого осмысления невозможно понять и всесторонне оценить сегодня всю семидесятилетнюю советскую историю.

В этой связи закономерен вопрос: кому сегодня выгодно отождествление Сталина и его тоталитарного режима с ленинской эпохой и всей советской историей? Думаю, она нужна не только неосталинистам, но и тем, кому хочется во что бы то ни стало окончательно дискредитировать левую социалистическую идею, воплощением которой в нашей истории, конечно, являлся В. Ленин, а не его псевдонаследник и «ученик» И. Сталин.

О Сталине и сталинском тоталитаризме

Новейшим витком такого отождествления стала идея «десталинизации» общественного сознания людей, с которой выступил Совет по развитию гражданского общества и правам человека при президенте РФ. При этом члены данного Совета не хотели замечать, что действительная десталинизация уже была проведена XX съездом партии и позднее сторонниками Перестройки. По их мнению, в те времена она проводилась «кусочками», а «системно и масштабно никогда ничего не делалось»[96]. Почему же так негативно оцениваются меры по десталинизации той поры, позволившие развенчать «культ личности» Сталина, реабилитировать сотни тысяч репрессированных и невинно осужденных, навсегда покончить с ГУЛАГом? Оказывается потому, что процесс десталинизации не охватил все периоды советской истории, начиная с Октября 1917 года, потому, что не стал процессом десоветизации и декоммунизации всего общества.

Да! Сталинский тоталитарный режим просуществовал в стране более двадцати лет. Тем не менее, рассматривать, в этой связи, всю советскую историю как его непрерывное становление и утверждение, как уже говорилось, методологически и исторически ошибочно. Это значит – абстрагироваться от противоречий и острой политической борьбы различных социальных сил и течений в обществе, в том числе отвергавших со времен Ленина, сталинские методы руководства страной.

Что же собой представлял Сталин как личность и политическая фигура? Почему ему удалось на долгие годы захватить власть и фактически единолично править страной? Что собой представлял его тоталитарный режим власти? На эти и другие вопросы надо отвечать, иначе никогда не будет понята суть советской истории, специфичность ее периодов, и те события, которые привели к падению Советской власти и крушению СССР.

Отвечать на эти вопросы нужно и в связи с тем, что в последнее время по мере банкротства либеральных реформ в России стала буквально мифологизироваться роль Сталина в истории, как якобы выдающегося руководителя страны, незаурядного политика и стратега.

В научной среде и во многих средствах массовой информации в настоящее время широко распространился миф о Сталине как «недоктринерском», «умном» и «эффективном» менеджере, сумевшем провести на практике необходимую для советской страны коллективизацию и индустриализацию. К подобной точке зрения сегодня все чаще склоняются не только неосталинисты или националисты, но и некоторые либералы, и даже марксисты. Так, член редколлегии левого журнала «Альтернативам», доктор экономических наук А. И. Колганов на одном из «круглых столов», посвященных Октябрьской революции, говорил: «Сталин не был доктринером. Он видел, что бухаринская программа не может быть реализована, но не по теоретическим соображениям, а в реальности. Кризис сельскохозяйственных заготовок 1928 г. показал, что крестьянин не хочет идти по предложенному социалистическому пути. Была и другая программа – Троцкого, не очень ясно оформленная. Она заключалась в том, что мелкобуржуазные слои нужно прижать, но не сильно обижать, а ставку делать на развитие самодеятельной инициативы рабочего класса. Теоретически очень красивая программа, но не реальная в условиях советской России»[97].

По мнению А. Колганова, опираться в хозяйственном строительстве на пролетариат было невозможно, т. к. на роль руководителя он «не тянет», на буржуазию было нельзя, ибо она «враждебна». В итоге остается одна бюрократия, которая правомерно взяла «все рычаги власти» в свои руки в проведении индустриализации и коллективизации. При этом он делает следующий «оптимистический» вывод: тактика опоры на бюрократию «себя оправдала, но как длительная историческая перспектива она оказалась безуспешной»[98].

Что можно сказать по этому поводу? Эти рассуждения мало чем отличаются от прямой апологетики сталинской политики. Их автор даже не замечает собственной противоречивости. На самом деле, разве можно отрицать теоретические взгляды «правой» и «левой» оппозиции, если они не проверены на практике? Разве можно говорить о тактической «оправданности» политики Сталина в сельском хозяйстве, если она привела его к стагнации на многие годы. Наконец, как можно «оправдывать» тактику, которая в «перспективе» «оказалась безуспешной»? Надеюсь, читатель сам сумеет ответить на эти вопросы.

Считать Сталина «не доктринером», «творцом», «эффективным» менеджером и т. д. можно, только закрыв глаза на миллионы жертв его поистине каннибальской политики, ничего общего не имеющей с идеалами и ценностями социализма. Согласиться с вышеприведенными оценками его деятельности можно только в одном случае: если под «творчеством» понимать не теорию НЭПа, с которой выступил Ленин, а сталинский возврат в начале 30-х гг. от НЭПа к политике «военного коммунизма», не ленинскую идею постепенной добровольной кооперации на селе, а «большой скачок», связанный с коллективизацией, наконец, не проект дебюрократизации и реформы советского государства, предлагавшийся Лениным, а создание Сталиным тоталитарной системы, с ее незаконными массовыми репрессиями.

Утверждения о якобы «недоктринерской» и «творческой» натуре Сталина нам напоминает известное «творчество» Воланда из «Мастера и Маргариты» М. Булгакова. Отличие только в том, что Воланд в писательском воображении применял метод «секир башка» только к отдельным нехорошим персонажам романа «Мастер и Маргарита», а Сталин пользовался им в реальной действительности применительно к сотням тысячам ни в чем не повинных людей.

На самом деле, никакого «творческого», а тем более «эффективного менеджера» в лице Сталина не было. Он был хитроумным, но недальновидным политиком, допускавшим на практике весьма грубые ошибки. Это от него исходили нереальные цифры пятилетних планов, абсолютизация чрезвычайных мер в политике, стратегические просчеты в оценке предвоенной ситуации накануне 1941 года, полное пренебрежение ценностью человеческой жизни в ходе войны и т. д.

Как уже говорилось, у Сталина был свой доморощенный проект строительства нового общества, чуждый марксизму и научно обоснованному проекту Ленина. Нельзя забывать, что идеи индустриализации, кооперации и культурной революции принадлежали Ленину, а не Сталину. Ленин хотел и предлагал провести индустриализацию страны, прежде всего за счет повсеместной экономии средств в хозяйстве и радикального сокращения бюрократического госаппарата, а кооперацию – за счет строгого соблюдения принципа добровольности и механизации сельского хозяйства.

Ни тот, ни другой завет Ленина не были выполнены Сталиным. Мало того, по сравнению с этими заветами он делал нечто прямо противоположное им. В итоге, научно продуманный и мирный план создания социализма он заменил собственным произволом и насилием над людьми. Страшны «плоды» его тоталитарного режима власти, когда физически и морально уничтожались лучшие люди страны: выдающиеся руководители партии и государства, талантливые ученые и представители культуры. По данным доклада комиссии ЦК КПСС Президиуму ЦК, только за 1935–1940 годы за «антисоветскую деятельность» было арестовано 1980 635 человек, из них расстреляно 688 503. Соответственно за 1937–1938 годы арестовано 1 548 366 и расстреляно 681 692[99]. В итоге был уничтожен весь тонкий слой революционеров, о которых в свое время Ленин говорил, что для них правдивость и честность были естественными человеческими качествами.

Сталинская политика, абсолютизирующая насильственные методы социалистического строительства, естественно встретила активное сопротивление ей как со стороны крестьянства (особенно на юге страны), так и внутри партии сначала со стороны «левой», а затем и «правой» оппозиции. Это сопротивление также проявилось в голосовании на XVII съезде партии, в программном демарше Рютина, обличительном письме Раскольникова, в критических высказываниях Крупской, Пятницкого и других ветеранов партии[100].

Ответ Сталина был жестким и по-иезуитски расчетливым: он решил уничтожить всех свидетелей своих провалов в политике. Отсюда Большой террор конца 1930-х гг. и превращение во «врагов народа» выдающихся деятелей революции и советской власти. Отсюда же «дело Кирова» и знаменитые фальсификации Московских процессов, гонения на «старых большевиков» и полная «зачистка» ближайших соратников Ленина, упомянутых в его Политическом завещании.

Конечно, было бы антиисторично сводить все негативные стороны в строительстве социализма только к одной фигуре Сталина. Сталин был лишь вершиной пирамиды власти, которая в XX веке получила название тоталитаризма. Что из себя представлял этот режим политической власти? Какие ему присущи общие черты, и в чем проявилась его специфика в рамках советской истории?

Вот, что по этому поводу писала знаменитая ученица немецкого философа Карла Ясперса Ханна Арендт в своей работе, посвященной тоталитаризму. По ее мнению, он есть следствие атомизации личности в обществе, возникшей в XX веке[101]. По ее мнению, крушение традиционной социальной стратификации и появление маргинальных и люмпенизированных масс после первой мировой войны в Германии и советской России заложило фундамент для возникновения тоталитарных режимов Гитлера и Сталина. Но если немецкий тоталитаризм стал реакцией на неспособность социал-демократических правительств организовать социальный порядок на основе буржуазной конкуренции и тяжелых последствий послевоенной эпохи, то сталинский тоталитарный режим, паразитируя на усталости масс от революции и гражданской войны, прибегал к сознательному уничтожению любых проявлений социально-политической оппозиции существующей власти.

Сталин «искусственно» создавал атомизированное общество, которое для Гитлера приготовили исторические события. В отличие от Ленина, который публично анализировал свои ошибки и всегда исходил в политике из учета различных общественных интересов, Сталин нивелировал социальные интересы и почти всегда списывал свои ошибки на других.

Тоталитаризм предполагает характерное разделение общества на всевластного вождя и послушную некритическую массу. Интересно замечание Ханны Арендг о том, что высококультурные люди вовсе не противостоят массовым тоталитарным движениям. Даже, напротив, «развитой индивидуализм и утонченность не предотвращают, а в действительности иногда поошряют саморастворение в массе»[102].

Таково, в самом общем плане, одно из основных пониманий тоталитаризма как некой политической формы управления обществом.

Из сказанного становится понятным, что режим тоталитарного типа в Советском Союзе мог возникнуть только с приходом к власти диктатора, ибо коллективное руководство партией и государством при Ленине подобное не допускало. Окончательно он формируется в первой половине 1930-х годов, когда были ликвидированы элементы социалистической демократии, существовавшие после Октября 1917 года.

С укреплением власти Сталина окончательно сворачивается революционная демократия, уничтожаются полностью все виды и формы политической оппозиции режиму, намечается определенный спад в литературе и искусстве. Первым шагом на пути становления такой диктатуры была ликвидация «левой оппозиции» во главе с Л. Троцким. Вторым шагом – фактическое возвращение к политике «военного коммунизма» и ликвидация «правой оппозиции» во главе с Бухариным. Провокация с убийством Кирова дала ему возможность расправиться практически со всеми его политическими оппонентами, стать бесконтрольным диктатором в стране, совершившей победоносную пролетарскую революцию.

В итоге, его правление стало настоящей трагедией для миллионов советских людей. ГУЛАГ и незаконные массовые репрессии, направленные против собственного народа – закономерное следствие сталинского режима. Только начавшаяся война с фашизмом временно приостановила его тотальные разрушительные действия.

Следует отметить, что первое критическое осмысление режима Сталина было начато не Хрущевым на XX съезде КПСС и не А. Солженицыным с его «Архипелагом ГУЛАГом», как считают многие, а «левой оппозицией» сразу после смерти Ленина. Тогда сталинский режим называли разными словами: «диктаторским», «бонапартистским», «термидорианским» и т. д. Лишь позднее главный оппонент Сталина Лев Троцкий назовет сталинский режим «тоталитаризмом», и этот термин войдет в политический и научный обиход. Следует также отметить, что задолго до Солженицына сталинский тоталитаризм нашел свое художественное отражение в малоизвестных у нас романах Виктора Сержа – талантливого русско-французского писателя, публициста и революционера. Уже переведены на русский язык и изданы такие его основные произведения, как «Полночь века. Дело Тулаева», «От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера», «Завоеванный город» и др.

Какова же социальная природа сталинского тоталитаризма? На мой взгляд, она коренится в двойственной природе бюрократии, составляющей его социальную базу. Эта двойственность во многом раскрывает «тайну» функционирования сталинского режима власти. В частности, она объясняет многие, на первый взгляд, противоречивые и непонятные явления сталинской политики, включая, странный на первый взгляд, феномен ее массовой поддержки. Поясним более подробно данное явление.

Несмотря на распространенное мнение о бюрократии как самостоятельном классе общества (Б. Рицци, М. Шахтман, М. Джилас, Т. Клифф и др.), она не является таковым. Бюрократия всегда выполняет (хорошо или плохо) сугубо обслуживающую социальную функцию в обществе. Если у власти стоит рабочий класс, она, чтобы жить и функционировать, вынуждена считаться с его интересами, если у власти – буржуазия, то бюрократия обслуживает ее классовые интересы. Конечно, это не мешает ей иметь свои собственные интересы, которые она удовлетворяет за счет привилегий властвующей касты. В этом плане советская бюрократия была вынуждена, с одной стороны, охранять интересы трудящихся, которые взяли власть в ходе Октябрьской революции, т. е. охранять национализированную экономику, плановое хозяйство, власть Советов, с другой – подтачивать корни революции с помощью постепенного разрастания своих привилегий, усиления бюрократизма, незаконных массовых репрессий, проводимых сталинским режимом власти.

Как свидетельствуют новейшие исторические документы (в частности, опубликованные «расстрельные списки» сотен людей, которых приговорил к смерти своей личной подписью Сталин), не революция «пожирала своих детей», а лично Сталин со своими ближайшими соратниками уничтожили почти всю так называемую ленинскую гвардию. Это они вместо постепенного сворачивания насильственной функции государства и расширения социалистической демократии создали всепроникающую машину уничтожения инакомыслящих, это они вместо научного марксистского мировоззрения создали религию коммунизма, по которой идеальное будущее нуждается в жертвоприношениях настоящего. В этом смысле Сталин справедливо заслужил звание «могильщика революции».

Почему же сталинский тоталитарный режим так долго мог существовать в СССР и почему в народе сохраняется его высокий рейтинг? Ответ на этот вопрос также вытекает из двойственной природы советской бюрократии, которая могла паразитировать на шее рабочего класса только при одном условии: если она сохраняла и защищала господство этого класса, его национализированную экономику и общественный строй, возникший в ходе Октябрьской революции. Сегодня эта функция сталинского режима власти кажется верхом справедливости на фоне современной экономической разрухи, произвола коррумпированного чиновничества и безудержной жадности олигархов, представляющих новую российскую буржуазию. Отсюда вытекает и современный высокий рейтинг личности самого Сталина, боровшегося не только с политической оппозицией, но и с разными представителями криминальной среды, включая уголовников и чиновников – коррупционеров.

Двойственную природу бюрократии и сталинского режима власти мало кто из современных исследователей и политиков понимает, хотя с ее помощью объясняется многое в истории: в частности, такие противоречивые действия Сталина, как восхваление Ленина и враждебное отношение к нему, его защита НЭПа в 1920-е гг. и фактическое возрождение политики «военного коммунизма» в ходе насильственной коллективизации, оказание помощи Испанской революции и уничтожение в этой стране многих тысяч революционеров-интернационалистов, критика фашизма и установление тесного сотрудничества с нацистской Германией накануне Второй мировой войны и т. д., и т. п.

Сталин как персонификация советской бюрократии, как ее вождь также был вынужден одновременно защищать советский строй и деформировать его, защищать завоевания революции и ликвидировать ее социалистическую и гуманистическую направленность. Деятельность Сталина в большинстве случаев противоречила социализму и идеалам Октября. Поэтому не следует смешивать сталинизм, или сталинский тоталитаризм, с сутью советского общественного строя, основы которого были заложены Октябрьской революцией.

Было бы грубейшей ошибкой отождествлять понятия «социализм» и «сталинизм», на чем настаиваю современные неосталинисты и смыкающиеся с ними неолибералы. Сталинизм – это не только извращение социализма: он его прямой антипод. По мнению философа А. П. Бутенко, сталинизм – это особо опасная форма насилия над историей, когда в жертву высокой и благородной цели – социально справедливому обществу – посредством социального волюнтаризма приносятся жизни и судьбы миллионов»[103].

С точки зрения главного идейного и политического противника Сталина Льва Троцкого двойственный характер бюрократии и сталинизма в Советском союзе не мог проявляться бесконечно долго. Он считал, что если не произойдет полной ликвидации тоталитарного сталинского режима в ходе политической революции, то бюрократия рано или поздно разменяет свою власть на собственность, превратившись в тривиальную буржуазию. В этой связи он очень точно и подробно нарисовал картину таких возможных изменений. Позднее она полностью совпала с теми событиями, которые произошли в нашей стране в 90-е годы. В частности, Троцкий писал: «Бюрократия не господствующий класс. Но дальнейшее развитие бюрократического режима может привести к возникновению нового господствующего класса: не органическим путем перерождения, а через контрреволюцию»[104].

Вместе с тем, непонимание двойственной природы сталинского режима присуще сегодня многим идеологам правого и левого толка. Так, либерально настроенные идеологи утверждают, что сталинизм мало чем отличается от гитлеризма. Некоторые из них даже утверждают, что «фашистская Россия» была бы «гораздо лучше» советской[105]. Конечно, с формальной стороны и по своей кровожадности эти два тоталитарных режима во многом похожи друг на друга. Не случайно Риббентроп, побывавший в СССР накануне войны, говорил о том, что он в Москве попал в родственную компанию политиков. Мало чем отличались политические действия этих режимов и внутри государства. И там, и там были отказ от демократии и узурпация власти одним человеком, и там, и там существовали концлагеря и их многочисленные жертвы, и там, и там был оболванивающий многих культ личности вождя.

В то же время, при более глубоком сравнении этих режимов возникают вопросы: почему, например, эти два режима вели войну друг с другом? Почему развитые демократические государства в конечном итоге выступили на стороне СССР, воевавшего против фашистской Германии, предпочтя в трудную минуту иметь дело со Сталиным, а не с Гитлером? Наконец, почему даже наиболее последовательные антисталинисты в лице троцкистов и их главного лидера Троцкого выступили за защиту СССР в возможной войне с фашистской Германией? Думаю, что ответы на эти вопросы дают возможность всесторонне понять сущность сталинизма и тем самым прийти к объективному суждению об этом политическом режиме власти.

Столкновение двух видов тоталитаризма (сталинского и гитлеровского) было обусловлено прежде всего противоположностью социально-классовой природы того общественного строя, который они обслуживали. Сталинский тоталитаризм вырос и паразитировал на базе завоеваний Октябрьской революции, давшей впервые в истории государственную власть трудовому народу. Сталин, со временем узурпировавший эту власть, был вынужден защищать советское государство против его внешних врагов. Вот откуда его массовая поддержка со стороны многих людей, сохраняющаяся до сих пор. Что касается гитлеровского режима тоталитарной власти, то он возник из стремлений финансовой буржуазии Германии к мировому господству, и эту потребность он последовательно обслуживал своей агрессивной внешней политикой.

Можно согласиться с выводом Александра Зиновьева, считавшего, что Вторая мировая война в итоге «переросла в войну социальную» и «коммунизм вышел победителем из нее»[106].

Социально-классовая противоположность режимов Гитлера и Сталина во многом объясняет факты поощрения агрессивных действий Гитлера со стороны западных демократий в начале войны и открытие второго фронта против фашистской Германии на ее исходе. Поддержка СССР в войне с Германией стала возможной для западных демократий лишь тогда, когда они почувствовали угрозу собственному существованию со стороны гитлеровского фашизма. Сталинский режим, перешедший к тому времени от интернациональной к национал-державной политике, был в этой войне для Запада меньшим злом, чем гитлеризм, рвавшийся к мировому господству и требовавший покончить с «гнилой демократией» западных государств. Учитывал Запад и то, что Сталин в отличие от Гитлера не был расистом, он все-таки не сжигал в печах миллионы людей, не набивал волосами своих жертв спальные матрасы и не выделывал из кожи заключенных абажуры[107].

Что касается таких последовательных противников сталинизма, как троцкисты, то их защита СССР в этой войне обуславливалась не их компромиссом со Сталиным, а стремлением защитить основы того строя, которые были заложены Октябрьской революцией.

Вместе с тем, совершенно очевидно тождество таких понятий, как «сталинизм» и «тоталитаризм». Подрывая демократические и социалистические основы советского общества, сталинский тоталитаризм стал причиной деформации не только советского государства, но и самой идеи социализма. Имеющаяся сегодня аллергия у многих людей на социализм – это во многом следствие сталинизма, который нанес сильнейший удар по всему левому движению. Не случайно его постоянно используют противники социализма в своих идеологических и политических целях.

Сталинский тоталитаризм действовал, как правило, по логике физического уничтожения своих противников, а не по марксистской логике ликвидации классовых противоречий путем преобразования экономических условий существования классов. Как известно, марксизм допускает физическое уничтожение представителей буржуазии лишь в особых случаях: при их активном вооруженном сопротивлении рабочему классу, а не потому, что они принадлежат другому классу. Тоталитаризм абсолютизирует логику классового насилия, перенося ее, например, из периода гражданской войны в мирное время. Именно это и было сделано Сталиным в нашей стране, когда он, провозгласив идею обострения классовых противоречий по мере продвижения к социализму, стал проводить политику чрезвычайщины в сугубо мирное время.

На самом деле классовая борьба не может и не должна сводиться только к насилию и тем более к физическому насилию. Существует масса различных форм государственного принуждения, не требующих физического истребления людей. Если бы у власти вместо Сталина и его окружения были люди ленинского склада, я уверен, они бы не допустили тех ужасов репрессивной политики, которые были инициированы тоталитарным режимом сталинской власти. На наш взгляд, никакой фатальной закономерности утверждения тоталитаризма в истории нашей страны не было. Он был следствием отхода руководства правящей партии от марксизма, отказа от демократических и подлинно революционных традиций в управлении обществом. Объективные условия, связанные с исторической отсталостью нашей страны и усталостью масс от войны и революции, конечно, сыграли свою роль в появлении сталинизма, но их не следует абсолютизировать, тем более с их помощью его оправдывать.

Те, кто пытаются объективизировать и исторически оправдать сталинизм, нередко подходят к созданию реального социализма с сугубо экономических позиций, забывая, что за рамками экономического детерминизма существуют такие относительно самостоятельные сферы, как область социальных отношений, политика и идеология. Они и определяют форму политического режима, будь то демократия или тоталитаризм. Повторим, никакой фатальной необходимости или закономерности тоталитарного режима в Советском Союзе не было, пока, по-видимому, нет этой необходимости и в нынешней России.

Особенно неприемлемо отождествление сталинизма с победой Советского Союза в Великой Отечественной войне. Эта победа была одержана не благодаря, а вопреки сталинизму, который вынужден был временно отступить, хотя репрессии продолжались и в это трудное время, в частности, по отношению к бывшим окруженцам и попавшим в плен не по своей вине. Тем не менее, многие участники войны отмечают определенный демократизм, имевший место в годы войны особенно в отношении между рядовыми солдатами и их командирами, понимающими решающую роль солдат в достижении победы.

Следы демократизма и всеобщего патриотизма в годы войны проявлялись как на передовой, так и в тылу. Особенно находили они свое отражение в стихах и песнях той поры, которые продолжают жить и сегодня. Конечно, победа в этой войне далась нелегко: десятки миллионов советских людей отдали за нее свои жизни. Но нельзя забывать, что без этих жертв не было бы не только освобождения Советского Союза, но и всей Европы от «коричневой чумы» XX века. Победа над фашизмом породила мощные освободительные и демократические настроения в советском обществе, которых так боялся и пытался ликвидировать Сталин сразу после войны. Позднее они сыграли свою положительную роль в подготовке и проведения XX съезда партии, решительно покончившего с культом личности «вождя всех народов».

Несмотря на тотальный и длительный характер сталинского режима власти, он не сумел переделать в своем духе всех советских людей. Это хорошо прослеживается на его исторической судьбе. В середине 1950-х гг. наступает исторический предел его развития. Взяв, в свое время, вверх над демократической ленинской традицией, он был вынужден, в конце концов, сойти с исторической сцены. Чтобы двигаться вперед, советской стране нужно было вобрать в себя плоды начавшейся в мире научно-технической революции, размагнитить и освободить головы людей от прежних идеологических догм, осуществить на деле демократизацию общества. Однако выращенные Сталиным государственно-партийная номенклатура и подчиненные ей силовые структуры всячески этому сопротивлялись. Отсюда и возникла историческая необходимость в XX съезде партии, который нанес по этому режиму сокрушительный удар, приступив к восстановлению ленинской модели социализма с ее демократическими нормами партийной и государственной жизни. Его остатки, ожившие в годы «застоя», полностью ликвидировала Перестройка, показавшая на практике, что «социализм» и «демократия» во многом тождественные понятия.

Несмотря на эти очевидные демократические процессы второй половины 1980-х гг., «радикальные» критики советской истории продолжают отрицать в ней не только наличие какой-либо социалистической тенденции, восходящей к Октябрю 1917 г., но и всей советской культуры[108].

При этом, если они и пользуются этим понятием, то только в уничижительном плане, сводя ее полностью к произведениям вульгарно понятого соцреализма.

Но так ли это на самом деле? Думается, что совсем не так.

На наш взгляд, основная их методологическая ошибка состоит в том, что они полностью отождествили сталинизм с советской действительностью, а догматически понятый соцреализм со всей советской культурой, литературой и искусством. На самом деле советская действительность и ее 70-летняя история намного шире и полнее, чем сталинизм, являющийся все-таки ограниченным во времени режимом политической власти и идеологии, не более того. То же самое можно сказать и о достижениях советской культуры, литературы и искусства: они гораздо многообразнее и шире, чем те отдельные заидеологизи-рованные произведения соцреализма, которых, вообще, трудно отнести к сфере культуры. Тем не менее, нам думается, что вкусовые предпочтения здесь не должны подавать совет.

Повторим еще раз: сталинский тоталитарный режим был, безусловно, антиподом социализма, но для того, чтобы закрепиться в советской действительности, он был вынужден приватизировать явно противоречащие ему ленинские идеи и те завоевания Октября, которые на деле были первыми живыми ростками социализма и коммунизма в нашей стране. Эти «ростки» проявлялись в ходе гражданской войны, присутствовали как уклад в экономике, воплощались в массовом социальном и культурном творчестве 20-х годов, зарождались в «коммунистических субботниках», на «комсомольских стройках» 30-х, 50-х и 60х гг., реализовались в победоносной войне с фашизмом, в решениях XX съезда партии. Их можно наглядно увидеть в политике «оттепели» и деятельности «шестидесятников», в советской космической эпопее, в противоречивых явлениях застойного времени, не говоря уже о демократических преобразованиях перестройки.

Советская культура потому и вошла в мировую культуру, что глубоко и блестяще отразила эти невиданные ранее исторические явления и процессы. По справедливому мнению культуролога Людмилы Булавки советская культура является «идеальным» проявлением того принципиально нового общества, которое создавалось борьбой и трудом советских людей[109]. Это был их настоящий исторический подвиг. Именно этих людей нынешние неолибералы, по известным идейным причинам, презрительно называют «совками». Но суть дела в том, что без них не было бы ни поэмы «Двенадцать» А. Блока, ни стихов и поэм Маяковского и Есенина, ни «Хождения по мукам» А. Толстого, ни «Тихого дона» М. Шолохова, ни произведений Бабеля и Платонова, ни стихов Пастернака и поэм Твардовского, ни правдивой лейтенантской прозы о войне, ни таких кинофильмов, как «Чистое небо», «Девять дней одного года», «Летят журавли», «Коммунист», ни скульптур Мухиной и художественных полотен Б. Неменского, ни поэзии шестидесятников, ни пьес Розова, Шатрова и Гельмана, ни философских произведений М. Лифшица, А. Зиновьева, Э. Ильенкова и т. д.

Гуманизм советской культуры и литературы, ее идейная направленность и жизненная правдивость притягивают и сегодня к ней миллионы людей. Надо быть слепцом или идейно ангажированным человеком, чтобы этого не замечать. Став зеркалом советской действительности, эта культура наглядно показывает, что сталинский тоталитаризм, как бы не хотели этого некоторые идеологи, не может заслонить, и тем более подменить собою сложную и противоречивую советскую историю. Он лишь часть этой истории, притом такая ее часть, с которой постоянно вели борьбу Ленин и преданные социализму советские люди.

Тем не менее, несмотря на достижения и прогрессивный характер советской культуры, страна, в которой эта культура нашла свое неповторимое и емкое выражение, сошла с арены истории. Вместе с нею прекратился и первый в истории социалистический эксперимент. Исторический опыт показал, что рожденная в его недрах национальная модель реального социализма не смогла выдержать конкуренции с мировой системой капитализма. Причины этого еще полностью не осмыслены, но уже понятно, что строители нового общества не сумели сделать то, что должны были сделать по требованию марксистской науки. В частности, они не смогли на деле реализовать ленинские критерии социалистичности, связанные с достижением наивысшей по миру производительности труда, обеспечить на этой основе более высокий, чем на Западе, жизненный уровень народа, добиться всеобщей демократии и самоуправления трудящихся, своевременно отказаться от тех догм советской идеологии, которые воспроизводили ложную картину реальной действительности. Но главное: они не сделали своим основным приоритетом формирование свободной и творческой личности, как необходимого условия полного освобождения и развития советского общества.

С нашей точки зрения, политической причиной падения социализма в СССР было отчуждение правящей коммунистической партии от народа[110]. В итоге, она не смогла осуществить свои стратегические цели, связанные с созданием полноценного социалистического, а затем и коммунистического общества. Тем не менее, как говорится, еще не вечер. Проигрыш битвы за социалистические и коммунистические идеалы в отдельно взятой стране еще не означает проигрыша всей всемирно-исторической кампании за реализацию этих идеалов. Мировая история в этом смысле не может успокоиться, пока не осуществит все заложенные в ней возможности создания свободного общества.

В первую очередь это относится и к историческим судьбам тех народов, которые образовали в свое время Советский Союз. К сожалению, до сих пор причины его разрушения не осмыслены историками, философами и политиками. Постараемся осветить эту проблему в первом приближении.

Так кто и почему разрушил Союз?

Разумеется, ответ на этот вопрос также зависит от понимания истории, вообще, и советской истории, в частности. Как же следует понимать историю? Как результат деятельности людей, или как следствие неких анонимных и вечных законов бытия? На одной из конференций, посвященных Перестройке, в Российской академии наук, один из выступавших говорил о том, что историю человечества следует рассматривать как закономерный результат осуществления двух вневременных «проектов»: «прагматического» Запада и «фундаменталистского» Востока. При этом первому географическому полюсу приписывалось такое свойство, как объединение народов и государств, а другому – их распад. Как будто в свое время не распадалась великая Римская империя, и не существовали сотни лет не менее великие Восточные империи, объединяющие в себе десятки стран и народов. В рамках такого подхода совершенно непонятно, как непрагматичные китайцы могли в прошлом открыть порох, а арабы преуспеть в математике, и как прагматические немцы могли создать такие фундаментальные философские системы, как системы Канта и Гегеля.

Мы считаем подобный подход сугубо абстрактным, ибо он позволяет субъективистски интерпретировать любые явления истории и сравнивать совершенно несравнимые исторические величины прошлого и настоящего. Например, находить прагматизм, присущий Западу, в захватнических войнах Ивана Грозного и отказывать в прагматизме большевикам, исповедующим западное марксистское учение, не замечать существенных различий и даже противоречий у таких представителей Запада, как европейцы и американцы, и игнорировать то общее, что есть у тех же американцев и современных японцев. Как известно, многие новейшие марки автомобилей сегодня создаются совместными усилиями американо-японских компаний.

На самом деле историей движет, конечно, не извечная борьба Востока и Запада, Юга и Севера, а конкретная борьбы людей, объединенных в малые и большие социальные группы с их интересами и идеалами, с их психикой, национальными и религиозными верованиями. Не понимая этого, мы не поймем, зачем, например, понадобилось Ивану Грозному создавать опричнину в борьбе с боярами, а большевикам, вопреки их известной идее о всеобщем вооружении народа, создать регулярную Красную Армию в борьбе с белогвардейцами.

На наш взгляд, чтобы понять историю, нужно, прежде всего, понять те социальные силы, которые ее определяют и движут. Только тогда мы можем выработать объективную точку зрения на исторический процесс. Только тогда мы поймем историю Советского Союза и историю перестройки. В этой связи, если мы сразу обратимся к истории Советского Союза и прямо поставим вопросы: почему распался Советский Союз и кто в этом виноват? То ответы на эти вопросы следует искать не в абстрактных отношениях Запада и Востока, а в конкретных исторических фактах, связанных с генезисом Советского Союза в 20-е годы, с соотношением социально-политических сил в период перестройки, наконец, с оценкой деятельности так называемых «беловежских сидельцев», которые упразднили Союз в конце 1991 года.

Скажем откровенно, история для нас не есть фатальный результат действия неких «железных законов» бытия, или никому неизвестных внечеловеческих мистических сил. Она, на мой взгляд, всегда есть результат деятельности конкретных людей, не менее конкретных социальных групп и их политических лидеров. В борьбе этих социальных групп всегда и осуществлялся процесс истории вообще, и советской истории – в частности.

Мы думаем, что в годы Перестройки столкнулись между собой три основные социальные силы и соответственно три разные политические стратегии, которые определили ее историю, ход и исход. Это, прежде всего, инициаторы Перестройки во главе с М. Горбачевым, которые имели свою стратегию общественного развития. Это стратегия была определена и высказана Горбачевым, в частности, в его разговоре с Млынаржем, когда он сказал, что мы хотели в рамках социалистического выбора обустроить, демократизировать и очеловечить страну. Это была фактически социал-демократическая стратегия обновления советской системы, созданной в СССР. И надо отметить, что эту стратегию сначала поддержала основная масса советского народа.

Не случайно, поэт Евтушенко сказал в то время, что мы все в партии «Перестройка». Идеи демократизации, дебюрократизаци и гуманизации общества были тогда очень актуальны. После XX съезда партии их фактически разделяли большинство граждан.

Вторая стратегия, которая была реализована во время Августовского путча его инициаторами и участниками, которые хотели вернуться к доперестроечным временам – к брежневским, или еще дальше к сталинским. За ними стояли разного рода сталинисты, не принявшие в свое время хрущевскую «оттепель», часть партийногосударственной номенклатуры, не заинтересованной в демократизации общества и некоторые представители силовых структур, которыми, в частности, руководили Председатель КГБ Крючков и маршал Язов.

И наконец, третья сила, которая сложилась в годы перестройки. Ее представлял Б. Ельцин и поддерживающие его радикальные группы интеллигенции, в основном либерального толка. Их нередко называют ^демократами первой волны». Это они провозгласили лозунг: «Хватит социалистического эксперимента, пора переходить к капитализму!». За эту новую стратегию Б. Ельцин вел неустанную борьбу с союзным Центром во главе с Горбачевым. Он фактически отрицал необходимость сохранения СССР, стимулировал выход из него прибалтов и других республик, вел активную борьбу российских законов с союзными, всячески стремился подчинить союзные структуры российской власти.

Три эти силы открыто столкнулись в начале 1990-х годов. Августовский путч был своеобразным апогеем этого столкновения. За три дня этого путча произошли три своеобразных поворота истории. Первый поворот, осуществленный силами ГКЧП, стремился вернуть страну назад – к доперестроечным временам. Второй поворот связан с активным сопротивлением гекачепистам со стороны различных демократических сил, куда вошли и демократы, и либералы, и левые разного толка. Все они сказали: «Нет ГКЧП: назад дороги нет!» и солидарно выступили против путчистов.

Наконец, третий поворот истории был совершен сторонниками Б. Ельцина, которые на спине народного сопротивления гекачепистам фактически взяли в СССР всю полноту власти. Пока М. Горбачев находился в Форосе, Б. Ельцин стал радикально переделывать страну. Он отказался от социалистического выбора, приостановил деятельность компартии, перевел фактически все важнейшие госучреждения союзного значения в подчинении России, наконец, начал на практике осуществлять переход к капитализму, о котором он заявлял еще до путча при посещении США: «Россия сделала свой окончательный выбор. Она не пойдет по пути социализма, она не пойдет по пути коммунизма, она пойдет по цивилизованному пути, который прошли Соединенные Штаты Америки»[111].

В итоге, социал-демократический вариант Перестройки, который фактически осуществлял горбачевская команда, был прерван. Не случайно Горбачеву, вернувшемуся из Фороса, прямо сказали, что он «приехал в другую страну». Вместе с тем, Горбачев не терял надежды и пытался дальше проводить в жизнь стратегию Перестройки, ориентированную на социалистические и демократические ценности. В частности, он сразу по приезде в Москву заявил о том, что никогда не скрывал своих позиций и является «убежденным приверженцем социалистической идеи»[112]. Отсюда его последовательное стремление продолжить демократические преобразования, включая борьбу за возвращение союзных министерств из подчинения российской власти, за доведение до конца экономической реформы и утверждение нового союзного договора. Наблюдая все это, соратник Б. Ельцина и Госсекретарь РСФСР Г. Бурбулис пишет находящемуся на отдыхе Президенту России о том, что Горбачев возвращает назад в свое подчинение союзные структуры власти и что с этим надо что-то делать. Позднее в соответствующей аналитической записке он будет доказывать необходимость ликвидации всех союзных структур власти для осуществления радикальных реформ. Отсюда рождается идея – устранить Горбачева от власти путем ликвидации Советского Союза.

Именно это и было сделано в Беловежской пуще в декабре 1991 года, когда три человека, высшие руководители трех бывших союзных республик – России, Украины и Белоруссии, собравшись вместе, подписали документ о роспуске Союза. Их имена хорошо известны: это Борис Ельцин (Россия), Леонид Кравчук (Украина) и Станислав Шуш-кевич (Белоруссия). Как говорится, «метя в Горбачева, они попали в Советский Союз». Именно эти, а не другие политики, являются главными виновниками ликвидации некогда великой державы. «Благодаря» им возникла трагедия миллионов людей, в одночасье оказавшихся вне своей родины или по разные стороны границ со своими близкими и родными. Документы, подписанные в Беловежье, противоречили результатам Мартовского референдума 1991 года: лишь Всесоюзный съезд мог узаконить подобную акцию. Свидетели этого исторического и трагического действа Фокин и Шахрай говорили, что после подписания документа о роспуске Союза у одних его участников наступило облегчение, а у других появился неосознанный страх за содеянное. Не правда ли, любопытные свидетельства?!

Сегодня некоторые ангажированные политики и исследователи считают, что никаких конкретных виновников развала Союза не было вообще. Все было предопределено свыше некими «объективными законами», т. е. Союз распался сам, как распадается перезрелый плод. Как я уже отмечал, подобный фатализм в подходе к историческим явлениям, совершенно не пригоден для понимания их сути. Исторические явления отличаются от природных процессов тем, что они рукотворны, т. е. делаются людьми: ими создаются и ими уничтожаются. Это относится и к Советскому союзу, как к его рождению в 1922 году, так и к его устранению в конце 1991 года. Все, кто к этим процессам имеет отношение – подлежат суду истории. Думаю, что такой беспристрастный суд еще впереди.

Те, кто фактически развалил Союз, сегодня всячески пытаются идейно закамуфлировать эту неприглядную акцию. Они либо все сваливают на Горбачева, пытавшегося реформировать Союз, либо говорят, что существовали некие стихийные, от их воли независящие объективные предпосылки его распада. На самом деле истина конкретна. Если мы посмотрим на живую историю, то мы поймем, что помимо конкретных действий «беловежских сидельцев» Союз был надломлен действием двух важнейших факторов. Прежде всего, путчем и теми фундаменталистскими силами, которые его инициировали, с одной стороны, и теми радикалами, которые, воспользовавшись победой демократических сил над путчистами, пришли на их спине к власти. Эти две противоположные силы (путчисты, звавшие к доперестроечным временам и неолибералы, требовавшие покончить с социалистическим экспериментом) разорвали страну и изолировали перестройщиков. Именно они подготовили политические условия для развала Союза.

Почему Горбачев стал реформировать СССР и был ли он виноват в его развале? На мой взгляд, реформация Союза и его развал – две вещи разные. «После того» не значит «вследствие того». Как показали межнациональные конфликты на Кавказе, в Казахстане и других республиках в то время, обновление Союза было исторически необходимым процессом. Его необходимость была связана той моделью организации Союза, которая была в 1920-е гг. заложена не Лениным, требовавшим добровольного Союза равноправных республик, а Сталиным, протащившим в итоге свою идею «автономизации», где центр полностью господствует над периферией, и где республики практически во всех вопросах ему полностью подчиняются. Как известно, такая модель рождала многие злоупотребления в национальном вопросе, начиная с обвинений в национализме руководства отдельных республик и кончая незаконными массовыми репрессиями и депортациями целых народов.

Демократизация советского общества, начатая перестройкой, сразу обнажила национальные проблемы во всей их сложности и глубине. В это время центробежные тенденции становятся фактом реальной жизни. Чтобы остановить эти процессы, как раз и было предпринято обновление Союза, которое должно было завершиться новым Союзным договором, однако путч сорвал этот процесс, а беловежские сидельцы поставили на нем окончательный крест. Такова прозрачная историческая правда. Отсюда и ответ на вопрос: виноват ли Горбачев в развале Союза? Его можно винить только в одном: почему он не арестовал тех, кто заседал в Беловежской пуще и подписал Соглашение о роспуске Союза – общесоюзный референдум давал на это полное право. Но как говорит сам Горбачев, тогда была бы гражданская война, ибо министр обороны Шапошников, перейдя на сторону Ельцина, уже ему не подчинялся. Этот тезис, как мне представляется, достаточно спорен и нуждается в дополнительном исследовании. Вовсе не обязательно, что советский народ и вся армия встали бы на защиту упразд-нителей Союза. Однако нельзя сбрасывать со счетов и такой факт, как быстрая ратификация Беловежских соглашений парламентом России и парламентами других союзных республик.

Еще один важный вопрос. Была ли необходимость и возможность реформировать Советский Союз или нет? Сторонники Ельцина и его сподвижники по Беловежью, конечно, считают, что нет. По их логике крушение СССР было прямым следствием крушения тоталитарного режима власти. По их мнению, никакой альтернативы крушению Союза не было. В частности, этой догмы придерживался в свое время академик Александр Яковлев, который считал, что советская система сгнила и «проржавела» настолько, что ее можно было только разрушить. Мы думаем прямо противоположным образом. Считаем, что сам факт шестилетних перестроечных преобразований говорит об обратном: перестройка полностью покончила с остатками тоталитаризма, оставшимися от сталинской эпохи и дала столько демократических реформ, сколько не было за все годы советской власти. В этой связи достаточно напомнить, что в перестроечное время существовали пять оппозиционных программ на ТВ, свободно выходили оппозиционные журналы и газеты, действовали сотни общественных организаций и самодеятельных объединений. Демократические преобразования перестройщиков были настолько радикальны, что удалось отменить цензуру, добиться альтернативных выборов, начать движение к многопартийности и т. д. Свободы тогда было намного больше, чем до перестройки и больше, чем сегодня. О чем это говорит? О том, что советская система была реформируема. И эта реформация была результатом деятельности людей – сторонников перестройки.

Хочу напомнить, что в первые два года перестройки ее сторонники составляли абсолютное большинство. Автор статьи помнит, когда он увидел лидера государства, который начал говорить о необходимости борьбы с бюрократизмом и командной системой, для него совершенно стало ясно, на чью сторону следует переходить. Тогда многие устали от бюрократизма, от произвола партийно-хозяйственной номенклатуры. Интеллигенция требовало свободы слова и творчества, рабочие хотели лучших условий труда, крестьянство желало одного: быть подлинным хозяином на земле. И перестройка шла навстречу этим требованиям. Она дала свободу слова, издала закон о трудовом коллективе, разрешила арендные отношения и фермерство на земле. Она доказала главное – модель демократического социализма, или «социализма с человеческим лицом» вполне реальна.

Вместе с тем, перестройщики не избежали ошибок. Главные из них, на мой взгляд, связаны с упущением экономических и финансовых вопросов, с явным запозданием реформы правящей партии. Экономические трудности, возникшие в последние годы перестройки, резко сузили социальную базу ее поддержки. Материальные трудности заставили в конечном счете даже интеллигенцию качнуться в противоположную от реформаторов сторону и пополнить ряды, с одной стороны, консерваторов и фундаменталистов, с другой, неолибералов и радикальных демократов из окружения Ельцина. В партии также резко усилились противники перестройки, которые и организовали в августе 1991 года путч, остановивший перестройку. Путч еще раз показал, что никаких «железных законов» в истории нет. История есть результат деятельности людей. Или, как говорил классик, одни делают историю головой и руками, другие «задним умом» и «задним местом». Говорят, что история не любит сослагательного наклонения. А напрасно: в истории всегда есть место альтернативам, «иное» всегда возможно. Была ли альтернатива роспуску СССР? Конечно была: она, в частности, содержалось в ново-огаревском проекте обновленного Союза, парафированным большинством руководителей союзных республик. Если бы в Беловежской Пуще не распустили Союз, он мог бы еще долго существовать, но уже в новой обновленной, демократической форме.

Суммируя сказанное выше, отметим: Сталин создал тоталитарную федерацию, из которой рвались республики и народы. Поэтому выход был один: реформировать Советский Союз таким образом, чтобы дать свободу республикам и сохранить Союз. То, о чем говорил Ленин, и что провозглашалось в проекте обновленного Союзного договора: сильные республики и сильный центр. Другого выхода не было. Все остальное было хуже. Сегодня мы это хорошо понимаем.

Тем не менее, разум истории, как говорил Гегель, со временем должен пробить себе дорогу через неразумение. Мы уверены: рано или поздно это произойдет, и мы вернемся, к новому свободному и демократическому объединению разных народов на пространстве прежнего Советского Союза.

Глава 2. Октябрьская революция: пролог к современности

Вглядываясь в прошлое, мы видим, что великие революции Нового времени никогда не повторяют друг друга. Каждая из них что-то меняет в характере и темпах общественных преобразований – в зависимости от обстоятельств, истории страны, уровня развития цивилизации, от сил, которые революция высвобождает, от способа действий революционных партий и т. п. Однако реконструировать каждую из революций в ее специфике, своеобразии не так-то просто. Тут не помогает ни скрупулезное изучение исторических фактов (хотя без него обойтись невозможно), ни «чистая» философско-социологическая рефлексия (абстрактно-всеобщее не схватывает сущность предмета). Чтобы уяснить себе своеобразие любой революции, приходится включать ее в общий исторический ряд, соотносить ее с другими революциями[113]. Как нам представляется, сопоставление российской пролетарской, точнее – пролетарско-крестьянской революции 1917 г. и французской буржуазно-демократической революции 1789 г. не только теоретически оправдано, но и способно пролить дополнительный свет на некоторые черты революционного способа действий вообще и в нашей стране в частности, если, конечно, сближая эти события, имеющие переломный характер для истории, мы не упустим из виду их глубокого, существенного различия.

«Революция 1789 года, писал К. Маркс, – имела своим прообразом (по крайней мере, в Европе) только революцию 1648 года, а революция 1648 года – только восстание нидерландцев против Испании. Каждая из этих революций ушла на столетие вперед не только по времени, но и по своему содержанию»[114]. Российская пролетарская революция, разразившаяся в эпилоге эпохи европейских революций, в свою очередь, заимствовала многое в методах действия, в осознании своего хода, перипетий и непосредственных результатов у Французской буржуазной революции, хотя по «своему содержанию» и отличается от нее. Что сближает российскую пролетарскую с французской буржуазной? Что дает возможность сравнивать столь существенно различные исторические события? Движение истории, взятое как целое, только оно дает точку зрения, с которой может открыться внутренняя связь между событиями разных эпох, координация этих событий в пространстве и времени. Что же открывается нам в данном случае?

Прежде всего, и та, и другая революции переплетаются – с глубокими аграрными преобразованиями, являющимися важнейшим экономическим содержанием буржуазного переворота во Франции и существеннейшим – пролетарского в России. Благодаря аграрным преобразованиям, ниспровержение господствующих классов и во Франции, и в России вырастает до размеров великих, подлинно народных революций. И хотя во Франции во главе революции шла буржуазия, использовавшая движение народных масс в своих целях, а в России – пролетариат, сознательно апеллировавший к крестьянской войне в целях борьбы против буржуазии, это различие не играет решающей роли: в обеих странах буржуазные преобразования совершались революционным путем и отвечали интересам основной массы населения.

И во Франции, и в России огромное воздействие на ход событий оказали выступления социальных низов, толкавших революцию дальше исторически возможного с последующим откатом, движением вспять. В обеих странах социальные низы наложили на ход революции «отпечаток своих требований, своих попыток по-своему построить новое общество на месте разрушаемого старого»[115]. Характерно, что и якобинскому Конвенту, и советскому правительству приходилось, опираясь на сознательные элементы переворота, сдерживать стихийно-хаотические, ультрареволюционные устремления низов – городской бедноты в одном случае, отсталых слоев пролетариата – в другом[116].

Не последнюю роль в общей схеме развития событий в революциях во Франции и России сыграло наличие крупных городских центров. Париж – с одной стороны, Петроград и Москва – с другой, своими авторитетными действиями избавляли народ от необходимости в каждой отдельной местности всякий раз заново решать борьбой основной исторический спор. Правда, в России ввиду наличия национальных окраин и их громадного культурного и социального отрыва от центра борьба порой распадается на ряд обособленных выступлений. И все же в обеих революциях социальный вопрос (как бы он не формулировался) получил перевес над стремлением к местной автономии и национальному обособлению.

И во Франции, и в России огромную роль сыграла революционность якобинского типа. Характерная черта якобинства – насильственное «навязывание» остальным классам (в России – крестьянству) позиций и мер, идущих дальше, чем те, которые были возможны благодаря наличным историческим предпосылкам. Как когда-то революционная Франция приняла гегемонию якобинцев, так революционная Россия приняла гегемонию рабочих Петрограда, Москвы, Харькова, Иванова и т. д. Пределом якобинской политики большевиков – развязывания энергии народных масс с тем, чтобы сделать их соперниками пролетариата в борьбе с буржуазией – стало начало 1921 г., когда завершился разгром армии Врангеля. Вскоре кронштадтский мятеж, «антоновщина» и другие выступления показали, что крестьянство не намерено больше мириться с продразверсткой и «военным коммунизмом». Якобинская фаза пролетарской революции была закончена.

И, наконец, последнее по счету, но отнюдь не по значению – термидор. Термидор, вообще говоря, означает остановку революции, поворот ее вспять. Термидор – характерное следствие такого типа революций, которые из-за форсирования событий и создания положения совершившихся фактов, навязывают обществу изменения, идущие дальше возможного; их еще предстоит «переварить», сделать «рациональными», «работающими» в данных исторических условиях. Другими словами, якобинская революционность своей оборотной стороной и дополнением имеет термидор – контрреволюционный переворот, обуздывающий «первозданные» силы, вызванные к жизни революцией.

Следует, по-видимому, согласиться с М. Я. Гефтером, что подобно тому, как существуют разные прогрессы (разные его типы, степени, формы), есть и разные «термидоры»[117]. Во Франции превращение исторического скачка в новую повседневность, в новый рассудок осуществляется с помощью военной диктатуры. Череду сменяющих друг друга термидорианцев с помощью переворота 18-го брюмера завершает Наполеон. Это его военный гений в сочетании с разбойничьим нравом превращает новое государство, по выражению Лабриолы, в упорядоченную бюрократию, опирающуюся на победоносный милитаризм. Основой «термидора» в России, а вернее, основой «самотермидориза-ции» российской революции («Рабочие-якобинцы более проницательны, более тверды, чем буржуазные якобинцы, – говорил Ленин Ж. Са-дулю в 1921 г., – и имели мужество и мудрость сами себя термидори-зировать) должен был, по мысли Ленина, стать нэп. Именно с помощью нэпа предполагалось совершить скачок новой России в будущее, в Современность, привести завоеванное в соответствие с наличными экономическими и культурными условиями, покончить с политикой «военного коммунизма».

Надо сказать, однако, что НЭП как проект политики «самотер-мидоризации» оказался уязвимым в одном, но главном, решающем отношении – не была коренным образом реформирована политическая надстройка (особенно партия), сложившаяся при царизме и в годы гражданской войны. Смерть Ленина, единственного, пожалуй, из всех вождей партии, кто начинал представлять себе смысл преобразований, связанных с «самотермидоризацией», прервала перемены в политическом строе страны, а уж тем более намеченные вождем персональные перемены в руководстве партии.

Из вышеизложенного, думается, очевидно: абстрактное противопоставление двух конкретных победоносных революций – французской и российской – не только обедняет понимание собственно истории; сверх того, оно показывает тщетность попыток «разорвать связь времен», отделяя пропастью пролетарскую революцию от буржуазной. Следует, однако, отдавать себе отчет и в том, что отличает рассматриваемые нами две великие революции. Речь идет не о национальноособенном, а об исторически-специфичном, которое связано с иной, более высокой стадией всемирной истории. Новое в Октябрьской революции, по-видимому, заключается прежде всего в переводе задач, решенных в свое время Францией (как и другими странами Западной Европы), на другую историческую почву, при иной, изменившейся группировке общественных сил. Новое также – в невозможности очистить российское общество от средневековья, завоевать основные условия современной цивилизации, не затрагивая экономического и политического господства буржуазии. Наконец, новое – в невозможности высвободить колоссальные источники революционной энергии и овладеть ими, оставаясь в пределах идеологии и средств старых, буржуазных революций.

Октябрьскую революцию, особенно в советские времена, называли социалистической, желая подчеркнуть, что в 1917 г. произошел формационный перелом: этой революцией в России был якобы начат переход мира от капитализма к социализму. Хотя данная констатация имеет некоторый резон (если, например, иметь в виду социалистический выбор народа), она все же носит чересчур общий характер. Исторический опыт СССР и других стран существенно изменил наши критерии в оценке того, что может быть названо социализмом и социалистическими мерами. Спустя десятилетия мы понимаем, что социализм постоянно, от эпохи к эпохе, изменяется, как и его цели и требования, что развитие трудящихся как политической и социальной силы предполагает не только превращение их в субъекта экономики, в хозяев средств производства, но прежде всего такой тип общественного развития, которые обеспечивают всесторонний прогресс членов общества. Ибо сегодня, как никогда, ясно, что трудящийся подчинен капиталистическому производству не просто из-за отсутствия у него средств труда, но и вследствие характера и способа своего труда. Другими словами, подчиненное положение работника в капиталистическом производстве связано с определенной ступенью и мерой развития человека, его «социального качества». Не случайно, по словам Маркса, «частная собственность может быть уничтожена только при условии всестороннего развития индивидов, потому что наличные формы общения и производительные силы всесторонни, и только всесторонне развивающиеся индивиды могут их присвоить, т. е. превратить в свою свободную жизнедеятельность»[118].

В этом смысле всеобщее огосударствление средств производства и наличных общественных отношений, совершившееся в СССР на грани 1920-1930-х гг. XX в. свидетельствовало, скорее, о чрезвычайных антибуржуазных мерах ВКП(б) и советской власти, сыгравших в то время – в какой мере, об этом можно спорить – свою позитивную роль в экономическом прогрессе страны, чем о социалистическом развитии общества. Во всяком случае, уничтожение частной собственности, всеобщее огосударствление экономики и общественных отношений оказались способными ускорить промышленную модернизацию страны (хотя бы за счет ликвидации паразитического потребления и перераспределения национального продукта в пользу развития индустрии), но «всестороннего развития индивидов» (Маркс), без которого немыслим социализм, они обеспечить не смогли по определению. Мы уже не говорим о «цене» такого прогресса (стагнация сельского хозяйства, террор против собственного народа, полнейшее господство бюрократии). Думается, если и существовал в Октябрьской революции собственно социалистический – по Марксу – компонент, то он ограничивался реально: а)нападением на частную собственность; б) участием в революции рабочего класса под руководством большевистской партии, не более того. Речь в России могла идти только об одном – о праве начать решение исторической задачи социалистического преобразования общества, как она была сформулирована в марксизме, решения, которое европейский пролетариат продолжил бы и завершил.

В этой связи возникает трудная задача определения действительного характера Октябрьской революции.

О революционных эпохах нельзя судить по их сознанию, неоднократно подчеркивал Маркс. Чтобы не впадать в идеологическую односторонность исследователи обязаны различать (а иногда и разводить) осознание смысла действий самими участниками переворота и реальную политическую трактовку. В том, что действующие лица Октябрьской революции осмысливали свои задачи как социалистические, таилась двоякого рода тенденция. С одной стороны, социалистический ингредиент идеологии связывал демократизм рабочих и крестьян с проповедью далеко идущих преобразований, которые выходили за рамки допустимого для буржуазии. С другой – в этом преувеличении исторических задач революции таилась возможность отхода революционной мысли и политического действия от реальных проблем российской действительности, опасность волюнтаристского навязывания «социализма» народным массам, не считаясь ни с их интересами, ни с достигнутым ими уровнем развития. История России в начале XX в. продемонстрировала обе тенденции: и поистине всеобъемлющий размах социальных преобразований, и готовность руководства большевиков развязать террор против собственного народа во имя «построения социализма».

Таким образом, Русская революция, включая октябрьский перелом 1917 г., легитимируется автором, как, по-видимому, уже понял читатель, не через социализм или переход к социализму (хотя действующие лица исторической драмы именно так ее осознавали и обосновывали), а прежде всего через ответы на вызовы Современности. Как отмечал Б. Г. Капустин в своей работе «Современность как предмет политической теории», «Современность есть не еще одна структура и характеристика общества, а проблема, причем проблема культурная, оборачивающаяся центральной политической проблемой тех обществ, которые с ней сталкиваются (как скажем, Россия в XX в. – И. П.) и которые после такого “столкновения” уже не могут от нее “укрыться”»[119].

В этой связи по-иному предстает такое событие, как Октябрьский политический переворот 1917 г. Проблема России в начале XX в. заключалась отнюдь не в том, что капитализм якобы исчерпал ресурсы развития; совсем напротив, он быстро рос и в нашей стране и на Западе, а в невозможности преодолеть с помощью «обычного» буржуазного экономического роста старые, идущие от российского крепостнического прошлого, и новые, связанные с особенностями современного капиталистического развития страны социальные диспропорции и антагонизмы. Прогресс в России, который не переставая быть буржуазным по своему экономическому содержанию, оказался невозможным без взрыва буржуазной политической оболочки, а также радикальных мер, выходящих за пределы «старого», прусско-юнкерского капитализма. Создать условия для появления свободных земледельцев, завершить вековой спор миллионов крестьян с дворянской (и сросшейся с ней буржуазной) Россией, разделаться со средневековьем в умах и нравах населения стало исторической миссией пролетарско-крестьянской революции во главе с большевиками. Другое дело, что завоевать эти более высокие условия прогресса оказалось невозможным, не затронув в ходе революции как первичные, так и более развитые формы того капитализма, который сформировался после 1861 г. Переход после окончания гражданской войны на позиции, соответствовавшие экономическим и культурным предпосылкам, существовавшим тогда в России, обнажил это внутреннее противоречие Октябрьской революции и заставил Ленина и большевистское руководство ввести НЭП, признать неизбежность рынка и товарно-денежных отношений, но теперь уже под началом пролетарской власти.

Автор отдает себе отчет в том, что порывает с устойчивой традицией, закрепившейся в левой литературе, рассматривать Октябрьскую революцию как начало перехода России и мира к социализму. В особенности в советской литературе, якобы следовавшей строго научной традиции марксизма, Октябрьская революция выводилась напрямую из развития капитализма в нашей стране, нараставших противоречий между буржуазией и пролетариатом (иначе ведь нельзя было объяснить социалистический характер революции). При этом напрочь игнорировалось то, что «стаж» промышленного капитализма в России насчитывал всего несколько десятилетий, а главными вопросами октябрьского (1917) политического переворота были вопрос о мире и вопрос о земле, а отнюдь не «рабочий вопрос». Разумеется, капитализм, особенно международный, его противоречия входили в состав событий Русской революции – без них невозможно уяснить ее специфику. Но являлись ли они причиной революции и, главное, как они входили в революционные события России – вот проблемы, то или иное решение которых разделило в свое время и разделяет до сих пор исследователей. (Характерно, что нынешние противники коммунизма из лагеря либералов, консерваторов и монархистов подхватили концепцию левых и с упоением списывают на социализм все злодеяния сталинского режима).

* * *

На рубеже 1920-х гг. общеевропейский политический кризис, вызванный первой мировой войной, вне которого нельзя понять революцию в России, миновал. Буржуазным режимам удалось нанести поражение пролетарскому авангарду в Европе. Становилось очевидным, что та историческая ситуация, которая поставила в порядок дня вопрос о социалистической альтернативе капитализму, исчезла, а вместе с ней и надежды большевиков на близкую пролетарскую революцию на Западе. Необходимо было признать неопровержимый факт: пролетарский переворот в России оказался не в состоянии вызвать к жизни цепную реакцию революционных перемен в капиталистическом мире. Первая пролетарская революция осталась наедине с собой, с проблемами отсталой России, не имевшими ничего общего с социализмом, окруженная со всех сторон капиталистическими государствами.

Быть может, именно после окончания гражданской войны, т. е. в начале 1920-х гг., проблема исторического содержания Октября впервые встает перед страной и партией со всей неотвратимостью. Пока существовали надежды на европейскую революцию, альтернатива капитализму рисовалась в весьма общих, обнадеживающих тонах. Трудности и противоречия экономического развития России считалось возможным преодолеть относительно безболезненно на социалистическом пути, при государственной помощи пролетариата ведущих индустриальных стран. В этом смысле «мировая революция» выступала для РКП (б) одновременно и гарантией против попыток задушить пролетарскую революцию в России, и средством придать ей общеевропейское социалистическое содержание. Поражение, которое потерпел революционный натиск европейского пролетариата, в корне меняло ситуацию в России. Отныне Октябрьскую революцию уже нельзя было рассматривать только в качестве радикальной антитезы буржуазному строю, его действительным и мнимым порокам. Конечно, от социалистической идеологии, включавшей такие меры как упразднение частной собственности (в ней, согласно доктрине, усматривался главный, если не единственный источник социальных зол), ликвидация разрозненных производственных единиц, товарного производства, рынка, конкуренции и т. п. никто не думал отказываться. Но и руководствоваться ею по-прежнему было нельзя. Нужно было выработать более реалистический политический курс, который бы учитывал своеобразие российской действительности, данный этап исторической и экономической эволюции страны.

Вообще говоря, ситуация, подобная российской, была отчасти предсказана Энгельсом в «Крестьянской войне в Германии». «Самым худшим из всего, что предстоит вождю крайней партии, писал он, – является вынужденная необходимость обладать властью в то время, когда движение еще недостаточно созрело для господства представляемого им класса и для проведения мер, обеспечивающих это господство»[120]. Все, что она будет вынуждена делать, будет противоречить данным партией обещаниям, «классической» доктрине социализма и непосредственным интересам представляемого ею класса. ВКП(б) в интересах закрепления гегемонии пролетариата обязана была отстаивать интересы большинства населения – мелкобуржуазного крестьянства, убеждая свой класс, что эти интересы в итоге развития будут становиться факторами движения к социализму. «Кто раз попал в это ложное, – констатировал Энгельс – тот погиб безвозвратно»[121]. Мы, разумеется, учитываем, что взгляды основоположников марксизма развивались. В 90х гг. XIX в. Энгельс вряд ли стал бы настаивать на такого рода жестких суждениях, особенно по отношению к российскому пролетарскому движению. Но для нес эта жесткость как раз полезна: в теоретически «завинченных» формулировках Энгельса четко проглядывается громадной важности политическая проблема, с которой столкнулась РКП (б) и рабочий класс России после победы в гражданской войне.

В чем же она заключалась? В противоречии социалистической власти и буржуазных по своей сути задач преобразования страны, необходимости компромисса, политического, социального, экономического. В 1920-х гг. на повестку дня помимо воли и желания революционеров вставала такая специфическая форма борьбы, как компромисс, в которой момент соглашения и сосуществования преобладает над моментом взаимоисключения. Компромисс в тех условиях выступал в качестве единственно действенного средства сохранения исторического содержания, которое завоевал для страны пролетарский переворот 1917 г. Чтобы выйти из исторического тупика, нужно было научиться, как точно сформулировал Ленин, «соединять противоположности», отсекать крайние варианты, идти непривычным для революционеров, особенно для большевиков, путем компромисса. Иного в тех условиях было просто не дано.

Эта коренная перемена задач, принципиально новая постановка проблемы социализма в России предлагала, прежде всего, отказ от якобински-революционной модели перехода к социализму и далась поэтому нелегко. Оказавшись к весне 1921-го г. перед угрозой массовых возмущений солдатско-крестьянской массы, большевики вынуждены были перевести неуправляемую революцию в хотя бы отчасти направляемую эволюцию, на путь «реформирования сверху». Допускался в «определенной мере» (точнее, на ощупь определимой мере!) капитализм в крестьянской мелкотоварной экономике, в торговле, отчасти в промышленности. Продразверстка, угнетавшая крестьянское хозяйство, заменялась фиксированным продналогом (он был переведен вскоре из натуральной формы в денежную). Пришлось разрешить свободную торговлю хлебом. Вместо так и не состоявшегося прямого продуктообмена между городом и деревней связь промышленности с мелкокрестьянским сектором пошла уже через рынок, а в самой промышленности вводилось трестирование с «буржуазным» хозрасчетом. Однако элементы капитализма в экономике вводились при сохранении за Советским государством командных высот в промышленности, оптовой торговле (через СНК, ВСНХ, Госплан) и при ужесточении диктаторского политического единовластия большевиков в политике. Тот факт, что признание неизбежности рынка, всероссийского товарооборота носило в значительной степени вынужденный характер, сказался и на понимании Лениным, творцом нэпа, сущности этой политики, обусловив ее половинчатость, непоследовательность. Иначе чем объяснить его мнение, будто «правильными отношениями» между промышленностью и земледелием являются бестоварные, внерыночные отношения[122], его обещание вернуться впоследствии к террору[123] и т. п. И тем не менее вождь Октябрьской революции твердо отстаивает путь компромисса. Констатируя различие интересов крестьянства и городского пролетариата («мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий»), Ленин, признает, что эти несовпадающие интересы «в равной степени заслуживают удовлетворения». Вместо призывов к «решительности» (насилию) в ленинском лексиконе выдвигаются на первый план такие понятия, как «компромисс», «уступка», «уступчивость», «постепенсгво» и «реформизм», «оживление предпринимательства» и т. п. И главное он призывает «сомкнуться с крестьянской массой и вместе с ней (подч. мною – И. П.), в сто раз медленнее, но твердо и неуклонно идти вперед. Тогда наше дело будет абсолютно непобедимо, и никакие силы в мире нас не победят»[124].

Октябрьская революция 1917 г. стала победой новой России над старой. Однако то, что сформировалось на развалинах прежних отношений, оказалось весьма далеким от социалистического строя. Старая Россия, по-видимому, не умерла, она продолжала существовать рядом с победившей властью. От прошлого революционная Россия унаследовала целый ряд проблем, по отношению к которым революция вынуждена была выступать не переломом, а завершением развития. Иначе говоря, революция, разрушившая прежний буржуазный строй, в ряде существенных отношений призвана была по-своему, своими средствами продолжить историческую работу капитализма, остановившуюся, так сказать, на полдороге. Вряд ли эту особенность революции можно считать только российской. Однако вся необычность ситуации в нашей стране, с которой не справилась большевистская партия, как раз и заключалась в том, что благодаря победе пролетарской революции партии рабочего класса пришлось столкнуться с первейшим условием всякой гегемонии – необходимостью подчинения «своих» непосредственных требований общенациональным, а стало быть, и «чужим», в случае с Россией – крестьянским, интересам. Пролетарской партии предстояло, располагая неограниченной политической властью, медленно, постепенно продвигаться вперед, заново завоевывая в упорной экономической, социальной, культурной борьбе одну позицию за другой, делая завоеванное плацдармом дальнейшего продвижения. НЭП (если бы его идеи одержали победу в партии) как раз и означал медленное, шаг за шагом продвижение вперед, но продвижение на значительно более широкой основе, вместе со всей массой мелких производителей, прежде всего крестьян. НЭП, другими словами, был альтернативой Октябрьскому перевороту, он превращал пролетарскую революционность в реалистический, соответствующий конкретным условиям России путь построения современного общества, открывая возможность перехода к более эффективному развитию экономики и общества в крестьянской стране. Вопрос стоял так: либо НЭП – коренное обновление начал Октябрьской революции, либо – следование по пути пролетарского якобинизма.

Обновление начал Октября и переход к социалистическому реформизму означало для Ленина нечто неизмеримо большее, чем просто очередной политический маневр. Оно означало обновление начал и путей развития социализма, созвучное, скорее, не XIX в., а XX и XXI вв. Социализм, согласно Ленину, возникает только в меру «снятия» рабочим классом всего того, что было создано буржуазной цивилизацией, в меру преодоления капитализма в общественной, экономической и культурной областях жизни и никак иначе. Таким образом ставился под сомнение основополагающий марксистский постулат исключительности развития нового мира, составлявший символ веры «классического» социализма, а с ним вместе идея социального первородства рабочего класса – главной силы будущего социального устройства. Идея исторического компромисса, к которой Ленин пришел к концу жизни, основывалась как раз на предпосылке несводимости разных укладов к одному-единственному, даже самому передовому, прогрессивному. Решающее значение приобретала социальная форма исторического движения, связанная не только с экономикой, но и с развитием социальных отношений, культуры.

Сосуществование различных укладов в условиях рынка и товарного производства, повышение агрикультуры крестьянского хозяйства благодаря помощи со стороны государства, постепенное и обязательно добровольное кооперирование крестьянства, культурная революция, цивилизаторская работа с заново открываемых азов, поиск единства основных классов российского общества, которое бы считалось со старыми и новыми реалиями – вот главные составляющие нового стратегического курса, рассчитанного на долгие годы, задуманного Лениным в начале 20-х гг. XX века. «В сущности говоря, – писал он, – кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве НЭПа есть все что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, проверки и контроля над государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов»[125]. Таким образом, России предстояло совершить переход к совершенно новому пути общественного развития непредуказанному социалистами XIX в., включая основоположников марксизма, – к сосуществованию совершенно разных экономических укладов в условиях рыночного хозяйства при регулирующей роли пролетарского авангарда. Если угодно, впервые признавалось, – скорее на практике, чем в теории – что взятые в отдельности ни капитализм, ни социализм не могут быть единственностью мира. В такой многоукладной стране, как Россия, некапиталистическое развитие означало не «введение социализма» под видом его «строительства», а синхронизацию разнонаправленного развития в направлении организации современных форм хозяйствования и эволюции к социализму. Разнообразие становилось бы в этом случае не препятствием для экономического и культурного прогресса, а фундаментальной нормой и условием социального общежития народов России.

Это коренное изменение постановки вопроса о социализме осталось непонятым большинством партии, о чем, в частности, свидетельствовало одобрение на X съезде РКП(б) – почти без дискуссий! – перехода от продразверстки к продналогу, который предполагал далеко идущие изменения в экономической политике пролетарского государства (возрождение частного капитала, денационализация некоторой части предприятий, переход к денежному обращению и к рынку). НЭП, в том случае, когда он не вызывал отчаяния и деморализации, понимался большинством партийцев как временный политический маневр партии, с неизбежностью предполагающий последующее решительное наступление против буржуазии, средней и мелкой. Сталин точно сформулировал это понимание, когда заявил: «Если мы придерживаемся нэпа, то потому, что он служит делу социализма. А когда он перестанет служить делу социализма, мы его выбросим к черту»[126]. То, что было ядром «военного коммунизма» – концентрация экономической и политической власти в руках большевистской партии, диктатура пролетариата, вера в воспитательное значение насилия, коммунистический мессианизм и т. п. оставались в неприкосновенности. Они просто-напросто были задвинуты на время на задний план, но продолжали жить в сознании партийных функционеров и части рабочего класса. Нужны были только подходящие условия, чтобы этот комплекс идей и действий дал о себе знать.

Предчувствуя опасность болезни «левизны» в РКП(б), Ленин предупреждал в статье «О значении золота теперь и после полной победы социализма» (1921 г.): «Настоящие революционеры погибнут (в смысле не внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь в том случае, – но погибнут наверняка в том случае, – если потеряют трезвость и вздумают, будто “великая, победоносная, мировая” революция обязательно все и всякие задачи при всяких обстоятельствах во всех областях действия может и должна решать по-революционному»[127]. Предупреждения эти не возымели действия, а значит, «внутренний провал» дела Октября становился неизбежным. Вехами нарастания опасности служили и полное непонимание (нежелание понять?) членами Политбюро последних работ Ленина, и отказ делегатов XIII съезда партии выполнить волю умершего вождя относительно перемещения Сталина с поста генсека, и разразившаяся вскоре борьба внутри руководства партии, и многое другое.

Но не только непонимание обусловило провал ленинского замысла «самотермидоризации». Не меньшую, а может быть, большую роль сыграла культурная отсталость страны.

Социальная революция такого типа, как Октябрьская, не только разрывает «порочные» исторические круги, но на новом уровне она их создает. Ведь движение по «перевернутой» схеме: сначала пролетарская власть, затем, на этой основе, создание материальных предпосылок для рывка вперед – предполагает особую зрелость «субъективного» фактора – не только политическую, но и культурную. Зрелость же в свою очередь предполагает, в качестве условия, иной, более высокий уровень развития производства, т. е. предпосылку, которую еще предстояло создать в России. Круг этот невозможно (чрезвычайно трудно) превратить в спираль, пока страна находится в изоляции, замкнута на внутренних условиях, вырвана из международного разделения труда и правильных экономических и культурных отношений с другими странами.

Ленинский план «подтягивания» России до уровня цивилизованных стран с помощью передовой политической надстройки имел, вне сомнения, резон. Но передовой надстройка была в 1920-е гг. лишь потенциально. «Наш аппарат» (аппарат государства. – И. П.), признавал Ленин, «из рук вон плох», он представляет оказавшийся в проле-. тарских руках «пережиток старого», «буржуазную и царскую мешанину» со всеми ее прелестями. К тому же государственная машина, выросшая из гражданской войны, была сильно бюрократизирована – не случайно Ленин говорил, что борьба с бюрократизмом займет у нас «целую эпоху», – и слабо контролировалась ЦК партии, где дела тоже обстояли неблестяще. Чтобы выйти из тупика, Ленин предложил создать ЦКК-РКИ из честных и знающих пролетариев и мыслящего элемента; задача этого органа должна была заключаться в «пересоздании» аппарата. И еще одно важное наблюдение. Не только с пролетарской культурой, писал Ленин, но и с «буржуазной культурой дела обстоят у нас очень слабо»; «речь должна идти о той полуазиатской бескультур-ности, из которой мы не выбрались до сих пор», «нам бы для начала обойтись без особенно махровых типов культур до-буржуазного порядка, т. е. культур чиновничьей, или крепостнической и т. п.»[128]

Не менее серьезным препятствием на пути развития нэпа был сам характер российской пролетарской революции, разразившейся в стране «среднеслабого» развития капитализма.

Сразу же, как только совершился государственный переворот, рабочий класс индустриальных центров России, находившийся в основном под влиянием большевиков, провозгласил завоеванную власть советской, социалистической. Тем самым было намечено общее содержание революции, разительно не соответствовавшее политическим и экономическим реальностям страны. Из этого противоречия между героически-восгорженным стремлением пролетарского авангарда, рабочего класса и бедноты к социализму и отсталостью страны, господством в ее жизни старой рутины родились основные коллизии, определившие ход революции.

И здесь нам вновь придется возвратиться к определению исторического содержания Октябрьской революции. Главным в революции в силу ряда обстоятельств оказался вопрос о собственности, частной или общественной. Точнее говоря, революция в отношениях собственности, в полном соответствии с доктриной социализма, как раз и представлялась средством преодолеть (уменьшить) отсталость, ослабить ее давление на всех, особенно на трудящиеся классы. Но насколько и, главное, при каких условиях обобществление ключевых отраслей хозяйства послужит предпосылкой экономического движения общества вперед, станет средством повышения производительности совокупного труда? Пока в стране шла гражданская война, ответить на этот вопрос было невозможно, ибо решался вопрос жизни и смерти революции. При переходе к нэпу, а особенно в условиях нэпа, вопрос о государственной монополии на крупную промышленность вставал перед партией с новой силой. То, что обобществление крупных промышленных предприятий, банков, средств связи и путей сообщения является необходимым условием перехода к социализму, сомнений не вызывало. Но нэп включал эти обобществленные предприятия в систему товарного хозяйства и рынка. Здесь-то и проявились издержки государственной монополии – более низкая эффективность обобществленных предприятий, обюрокрачивание руководства ими, стремление монопольно высокими ценами компенсировать элементарные промахи хозяйствования. С точки зрения экономики, только появление целого «веера» производств с разными типами собственности, управления, разными формами участия трудящихся в контроле за условиями своего труда и т. п. при взаимодействии всех таких производств с обобществленными крупными предприятиями и трестами способно было обновить народное хозяйство и двинуть его вперед. Абстрактно говоря, пролетарское государство в лице его институтов имело возможность дать ход такому развитию, способствовать эффективным структурным изменениям, предотвращая или смягчая нежелательные последствия экономического роста. Но политическая линия руководства партии в конце 1920-х гг. была уже иной, антинэповской. По существу, тогда совершался решающий выбор: идти ли России дальше путем цивилизованных стран, используя сообразно новым социальным условиям их опыт, обновляя его, или двигаться по инерции «военного коммунизма» (с учетом нового соотношения сил), применяя для решения проблем испытанный метод «диктатуры пролетариата».

К сожалению, по своей укорененности в обществе эти тенденции были неравноценны. Первая была представлена силами будущего: частью партийной интеллигенции; людьми, не состоявшими в партии, с широким, европейским кругозором, для которых социализм был чем-то большим, нежели примитивное имущественное равенство; специалистами разных отраслей. Но они составляли меньшинство. За ними, по сути, не было массовой базы: их не понимала партия, политически деморализованная борьбой внутри руководства, ослабленная «призывами» и «чистками», а рабочий класс, настроенный весьма критически по отношению к нэпу, выступал против «нэпмановской» перспективы. Оставалось, правда, крестьянство, особенные условия развития которого в рамках добровольной кооперации могли стать одновременно общими условиями прогресса страны, но оно было слишком темно, необразованно и к тому же лишено возможностей участия в политической борьбе.

Зато вторая, революционно-якобинская тенденция имела за собой все политические «козыри», была прочно укоренена в традициях партии и рабочего класса, в расстановке политических сил общества. Октябрь как событие был грандиозной попыткой связать воедино идею пролетарского социализма с народной, крестьянской революцией. Такого рода попытка постольку стала успешной, поскольку пролетарский переворот разрешал одновременно задачи социальной революции в России. Но в сознании миллионов рабочих, бедноты, членов партии и беспартийных, успех Октябрьской революции ассоциировался, прежде всего, не с решением общенациональных проблем страны, а с чудодейственными свойствами революционно-якобинского насилия, с преобладанием принуждения над согласием. В этом нет ничего удивительного. Вспомним, что движение рабочего класса в России становится самостоятельным и приобретает четко выраженный пролетарский характер еще до того, как буржуазия завоевала политическую власть и преобразовала государство согласно своим потребностям. Развитию условий, необходимых для существования сильного, сплоченного и сознательного пролетарского движения в нашей стране, разумеется, способствовал ряд обстоятельств, не в последнюю очередь – опыт участия рабочего класса в событиях революции 1905–1907 гг., а также опора российской социал-демократии на идейные традиции рабочего движения в передовых странах Западной Европы. Однако не забудем, что в социальном и культурном развитии российский рабочий (недавний крестьянин) значительно отставал от своих собратьев по борьбе в странах Запада.

Если историческое прошлое народов Западной Европы, особенно Франции, богатое борьбой и уроками, создало тип современного гражданина, человека из народа, который сам относится к себе с известным уважением и которого вследствие этого вынуждены уважать правящие классы, то в России многовековая работа самодержавия по искоренению всяких следов внутренней демократии в народе, чувства собственного достоинства у простолюдина, произвол высших сословий в отношении низших, засилье полиции и чиновничества в повседневной жизни сформировали менталитет простого человека: рабочего, бедняка, плебея, маргинала вообще – чьими характерными чертами стали внутреннее ожесточение, ненависть к «барину», «буржую», слепая озлобленность и желание отомстить собственнику. Конечно, существовал и слой развитого промышленного рабочего класса с совсем иными установками и предпочтениями, но не он задавал тон в 1920-е гг. XX в.

Так или иначе, идеи освобождения себя как класса отличалась у российских рабочих большей упрощенностью, а главное – весьма слабо согласовались с многоукладной экономикой, существовавшей в стране, и с вытекавшими отсюда историческими потребностями. Годы гражданской войны и послевоенной разрухи еще более упростили социалистический идеал в сознании рабочих: в сущности, он свелся к идеалу социального равенства (а чаще всего и уравнительности), который должен быть осуществлен силой наперекор любым препятствиям, к установке на ликвидацию буржуазии и шире – всех состоятельных слоев. Надо ли удивляться, что условия НЭПа, в которых очутилась страна в 1920-е гг., казались большинству рабочих досадным препятствием, которое предстояло устранить в возможно более короткие сроки, а не условиями, выражающими исторически необходимый этап общественного и экономического развития страны. Надо ли удивляться, что рабочему классу того времени, как когда-то санкюлотам, применение насилия во имя приближения светлого будущего отнюдь не казалось чем-то противоречащим прогрессу. Они привыкли к стихии насилия после недавней гражданской войны, где действия обеих сторон отличались исключительной жестокостью и невиданной решительностью.

Но если рабочий класс России психологически и был готов «во имя социализма» на обострение классовой борьбы и чрезвычайные меры, то непосредственно назревавшие события имели другую, пожалуй, главную, причину: это – процессы, происходившие в правящей партии – РКП (б), а затем ВКП(б). Ибо партия была единственной силой, обладавшей авторитетом и реальной властью, способной направить развитие событий в обществе в то или иное русло.

Здесь придется сделать небольшое отступление, чтобы читатель легче смог войти в суть дела.

Длительная самоотверженная борьба с царизмом. Октябрьский переворот, победа в гражданской войне выдвинули РКП (б) на политическую авансцену. Левые эсеры, меньшевики, часть из которых была на свободе, практически не могли помышлять о создании самостоятельных партий. Под непосредственным контролем большевиков находились и такие могучие орудия государственной власти, как Красная армия и ВЧК. Короче, центр тяжести нового политического устройства переместился в партию. Именно она была призвана стать вождем и мозгом трудящихся масс, т. е. понимать особенности различных этапов продвижения к новому обществу, форм проявления основных противоречий, находить во всем многообразии единый стержень, быть в состоянии давать общую, отвечающую конкретным условиям директиву, внушать массам убеждение в правильности пути. Именно она, оставаясь пролетарской по своим взглядам, идеологии, интернационализму, должна была учитывать устремления всех классов и групп, составляющих общество, и в первую очередь – крестьянства. Наконец, именно ей, ее руководству предстояло разработать программу строительства, в которой было бы указано, каким образом рабочий класс, будучи господствующим классом, намерен разрешить важнейшие экономические, политические, национальные проблемы, проблемы образования, развития демократии и т. п., волновавшие различные слои трудящихся России. Решение всех этих задач, которые сами по себе были достаточно сложны, если вообще разрешимы, упиралось прежде всего в концепцию перехода к социализму, в обновление идеологии и, особенно, в коренную перестройку практической деятельности партии.

Фокусом всех проблем, связанных с историческими судьбами революции, была, таким образом, партия, ее руководство обществом. От процессов, происходивших в ней, зависели полнокровная политическая жизнь в стране, формы дальнейшей хозяйственной и политической эволюции. Но именно ее-то (партии) положение в условиях нэпа было насквозь противоречиво. Победа революции существенно ограничила (а в значительной степени и просто перекрыла) доступ к политической власти как раз тому классу – крестьянству, чье социальное рабство она разрушила; а тот класс – пролетариат, чье освобождение и власть она санкционировала, вследствие своей культурной неразвитости, а также бюрократизации всей общественной жизни, не обретал никаких политических гарантий. Политическое господство рабочего класса было втиснуто в рамки деятельности одной единственной, цен-тралистски построенной партии, в те рамки, которые после X съезда РКП (б) благоприятствовали концентрации власти в руках немногих, а в пределе – одного человека (ср. Ленин: «тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть»[129]. Такое положение означало, что те группы внутри партии, которые рвались к активной работе, к самостоятельному мышлению, неизбежно становились фракциями, оппозициями, противостоящими руководству партии («генеральной линии», как тогда выражались). Но победа руководящей группы во главе со Сталиным над фракционерами, будь то «левыми» или «правыми», вела не к торжеству целого (т. е. партии) над одной из его частей, а прокладывала путь к авторитарной власти генсека, к укреплению бюрократического элемента в руководстве. Характерная иллюстрация: разгром «новой оппозиции» и «правого уклона», опиравшихся соответственно на ленинградскую и московскую организации, оказался средством покончить с наиболее культурной, наиболее продвинутой в политическом отношении частью партии. Отныне ничто больше не угрожало авторитарной власти Сталина. Единство было достигнуто путем отсечения от партии всех несогласных. Меч, вознесенный над головами оппозиционеров, навис и над самой партией, аппарат которой постепенно превращался в личный домен Хозяина.

Сталин не был мыслителем даже калибра Троцкого или Бухарина. Но он интуитивно чувствовал настроения порожденного революцией громадного слоя людей, особенно из провинции, неприятие ими нэпа. Выбитые революцией из привычной колеи, из векового уклада жизни и вынужденные мириться с чуждыми им после революции хозяйственными формами, чуждой им культурой, эти люди чувствовали себя маргиналами в обществе, которое они завоевали. То, что нэп стал прогрессом для страны, отрицать было трудно, но у этого слоя были все основания не считать этот прогресс своим прогрессом. Поражение ленинской гвардии открывало для указанного слоя людей реальную перспективу: коллективизация была насилием против крестьянства во имя «социализма», а начало насилия было впитано ими с молодых лет. На этот слой Сталин и сделал ставку – и выиграл. Страна под его руководством попыталась проделать за короткий период в десяток лет ту эволюцию, которая еще недавно представлялась делом многих десятилетий.

Действия людей отличаются в это время невиданным энтузиазмом и одновременно невиданной жестокостью. Каждый успех приобретался ценою утрат, прогресс шел рука об руку с регрессом. Порожденный революцией политический подъем делал людей глухими к чужим страданиям («лес рубят – щепки летят»). Выполнение планов любыми средствами, невзирая на жертвы и лишения, становится нормой. Характерная для России весьма слабая связанность поступков с нормами права или даже вообще свобода от юридических норм превращает общество в заложника диктаторского государства. Преступления против элементарной справедливости становятся нормой: расстреливали и ссылали в лагеря миллионы классовых врагов, а не людей. В деморализованном общественном сознании торжествует точка зрения инквизиторов и фанатиков религиозных войн, когда всех подозрительных огульно зачисляли в «еретики» и «неверные», считая их истребление богоугодным делом. Таким образом, враг, с которым пролетарской революции в России пришлось встретиться и который одержал победу над ней, находился не вне рабочего класса; он находился в самом пролетариате, в трудящихся массах, в их неразвитости и некультурности, в господстве идей социальной избранности, преобладания над всеми иными общественными группами[130]. Рабочий класс не просто поддался на грубую лесть, внушавшую ему, будто крестьяне и интеллигенция, в отличие от него, – люди низшего социального ранга, которыми можно управлять, не ограничивая себя какими-то условностями. Он поверил, (а как не поверить партии, под руководством которой он «штурмовал небо»), что может добиться социалистической цели скачком, фронтальной атакой, путем «ликвидации кулачества как класса на базе сплошной коллективизации», и приспособился к роли исполнителя, к роли «массы», подчиняющейся чужой воле. Конечно, он был обманут, но он хотел быть обманутым, хотел верить, что может перейти к социализму в короткий срок, пусть и ценой громадных усилий и жертв.

Раб или ремесленник античного мира осуществлял свое освобождение, вступая в христианскую общину, где конкретно чувствовал себя равным всем другим, братом; рабочий же в России попытался освободить общество путем низведения всех его членов до собственного положения. Благодаря «раскулачиванию» и принудительной коллективизации, которая означала в большинстве случаев исчезновение крестьянина как самостоятельного земледельца, хозяйствующего на своей земле, создается одинаковый уровень отношений на всем гигантском пространстве страны, возникают условия для равномерного воздействия на все части этой однообразной массы из одного центра. Господство всемогущей и бесчисленной бюрократии – во Франции, в свое время, достигнутое на основе укрепления парцеллярной собственности крестьянина – в России оказалось следствием отчуждения подавляющего большинства населения от собственности и превращения его в наемников на службе у «своего» государства. Незачем пространно доказывать, какую силу приобретали в этих условиях государство и стоящая над ним партия по отношению к отдельному лицу и к обществу в целом. Никакой общности связей в общенациональном масштабе, никакой политической организации, никакой защиты своих интересов, осуществляемой от собственного имени, будь то через посредство Советов, комсомола или профсоюзов. Десятки миллионов не могли политически представлять себя самостоятельно, их представляла только Коммунистическая партия, а в ней – вожди.

К сказанному надо добавить, что пролетарская революция придала больший вес городским низам и крестьянской бедноте, т. е. элементам, в силу тех ли иных причин выбитым из общественной и производственной жизни или не нашедшим себя в ней. Эти слои после крушения старой России стали массовыми. И поскольку всякая деятельность, имеющая общественное значение, была огосударствлена, бюрократизирована, постольку сотни тысяч (если не миллионы) людей, недостаточно подготовленных духовно и в культурном отношении, устремились в государственные учреждения. Пожалуй, прежде всего в результате вторжения этого элемента в общественную жизнь, в государственные учреждения, в репрессивные органы происходит варваризация исполнительной власти.

Огромные возможности деспотического государства, соединенные с азиатским игнорированием прав человеческой личности, дали в руки Сталину и его сатрапам чудовищную, неслыханную силу созидать и разрушать. Экономический рывок в годы пятилеток наглядно свидетельствует об этом. В этом смысле Сталин – самый полный тип эпохи, ею вызванный к жизни. Но историческую задачу этой эпохи составлял уже не социализм, а держава; государство было все, а человек – ничто. В условиях страны с полуазиатскими нравами, со слабой демократической традицией это государство оказалось в состоянии серьезно ослабить интеллектуальный потенциал страны, расшатать устои народной нравственности и прочно блокировать политический прогресс. Справедливости сказанного не противоречит факт бурного развития в годы пятилеток ряда отраслей промышленности, прежде всего оборонных. Ведь их развитие осуществлялось за счет других отраслей народного хозяйства, за счет социальной инфраструктуры в целом. Всестороннее прямое вмешательство государственной власти в народное хозяйство, иногда полезное, иногда губительное, создавало, как правило, тепличные условия для функционирования экономики: на стадии, когда промышленность только-только выходит из своего детского состояния, государственная монополия оказывается в противоречии с интересами развития. Мы уже не говорим о плановом гигантизме, который не позволял «привязать» экономику ни к местным условиям, ни к иностранному рынку, не говорим об отсутствии стимулов к модернизации производства, да и просто к добросовестному труду. Но не будем упрощать: за этот период страна сделала громадный скачок в своем экономическом и культурном развитии и встала вровень с главными европейскими державами. Вера народа в лучшее будущее, порожденная социальной революцией, значит в истории очень много.

Нам осталось сказать о международном значении Октябрьской революции. И здесь вновь не обойтись без сопоставления ее с Французской революцией. Великую Французскую буржуазно-демократическую революцию конца XVIII в. продолжала вся Европа; ее идеи в XIX в. дали закваску освободительной мысли России, побуждая полемизировать с ними, идти дальше. А в это время Франция расплачивалась за свой «скачок в будущее» отставанием от тех, кто уходил вперед, превращая «свободу, равенство и братство» в технологию, в постоянный капитал, в навык машинного труда, в фабричное законодательство, триумфальное шествие «всеобщего эквивалента» и опытного знания»[131]. Не так ли дело обстоит и с Великой Октябрьской революцией? Она не оправдала (да и не могла оправдать) тех преувеличенных надежд, которые с нею связывались при ее свершении, хотя и обеспечила прорыв огромной страны в Современность. Но она стала фактором революционного обновления мира, освобождения его от пут социального и умственного рабства, колониального гнета и национального неравноправия, короче, всего того, что исторически сплелось в империализме. Эти последствия выявились с тем большей наглядностью, что государство, рожденное Октябрем, одержало в союзе с другими странами всемирно-историческую победу над германским фашизмом и японским милитаризмом. Результатом это победы, в одних случаях непосредственным, в других – опосредованным, стало создание «социального государства» в странах Западной Европы, пробуждение народов колоний и полуколоний, крах колониальной системы империализма в ее, так сказать, классическом виде.

Правда, как в свое время и Франция, СССР заплатил за прорыв собственным отставанием. В то время как развитые капиталистические страны создавали общество, отвечающее потребностям НТР и современной цивилизации, советский народ ценой громадных усилий создал военную «сверхдержаву», единственным преимуществом которой является способность уничтожить все живое на планете. Как это получилось, мы сегодня в состоянии понять. Но этого уже недостаточно. Возникшая в результате событий августа 1991 г. демократическая Россия вновь поставила на повестку дня общественного развития все те вопросы, которые Октябрьская революция либо не сумела решить в духе современной цивилизации, либо решала их, сообразуясь с ограниченными доктринами и преходящими историческими обстоятельствами. Экономика производительного неравенства, для которой форма собственности является делом не принципа, а практической целесообразности, цивилизованное и цивилизующее государство, недостижимое, пока не преодолена власть бюрократии над человеком, культурная (и моральная) революция, модель интегрального развития общества, которая была бы ориентирована на различия, на разные подходы, на несовпадающие традиции и обстоятельства, наконец, Россия, преодолевшая прежние классические противостояния, Россия как мир в Мире человеческих миров – разве эти цели противоречат проекту, зачину Октября? Но сегодня, спустя 80 лет, обогащенные трудным, порой трагическим опытом, мы знаем, что путь к реализации этих целей пролегает не через классовую борьбу и диктатуру партии, общественного слоя, а через нахождение – каждый раз заново – формулы единства разных социальных сил, формулы социального компромисса. Только тогда создание другой жизни перестанет быть катастрофой для этой, и Россия начнет работать вместе с другими странами над решением неотложных проблем современной цивилизации.

Глава 3. Проект «СССР»: что мы не смогли завершить?

Двойственная задача советского проекта

Незавершенный характер советского проекта вытекал из специфических условий, в которых возникла и развивалась русская революция. Произошедшая, в силу стечения исторических обстоятельств, как изолированная, в стране с недостаточно высоким уровнем капиталистического развития, она неизбежно вынуждена была доделывать работу буржуазной революции, но нетипичным образом. Задачи разрешения противоречий капиталистического развития на путях догоняющей модернизации (что тогда означало индустриализацию) стали решаться без буржуазии, получившими политическую власть ее классовыми противниками, а потому и неизбежно во многом небуржуазными методами. Однако выход из противоречий капитализма происходил, в силу небуржуазного социального состава движущих сил революции, не только на пути решения нерешенных задач капиталистической модернизации, но и на пути превращения социально-экономического строя России в социалистическое общество.

Можно ли было успешно решить обе эти задачи одновременно? Можно ли было построить социализм на базе недостроенной и достраиваемой на ходу материальной базы капитализма (при ограниченном допущении и буржуазных общественных отношений)? Вопрос остается открытым – во всяком случае, СССР с этой задачей не справился. Но означает ли это, что советский проект не имел реальных оснований и был с самого начала обреченной утопией?

Можно спорить о том, каковы были шансы СССР превратиться в полноценное социалистическое общество. Но совершенно бесспорным является то, что именно небуржуазный вектор развития, заданный революцией, привел к беспрецедентным результатам в решении задач буржуазной по содержанию (но не по своей социально-экономической форме!) модернизации. Та своеобразная конфигурация социально-политических сил, которая сложилась в результате революции, обеспечила этот рывок вперед.

Бюрократия выступала в сталинской модернизации как социальный субститут устраненной буржуазии. Те задачи модернизации, которые ставила бюрократия, объективно отвечали национальным интересам. Они были по содержанию задачами национального буржуазного государства (промышленный переворот, защита территории и территориальная экспансия, защита позиций в мировой экономике), однако в специфическом преломлении, ибо включали существенный элемент классового компромисса как с рабочим классом, так и, в меньшей степени, с крестьянством (в меньшей – потому, что мелкобуржуазные и патриархальные слои в большинстве своем являются неизбежной жертвой промышленного переворота). Буржуазные цивилизационные задачи облекались постольку в оболочку социалистических лозунгов, а отчасти и социалистических форм, особенно в сфере распределения.

Система пребывала в результате в неустойчивом состоянии, сохраняя некоторое равновесие за счет балансирования между ее разнородными элементами и насильственного примирения этих элементов. Этот баланс интересов сохранялся до тех пор, пока действовали механизмы самоограничения и социальной ответственности элиты, а ее собственные интересы во многом совпадали с интересами остальных слоев населения.

В самом деле, новая советская элита, сформировавшаяся после революции 1917 г., имела четкие стратегические установки на завершение индустриализации страны и на подтягивание СССР к уровню экономического развития наиболее передовых капиталистических государств. Советская элита (которую достаточно правомерно характеризовать как бюрократическую) не только имела эти стратегические цели, но по своему положению в обществе была заинтересована в их реализации. Для всех представителей этой элиты – начиная от «красных директоров» и кончая руководителями правительства – каждый успешный шаг по пути модернизации страны означал укрепление и повышение их собственного статуса. Это в равной мере относилось и к хозяйственной, и к военной, и к партийной, и к административной элите.

Советская элита демонстрировала и довольно высокую степень социальной ответственности. Именно это было необходимой предпосылкой социальной консолидации активной части населения как массового субъекта модернизации, и обеспечивало действенность механизмов социальной мобилизации большинства населения на реализацию целей модернизации. Без этого, без обеспечения поддержки модернизации со стороны активного большинства, модернизационный проект не мог бы рассчитывать на успех. Как же решалась эта задача в Советской России?

Критики большевизма истратили немало слов (во многом справедливых), чтобы подчеркнуть репрессивную сущность сталинского режима, проводившего свою экономическую политику насильственными методами. Роль насилия и репрессий в экономической жизни СССР, начиная с 1929 г., действительно, была весьма велика[132].

Но существуют глубокие сомнения, что эти насильственные меры были главным инструментом, который обеспечил форсированное осуществление модернизационного проекта. Скорее следует признать, что чрезмерный характер применения методов насилия и репрессий препятствовал более эффективному развертыванию модернизации и приводили к сдерживанию, а не ускорению темпов экономического развития СССР[133].

Поэтому необходимо обратить внимание на наличие иных механизмов социальной мобилизации, без которых репрессии и авантюристические насильственные меры в экономической политике дали бы лишь временный и скоропреходящий эффект.

Стратегия форсированной модернизации была самым тесным образом связана в советской системе с идеологией и политикой эгалитаризма и развитием социального творчества. Последнее хотелось бы прокомментировать особо. Феномен социального творчества – созидания новых форм организации экономической и общественной жизни если не непосредственно трудящимися, то при их прямом участии – этот феномен пока слабо изучен и описан. Как правило, он фиксируется в понятии «энтузиазм», объединяющем целый ряд социальных – как материальных, так и нематериальных – процессов и отношений: от ростков участия рабочих в учете и контроле, управлении, соревновании до спонтанной, народной инициативы по созданию успешно действовавших кооперативов и коммун, разрушенных сталинской коллективизацией.

Что касается эгалитаризма, то провозглашалось, – и в значительной мере осуществлялось на практике, – что участие в борьбе за модернизацию СССР дает каждому гражданину равные возможности проявить и реализовать свои способности. Одновременно происходило выдвижение на передний план таких ценностей, как солидарность, коллективизм, взаимопомощь как необходимых условий успешного сложения индивидуальных усилий.

Эти ценности были не только элементом пропаганды; они воплощались в функционировании различных общественных объединений и иных социальных институтов советского общества. Принцип свободной коллективности, к сожалению, не стал в них главенствующим – бюрократический диктат постепенно занял доминирующее положение и к середине 1930-х гг. свободное добровольное сотрудничество людей превратилось в декорацию, за которой правила бал бюрократическая опека[134]. Такая противоречивая ситуация определялась почти полным отсутствием в российском обществе необходимых социальных традиций совместной ассоциированной борьбы трудящихся за свои интересы (профсоюзы и т. п.), довольно низким уровнем социально-культурного развития большинства населения, и весьма прочными позициями бюрократии.

Тем не менее догоняющая индустриализация обеспечивала в СССР очень высокую степень социальной мобильности населения, в том числе и широкие возможности вхождения в новую социальную элиту. Помимо массового превращения крестьян в индустриальных рабочих, развития процессов урбанизации страны, происходило и массовое рекрутирование кадров специалистов с высшим образованием из числа рабочих и крестьян. Получение высшего образования, наряду с возможностями политического выдвижения, было одним из главных каналов вертикальной социальной мобильности.

Что касается социально-культурных и идеологических аспектов механизма социальной мобилизации, то весьма интересным представляется выбор в качестве основных мобилизующих социальных интересов не только уровня потребления, или служебной карьеры. Помимо достаточно банальной проповеди о ценности и почетности добросовестного труда на благо Отечества, самую высокую социальную оценку получало достижение новых технических и социальных результатов, любые творческие успехи, будь то на производстве, в науке или в искусстве, в здравоохранении или в воспитании подрастающего поколения. Огромное внимание уделялось созданию новых возможностей использования свободного времени именно для реализации и расширения самых разнообразных творческих способностей человека. Престиж и темпы развития высшего образования были весьма велики. Важно отметить, что все эти элементы являются характеристиками развития в направлении не просто развитого индустриального, но и постиндустриального и постэкономического общества.

Рост уровня потребления также не был целиком забыт, хотя ему и не уделяли первостепенного внимания. Социалистическая эгалитарная идеология определяла весьма высокую роль в обеспечении потребностей населения системе индивидуальных и коллективных социальных гарантий. В этом направлении созданная в СССР в 1920-1930-е гг. система по ряду параметров опережала достижения развитых государств Запада. Прежде всего речь идет об общеизвестных фактах создания системы всеобщего медицинского страхования, страхования по безработице, бесплатного высшего образования и т. п. Немаловажное значение играла также система распределения, построенная к концу 1920-х гг. на основе почти всеобщего участия населения в потребительской кооперации, широкого распространения кредитной, жилищно-строительной и жилищно-арендной и других видов кооперации.

Другим элементом эгалитаризма было самоограничение доходов советской элиты. Несмотря на наличие все возрастающих бюрократических привилегий, длительное время не было явного существенного разрыва в уровне потребления между основной массой населения и низшим и средним слоями бюрократии. Кроме того, интенсивная вертикальная социальная мобильность означала в СССР не только возможность подняться вверх по социальной лестнице, но и возможность спуститься вниз. Превращение бюрократии в потомственную замкнутую касту произошло лишь на позднем этапе советской истории.

Предвестие «застоя»

На протяжении 1930-1950-х гг. советская плановая экономика демонстрировала высокие темпы экономического роста. Если принимать во внимание альтернативные оценки, то можно придти к выводу, что темпы роста в период 1950-х гг. были даже выше, чем в период сталинской индустриализации. Кроме того, происходили заметные прогрессивные технологические сдвиги (рост удельного веса нефти и газа в топливном балансе, возникновение атомной энергетики, переход на электро- и тепловозную тягу на железнодорожном транспорте, развитие гражданской реактивной авиации и радиоэлектронной промышленности и т. д.) и переход к новой модели потребления (развертывание массового жилищного строительства и производства товаров длительного пользования – часов, фотоаппаратов, радиоприемников, телевизоров, холодильников, стиральных машин, легковых автомобилей, повышение удельного веса мясомолочной продукции в структуре потребления продуктов питания). Казалось бы, ничто не предвещало такого явления, как «застой», характеризовавшийся снижающимися темпами экономического роста, затуханием технического прогресса, неизменностью сложившейся модели потребления, отстающей от эволюции потребностей.

Однако уже в базовых характеристиках советской модели плановой экономики, заложенных еще в 1930-е годы, содержались противоречия, развертывание которых в 50-е-начале 60-х годов XX века подготавливало застойные явления следующего периода. Благополучное положение с темпами технического прогресса определялось продолжением политики индустриализации 1930-х годов – происходило появление новых отраслей промышленности. Новые отрасли, создаваемые за счет централизованной концентрации ресурсов, характеризовались высоким технологическим уровнем. Что касается уже созданных отраслей и предприятий, то им были свойственны крайне низкие темпы обновления производственного аппарата, при этом, в большинстве случаев, новое оборудование относилось к тому же технологическому уровню, что и заменяемое. Лишь немногочисленные примеры, связанные со сменой технологических поколений в уже существующих отраслях, демонстрируют массовое обновление производственного аппарата действующих предприятий – переход к электро- и тепловозной тяге на железных дорогах, переход к реактивной тяге в авиации, смена элементной базы в электронике с ламповой на полупроводниковую. Все остальное в большинстве своем относилось к экстенсивному расширению индустриального сектора.

В результате в народном хозяйстве СССР формировался разрыв между технологическими укладами в «новых» и в «старых» отраслях. Этот разрыв усугублялся ведомственным характером распределения ресурсов. В плановой системе сложился определенный устойчивый «баланс сил» различных хозяйственных ведомств, и именно этот баланс, а не соображения народнохозяйственной эффективности во все возрастающей степени определял, каким отраслям и предприятиям достанутся наиболее качественные, высокотехнологичные ресурсы. К тому же в советской модели планового хозяйства не было сколько-нибудь действенного механизма оценки принимаемых решений с точки зрения народнохозяйственной эффективности. Поэтому, даже если отвлечься от ведомственных влияний, народнохозяйственные приоритеты определялись в значительной мере волевым порядком.

Другим слабым местом советской плановой модели была слабость побудительных мотивов к техническому прогрессу на уровне предприятий и отдельных работников. Оценка их деятельности по непрерывному росту объемных показателей плановых заданий ограничивала возможности крупных нововведений. До определенного момента система централизованного планирования за счет реализации крупных научно-технических программ народнохозяйственного значения создавала в экономике технологические импульсы, позволявшие генерировать качественные высокотехнологичные ресурсы и обеспечивать замещение этими ресурсами менее качественных (массовых) в других отраслях народного хозяйства. К таким программам можно отнести космическую программу, создание радиоэлектронной промышленности, программу создания панельного домостроения, программы производства товаров длительного пользования. Но уже в 1950-е гг. явным образом закрепилось приоритетное значение реализации таких программ в военной промышленности (атомный проект, ракетостроение, военная реактивная авиация, ориентированное на военное применение производство электронных компонентов и т. д.)

Такой перекос отчасти компенсировался притоком в невоенные отрасли народного хозяйства дешевых массовых ресурсов за счет разработки новых месторождений полезных ископаемых, за счет заниженных цен на топливно-сырьевые ресурсы и заниженных тарифов на электроэнергию, за счет притока дешевой малоквалифицированной рабочей силы из деревни.

Наряду с последней тенденцией действовала так же и обратная – замещение неквалифицированной рабочей силы более качественной за счет усилий по наращиванию подготовки квалифицированной рабочей силы и специалистов (в связи со значительным ростом новых высокотехнологичных отраслей) и роста затрат на развитие образования и науки, в том числе фундаментальной.

Однако эта противоречивая, но в целом динамичная картина 1950-х гг. в середине 1960-х гг. резко меняется – как темпы экономического роста, так и темпы технического прогресса начинают явственно падать. Долгосрочная стратегия формирования новых направлений и ценностей развития, характерных не столько для индустриального, сколько для постиндустриального общества, не смогла достаточно прочно закрепиться.

Хотя эта стратегия играла немалую роль и в 1950-е гг., и в 1960е гг., тем не менее эрозия соответствующих ценностей оказалась неизбежной[135]. Весьма сложно навязать населению, занятому в основном трудом раннеиндустриального типа, гораздо более высокую систему ценностей. Это тем более сложно, что СССР отставал от наиболее развитых стран по уровню потребления населения, и темпы преодоления этого отставания были не столь впечатляющие, как сокращение разрыва в других областях.

Система экономических отношений («командная экономика»), обеспечивавшая успешную (для индустриального общества) догоняющую модернизацию, в качестве своего alter ego неизбежно порождала «экономику дефицита», где вещизм и потребительство были тем сильнее, чем больше был дефицит высококачественных потребительских благ.

Малая эффективность советской системы в насыщении потребностей населения, формируемых индустриальным обществом, сделала желание удовлетворить именно эти потребности одним из главных социальных интересов, не дав альтернативной системе ценностей занять доминирующее положение.

Вообще говоря, сама задача, поставленная в 1920-е гг. и особенно в сталинский период, – построить рядом с капиталистическим обществом иное, которое достигло бы уровня индустриального развития передовых капиталистических государств и при этом избежало формирования присущих такому индустриальному обществу социальных противоречий, норм и ценностей, – была не слишком реалистичной. Хотя доля творческого, научного и вообще квалифицированного труда была довольно высока, наряду с этим существовал большой слой лиц (до половины всех работающих) занятых неквалифицированным ручным трудом. Таким людям трудно привить ценности самореализации творческого потенциала.

Кроме того, бюрократическая система все более окостеневала и становилась враждебной к любым проявлениям духа свободного творчества – как на рабочем месте, так и вне его. Стремление бюрократии законсервировать свое господство, помешать реальному контролю и критике снизу, порождало ее неприязнь к любому «возмущению спокойствия», к любым действиям, которые могли бы обнаружить ее собственную некомпетентность[136].

Воспитанная в советских людях потребность в самореализации наталкивалась на бюрократические препоны. Наиболее образованная и культурная часть населения стала приобретать отчетливые антибюрократические настроения, ощущая потребность в свободе и демократии. Сама же бюрократическая элита постепенно отреклась от тех социальных механизмов и той идеологии, которые обеспечивали ей господство и социальную стабильность в обществе (несмотря на действительно вопиющие преступления властной верхушки и бюрократический произвол).

Поскольку социальная ответственность элиты не подкреплялась социально-политическими механизмами «контроля снизу», а была основана на идеологическом самоконтроле, ослабление первоначального идеологического импульса означало и понижение меры социальной ответственности бюрократии.

Исчерпание действенности сложившихся экономических и социальных механизмов стало заметным к середине 1960-х гг. Модерни-зационный рывок превращался в инерционное затухающее развитие, а вместе с этим снижалась и заинтересованность элиты в достижении тех результатов, которые были связаны с форсированной модернизацией: поскольку нет крупных и быстрых успехов на пути продолжения модернизации, то связывать с этим расчеты на укрепление и повышение своего статуса нерационально. Бюрократическая элита начинает постепенно искать иные пути для реализации своих интересов. На поверхности общества это нашло выражение в развитии коррупции и «теневой экономики».

Факторы торможения экономического и научно-технического развития в эпоху «застоя»

В середине 1960-х гг. приобрели существенное значение факторы, которые привели к обострению уже отмеченных противоречий воспроизводства в советской плановой модели.

Советская модель жесткого централизованного планирования с самого начала обладала рядом недостатков. Среди них – преобладание значения формальных объемных показателей над всеми остальными оценочными критериями; нерешенность не только проблемы сбалансированности выпуска продукции, но и согласования реальных потоков продукции внутри планового периода в соответствии с графиками работы предприятий-смежников; затухание и искажение информации при движении от уровня предприятия на уровень центральных плановых органов; отсутствие ясных критериев для решения вопроса о структуре выпуска конечной продукции; отсутствие действенных каналов обратной связи потребителя с производителем.

При сравнительно небольших масштабах экономики, несложной отраслевой структуре, простой структуре конечного потребления, и пока стояла задача в первую очередь количественного насыщения экономики промышленной продукцией, эти недостатки были терпимы. Более того, они перекрывались достоинствами этой модели – способностью к быстрой и масштабной концентрации ресурсов; способностью к быстрому и масштабному межотраслевому перераспределению ресурсов; более полным, чем в рыночной экономике, использованием ресурсов (именно в силу более слабых экономических ограничений для выпуска продукции).

Однако рост масштабов экономики, усложнение отраслевой структуры и структуры потребления, исчерпание задач (а равно и возможностей) экстенсивного роста промышленности привели к ослаблению достоинств советской плановой модели и к усугублению ее недостатков, к падению эффективности централизованной системы управления. Она сделалась многоступенчатой и стала характеризоваться возрастающим торможением и искажением информации при ее передаче с одного уровня на другой. Попытка перехода к территориальной системе управления (через совнархозы) была вызвана реакцией на эти трудности. Однако неизбежным следствием роста масштабов экономики стал и рост размеров управляющей системы. Обслуживающий ее бюрократический аппарат становился все более громоздким и неповоротливым. Реальный контроль за развитием экономики на уровне предприятий мог осуществляться уже лишь в пределах отдельных ведомств. Все более расшатывалась сбалансированность между планами производства и планами материально-технического снабжения предприятий. Возникла тенденция к формированию замкнутых ведомственных систем (отраслевые органы управления с подчиненными им предприятиями) с явно выраженным обособлением ведомственных интересов и образованием частично замкнутых внутриведомственных циклов воспроизводства (за счет наращивания неспециализированного производства изделий, деталей и компонентов внутри ведомств). Централизованное плановое управление во все большей мере стало сводиться к определению баланса сил и компромиссу интересов хозяйственных ведомств.

Борьба за инвестиционные ресурсы между ведомствами привела к росту масштабов проблемы, известной еще с 30-х годов – занижению сметной стоимости строительства на стадии борьбы за «выбивание» ресурсов, что оборачивалось резким ростом фактической стоимости строительства по сравнению с плановой, разбалансированием материально-технического снабжения строек и ростом незавершенного строительства.

В результате существующие преимущества централизованной плановой экономики, основанные на ее способности обеспечивать быструю концентрацию и межотраслевой перелив ресурсов, исходя из народнохозяйственных интересов, стали утрачиваться. Происходило торможение перелива и концентрации ресурсов (даже если выделялись соответствующие финансовые средства), если это грозило нарушить сложившийся баланс сил между ведомствами. Такая ситуация очень хорошо просматривается на примере сельского хозяйства, увеличение объема капитальных вложений в которое не сопровождалось совершенствованием качества предоставляемой ресурсной базы. Приток дополнительных низкотехнологичных ресурсов лишь увеличил спрос на массовые ресурсы со стороны отраслей-поставщиков, ухудшив сбалансированность народного хозяйства[137].

Для советской модели централизованной плановой экономики была характерна так же слабость внутренних стимулов научно-технического прогресса. Основной импульс технического прогресса обеспечивался на вершине системы централизованного планового руководства, через формирование и осуществление крупных научно-технических программ и соответствующих инвестиционных решений. Однако на уровне отраслевых структур и предприятий этот импульс резко ослабевал. Нацеленность этих структур на формальные объемные плановые показатели делала техническое обновление производства скорее помехой, нежели средством достижения критериев, задаваемых планом. Поэтому технический прогресс в советской модели принял вид наращивания современного технологического потенциала за счет строительства новых предприятий, и торможения технического обновления производства на уже существующих предприятиях.

Существующая в современных экономических системах технологическая неоднородность при таком способе научно-технического прогресса приводила к отраслевому (ведомственному) сегментированию экономики советского типа на довольно заметно различающиеся технологические уклады. В отраслях, где преимущественно концентрировались инвестиционные ресурсы, а вместе с ними – и новые технологии, формировались высокотехнологичные уклады, в отраслях, относительно обделенных этими ресурсами, консервировалась технологическая отсталость. Особенностью экономики СССР была к тому же повышенная концентрация инвестиций, новых технологий и квалифицированных кадров в оборонном комплексе, что вело к соответствующему обеднению остальных отраслей, в том числе ключевых, определявших техническое лицо экономики – производителей машин и технологического оборудования.

Ослабление эффективности централизованного планового руководства, отмеченное выше (которое особенно сильно проявилось в 60-70-е гг. XX века), привело и к затуханию импульсов научнотехнического прогресса. Значение реализации крупных народнохозяйственных научно-технических программ, обеспечивавших рывки вперед в технологическом развитии, существенно ослабло. Эти программы попали под ведомственное влияние, во многом утратили народнохозяйственный масштаб, стали более мелкими, не рассчитанными на реализацию глубоких технологических сдвигов во всей экономике.

Возрастающая неповоротливость централизованной плановой системы была осознана еще в начале 1960-х гг. и начатые при Хрущеве разработки хозяйственной реформы были продолжены и при его преемнике. Замысел реформы заключался в некотором ослаблении нагрузки на централизованный аппарат управления и частичной компенсации его негибкости за счет расширения самостоятельности предприятий путем использования товарно-денежных отношений. Проведение, начиная с 1965 года, так называемой реформы Косыгина дало очень небольшой и быстро затухающий эффект. Более радикальные рыночные реформы (в Венгрии, еще ранее – в Югославии), действительно, обеспечили несколько более гибкое приспособление производства к потребностям населения и большую эффективность функционирования договорной системы в отношениях между предприятиями, но ценой этого успеха был рост инфляции (и в ВНР, и в СФРЮ), рост безработицы (в СФРЮ), падение общих темпов роста (в ВНР).

Происходившее в советской экономике распределение ресурсов по отраслям производства на нерыночной (плановой) основе, не могло преодолеть объективные рамки ресурсно-затратных соотношений. В плановом порядке происходила концентрация качественных ресурсов в тех отраслях, в которых руководившие ими ведомства занимали преимущественные позиции в сложившемся межведомственном балансе сил. В результате приоритетные позиции получили отрасли военной экономики и ряд тесно связанных с ними гражданских секторов (например, авиационная и космическая промышленность, некоторые сектора радиоэлектроники, приборостроения, производства конструкционных материалов). Но, поскольку внутренние источники технического прогресса в советской плановой модели были относительно слабыми, такая концентрация ослабляла приток качественных ресурсов во все остальные отрасли народного хозяйства, и, прежде всего, в потребительский сектор и отрасли инвестиционного комплекса, в том числе в машиностроение. А ведь именно в инвестиционном комплексе генерируются технологические ресурсы, определяющие технологический уровень остальных отраслей народного хозяйства.

Разумеется, при более детальном рассмотрении картина была много сложнее. В зависимости от иерархии плановых предпочтений (и баланса сил различных ведомств) в советской экономике выстраивалась и иерархия распределения ресурсов по уровню их качества. Поскольку в плановой системе конкурентный механизм перелива капиталов не действовал, и, кроме того, все более давала себя знать тенденция к формированию замкнутых ведомственных систем, в ней сформировалась многоуровневая (с точки зрения качества ресурсов) экономика. Этому соответствует одновременное наличие в нашем национальном хозяйстве нескольких технологических укладов при высоком удельном весе тех из них, которые формировались в начале и середине прошлого века[138].

В капиталистической рыночной экономике так же существуют различия между качественными и массовыми ресурсами, однако там не присутствуют сильные административные барьеры для перелива ресурсов. Поэтому различия в обеспечении разных секторов экономики качественными ресурсами определяются в основном конкуренцией капиталов и являются более плавными, а сама экономика с этой точки зрения сложилась как несколько более однородная. Кроме того, экономическая система развитых капиталистических государств характеризуется наличием сильного экономического механизма непрерывной генерации качественных ресурсов, поддерживаемого эффективными экономическими и государственными институтами.

Проблема недостатка качественных ресурсов в советской модели решалась двумя путями. Во-первых, через уже упоминавшуюся компенсацию недостатка качественных ресурсов вовлечением в производство большего количества относительно дешевых массовых ресурсов, что поддерживалось, в частности, заниженными ценами на рабочую силу, сырье и энергетические товары. Во-вторых, через экспорт топливно-сырьевых товаров и ввоз современного высокотехнологичного оборудования из-за рубежа.

Однако компенсация за счет использования дешевых массовых ресурсов так же все больше наталкивалась на определенные пределы – в первую очередь, на абсолютные ресурсные ограничения. Так, к концу 1970-х гг. стало очевидным как устойчивое замедление естественного прироста контингента рабочей силы, так и исчерпание возможностей наращивания занятости в индустриальных секторах за счет перелива рабочей силы из села в город. Это привело к необходимости, уже с середины 1960-х гг., постепенно увеличивать относительную цену рабочей силы, что также ограничивало эффект компенсации за счет использования массовых ресурсов. Эффект замещения массовой рабочей силы качественной за счет роста уровня образования и профессиональной подготовки уже не давал тех результатов, что в 1950-е гг., поскольку уже не сопровождался столь же значительным расширением поля высокотехнологичных отраслей и производств. Возник разрыв между уровнем подготовки рабочей силы и наличием рабочих мест, требующих высокой квалификации.

В этот же период происходит исчерпание относительно доступных источников естественных ресурсов и ухудшение горно-геологических условий их добычи из новых месторождений. Стратегия ввоза технологий из-за рубежа (обмен массовых ресурсов на качественные), сталкиваясь с растущими издержками добычи экспортных ресурсов – полезных ископаемых, ведет к наращиванию концентрации массовых ресурсов в добывающих отраслях для поддержания уровня добычи топлива и сырья. А ведь возможности наращивания массовых ресурсов так же сужаются!

Таким образом, остальные отрасли лишаются не только качественных, но теперь уже и массовых ресурсов. В результате крайне ослабевают источники роста и развития этих отраслей, и, что особенно важно – отраслей инвестиционного комплекса. Отрасли инвестиционного комплекса все слабее и слабее справляются с задачей генерирования качественных ресурсов для народного хозяйства, и даже для военного производства. Соответственно еще более возрастает роль импорта в притоке таких ресурсов в народное хозяйство, что требует наращивания добычи экспортных ресурсов. Порочный круг замыкается[139].

Одновременно с этим на протяжении 1960-1970-х гг. происходит эволюция модели потребностей населения. Возрастает потребность в таких потребительских благах, как жилье, технически сложные предметы длительного пользования, бытовые услуги, высококачественные продукты питания, модная одежда и обувь. Однако советская хозяйственная модель с большим трудом справлялась лишь с первичным насыщением потребностей по этим направлениям (а современная сфера услуг так и не была создана), не справившись с задачей непрерывного обновления и роста качества потребительских благ. Темпы жилищного строительства постоянно падали[140], потребительский рынок характеризовался высокой степенью дефицитности даже по сравнению со странами со схожей хозяйственной моделью (ГДР, Чехословакия). Такая ситуация находилась в прямой зависимости от концентрации качественных ресурсов на иных приоритетах.

Но даже независимо от недостаточного объема производства потребительских благ, советская плановая модель не имела сколько-нибудь действенных механизмов ориентации производства на конкретные запросы потребителей. Поэтому характерной проблемой советской модели воспроизводства была экономика дефицита. Ее наиболее общей причиной было отсутствие встроенных в систему надежных критериев сбалансированности производства и потребления. Рыночный механизм сбалансирования спроса и предложения через равновесные цены не действовал, а адекватный плановый механизм не сложился.

Нередко производились товары низкого качества, не соответствующие реальным потребностям. В результате рост относительной цены рабочей силы, начавшийся в середине 60-х годов, не подкреплялся в полной мере материальным насыщением растущих денежных доходов населения, что еще более усиливало явления дефицита и вело к скрытой инфляции. Хотя общий объем выпуска потребительских товаров, пусть и очень медленно, но возрастал, меняющаяся структура потребностей населения стала приходить во все больший конфликт со структурой выпуска. При сохраняющемся дефиците потребительских товаров с конца 1970-х гг. стали расти нереализованные запасы этих товаров в торговле.

Концентрация экономических решений в руках бюрократии вела и к соответствующему распределению прав собственности. Общественная собственность, вопреки распространенному мнению, не была фикцией. Но распределение правомочий в рамках общественной собственности, как и тот факт, что общественная собственность имела форму, прежде всего, государственной собственности, передавали бюрократии практически все правомочия владения и распоряжения, оставляя трудящимся права пользования и участия в доходе от собственности. Однако и к осуществлению этих прав трудящиеся имели доступ не непосредственно, а через отношения государственного патернализма.

Существо государственного патернализма заключалось в том, что все предоставляемые трудящимся весьма значительные социально-экономические гарантии и льготы они получали только из рук государственных служащих, включая администрацию государственных предприятий. Это касалось и полной занятости, и обеспечения бесплатным или льготным жильем, и субсидирования отдыха и т. д. и т. п. Конфликтный потенциал отношений государственного патернализма особенно остро высвечивался наличием у бюрократии собственной, изолированной системы распределения материальных благ и доступа к социально-экономическим льготам и гарантиям при формально провозглашаемом равенстве. Проблема усугублялась явлениями дефицита на потребительском рынке.

Такой характер отношений собственности вел к нарастающему отчуждению трудящихся от государственной собственности. Она все в меньшей мере воспринималась как своя.

В результате объективная экономическая эволюция (технический прогресс, изменения в отраслевой структуре, разбухание и окостенение бюрократического аппарата, сокращение удельного веса сельского хозяйства, урбанизация, рост благосостояния и культурного уровня и т. д.) неизбежно расшатывала и подмывала сложившийся баланс социальных интересов. Он не мог быть сохранен в неизменном виде, и когда эволюция зашла достаточно далеко, он рухнул.

Фактически следует признать, что успешное завершение сталинского проекта создания «социалистической державы» в принципе не могло создать социально-экономическую и социально-политическую ситуацию, из которой открывался бы путь к «высшей фазе коммунизма». Сталинская модель переходного общества оказалась тупиковой, не содержащей в себе механизмов эволюции в коммунистическом направлении, и, более того, неадекватной даже задачам развития позднего буржуазного общества, позднего капитализма («позднее индустриальное общество» с элементами постиндустриализма).

Сталинский путь формирования советской общественной системы победил, поскольку отвечал задачам решения наиболее насущных задач развития страны в тех реальных исторических условиях. Однако его победа означала в перспективе и неизбежную гибель той системы, творцом которой стала советская бюрократия. Успешное осуществление сталинского проекта модернизации СССР означало конец сталинской системы, ибо те же самые формы общественного устройства, которые сделали возможным осуществление этого проекта, сделали невозможной его успешную эволюцию в новых условиях, даже ценой смягчения его наиболее одиозных сторон.

Отказ от претворения в жизнь наиболее прогрессивных черт социалистической модели соответствовал личным наклонностям Сталина и интересам выдвинувшей его бюрократии, хотя и был в достаточной мере вынужденным объективными обстоятельствами. И в тоже время именно отказ хотя бы от попыток постепенного наращивания предпосылок для развития самоуправленческой, социально-творческой составляющей социалистического проекта сделал сталинскую систему окостеневшей, неспособной к значительным социальным маневрам и приспособительной эволюции.

Это произошло именно потому, что бюрократия играла ведущую роль в советской системе. Поскольку рабочий класс не смог (отчасти по объективным причинам, отчасти из-за активного противодействия бюрократии) самостоятельно овладеть управлением производством и контролем над государственным аппаратом, функции управления монополизировала бюрократия.

Социальный компромисс бюрократии с рабочим классом, предоставлявший последнему значительные социальные гарантии, обеспечивал заинтересованность рабочих в решении задач индустриализации, и, будучи подкреплен активным использованием социалистических лозунгов и атрибутов, в определенный период времени даже порождал феномен массового энтузиазма в ходе «социалистического строительства». Со стороны бюрократии этот компромисс подкреплялся также активным, а подчас и самоотверженным участием партийных и хозяйственных руководителей в решении задач экономического развития страны. Однако столь же самоотверженное участие бюрократии в реализации очевидно ошибочных установок сталинской политики (головотяпское проведение коллективизации, обернувшееся колоссальными хозяйственными потерями; экономически бессмысленная, не давшая никаких позитивных результатов попытка форсирования темпов промышленного роста в первой пятилетке; развязывание огульных массовых репрессий) показывало реальный статус этого слоя, как оторванных от масс и стоящих над массами чиновников.

И вот, с течением времени социальная основа советского строя стала неизбежно размываться. Бюрократия, укрепив свое господство, и начав превращаться в замкнутую наследственную касту, все более обособляла свои интересы от интересов остального общества.

Но возможен ли был выход (революционный? эволюционный?) из сталинской системы, открывавший путь к социализму?

К сожалению, такой выход был крайне маловероятен. Если в ходе эволюции советского общества и происходило накопление материальных и отчасти экономических предпосылок социализма, то вот социальные и идейно-политические предпосылки парадоксальным образом не укреплялись, а утрачивались. Советское общество опиралось на «патернализированный» (контролируемый и опекаемый) бюрократией рабочий класс, разочаровавшийся в «социализме» сталинского образца, и на бюрократическую элиту, в которой все сильнее прорастал импульс буржуазного перерождения.

«Строительство социализма», предполагавшее передачу средств производства в общественную собственность, а как первый шаг – национализацию основных из них – сконцентрировало колоссальную экономическую и политическую власть в руках бюрократии. Не демократическая, лишенная сколько-нибудь существенных элементов общественной самодеятельности трудящихся, не создававшая достаточных социально-экономических возможностей для превращения в перспективе труда в творческую деятельность, эта жесткая система в то же время хорошо соответствовала решению задач догоняющей индустриализации. Она обеспечивала возможность высокой концентрации и широкомасштабного перераспределения экономических ресурсов. То же самое касается и осуществления масштабных научно-технических и социальных проектов.

Однако с завершением индустриализации эта система во все меньшей мере стала отвечать задачам обеспечения дальнейшего социально-экономического развития.

Самый большой порок советской системы с точки зрения модер-низационного потенциала заключался в том, что она, исчерпав возможности сложившегося экономического и социального механизма модернизации, не создала условий для формирования нового механизма, способного осуществить модернизацию применительно к новым историческим условиям. Именно в этом отношении СССР проиграл развитым капиталистическим государствам, которые сумели совершить в 1970-1980-е гг. пусть и не слишком впечатляющий, но все же рывок в изменении технологий и структуры экономики.

Буржуазное общество – в наиболее развитых странах, где противоречия капитализма более всего вызрели – стало эволюционировать, принимая и интегрируя в свою социально-экономическую структуру некоторые уже не вполне буржуазные элементы («ростки социализма»), что стало наиболее заметной чертой в 50-70-е гг. XX века. В этом смысле для капитализма XX века стали характерны все нарастающие переходные процессы и формирование переходных производственных отношений, однако, при сохранении господствующей роли капиталистического способа производства. Сюда можно отнести распространение целого ряда ограничений эксплуатации (сужение границ рабочего дня, установление режима отпусков, минимальной оплаты, системы норм, регулирующих условия труда, права на коллективный договор и т. п.), и установление системы социальных гарантий, частично оплачиваемых из прибавочного продукта (пенсии, социальные пособия, в том числе по безработице, финансируемые из бюджета сектора в здравоохранении и образовании и т. д.). Кроме того, продолжали развиваться и ограничения действия рыночного механизма, связанные с разнообразными формами государственного и общественного (например, со стороны профсоюзов, организаций потребителей и т. д.) регулирования экономики.

Именно эти переходные формы (возникновение которых вполне закономерно для зрелого способа производства), как и лежащая в их основе борьба рабочих за более достойные условия существования, и обеспечили странам наиболее развитого капитализма постепенное нарастание элементов постиндустриального производства, а вместе с этим – и преимущество в соревновании с СССР.

Советская же социально-экономическая модель именно в этот период времени стала утрачивать имевшиеся у нее преимущества и все более ощутимо натыкаться на ограничения, заложенные в нее еще при ее формировании в 30-е годы XX века.

Непосредственной причиной экономических трудностей, с которыми столкнулся советский эксперимент, было несоответствие системы экономических отношений, довольно эффективно решавших задачи догоняющей (по существу капиталистической) индустриализации, задачам развития на позднеиндустриальном этапе (когда индустриализация в основном завершена), а тем более – перехода на постиндустриальный этап. Система отношений и институтов, аналогичных развитым капиталистическим государствам, по понятным причинам в СССР отсутствовала. А система социалистических производственных отношений, которая могла решить задачу перехода к постиндустриальной экономике, не сложилась, присутствуя лишь в частичном, крайне ущербном виде.

Кратковременный всплеск научно-технического творчества, опиравшийся на заметный рост реального потребления и качества жизни во второй половине 1950-х – начале 1960-х гг., обеспечил высокий темп экономического развития и пробудил надежды, оказавшиеся необоснованными. Этот последний в СССР период быстрого экономического и социального прогресса определялся двумя основными факторами. Первый – реализация крупных научно-технических программ, ряд которых был начат еще при Сталине. Второй – пришелся на краткий момент поверхностной «десталинизации», приведший к определенному пробуждению творческой инициативы людей. Однако речь на деле шла лишь о ликвидации репрессивных крайностей сталинского режима, что само по себе имело противоречивый характер.

Отказ от широкого применения методов насилия был объективно обусловлен изменившимися экономическими и социальными условиями, резко снижавшими эффективность насилия в управлении обществом. Однако одновременно отказ от репрессивных методов устранял и единственный действенный инструмент контроля верхушки бюрократии за сепаратизмом ведомственных и местнических интересов всех ее остальных слоев, что окончательно превратило систему управления обществом в поле конкуренции бюрократических кланов.

Попытки же призвать к изменению экономического и политического устройства советского общества в духе идеалов Октябрьской революции были успешно отторгнуты системой, возглавлявшейся сталинскими выдвиженцами, глубоко проникнутыми духом сталинизма (Хрущев, Брежнев, Суслов). Не произошло даже возврата к относительно мягкому варианту бюрократической системы 20-х гг. XX века.

Признаки приближающегося кризиса

Социальные скрепы советского строя в период застоя значительно ослабели. Общая для рабочего класса и бюрократии позиция защиты от буржуазной реставрации давно потеряла непосредственную актуальность и сохранилась лишь в функции защиты от внешней угрозы (которой было придано гипертрофированное значение). Сам рабочий класс из относительно привилегированного меньшинства с завершением индустриализации превратился в большинство населения (в 1940 году официальная статистика оценивала численность рабочего класса в 23,9 млн чел. Или 38 % занятых, а в 1960 году – уже 55,1 %), и бюрократия уже не могла поддерживать для него прежний относительно высокий социальный статус. В период застоя происходило так же постепенное падение относительного уровня доходов и социального престижа наиболее квалифицированных слоев работников – ученых, преподавателей, инженеров и т. д.

В результате социальный компромисс, на котором держалось советское общество, стал размываться с двух сторон. С одной стороны, наемные работники (и особенно научно-техническая интеллигенция) испытывали все большее недовольство от выхолащивания социальных гарантий и потери привилегированного социального статуса. Интеллигенция и специалисты в основном утратили более высокий уровень заработков по сравнению с рабочими, а такие важные для этого слоя права, как, например, свобода творчества, были существенно ограничены. Однако и рабочие не приобрели ничего, а их относительно привилегированный статус по сравнению с крестьянством уже не играл сколько-нибудь существенной роли. Реальное наполнение всеобщих социальных льгот и гарантий практически не возрастало, началось их размывание, развитие фактической платности многих формально бесплатных социальных услуг и т. д. Большинство групп наемных работников начинало приближаться к осознанию своей роли как эксплуатируемого социального слоя.

С другой стороны, бюрократия не только реализовала монополию на властно-хозяйственные функции, но и всячески расширяла и укрепляла собственные материальные льготы и привилегии, в том числе и нелегальными путями. Более того, все возрастающей частью бюрократии овладевало стремление превратить чиновничество из условного распорядителя общественного богатства, ограниченного в своих функциях всей остальной бюрократической иерархией, в полноправного собственника.

Советская система пыталась создать механизм хозяйственной мотивации, альтернативный вещно-денежному. Однако эта попытка совершалась в условиях, когда потенциал вещно-денежной мотивации был далеко еще не исчерпан, а вещно-денежные потребности не насыщены. Кроме того, сама гипербюрократизация ставила мощные препоны на пути действия альтернативной мотивации, опирающейся на принцип свободной реализации творческих способностей человека. В этих условиях цели вещно-денежной мотивации оказались для большинства населения желанными, но во многом не достигнутыми.

В советском обществе, вместе с нарастанием разрыва между официальными лозунгами и реальной политикой партийно-бюрократической верхушки стал развиваться кризис нереализованных ожиданий. Происходило развитие «теневой» частной собственности под патронажем бюрократии и одновременно латентная «приватизация государства» по кусочкам, подготавливающая переход к бюрократическому капитализму.

Падение темпов экономического роста, суженное воспроизводство высокотехнологичных ресурсов, обеспечивающих развитие экономики, нарастающий дефицит на потребительском рынке были не единственными симптомами неблагополучия. Падение эффективности советской плановой модели вызвало к жизни процессы, нацеленные на компенсацию ее недостатков. Эти процессы развивались вне рамок легального хозяйственного механизма, выражаясь в росте бюрократизма, коррупции, теневой экономики. Первоначально эти явления и в самом деле отчасти выступали как механизмы, компенсирующие недостатки плановой системы. Рост бюрократического аппарата компенсировал трудности планового управления экономикой в условиях возрастания масштабов и сложности последней. Коррупция компенсировала неповоротливость бюрократии и ее невнимание к реальным нуждам – отдельных людей, или же целых предприятий или организаций. То, что крайне тяжело решалось путем движения дел по официальным каналам, гораздо легче поддавалось решению за взятки. Теневая экономика компенсировала недостатки экономики дефицита, позволяя получить те товары и услуги, которые официальная система снабжения не предоставляла или же предоставляла ценой больших затрат времени и нервов.

Но с течением времени эти явления стали все больше подрывать плановую экономику. Вместе с количественным ростом бюрократической системы возрастала ее громоздкость и неповоротливость, она распадалась на замкнутые ведомственные системы, что лишало плановую экономику ее преимуществ и усугубляло ее недостатки. Коррупция из средства решения повседневных проблем, не решаемых официальным путем, все больше становилась средством продвижения частных интересов в ущерб общественным. Теневая экономика не столько компенсировала недостатки экономики дефицита, сколько паразитировала на них, превращаясь в средство обогащения узкого слоя людей за счет проблем всех остальных.

На почве теневой экономики стало формироваться нелегальное частное предпринимательство, которое, в силу своего нелегального характера, требовало покровительства со стороны государственных чиновников. Эти чиновники, в свою очередь, видели в теневой экономике средство обойти ограничения, накладываемые на них официальной бюрократической иерархией. Произошло смыкание дельцов теневой экономики и коррупционеров-бюрократов. Начался процесс эрозии плановой системы и латентного роста частнопредпринимательской экономики в ее недрах.

Предприятия, чья деятельность оценивалась по выполнению объемных показателей плана, были заинтересованы в возможно более низком уровне плановых заданий. Поскольку вышестоящие плановые органы не могли обладать всей полнотой информации о состоянии дел на производстве, то выработка планов превращалась в торг предприятий с вышестоящими ведомствами, в котором предприятия пытались добиться низких плановых заданий и получить дополнительные хозяйственные ресурсы (например, расширить штатное расписание, увеличить фонд заработной платы). Другим способом добиться благополучного выполнения планов стали приписки – искажение отчетности о произведенной продукции или выполненных работах, особенно в тех отраслях (например, в строительстве), где сложно было определить объем выполненных работ с высокой точностью. Понятно, что и плановый торг, и приписки способствовали развитию коррупции аппарата управления.

Разбалансированность заданий по объему производства и планового снабжения предприятий материальными ресурсами породила феномен нелегального обмена ресурсами и «толкачей». Предприятия стремились создавать у себя излишние запасы любых ресурсов, с тем, чтобы затем использовать эти ресурсы для обмена на нужную для них продукцию. Функцией «толкачей» было обеспечение фактического получения выделенных в плановом порядке ресурсов (что далеко не всегда обеспечивалось «автоматическим» действием плановых механизмов), а также выбивание дополнительных ресурсов в вышестоящих ведомствах. Такая деятельность, независимо от наилучших личных побуждений, также несла в себе значительный коррупционный потенциал.

Явление дефицита, касавшееся как отношений между предприятиями, так и потребительского рынка, на последнем привело к растущим масштабам спекуляции. Дефицитные потребительские товары, пользовавшиеся спросом, изымались работниками торговли из продажи и реализовывались на черном рынке по значительно более высоким ценам. Помимо всего прочего, это явление обусловило необычно высокий социальный статус работников торговли. Кроме того, аналогичные спекулятивные операции совершались теми, кто имел доступ к источникам дефицитных товаров – моряками и рыбаками загранпла-вания, лицами, направлявшимися в загранкомандировки, работниками заграничных дипломатических и торговых представительств, лицами, совершавшими туристические поездки. Поскольку наиболее дефицитными были импортные товары, то развитие спекуляции ими неизбежно влекло за собой и возникновение черного валютного рынка.

К началу 1980-х гг. возросший уровень как дефицита потребительских товаров (чему способствовала стагнация в производстве большинства потребительских товаров), так и коррупции в системе управления сделали возможным возникновение такого феномена, как подпольное производство (строго говоря, этот феномен существовал на всем протяжении существования советского строя, но именно в этот период приобрел широкие, и, главное, постоянно растущие масштабы). Это было либо неучтенное производство на мощностях государственных предприятий, либо даже нелегальное строительство целых цехов по производству потребительских товаров (обычно «под крышей» государственных предприятий). Появился даже соответствующий термин, обозначающий полуподпольных предпринимателей, организующих подобное производство, – «цеховики». Производимые в таких цехах товары реализовывались через систему государственной торговли, что предполагало искажение и запутывание государственной отчетности. Существование такого подпольного сектора было невозможно без покровительства множества чиновников достаточно высокого уровня, что свидетельствовало о значительных масштабах коррупции в государственном аппарате. Постепенно рос и теневой сектор в производстве услуг – услуги портных, машинописные услуги, услуги по ремонту бытовой техники, по ремонту квартир и т. п., даже тогда, когда их предоставляли работники государственного сектора, нередко осуществлялись на теневой основе, без государственной регистрации и по ценам черного рынка. Наряду с этим в этой сфере развивалось и индивидуальное частное предпринимательство.

Таким образом, фактически в рамках государственного сектора происходило формирование латентных рыночно-капиталистических отношений. Эти процессы оказывали неизбежное влияние на состояние политико-идеологической сферы общества, что касалось как состояния партийно-государственного аппарата, так и настроений населения.

Некоторые уроки советского опыта

«Застой» с социально-экономической стороны представлял собой ни что иное, как усугубление ведомственно-бюрократической эволюции планового хозяйства. Само вхождение общества в «застой» определялось тем, что осознаваемые правящим социальным слоем экономические проблемы лечились не путем воздействия на их причины. Проблема заключалась в том, что устранение этих причин означало нанесение удара по интересам правящего социального слоя в целом. Само его существование непосредственно опиралось на бюрократическую конструкцию планового механизма хозяйствования, и покуситься на эту основу для правящего слоя было невозможно. Впрочем, это стало возможно тогда, когда правящие группы нашли возможность заменить бюрократизированную плановую систему такой, в которой материальные интересы, по крайней мере, значительной части бюрократии могли бы быть гарантированы, хотя и иным способом.

При этом нельзя отрицать, что политика правящего социального слоя в СССР в 50-е, 60-е и 70-е годы XX века во многом отвечала интересам большинства населения. Во многом, но далеко не во всем. Это был компромисс интересов, причем компромисс весьма непрочный, опиравшийся на самоограничение правящей элиты в силу идеологической традиции. Такое самоограничение стало размываться уже в 1930-е гг., и кратковременное оживление идеологического импульса социализма в 1950-е и начале 1960-х гг. не имело под собой оснований в виде глубоких политических и социально-экономических перемен. В результате эгоизм интересов правящей элиты, не встречая сколько-нибудь сильных сдерживающих факторов, исторически быстро размыл окостеневшие и выхолощенные идеологические стереотипы, связанные с социалистической традицией.

Поскольку эти идеологические стереотипы были единственным (для правящей элиты) механизмом поддержания компромисса интересов между бюрократией и остальным населением, этот компромисс разрушился, а вместе с этим разрушилось и доверие населения к официальным идеологическим ценностям. Если элита фактически отказывается от этих установок, то почему им должны следовать все остальные? В той же мере, в какой элита продолжала придавать прежним идеологическим стереотипам обязательный, официально навязываемый статус, формировалось и отторжение провозглашавшихся социалистических ценностей.

Когда в ходе «перестройки» была поставлена задача перехода к «социализму с человеческим лицом», то оказалось, что необходимое для этого устранение системы бюрократического централизма разрушает всю сложившуюся модель «реального социализма», поскольку в ее недрах не было почти никаких широко развитых социальных механизмов, способных заместить господствующую бюрократию (были лишь деформированные и рудиментарные вкрапления элементов общественной самодеятельности). Бюрократия, столкнувшись с неэффективностью старой, «сталинской» модели, лишившейся в ходе эволюции репрессивных стимулов развития, и почувствовав угрозу краха этой модели, встала перед выбором: на что менять обанкротившуюся систему? Пойти по пути поддержки постепенного развития общественной самодеятельности, социального творчества трудящихся, реальной «демократии для всех»? Или едать в утиль социалистические лозунги и кинуться приобретать буржуазные источники дохода и буржуазные условия существования?

На самом деле бюрократия сделала свой выбор еще до начала видимого кризиса советской системы. Оказалось справедливым предвидение Троцкого, который писал: «Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия, она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов. Чистка государственного аппарата понадобилась бы, конечно, и в этом случае; но буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. <…> Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу революционного равенства…На дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях»[141]. Впрочем, Троцкий не сделал из своего анализа дальнейшего логичного вывода: сама бюрократия и составит в большинстве своем ту самую «буржуазную партию», которая свергнет советский строй.

«Перестройка» оказалась последней неудачной попыткой превратить официальную идеологию, давно ставшую ложью, в правду. Ведь невозможно одни и те же социалистические лозунги, долго служившие средством обмана масс, в одночасье превратить в программу практических действий. Бюрократия в этом вовсе не была заинтересована, и даже те немногие из ее рядов, кто искренне пытался сделать что-то в этом направлении, не могли уже рассчитывать на то, что отравленные систематической ложью идеи вдруг приобретут всеобщее доверие.

Это была одна из важных, но не единственная причина того, что лидирующим в борьбе с бюрократизированным строем СССР оказалось антисоциалистическое движение.

Приход капиталистической системы оказался неизбежным, поскольку она была единственной реально существующей альтернативной системой, соответствующей достигнутому уровню производительных сил, и к тому же занимающей господствующие позиции в мировом хозяйстве. Она также создавала прочную иллюзию соответствия стремлению большинства насытить свои вещно-денежные потребности. Кроме того, всем была очевидной неспособность тех фракций бюрократии, которые цеплялись за сохранение старых порядков, к сколько-нибудь конструктивной работе. Интересы же трудящихся на деле не собирались защищать ни те из номенклатуры, кто хотел капиталистической эволюции, ни те, кто выступал против нее.

Что касается такой проблемы, как международные условия гибели советской системы, то наиболее кратко эти условия можно определить как образование исторического разрыва между попыткой социалистических преобразований в СССР и вызреванием объективных предпосылок для такой попытки во всемирном масштабе. Дело здесь не столько в самом факте изоляции СССР и «мировой системы социализма», а в том, что эта изоляция была предопределена объективными тенденциями всемирно-исторического процесса. В таких условиях борьба мировой капиталистической системы против вызова со стороны альтернативной системы имела все шансы на успех. Внутренние противоречия советского «социализма», корни которых лежали в объективной невозможность складывания новой, более прогрессивной, чем капитализм, социально-экономической системы социализма без достаточных материальных и экономических предпосылок, да еще и в национальноограниченных рамках, позволили капиталистической системе сыграть на этих противоречиях и ускорить гибель Советской державы. Хотя материальные предпосылки социализма в СССР к тому времени были несравненно более зрелыми, чем в 1920-е или 1930-е годы, были утрачены социально-политические предпосылки социализма.

Советский «реальный социализм» до самых последних дней своего существования так и не нашел выхода из тисков противоречия, лежавшего в основе советской системы. Это противоречие можно кратко резюмировать как создание общественной системы, успешно решавшей задачи индустриальной (то есть в основе своей – капиталистической) модернизации общества одновременно и за счет использования некоторых черт социалистических общественных отношений, и за счет отказа от ряда наиболее фундаментальных и наиболее перспективных основ социализма. В результате к моменту решения задача развития индустриального общества в советской системе не смогла сформироваться жизнеспособная перспектива перехода на следующую ступень развития за счет эволюции в социалистическом направлении.

Глава 4. Природа социально-экономической системы СССР

Введение

России на протяжении XX в. досталось много разного: войны, революции, тоталитаризм и диктатура, разгул стихий и демократий, развал страны и ее собирание. Все это чрезвычайно затрудняет понимание основной тенденции российского развития на протяжении всего XX века. И главное, что в начале нового, уже XXI в. эти процессы еще не закончились, еще не вылились в какие-то определенные формы, которые могли бы достаточно четко ориентировать в понимании дальнейшей судьбы России. Траектория развития современной России пока еще не поддается четкому научному анализу. С одной стороны, Россия стала энергично проводить целый ряд радикальных реформ важнейших сторон жизни общества, активно ищет пути модернизации своего развития. С другой стороны, реформы вызвали тяжелейший кризис в экономике, в политическом устройстве общества, в духовной сфере. Страна оказалась на гране физического выживания.

Что будет с Россией дальше? Этот вопрос задают миллионы людей во всем мире. Ответить на него оказалось чрезвычайно трудно. И одна из главных трудностей состоит в том, что мы плохо понимали и понимаем современную историю России в XX веке. А без понимания социально-экономической природы общества трудно понять его сегодняшний день и предвидеть пути развития. Ведь в кризисе оказалась и наша общественная наука.

В современной общественной науке нет достаточно четкого представления об экономическом строе советской и постсоветской России. Этот строй один и тот же в своей сущности или разный? Конечно, бросается в глаза различия формы: в СССР – плановое хозяйство, сегодня – рыночная экономика. Форма различна, но различна ли суть? Ведь известно немало капиталистических стран, где в той или иной мере используются элементы экономического планирования на национальном уровне (Австрия, Нидерланды, Франция, Япония и др.) В период войны во многих европейских странах существовало почти директивное народнохозяйственное планирование. С другой стороны, нельзя также утверждать, что советская экономика была совершенно безрыночной или пострыночной. В общем, вопросы для обсуждения имеются.

В советские времена у нас господствовала так называемая «марксистская» обществоведческая парадигма. Я это слово беру в кавычки, потому что марксизм у нас был очень своеобразный. Как известно, согласно марксизму, развитие производительных сил, экономики, техники и технологии производства вызывает соответствующие изменения производственных или общественных отношений. Это означает, что все страны, которые осваивают одну и ту же технику и технологию при их безусловном отличии и особенностях, имеют одни и те же закономерности исторического развития, проходят в своем историческом развитии примерно одни и те же этапы. Как писал в свое время К. Маркс, менее развитая страна видит свое будущее в картине экономически и культурно более развитой страны. Общество «не может перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами»[142].

Эти классические положения марксизма никто из советских обществоведов в то время не оспаривал. Но, удивительное дело, они абсолютно не соответствовали советской действительности. Производительные силы СССР (т. е. фабрики и заводы, техника и технология производства и т. п.) если и отличались от той же самой техники и технологии капиталистических стран Запада, то в худшую сторону. Технологически СССР отставал от Запада. Но советская общественная наука утверждала, что общественные отношения в СССР были социалистическими, т. е. лучше. Техника и производство – хуже, а отношения, которые развивались на основе этой техники – лучше. С точки зрения аутентичного марксизма – это абсурд. Да и с точки зрения формальной логики – то же абсурд.

Но у нас был свой марксизм: так называемый «марксизм-ленинизм», который по сути своей был искусственной конструкцией, используемой руководящими кругами страны исключительно в идеологических и пропагандистских целях. Говоря по-современному, конструирование и «вброс» «марксизма-ленинизма» в 1930-х гг. прошлого века было одной из первых и наиболее мощных «пиар-акций». Идеологические конструкции и догмы «марксизма-ленинизма» так прочно засели в головах многих людей, что действительное научное (т. е. критическое) изучение реального положения дел было уже невозможно. «Марксизм-ленинизм» превратился в своеобразную религию, согласно которой надлежало слепо верить словам партийного вождя. Но потребность научного объяснения феномена СССР, который за очень короткий срок превратился из отсталой аграрной страны в мощную индустриальную державу, всегда оставалась и сегодня получила некоторый шанс на свою реализацию. Для этого надо прежде всего отбросить догмы и предвзятости. «Марксизм-ленинизм» не есть научная концепция и сегодня он уже ничего не объясняет. Многие современные обществоведы стали вообще подвергать сомнению всякие марксистские построения. Если «марксизм-ленинизм», рассуждают эти обществоведы, видимо, изучавшие марксизм по знаменитому «Краткому курсу Истории ВКП(б)», оказался логически противоречивой и искусственной конструкцией, то, значит, его, а заодно и весь марксизм, надо отбросить и соорудить какую-то новую теорию. Так родилась концепция России как особой цивилизации, имеющей отличные от западной цивилизации закономерности и пути развития.

Какова логика рассуждений такого типа? Эта логика примерно такова. Капитализм, который навязывается сегодня России прозападными либералами, ужасен. Поэтому все или почти все западные учения не годятся. Советский социализм, хоть и имел некоторые недостатки и не по всем пунктам совпадал с классическим учением К. Маркса, был все же много лучше нынешнего криминального капитализма. Отсюда вывод: значит, для России нужен особый социализм, который не обязательно вытекал бы из марксизма и детерминировался развитием производительных сил общества, а определялся бы главным образом национальными, культурными и духовными особенностями народа. То есть согласно такой логике получается, что социализм не есть определенная стадия развития общества, а некоторая Богом данная составляющая определенных обществ, преимущественно восточного типа. По проблемам «особого пути» развития России, самобытной российской цивилизации сегодня появилась довольно обширная литература, вызывающая симпатии искренней заботой о благополучии страны. Но, к сожалению, чем более страстным и сострадательным к бедам России является автор этого направления, тем дальше он оказывается от научной аргументации и реальных фактов. Хотя особенности исторического развития России существенны и пренебрегать ими ни в коем случае нельзя.

Но особенности любой страны не могут и не должны выводить ее из сферы научного анализа. Если же исходить из концепции, что Россия не вписывается в мировую историю, а сама по себе есть довольно уникальное явление со своими собственными закономерностями исторического развития, то надо будет определиться и с социальной наукой. Может ли социальная наука в условиях России четко выявить какие-то закономерности исторического развития, сказать, что общество развивается по таким-то и таким-то этапам и что еле-дующий этап развития будет такой-то. Или для России все это не годится, Россию, так сказать, «умом не понять», то есть наука в данном случае бессильна. И Россия вообще выпадает из сферы научного анализа и мы как представители социальной науки ничего не можем сказать о ее прошлом, настоящем и будущем. Тогда актуальным становиться вопрос – а возможна ли социальная наука в России?

Европа более или менее поддается каким-то научным теориям. Хорошо, не надо марксизма, это сейчас не модно. Но ведь существуют десятки других различных теорий общественного развития, которые описывают тот же процесс, что и марксизм, только в других терминах. Возьмем таких – наших же, российских – выдающихся представителей социальной науки, как П. Н. Милюков и Н. А. Бердяев, которых никак нельзя заподозрить в излишней приверженности марксизму, хотя последний они знали достаточно глубоко. Так вот, П. Милюков во многих своих работах доказывал, что процесс общественного развития идет в России точно так же, как и в других странах Европы, только с существенным запаздыванием. На заре нашей истории, – писал он, – мы застаем тот же, что и везде – но запоздавший у нас – переход от древнейшего племенного быта к государственному, те же остатки первобытных форм прямой власти народа. Более того, П. Милюков считал, что если исходить из теории «народной души» или «души предков» для объяснения самобытности России, то надо было бы согласиться с теорией, что монархия – это основная стихия русской истории[143]. Однако же никто из серьезных ученых сегодня не разделяет монархических взглядов – и даже те, которые усиленно бьются за уникальность душевного мира России.

Несколько иначе этот вопрос решал Н. Бердяев. Анализируя развитие мировой цивилизации как все большее преобладание материализма над духовностью, религиозностью, он иронически смотрит на тех, кто считает, что эта напасть материализма до России не доберется, что нас спасет «отсталость». И вот является соблазн думать, пишет Н. Бердяев, что «эта мировая тенденция современной цивилизации не имеет власти над Россией и русским народом, что мы другого духа, что она есть лишь явление Запада, народов Европы». И тут же Н. Бердяев приводит пример Германии в начале XIX века, которая тогда пережила схожей творческий подъем германского идеализма и романтизма, преобладание высших духовных интересов утверждалось как германский дух, германская настроенность в противоположность недуховному направлению «Запада», Франции и Англии[144]. Все повторяется и вся страны проходят примерно одни и те же этапы исторического развития как материального, так и духовного. Поэтому и социальная наука едина – что для Запада, что для Востока.

Итак, общественная наука едина, как едина мировая история. При учете всего разнообразия природных и исторических особенностей законы общественного развития едины для всех стран и народов. Поэтому говорить, что Россия когда-то выпала или сегодня выпадает из мировой истории, с научной точки зрения нелепо. Ведь мировая история делается не только в Европе, которая по сути лишь небольшая часть мира. Африка с ее жарой и пустыней, слонами и бегемотами – тоже часть мировой истории. И никогда Африка из нее не выпадала. А Китай и Япония не только органическая часть мировой истории, но и важнейший элемент актуальной современности. И Россия никогда не являлась и не является исключением. И во всех этих и других странах действуют одни и те же закономерности исторического и экономического развития. И до 1917 г. и после, и сегодня Россия развивается в полном соответствии с объективными законами мирового общественного развития. Просто не надо путать и принимать на веру всяческие названия, которые по тем или иным причинам давали и дают общественному устройству страны различные политические лидеры. А, как известно, в России многие политические или национальные лидеры страны, за очень редким исключением, не отличались глубоким умом или обширными знаниями. Более того, нельзя принимать форму исторического процесса, которая лежит на поверхности жизни и так сказать бросается в глаза, за его содержание, суть этого процесса. Поэтому распад СССР еще не означает и не может означать распад социально-экономического строя страны.

В этой связи и встает проблема более точного определения природы общественного строя России, который тут утвердился после революции 1917 г. И. В. Сталин этот строй назвал социализмом и многие верят ему до сих пор. Согласно этой логике, то есть сталинской методологии, развал СССР в 1991 г. означает и крах (или кризис в более мягкой интерпретации) социализма. Чтобы разобраться в этом вопросе – что же означает распад СССР – надо прежде всего усомниться в правоте Сталина. На каких основаниях и почему он назвал социально-экономический строй СССР социализмом? Для этого полезно начать с анализа развития капитализма в России еще XIX века, как предшесгвующего общественно-экономического уклада. Был ли капитализм в российской экономике и обществе господствующим к началу XX века? Вот в чем вопрос.

По общему мнению, капитализм в России стал интенсивно развиваться после отмены крепостного права в 1861 году. К концу того века русская интеллектуальная мысль встала перед проблемой дальнейшего развития страны: к какому строю и обществу движется Россия? Надо вспомнить, что подавляющее число тогдашней русской интеллигенции было марксистски ангажировано и будущее России они видели, с теми или иными оговорками, как социалистическое или что-то близкое к этому. Вопрос заключался в прояснении пути к этому обществу: через развитие капитализма или особым российским путем, через, например, общину.

Многие марксистски настроенные интеллектуалы в конце XIX в. (не путать с началом XX века, когда этот настрой существенно изменился) путь для России видели только через развитие капитализма. На эту тему тогда писали многие русские ученые. Достаточно вспомнить такие имена как М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, С. Н. Булгаков и другие. И в ряду этих имен работа В. И. Ленина «Развитие капитализма в России» занимает достойное место, не представляя, однако, исключительного явления, вопреки мнению советской официальной историографии.

Но через 18 лет, после выхода первого издания и 10 лет после второго издания книги В. Ильина, случилась революция, где Ленин провозгласил курс на построение социалистического общества. И тут-то начинаются чрезвычайно интересные проблемы и вопросы. Если к 1899 году капитализм в России только набирал темпы, то возможно ли, что к 1917 году капитализм здесь оказался уже перезрелым? Возможно ли за 18 и тем более 10 лет такое бурное развитие капитализма? И почему Россия дозрела до социалистической революции уже в самом начале XX века, а европейские страны, где капитализм развивался уже несколько сот лет, еще не дозрели?

На все эти вопросы сталинская школа советской историографии отвечала просто и уверено. Большевистская партия под руководством В. И. Ленина и И. В. Сталина выбрала правильный путь строительства социализма и построила мощное социалистическое государство. Однако после 1991 года, когда это «социалистическое» государство «приказало долго жить», все эти вопросы открыто встали опять в повестку дня. Поэтому надо опять возвращаться к работе В. Ильина «Развитие капитализма в России» (1899 г.), где доказывалась необходимость капиталистической стадии развития России и сравнивать ее с работой В.

И. Ленина «Очередные задачи советской власти» (1918 г.), где излагались уже практические меры непосредственного строительства социализма. Кто же из них прав?

Для ответа на этот вопрос сделаем небольшой экскурс в теорию вопроса. Октябрьский этап русской революции, как бы к нему не относиться, по существу явился завершающим этапом единой Русской революции. Этим этапом были почти окончательно ликвидированы многие добуржуазные отношения в обществе, решены сугубо буржуазно-демократические задачи революции (ликвидация монархии, феодальных сословий, установление мира, аграрные преобразования). Вместе с тем Октябрьский этап был весьма своеобразен. Выполняя по существу функции завершения буржуазно-демократических преобразований, этап был проведен, возглавлен марксистской пролетарской партией. Целью последней было создание социалистического общества. Победа, государственная власть оказались за партией большевиков.

Эта коллизия и внесла много путаницы в дальнейшее развитие российского общества и, главное, в его теоретическую интерпретацию. Партия большевиков в своих действиях руководствовалась марксистской теорией. И Ленин был прежде всего марксистским деятелем, все работы которого суть пересказ, толкование или развитие тех или иных положений марксизма. Невозможно понять действия Ленина, отделяя его от марксизма. Однако марксизм, как известно, считал, что социалистическая революция может произойти только в странах высокоразвитого капитализма. Это положение было общепризнанным среди марксистов. Если строго придерживаться этой формулы, то становится трудно объяснить социалистический характер русской революции 1917 г. и последующее строительство социализма в отдельно взятой России. По классическому марксизму, общество не вольно выбирать: или ему еще какое-то время пребывать в лоне капитализма, или же сразу перескочить в социализм.

Поэтому социально-экономический строй, который возник в России после революции 1917 г. мог быть только буржуазным. Он и господствовал весь XX век в стране и продолжает господствовать и сегодня. Доказательству всего этого и посвящена предлагаемая статья.

Буржуазность Русской революции

По мнению современных историков, период русской революции определяется рамками 1917-1922-х гг., т. е. включает не только февраль и октябрь как этапы одного революционного процесса, но и весь период гражданской войны. Следовательно, весь период «военного коммунизма», гражданской войны нужно относить к периоду, собственно, революции, а не послереволюционного, нормального устройства общества, нормального хозяйственного развития. Другой вопрос, что большевики в период «военного коммунизма» во многом жили иллюзиями как бы наступающего коммунизма, вот-вот приближающейся мировой революции. Многие их практические действия были вызваны не только военной обстановкой, но и идеологическими схемами. Это все отложилось в их сочинениях и, в еще большей мере, в устных выступлениях. Многие последующие комментаторы, читая эти сочинения, уверовали в то, что «военный коммунизм» и есть нормальный коммунизм, как-то совершенно забывая, что период революции и гражданской войны не может рассматриваться в качестве нормального состояния общества. И действительно, период «военного коммунизма» и последующий за ним период НЭПа существенно, принципиально различаются.

В период «военного коммунизма» мы видим не только прагматические действия власти большевиков по наведению порядка и обеспечению победа в гражданской войне, но и попытку на деле изжить буржуазные отношения, попытку практического осуществления некоторых главнейших социалистических доктрин. Конечно, как уже отмечалось, все это происходило в рамках объективной неизбежности, в условиях войны, разрухи, беспорядка. Но доктринальный мотив в действиях большевистского правительства в этот период также очевиден. Однако, эта социалистическая докгринальность была эпизодической, не системной; скорее, эмоциональной, чем сознательно и планомерно внедряемой.

Даже в первых декретах новой советской власти при внимательном рассмотрении можно обнаружить преследование буржуазных принципов (отобрать и поделить по-новому). В пример можно привести декрет «О потребительских кооперативных организациях» от 10 апреля 1918 г., где, в частности, указывалось: «Все торговые предприятия, снабжающие население предметами потребления, облагаются в пользу казны особым сбором в размере 5 % их оборота»[145]. Эти 5 % налога сильно напоминают налог с продаж в том же проценте, введенный в конце 1980-х гг., когда стали активно разворачивать рыночные отношения. Однако, эта буржуазность была, так сказать, скрытая или вынужденная, она не исходила из идеологической доктрины. На эту буржуазность определенным образом уже тогда указывали некоторые наблюдатели. Так, Н. Бердяев вопрошал в ноябре 1917 г.: «Не наследует ли мир “социалистический” все “буржуазные” грехи и пороки, не хочет ли он “буржуазность” лишь равномерно распределить и довести ее до предельного развития и совершенства?»[146]. Конечно, что-то Бердяев тут уловил существенное. Но в целом выглядит весьма неуместным в самый разгар революции подводить ее итоги. Как раз «военный коммунизм» показал, что «социалистический» мир искренне стремился преодолеть буржуазность. Эта буржуазность, как бы на нее не указывали некоторые ригористы от теории, была скорее вызвана обстоятельствами, а не догмами. Нельзя же в самом деле в разрушенной стране заниматься исключительно духовным творчеством.

После периода «военного коммунизма» буржуазные принципы в экономической политике стали проявляться все больше и больше. И не как остатки прежней системы или незаконченности прежних мероприятий. Это, конечно, также было. Но теперь буржуазность входила как принцип и новой власти. Это порождало много конфликтов, вызвало большую реакцию в самой партии. Можно даже сказать, что вся идеология «левой оппозиции» была вызвана именно этим.

В чем выражалась эта буржуазность? Прежде всего, конечно, в императивах экономического регулирования нормального хозяйственного развития. В усилении и укреплении денежного обращения и вообще всей финансово-кредитной системы, развитии хозяйственного расчета, рыночного оборота, торговли, развитии материального стимулирования труда, коммерческой самостоятельности государственных промышленных предприятий и т. д. Конечно, все эти меры были объективно необходимы, вызваны объективными обстоятельствами и были исторически и прагматически оправданы. Но они никак не вытекали из марксистской социалистической доктрины. Наиболее ярко требования этой доктрины озвучивал один из тогдашних руководителей ВСНХ Ю. Ларин. В 1920 г. он писал: «Победа пролетариата означает переход к централизованному, планомерному, открытому, сознательному руководству в деле управления надлежащих пропорций между всеми частями хозяйства. При таких условиях не нужен уже дурной суррогат такого регулирования, существовавший раньше в виде денег: деньги должны отмирать»[147]. Но НЭП требовал легализации и реабилитации всех категорий товарно-капиталистического хозяйства. Отсюда и известное выражение, что НЭП – это отступление.

Справедливости ради можно указать, что еще Ленин предвидел возможность сохранения при социализме «буржуазного права» в распределении. В «Государстве и революции» он писал, ссылаясь на К. Маркса, что в «первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) “буржуазное право” отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т. е. лишь по отношению к средствам производства… Однако это еще не коммунизм, и это еще не устраняет “буржуазного права”, которое неравным людям за неравное (фактически неравное) количество труда дает равное количество продукта»[148]. Однако, если оставаться на почве марксизма, то надо признать, что «буржуазное право» в распределении есть следствие буржуазного характера производства. Ведь тот же Маркс специально подчеркивал, что «право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие»[149]. Поэтому и в этом вопросе у Ленина можно обнаружить известную двойственность. С одной стороны, он допускает возможность социализма как первой фазы коммунизма, с другой – признает в нем существование «буржуазного права». Однако заметим, что ни Ленин, ни Троцкий не считали пореволюционное общество социалистическим. И вообще, до конца 1920-х гг. (и даже до середины 1930-х гг.) среди большевиков Советскую республику воспринимали как переходное общество государственного капитализма с рыночной экономикой и товарным производством. Большевики видели и понимали объективную неизбежность буржуазности, но в то же время боялись ее и старались ее минимизировать. Очень хорошо это выразил Е. А. Преображенский в своей теории «первоначального социалистического накопления». В 1925 г. он писал: «Социалистическая форма хозяйства не может существовать в окружении частного товарного производства на основе мирного сожительства… Само существование этих двух систем, хотя и включенных в систему единого хозяйства страны, неизбежно приводит к тому, что либо социалистическое производство будет подчинять себе мелкобуржуазное хозяйство в одной части, приспособлять в другой и поглощать в третьей, либо само будет рассосано стихией товарного хозяйства»[150].

Более откровенно, последовательно и, можно даже сказать, язвительно и злорадно писали о буржуазном характере русской революции и возникших в ее результате социально-экономических отношениях оппоненты большевиков. Пожалуй, одним из более глубоких и умных наблюдателей этого процесса был Н. А. Бердяев. Уже в апреле 1918 г. он писал: «Под флагом большевистской, интернациональной социалистической революции у нас происходит совершенно буржуазный процесс собирания собственности теми, которые ее не имели или имели в недостаточном количестве». И несколько далее: «Оригинальной чертой русской революции нужно признать то, что в ней буржуазия образуется и обогащается под прикрытием социалистической, а не буржуазной идеологии». «Большевизм проводит не крупномасштабную промышленную революцию, а мелкобуржуазную революцию преимущественно аграрного характера». «Крестьянство и есть грядущая русская буржуазия»[151]. Н. Бердяев один из первых и довольно точно определил как характер русской революции, так и основную ее движущую силу. Это объясняет многое в дальнейшей судьбе революции и возникшего в ее результате общества.

О сохранении, вернее невозможности преодоления буржуазности экономических отношений сразу же после революции говорит следующее логическое наблюдение другого знаменитого очевидца тех событий – П. Б. Струве. Он пишет: «С социалистической точки зрения обоснование производительности или успешности производительного процесса на дифференциальной оплате труда есть радикальное отступление от уравнительной или эгалитарной основы социалистического советского хозяйства. И то, что социалистическая мысль и социалистическая власть обращаются к этому выводу, не есть обстоятельство, чисто исторически определяемое культурным уровнем русского народа, а есть существом дела обусловленная сдача центральной принципиальной позиции социализма, социализма не как правовой или экономической техники, а как социально-политической идеологии, – отказ от его эгалитарной идеи»[152]. Это верно, что дифференциация в оплате труда есть отступление от социалистических принципов в сторону буржуазности. Напомним, что с этим вполне был согласен и Ленин, когда говорил о сохранении «буржуазного права» в распределении. Но почему так произошло, Струве не анализирует. Он просто констатирует этот факт и дальше делает умозаключение об ущербности самого социализма: «Либо социализм означает хозяйственный упадок или регресс, либо он должен быть “буржуазен”»[153]. В целом эта дилемма верная, если держаться такого механистического понимания социализма, которое было широко распространенно именно в то время. И большевикам после революции пришлось идти на такой «буржуазный» социализм. Но это по существу означает просто отсутствие социализма. Ведь одно, что провозглашала власть, и другое, что получалось на самом деле. Струве как-то легко поверил большевикам. Вот меньшевики не собирались так легко верить большевистским лозунгам и декларациям. Они четко писали о буржуазном характере русской революции и дальнейшем хозяйственном развитии. Так, Ю. О. Мартов в программной статье «Наша платформа», опубликованной в «Социалистическом вестнике» в октябре 1922 г., писал: «Поскольку государственное хозяйство неизбежно останется, оно не имеет ничего общего с социализмом, являясь государственным капитализмом в точном смысле этого понятия (а не в большевистском извращении)»[154]. Хотя, оговоримся, что ни Ленин, ни его сподвижники даже в начале 1920-х гг. нигде не говорили о социалистическом характере общества того времени, в котором они жили.

На примере Струве хорошо видно логический ход мысли либерального демократа тех и даже наших времен. Если революция социалистическая, рассуждает такой либерал-демократ (а он почему-то слепо верит большевикам), и практика уравнительного социализма губит производство, то значит, социализм вещь губительная или вообще невозможная. Но если считать, что русская революция была буржуазной, то становиться очевидным, что после нее мог развиться отнюдь не социализм, а такая система хозяйства, где доминировали буржуазные принципы организации производства и труда. Считать иначе, значит попасть в ловушку сталинизированной методологии, где оказались либерал-демократы вместе с принципиальными последователями «марксизма-ленинизма». Просто первым «русский социализм» не нравится, а вторым нравиться. Но ход логических рассуждений у тех и других совершенно одинаков.

Главное в этой проблеме выяснить вопрос: почему же большевики отступили от принципов уравнительности. Струве бросает мимоходом «культурный уровень русского народа», не акцентируя на этом положении внимания, не разворачивая всю цепочку логических взаимосвязей. Он вслед за многими не очень глубокими социалистами остается на поверхности явления, полагая, что культурный уровень означает низкую сознательность народа, что этот народ добровольно и бесплатно не хочет работать на общество. Но если вскрыть всю логическую цепочку в данном случае, то мы получим, что низкий культурный уровень народа есть объективно неизбежное следствие отсталой экономической базы страны, недостаточно развитых производительных сил. Именно это предопределяет и определенный способ производства и способ распределения, а также всю духовную и культурную сферы. В случае России начала XX века – господство буржуазных экономических отношений.

Более глубокую трактовку невозможности развития и господства социалистических производственных отношений сразу же после революции дает другой современник событий М. И. Туган-Барановский. Он рассматривает два фактора социализации: крестьянство и рабочих фабричной промышленности. Крестьянство, составляющее почти 80 % населения страны, думается, вообще бьшо определяющим фактором в дальнейшем развитии российского общества. Могло ли оно сразу перейти к социалистическим отношениям? На этот вопрос положительно отвечали только народники или эсеры. Туган-Барановский, напротив, отвечал, что «идеалом нашего крестьянства является его собственное хозяйство с достаточным рабочим инвентарем и с достаточным земельным обеспечением». И далее: «И не только крестьянин ни малейшим образом не стремится к передаче своих средств производства обществу, но и объективный процесс хозяйственного развития противодействует этой передаче»[155].

Теперь обратимся к индустриальному сектору общественного производства. Туган-Барановский считает, что социализация фабрик может происходить в двух формах. Или промышленные предприятия станут государственными, или перейдут в некую разновидность групповой формы собственности тех, кто на них работает.

Остановимся на первой форме социализации промышленных предприятий, т. е. передаче их в государственную форму собственности. Будет ли это означать социализм, спрашивает Туган-Барановский? Нет, потому что и фабрики будут управляться «агентами министерства торговли или министерства труда» примерно также, а чаще и хуже, чем они управлялись прежними предпринимателями. Но главное другое. Сам характер труда на эти государственных фабриках ничем не будет отличаться от труда на частных предприятиях, туган-Барановский рассуждает так: «Что же может заменить в социалистическом государстве те стимулы повышения производительности труда, которые столь мощно действуют в капиталистическом обществе? Главным образом, чувство долга и преданности общим интересам. Гражданин социалистического государства должен уметь ставить общие интересы выше своей частной выгоды и работать на общую пользу с такой же энергией и напряжением всех своих сил, с какой в наше время люди работают по эгоистическим мотивам»[156]. Теоретически такое представление о характере социалистического труда верно. Но в советском обществе, которое называли социалистическим, гражданин должен был видеть и получать свою частную выгоду, работая на общую пользу, а не постоянно находится в положении буриданового осла между своей выгодой и общей. Это ложная дихотомия, которая не может лежать в основе развивающегося общественного производства. Именно такое понимание социалистического труда, которое демонстрирует Туган-Барановский, было широко распространенно в то время среди социалистов и оно естественно полностью совпадает с ленинским представлением о социалистическом труде. У Ленина даже есть высказывание 1920 года о том, что «трудовые армии, трудовая повинность – вот практическое осуществление в разных формах социалистического и коммунистического труда». Но по Ленину из той же работы явствует, что это «труд добровольный, труд вне нормы, труд, даваемый без расчета на вознаграждение, без условия о вознаграждении»[157]. Однако Туган-Барановский делает вывод, что такой характер труда для тогдашних условий России «весьма сомнителен». Это, конечно, правильный вывод.

В этом и состояла основная дилемма советской практики и идеологии организации труда и производства. Труд называли социалистическим, потому что иначе его назвать было невозможно, но практика организации труда была буржуазной. Существовала сдельная форма заработной платы, премиальные системы, нормы выработки, тарифные разряды и т. п., что характерно для типичного капиталистического предприятия. Но идеологически все это называлось социалистической организацией труда, где на первом месте должны были стоять моральные стимулы. И весь советский период никак не могли решить проблему соотношения между материальными и моральными стимулами. Официальная советская идеология упор делала на моральные стимулы, а жизнь – на материальные. Хотя социалистический труд вообще никаких внешних стимулов не предполагает. Но экономическая жизнь была буржуазной.

И общий вывод, который делает Туган-Барановский из своего анализа возможностей развития социалистических отношений таков: «До социализма современная Россия безусловно не дозрела. Великая русская революция является не только политической, но и социальной. Но это не революция социалистическая… Благодаря русской революции социальный состав русского общества должен измениться в самом своем корне. Исчезнет тот общественный класс, который во всю многовековую историю русского государства играл руководящую роль – класс крупных землевладельцев-помещиков»[158]. Таким образом, Туган-Барановский не полагал русскую революцию как непосредственно социалистическую.

Лидеры большевиков и советские идеологи до середины 1930-х гг. не рассматривали СССР как социалистическое общество. Это была Советская страна, советская политическая система, советская экономика, которая до конца 1920-х гг. официально именовалась государственным капитализмом. Экономисты даже начали разрабатывать «теорию советского хозяйства». И естественно, что на этот период и в теории допускались буржуазные отношения. Лишь с принятием сталинской конституции в 1936 г. было объявлено о построении социалистического общества.

Вместо социализма, но под прикрытием социалистической фразеологии, с середины 1920-х гг. в стране развиваются тенденции обеспечения национально-государственных интересов. Потребности создания, и укрепления великой державы выходят на первый план. Имплицитно стала господствовать национал-болыиевистская идеология, которая была сформулирована и озвучена русскими эмигрантами.

Национал-большевизм как идеология советской экономической системы

Россия после 1917 года находилась и до сих пор находится в жестких экономических тисках и для преодоления или хотя бы заметного ослабления этих тисков очень и очень далеко. Объявить о создании социалистических производственных отношений было, конечно, можно, но без соответствующего уровня экономического и культурного развития в реальности достигнуть этого было нельзя. По-этому-то после 1917 г. исторический процесс не «видоизменился» и прекрасно укладывается в теорию исторического материализма. По-этому-то и появилась теория социализма в отдельной стране или «русского социализма», которая замещала собой марксистскую теорию экономического детерминизма.

И. Сталин не отказывался от трактовки СССР как социалистической страны (даже наоборот), но он изменил марксизм в одном пункте. А именно, он утверждал, что социализм можно построить в отдельной стране, к тому же совсем не самой экономически развитой. То есть, согласно такой логике, экономическое развитие, экономический базис не есть главное в построении социалистического общества. Этот пункт – решающий для всего марксизма. После такой процедуры можно объявлять социалистическим любое государство, где соблюдаются внешние признаки равенства. Сталин изучал и знал марксизм и пытался широко использовать его в своей деятельности. Но в данном случае соединить марксизм, т. е. исторический материализм со строительством социализма в экономически отсталой, полуфеодальной, крестьянской стране, к тому же отдельно взятой, было невозможно. Пришлось поступаться марксизмом и объявить, что пролетариат отдельной отсталой страны не только может, но и «должен построить социалистического общество».

Вместе с тем, нельзя утверждать, что Сталин специально и преднамеренно выхолащивал марксизм. Объективизируя ситуацию, наверное, можно предположить, что Сталин самым ходом вещей был поставлен в следующее положение: с одной стороны, необходимо было внушать и поддерживать в людях уверенность, что можно построить хорошее (т. е. социалистическое) общество вне зависимости от мировой революции и мирового рынка; с другой стороны, надо было связывать это строительство с учением и деятельностью Маркса, Энгельса и Ленина, т. е. с теми лозунгами и идеями, которые были провозглашены в начальный период русской революции. И, наверное, это было самое простое и доступное практическое решение. Это обстоятельство питает многие теоретические современные построения, которые откровенно перечеркивают исторический материализм, а, стало быть, и марксизм.

Теоретически правильно и более последовательно связывать советский тип социально-экономической системы не с марксизмом и коммунизмом, а буржуазными производственными отношениями.

Еще в начале 1920-х гг. это было развито в своеобразной концепции национал-большевизма. Эта идеология имела некоторое, а, может быть, даже широкое распространение в среде патриотически ориентированной русской эмиграции. Одним из центров этого идеологического направления был Н. Устрялов и журнал «Смена вех» (1921–1922 гг.). Важнейшим положением национал-большевизма было признание советского типа государства и государственного национализма. Н. Устрялов подчеркивал, что чисто коммунистическими методами сильной России не сделаешь. И советская власть идет на уступки, компромисс с жизнью: «Сохраняя старые цели, внешне не отступаясь от “лозунгов социалистической революции”, твердо удерживая за собой политическую диктатуру, она начинает принимать меры, необходимые для хозяйственного возрождения страны, не считаясь с тем, что эти меры – “буржуазной” природы»[159]. «Государство затосковало по хозяйству» – пишет в другой работе тот же Н. Устрялов. Следует отметить также и то, что теория национал-большевизма тесно примыкала к построениям евразийцев, которые считали, что «социалистическая революция свелась к обобщению и обострению традиционно-русского централизма и этатизма»[160].

Национал-большевизм неявно, подспудно чувствовался и проявлялся во многих действиях сталинского режима, когда интересы создания мощного государства ставились выше жизненных интересов простых людей и когда Сталин свои личные интересы отождествлял с интересами государства. Национал-большевизм никогда не был объявленной официальной идеологией в СССР, он был как бы идеологией теневой. Сталин репрессировал Н. Устрялова и других провозглашате-лей национал-большевизма, но не саму эту идеологию. Ибо она была руководством (плохо осознанным или вовсе неосознанным) к практическим действиям, которые с большей или меньшей последовательностью осуществлялись весь советский период.

По многим характерным чертам общество, возникшее после революции в России, больше напоминало буржуазное, чем социалистическое в классическом его понимании. Эти процессы в той или иной мере были свойственны всей истории послереволюционной России. Таким образом, если теоретически была ясна неизбежность именно буржуазного развития с точки зрения классического марксизма и тех, кто от него не отказывался (например, меньшевики), то эмпирически такой очевидной ясности не было. Постоянно на практике подтверждался именно этот тип развития, пусть и в своеобразной форме, но густо прикрытый социалистической фразеологией и временами действительно решающий некоторые социальные вопросы. Но надо также иметь в виду, что в советской экономической системе частично сохранялись или воспроизводились на иной основе феодальные отношения (принудительный труд, самоуправство местных чиновников, массовый голод, нищета, барачные жилищные условия и т. д.) Так что, развитие буржуазных отношений, в том числе и в труде, было известным шагом вперед.

И действительно, многие, если не все экономические мероприятия Советской власти были по своему характеру буржуазными. В данный термин я не вкладываю какого либо оценочного смысла. Под буржуазностью в данном случае понимается стремление человека (или группы людей, слоя, класса) в своей повседневной и прежде всего хозяйственной деятельности следовать правилам рационального экономического поведения. Буржуазность – это скрупулезное соизмерение затрат и результатов труда, бережливость, экономичность, говоря по старому, хозрасчет доведенный до каждого человека. Но буржуазность – это не просто экономическая рациональность и эффективность, а рациональность, возведенная в высший принцип существования, в религию. Наиболее типичной или классической религией буржуазного класса, как известно, является протестантизм. Поэтому в русских условиях советского периода буржуазность не проявлялась, так сказать, в ее чистых формах, тут было много своеобразия. Например, индивидуализм здесь не играл решающей роли. Хотя, скажем, в стахановском движении и во многих других формах так называемого социалистического соревнования индивидуализм играл решающую роль.

Буржуазность хорошо иллюстрируется средним классом европейских стран. Корни свои он ведет от средневекового города, городского ремесленничества, его цеховой структуры. В России всего этого не было, как не было и развернутого капитализма. Однако буржуазные отношения начали формироваться еще в старой России и продолжились в России советской. Это проявлялось прежде всего в индустриализации, развитии хозрасчета, материальном стимулировании труда и т. д. Развитие экономики, повышение экономической эффективности производства, стремление к рентабельности, всемерной экономии и рачительности в хозяйстве – все это есть проявление буржуазности данного способа производства. Ничего социалистического здесь нет. Согласно общему мнению, например, индустриализация есть необходимый элемент формирования и развития капиталистического способа производства, а не элемент посткапиталистического развития. В России же индустриализация происходила в 1930-е гг. и только в результате ее страна перестала быть аграрной. Именно в ходе и вследствие индустриализации получали развитие такие сугубо буржуазные отношения как хозяйственный расчет, материальное стимулирование труда, премиальные системы, тарификация труда, ударничество, стахановское движение и т. п.

Таким образом, в СССР сформировались объективные основы для буржуазного общества, которые наиболее ярко стали проявляться в период «застоя». Характерно в этом отношении наблюдение немецкого социал-демократа Р. Крумма, который впервые попал в СССР в период горбачевской перестройки: «Я увидел неожиданно для себя в определенном смысле буржуазную жизнь, против которой всегда выступал»[161]. Но во всем этом ничего удивительного или неожиданного нет. Просто все стало становиться на свои места. Героическое проявляется и выходит на первый план в переломные эпохи. В спокойные и обычные, скажем, нормальные времена в буржуазном обществе доминируют обывательские и даже мещанские ценности, Это нормально, это реальность. Другой вопрос, если человек свою жизнь сводит к пищеварению, то он волей-неволей превращается в животное.

Коммунистическая идеология с этим боролась, буржуазная – на этом животном инстинкте оправдывает делание денег. В СССР с мещанством боролись, но комфортабельной жизни хотели многие. Было ли советское общество буржуазным? На это вопрос профессор Б. Ф. Славин со всей определенностью отвечает, что «советское общество не было буржуазным»[162]. Мне же ответить на этот вопрос однозначно трудно. Основы советского общества были безусловно буржуазными, но вся пропаганда, идеология советского периода, конечно, не были буржуазными. Более того, официальная советская идеология подавляла буржуазные интенции, пыталась заменить их чем-то другим.

Конечно, в СССР не было капитализма в его классической форме, но это было господство своеобразных буржуазных экономических отношений. Сложность состоит в том, что правящая элита советского периода все это называло социализмом, что стало привычной формулой для многих. «Государство насаждало ложное сознание, – пишет известный западный историк Р. Даниельс, – иными словами, лгало на официальном уровне и внедряло это сознание в умы столь эффективно, что до самого конца оно оставалось частью мировоззрения значительной доли образованных слоев советского общества»[163]. В периоды предшествующие «застою» (индустриализация, война, восстановление народного хозяйства) расхождение между буржуазным способом производства и социалистической фразой не складывалось в серьезную проблему, ибо мобилизационные цели развития притушевывали буржуазные императивы и питали энтузиазмом социалистические (патриотические) лозунги. А вот в период «застоя», когда отпали мобилизационные цели, и энтузиазм проявлять было негде и не к чему, расхождение между делом и словом стало резко бросаться в глаза. Поэтому практика без конца натыкалась на массу противоречий: между материальным стимулированием труда и стремлением к равенству, между необходимостью прибыльного ведения хозяйства и решением социальных проблем, между социалистическими лозунгами и буржуазной действительностью.

Вместе с тем, признавая буржуазный характер экономических отношений всего советского периода русской истории, его трудно трактовать как государственный капитализм. Такая точка зрения довольно распространенна в специальной литературе[164]. Характерная сущностная черта госкапитализма – это распределение по капиталу с помощью или через государство. То, что мы сегодня имеем в России вполне отвечает характеристикам государственного капитализма. Но в советский период было нечто иное. При сохранении буржуазного способа производства, распределения по капиталу там все-таки не было. Распределение тогда осуществлялось частично по труду, частично по социальному статусу в бюрократической иерархии. Все это назвать государственным капитализмом трудно.

Но это и не означает, что не было господства буржуазных экономических отношений. Никакая диктатура класса, партии или одного лица не в силах переломить ход истории, ее объективные законы. Сто лет развития своеобразного капитализма в России делают невозможным сегодня переход к классическому капитализму эпохи первоначального накопления капитала. Нельзя вернуться к тому, что историей пройдено. Нельзя отбросить старый потенциал и с нуля начать все заново. Но это, в свою очередь, требует нового осмысления прежней истории и путей возможного развития страны.

Экономические реформы советского периода

Противоречия между требованиями социалистично-сти, которые выражались главным образом в социалистической фразеологии, и объективной неизбежностью развертывания и углубления рыночных, а стало быть, и буржуазных отношений наиболее ярко можно обнаружить в экономических реформах советского периода. В целом за советское время их было немало, но мы выделим только три, как наиболее существенных и давших заметные результаты. Это, прежде всего, денежно-финансовая реформа Г. Я. Сокольникова 1924 г., создавшая устойчивую советскую валюту (золотой червонец). Затем экономическая реформа А. Н. Косыгина 1965 г., давшая лучшую советскую пятилетку и совпавшая с началом «застоя». И, наконец, радикальная экономическая реформа 1989 г., так называемая «Программа Абалкина», сорвавшаяся в «шоковую терапию» перехода к рынку. Опыт этих реформ еще плохо изучен, здесь много субъективистских и иллюзорных представлений, но он очень поучителен и интересен. Ведь эти реформы, особенно 1965 и 1989 годов, направленные на развитие рыночных (а по сути буржуазных) отношений, были призваны создать более адекватную форму для существовавшего способа производства. Но не получилось. Поначалу и реформа 1924 г., и реформа 1965 г. дали прекрасные результаты и еще больше породили всевозможные надежды на создание адекватного объективным условиям хозяйственного механизма. Но через несколько лет эти реформы стали сворачивать и от них остались лишь приятные воспоминания.

Итак, почему, в общем-то, провалились все реформы советского периода, направленные на углубление товарно-денежных отношений в хозяйстве, развертывание рыночной экономики? И, в общем-то, реформа 1989 года тоже сорвалась, не удержалась в рамках социалистической модели. Мне кажется, потому что реформаторы плохо представляли – что они собираются делать и в каком обществе они это собираются делать. Ведь никому из них не могло прийти в голову, что вводя рыночную экономику, они замахиваются на «устои социализма». Даже в закрытых материалах ЦК КПСС и других директивных органов не говорилось и, видимо, не могло говориться о том, что руководство СССР хочет покончить с социализмом. И действительно, никаких признаков этого невозможно обнаружить ни в каких-либо документах КПСС. Это выглядело бы противоестественно. Так, в докладе академика Л. И. Абалкина, идеолога реформы в должности председателя Государственной комиссии Совмина СССР по экономической реформе, на Всесоюзной научно-практической конференции по проблемам радикальной экономической реформы в ноябре 1989 г., где была обсуждена и принята «Программа Абалкина», специально подчеркивалось, что реформа «при всей глубине и радикальности ее преобразований направлена не на то, чтобы заменить социализм другой системой, каким-то аморфным или бесполым обществом. Она призвана обновить социализм, придать ему второе дыхание. Здесь не должно быть недомолвок»[165]. Хотя в некоторых выступлениях на той же конференции говорилось, что представленная академиком Абалкиным программа берет курс на «свертывание общенародного хозяйствования, планового хозяйства, на подчинение еще остающихся анклавов планового хозяйствования рынку» (А. Сергеев[166]). Однако, эти критики «программы Абалкина» выглядели тогда очень консервативно, выступая с позиций охранителей чистоты «марксизма-ленинизма», а по сути говоря, сталинизма. К тому же, они не имели мощной поддержки в интеллигентских слоях общества. Но в чем-то они были правы. Действительно, рыночные реформы вели к разрушению системы жестко централизованного управления народным хозяйством, которую консерваторы отождествляли с социализмом.

Вот тут, думается и содержится главная причина неуспеха рыночных реформ советского периода. И она состоит в том, что социалистический строй, социализм теоретически не совместим с товарным производством, с рыночной экономикой. По этому вопросу в советское время было много дискуссий, но все они шли на ложной основе. Все участники этих дискуссий полагали, что они живут в социалистическом обществе и хотели как-то совместить социализм как нерыночную организацию общества и объективную необходимость товарных, рыночных начал в народном хозяйстве[167].

Возьмем косыгинскую реформу 1965 года, которая в целом предоставляла большие возможности развития рыночной экономики и создала систему управления народным хозяйством, которая лучше отвечала историческим, географическим и другим особенностям России того времени. Однако, сама эта реформа отличалась незаконченностью, непоследовательностью. Главная ее особенность состояла в придании большей самостоятельности предприятиям, повышению значения показателя прибыли, углублению хозрасчета и вообще материального стимулирования. Если угодно, можно сказать, что косыгинская реформа 1965 г. при всем том, что она была объективно необходима и дала положительный хозяйственный результат, усилила и углубила проявление буржуазных ценностей в обществе, стимулировала развитие нормальной, человеческой, но, ведь, и буржуазной психологии и даже идеологии.

Если производственное предприятие ориентируют на получение максимальной прибыли, а это естественно и нормально для тех условий, то разные социальные параметры работы предприятия отходят на второй и третий планы. Главным становится экономическая выгода. Об этом прямо писал идеолог экономической реформы 1965 г. профессор А. М. Бирман. Вот его фраза из одной популярной книжки: «Все показатели – и хорошие, и плохие, – могут быть обобщены и выражены лишь одним способом: через деньги, через прибыль»[168]. И для радетелей чистоты «марксизма-ленинизма» это была крамола. В другой книге он писал: «Экономика требует: перед тем, как приниматься за любую работу, надо подсчитать, какая из нее будет выгода. Выгода?!.. Да, выгода»[169]. То есть, делать нужно не то, что считает важным начальство (Госплан, Министерство и т. п.), а то, что выгодно самому производителю, предприятию. Иными словами, производить надо то, что диктует рынок. А узнать, что диктует рынок, экономисты могут только через прибыль. «Все стимулирующие меры замыкаются, – пишет А. М. Бирман в 1970 г., – в конечном счете, на прибыли. Она – источник средств для удовлетворения всех потребностей предприятия, и она же – результат хозяйственной деятельности. Хочешь расширяться – получи прибыль!»[170] А прибыль, выгода – все это не что иное, как обычные буржуазные ценности. Поэтому охранители чистоты «марксизма-ленинизма» выискивали таких профессоров и набрасывались на их труды с критикой, больше похожей на политический донос. Вспоминая то время Б. В. Ракитский пишет как «сталинист опознает и метит страшнейшего врага»: «Это не социально близкий хозяйственник, понаторевший в приписках и встречных планах…, а опасный теоретик, рассуждающий об эквивалентности обмена, о гибкости цен (вплоть до договорных), о горизонтальных… хозяйственных связях и т. п. Имя таком врагу – «рыночник», а собирательный образ врага («идея-враг») – «рыночный социализм»[171].

Дело в том, что сама жизнь была буржуазной и она с силой объективной необходимости каждый день и везде воспроизводила буржуазные отношения, а значит, и буржуазную психологию и идеологию. И любая экономическая реформа, направленная на развитие демократии, свободы, стимулирования, эффективности объективно вела к развертыванию и утверждению буржуазных ценностей в обществе. Ведь совсем не случайно консервативно-коммунистические элементы в партии и обществе выступили против реформы на базе привычных им социалистических ценностей равенства и коллективности (общности). Вот тут и сказывались противоречия советской эпохи: с одной стороны, экономическая реформа, прибыль и выгода, материальные стимулы, с другой стороны, гонения диссидентов, сужение идеологического разнообразия, возвращение сталинизма.

Основная причина низкой экономической эффективности советской хозяйственной системы состояла в недостаточном развитии стимулов производства. Это касается как стимулирования живого труда, так и в значительно большей мере стимулирования предприятий и хозяйственных организаций. В условиях жесткого централизованного планирования всегда устанавливались границы в получении прибыли или высокого заработка, которые сдерживали рост интенсивности производства или труда. Несмотря на то, что в партийных документах, речах руководителей, в пропаганде и идеологии постоянно провозглашались лозунги повышения эффективности производства и усиления стимулирования, на деле, в реальности, существовал предел повышения эффективности.

Ведь коллектив производственного предприятия, должен иметь стимулы для эффективной работы. Поэтому часть прибыли должна в виде налога поступать государству, а другая часть прибыли оставаться на предприятии. И вот эта проблема распределения прибыли государственного предприятия, если не составляла «ахиллесовую пяту» всей советской экономической практики, то, во всяком случае, представляла ее центральную и непреодолимую трудность. Государственные предприятия не имели достаточных материальных стимулов для эффективной работы. Со всей очевидностью это выявилось в эпоху «застоя», когда отпали внешние цели (стимулы) экономического развития (война, восстановление народного хозяйства, индустриализация и т. д.) Нужно было создавать внутреннею мотивацию. Косыгинская реформа 1965 года как раз попыталась разрешить эту проблему. Но если предприятие остается государственным, эта проблема в принципе не имеет решения. Тем более, если речь идет о «социалистическом» предприятии. Действительно, в идеальном случае, обложение налогом государственного предприятия в пропорциях, способствующих стремлению к его эффективной работе, должно быть точно таким, как и на частном предприятии. Создавать какой-либо особый налоговый механизм специально для государственных предприятий нереально, да и бессмысленно. Если предприятие обязано работать прибыльно, то никакой принципиальной разницы в механизме налогообложения и налогового стимулирования, что государственного, что частного предприятия быть не должно.

Таким образом, логика развертывания товарного и денежного хозяйства, логика рыночной экономики вела к тому, чтобы в принципе не должно быть государственных предприятий, ориентированных на прибыльную работу и в то же время находящихся на бюджетном финансировании. Все предприятия должны были работать на принципах коммерческого расчета. Практически, те предприятия, которые у нас были на хозрасчете, должны были переводиться на коммерческие начала, по существу становиться арендными. Г. Я. Сокольников начал прокладывать эту теоретическую тропу[172], но затем ее затоптали, и весь советский период проблема распределения прибыли предприятия оставалась крепким орешком для хозяйственной практики.

И косыгинская реформа 1965 г., в центре которой также стоял поиск стимулов развития производства, не смогла разгрызть этот орешек. В самом докладе на Пленуме ЦК КПСС в сентябре 1965 г., который и провозгласил эту реформу, А. Н. Косыгин говорил следующее: «Нужно установить порядок, при котором возможности предприятий повышать оплату труда рабочих и служащих определялись бы прежде всего ростом производства, улучшением качества продукции, увеличением прибыли и повышением рентабельности производства. Тарифные ставки и оклады рабочих и служащих и впредь будут повышаться в централизованном порядке»[173]. Как-то рука не поднимается написать, что в этой фразе содержится если не глупость, то явная несуразица. Ведь, если оплату труда ставить в зависимость от роста производства, увеличении прибыли и рентабельности конкретного предприятия, то как это согласовать с повышением окладов и ставок «в централизованном порядке»? Одно противоречит другому. И таких противоречий, оговорок, несогласованностей во всей реформе было множество, как и во всей экономической политики советской эпохи.

И реформа 1989 года также содержала в себе внутренние противоречия. Вот пример. В основном теоретическом материале этой реформы «Радикальная экономическая реформа: первоочередные и долговременные меры», который обсуждался на ноябрьской конференции 1989 г., говорилось о многообразии форм общественной собственности, о различных формах социалистической собственности. О частной собственности в этом документе речь не идет. Более того, тут указывается, что «требуется отказ от догмы о несовместимости доходов от собственности с социализмом». Хотя уже это положение очень сомнительно, но буквально в следующем абзаце и эта сомнительная вещь просто перечеркивается. Здесь сказано, что эти доходы от собственности, т. е. проценты по вкладам, дивиденды и т. п. «поддаются эффективному государственному регулированию», что исключит «неприемлемое увеличение доходов, прямо не связанных с трудом»[174]. Как все это совместить – уму непостижимо.

Если реформаторские усилия Г. Я. Сокольникова перечеркнула индустриализация и это понятно то, что перечеркнуло реформу А. Н. Косыгина и реформу 1989 года? Тут мы выходим на вторую сторону причины, которая заключается в идеологической составляющей. Почти не у кого в период «застоя» не было сомнения, что СССР – это социалистическое общество. Конечно, были ученые, идеологи, которые считали и писали о некоторых недостатках социалистического общества в СССР и предлагали различные меры по «дальнейшему совершенствованию», как тогда говорили, развитого социализма. Но мало кто сомневался в социалисгичносги «советского социализма». Многие экономические мероприятия исходили или были направлены в той или иной мере на соответствие социалистическим императивам. В этот период считалось недопустимым частная собственность, погоня за прибыльностью производства, широкое и глубокое развитие рыночных отношений. На словах признавались товарно-денежные, т. е. рыночные отношения, на деле – нет. Весь советский период дилемма рынок или план составляла крупнейшую научную и идеологическую проблему. Все это рождало много путаницы.

План и рынок

В последнее время как-то выпали из обихода такие категории марксистской социологии как «производительные силы», «производственные отношения», «способ производства». Некоторые вообще стали полагать, что эти марксистские категории есть какая-то архаика. Но как понимать и трактовать историю общества без этих категорий – никто не объясняет. Одни склонны считать что пришел «конец истории» и ничего уже объяснять не надо, другие занялись упорным поиском уникальных цивилизаций, где каждая страна и даже ее часть по-своему уникальна, и история которой неподвластна общим закономерностям.

Но и либеральная, и консервативная концепции истории не дают научного понимания закономерностей развития человечества как единого процесса. По существу они вообще отрицают научный подход, ибо в первом случае считают, что историческое развитие уже остановилось, а во втором, – что развитие столь многообразно, что искать какие-либо общие исторические закономерности уже бессмысленно. Более того, и та и другая концепции паразитируют на теле марксизма, въедаясь в недостаточно разработанные его места. Одним из таких недостатков советской интерпретации марксизма было очень неопределенное понимание способа производства, когда по сути дела один и тот же способ производства служил для объяснения принципиально разных общественных устройств. Так, известный советский политэконом Н. А. Цаголов, интуитивно чувствуя это противоречие, писал в конце 1970-х гг.: «Политическая экономия должна изыскать политико-экономический эквивалент противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Для каждого способа производства это противоречие находит свое особое выражение в самой системе производственных отношений»[175]. В системе производственных отношений социализма выводили особое отношение «планомерности», которое и отличало социалистический способ производства от ему предшествующего. Тем самым, отношения «планомерности» как выражение социальной направленности (сознательное осуществление социальных ценностей) становились критерием различения способов производства. То есть для социалистического способа производства различие находили в якобы большей его социальности.

Напомним в этой связи, что писал сам К. Маркс. В «Нищете философии» имеется, ставшее уже классическим, следующее его высказывание: «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, – они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом»’. Отсюда можно заключить, что «ручная мельница» никогда и никак не может дать промышленного капиталиста. Стало быть, на той же самой материально-технической базе никак не могут возникнуть принципиально иные производственные отношения.

В советской социально-экономической литературе и не только в ней как-то закрывали глаза на то, что производительные силы в развитых капиталистических странах и в СССР были примерно одинаковы. Даже в СССР по ряду показателей развитие технической базы производства существенно отставало. И, несмотря на громадные усилия СССР по развитию индустриализации, перегнать в техническом отношении Запад не удалось. Удалось догнать, что уже есть бесспорное достижение, но не перегнать. В СССР не было более развитых производительных сил. Поэтому пришлось акцент делать на особой системе производственных отношений, где планомерность и вообще сознательное преследование социальных императивов как бы объективно вписывалось в экономический механизм. И утверждалось, что экономический механизм социалистического общества более действенен, более эффективен, чем просто рыночный механизм, благодаря осуществлению и социальных ценностей.

Однако в советской экономической системе основной социальной ценностью имплицитно считалась возможность мобилизации ресурсов для решения очевидных и настоятельных задач. Это были те цели, которые с помощью рыночного механизма могли быть достижимы в очень отдаленной перспективе или недостижимы вовсе. Поэтому важнейшим инструментом их достижения становился план. Одним из первых научно этот вопрос начал разрабатывать Е. А. Преображенский. Так, центральная категория Преоб1раженского «закон первоначального социалистического накопления» есть по сути дела объективная необходимость мобилизации внутренних ресурсов на определенные цели экономического развития (целевая функция экономического роста), прежде всего на индустриализацию. Этот закон, по мнению Преображенского, является «центральной пружиной всего советского государственного хозяйства»[176]. И вот его формула: закон первоначального социалистического накопления определяет «в борьбе с законом ценности, и распределение средств производства, и распределение рабочих сил, и размеры отчуждения прибавочного продукта страны для расширенного социалистического воспроизводства»[177].

Основная интрига заключалась в противоречивом единстве с законом стоимости (ценности). То есть, основная проблема состояла в сочетании рыночного императива с целями государственного регулирования экономики. Позднее в советской экономической литературе закон первоначального накопления Преображенского стали называть законом планомерного развития (даже сам Преображенский вместо длинного названия этого закона, иногда писал «плановое начало»), а проблему, на которую первым указал Преображенский – проблемой сочетания плана и рынка. Правда, Преображенский и для государственного сектора экономики видел известную коллизию между стремлением к прибыльности отдельных госпредприятий и материальной заинтересованностью их руководителей, с одной стороны, и максимизацией накоплений всего государственного хозяйства, с другой стороны. С тех пор эту дилемму так и не удалось решить.

Проблема сочетания, точнее какого-то примирения экономической рациональности и эффективности (что обычно приписывается рынку) с одной стороны, и социальности, с другой, имеет чрезвычайно длинную историю. Здесь же рассмотрим лишь один аспект этой истории: трактовку советскими экономистами так называемого «социалистического способа производства» в качестве объективного механизма примирения рынка и социальности (социальных ценностей).

Долгое время в отечественной политико-экономической литературе вообще отметалась или не замечалась проблема сочетания экономической эффективности (рациональная организация производительных сил) и социальности или то, что более узко можно обозначить как проблему социального равенства. В большинстве случаев отечественные политэкономы полагали, что имеющийся в наличии социализм автоматически обеспечивает гуманизм, нравственность, моральность, т. е. социальное равенство. Дело оставалось лишь за поднятием эффективности производства и исправлением кое-каких мелочей. Однако «лишь» поднять эффективность никак не получалось: «социалистический способ производства» в техническом и технологическом отношении десятилетиями оказывался менее совершенным, чем «капиталистический способ производства».

В советский период проблема сочетания эффективности и социальности постоянно стояла «над душой», давила на всю практику и теорию социалистического хозяйствования. Многие хозяйственные мероприятия осуществлялись не с точки зрения экономической эффективности, а преследовали достаточно определенные социальные цели. Например, строительство промышленных предприятий в среднеазиатском регионе с целью индустриального его развития и увеличения занятости населения. Считалось, что в преследовании такого рода социальных целей состоит преимущество «социалистического способа производства» и «социалистического» хозяйственного механизма. Хотя четко никто не мог объяснить: какое отношение имел хозяйственный механизм в достижении социальных целей. Ведь преследование этих целей делалось не благодаря экономическому механизму, а вопреки ему. В теоретическом смысле прямо и четко проблему сочетания эффективности хозяйственного механизма и преследования социальных ценностей не решали и даже научно не ставили. Исключение составляет постановка Преображенского и некоторых других экономистов того времени, но советскими экономистами они не были развиты. Только с началом горбачевской перестройки и кризисом «реального социализма» были сделаны некоторые попытки ее обсуждения.

Сегодня, представляется, более правильным будет говорить не о смене способа производства, ибо никаких существенных изменений в этом отношении не произошло, а об изменении представлений на этот счет. Сегодня следует говорить о снятии искажений и препон в рыночном механизме, о выводе социальных ценностей за пределы рынка, за пределы способа производства. Если рынок есть объективная необходимость и реальность, то нельзя же всерьез полагать, что люди могут по своему желанию запретить или отменить эту объективную реальность. Мы можем мешать рыночному механизму или не мешать. Можем его внешние параметры регулировать, при условии понимания и знания издержек этого регулирования.

Сам по себе рынок не дает и не ведет к каким-то социальным, этическим целям. И даже плановое регулирование рынка само по себе не ведет к достижению этических ценностей. Просто рыночные методы дают сиюминутный эффект, планово-рыночные методы в большей мере ориентированы на долгосрочный эффект. И надо сказать, что это неоднократно подтверждалось в истории.

Вместе с тем плановые методы представляют собой хороший канал для проведения политики, исходящей не только из чисто экономической эффективности. Через эти методы весьма удобно проводить и социальные, этические ценности. Это часто провоцирует политиков социальные цели ставить не как результат сознательного регулирования рынка, а вставлять их в сам рыночный механизм с помощью этих методов.

Кстати, в советский период чаще всего так и было. Через плановые методы пытались решать не задачи повышения экономической эффективности, а преимущественно социальные цели. Но результат и в том, и в другом случае оказывался существенно меньше предполагавшегося.

Заключение

Итак, кратко остановимся на некоторых принципиальных положениях. Первое положение касается тоталитаризма, которым часто характеризуют советскую систему. Он, конечно, является особой исторической формой политического режима, который сам по себе обусловлен объективно, а не с неба свалился. Но нельзя все смешивать. Отождествление Ленина и Сталина, отсутствие четкого деления на ленинский период и сталинский период есть методология «Краткого курса истории ВКП(б)». Когда упертые сталинисты и упертые либералы одинаково придерживаются этой точки зрения, т. е. по существу отождествляют Сталина и Ленина, то они дружно и в полном согласии друг с другом придерживаются методологии сталинского «Краткого курса».

Это делают многие историки советского общества. На такой позиции находятся и американский историк Ричард Пайпс и отечественный академик А. Яковлев, который раньше любил Сталина, а потом, видимо, наоборот. Когда они заявляют, что Ленин и Сталин – это одно и тоже, они всего лишь говорят сталинским языком, прочно держаться сталинской методологии.

Кто первый сказал, что в Советском Союзе построен социализм? Первый это сказал Сталин. До Сталина этого не говорил никто. Все большевики до 1936 года (возможно, несколько раньше) говорили, что у нас был переходный период. А после принятия сталинской конституции все дружно стали говорить о построении социалистического общества в СССР. Кроме, оппозиции и прежде всего троцкистов.

Теперь другое положение. Иногда говорят, что Горбачев, вернувшись из Фороса, увидел другую страну, страну, которая очень изменилась. Говорят, что в стране изменился не только политический режим, но и социальные основы общества, заложенные Октябрьской революцией. Но, если социальные основы, заложенные Октябрьской революцией просуществовали до Ельцина, значит, они были и в период Сталина и в период Брежнева? И вдруг указом Ельцина о приватизации поменялись социально-экономические основы общества. Но, ведь, указами социально-экономическая система общества не меняется. Это невозможно. В таком случае придется отрицать объективные социальные законы, объективность истории. Сейчас нет Ельцина, нет его указов, неизвестно, что будет через год, полтора, какие указы еще придумают новые лихие люди. И что же, после каждого указа будет принципиально меняться социально-экономическая основа общества? Сталин захотел и объявил социализм и все ему поверили, а кто усомнился, тот был репрессирован. Хрущев, как все помнят, объявил к 1980 году построение коммунизма. Но ему мало кто поверил, потому что уже не было репрессий, а потом его вообще сняли с должности. Нельзя же научно определять историю только в соответствии с последними заявлениями последнего вождя. У истории есть объективные законы развития, которые и призвана изучать социальная наука.

Итак, социально-экономическая система, которая сложилась у нас в стране после революции 1917 г., была объективно обусловлена. Более того, тот тоталитарный политический режим, который у нас был, он тоже был в целом объективно обусловлен. Другое дело, что он мог быть не в лице малообразованного и дикого Сталина, а, скажем, в лице более европейски просвещенного человека. Тогда вероятно и не было бы таких массовых репрессий. Хотя какие-то репрессии все равно были бы. На то и тоталитарный режим. Пример Испании, где тоже был тоталитарный режим, нам показывает, что там не было таких массовых репрессий. Даже в Италии Муссолини не было таких широких репрессий, как в гитлеровской Германии.

Для тоталитарного режима, который сохраняется достаточно продолжительное время, всегда есть объективная основа. Другое дело, что совершенно необязательна фигура Сталина, которая представляла особую историческую форму этого политического режима. Естественно, она могла быть другой, и с ней можно и нужно было бороться. Но сам по себе тот жесткий политический режим, выражал или отражал объективно данную социально-экономическую основу – был объективно обусловлен, и с ним невозможно было что-либо сделать. Россия должна была совершить и завершить свой модернизационный проект. А так как она была страной второго эшелона экономического развития, то эту модернизацию можно было осуществить лишь в форме жесткого государственного воздействия. Возьмите многие республики бывшего СССР, которые после обретения государственной самостоятельности быстро обзавелись если не тоталитарным (это характерно, видимо, только для Туркмении), то жестко авторитарными политическими режимами. И это все совершенно не случайно.

Ошибка Горбачева и его ближайшего окружения была в том, что они не понимали, как и что нужно менять и главное, как и что можно менять. Конечно, сегодня, задним числом давать советы было бы легко, но и слишком глупо. Однако, общая тенденция и тогда, и сегодня ясна. В силу целого ряда объективных условий в России демократия европейского образца никак не получается и в ближайшее время не получится. Так или иначе, речь может идти о некоем авторитарном режиме. Вот оппозиция к нему, борьба с ним позволит выбрать более приемлемую, более приличную форму этого режима. И эта задача стоит прежде всего перед интеллигенцией.

Все эти вопросы, до сих пор широко и глубоко не обсуждались, ходя они действительно очень острые и сложные. Интеллигенция до сих пор стремится желаемое выдавать за действительное. В общем, надо обсуждать эти вопросы, так как без обсуждений сути социально-экономического процесса в стране и его исторической формы, в которой все это проходило и происходит, без понимания соотношения противоречивых сторон исторического процесса, невозможно понять ни сегодняшний, ни завтрашний день России.

Глава 5. Чем был СССР и почему он погиб?

Что было построено в СССР?

Представители разный историософских школ не могут договориться о том, что же было построено в СССР. Для одних СССР – «реальный социализм», для других – тоталитаризм, для третьих – этап развития российской цивилизации, для четвертых – государственный капитализм, для пятых – этократическое (бюрократическое) индустриальное общество. Думаю, спорщиков вполне можно усадить за стол переговоров. Все эти точки зрения совместимы, поскольку разногласия в значительной степени носят терминологический и эмоциональный характер.

Идея «реального социализма» исходит из того, что в СССР марксистская концепция социалистического (коммунистического) общества была реализована настолько, насколько это вообще было возможно. То есть «реальный социализм» – это не капитализм, так как капитализм не может существовать без господства частной собственности. Сторонники концепции «реального социализма» доказывают, что в СССР не было также эксплуатации и эксплуататорских классов, с чем представители других идейных течений (в том числе и левые по взглядам) никак не соглашаются, указывая на бюрократический класс. Этот интересный спор будет длиться еще долго, и здесь мы остановимся на очевидном факте – в СССР существовала господствующая элита, но ее господство обеспечивалось не частной собственностью, а государственной, что определило качественные отличия советского общества от классических капиталистических обществ.

Часть социалистов (в том числе марксистов) считает, что суть капитализма – не в частной собственности буржуазии, что бюрократия в целом тоже может быть частным собственником, и поэтому в СССР был особенный государственный тип капитализма. Но если это и капитализм, то уж очень особенный. Место биржи занимает Госплан, вместо акций – приказ о назначении на должность, вместо безработицы и перепроизводства – дефицит ресурсов и рабочей силы. Уж очень много различий как с «реальным капитализмом», так и с заявленным проектом социализма, то есть с теми критериями социализма, о которых писали социалистические теоретики, включая К. Маркса и В. Ленина. Ни тебе безденежного товарообмена, ни отмирания государства, ни бесклассового общества.

Итак, «реальный социализм» («государственный капитализм») – это такое общество, которое имеет некоторые черты сходства как с идеей социализма, так и с реальностью капитализма, точнее – индустриального общества. От социализма «реальный социализм» унаследовал запрет частной собственности, плановое хозяйство, социальную «программу-минимум» – бесплатное образование, медицинскую помощь, поддержку слабых групп населения (стариков, инвалидов и др.). Кроме отказа от частной собственности (или ограничения ее распространения, как в некоторых «братских» странах) такое «социальное государство» существует и на Западе. «Реальный социализм» обеспечил решение ряда задач, которые в соответствии с марксистской теорией должен был решить капитализм. Прежде всего, речь идет о переходе от аграрного общества к индустриальному.

Когда советское общество стало индустриальным и таким образом приобрело частичное сходство с капиталистическими индустриальными обществами?

Индустриальное общество отличается от предыдущего (аграрного, традиционного) множеством показателей – и более высокой производительностью труда, и урбанизацией (переселением жителей из деревни в город), но все эти показатели вытекают из самого характера деятельности, который преобладает при индустриализме. Эта деятельность основана на специализации и стандартизации (одно без другого невозможно). Именно так организована работа фабрики, именно это обеспечивает высокую производительность труда, концентрацию производства в городах и переток туда населения.

В СССР были все социальные ниши, необходимые для функционирования индустриальной системы, но у нас и на Западе эти ниши иногда занимали разные структуры (частный собственник – чиновник, биржа – Госплан и т. д.), а иногда – общие: (наемный рабочий, менеджер, школьный учитель, инженер). В этом отношении советское общество можно описать формулой «индустриальное общество минус развитая частная собственность плюс социальное государство и государственное управление хозяйством».

Таким образом, «развитый социализм» и «государственный капитализм» – это общество, которое находится от капитализма столь же далеко, как и от теоретической модели социализма. Но мы знаем, что оно основано на трех китах: индустриализм, государственное управление экономикой, социальное государство.

Роль государства в СССР была более велика, чем в других моделях индустриального общества. Ближе других к СССР подошла в этом отношении нацистская Германия, что дало почву для развития теории тоталитаризма. Эта теория создавалась в 1950-е гг. X. Арендт и 3. Бже-зинским как идеологическое оружие против СССР, она подчеркивала общность государственных систем Советского Союза и нацистской Германии. Советские авторы не оставались в долгу, доказывая, что нацизм имеет много общего с государственно-монополистическим капитализмом США. Обе стороны оказались правы, потому что всегда можно найти что-то общее и различное[178]. Но этот спор показал, что «тоталитаризм», то есть тотальное, полное управление обществом из единого центра – это характеристика, которую можно встретить в любом индустриальном обществе – ведь на фабрике администрация стремится к тотальному управлению своим персоналом. Когда советские люди, привыкшие к перекурам и разгильдяйству в «тоталитарном» СССР, в 1990-е гг. нанимались на западную или японскую фирму, нередко их поражали тоталитарные порядки, царившие там: визит в туалет с разрешения начальника, запрет на частные разговоры в рабочее время, постоянное наблюдение менеджера за тем, что делает работник и т. д.

Итак, элементы тоталитаризма при желании можно найти в любом обществе. Тоталитарный режим – нечто иное. Это – открытое стремление власти контролировать все стороны жизни общества (неофициальный контроль за частной жизнью граждан существует и на Западе). Правда, при всем стремлении сталинской системы к контролю над умами населения, эта власть никогда не была тотальной. Даже при Сталине сохранялись и расходившееся с официальной идеологией религиозное мировоззрение, и незамеченные НКВД критические разговоры, и так и не подавленная полностью «аполитичная» культурная жизнь.

Следовательно, термин тоталитаризм правомерно употреблять только в конкретно-историческом значении – как стремление власти к тотальному управлению общественной жизнью. При Сталине такой тоталитаризм был, все замеченные неподконтрольные общественные группы уничтожались. При Хрущеве, когда допускались различные общественные течения и существенные оттенки политических взглядов – уже нет. Общество перешло от тоталитарного к более мягкому – авторитарному состоянию[179].

Таким образом, на некоторых этапах жизни советского общества ему были присущи черты тоталитаризма, но не они определяют логику развития советского общества на протяжении всей его истории.

Тоталитаризм является вполне органичной «надстройкой» над индустриальной системой, когда все общество превращается в единую фабрику под руководством одной администрации. Но западные элиты предпочли более мягкую систему согласования интересов между тоталитарно организованными фирмами, бизнес-группами и бюрократическими кланами, которая и известна как капитализм. Столкнувшись с кровавыми издержками тоталитаризма, коммунистическая бюрократия также предпочла перейти к более гибким формам господства. И этот отход от тоталитаризма позволил советскому обществу завершить переход к индустриальному обществу.

Индустриальная модернизация началась еще в Российской империи, завершилась к началу 60-х гг. XX века, когда большинство населения РСФСР стало жить в городах[180]. Но решающий этап пришелся на правление Сталина, точнее – на 1930-е гг. Тогда именно сталинская система с жестокостью, не уступавшей рыцарям первоначального накопления, сконцентрировала ресурсы, необходимые для построения промышленной базы, на которой дальше достраивалась индустриальная система советского общества.

Экстренный, форсированный характер модернизации вызвал огромные жертвы, которые могут восприниматься как неоправданные. Тем более, что стремительность модернизации привела и к растранжириванию ресурсов, разрушениям в сфере сельского хозяйства. Образовавшаяся в результате система оказалась недостаточно гибкой, страдавшей множеством социальных болезней, которые сказывались на развитии советского общества всю его историю. Эти «минусы» очевидны.

Но нельзя не замечать и другого – эволюционный путь модернизации в XX веке привел большинство стран мира (особенно за пределами Европы) к модели зависимого капитализма, к искусственному закреплению отставания «Третьего мира» от «Первого». Так что проблема «издержек прогресса» неоднозначна.

Одно несомненно – в 1930-е гг. страна перешла качественную грань своего развития, прошла гораздо больший путь, чем Франция во времена якобинцев и термидорианцев. Если «термидор» – это откат к прошлому, то СССР уходил от прошлого необратимо. Если «термидор» – это вытеснение революционного наследия признаками «нормального», общемирового развития, то его элементы были неизбежны. Хоть и своей дорогой, СССР шел по общему пути индустриальной модернизации. СССР не стал ни воплощением идеалов социализма, ни «империей зла». Он стал своеобразным вариантом индустриального общества. И своеобразие это вытекало из трех источников – культурного наследия народов России, социалистического проекта и того направления, которое придали ему Ленин и Сталин.

Никакой критики не выдерживают также идеологические схемы, по которым СССР 1970-х гг. представлял из себя тоталитарную систему, где почти все люди действовали по команде сверху, мыслили в соответствии с идеологическими заклинаниями партии и при этом все время боялись репрессий КГБ. Такую картину можно увидеть в западных фильмах о советской жизни и в современной телевизионной псевдодокументалистике, но в реальности советское общество было живым, чрезвычайно многообразным, «разноцветным», и населена эта страна была обычными людьми со своими нуждами и взглядами. Кто-то, конечно, верил в официальные идеалы просто как Джордж Буш младший, но и скептиков среди нас, советских людей, было не меньше.

В силу ускоренного, форсированного характера модернизации и победы в революции 1917–1922 гг. коммунистической альтернативы, в СССР возник своеобразный вариант индустриального общества с крайней степенью этатизации, монополизации и централизации. В ходе форсированной модернизации 1930-х гг. общество строилось по образцу и подобию фабрики. Экономика, политика, общественная мысль и культура СССР в 1930-е гг. были огосударствлены, и потому процессы, происходящие в недрах бюрократии и в отношениях между бюрократией и обществом, определяли развитие СССР. Следствием крайней этатизации стали также высокая степень монополизма, индустриализма и милитаризации страны. Модель общества, утвердившаяся в 1930-е гг. в СССР может быть охарактеризована как государство-партия, сверхмонополия, единая фабрика. По замыслу это было крайнее проявление принципов индустриализма, корпорация, охватывающая огромную страну. Но коммунистический проект развивался во взаимодействии со сложной социально-культурной тканью, «стихией» социальных отношений, которые оказывали на него серьезное воздействие. Советское общество так и не стало полностью контролируемым и управляемым из центра, тоталитарным. Оно лишь приблизилось к этой модели. После того, как в начале 1950-х гг. тоталитарный проект достиг апогея, «стихия» стала брать реванш, и социальные структуры СССР формировались как компромисс между коммунистическим проектом и советским обществом. Выражением этого компромисса было распределение ресурсов между задачами модернизации и обороны с одной стороны, и социального государства и народного потребления – с другой.

Своеобразие советской социально-экономической модели можно коротко охарактеризовать как централизованное индустриальное общество, имея в виду, что централизация управления в нем была максимальной среди других индустриальных обществ. Из этого вкупе с социальным государством вытекала высокая степень социальной однородности. СССР представлял собой гигантскую корпорацию, и, подобно капиталистическим корпорациям XX в., развивался в направлении большей автономии подразделений и элементов. В ходе процесса автономизации прежде управляемые из единого центра элементы формировали сложную систему многоуровневых горизонтальных связей (хотя сохранялись и вертикальные).

В случае сохранения равномерности этого процесса автономизации могло возникнуть общество с сетевыми связями, преобладающим средним слоем, высоким уровнем образования – оптимальные условия для решения посг-индустриальных задач. Однако в структуре советского общества было немало того, что препятствовало этому. Прежде всего речь идет о крайней степени монополизма и бюрократизации хозяйства и социальных отношений.

Во второй половине XX в. динамика и проблемы советской системы во все большей степени определялись противоречием между индустриальным централизмом, вертикальными управленческими связями, и растущей автономизацией, развитием горизонтальных, равноправных связей. Но чтобы «вызреть», это противоречие должно было десятилетиями развиваться подспудно.

Пределы роста

Возможности количественного роста исчерпывались. Он не мог решить накапливающихся проблем. Гонка за ресурсами привела к их значительному удорожанию (Запад по другим причинам столкнулся с этой проблемой в середине 1970-х гг.). Но экономическая логика продолжала тянуть хозяйство на экстенсивный путь, изымая последние средства из фондов, которые могли быть использованы для технического перевооружения уже существующей промышленности.

В 1980 г. средний срок службы оборудования составил 26 лет (при нормативе в 13 лет). Более 11 лет работало уже 35,1 % мощностей, то есть каждая третья единица оборудования[181]. Износ основных фондов промышленности возрос в 1980-1985-е гг. с 36 до 41 % (в тяжелой промышленности – до 42 %, в том числе в топливной – до 47 %, в черной металлургии – до 45 %)[182]. Для сравнения – в капиталистической РФ начала XXI века эти показатели хуже – 47,8-55,6 % (по разным отраслям) в 2005 г.[183] При нынешних темпах обновления основных фондов оно может быть проведено только за полвека. В СССР масштабное обновление промышленности проходило раз в четверть века.

Высокий износ оборудования – вовсе не следствие особенностей «социалистической» (то есть огосударствленной) экономики. Здесь мы снова сталкиваемся с последствиями кризиса зрелого индустриального общества. США переживали свой «застой» в 1950-е гг. И что же? На машиностроительных предприятиях Америки доля оборудования возрастом более 10 лет возросла в 1953–1958 гг. с 56 % до 60 %, причем большинство станков в металлообработке были сконструированы до 1939 г.[184]

По подсчетам В. Селюнина и Г. Ханина в 1984 г. тяжелая металлургия получила средств меньше, чем было необходимо на замену изношенных мощностей. Аналогичные процессы происходили и в других отраслях промышленности[185]. Затраты на капитальный ремонт машин и оборудования составили в 1985 г. 9,6 миллиардов рублей при общем объеме капитальных затрат – 65,5 миллиардов[186]. Промышленность продолжала расти вширь, хотя ее оборудование нуждалось в физическом и моральном обновлении. После прихода к власти Горбачева, в период ускорения лидеры СССР попытаются решить эту проблему привычными средствами – вложить как можно больше ресурсов в передовые технологии. Они не понимали, что резервы собственно индустриальной системы исчерпаны, дальнейшее развитие должно быть обеспечено качественно новой инфраструктурой, необходимо стимулировать инновации и развивать сетевые информационные системы, основанные не на вертикальных связях и монополизме, а на сетевых горизонтальных отношениях и автономии. В итоге программа «ускорения» провалилась, нанеся решающий удар по бюджету страны.

А в начале 1980-х гг. вследствие все большей изношенности оборудования экономика страны стала подходить к черте, за которой предприятия уже были не в состоянии перерабатывать даже те ресурсы, которые поступали в их распоряжение. Этот процесс можно было проследить даже по открытым источникам, что позволило В. Сокирко сделать пророческий вывод: «В 1985-1990-е гг. прирост национального дохода станет меньше прироста населения, и страна начнет нищать: не относительно других стран, а абсолютно, и не по отдельным группам населения, а в целом…, что откроет эру социальных потрясений»[187].

Но у СССР была неплохая кислородная подушка – высокие цены на нефть. Они позволяли ослабить дефицит за счет импорта. Тем более, что СССР импортировал не только энергоносители, но и промышленную продукцию, которая сохраняла конкурентоспособность в странах Третьего мира. Топливо и электроэнергия составили в 1980 г. 46,9 % советского экспорта (в 1985 г. эта цифра выросла до 52,7 %)[188]. Е. Гайдар ссылается как на очевидный факт на неконкурентоспособность продукции гражданского машиностроения СССР на мировом рынке. Но в доказательство этой, казалось бы, очевидности, ссылается на данные торговли СССР с развитыми странами (куда советская промышленность умудрялась пристроить на 838 млн долларов продукции)[189]. Но Е. Гайдару должно быть известно, что мировой рынок значительно шире, чем рынок развитых стран. СССР экспортировал продукцию машиностроения в страны Третьего мира. Так, например, в 1980 г. СССР экспортировал 2,5 тыс. станков.

По экспорту оружия и военной техники СССР стоял на первом месте в мире, осуществляя 28 % продаж[190].

Положительное сальдо внешней торговли в 1980 г. составило 5171 миллионов инвалютных рублей (то есть более 7 миллиардов долларов). В 1985 г. положительное сальдо упало до 3235 миллионов. В 1986 г., несмотря на падение цен на нефть – возросло до 5699 миллионов. В 1980–1985 гг. экспорт вырос на 10 %[191].

Е. Гайдар утверждает: «К началу перестройки нарастание внешнего долга страны приобрело лавинообразный характер»[192]. Однако цифры более скромны, чем их интерпретация либеральным экономистом: в 1984 г., т. е. в последний год «застоя», сальдо внешнего долга СССР составило 5,9 млрд долл. Это меньше, чем в 1981 г., когда этот показатель составил 6,4 млрд долл. Лишь в 1986 г., т. е. не к началу Перестройки, а после ее начала и после чернобыльской катастрофы сальдо составило 15,1 млрд долл. Величина, впрочем, для Советского Союза вполне терпимая.

Нефтедоллары позволяли СССР создать развитую систему социального государства, поддерживать уровень жизни, приближающийся к странам Запада и опережающий «Третий мир». Когда советское руководство обвиняют в том, что нефтедоллары не были использованы для модернизации экономики, это не вполне справедливо – в экономику вкладывались миллиарды рублей (а значит и долларов). Проблема заключалась в неэффективности этих вложений, а также в том, что у советского руководства не было понимания задач постиндустриальной модернизации. В Кремле мыслили валовыми категориями. Но чего мы хотим от Политбюро, если и российское руководство до сих пор занимается «удвоением ВВП», вместо того, чтобы выстраивать структуры пост-индустриального общества.

Можно согласиться с С. Забелиным, который предлагает рассматривать кризис системы СССР как первый пример осуществления предсказаний авторов доклада Римскому клубу «Пределы роста» 1972 г. СССР приближался к пределам индустриального роста. В докладе, в частности, говорилось, что когда месторождения начинают истощаться, «становится необходимым использование всевозрастающих объемов капитала в ресурсных отраслях, в результате чего уменьшается доля, идущая на инвестирование и обеспечение роста в других отраслях. Наконец, инвестирование становится настолько малым, что уже не может покрывать даже амортизацию капитала, и наступает кризис промышленной производственной базы». Проявлением этой же тенденции являлся и нараставший в СССР экологический кризис[193].

Мысль Забелина нуждается в существенном уточнении. Советская система распалась не потому, что кончились ресурсы – Россия и поныне снабжает ими ближнее и дальнее зарубежье. Пределы роста заключались в том, что система не могла расти вширь, наращивать количественные показатели, сохраняя прежнюю структуру. В этом и заключался ее фундаментальный кризис – это был кризис централизованного, монополизированного индустриального общества. Изменение структуры социальных отношений СССР в 1980-1990-е гг. было неизбежно.

Советская система, пока ей хватало ресурсов, обеспечивала экономический рост и социальную стабильность. Поэтому, когда общество в своем развитии подошло к барьеру новой научно-технической революции, к решению задач постиндустриальной эпохи, правящая элита долго не решалась сделать следующий шаг. Дело в том, что любые подвижки к новым постиндустриальным отношениям были губительны для государственного «социализма». Такой переход требовал перестройки социального организма на новых основаниях, отказа от стремления к всеобщей управляемости в пользу большей автономности и творческой деятельности, горизонтальных, более равноправных социальных и коммуникативных связей. Не управляемые государством связи должны были выйти из тени так или иначе, и они вышли – полу-мафиозной экономикой с одной стороны и гражданским обществом – с другой. Если в середине XX в. задачи, стоявшие перед страной, требовали организации общества в виде «вертикали», то теперь требовалась «горизонталь», не пирамида, а корни травы.

Жесткость, негибкость социальной модели СССР практически исключала возможность плавных перемен. Страх перед разрушением ставил правящую элиту СССР в тупик – перемены губительны, но без них невозможно дальнейшее развитие экономики и общества. Индустриальная система достигла пределов роста, а понимания постиндустриальных задач у элиты практически не было. Не будем строго судить ее за это – теоретическое осознание проблемы информационной революции появилось в нашей стране только в ходе Перестройки. Сложившаяся в СССР система подавляла альтернативные индустриализму формы организации труда и жизни, что загоняло их в тень и не позволяло заняться современным производством. Без этого «фермента» хозяйство в целом тоже не могло преодолеть рубеж научнотехнической революции и перейти к широкомасштабному производству технологий постиндустриального (информационного) общества. Проблема научно-технической революции, которая будоражила умы Андропова и Горбачева, заключалась не столько в способности советской экономики произвести экспериментальные образцы компьютерных технологий, а в том, что для их эффективного внедрения необходима горизонтальная социальная инфраструктура, способная обеспечить интенсивный обмен информацией. Отсутствие социальных условий информационно-технологической революции определяло постепенное, но неуклонное отставание СССР в международном соревновании, от итогов которого зависели не только позиции Союза как сверхдержавы, но и социальное благосостояние и безопасность его населения.

Столкнувшись с кризисом существующей в СССР социальной системы, правящая элита в лице ее ведущих лидеров и их советников не осознавала комплексности проблемы. Но поступившая «наверх» информация свидетельствовала: стимулы деятельности и работников, и руководителей гасятся, растет недовольство всех слоев населения их положением, коррупцией и привилегиями, темпы количественного роста продукции падают, а ее качество вызывает недовольство покупателей, нарастает дефицит всего от колбасы до природных ресурсов нарастает межэтническая напряженность, развиваются общественные движения, пропагандирующие необходимость перемен, возникла угроза отставания в гонке вооружений и падения международного престижа страны.

В этих условиях переход к реформам в 1980-е гг. был неизбежен, кто бы не пришел к власти в середине десятилетия. От фигуры лидера зависели некоторые особенности, стиль преобразований. Но в целом все наследники Брежнева лучше знали, от чего хотят уйти, чем то, что надеются построить.

Советская социальная структура 1970-х – начала 1980-х гг. была достаточно прочной, могла выдерживать большие нагрузки, но боялась перемен. Отклонение от основных параметров системы на критическую величину (точного размера которой никто не знал) несло угрозу неуправляемого разрушения.

Неизбежность «перестройки»

Перестройка перевернула жизнь страны и вызвала разнообразие мнений, прежде всего – о причинах и характере самой Перестройки. В зеркале преобладающих в обществе мифов, давным-давно, двадцать лет назад, существовала монолитная, как ледяная глыба, Империя СССР. Для одних сказочников она была Империей зла, в которой все люди мучились в рабстве и подчинялись как зомби страшному коммунистическому режиму. Для других сказителей, это была великая и могучая Империя добра, которая несла всему миру свет справедливости. Но вот однажды на вершине ледяной глыбы появился добрый (злой) император – он же волшебник. Он стал говорить волшебные речи и делать руками магические пассы, и глыба стала таять. Он шаг за шагом разрушал свою империю, подчиняясь воле Запада (по другой версии – стремлению к Свободе). По мановению его магических действий рабы превратились в свободных людей (другими словами: добропорядочные подданные империи – в безумцев). Под руководством мудрых сторонников демократии (кукловодов из ЦРУ), народ (толпа) вышел на улицу, сокрушил Империю, не оставив камня на камне. Из народа (толпы) вышел супергерой свободы (разрушения), который могучей рукой отодвинул сыгравшего свою роль импе-ратора-всшшебника и надел на себя царский венец. И стали люди свободными (нищими), зажили в новой стране.

И вот мы живем в стране, которой 20 лет, празднуем новые праздники с многовековой традицией и слушаем сказки про день сегодняшний, так и не разобравшись во вчерашнем. Так что сказке не конец.

История Перестройки – замечательное поле для псевдологических манипуляций и ловушек. Если Вы цените свободу, то Вы должны приветствовать разрушение Империи, подавлявшей свободу ради справедливости. Если Вы недовольны нынешней нищетой и бесправием, посмотрите, что бывает, когда люди хотят что-то изменить в этой жизни. Получается еще хуже – развал страны.

Эта нехитрая логика основана на несложных подменах и упрощениях. Подмена первая: представить СССР как что-то одномерное, где люди не живут, а служат идее. Реальный Советский Союз был хоть и особенной страной, но населенной нормальными людьми со своими нуждами, собственными размышлениями, идейными и социальными противоречиями. Во всяком случае, накануне Перестройки это было не тоталитарное (полностью управляемое из центра), а авторитарное государство, ограничивающее политические свободы, но не устраняющее многообразие общества. СССР не был воплощением ни справедливости, ни несвободы[194].

Подмена вторая: соединить под словом «Империя» две совершенно разные вещи – страну и режим. В результате причины Перестройки отождествляются с причинами распада СССР, хотя это не одно и то же. Более того, распад СССР во многом является результатом поражения Перестройки. Преодоление авторитарного режима вовсе не обязательно ведет к распаду страны. Если разделить борьбу с режимом и распад страны, не забывая о возможных причинно-следственных связях между этими двумя явлениями, станет заметно, что коммунистический режим перестал существовать раньше, чем стал необратимым распад страны.

Причины событий кроются не только в злой (доброй) воле правителей, но и в стремлениях миллионов людей к лучшей жизни. Надо отдать должное Горбачеву – когда события только набирали оборот, он был скромен в оценке своей роли. Одним из его любимых выражений было: «раскручивается маховик». Тяжелая, инерционная система сдвигается с места. Если не прикладывать к ней усилий многих людей, «маховик» остановится. Движение потухнет в ней, накопившиеся противоречия не найдут выхода, и некоторое время спустя прогремит социальный взрыв. Не бархатные митинговые перемены, а бунт и гражданская война. Сумгаит в масштабах одной шестой части суши.

Или, как полагают многие сегодня – Перестройка вовсе была не нужна. Следовало просто все оставить как есть и подавлять любые попытки к изменению системы. Собственно, такая постановка вопроса является самой честной в упрощенной критике Перестройке. Но упрощенная – не значит убедительная. Если автор критикует сам факт перемен, то он должен ответить на вопрос: сколько времени социально-политическая система СССР могла находиться совершенно неизменной, в рамках модели, сохранявшейся в 1965–1982 гг.? Десять лет? Тогда Перестройка началась бы в 1995 г., и чем бы это было лучше? Четверть века? И как бы мы жили теперь, отстав еще сильнее от перемен остального мира? Тысячу лет?

Обычно здесь сторонники «замораживания» общественного строя СССР на уровне середины 1970-х гг. здесь возмущаются: не надо утрировать! Мы же не утверждаем, что вообще ничего не следовало менять. Что-то нужно, но не то и не так, как Горбачев.

И в этот момент консервативная критика Перестройки рушится, как карточный домик. Потому что если Вы признаете, что нечто следовало изменить, что какие-то преобразования были нужны, то вы должны предложить свой проект Перестройки, более убедительный, чем реформы 1983–1991 гг. И убедительный не только для Вас, и не просто для какой-то группы людей, которые задним числом знают, чем кончилась Перестройка и имеют свое мнение о причинах ее провала. Задача, которая стояла перед Андроповым, Горбачевым и их соратниками была куда сложнее потому, что они еще не знали, чем все кончится и куда пойдет. Они не знали того, что мы знаем или думаем, что знаем.

Мы можем обвинить реформаторов в ошибках лишь при том условии, если их об этих ошибках письменно предупреждали уже тогда – в ходе самих реформ, а они не вняли, не приняли требований, выдвинутых уже тогда. Но и в этом случае критика будет справедливой, если можно доказать, что отвергнутые или проигнорированные альтернативные предложения дали бы лучший результат. Такова честная позиция в споре об ответственности Горбачева. Но, увы, сейчас и спора-то нет – подавляющее число мемуаристов и публицистов достигли консенсуса в одном вопросе – о «козле отпущения». Именно на Горбачева следует переложить коллективную ответственность всех действовавших тогда чиновников и политиков, всех, как говорил В. Черномырдин, «не просто участников, а соучастников».

Однако даже если отказаться от такого горбачевоцентричного обличительства, проблема критического анализа Перестройки не снимается с повестки дня. Да, в тех исторических условиях трудно было найти оптимальный путь преобразований. Но теперь, когда в нашем распоряжении обильная информация о результатах Перестройки, ее замысловатом маршруте – самое время интеллектуально прожить Перестройку снова. Эта задача вдвойне актуальна потому, что задачи, поставленные перед страной самой жизнью в середине 1980-х гг., до сих пор не решены. А пока они не решены, наше общество не может двигаться дальше вперед, оно может только откатываться назад от планки задач Перестройки, проще говоря деградировать.

Системный кризис

Итак, была ли Перестройка неизбежной? В этом вопросе кроется некоторое коварство, его можно понять так: были ли неизбежны именно те реформы, которые известны как «Перестройка», распад СССР и даже последующие реформы 1990-х гг. Но весь этот «развал» представляет собой сложный ряд событий со множеством альтернатив и развилок. Проблема станет более ясной, если разбить ее на ряд подвопросов. Могли ли сохраняться в течении еще нескольких десятилетий:

1. Система государственного управления экономикой, исключающая негосударственные формы собственности на промышленные предприятия;

2. Коммунистический режим;

3. Государство СССР.

Перестройка в том виде, как она начиналась, поставила на повестку дня только первый вопрос, и лишь со временем обнажался системный характер кризиса, с которым столкнулась страна. Перестройка и ее последствия стали результатом как самого кризиса, так и несогласованных действий разных сил, искавших выход из него. Причины Перестройки – это сам кризис, определивший правила социально-политической игры периода перемен. А вот каким могло стать общество в итоге периода – зависело от игроков.

Что же было предопределено заранее?

Советская социальная структура 1970-х – начала 1980-х гг. была достаточно прочной, могла выдерживать большие нагрузки, но боялась перемен. Отклонение от основных параметров системы на критическую величину (точного размера которой никто не знал) несло угрозу неуправляемого разрушения. Правящая элита чувствовала это и гасила импульсы перемен, исходившие от отдельных своих лидеров.

В чем была причина этой хрупкости? Особенность индустриального общества СССР в сравнении со странами Западной Европы и Северной Америки, заключалась в том, что политическая, социальная и экономическая структуры СССР создавались как сверхгосударствен-ные и сверхцентрализованные, монополизм власти стремился к абсолютному, монополизм экономики носил технологический характер. В то же время, начиная с 1950-х гг. росла автономия социальных и экономических групп во всех общественных сферах СССР. Этот неизбежный процесс сопровождался рассогласованиями в системе, так как ав-тономизация различных социальных структур происходила с разной скоростью. В результате из относительно стройной сталинской социальной пирамиды возникла сложная социальная структура со множеством внутренних «трещин», конфликтов и противоречий.

Советская социальная структура включала в себя характерные для индустриального общества слои: рабочие и примыкающие к ним полупролетарские слои (прежде всего колхозное крестьянство), относительно небольшие маргинальные слои (с одной стороны – бомжи, «жалобщики» – советские безработные, хотя в СССР почти не было безработицы; с другой – теневые предприниматели), обширный средний класс – интеллигенция и служащие, менеджерские слои (прежде всего хозяйственный директорат), правящая бюрократия (номенклатура). По мере обострения кризисов социальной системы СССР росли противоречия между этими слоями. Рабочие и интеллигенция стремились к росту уровня и качества жизни, приближающегося к уровню жизни правящей элиты (тем более, что социальное равноправие было декларировано официальной идеологией). Всеобщее возмущение вызывали номенклатурные привилегии, неэффективность работы бюрократического аппарата, произвол и безответственность чиновников, коррупция. В то же время основные социальные слои привыкли к преимуществам развитого социального государства – доступному образованию и медицинскому обеспечению, отсутствию заметного социального расслоения. Но практически все ставили вопрос о значительном увеличении качества обслуживания людей во всех сферах советского общества. Интеллигенция была готова вступить в борьбу с номенклатурой как за места в государственном аппарате, так и за свободный доступ к информации – основному ресурсу интеллигенции, который пока контролировался номенклатурой. Противоречие между частью общества и номенклатурой сочеталось с растущими противоречиями также внутри номенклатуры.

Советская система, пока ей хватало ресурсов, обеспечивала экономический рост и социальную стабильность. Поэтому, когда общество в своем развитии подошло к барьеру новой научно-технической революции, к решению задач постиндустриальной эпохи, правящая элита не решалась сделать следующий шаг.> Дело в том, что любые подвижки к новым постиндустриальным отношениям были губительны для государственного «социализма». Такой переход требовал перестройки социального организма на новых основаниях, отказа от стремления к всеобщей управляемости в пользу большей автономности и интеллектуальности личности и коллективов, более равноправных социальных и коммуникативных связей. Если в середине XX в. задачи, стоявшие перед страной, требовали организации общества в виде «вертикали», то теперь требовалась «горизонталь», не пирамида, а сеть.

Жесткость, негибкость социальной модели СССР практически исключала возможность плавных перемен. Страх перед разрушением ставил правящую элиту СССР в тяжелое положение. Надежды на рынок и невозможность просто погрузить в него экономику, приспособленную к совсем другим отношениям. Индустриальная система достигла пределов роста, а понимания постиндустриальных задач у элиты практически не было. Не будем строго судить ее за это – теоретическое осознание проблемы информационной революции появилось в нашей стране только в ходе Перестройки. Сложившаяся в СССР система подавляла альтернативные индустриализму формы организации труда и жизни, что затрудняло проведение научно-технической революции и переход к широкомасштабному производству технологий постиндустриального (информационного) общества. Проблема научно-технической революции, которая будоражила умы Андропова и Горбачева, заключалась не столько в способности советской экономики произвести экспериментальные образцы технологий компьютерной эпохи, а в том, что для их эффективного внедрения необходимы сетевые, а не командные связи между людьми, автономия творческих групп, интенсивный обмен информацией и т. д. Отсутствие социальных условий информационно-технологической революции определяло постепенное, но неуклонное отставание СССР в международном соревновании, от итогов которого зависели не только позиции Союза как сверхдержавы, но и социальное благосостояние и безопасность его населения.

Важный результат централизации общества – наследия тоталитарных 1930-х гг. – эффект резонанса кризисов. Управляющий центр одновременно воздействует на все стороны жизни, во все вмешивается. В результате все кризисы усиливаются одновременно, накладыва-ясь друг на друга, резонируя и усиливая друг друга. Как полк солдат, который марширует по мосту в ногу, раскачивая его строевым шагом, одновременными ударами. И мост рушится. Так и СССР к середине 1980-х гг. СССР встал перед угрозой социальной катастрофы.

Советский Союз столкнулся с целой группой кризисов. Во-первых, это был кризис сверхдержавы, выразившийся в том, что СССР встал перед угрозой отставания в гонке вооружений, а также столкнулся с тяжелым положением в Афганистане. Население все сильнее разочаровывалось в достижениях советской экономики, сравнивая их с достижениями стран Запада. Во-вторых, этно-демографические диспропорции и различие стадиальных и цивилизационных состояний народов СССР уже с трудом компенсировались с помощью центральной системы управления и слабеющего социального государства, все менее обеспеченного ресурсами.

В-третьих, проявился кризис «государственного социализма», то есть государственно-монополистического индустриального общества. Система социально-экономических отношений, основанная на массовом стандартизированном производстве, лишении работника инициативы, бюрократическом управлении всеми экономическими процессами, уже не могла обеспечить дальнейшего роста эффективности производства, выпуска продукции, которая требовалась для нужд обороны и для удовлетворения растущих качественных потребностей населения.

Рост культурного уровня жителей СССР позволял им не только отдавать предпочтение качественным показателям продукции, но и осознавать опасности, о которых они раньше не задумывались. Прежде всего, это касается экологической проблемы.

В-четвертых, развивался кризис авторитарной политической системы. Советские люди уже не хотели мириться с ролью бессловесных объектов управления, тем более, что коммунистическая идеология объявляла: в СССР существует советская демократия, и народ является хозяином страны. Постепенно сформировалась основа гражданского общества – самостоятельные от власти общественные течения. Всеобщее возмущение вызывали номенклатурные привилегии, неэффективность работы бюрократического аппарата, произвол и безответственность чиновников, коррупция. Разумеется, все познается в сравнении, и сегодня мы можем считать ситуацию того времени сносной. Но важно отношение к ситуации советского человека того времени.

Советский человек как минимум с 1970-х гг. жил уже не мечтами о коммунизме и не напряжением «Холодной войны». Даже государство даровало ему «развитой социализм» и «разрядку». Война и атомная угроза делали из советского человека пацифиста: «Спросите вы у тишины, хотят ли русские войны».

Советский человек жил удовлетворением растущих потребностей. «Строительство социализма», требовавшее огромного напряжения сил в 1930-е гг., манило грядущим «удовлетворением», и начиная с 1950-х гг. «предприятие» советского народа стало давать все более ощутимую отдачу. Потребности удовлетворялись, стимулируя труд и творчество с одной стороны, и разгоняясь по мере появления новинок потребительской продукции в стране и мире – у соседа и в рекламе. Вчерашние крестьяне были рады коммуналке, столовке и сапогам. Рожденный в советском городе послевоенный горожанин стремился к отдельной квартире с хорошим телевизором, холодильником, о даче, автомобиле как о признаках достойного, нормального образа жизни. Сложности в получении колбасы он воспринимал с возмущением, яркие упаковки зарубежных товаров – с растущим интересом. На очереди стояли видеомагнитофоны и персональные компьютеры.

Советский человек вырос из сверхцентрализованной экономики как ребенок из школьной формы. Это была добротная форма, и мы скучаем по ней, тем более, что многим приходится ходить в лохмотьях. Но надеть старую форму уже нельзя, и носить ее дольше было невозможно.

В принципе советская промышленность могла и далее выпускать потребительскую продукцию, которая все меньшее соответствовала потребностям населения. Одновременно мог и дальше нарастать дефицит востребованной продукции. Еще несколько лет годами могло нарастать раздражение низов и даже прорываться локальными бунтами, как в 1960-е гг. Но предотвратить всеобщий бунт могла или большая гибкость политической системы, или то или иное решение социальных проблем, переплетенных с этническими. Системный кризис вызывал нарастание массового раздражение властью, которая не может остановить накопление проблем, не может обеспечить удовлетворение потребностей, которые двадцать лет назад казались несбыточными, а теперь – очевидными.

Сценарии некоторых диссидентских авторов, пророчивших массовую бойню, голод, одичание страны[195] – всего лишь продолжение в будущее тех процессов, которые действительно развивались в конце 1970-х – начале 1980-х гг. Но для того, чтобы все «мины замедленного действия», заложенные под основание СССР, взорвались одновременно и привели к действительно катастрофическим последствиям, необходимо было выполнение двух условий: сохранение авторитарно-централизаторской стратегии правящей группировки (то есть синхронность социальных процессов, которая ведет к «резонансу») и подавление гражданской активности (условие накопления энергии низов для разрушительного бунта). К счастью, эти условия не были соблюдены. Во-первых, в борьбе централизаторской и регионалистской альтернатив накануне Перестройки победила вторая. Во-вторых, КПСС не удалось сохранить за собой монополию на общественную жизнь, и в конце 1980-х гг. на арену вышли гражданские движения, скорректировавшие ход событий.

Таким образом, дальнейшее развитие советского общества с неизбежностью требовал отказа от жесткой модели «государственного социализма». В этом смысле Перестройка была неизбежна. Однако направление реформ, их результаты и судьба СССР как единого государства зависели от расстановки сил в правящей элите и обществе и внешнеполитического положения.

Верхи хотят…

Успешное реформирование сложившейся системы могло начаться только изнутри правящего класса. Недовольство, вызревающее в обществе, еще не могло вылиться в формы массового политического протеста в масштабах всей страны. Бунты были возможны, но пока не связанные между собой. В СССР не существовало легальной оппозиции. Реформистская группировка в высшем руководстве могла усиливать свои позиции только при условии крайне осторожных действий, укрепления своей защищенности со стороны окружающих ее бюрократических структур, имевших иное представление о необходимых переменах. Поэтому скрытое выдвижение реформистов в высший эшелон власти имело ключевое значение для выбора варианта реформ и момента их начала. Но сами реформисты не могли на начальном этапе отказываться от коммунистической идеологии.

Впрочем, как показал более поздний опыт 90-х гг., реформирование, основанное на радикальном отказе от коммунистической перспективы и социалистических ценностей, не оказалось более удачным.

Правящая элита все в большей степени стремилась к преодолению отчуждения от собственности. Эта мысль стала банальной еще во времена Перестройки, и в современной публицистике превратилась чуть ли не в главное объяснение начала реформ.

Это стремление было пока относительно платоническим и выражалось не в каком-то требовании приватизации, о чем большинству чиновников и думать было страшно, а в скромной по нынешним временам коррупции, а также в так называемых «ведомственности» и «местничестве», усиливающих противоречия в среде правящей элиты. Значительная часть бюрократии стремилась превратиться в буржуазию, но если мы сравним круг реформаторов 1980-х гг. и состав «се-мибанкирщин» 1990-х и 2000-х годов, то убедимся – собственность перешла не к тем, кто начал реформы. Это были совсем разные даже по складу люди, представлявшие разные слои номенклатуры. Реформаторы руководствовались идеями, проектами преодоления кризиса общества и государства, а не желанием «заиметь свечной заводик». Те, кто мечтали о заводике или отрасли, не инициировали реформы, а воспользовались ими, причем уже на поздней стадии, когда преобразования не в первый раз изменили направление и форму. Конкретные противоречия в аппарате в канун и в начале Перестройке представляли собой борьбу за контроль над частями общегосударственной собственности, далекий от последующих конфликтов вокруг приватизации.

Реформы были поддержаны широкой коалицией групп правящего класса, часть которой выступали, напротив, за «наведение порядка», подавление коррупции и ведомственности.

В конкретно-исторической ситуации середины 1980-х гг. гораздо большее значение, чем борьба за собственность, имела тема карьерного продвижения. При Брежневе обновление кадров протекало крайне медленно в результате политики стабилизации кадров. Такое положение подрывало основной принцип бюрократической иерархии – принцип карьеры, который гарантировал бюрократу со временем продвижение по службе. «Застой» в карьерном продвижении парали-зовывал и другие механизмы бюрократического общества – в том числе бюрократическую экономику. Без карьерного стимула чиновники и директора не только теряли желание развивать порученное им дело и обращались к кормушке коррупции, но и все больше раздражались отсутствием перемен. Накопление недовольства против стариков, занимавших вышестоящие посты и не дававших дорогу следующей генерации номенклатуры, становилось мощной бомбой, заложенной под режим брежневского равновесия.

Таким образом, не удивительно, что номенклатура самых разных взглядов поддержала политику обновления. Пути обновления виделись по-разному, но правящий класс в целом был готов постепенно начать преобразования.

Программа реформ

По мере развития общей культуры населения все большее количество людей начинало обращать внимание на охватывающий СССР кризис. Обстановка психологического недовольства способствовала быстрому распространению критической информации, даже когда телевидение, радио и газеты сообщали прямо обратное. Недовольство условиями своей собственной жизни превращалось (пока у меньшинства) в недовольство системой. Ощущение «Так жить нельзя» и «Мы ждем перемен» уже становилось преобладающим.

Но откуда в обществе «тоталитаризма» могли взяться реформистские идеи? Может быть, их забросили листовками из-за рубежа или тайно внушили загадочным «агентам влияния»? При всей важности тамиздата и влияния мировой политической мысли на СССР, основы нашего идейного плюрализма формировались внутри страны, и уже очень долго. «Тоталитарное» или иными словами «морально-политическое единство советского народа», насколько оно вообще существовало, осталось в сталинском прошлом. Советское общество уже не было идейно монолитным. Наряду с официальным марксизмом-ленинизмом (в его интернационалистической и державно-националистической разновидностях), в среде интеллигенции были распространены либеральное западничество, державное почвенничество и неортодоксальный демократический социализм. Эти направления вступали друг с другом в разнообразные альянсы и конфликты на ниве культурной жизни. Официальная идеология вела борьбу против всех видов неортодоксальности, но это уже давно не была борьба на уничтожение. Многократно критикуемые, деятели культуры не отказывались от своих взглядов, но и не переходили в решающие атаки на режим. Они пока лишь готовились к такому наступлению, к решающей борьбе за умы. Уже в первой половине 1980-х гг. возникли ядра будущих «партий» времен Перестройки – «патриоты» и «либералы»[196] «окапывались» в толстых журналах, народники исследовали мыслителей прошлого и пели песни, западники писали в самиздат или делали партийногосударственную карьеру. Распространенным и влиятельным типажом стал «шестидесятник» или либеральный коммунист. Его мировоззрение складывалось из эклектического сочетания коммунистических мифов и либеральных ценностей индивидуальной свободы. Либеральные коммунисты не были тогда приверженцами либеральной идеологии и склонялись к демократическому социализму. Но их идеологические пристрастия были основаны на мифах, и когда в ходе Перестройки выяснится, что Ленин – не демократ, НЭП – не идеал рыночного социализма, а западные супермаркеты ломятся от продуктов – тут большинство «шестидесятников» быстро уверует в обычный либерализм, перейдет к апологии капиталистических отношений.

В 1950-1980-е гг. в недрах слоя специалистов-интеллигентов и служащих (в условиях СССР – среднего слоя) формировались зачатки гражданского общества – системы горизонтальных, независимых от государства общественных связей. Однако пока это были изолированные друг от друга круги неформального общения, связанные с музыкальной культурой (клубы самодеятельной песни и рок-движение), хобби, семейными и дружескими узами, и лишь иногда – с общественной активностью. Крупнейшими общественными движениями того периода были культурно-экологическое (дружины охраны природы, актив Всероссийских обществ охраны природы и памятников истории и культуры), песенно-музыкальное (КСП и рок-движение), педагогическое (коммунары, педагоги-новаторы) и правозащитное (диссиденты). Только последнее носило открыто оппозиционный характер.

Консервативный идейно-политический каркас системы не был рассчитан на новые запросы людей (будь то желание авторов «Метрополя» публиковать аполитичные произведения, отрицающие каноны «социалистического реализма»; либо любовь молодежи к нетрадиционной музыке или повальная склонность к приобретению яркой модной одежды). Противопоставляя себя неконтролируемому интеллектуальному и художественному творчеству, режим провоцировал средние слои на переход к творчеству социальному.

Попытки наступления на общественность в первой половине 1980-х гг. показали ограниченность возможностей власти – однажды попробовав вкус самостоятельного мышления и обсуждения социальных проблем, люди уже не могли от этого отказаться. В целом общество противостояло идее централизаторской модернизации за счет «затягивания поясов». Эти настроения охватили также и широкие слои правящей элиты, что в конечном итоге стало решающим фактором выбора ее лидеров.

Общественная среда России могла бы поддержать реформы, основанные на антиавторитарных и социальных ценностях. Реформистской группировке предстояло хотя бы в общих чертах разработать модель таких преобразований. В конкретных условиях первой половины 1980-х гг. «либералам» из правящей элиты не нужно было искать модель реформ самим. Концепции, обсуждавшиеся в неформальных кругах общественности фокусировались и формулировались диссидентской средой, затем проникали в «либеральные» круги научной и творческой элиты, советников правящей элиты, а от них – к «реформистам» в правящей группе. Приход к власти антиведомственной коалиции «реформистов» и «модернизаторов» дал старт борьбе идей, которая должна была определить направление выхода из кризиса советского общества. Но нельзя забывать, что эти идеи были продуктом той эпохи, и никакой другой. Они исходили из простого предположения, что сочетание рынка и государственного регулирования решит накопившиеся проблемы. Все оказалось сложнее. Тем не менее, когда сегодня говорят о полном отсутствии «проекта Перестройки», это неверно. В общих чертах он существовал. Так, например, в сухом остатке программной речи Горбачева на XXVII съезде КПСС можно выделить такие положения:

Горбачев ставил перед реформой следующие задачи:

1. Усилить эффективность централизованного руководства экономикой, производством и сбытом продукции;

2. Изменить роль центра в пользу стратегического планирования и ослабить вмешательство центральных органов в повседневный экономический процесс;

3. Установить прямую зависимость материального вознаграждения от эффективности работы;

4. «Перейти к экономическим (то есть не административным, а финансовым – А. Ш.) методам руководства на всех уровнях хозяйства, для чего перестроить материально-техническое снабжение, усовершенствовать систему ценообразования, финансирования и кредитования, выработать действенные противозатратные стимулы»;

5. Создать комплексы «взаимосвязанных отраслей, научнотехнических межотраслевых центров, разнообразных форм хозяйственных объединений, территориально-производственных образований»;

6. Обеспечить «оптимальное сочетание отраслевого и территориального управления хозяйства, комплексное экономическое и социальное развитие республик и регионов, налаживание рациональных межотраслевых связей»;

7. «Осуществить всестороннюю демократизацию управления, повысить в нем роль трудовых коллективов, усилить контроль снизу, подотчетность и гласность в работе хозяйственных органов»[197].

Еще сомнительнее и предложения Горбачеву идти по «китайскому пути». Если вынести за скобки все те особенности реформ в КНР, которые обусловлены спецификой Китая и той стадии общественного развития, которую он проходил в конце XX в., то на долю Горбачева остается немногое – авторитарная модернизация, роспуск колхозов, «открытые экономические зоны», еще некоторые формы преобразований, применимость которых в СССР не очевидно[198]. Но в том-то и дело, что до 1988 г. в СССР проводилась вполне авторитарная модернизация – никаких свободных выборов не проводилось, ставка делалась на технологическую модернизацию, «наведение порядка» и т. п. И этот путь привел в тупик. «Расколхозивание» в постсоветских странах дало совсем не те результаты, на которые рассчитывала либеральная общественность. А идея предоставить таможенные льготы отдельным территориям тут же переплелась с национал-сепаратизмом. Не будем забывать, что китайские реформы в 1980-е гг. развивались совсем не гладко. Так что у Горбачева было немало оснований для скепсиса по поводу «китайского пути».

«Поражение в «холодной войне»

Важнейшим обстоятельством, которое воздействовало на социальную систему СССР, стал геополитический кризис, в котором очутилась страна. Какую роль играли внешние обстоятельства при переходе к реформам? Стал ли СССР жертвой «Холодной войны»? Какой фактор был определяющим при выборе направления преобразований – внутренний или внешний?

Какую роль политика Рейгана играла в стимулировании преобразований, в какой мере Рейган делит с Горбачевым лавры «отца перестройки»?

В середине 1970-х гг. сложился примерный паритет стратегических ядерных сил между СССР и США. Каждая сторона утверждала, что противник несколько превосходит ее по тем или иным видам ядерного оружия и его носителей. Но в условиях, когда любой из противников мог уничтожить все живое на планете, состояние паритета стало фактом, не зависящим от незначительных колебаний в числе носителей и боеголовок. По данным министра обороны США К. Уайнбергера США имели в 1979 г. 20400 боеголовок всех типов, а СССР – 3400 (данные о советских вооружениях приблизительны, другие американские исследователи дают иные данные, обычно меньшие). Но боеголовка боеголовке рознь. По данным маршала С. Ахромеева, первого заместителя начальника Генерального штаба Министерства обороны, в 1980 г. СССР имел 8000 стратегических зарядов, а США – 9700[199].

Считается, что СССР не мог выдерживать дальше гонку вооружений. Это мнение горячо поддерживает и М. Горбачев: «Оказалось, что военные расходы составляли не 16, а 40(!) % госбюджета, продукция ВПК – не 6, а 20 % валового общественного продукта»[200]. Однако позиция отца разоружения не вполне объективна. К тому же Горбачев не объясняет методику его советников, которые представили такие данные. Насколько в них учтена продукция двойного назначения, которая использовалась и в гражданских целях, «вытягивая», а не «глуша», экономику? Более детальные оценки собственно военных расходов все же подтверждают цифру в 16 % бюджета к началу Перестройки[201]. СССР за свою историю переживал в отношении военных нагрузок и гораздо худшие времена.

Роль ВПК в советской экономике несколько мифологизирована. В современной индустриальной экономике даже на Западе роль ВПК в развитии производства и технологий очень велика, многие производства в нашем взаимосвязанном мире так или иначе связаны с военными сферами, но это не значит, что «все работают в ВПК».

В 1980 г. в связи с конфликтом из-за ракет средней дальности, вторжением советских войск в Афганистан и началом Польской революции вспыхнул второй этап «Холодной войны» или, иными словами, «вторая Холодная война».

В отличие от первой «Холодной войны», которая была «встречным сражением» двух систем, и от «разрядки», сопровождавшейся экспансией прокоммунистических сил в «Третьем мире», «вторая Холодная война» была для СССР оборонительной. Лидеры коммунистической бюрократии осознали отсутствие у них ресурсов для продолжения экспансии и стремились к сохранению status quo, к равновесию. Новая динамичная американская администрация, поддержанная европейскими неоконсерваторами, надеялись не только вернуть утерянные в 1975–1979 гг. позиции, но и довести Холодную войну до «победного конца».

Администрация Р. Рейгана фактически поставила перед собой задачу добиться разорения СССР. Насколько удалось ее выполнить, насколько политика конфронтации, избранная администрацией Рейгана, инициировала распад СССР, и, следовательно, можно ли говорить о победе США в «Холодной войне»?

Продолжая соревнование с СССР на ниве стратегических ракетных вооружений, администрация США решила резко активизировать противоборство в других сферах, одновременно нанося удары по экономике СССР. В ноябре 1982 г. вышла директива президента NSDD № 66 (Директива по защите национальной безопасности). Она провозглашала, что цель политики США – подрыв сырьевого комплекса СССР. Другая основополагающая директива NSDD-75, принятая в январе 1983 г., шла еще дальше. Она предусматривала дополнительное финансирование оппозиционного движения в странах Восточного блока в размере 108 миллионов долларов.

Внезапно «заболев марксизмом», Рейган утверждал: «постоянный спад экономического развития и рост военного производства ложатся тяжелым бременем на плечи советского народа. Мы видим, что в СССР политическая структура не соответствует экономической базе, что производительные сипы общества сковываются политическими силами»[202]. Если бы Рейган верил в это теоретическое построение всерьез, ему следовало бы способствовать развитию экономики СССР, чтобы она «взломала» политические оковы. Но президент США взял курс на подрыв «производительных сил» противника, чтобы придать изменениям в СССР катастрофический или, выражаясь словами Рейгана, революционный характер.

Чтобы запугать советское руководство, в 1983 г. Р. Рейган заявил, что готов в нарушение договора о Противоракетной обороне (ПРО) перенести гонку вооружений в космос, где создать «зонтик» против советских ракет. Эта «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) вызвала резко негативную реакцию Кремля – у СССР не было технологий, чтобы создать свою СОИ. Впрочем, как выяснилось, таких технологий не было и у США. Они не добились заметных успехов на новом витке гонки, создать новые технологии ПРО в XX веке не удалось. Поэтому и СССР мог обходиться штатными затратами на оборону.

Центр тяжести противоборства сместился в сферу сырьевых ресурсов. По оценкам западных финансовых кругов валютные запасы СССР составляли 25–30 миллиардов долларов[203]. Для того, чтобы подорвать экономику СССР, американцам нужно было нанести «внеплановый» ущерб советской экономике в таких размерах – иначе «временные трудности», связанные с экономической войной, амортизировались валютной подушкой изрядной толщины. Действовать нужно было быстро – во второй половине 1980-х гг. СССР должен был получить дополнительные вливания от газопровода Уренгой-Западная Европа.

29 декабря 1981 г. Рейган объявил о серии санкций против СССР: прекращении поставок нефтегазового оборудования, что должно было сорвать строительство газопровода Уренгой-Помары-Ужго-род-Западная Европа, рейсов «Аэрофлота» в США, работы советской закупочной комиссии в Нью-Йорке и др. Для строительства проектируемых газопроводов по оценкам ЦРУ до конца 1980-х гг. СССР требовалось 15–20 миллионов импортных стальных труб. Таким образом, международная блокада могла принести СССР финансовый ущерб, сопоставимый с его валютными запасами[204]. «Мы и в самом деле считали, что должны остановить осуществление проекта или хотя бы задержать его, – вспоминал министр обороны США Уайнбергер. – Иначе он дал бы им стратегическое преимущество и огромный приток средств»[205]. Но эту задачу США решить не смогли. Сначала СССР использовал противоречия США и его союзников по НАТО, которые хотели заработать на газопроводе, а затем наладил производство труб сам. В 1987 г. трубопровод вступил в строй. Валютного запаса страны хватило до 19901991-х гг., когда внутриэкономическое положение по сравнению с началом 80-х гг. значительно ухудшилось. Таким образом, осложнение международной обстановки в 1979-1984-е гг. не привело к разорению СССР, хотя и стоило ему около 3 млрд долл. в год (затраты на войну в Афганистане, поддержание относительной стабильности в Польше).

СССР выдержал натиск с Рейгана.

Ситуация обострения «Холодной войны» беспокоила руководство СССР, но не до такой степени, чтобы идти на уступки Западу. В Кремле мечтали о возобновлении «разрядки» как взаимоприемлемого компромисса. Курс Рейгана на «звездные войны» планировалось парировать средствами противокосмических вооружений и другими «асимметричными» ответами. Агрессивные действия Рейгана способствовали Перестройке лишь в том смысле, что подвели гонку вооружений к технологически возможным пределам, а конфронтацию сверхдержав – к грани войны. Это способствовало стремлению мировых элит (включая западные) к новой «разрядке», которая под названием «нового мышления» станет одной из основ политики Горбачева. Но сама Перестройка, таким образом, не была результатом агрессивного наступления Рейгана.

Наступил период более благополучных отношений СССР и США, постепенного умирания «Холодной войны». В 1989-1990-е гг. можно было констатировать ее завершение. А СССР все еще был жив. Он пережил «Холодную войну», его распад стал результатом не поражения в «Холодной войне», которого не было, а каких-то других причин.

Цены на нефть

Американская экономика, также как и советская, теснейшим образом зависела от мировых цен на нефть. Но зависимость эта была различной. Падение цен на нефть с 34 долларов за баррель до 20 долларов уменьшало бы американские расходы на энергию на 71,5 % и позволило бы закрепить наметившийся выход из сильнейшего экономического кризиса 1980–1983 гг. А для СССР, напротив, энергоносители были важнейшим источником доходов.

Несмотря на конкурентоспособность советской промышленной продукции в странах «Третьего мира», СССР оставался, прежде всего, поставщиком сырья. Топливо и электроэнергия составили в 1980 г. 46,9 % советского экспорта (в 1985 г. эта цифра выросла до 52,7 %)[206]. Но нефтедобывающая промышленность СССР находилась в состоянии кризиса. Для роста нефтедобычи необходима была ее модернизация. США были крупнейшим производителем новейших технологий бурения, в которых был заинтересован СССР. Без западных технологий рост добычи энергоносителей был крайне затруднен. Нефтедоллары позволяли СССР создать развитую систему социального государства, поддерживать уровень жизни, приближающийся к странам Запада и опережающий Третий мир. Стратегической ошибкой советского руководства считается то, что нефтедоллары не были использованы для модернизации экономики. Это не вполне справедливо – в экономику вкладывались миллиарды рублей (а значит и долларов). Проблема заключалась в неэффективности этих вложений в условиях сверхмонополистической экономики, а также в том, что в советском руководстве не было понимания задач постиндустриальной модернизации. В Кремле мыслили валовыми категориями. Но чего мы хотим от Политбюро, если и российское руководство в начале XXI века занималось удвоением ВВП.

П. Швейцер утверждает, что именно американская администрация обрушила цены на нефть и тем нанесла смертельный удар экономике СССР[207]. Однако, это скорее хлестаковщина политиков и американских спецслужбисгов. Американская администрация давила на страны ОПЕК, прежде всего на Саудовскую Аравию, убеждая шейхов понизить цены. Шейхи колебались – отказываться от нефтедолларов не хотелось.

Пока «большой насос» в песках Аравии работал по-прежнему, американцы решили начать сбивать цены на нефть с помощью «малого насоса». К. Уайнбергер вспоминал, что уже в начале 1983 г. «мы старались как могли убедить англичан, что нужно увеличить добычу и понизить цены. Вскоре Советы должны были пустить газ по газопроводу в Европу. Если цена нефти не понизится, Европа переключится на газ. Это была бы неслыханная прибыль для Советов»[208]. В 1983 г. британцы стали играть на понижение нефтяных цен. Это соответствовало либеральной политике М. Тэтчер, которая просто приватизировала британскую нефтяную кампанию и, таким образом, перестала сдерживать падение цен на нефть. Но долго Великобритания такую политику проводить не могла. Ее нефтяные возможности были не столь велики, чтобы бороться с ОПЕК.

Игра на понижение цен имела перспективу потому, что соответствовала и объективной тенденции конъюнктур. Даже без специальных усилий со стороны США цены начали бы падать.

Вопрос заключался в сроках и размерах этого падения. Дело в том, что, «ОПЕК была в тяжелом положении. Рынок ставил перед ней крайне неприятный выбор: снизить цены, чтобы вернуть себе рынки, или же сократить нефтедобычу для поддержания цены»[209].

Уже в 1983 г. ОПЕК понизила свои цены с 34 до 29 долл. за баррель. Это было тревожным сигналом для СССР, но, разумеется, совершенно недостаточным, чтобы изменить экономическую стратегию страны в целом. Некоторое оживление западных рынков также не способствовало росту цен на нефть. Во-первых, потому, что само это оживление было еще достаточно вялым и неустойчивым и, во-вторых, потому что западные экономики на время адаптировались к росту цен на нефть, и энергопотребление в этих странах было снижено. США также испытывали большие колебания в вопросе о нефти, т. к., по замечанию Д. Ергина, «у них были интересы по обе стороны водораздела»[210]. В конечном итоге на решение арабов опустить цены повлияло не столько давление американцев, сколько экономические соображения. Уже при имеющейся конъюнктуре цен доходы Саудовской Аравии упали с 119 млрд долл. в 1981 г. до 26 млрд долл. в 1985 г. из-за потери рынков. В результате осенью 1985 г. Саудовская Аравия фактически вышла из квот ОПЕК, что и вызвало революцию цен. Падение цен 1983-1985-х гг. было неустойчивым. Так, в ноябре 1985 г. фьючерсные цены на нефть составляли более 31 долл. за баррель. Обрушение цен началось только в декабре (уже после начала преобразований Горбачева).

Американцы в этих условиях действовали противоречиво (что фактически опровергает версию, будто падение цен на нефть стало результатом сознательной политики США). Если внешнеполитические ведомства, для которых главным была борьба с СССР, считали необходимым падение цен, и в этом их поддерживало промышленное лобби, то нефтяное лобби сопротивлялось этому процессу, имея, в частности, такого мощного сторонника, как вице-президент США Д. Буш. На него, однако, давили и промышленники, в том числе ВПК. Ситуация оставалась неопределенной. Именно в этот период сформировалась позиция Дж. Буша, которой республиканцы придерживались даже тогда, когда формально Америкой руководил уже его сын. Цены на нефть нельзя обваливать, ими нужно управлять. Именно этим определяется политика США в отношении цен на нефть и в конце правления Р. Рейгана, и во время правления обоих Джорджей Бушей, в частности их политика в отношении Ирака. Нужно иметь рычаг управления ценами на нефть, будь то иракская нефть или аравийская нефть. В 1986 г. Буш выступал категорически против низких цен на нефть, в том числе и во время переговоров с аравийцами. Таким образом, его позиция, по существу способствовала тому, что цены на нефть стабилизировались на среднем уровне, в районе 18 долл. за баррель. Американцы, по существу способствовали восстановлению контроля чуть было не развалившейся ОПЕК над рынком, что и стабилизировало цены уже в 1986 г. По мнению Д. Ергина, «выгоды от падавших цен на нефть (более высокие темпы роста и снижение инфляции) перевешивали потери (проблемы энергетических отраслей и промышленности района Юго-запада)». Но при этом администрация Рейгана была вынуждена стремиться к стабилизации цен на таком уровне, при котором «также могла бы прожить и нефтяная промышленность»[211]. В июле 1986 г. положение было тяжелым для всех участников большой игры, так как цены в Персидском заливе опускались и ниже 7 долл. за баррель. При этом и США, и Саудовская Аравия, и Кувейт «стремились во что бы то ни стало положить конец “хорошей встряске”». При этом в СССР даже не сразу осознали угрозу, и в мае 1986 г. один из представителей СССР по энергетике «высмеял саму идею, что Советский Союз будет когда-либо официально сотрудничать с ОПЕК. Советский Союз, сказал он, это не страна “третьего мира”»[212]… Однако уже через несколько месяцев СССР стал активно сотрудничать с ОПЕК в поддержании цен. В декабре 1986 г. ОПЕК восстановил квотное соглашение и остановил «хорошую встряску». Цены стали колебаться в промежутке между 15 и 18 долл. т. е. даже выше, чем уровень 1973–1979 гг. Это соотношение было оптимально для США. Но и для СССР оно не было смертельным.

СССР экспортировал пятую часть добываемой нефти, так что у него сохранялась значительная свобода экспортного маневра. Экспорт нефти сократился в 1980-1985-е гг. с 119 до 117 миллионов тонн, что можно связывать с кризисом отрасли. Однако вывоз нефти за свободно конвертируемую валюту возрос с 27,4 до 28,9 миллионов тонн. СССР расширял вывоз в капиталистические страны за счет «социалистических». Возрос также вывоз нефтепродуктов, газа и особенно – электроэнергии (с 19,9 до 29,3 млрд кВт/ч, то есть в полтора раза). Советский Союз нашел таким образом еще один ответ на вызов неблагоприятной ситуации на рынке энергоресурсов.

Е. Гайдар утверждает, что экономический кризис СССР был рожден «сокращением нефтяных доходов, крахом экономической стратегии предшествующих двух десятилетий»[213]. Однако как раз сокращение нефтяных доходов не является одной из причин Перестройки, оно последовало уже после начала преобразований, вызванных другими обстоятельствами, и не было катастрофическим. В чем же заключается по Е. Гайдару крах экономической стратегии советского руководства предшествующих двух десятилетий? Все в той же ставке на нефтяные доходы и связанный с этим экономический рост[214]. Но вот в чем загадка для Е. Гайдара и подобных ему либеральных идеологов: ведь эту ставку сделал далеко не только СССР, но только в этой стране разразился столь острый кризис в условиях падения нефтяных цен. Этого экономического кризиса не было ни на Ближнем Востоке, ни, например, в Великобритании, добывающей нефть. Насколько справедливо это распространенное мнение о том, что падение нефтяных цен вызвало экономический кризис в СССР? Советский Союз в 1985–1990 гг. лишился не всех сверхдоходов от экспорта нефти, который имел после начала нефтяного кризиса в первой половине 70-х гг. Цены на нефть в 19851986 гг. упали не до уровня 1973 (2–3 долл. за баррель), а до гораздо более высокой планки, выше того уровня, на котором они находились до начала Иранской революции 1979 г. Ведь в 1973 г. цены подскочили до 11 долл., обеспечив СССР высокие нефтяные доходы, в 1979 г. – до 34 долл., а в 1986 г. упали до 15–18 долл. В итоге колебания нефтяных цен срезали советскому руководству не «сверхдоходы», а «сверхсверхдоходы», которыми СССР пользовался лишь в 1979–1985 гг., т. е. в период, когда кризис развития СССР стал заметным даже для советских руководителей. «Сверх-сверхдоходы» СССР не были спутником быстрого роста, они действовали на советскую экономику даже угнетающе, и небольшой стимул в виде определенного снижения цен в 1985–1986 гг. был бы полезен советской экономике, если бы не другие обстоятельства уже сугубо внутреннего характера.

Экономический кризис СССР, понимаемый как долгосрочное явление, возник до падения цен на нефть, но в острую, заметную фазу перешел уже позднее. Некоторое падение цен на нефть дисциплинировала советскую экономику, но политика ускорения не подчинялась этой дисциплине, и тогда начались настоящие трудности. Е. Гайдар утверждает: «К началу перестройки нарастание внешнего долга страны приобрело лавинообразный характер»[215]. Однако цифры более скромны: в 1984 г., т. е. к моменту прихода к власти Горбачева, сальдо внешнего долга СССР составило 5,9 млрд долл. Это меньше, чем в 1981 г., когда плата СССР по кредитам составила 6,4 млрд долл. Лишь в 1986 г., т. е. не к началу Перестройки, а после ее начала и после чернобыльской катастрофы сальдо составило 15,1 млрд долл. Величина, впрочем, для Советского Союза вполне терпимая.

* * *

Итак, мы можем констатировать, что причины Перестройки и формирование ее программы лежат прежде всего внутри СССР. Советское общество с энтузиазмом встретило начало преобразований Горбачева. Разочарование нарастало постепенно, и с 1989 г. страну захлестнули массовые движения, которые выдвигали уже свои планы преобразований. На сторону оппозиции перешла часть номенклатуры и возникающая новая буржуазия. Ситуация усложнилась, ошибки реформ накладывались на противоречивые социально-политические воздействия. Результаты противоречивы – это и «свободы», и «распад», «ростки нового» и откат от социально-экономических и культурных достижений СССР. Причины этих результатов следует отличать от причин начала преобразований как таковых. У Перестройки были глубокие причины, перемены были неизбежны. Ход событий определяли все их участники, отчасти – все советские люди.

Однако не следует путать неизбежность Перестройки (то есть глубоких социальных перемен в СССР) с неизбежностью распада СССР. Неизбежным было только расширение сферы рынка и ликвидация политической монополии КПСС.

Проблема причин распада СССР продолжает будоражить и раскалывать общественное мнение. Для одних события 1991 г. – результат заговора, алой воли нескольких чиновников и иностранных спецслужб, для других – неизбежный результат непреодолимых объективных обстоятельств.

Среди объективных факторов, способствовавших распаду СССР[216], можно назвать социально-экономический кризис, этноконфликгы, внешнеполитические проблемы. Однако этноконфликгы развивались прежде всего на периферии СССР, а не в треугольнике Москва-Киев-Минск, где в декабре 1991 г. был решен вопрос о роспуске СССР. Периферийные этноконфликгы характерны для всех существовавших в прошлом империй, и проходят века, прежде чем они распадаются. Те конфликты, которые нарастали в СССР в 1988–1990 гг. и фактически стабилизировались к середине 1991 г., могли привести к сокращению территории государства, но не к его полному распаду. Внешнее давление на СССР, связанное с «Холодной войной», также ослабевало – в 1990 г. «Холодная война» фактически уже прекратилась.

Социально-экономический кризис был наиболее тяжелым объективным фактором, воздействовавшим на ситуацию. Но нельзя забывать, что социально-экономические кризисы происходят в истории всех государств, что, как правило, не ведет к их распаду. К тому же социально-экономический кризис 1989–1991 гг. был связан с целым рядом субъективных обстоятельств – и с ошибками реформаторов, и с разрушительными последствиями политической борьбы.

СССР не мог сохраниться в прежнем виде, но вплоть до конца 1991 г. его судьба висела на волоске. Этот волосок можно было обрезать, а можно было и укреплять. Лидеры, получившие власть в стране в 1991 г., предпочли обрезать утончившуюся нить истории СССР. Их политические мотивы понятны. Их историческая ответственность заключается не в том, что они вызвали распад СССР – у этого события были более глубокие причины. Эта ответственность заключается в выборе стратегической линии развития, которая исключила другие альтернативы, сохраняющие целостность страны. Если прежде ещё существовала свобода субъективного выбора, то в декабре 1991 г. процесс распада СССР принял необратимый характер[217].

Сегодня, в начале нового века мы отброшены назад. Это значит, что в случае успешного развития нашего общества мы вновь подойдем к решению тех же задач, которые не смогла решить Перестройка. Так часто бывает в истории – революции не получаются с первого раза, особенно ранние. Они не обеспечивают переход к более передовому обществу, а лишь разбрасывают семена новых отношений. Проходит время, и семена прорастают. В 1990–1993 гг. советское возрождение сорвалось. Но посмотрите вокруг – несмотря на все кампании борьбы с «совком», современная российская (только ли российская?) культура питается соками советской культуры. Вокруг звучат перепевы «старых песен о главном». Вытравить постсоветскую идентичность не удалось. Значит, сохраняется перспектива Советского возрождения также, как в 1980-е гг. сохранялась возможность для литовского или эстонского возрождения. Если мы перестанем отождествлять советскую культуру с мертвой Империей, Возрождение станет реальностью.

Глава 6. К вопросу о советском социализме[218]

Эти строки представляют собой комментарии на обзор книги Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз», подготовленный Дэвидом Лайбманом (обзор был опубликован в этом же журнале, выпуск 73, № 4,2009).

Прежде всего хочу выразить благодарность Дэвиду Лайбману за его щедрую поддержку. Не имея возможности читать саму книгу (ван дер Линдена], а также с учетом других ограничений, с которыми я столкнулся в моей работе, остановлюсь только на одном вопросе, а именно – на позиции Лайбмана относительно советского социализма. В частности, предметом моего рассмотрения станет его утверждение о том, что советское социалистическое развитие совместимо с положениями марксовой «Критикой Готской программы» (Marx, 1964), особенно в смысле первой фазы коммунизма, «длительного периода эволюционного перехода» на основе «успешной пролетарской революции и установления власти трудящихся» при сохранении «решающих особенностей производительных сил и производственных отношений» капитализма как такового – «наемного труда», «денег» и «цен» (дальнейшее развитие основано исключительно на собственно Марксовых категориях).

Прежде чем рассматривать этот вопрос, позвольте мне сказать несколько слов о существующей терминологической путанице вокруг термина «социализм». По Марксу, социализм не является ни переходом к коммунизму, ни низшей фазой коммунизма. Это настоящий коммунизм. Действительно, капитализм Маркс называет «переходной точкой» или «переходным периодом» к коммунизму (1953, 438; 1962, 425–426; 1989, 783).

Знаменитый «политический переходный период», ключевые процессы в ходе которого управляются (и направляются) пролетариатом, все же находится еще в рамках «старой организации общества», как Маркс напомнил Бакунину (1873, 630). Для Маркса есть только одно общество после общества капитала, которое он называет (в разных произведениях) то коммунизмом, то социализмом, то республикой труда и связанного с ней общества свободных производителей, или просто ассоциацией, кооперативом, соединением (воссоединением) свободных людей. Я ограничусь ссылкой на четыре произведения, где Маркс говорит только о социализме как об обозначении будущего общества, без упоминания «коммунизма» вообще: (1) 1844, письма А. Руге (1976а, 58, 101–102); (2) «К критике политической экономии» (1976b, 327); (3) экономические рукописи, ставшие основой для «Капитала» (1992,124–125) и их редакции, относящиеся примерно к 1876 году; а также (4) ряд работ, посвященных анализу соотношения труда и капитала(1988,783–784).

Оба представления о социализме оспариваются в названных работах, однако же они популяризированы (если даже не сказать – развиты) В. И. Лениным в 1917 году, слепо приняты его последователями и были руководством к действию для лидеров политических режимов, называвших (а в ряде случаев – и называющих) себя «социалистическими», по всему миру. Перефразируя Лайбмана, можно сказать, что эти лидеры называли свои режимы «социалистическими» лишь только для того, чтобы «марксизм был совместим с исторической реальностью». Эти представления стали удобным инструментом легитимации политических репрессий, да и вообще любых действий, совершавшихся в свое время во имя строительства социализма. Таким образом, пользуясь удачными выражениями Лайбмана, можно сказать, что все те аспекты социализма, вообще марксова «коммунизма», которые действительно являлись освободительными по отношению к человеку, оказывались утопичными и недостижимыми на практике.

Вернемся к нашей проблеме. В «Критике Готской программы» как «наемный труд», так и «деньги и цены» не включаются в число тех «родимых пятен» «старого» общества, которые имели значение на низших ступенях общества «нового». (На практике же, конечно, эти элементы постоянно оставались существенными чертами советского «социализма»). Кто, как не Маркс, в этом же произведении охарактеризовал «систему наемного труда» как систему рабства (1964: 21)? И действительно, в «Капитале» Маркс определяет капитализм как «общество наемного труда» (1987, 226), а во французской версии этого произведения – как «систему наемного труда» или же просто как «наемный труд» (1965, 59, 770, 1113–1114), также как он делал ранее в рукописи 1857-58 годов (1953, 635). Опять же, как отмечал Маркс, наемный труд и капитал отражают одни и те же общественные отношения (в том числе и противоречия), только рассматриваемые с разных полюсов (1962, 488). И было бы странно предполагать, что после исчезновения капиталистического класса наемный труд продолжает существовать. Опять же: кто, как не Маркс, адресует рабочим в 1865 году утверждение, что «ликвидация системы заработной платы» совпадает с «освобождением рабочего класса»? (1988, 432). Что же касается «денег и цен», то нет ни одного произведения Маркса, в котором бы демонстрировалось бытие этих категорий в эпоху социализма. В центре внимания «Критики Готской программы» Маркса – все та же «низшая фаза», разделение общественного продукта между производственными и потребительских нуждами, где первое – это расширение средств производства, а второе – обеспечение удовлетворения потребностей как личности, так и коллектива. На этой фазе все еще сохраняет свое действие принцип, который регулирует обмен товаров: количество труда в обществе фактически возвращается обратно от общества (после необходимых отчислений) к трудящемуся. Тем не менее, труд сам по себе не имеет меновой стоимости. В самом деле, в товарном производстве существует противоречие между «принципом и практикой»: эквивалентность установлена «только в среднем», так как доля человека (трудящегося) в совокупном «общественном» труде неопределима. При социализме, по Марксу, имеет место противоположное (Маркс, 1964, 16). Маркс напоминает нам, что в обществе, основанном на общей собственности на средства производства, производители не обменивают своих продуктов, равно как и количество труда, затраченного на производство продуктов, проявляется как ценность этих продуктов. В «Капитале» социализм представлен Марксом как «Verein freier Menchen» («Воссоединение свободных индивидов»), в противоположность «обществу товаропроизводителей», В то же время, в «Критике Готской программы» мы видим модель распределения, как она предстает в рамках «низшей фазы»: с одной стороны, социально планомерное распределение рабочего времени регулирует долю различных функций в зависимости от различных потребностей, а, с другой стороны, рабочее время есть мера долевого участия каждого трудящегося в общественном труде, его доля в общественном продукте, которая в итоге к нему возвращается в овеществленном (но не денежном – если понимать деньги в том виде, в каком они существуют при капитализме!) виде (1987, 109, 122). Во втором томе «Капитала» Маркс пишет: «На основе общественного производства <…> общество распределяет рабочую силу и средства производства в различных отраслях промышленности (Geschflftszweige). Производители [т. е. трудящиеся] получают бумажные купоны, с которыми они выходят из фонда социального потребления в количестве, соответствующему их рабочему времени. Эти купоны – не деньги. Они не обращаются». (2008, 347). Уже в рукописях 1857-1858-х гг. Маркс обозначает основные моменты более детально. Здесь он отмечает, что «для общественного производства определение времени остается существенным <…>.

Вся экономика, наконец, [в значительной мере] сводится к экономии времени. Общество должно распределять свое время надлежащим образом в целях получения продукции в соответствии с его общей потребностью. Экономия времени, а также планомерное распределение рабочего времени по различным отраслям производства остается, таким образом, первейшим экономическим законом для общественного производства. Это, однако, существенно отличается от измерения меновой стоимости (труд и продукты труда) в рабочее время» (1953, 89). Другими словами, для «денег и цен» нет места даже в «низшей» фазе «социализма», что само по себе исключает наличие наемного труда при социализме.

Что касается утверждения Лайбмана об успешной «пролетарской революции» и создания «рабочей власти», то я считаю его лишь постулатом и – с учетом первоначального смысла, который в эти категории вкладывал Маркс – принять такой посыл я не могу. В октябре 1917 года судьба более 170 миллионов человек была решена несколькими людьми, не относившимися к пролетариату, далекими от реальных процессов производства, не подлежавшими при этом свободным выборам (и, соответственно, отзыву) со стороны трудового народа. Благодаря замене целого правящего класса одной страны власть в ней была захвачена, пусть даже и под лозунгом «Вся власть Советам». Даже уже при Временном правительстве сами Советы, которые были призваны быть подлинными органами самоуправления трудящихся, действительной власти были лишены. Февральская революция 1917 года, пусть по содержанию своему она и была буржуазно-демократической революцией, все же по сути была всероссийским восстанием трудящихся (пусть спонтанным, но массовым), создавшим потенциал для последующего перехода на более позднюю фазу в случае создания соответствующих материальных условий. Подлинная социалистическая революция в Марксовом смысле была бы возможна, если трудящиеся массы были бы наделены неограниченной свободой и имели бы такие властные органы, которые бы являли собою действительное самоуправление. Большевики стали тормозом этого процесса, как только уничтожили эту большую возможность (не исключено, что самую значимую за весь XX век). Этот «упреждающий» удар был совершен ими своевольно, за спиной Советов, тем самым лишая Советы возможности создания основ нового социального устройства. Один из влиятельных деятелей Советской России того времени, в частности, писал: «Узурпация власти в канун заседания высшего советского органа [имелся в виду, в частности, Второй Всероссийский Съезд Советов. – Прим. перев.] означает в то же время разрыв большевиков с советской демократией. В день их высшего торжества началось лишение Советов их власти» (Anweiler, 1958, 242). В этом отношении симптоматична тайная переписка Ленина с ближайшими соратниками в руководстве партии, относящаяся к сентябрю – октябрю 1917 года, в которой он выражал полное недоверие и презрение к Советам, при этом провозглашая «Всю власть Советам» на публике. Так, Ленин писал, что «ждать съезда – это полный идиотизм и полная измена. Съезд не даст ничего и дать ничего не может» (Ленин, 1982, 345, 346). Советы как органы независимого самоуправления рабочих по существу «испаряются» в начале лета 1918 года. Как отмечал один из исследователей, «советская демократия продолжалась с октября 1917 года до лета 1918 года <…>. Начиная с 1919 года, большевизм начал отрицать право всех диссидентов революции на политическое существование» (Serge, 2001, 832). Э. Карр отмечал, что летом 1918 года другие политические партии, кроме большевистской, существовали только «из милости», а далее их статус становится все более нестабильным, и к 1921 году они практически исчезли (1964,186). Выдающийся американский историк Р. Дэниелс пишет, что лозунг «Вся власть Советам» оказался реальностью на 26 октября 1917 года, но в основном в части власти большевиков в этих советах, а далее вся система Советов и исполнительных комитетов была сокращена до административных и вспомогательных элементов пропаганды партии; «лишенный власти в Советах и на заводах русский пролетариат <…> узрел, что победа диктатуры была лишь номинальной; в действительности же она была пустой победой». (Daniels, 1967, 223S24).

Конечно же, массы и большинство Советов, представляющее их, приветствовали падение ненавистного старого режима, но «большевистского» господства они сами не получили. Э. Карр цитирует Ленина, который лишь за несколько дней до захвата власти говорит о партийных лидерах следующее: «Мы не можем ориентироваться на настроения масс, которые переменчивы, притом переменчивы необъяснимо. Массы дали доверие большевикам и спросят у них не по словам, а по делам» (1964, 95). Тем не менее, благодаря опыту, накопленному трудящимися массами (в частности) во времена успешной борьбы против Л. Корнилова, я все в большей мере убеждаюсь, что только власть Советов, а не той или иной политической организации, может спасти страну от тяжелой ситуации, в которой она оказалась. Про события 1917 года в России выдающийся историк Рабинович пишет: «Побужденные новостью об атаке Корнилова, все политические орга-низадии трудящихся, солдаты и матросы, на всех уровнях сразу поднялись бороться против Корнилова. Трудно найти в новейшей истории более мощные и эффективные проявления в значительной степени спонтанного, но единого массового политического действия <…>. Поражение Корнилова свидетельствовало о большом потенциале левого движения и еще раз продемонстрировало огромную поддержку большевистской программы. Тем не менее, сомнительно было бы утверждать, как это делают некоторые, что поражение Корнилова сделало победу Ленина неизбежной. Массовые настроения были не большевистскими (в том смысле, что они в основном не отражали чаяний большевистского руководства). Именно после разгрома Корнилова – в большей степени, чем когда-либо еще – в Петрограде было привлечено исключительно большое число солдат, матросов для цели создания советского правительства, объединявшего бы все социалистические политические силы. И, на их взгляд, большевики стояли за Советскую власть, за советскую демократию» (2004,139,167).

Очень интересно, что накануне Второго съезда Советов его делегатам, прибывавшим в Смольный, было предложено заполнить анкеты, из которых можно обнаружить, что подавляющее большинство из них (в том числе делегаты-большевики) прибыли в Петроград, поддержав переход всей власти к Советам. То есть создание советского правительства, по-видимому, отражает партийный состав Съезда. Делегаты имели мандат поддержать на Съезде создание коалиционного правительства партиями, представленными в Советах [и, соответственно, на Съезде] (Рабинович, 2004, 291–293).

Рабинович заканчивает свой великолепный, захватывающий рассказ о событиях 1917 года следующим образом: «Стоит повторить, что петроградские массы поддержали большевиков в свержении Временного правительства не из симпатии к строго большевистской власти, но потому, что они считали, что революция и съезд были в опасности. Только создание действительно представительного, но исключительно социалистического правительства на съезде Советов, которым, по мнению петроградских масс, должно было стать правительство большевиков, давало массам надежду, что тому ненавистному пути, по которому шел старый режим, возврата не будет» (Рабинович, 2004, 314).

Итак, представляется, что видение перспектив революции подавляющим большинством делегатов Съезда и даже самыми «продвинутыми» из них сильно отличалось от того, чего хотели лидеры большевиков.

Недовольство рабочих возрастало, и оно было подавлено силой. Кульминацией была массовая резня кронштадтских моряков и трудящихся в начале 1921 года по ложному обвинению в сотрудничестве с белыми (по свидетельству Ленина на X съезде партии в 1921 году). Дойчер пишет, что в 1921–1922 гг., впервые с 1917 года, «большая часть рабочего класса явно отвернулась от большевиков <…>. Если бы большевики теперь разрешили свободные выборы в Советах, они почти наверняка проиграли» (1963, 504). (Позвольте мне добавить, что в 1917 году Ленин уже заявил, что, придя к власти, «мы не позволим ей [власти] уйти [от большевиков]»). Как мы можем тогда сказать, что большевистский захват власти стал началом «успешной пролетарской революции» в России?

Также я не могу согласиться с позицией Лайбмана о том, что «власть трудящихся» была «создана» в тогдашней России. Эта позиция, на мой взгляд, представляет собой постулат, иначе говоря, неисследованное и принятое без возражений предположение. Таким же постулатом, на мой взгляд, является отрицание им того, что рабочие были отделены от средств производства и политической власти. Вместо абстрактной контраргументации давайте обратимся к ряду свидетельств изнутри советского режима. Так, А. П. Бутенко, выдающийся советский экономист, писал: «Отстраненные от прямого управления и распоряжения общественной собственностью, не имеющие ни влияния на систему оплаты труда, ни участия в распределении национального дохода и производства продукции, советские рабочие воспринимали собственность в таком состоянии как «чужую» и «не свою» (Бутенко, 1988, 16, 18). Другой известный советский экономист Е. Маневич, специализирующийся в сфере экономики труда, уже к концу советского режима отмечал, что государственная собственность по сути не была ни общественной, ни социалистической; избыток рабочей силы и соответствующей прибавочной стоимости принадлежал не тем людям, которые ее создавали; прибыль аккумулировалась государством; руководители предприятий были по сути той же наемной рабочей силой, нанятой государством; заработная же плата в этих условиях была, точно так же как и во всяком капиталистическом обществе, превращенной формой стоимости рабочей силы как товара (Маневич, 1991, 139). Именно в этой ситуации возникает «апатия, охватывающая миллионы» (см., например: Логинов, 1992).

В заключение обратимся к свидетельству с «другой» стороны, пусть даже неожиданному в данном контексте. Это свидетельство Бориса Пастернака. Он говорит о «бесчеловечном правлении лжи там, где невозможно было признать ошибки, чтобы скрыть провал; где с людьми обращались с помощью террора; где люди были вынуждены видеть то, чего в действительности не существует, и утверждать прямо противоположное тому, что их глаза сказали им». Он также упоминает «принятие конституции, которая никогда не должна была быть применена, и установление таких выборов, которые нарушают сам принцип свободного выбора» (1958,422).

Глава 7. Марксистский анализ сталинизма[219]

Недавно вышедшая книга Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз» посвящена главным образом «сталинизму», то есть режиму, который был установлен в России после гражданской войны, последовавшей за большевистской революцией в октябре 1917 года. Слово «сталинизм» не звучит непосредственно в самом названии книги, может быть, по той причине, что в первой главе анализируется ранняя критика Советского Союза (в то время возглавляемого Лениным и Троцким) с помощью таких работ, как эссе Розы Люксембург «Русская революция», работ Карла Каутского, некоторых большевистских лидеров, а также коммунистической критики ленинизма Германом Гортером, Антоном Паннекуком, Отто Рюле, а затем Карлом Кочем[220]. Основная часть работы, однако, посвящена природе Советского Союза после установления сталинского режима. Но сначала несколько слов о самой книге.

«Западный марксизм и Советский Союз» Марселя ван дер Линдена

Первый положительный момент, который нужно отметить, говоря о книге ван дер Линдена, заключается в том, что исследуемые авторы включают в себя как политических деятелей, так и ученых, причем по большей части именно первых. В обзоре, опубликованном в EH.NET, ван дер Линден был обвинен в том, что он не включил в книгу экономистов и историков, таких как Алек Нове и Дональд Филтзер. Хотя у меня есть мои собственные пожелания относительно списка научных работ, отзывы на которые я хотел бы видеть (например, Lewin, 2005), я думаю, что для лучшего понимания сущности и судьбы самого Советского Союза и его Коммунистической партии как политически изменчивых субъектов было мудрым решением как раз сделать приоритет на идеологии левых политических течений, попытаться дать именно альтернативу сталинизму. По моему мнению, в книгу было необходимо включить еще и анализ работ политических лидеров, «игнорированных» другими учеными, например, работы Теда Гранта «Россия – от революции к контрреволюции», которая получила положительный отзыв троцкистского историка Аль Ричардсона в журнале «Революционная История» (Грант, 1997, Ричардсон, 1998). Также стоит отметить, что в книгу не вошли работы меньшевистских эмигрантов с Запада, которые были влиятельны в марксистских кружках. Например, оказалось, что теория государственного капитализма в британском троцкизме впервые возникла в меньшевистских кругах, а затем была заимствована Социалистической партией Великобритании, Джоком Хастоном и, в конечном счете, Тони Клиффом (Бернштейн и Ричардсон, 1986,182-5).

Однако все имеет свою цену. Ван дер Линден не предоставляет информацию о том, кто из анализируемых в книге авторов знает русский язык и читал первоисточники, хотя именно эта информация интересует рецензентов. Одно из главных правил Умберто Эко о том, как написать диссертацию, гласит: «Я должен выбрать тезис, который не требует знания незнакомого языка или того языка, который я не желаю учить» (Эко, 2001, 33). В этом смысле, многие из материалов, посвященных Советскому Союзу и анализируемых ван дер Линденом, не могут соответствовать таким работам, как, например, работа Гилеля Тиктина, основанная на реальном знании советской системы и анализе русских источников.

Ван дер Линден утверждает, что в 1917–1929 гг. «марксистская идеология [, касающаяся Советского Союза,] развивалась однолинейно» (например, историческая последовательность способов производства, ведущая от рабства через феодализм к капитализму и, в конечном счете, к социализму), и что «критики, освещающие события в Советском Союзе, основное внимание уделяли вопросу о том, была ли Октябрьская Революция буржуазной или социалистической, вопросу о том, существовала ли возможность превращения пролетарской революции в буржуазную в связи с возможностью возникновения различных факторов (таких, как политические ошибки большевистских лидеров и др.)» (11–12). Такой анализ включает в себя работы Розы Люксембург и Карла Каутского как ученых, занимавшихся вопросом однолинейного развития СССР (12–36). Моя совместная работа с Ричардом Б. Дэем по истории русской революции – в которой, честно говоря, наибольшее внимание уделяется раннему периоду в истории Советского Союза – не подтверждает тот факт, что в работах двух вышеперечисленных авторов применяются однолинейные схемы к анализу социальных изменений (Дэй и Гайдо, 2009). Отнюдь нет: они давали объяснение русской революции с точки зрения комбинированных исторических схем развития страны, рассматривали возможность того, что страна может попасть в категорию отсталых стран под влиянием передовых капиталистических стран, а также учитывали риск исторической регрессии (возврата к уровню развития прошлых лет – перев.)[221]

Но это косвенные вопросы, относящиеся к предыстории дискуссии о Советском Союзе. Ван дер Линден определяет следующие наиболее значимые периоды, необходимые для изучения: 1938 г. (работа Троцкого «Преданная революция»), 1941 г. (дебаты Троцкого-Бернхэма-Шачмана), 1947–1948 гг. (дискуссии вокруг европейского издания «Революции руководителей» Бернхэма), 1951–1953 гг. (дискуссия о Югославии), 1958 г. (дебаты о «Новом классе» Джиласа), 1974–1980 гг. (период наиболее интенсивной публикации трудов, касающихся Советского Союза) и 1990 г. (крах Советского Союза) (306).

Споры о природе сталинизма сформировались под влиянием трех основных факторов: (1) анализе ситуации на Западе, (2) анализе ситуации в Советском Союзе и (3) на основе марксистского анализа общества. Кроме того, можно проследить эволюцию каждого из этих факторов по отдельности. Так, и капиталистические страны Запада, и Советский Союз в течение некоторого времени попеременно воспринимались то как нестабильные, то как стабильные и динамичные, а затем снова как крайне нестабильные – вплоть до распада СССР (307).

Однако такие прогнозы, касающиеся Советского Союза и Запада, не были «синхронными». «В марксистском лагере, начиная с Октябрьской революции и вплоть до 1952 года, доминирует представление о «предсмертной агонии» и «коллапсе» капитализма»[222] (6–7). Данные представления о «развивающемся коммунистическом обществе» и «разрушающемся капиталистическом строе» находили все больше и больше сторонников после разрушительных последствий Великой Депрессии, разразившейся в капиталистических странах. Это привело к тому, что некоторые бывшие критики Советского Союза, такие, как Отто Бауэр, изменили свои взгляды об СССР в 1930-х годах (47). Однако экономическое развитие передового капиталистического мира после Второй мировой войны, напротив, привело к временному отказу от идеи «краха капитализма» в 1950-х и 1960-х годах. Эти темы были снова подняты в 1970-е годы под воздействием нового мирового экономического кризиса, но к тому времени советская экономика уже показала явные признаки застоя и фактического отставания от развитых капиталистических стран.

Ван дер Линден выделяет три «классические» теории западных марксистов о сталинском режиме в Советском Союзе: (1) теория Троцкого об СССР как об угнетенном государстве рабочих (наиболее полно разработана в книге «Преданная революция», 1936); (2) теория бюрократического коллективизма, выдвинутая такими авторами, как Бруно Рицци, Джеймс Бернем и Макс Шахтман; (3) теория государственного капитализма, которая стала наиболее популярной после выхода в свет работы Тони Клиффа, исторического лидера Международного Союза Социалистов, в Великобритании и после работы Джеймса и Дунаевской в США. К этим трем основным теориям Ван дер Линден добавляет (4) четвертую, создаваемую более разнородной группой авторов – речь идет об авторах, которые разработали теории о «новом режиме производства», обычно по аналогии с азиатским способом производства («восточной деспотией»)[223].

Анализ сталинизма Троцким характеризуется его позицией о необходимости защищать завоевания Октябрьской революции, такие, как национализация средств производства, от империалистической агрессии. Еще в 1933 году Троцкий предупредил, что «дальнейшее беспрепятственное развитие бюрократизма должно неизбежно привести к прекращению экономического и культурного роста, страшному социальному кризису и снижению уровня жизни всего общества» (Троцкий, 1933, 115; Ван дер Линден, 2007, 280). Тем не менее, он считал, что бюрократия в советском обществе была «временным явлением», которое не выжило бы в период Второй мировой войны. Ван дер Линден утверждает, что «непредвиденная стабильность Советского Союза и структурная ассимиляция государсгв-соседей [в Восточной Европе] заставила сторонников теории угнетенного государства рабочих встать перед трудным выбором: либо они должны были пересмотреть точку зрения Троцкого, либо они продолжали бы поддерживать его, в то же время отказываясь учитывать временной фактор»(158). Наиболее известный из западных последователей взглядов Троцкого, бельгиец Эрнест Мендель, пересмотрел свою позицию в отношении сталинизма, утверждая, что «плановая советская экономика превосходила капиталистическое хозяйство» и что «Советский Союз, за счет коллективной собственности на средства производства, централизованного планирования и государственной монополии на внешнюю торговлю, сможет достигнуть все более высокого уровня экономического развития» (ван дер Линден, 280-81).

Ван дер Линден считает, что ни один классический анализ Советского Союза не может являться существенным и значимым, если в нем не уделяется существенное внимание либо марксистской теории, либо эмпирическим данным, либо и тому и другому вместе. Теории бюрократического коллективизма (нового типа общества с господствующим классом) с легкостью можно признать незначимыми и не соответствующими истине, так как идеи о том, что после капитализма может установиться строй, отличный от социализма, в корне чужды марксизму. Кроме того, «ни одна теория государственного капитализма не может соответствовать фактам или марксистской идеологии», потому что сторонники тезиса государственного капитализма «не в состоянии доказать существование конкуренции в экономике Советского Союза в соответствии с марксистской идеологией, т. е. выпадающей в той или иной момент из имманентной логической системы» (313).

По словам ван дер Линдена, теория Троцкого об «угнетенном рабочем государстве» также не вполне выдерживает испытание историей, потому что его утверждение о временном характере бюрократических явлений столкнулось с исторически длительным характером сталинской системы. Проведенная Троцким теоретическая дифференциация сферы производства (где социалистические нормы преобладают, хотя и в деформированном виде) и сферы распределения (где преобладают буржуазные формы) «конфликтует с идеями Маркса, который всегда подчеркивал, что сферу производства и сферу потребления следует рассматривать как часть сплоченной совокупности» (314).

Кроме того, Троцкий приписывает распределительные и паразитарные функции только бюрократии, и тем самым отрицает тот факт, что она может иметь корни в производственной сфере. С точки зрения марксистов эта теория не может являться правильной. Советская бюрократия, существовавшая на предприятиях, а, следовательно, и влиявшая на производственный процесс [советского управления предприятием], с одной стороны, пыталась организовать производство, а с другой стороны, одновременно являлась воплощением угнетения работников. Очевидно, что в таком случае следствием должно стать утверждение, что, по крайнее мере, функции советской бюрократии были не только паразитарными, но и заключались в создании производительных сил в соответствии с марксистской идеологией.

Наконец, постулат Троцкого о необходимости политической революции в Советском Союзе, в отличие от социальной революции, а также политических революций в капиталистических странах, являлся ложным, поскольку «именно в условиях плановой экономики политическая и экономическая власть не могут быть разделены. Тот, кто сформулировал [этот план] и руководил осуществлением этого плана и, следовательно, обладал политической властью, очевидно, также управлял и экономикой» (315).

Ближе к концу книги ван дер Линден перечисляет ряд наиболее часто встречающихся суждений и убеждений о сталинизме – суждения о советской власти как о «новом виде» диктатуры, о Советском Союзе как представляющем собой нечто сущностно отличающееся от «Запада», мнение о советском обществе как об «ужасной» формации, «нелегитимном» явлении, cul-de-sac (в переводе с французского означает тупик – комментарии перев.) на пути человеческого развития, восприятие большевизма и/или сталинизма как исторически ограниченного, временного явления, суждение о том, что сталинизм и фашизм были двумя вариантами одного и того же общества (теория тоталитаризма), а также суждение о том, что динамика развития Советского Союза была сформирована только за счет его конкуренции с Западом.

Часть 2. Распад СССР: постсоветские реалии

Глава 1 Поражение коммунизма и Пиррова победа капитализма

Введение

Уход советского коммунизма с исторической сцены в конце XX века проходил под бурные аплодисменты западного мира, который отождествлял это с закатом эпохи мирового зла и наступлением эпохи мирового добра. Вряд ли кто из тех, кто радовался этой перемене, сознавал, что подобное мышление является глубоко антирелигиозным и марксистским. Это марксизм утверждал, что зло воплощено в чём-то одном, а именно в частнособственническом капитализме, а потому с его устранением закончится «предыстория» человечества и начнётся его подлинная история, торжество свободы и процветания. И только религия внушает людям, что зло многолико, оно не в чём-то одном, а в каждом из нас, и определённого адреса не имеет. Поэтому она рекомендует нам бороться со злом в самом себе путём веры в Бога и постоянного очищения души от скверны зла.

Теперь мы увидели, как западное христианство в лице правящих кругов и широкой общественности капиталистических стран позаимствовало марксистскую гордыню знания адресата мирового зла. Его воплощением был объявлен советский коммунизм, уход которого был воспринят как наступление подлинной истории, эпохи бесконфликтного развития человечества.

В ниже предлагаемых строках рассматривается, насколько был обоснован такой поход и что на это сказал ход истории. Иначе говоря, речь пойдёт о том, подтвердила или опровергла история западную оценку советского коммунизма как абсолютного зла и означает ли теперь его уход наступление мира и благоденствия народов. Или же крах коммунизма явился мнимой победой западного капитализма, ввергающей его в полосу не менее опасных кризисов, конфликтов и потрясений.

Где пребывает зло?

В качестве исходного для обсуждения рассматриваемого нами вопроса следует взять выдвинутое в связи с крахом коммунизма нашумевшее положение американского политолога Фукуямы о конце истории. Независимо от того, верно оно, или нет, его широкий отклик глубоко символичен для понимания современной эпохи. В течение всего XX века западный либерализм объявлял коммунизм случайным недоразумением истории, незаконнорожденным детищем времени, не имеющим право на существование зигзагом мирового развития. Этим оправдывалась враждебность правящих кругов Запада к коммунизму и его основному носителю – Советскому Союзу. Из множества свидетельств подобного рода приведём признание на этот счёт современного американского неоконсерватора Роберта Кагана, который пишет: «Американцы никогда не желали признать легитимность Советского Союза и постоянно искали путей подорвать его изнутри и снаружи, даже ценой риска нарушить глобальную стабильность. «Империя зла» не может располагать легитимностью и нерушимыми правами суверенной нации»[224].

Что правящие круги США всегда и любой ценой хотели разрушить Советский Союз это совершенно верно. Но насколько такая позиция была оправданной с моральной и научной точек зрения? Если возникновение и существование советского коммунизма было случайным зигзагом истории, то его уход никак не может быть значимым событием. Между тем широко признанным на Западе утверждением Фукуямы признана, по крайней мере, значимость самого события. То, что считается мерой исторического отсчёта, отделяющим одну эпоху от другой, зигзагом быть не может. Наоборот, такое событие является более естественным, чем остальные, которые не столь значимы, чтобы служить водоразделом разных эпох. Выходит, что не мытьём так катаньем признано, что советский коммунизм возник, существовал и сошел с магистрали мирового развития как нечто эпохальное. Но такое бывает лишь тогда, когда событие несёт в себе особый, исторический смысл. Этого не могло быть, если бы возникновение советского коммунизма не было закономерным результатом развития мировой истории. Именно это все свои годы указывала советская общественная мысль, оценивая Октябрьскую революцию 1917 года в России как главное событие XX века.

Однако, признание значимости события является лишь одной его стороной. Другую, более важную сторону составляет его исторический смысл, т. е. вопрос о том, какие обстоятельства его породили, и какое содержание в себе несёт. Ведь о конце истории говорят не в смысле её остановки, исключения в дальнейшем чего-либо значимого и развития вообще, а в смысле ухода мрачного периода истории, когда мир, как они утверждают, находился под дамокловым мечом исходивших от коммунизма угроз. В такой постановке советский коммунизм однозначно оценивается как абсолютное зло, а противостоявший ему западный капитализм как абсолютное добро. Теперь формулой конца истории заявлено, что тучи на небе рассеялись, и над миром взошло сияющее солнце безопасности, свободы и процветания. Таковыми считаются ценности западной, прежде всего, американской цивилизации, парламентской демократии и свободной рыночной экономики. Здесь идея немецкого философа Гегеля, который в прусском государстве своего времени видел конечный пункт развития мировой цивилизации, использована Фукуямой применительно к требованиям современного американского государства. В полном соответствии с жанром концовки детских сказок проповедники этой идеи объявили, что, наконец-то, добро победило зло, и теперь открылась широкая и свободная дорога бесконфликтного развития мировой истории.

Если это так, советский коммунизм действительно был основным носителем мирового зла, именно он, а не что-либо другое создавал угрозу миру и подрывал международную безопасность, а избавление от него равнозначно восходу солнца над планетой, то дальнейшее развитие мировой истории надо представлять как сплошное торжество добра и всеобщего благополучия. Однако ничего подобного пока не видно, и не предвидится. Иначе НАТО давно было бы распущено, а военные расходы и армии стран сократились бы до предельного минимума, а ядерное оружие было бы объявлено вне закона. Коль скоро ничего подобного не происходит, и с уходом коммунизма зло не исчезло, то логика требует признания, что причины мирового зла в чём-то другом, а нарочито громкие обвинения в адрес коммунизма были искусственно раздутыми и преследовали цель дискредитации альтернативной капитализму общественной системы и геополитического соперника США.

Признание коммунизма сплошным злом помимо негативной оценки требовало ответов на ряд возникавших при этом вопросов. Во-первых, в силу каких обстоятельств возникло такое всеобщее зло, какими истоками оно питалось, чтобы оно могло держаться столь много лет? Во-вторых, почему абсолютное зло имело такие впечатляющие успехи, что вызывало восхищение и многие другие народы последовали его примеру? В-третьих, если добро заключено в капитализме, то, как на его почве разразились две мировые и множество локальных войн, фашизм, мировые кризисы, и как состоящий из одного зла советский коммунизм мог и выступал в роли спасителя мировой цивилизации от фашистской угрозы в годы второй мировой войны? В-четвёртых, почему, путём развития по пути сплошного зла Китай и Вьетнам и сегодня имеют самые высокие в мире темпы экономического роста, могут повышать благосостояние своих народов, а победившее добро ввергло свои народы в пучину мирового финансовоэкономического кризиса?

В поисках ответа на эти вопросы было бы полезно также объяснить многие другие факты и явления, которыми отмечено существование советского коммунизма. Например, причины невиданного в истории авторитета советского коммунизма в мире, который пользовался неизменной поддержкой охватившего все континенты, страны и народы самого массовой в человеческой истории политической силы – международного коммунистического и рабочего движения. Объявлять такое движение «пятой колонной» Москвы, как это делалось западными правящими кругами, это было не что иное, как нежелание видеть реальность такой, какой она была. Ведь СССР пользовался поддержкой не только международного коммунистического движения, но в огромного массива колониальных и зависимых от империализма народов (третьего мира), который «пятой колонной» Москвы никто не смел называть. Почему всё это было? Напрашивается тот ответ, что для многих миллионов людей в разных частях планеты советский коммунизм был не воплощением зла, а светочем прогресса.

Каждый желающий знать эту правду должен задать себе также, например, такой вопрос. Почему около 300 человек из различных мест и сословий фашистской Германии (лишь немногие из них были коммунисты), составивших, так называемую «красную капеллу» во время второй мировой войны добровольно, с риском и ценою жизни работали не на демократические Соединённые штаты Америки, а на тоталитарный Советский Союз? Почему это же самое ещё раньше стала делать так называемая «кембриджская пятёрка» (на самом деле их было около 30 человек) из высших сфер английского общества? Она также в течение около 30 лет предпочли работать на Советский Союз, а не какую-нибудь другую страну. Таких фактов превеликое множество. Люди в разных частях мира это делали, потому что для них Советский Союз был светом в окне угнетенного человечества и надеждой на спасение мира от угрозы фашистского порабощения. Тот факт, что США, Великобритания и другие демократические страны Запад встали на одну сторону с Советским Союзом в войне с фашизмом и решающая роль, которую он сыграл в его разгроме, также говорит о том, что в нём было нечто такое, что по идеологическим причинам на Западе не принято признавать.

Этим «нечто» была новая надежда, которую он породил. Вместе с тем верно и то, что далеко не возлагавшиеся на него надежды советский социализм оправдал и об этом пойдет речь. Но он их породил, и на этот счёт были серьёзные причины. Если бы капитализм был безупречным, а советский коммунизм был одним пороком, то всего этого быть не могло, направленная против капитализма русская революция не имела бы того феноменального успеха, которым отмечен XX век.

Как бы ни оценивать достоинства и недостатки советского социализма, он оказался способным бросить вызов капитализму и предложить народам мира глубоко отличную от него альтернативу – социалистическую модель развития и образа жизни. Этим он вызывал восхищение одних и враждебность других. Если бы капитализм был однозначным добром, то этого быть не могло. Для очень многих в мире капитализм был величайшим злом, и они жаждали избавиться от него. Правда состоит в том, что капитализм был привлекательным для одних и отталкивающим для других.

При беспристрастном взгляде на события XX века относительность понятий добра и зла становится достаточно прозрачной. Так, например, едва успел коммунизм скрыться за горизонтом, как Соединенные Штаты были потрясены событиями 11 сентября. Не коммунизм, а совсем другие силы протаранили символы американского господства над миром. Одно это говорит о том, что зло не имеет одного адреса. Если ещё учесть советскую сдержанность во время Суэцкого кризиса 1967 года, а затем его уступчивость руководителей во время Карибского кризиса 1962 года, когда едва не проломился тонкий лёд ядерной катастрофы, то у нас окажутся все основания для сомнений относительно версии «империи зла». Если бы эта оценка была верна, то мир давно лежал бы в руинах ядерной катастрофы, и мы уже не могли бы на эту тему рассуждать.

Тот, кто в критической ситуации поставил спасение мира превыше всего, во всяком случае, однозначным злом быть не может. Это не значит, что советский коммунизм был лишён зла и пороков. Не будем закрывать глаза на то, что их было достаточно, чтобы привели советскую модель социализма к краху. Когда советские солдаты топтали афганскую землю и убивали тех, чья вина состояла в том, что они не хотели видеть на своей земле чужеземных властителей, как это делают сегодня США и их союзники по НАТО, то это было и является несомненным злом. Но ещё худшее я видел, когда стоял на опустошённой вьетнамской земле, выжженной американским напалмом от всего живого, хотя до этого место отличалось высокой плотностью населения. Несмотря на прошедшие три года, ко времени моего визита, там всё ещё не росло ни одно растение, не было ничего живого. Были одни лишь комары, от которых не было спасения. Вина заживо сожжённых американским оружием состояла в том, что они укрывали партизан, боровшихся против чужеземного господства над своей страной. Это было не меньшее зло.

Для понимания относительности понятий добра и зла полезно также помнить о временах второй мировой войны, когда советский коммунизм в союзе с западными демократиями сражался против общего врага. Тогда власти и другие авторитеты западных стран не говорили о нас как «империи зла». Наоборот, в самых ярких эпитетах до небес возносили его позицию и действий. Если коммунизм был неизменным злом, то как он мог быть в единстве с капиталистическим добром и против фашистского зла? Выходит, когда Запад нуждался в нас, то мы выступали как добро, но когда всё изменилось, и наши интересы стали противоречить друг другу, то мы превратились во зло. Справедливость требует сказать, то же самое было и с нашей стороны. Пока щедрая военно-техническая помощь США и Великобритании поступала к нам, а их военные действия в Африке и Европе отвлекали от нас силы общего врага, Запад изображался в советской прессе в самых привлекательных тонах, а Рузвельт и Черчилль были объявлены глашатаями мира и прогресса. Но как только война кончилась и в мире начала складываться иная расстановка сил, наши интересы вступили в конфликт друг с другом, началась холодная война с обливанием грязью друг друга.

После такого рода сопоставлений, число которых в истории бесконечно, едва ли можно утверждать, что зло свойственно только одному, а добро только другому. Во всяком случае, полувековая холодная война между США и СССР не даёт основание к тому, чтобы зло закрепить за одной, а добро за другой стороной. У каждой были свои мотивы эту войну начать и вести. Что Советский Союз стремился к распространению коммунизма (и тем самым своего влияния) на весь мир, бесспорно. Но была ли американская сторона лучше? Ничуть. Как отмечалось выше, с самого начала возникновения Советского Союза на политической карте мира Соединённые Штаты пытались всячески его подрывать. Для американского отношения к СССР было важным только то, что он был другим, а именно, альтернативой капитализму. Именно это и воспринималось как зло и порок. Отсюда отрицание его права на существование рисовать его в самых худших красках.

Между тем беспристрастный анализ отношений США и СССР в ходе холодной войны обнаруживает банальный характер их противоборства. Во все времена отношения великих держав между собой ничем не были лучше соперничества двух женихов, когда один становится на пути другого за обладание желанной невестой. Это можно видеть в соперничестве Спарты и Афин, Рима и Карфагена в древние времена, Англии и Франции в средние века, а позже Испании и Англии в борьбе за обладание американским континентом и во множестве других противостояний в истории. Подобным же образом, противоборство между США и СССР вызывалось не столько различиями их цивилизационных ценностей, – параллельное существование разных цивилизаций имело место не только в прошлом, но такая возможность подтверждалось также опытом взаимоотношений США и СССР в XX веке, – сколько претензией каждой страны на доминирование в мире.

Послесталинская позиция советского руководства по этому вопросу также была глубоко противоречивой. С одной стороны решениями XX съезда КПСС оно заявило о своем признании курса на сосуществование двух общественных систем и мирного их соперничества, но с другой Н. Хрущёв неустанно повторял о намерении «закопать капитализм». Естественно, что второе утверждение аннулировало первое, что было в духе сложившихся в СССР антидемократических порядков. Съезд правящей партии провозгласил одно, а первое лицо государства своими словами и действиями утверждал прямо противоположное. Выходит, что несовместимыми оказались не столько ценности капитализма и социализма, – их параллельное существование вполне было возможно, – а их амбиции на мировое господство. В этом смысли противоборство двух сверхдержав надо считать не чем-то особенным, а таким обычным явлением, которым характеризуется вся человеческая история.

В ситуации такого противоборства не приходилось ожидать, чтобы одна сторона беспристрастно смотрела на другую. Афиняне не могли смотреть на спартанцев не иначе, как на врагов, а некий римлянин даже помешался на том, что Карфаген надо разрушить, что и было сделано. Правда, со временем всё проходит. Прежние страсти, если их специально не разжигают, так или иначе утихают, а вместе с этим исчезает былая предвзятость. И только после этого постепенно очищается путь к объективной оценке того, что было.

К сожалению, с уходом коммунизма с исторической арены такое время не наступило. Окончание холодной войны не привело к снижению градуса прежнего кипения политических страстей до признания той простой истины, что народы имеют разные судьбы и пути развития, и нелепо рассматривать всё историческое многообразие с позиций одной цивилизации. Но Запад так именно и поступает. Он считает, что уход коммунизма открыл шанс для укрепления его господства над миром. Так, ещё в начале 2001 г., т. е. нападения на американский торговый центр администрацией Буша-младшего был принят «Проект нового американского столетия», где сформулирована основная стратегия на весь предстоящий период. В нём говорится: «Если Соединённые Штаты установят дружественный режим в Ираке, продвинутся таким же образом в Иран, закрепят своё стратегическое присутствие в Центральной Азии, то добьются господства над нефтяными резервами Каспийского бассейна и контроля над мировой нефтепроводной системой, а тем самым над мировой экономикой в течение предстоящих 50 лет»[225]. Говорят об Иране, а имеют в виду также Россию, как страну Каспийского бассейна. Такова логика претендента на мировое господство.

Каковы бы ни были советские претензии на этот счёт, нельзя не видеть, что американское самодовольство и самолюбование намного превосходит советское. Так, выражающий настроения широких кругов американского общества упомянутый выше Роберт Кейган утверждает, что только американская цивилизация обладает такими достоинствами, которые дают ей моральное право на установление своего господства над миром. Потому, пишет он, «что принципы и идеалы, на которых это было основано, были неоспоримо выше <…> идей, на основе которых формировались государства и правительства на протяжении человеческой истории»[226]. Исходя из этого, широкий круг социально-экономических, культурологических и политических проблем, включая современную международную обстановку рассматривается теперь под углом зрения утверждения ценностей американской цивилизации.

Такая амбиция на универсальность своих ценностей, на мой взгляд, является такой же тупиковой, какой была подобная же первоначальная претензия со стороны советского коммунизма. Не потому что у той, и другой цивилизации нет своих достоинств, а потому, что у той, и другой есть свои неприемлемые дня других пороки. Однако, при насильственном способе навязывания своей цивилизации одно не отделяется от другого, и чаще всего, пороки затмевают достоинства, в то время как при свободном выборе каждый народ имеет возможность принимать одно и отвергать другое.

Подобный подход со всякой точки зрения, в том числе распространения ценностей своей цивилизации представляется мне куда более плодотворным, чем преднамеренное поношение одной стороной ценностей другой, и соответствующее этому приклеивание ярлыков. Если, например, говорить о западной, в том числе американской цивилизации, то её ценности, взятые сами по себе, мало кем могут подвергаться сомнению. По этому поводу Самуэль Хантингтон пишет: «Запад, – и особенно Соединенные Штаты, которые всегда были миссионерской нацией, – верит, что незападные народы должны принять западные ценности демократии, свободного рынка, ограниченной роли государства, разделения церкви и государства, прав человека, индивидуализма, правления закона, и должны осуществить эти ценности в своих институтах. Однако, только меньшинства в других цивилизациях принимают и продвигают эти ценности, тогда как большинство в незападных культурах испытывает по отношению к ним чувства от скептицизма до резкой оппозиции. То, что представляется универсализмом для Запада, является империализмом для остальных»[227]. Особого внимания заслуживает заключительная часть слов Хантингтона. В них содержится объяснение причин противодействия принятию западных ценностей со стороны представителей других цивилизаций. Во-первых, неприемлема западная категоричность претензий на универсальность своих ценностей, ибо она предполагает отказ от собственных, в то время как в глазах каждой цивилизация собственные ценности, взятые в целом, обычно представляются выше остальных. Во-вторых, западные ценности навязываются насильственным путем, и, как правило, за ними скрываются совсем иные цели, связанные с установлением своего господства в данном регионе. Так называемые либеральные политики и деятели, как мы видели на примере президента Б. Ельцина и его окружения, очень часто бывают такими, что их интересует не столько демократия, сколько поддержка Запада в ответ на готовность служить его интересам. Никакого дополнительного вклада в демократические преобразования М. Горбачёва в качестве его преемника в России Б. Ельцин не сделал, но осуществил рекомендованные Западом рыночные реформы, за что получил поддержку в том, чтобы танками расстрелять законно избранный парламент.

Об этой практике двойных стандартов западных правящих кругов под флагом продвижения ценностей западной цивилизации, С. Хантингтон пишет: «Незападный человек, не колеблясь, указывает на разрыв между западным принципом и западной практикой. Лицемерие и двойные стандарты являются ценой универсалистских притязаний. Демократии способствуют, но не в случае, когда она приводит к власти исламских фундаменталистов; нераспространение ядерного оружия проповедуется для Ирана и Ирака, но не для Израиля; свобода торговли – это эликсир экономического роста, но не для сельского хозяйства; права человека представляют собой проблему для Китая, но не для Саудовской Аравии; агрессия против нефтеносного Кувейта отражается массивными силами, но не агрессия против менее богатой нефтью Боснии»[228].

С такими двойными стандартами в продвижении ценностей своей цивилизации сеется не добро, а зло. Насильственный способ навязывания добра, как лишний раз показала судьба советского коммунизма, содержит в себе зародыш превращения добра во зло, что хорошо выражено известной пословицей: благими намерениями вымощена дорога в ад. Насилие и есть тот реактив, посредством которого первое превращается во второе. В своей критике марксизма на это указывал русский религиозный философ Н. Бердяев. Он писал: «Марксизм вообще думает, что добро осуществляется через зло, свет через тьму. Таково ведь и отношение к капитализму, который есть величайшее зло и несправедливость и вместе с тем есть необходимый путь к торжеству социализма»[229].

Если бы тот же автор анализировал политику современного либерализма, то нашёл бы в ней не меньше подтверждений того, как реальное зло совершается во имя иллюзий добра. После ухода коммунизма зла в мире стало не меньше, если не больше. Ничего подобному взрыву Нью-йоркского торгового центра 11 сентября, или трагедии Беслана, когда свыше 300 детей были заживо сожжены на глазах беспомощного мира, раньше не было. Теперь не коммунизм, а либерализм несёт ответственность за то, что такое имело место. То же самое следует сказать и о нынешнем финансово-экономическом кризисе. Коммунизма нет, а зло продолжает победно шагать по планете.

И человечество так и не находит сил его остановить. Какими бы благими намерениями ни прикрывалось вторжение войск НАТО на территорию бывшей Югославии, затем Афганистана и Ирака, оно есть насилие над волей этих народов, и уже по одному этому добром быть не может. Эти военно-политические акции западных стран являются ещё одним подтверждением того, что добро и зло чаще всего не отделены друг от друга, а перемешаны так, что одно подменяет другое. В сегодняшнем мире обнаружилось множество мест и людей, в глазах которых большего зла, чем США в мире нет. Едва ли как-то иначе можно рассматривать многочисленные жертвы американских бомбёжек Югославии 1999 года, судьбу мирных граждан Афганистана и Ирака, никогда никакого зла не причинявших американцам, тем не менее ставших жертвой их агрессии. Есть множество других стран и народов в разных частях мира, большинство населения которых воспринимают США как исчадие ада.

Ограниченность советской модели социализма

В качестве объекта критики со стороны мирового сообщества место СССР теперь заняли США. В своё время за аналогичные действия в Европе и в том же Афганистане они сами подвергали ещё более жёстокой критике советский коммунизм. Теперь за то же самое США сами встали перед судом истории. Во многих странах и частях мира США сегодня подвергаются острой критике и за то, что разнесли по всему миру заразу финансово-экономического кризиса. Тем не менее, за одинаково неприглядные действия советский коммунизм осудили как «империю зла», а американскому капитализму дозволяется претендовать на роль «империи добра».

Как во многом другом, здесь мы сталкиваемся с западной практикой двойных стандартов. СССР, в отличие от США, никого в финансовый кризис не втягивал, и такого рода претензий к нему не было, а по агрессивности различие между ними установить невозможно. СССР вторгся в соседний Афганистан, но задолго до этого то же самое сделали США в далёком от них Вьетнаме. СССР навязывал свои порядки восточноевропейским странам, но то же самое США делали в Латинской Америке. Но vas victis – горе побеждённым! Добровольная капитуляция коммунизма поставила Запад в такое положение победителя, которое дает правящим кругам западных стран возможность рисовать себя в роли спасителей мировой цивилизации от коммунистической угрозы. Уход коммунизма они записали себе в актив и преподносят миру как ими одержанную победу, хотя это то же самое, что рассвет дня приписывать утреннему кукареканью петуха. На самом деле советский коммунизм сошёл с исторической арены не потому, что его кто-то победил. Пока коммунизм был самим собой, его победить было невозможно. Когда же иссякли его ресурсы и в него перестали верить, то и побеждать было нечего, он сошел со сцены само собой. То, что в данном случае называется победой, на самом деле была добровольной капитуляцией советской модели коммунизма (социализма). Этот приговор истории не способны видеть и те у нас, кто приписывают крах коммунизма и распад СССР деятельности спецслужб США, которые, якобы, своевременно завербовали решающих фигур в советском руководстве, а те в угоду Западу развалили СССР и коммунизм.

Конечно, спецслужбы нигде не дремлют и кого можно вербуют, а те выполняют волю своих хозяев. Но этим же занимались советские спецслужбы с не меньшим успехом, чем другие. Почему же они не завербовали, например, хозяев Белого дома, не обратили их в коммунистическую веру и с их помощью не развалили капиталистическую систему США? Потому что такое было невозможно, как в США, так и в СССР. Люди держатся за свои идейные принципы до тех пор, пока верят в них и черпают оттуда деловое и моральное оправдание своих действий. Поэтому односторонние уступки М. Горбачёва, а затем Б. Ельцина Западу надо рассматривать как проявление глубокого кризиса коммунизма, неверия ими в прежние идеалы. Если бы коммунистические идеалы 1980-х гг. владели умами и сердцами людей так же, как в начале 1920-х и даже в 1930-х гг., когда их представляли те творцы революции, которые были детьми Рема и Ромула, тогда всё пошло бы иначе. Тогда были бы выдвинуты люди из той породы. Но позже наступили другие времена, когда советская бюрократия решила стать буржуазией. Как М. Горбачёв, так и Б. Ельцин вместе со всеми, кто их окружал, были из их числа. Они были типичными представителями переродившейся коммунистической номенклатуры, какой была и основная масса коммунистов, что видно на том, как 20-ти миллионный карточный домик КПСС в мгновение ока рассыпался от одной подписи генсека о роспуске. Никакого сопротивления этому оказано не было. Сколько-нибудь влиятельных коммунистических организаций на её месте также не возникло. Восстановленная в судебном порядке компартия Российской Федерации, кроме названия ничего общего с коммунизмом уже не имеет, и служит лишь пугалом для тех, кто дурачит народ угрозой возрождения умершего коммунизма.

Коренная причина поражения коммунизма и сдачи наших идейных, геополитических и стратегических позиций капитализму не в политике и акциях западных стран – в этом они ничем не отличались от того, что мы делали против них, – а в нашей собственной разочарованности в коммунизме и неспособности отстаивать его и дальше. В том виде, в каком коммунизм сложился в СССР, он как альтернатива капитализма смог реализовать свой потенциал лишь частично. Поэтому со временем были предприняты попытки вдохнуть в него новую жизнь политическим руководством СССР во главе с Н. Хрущевым в начале 1960-х годов. Была разработана двадцатилетняя (1960–1980 гг.) программа КПСС – программа строительства коммунизма путем достижения, а затем опережения уровня производства и материальной обеспеченности населения в развитых странах Запада, в частности, США. При всём энтузиазме, которым она сопровождалась, новая разработка не отвечала требованиям времени. Она исходила из условий, которые существовали в первой половине XX века, в то время как в его второй половине как внутри страны, так и на международной арене произошли изменения, которые далеко не в полной мере были учтены в предложенной программе, что резко снижало шансы её выполнения.

Тем не менее, программа вносила определенные изменения в прежнюю стратегию взаимоотношений СССР с внешним миром.

Не отказываясь от поддержки социалистических революций и движений в других странах, основной центр тяжести борьбы за социализм в ней был перенесен на мирное экономическое соревнование с капитализмом и победу в этом соревновании. По программе социально-экономического развития СССР на 1960–1980 гг. предполагалось к 1970 году достигнуть, а затем превзойти развитые капиталистические страны не только по общему уровню производства, но и в расчете на душу населения. Решение этой задачи было призвано не только обеспечить экономическую мощь страны, но путем введения множества бесплатных услуг поднять народное благосостояние на уровень, недоступный гражданам капиталистических стран. Таким путем советское руководство было намерено не только упрочить себе поддержку своего населения, но и завоевать симпатии граждан других стран, и окончательно доказать и закрепить превосходство социализма над капитализмом.

Однако этой программе не было суждено стать реальностью по ряду причин. Прежде всего, она в должной мере не учитывал шок, пережитый советским населением после XX съезда КПСС, состоявшийся в феврале 1956 года, где Н. Хрущёв подверг сокрушительной критике Сталина. Негласно известные и до этого необоснованные репрессии против множества людей и целых народов получили на съезде официальное признание и осуждение. Из доклада Н. Хрущёва люди узнали о массовом произволе. Лучшие представители народа в сталинский период были подвергнуты внесудебным осуждениям вплоть до смертной казни на основе сфальсифицированных против них обвинений. Тем самым было доказано, что слепое доверие граждан к политическому руководству чревато опасностью злоупотребления властью. Многим стало ясно, что для исключения подобного в будущем требуются не словесные заверения властей о «недопущении подобного впредь», а твёрдые гарантии, каковым могло служить демократическое преобразование общества, о чём хрущёвское руководство не хотело и слышать. Порок новой программы движения к коммунизму, принятой в октябре 1961 года, состоял в том, что в ней сколь-нибудь серьёзных перемен в направлении демократизации общества не предусматривалось. Безраздельность партийного руководства и тоталитарный контроль над всеми сторонами общественной жизни полностью сохранялись, а в такой ситуации народные низы оставались по-прежнему беспомощными перед лицом любого произвола властей.

Вскоре ход событий это и подтвердил. Через три года, после съезда КПСС, провозгласившего победное движение СССР к вершине мирового прогресса, в октябре 1964 года Н. Хрущев был смещён со своего поста в результате дворцового переворота, и ни одна собака в его защиту не залаяла. Народ по-прежнему безмолвствовал и безропотно принимал сверху идущие решения. Созданное и поддерживаемое советским режимом безмолвие народа находилось в вопиющем противоречии с основами коммунистического учения, согласно которому искомое общество не может быть создано никем другим кроме самих народных масса в их собственных интересах. Между тем хрущевская, как и прежние программы подобного рода, отводили народным низам роль лишь исполнителей решений вместо их прямого участия в их принятии. Рядовые люди оставались объектом, вместо того, чтобы быть субъектом управления, что ставило под вопрос выполнимость программы.

Это стало особенно очевидным, когда осенью 1966 года собрался очередной XXIII съезд КПСС. Напуганное Карибским кризисом 1962 года руководство страны посчитало, что гарантом сохранения и укрепления позиций социализма может быть не экономическое, а военноэкономическое соперничество с капитализмом, прежде всего США. Поэтому основные ресурсы стали направляться на усиление военнопромышленного комплекса СССР. Формально не отменяя хрущевскую программу, съезд перевёл целевую стрелку государственной политики от экономического соревнования с Соединёнными Штатами к достижению стратегического паритета с ними по видам вооружения. Так в явочном порядке одна цель была заменена другой.

Очевидно, навсегда спорным останется вопрос о том, какая из этих двух стратегий более всего соответствовала долгосрочным интересам советского населения. Была ли хрущевская программа реалистичной или с самого начала была обречена на провал? Несмотря на вызванный ею в свое время энтузиазм, как показали последующие события, она базировалась на предпосылках, обрекавших ее на провал. Дело в том, что, оглядываясь лишь на опыт своего прошлого, Советское руководство слишком полагалось на преимущества планового ведения хозяйства, и в них и ввдело гарантию успеха. Оно не отдавало себе отчет в том, что победа социализма над капитализмом в мирном экономическом соревновании тысячи кратно более сложная и многоплановая задача, нежели превращение в прошлом отсталой страны в передовую индустриальную державу, чем мы так гордились. Для решения новой задачи требовались такие компоненты общественного устройства, без которых в первом случае обошлись за счёт непомерных издержек, страданий и жертв. Во втором случае успех не мог быть достигнут без введения в действие новых движущих сил. Имеются в виду индивидуальные права и свободы, демократическое устройство общества и рыночные механизмы не в том формальном виде, в каком они существовали у нас, а в их реальном содержании, в каком они обеспечивают прогресс и динамизм общества и экономики.

Тоталитарное государство способно успешно решать ограниченный круг задач, и это создает у его правителей иллюзию своего всесилия. В нашем случае было также. Превращение отсталой страны в сравнительно развитую, неизведанным ранее путём, в условиях капиталистического окружения, его блокады и других форм противодействия, конечно, было невиданным ранее историческим прорывом к лучшему. На этом основании советское руководство уверовало в свою способность с помощью тщательно разработанной программы, подкрепленной множеством мобилизационных рычагов воздействия на экономику окончательно превзойти страны развитого капитализма. Таким путём удалось решить задачу преодоления своей отсталости, а задача достижения и опережения развитых стран капитализма была совсем другого масштаба и требовала новых ресурсов, главным из которых была демократия. Если в первом случае решающим фактором подъёма экономики был вызванный революцией энтузиазм народа, то во втором случае таким фактором мог быть демократизм общества.

Бесспорно, что происшедшие после XX съезда КПСС и критики Сталина изменения были значительными и придали социализму более гуманный облик по сравнению со сталинским деспотизмом. Но это было совершенно недостаточно, чтобы придать социализму нового дыхания для его успешной конкуренции с капитализмом. Недаром наступившие перемены получили двусмысленное название «оттепели», так раздражавшее хрущёвское руководство, поскольку точно указывало на половинчатость и незавершённость предпринятых им перемен. Беда после сталинского поколения руководителей (как хрущевских, так и брежневских) состояла в том, что они вышли из одной и той же сталинской шинели и никогда не понимали реального смысла демократии. Они никогда не признавали за ней иной роли, кроме как декоративной. Что касается инициативы и ответственности, то их они рассматривали не иначе как в рамках существующих идеологических догм и исходящих от руководства директив. Воспитанные в духе слепого сталинизма, они не верили в неподконтрольную партией инициативу и ответственность, а – отсюда – и в подлинно демократические институты и самодеятельность.

Если даже за руководителями послесталинского поколения признать благие намерения, – на что нет достаточных оснований, – то всё равно их интеллектуальный уровень был на таком уровне, что от понимания вставших перед страной проблем они были далеки. Не только западной, но и марксистской культурой никто из них не обладал, а произносимые по шпаргалкам шаблонные речи мало что для этого содержали. О пересмотре сталинской модели социализма и ее новой концепции в соответствии с реалиями изменившегося мира никто из них не мог и подумать. В такой ситуации не могло быть понимания того, что для соревнования с капитализмом требуется новая модель социализма, в которой движущей силой социально-экономического и технического прогресса общества выступала бы не скованная укоренившимися догмами партийная бюрократия, а свободная воля самодеятельного народа.

Однако этого не было по причине недемократического характера нашего общественного строя. Вместо народовластия мы имели самовластье бюрократии, которая венчалась диктатурой Верховного правителя. Поскольку все зависело от того, что будет решено наверху, то творческая инициатива снизу была ограниченной и мало результативной. Основным ресурсом достижения высокой эффективности было развязывание творческой инициативы путем введения рыночных свобод, не говоря о частной собственности. Ко всему этому тогдашнее советское руководство никак не было готово, а без этого не было шанса решить поставленную задачу. В этом мы усматриваем основную причину того, почему мы не овладели научно-технической революцией и не смогли воспользоваться ее плодами, в то время как капитализм развитых стран смог это сделать и вполне успешно.

Коммунизм перед реальностью второй половины XX века

Весьма неблагоприятно для выполнения программы соревнования с капитализмом складывалась международная обстановка. Как уже отмечалось, во второй половине XX века ситуация в капиталистическом мире существенно изменилась, и это вызвало кризис марксизма, ряд принципиальных решений которого уже не соответствовали реалиям наступившей эпохи. Неизменность природы капитализма как системы эксплуатации труда капиталом не означала, что остальное тоже осталось такими же. Наоборот, изменения в способах функционирования капитализма требовали нового подхода, как к его оценке, так и к перспективе осуществления социалистического идеала. С этой точки зрения, по крайней мере, три новых явления современного капитализма заслуживали самого серьезного внимания творческого марксизм второй половины XX века.

Первое касалось способности капитализма овладеть научнотехнической революцией,

второе – возникновения государства всеобщего благосостояния (welfare state) в развитых странах,

а третье – принятия мировым развитием глобального характера, вследствие чего положение страны стало определяться не столько тем, что делается в ней, сколько тем, что делается за её пределами.

Во второй половине XX века по-иному встал вопрос о смене капитализма социализмом. Как известно, основу марксистского доказательства необходимости этой смены составляло положение об исчерпанности потенциала капиталистических отношений к развитию. Пока такой потенциал есть, утверждал написанный К. Марксом и Ф. Энгельсом «Манифест коммунистической партии», существование капитализм оправдано. Когда же он будет исчерпан, тогда из двигателя прогресса капитализм превратится в его тормоз и его замена социализмом становится исторической необходимостью. Таким образом, оправданием прихода социализма на историческую арену считалась его способность принять и нести дальше эстафету прогресса производительных сил и всего общества.

В конце XIX и в первой половине XX веков эта логика выглядела вполне обоснованной. Отход от системы совершенной конкуренции и переход к этапу несовершенной конкуренции, и установление господства крупных корпораций в экономике социалисты восприняли как свидетельство исчерпанности потенциала капитализма к прогрессу, а мировую войну – как такую бойню народов, которая требует нового, а именно социалистического миропорядка. Русская революция 1917 года подтверждала этот ход мыслей.

Однако вторая половина XX века вносила существенный корректив в эти представления. В мире развернулась научно-техническая революция, но не в рамках советского социализма, как следовало ожидать по марксистской теории, а, наоборот, в рамках капитализма. На этой основе наступил «золотой век» высоких темпов экономического роста капиталистических стран. Хотя этот рост был вызван временными обстоятельствами спада экономики многих стран после окончания второй мировой войны, но всё-таки был реальным.

Изменившиеся капиталистические отношения способствовали развитию производительных сил, а способность реального социализма обеспечить такой же, а тем больший прогресс оказался под вопросом. В изменившихся условиях судьба социализма стала зависеть не от того, произойдет ли еще одна революция в той или иной стране, а от того, насколько существующие социалистические страны овладеют плодами научно-технической революции для усиления свой экономической мощи и повышения народного благосостояния. Иначе говоря, ходом развития на первый план выдвинул вопрос о том, какая из двух общественноэкономических систем имеет больше преимуществ перед другой.

Вторым новым явлением нашего времени, как отмечалось, было возникновение в рамках капитализма государства всеобщего благосостояния. Оно означало обеспечение социальных гарантий для широких масс населения. Хотя оно возникло под воздействием советского опыта, и имеет место только в развитых странах, да и то без имевшихся в социалистических странах гарантий права на труд и заработок, тем не менее, это было историческим опровержением фундаментального положения старого марксизма о невозможности улучшения положения трудящихся низов в рамках капитализма. Тем самым у социализма была отобрана его козырная карта в борьбе с капитализмом. Игнорируя положение дел в периферийных странах, идеологи капитализма получили основание убеждать рабочих своих стран в том, что им нет смысла выступать за социализм и поддерживать его, так как в рамках капитализма они могут добиться большего. Более того, в ходе холодной войны социализм (коммунизм) был превращен в пугало в виду нарушения элементарных прав и свобод человека в социалистических странах.

Справедливость требует сказать, что еврокоммунизм указывал на эти пороки реального социализма, но утратившие ответственность за судьбы социализма малокультурные руководители социалистических стран, прежде всего, Советского Союза высокомерно отвергали эти вполне обоснованные критические замечания.

Третьим новым явлением современного мира мы назвали глобальный характер мирового развития, когда мирохозяйственные связи и факторы стали определяющим фактором национального развития, что предопределяло господство стран «золотого миллиарда» над остальным миром. По мере глобализации прежний раскол мира на две системы – капитализм и социализм – все более утрачивал свое значение.

В течение второй половины XX века позиции мирового социализма все больше ослаблялись, во-первых, ввиду отмеченной неспособности овладеть достижениями научно-технической революции; во-вторых, ввиду конфликтов между отдельными социалистическими странам; в-третьих, ввиду малой демократической привлекательности и систематических нарушений прав и свобод граждан. Чем больше действовали эти факторы, тем больше социалистический мир погружался в свои внутренние проблемы и уступал свои позиции капиталистическому миру.

А тем временем усилившие экспансию и охватившие весь мир транснациональные корпорации опутывали страны и народы паутиной финансово-экономической зависимости. Старый раскол мира на капитализм и социализм уступал место новому расколу на центр и периферию мирового капитализма.

Утрата коммунистического идеала

В силу отмеченных обстоятельств утратили былое значение старые, взятые сами по себе признаки капитализма и социализма (общественная или частная собственность, плановая или рыночная экономика, декларированные права граждан и т. д.) безотносительно к тому, чем они реально оборачиваются, и что они дают рядовому человеку. Так, со временем граждан социалистических стран только раздражали ссылки на преимущества общественной собственности или плановой экономики безотносительно к тому, что они нам им дают по сравнению с тем, что имеют граждане капиталистических стран. И хрущевская программа строительства коммунизма, и горбачевская перестройка советского общества были реакцией на возраставшее недовольство советских граждан, и представляли собой попытки дать им более полное удовлетворение, и тем самым укрепить позиции социализма. В этом смысле в обоих случаях цели были одни и те же, но тактика их достижения была разной. Хрущев выдвигал свою программу в вызывающей манере с открыто провозглашаемой целью окончательно «закопать капитализм в могилу». Этим он провоцировал еще большее разжигание холодной войны и международное противодействие осуществлению своей программы.

Учтя этот недостаток, Горбачев ударился в другую крайность, недооценив западную враждебность к коммунизму и Советскому Союзу. Консервативные руководители западных держав жаждали не справедливого мира между народами, а господства над ними. У них было и сохраняется сознание древних римлян, которые считали, что только их собственное господство над окружающими их варварами гарантирует им устойчивость их положения. Поэтому предложенный Горбачевым курс на смягчение международной напряженности путем создания безъядерного мира, Общеевропейского дома, создания равноправных экономических отношений между всеми странами повисли в воздухе. На миролюбивый курс Горбачева Запад ответил агрессивными действиями по изоляции СССР вначале от его восточноевропейских союзников с последующим (после распада СССР) их вовлечением в НАТО, а затем изоляцией России от зоны ее традиционного влияния, какими веками были бывшие республики Советского Союза. При словесном превознесении самого Горбачева (ему была присуждена Нобелевская премия мира и множество других премий), Запад настойчиво и методично проваливал его политический курс, рассматривая это как шанс выведения из строя своего военно-политического соперника. Если бы перестройка началась, скажем, с приходом к власти Брежнева, а еще лучше Хрущева, в период кейнсианского регулирования экономики, во времена Никсона и Брандта, то возможно, что западное воздействие на нас могло быть не агрессивным и негативным, а более мирным и позитивным в смысле принятия демократических ценностей.

К сожалению, наши перемены совпали с периодом господства глубоко враждебной ко всему незападному консервативной волны рейганизма и тэтчеризма. Проводившаяся ими политика навязывания своей воли другим сыграла роковую роль не только в провале перестройки, но и сегодня представляет опасность тем, что усиливает международную неустойчивость. В ситуации, когда США хотят такого своеобразного мира, при котором остальные народы находились бы в их прямом или косвенном подчинении, горбачёвская политика перехода на рельсы равноправного сотрудничества между народами, создания безъядерного мира, общеевропейского дома и т. д. не могли иметь успеха. Нереалистичные по своей сути, они воспринимались на Западе как проявление слабости Советского Союза, попытка вымаливать мир любой ценой, в том числе готовностью идти на односторонние уступки.

Здесь сказывались роковые последствия нашей изолированности от западного мира, в силу чего у советских людей складывалось превратное представление о капитализме. Это особенно характерно для партийных функционеров брежневского поколения, к которым принадлежал как сам М. Горбачёв, так и его команда. Утратив веру в коммунистический идеал, они поддались западной пропаганде и впрямь поверили, что превыше всего западные политики ставят общецивилизационные ценности, а не глобальное господство над миром. Поэтому горбачёвское руководство с самого начала проявило готовность идти на односторонние уступки Западу, которые сделали ответные действия с его стороны излишними. То, что благие намерения и мирные инициативы Горбачёва остались без ответа, свидетельствует о навязчивой стратегии находившихся у руля в США и других западных держав реакционных сил, нацеленной на уничтожение СССР. Конечно, если бы в то время у власти были готовые идти на компромисс руководители западных стран, то мирные инициативы Горбачёва могли быть приняты, и сегодня мир развивался бы на других основах. Но Запад хотел не мира, а господства.

Тем не менее, надо отдавать должное тому, что Горбачевская перестройка была попыткой восстановления утраченных позиций внутри страны и на мировой арене. Мы здесь не можем отклоняться на вопрос о том, насколько это было возможно. Хотим только отметить, что за провалом перестройки не обязательно следовал отказ от социализма. Такой фатальной логики нет. В историческом развитии, наоборот, действует другая логика, согласно которой всегда есть альтернативный вариант развития, позволяющий развернуть события не во вред, а на пользу страны.

В нашем случае этого не произошло, на наш взгляд, потому что развал советского режим достиг критической точки. Боровшиеся за власть политические силы, как с одной стороны, так и с другой, преследовали собственные корыстные интересы, а не интересы народа и не могли получить его поддержку. Никто из них не действовал в интересах широких масс населения и с опорой на них. Организаторы августовского (1991) путча пытались достичь свои цели путем возврата к старой политике изоляции страны от Запада и возврата к не оправдавшей себя сталинско-брежневской модели социализма. Их противники во главе с Б. Ельциным, наоборот, решили опереться на Запад для утверждения своей политической власти. Запад охотно согласился оказать им такую поддержку, но ценой отказа от социализма, ликвидации СССР и открытого становления на путь капитализма. Внутри страны такие требования выдвинуты быть не могли. К тому времени, как уже отмечалось, страна далеко ушла от капитализма, социалистические ценности в ней достаточно укоренились, и не осталось сил, которые бы связывали свое будущее с капитализмом, который представлялся чуждым, а возврат к нему нереалистичным.

Конечно, как М. Горбачев в осуществлении перестройки, так и Б. Ельцин в проведении рыночных реформ нуждался в понимании и поддержке со стороны Запада. Однако, ни тот, ни другой не обладал пониманием того, что односторонними уступками её получить невозможно. Тем не менее, они пошли и заплатили непомерно высокую цену за эту поддержку, и навлекли на себя множество обвинений в предательстве интересов страны. Но каковы ни были уступки с нашей стороны, надо признать, что Запад в них не виноват, он нас к каким ним не принуждал, да и не мог. Все уступки М. Горбачёвым и Б. Ельциным были сделаны добровольно в иллюзорной надежде, что в ответ на них будет получена гарантирующая успех западная поддержка. Вместо этого по законам извечной политической борьбы Запад воспользовался нашими уступками по вопросам разоружения, объединения Германии, отказа от Варшавского пакта, проведения рыночных реформ и многим другим вопросам для ослабления наших и усиления своих международных позиций. Вся ответственность за иллюзорность наших надежд по этим и другим вопросам ложится на нас самих, и неплохо бы разобраться в том, почему мы позволили себя так облапошить.

Сводить дело к личным качествам М. Горбачёва и Б. Ельцина, обвинять их то в одном, то в другом, значит, уходить от главной причины наших бед и страданий, хотя несомненно, что оба эти руководителя несут свою немалую долю ответственности за то, что с нами случилось. Истоки роковых решений нашего руководства лежат глубже. Они в одной части заключены в природе советского коммунизма, а в другой – в особенностях нашего национального характера предаваться иллюзиям, желаемое выдавать за действительное.

Однако прежде чем приступить к разбору этого главного в данном контексте вопроса, следует рассмотреть западные претензии о якобы одержанной им, Западом, «победе над коммунизмом». Что такое «победа» или «поражение», когда речь идёт не о военном сражении, а о ценностях, свойственных разным цивилизациям как системам верований, какими следует считать капитализм и коммунизм? Варвары нанесли поражение римлянам, но перечёркивает ли это ценности римской цивилизации? Крестоносцы разрушили храмы исламской цивилизации и пытались её уничтожить. Но можно ли сказать, что тем самым была перечеркнута также значимость исламской цивилизаций? Едва ли кто это станет утверждать. А ведь такого рода примеров множество.

То, что является результатом исторического процесса, всегда имеет свои причины. То же самое относится к коммунизму. Мы не видим оснований, кого-либо обвинять в его крахе, кроме него самого. Этот крах был вызван тем, что в соперничестве с капитализмом советский коммунизм, несмотря на ряд существенных достижений, в конечном счёте, показал себя неэффективной формой общественноэкономического устройства. Это результат того, что мы не смогли дл конца заложенный революцией 1917 года в советской социалистической системе потенциал. С нами произошло то же самое, что и с древним Римом. Пока Рим был в силе своего могущества, варвары не могли бы даже приблизиться к нему. Но ко времени прихода варваров былое величие Рима померкло, и он находился на нисходящей фазе развития. Его уход с исторической сцены уже был предопределён, а потому его падение мало может быть приписан тем, кто его победил.

Что касается советского коммунизма, то здесь не было даже этого. Никакого смертоносного удара, наподобие того, который варвары нанесли Риму, Соединённые Штаты Советскому Союзу не наносили. СССР распался в силу своей внутренней природы, неспособности справиться с проблемами своего развития. Его распад кроме матери истории никому не может быть поставлен ни в вину, ни в заслугу. Было время, когда коммунизм был в полной силе и поднимал страну из отсталости к прогрессу, имел колоссальный кредит доверия внутри страны и на международной арене. Пока коммунизм был на подъёме и давал народам то, в чем они нуждались, победить его было невозможно. Коммунизм оказался эффективным способом поднятия отсталой страны до уровня развитой, но оказался неэффективным способом соревнования с развитыми странами и на этом поприще потерпел поражение.

Ведь коммунизм видел свою историческую миссию не в обеспечении социально-экономического прогресса одной или нескольких стран, – это была его попутная задача, – а главное было в другом – создании общества, во всём превосходящего капитализм и способного его заменить. Иными словами, коммунизм претендовал на то, на что претендует сегодня американский консерватизм – на роль носителя универсальных ценностей для всего человечества. Мы здесь не будем отклоняться на вопрос о том, сможет американский капитализм реализовать эту претензию. Мы ведём речь о том, чем обернулось для советского коммунизма его неспособность создать общество, превосходящее западный капитализм.

Смена советского созидания постсоветским разрушением

Морально-политическая физиономия правящего класса всегда бывает зеркальным отражение сущности того общественноэкономического строя, который этот класс обычно создает и возглавляет. Персональные перемены в руководстве имеют значение, но обычно не меняют его сути. Так было в прошлом, так обстоит сейчас и с правящим классом постсоветских государств.

При всех своих недостатках советский правящий класс был созидательным, он превратил отсталую страну во вторую сверхдержаву мира. Что касается ныне правящего в России класса, то он является разрушительным, он превратил передовую страну в зависимую от других периферию мировой экономики. С полной достоверностью о разрушительном характере нынешнего правящего класса свидетельствуют итоги развития разных периодов российской истории. По истечении двадцати лет развития по пути рынка мы получили уникальную возможность сравнить полученные итоги с тем, которые были получены в итоге предыдущих двадцати лет по пути планового развития. Для этого рассмотрим, прежде всего, данные Таблицы 1, которые показывают развитие советской экономики за 20 лет, предшествовавший времени начала рыночных реформ по неоклассической модели.

Таблица 1. Основные показатели экономического роста СССР за 1970–1989 годы

Показатели

Годы

1970

1975

1980

1985

1989

Произведенный национальный доход

млрд. руб

289,90

368,30

462,20

578,50

673,70

В проц. к 1970 г.

%

100,00

127,00

159,00

202,00

232,00

Продукция промышленности

млрд. руб

374,30

511,20

679,00

811,00

928,00

В проц. к 1970 г.

%

100,00

136,00

181,00

216,00

248,00

Продукция сельского хозяйства

млрд. руб

108,40

112,80

187,80

208,60

225,10

В проц. к 1970 г.

%

100,00

104,00

173,00

193,00

207,00

Капитальные вложения

млрд. руб

80,60

112,90

150,90

179,50

228,50

В проц. к 1970 г.

%

100,00

140,00

187,00

222,00

283,00

Ввод в действие основных фондов

млрд. руб

76,40

105,60

148,90

172,60

197,40

В проц. к 1970 г.

%

100,00

138,00

195,00

226,00

258,00

Объем розничной торговли

млрд. руб

159,40

215,60

277,50

324,20

404,50

В проц. к 1970 г.

%

100,00

135,00

174,00

203,00

251,00

Таблица составлена по данным: «Народное хозяйство СССР». Статистические ежегодники за соответствующие годы.

Как видно из приведенных данных, за двадцать дореформенных лет национальный доход страны вырос в 2,3 раза, коэффициенты роста по другим значимым показателям следующие: промышленная продукция 2,5, сельскохозяйственная продукция 2,2, инвестиции 2,3 раз и т. д. В течение этого времени (как впрочем, и раньше) рост советской плановой экономики был достаточно высоким. Это не значит, что он был гладким. Как будет показано ниже, за количественным ростом скрывались определенные недостатки качественного характера. Но как бы то ни было, более чем двукратное увеличение основных показателей экономического развития за указанные годы никак нельзя оценивать как нечто, предшествующее краху.

Теперь сравним эти данные с теми, которые характеризуют нынешнее состояние российской экономики, полученные в результате рыночных реформ, проведенных под флагом её перевода на более высокий уровень развития. Они приведены в таблице 2.

Приведенные данные не следует рассматривать как показатели обычного экономического развития. Они представляют собой результаты эксперимента, поставленного в России (в других постсоветских государствах ситуация примерно такая же) по созданию рынка и капитализма в соответствии с постулатами неоклассической ортодоксии. В результате перевода экономики на рельсы рыночного развития экономика, как говорят данные таблицы, не только не поднялась вверх, а опустилась в 1998 году до 55,7 % по производству ВВП; до 43,2; производству промышленной продукции; до 53,9 % по сельскохозяйственной продукции и дл 25,9 % по инвестициям. После пережитого дефолта 1998 года ВВП начало расти, достигнув к 2007–2009 годам уровня двадцатилетней давности.

Таблица 2. Основные показатели экономического развития России за 1989–2009 годы (1989=100)

Показатели

Показатели

Валовый внутренний продукт

Продукция промышленности

Продукция сельского хозяйства

Инвестиции в основной капитал

Объем розничной торговли

1990

91,0

98,8

96,4

100,1

112,4

1991

92,2

90,0

92,1

84,6

107,1

1994

62,8

51,1

70,1

34,1

109,3

1995

60,2

48,7

64,5

30,6

102,5

1996

58,0

45,0

61,2

25,1

102,8

1997

55,8

45,4

62,1

23,8

107,8

1998

55,7

43,2

53,9

20,9

104,4

1999

59,3

47,0

56,1

25,9

98,3

2000

65,2

51,1

60,4

28,5

107,1

2001

68,5

52,6

64,5

28,5

118,9

2002

71,7

54,2

65,5

29,3

130,0

2003

76,9

59,0

66,5

33,8

141,4

2004

82,4

66,9

68,6

38,4

160,2

2005

87,7

66,9

70,0

42,6

180,7

2006

94,2

71,1

72,5

48,4

205,8

2007

101,8

75,6

74,9

58,6

238,9

2008

107,5

77,2

83,0

63,9

270,9

2009

99,0

68,9

84,0

53,0

255,2

Источник: Френкель А. Рощина Л. Год неопределенности. // Вопросы статистики, 2009. № 3. С. 51.

Верно, что не Запад вступил на путь советской модели социализма, а, наоборот, социалистические страны повернули на путь западной модели капитализма. Но западной победой этот поворот мог быть засчитан в том случае, если бы в рамках принятой модели мы достигли нечто более высокого, прежде недоступного. Но произошло-то наоборот: мы не поднялись вверх, а опустились вниз. Отказавшись от своих социалистических основ, вторая научно-техническая и промышленная держава покатилась к своему развалу, а возникшие на его развалинах государства, включая Россию, превратились в сырьевые придатки развитых стран с неспособными к развитию криминальными экономиками.

Этот красноречивый итог истории нельзя оценивать с абстрактных идеологических позиций о преимуществах и недостатках капитализма и социализма вообще. В данном случае для нас не столько важно, чего и как достигли США и Западная Европа в своих условиях, сколько то, в каком положении мы оказались в своих условиях. Не всегда корректно сравнивать результаты развития западных стран с тем, чего достигли мы, поскольку живём в неодинаковых условиях и унаследовали разное от нашего прошлого, культур, традиций и менталитета. Сравнять эти условия и результаты едва ли когда удастся, а потому возможное там, далеко не во всём можно считать возможным у нас.

Приведенные выше данные много о чём говорят. Мы видим рост экономики в рамках социализма и её развал в рамках нашего капитализма. Через двадцать лет после отказа от модели советского социализма, ситуация в постсоветских государствах по всему кругу основных показателей социально-экономического развития выглядит хуже, чем она была прежде. А ведь только с горечью можно представить, насколько мы могли бы продвинуться за эти годы, если бы вместо отказа от существовавшей у нас модели экономики, подобно КНР, мы модернизировали её в планово-рыночную модель в соответствии со своими национальными традициями и перспективами развития. Мы видим, как КНР, Вьетнам, Индия, Бразилия и ряд других стран поднимаются на высокий уровень научно-технической революции, а в постсоветской зоне происходит деиндустриализация стран путём развала экономики, созданной за советские годы.

Как понимать эту ситуацию, и какие выводы из неё вытекают для оценки современной международной ситуации в свете крушения модели советского социализма? На мой взгляд, так, что на нашей почве капитализм не выдержал проверку и теперь он терпит ещё более жестокое поражение, чем социализм. Этот опыт говорит, что нам подходит модернизированная в соответствии с современными реалиями модель общества, освобождённая от пороков, как советского тоталитаризма, так и западного бесчеловечного капитализма. В качестве первого приближения на это можно указать на китайскую модель планово-рыночной экономики. Нам следует добиться права (чего мы сейчас не имеем, поскольку политически полностью зависим от США и Европы), модернизировать свою экономику в соответствии со своими национальными интересами, традициями и перспективами развития.

В советский период по планам каждой пятилетки строй вступали тысячи новых предприятий, поднимавшие валовой продукт гору и страна двигалась от отсталости к тогдашним высотам индустриального развития. В постсоветский период с каждым годом валовой продукт и экономика страны всё больше опускались под гору, и паллиативом поправления ситуации стало непомерное развитие работающих на экспорт сырьевых отраслей добывающей промышленности.

Что касается научно-технического прогресса, то в этой области мы отстали настолько, что двадцатилетнее топтание на месте хоронит надежду модернизации нашей экономики и сделать её конкурентоспособной на мировом рынке. Но это не вызывает озабоченности имущего класса. Вместо того, чтобы вкладывать капиталы в развитие экономики страны он вывозит их за рубеж, закупает дорогостоящие футбольные, баскетбольные клубы и осуществляет там другие дорогостоящие траты паразитического свойства при полном равнодушии к этому российских властей.

А тем временем от изношенности производственного аппарата волну за волной страну захлёстывают аварии и техногенные катастрофы. А ведь и в других областях дело обстоит не лучше. Возросший уровень смертности населения привел и продолжает вести к снижению численности российского населения.

Криминализация общества и экономики не сокращает, а растет, а принимаемые против неё меры не дают эффекта. Столь же неэффективны словесные баталии против коррумпированности всех звеньев государственной власти. Криминализация страны настолько охватила все стороны нашей жизни и стала такой повседневностью, что изменила наше сознание. Жизнь и проделки криминальных авторитетов вместо осуждения освещаются средствам массовой информации наряду с успехами звёзд спорта и эстрады, и вызывают умиление значительной части публики.

Морально-политические различия правящих классов

Разное положение и перспективы страны в прошлом и настоящем выдвигает вопрос об исторической оценке тех, кто правил страной тогда и сейчас. Контраст между разными периодами российской истории может быть объяснён тем, что судьбу страны определял тогда правящий класс с одной социальной природой и целями, а теперь другой правящий класс, с другой природой и целями.

Морально-политическая физиономия правящего класса всегда бывает зеркальным отражение сущности того общественно-экономического строя, который этот класс обычно создает и возглавляет. Персональные перемены в руководстве имеют значение, но обычно не меняют его сути. Так было в прошлом, так обстоит сейчас и с правящим классом постсоветских государств. Он является, с одной стороны наследником своего советского предшественника и унаследовал его антидемократизм, а с другой глубоко отличается от него своим паразитизмом соответственно тому, как модель периферийного капитализма отличается от советской модели социализма.

При отмеченном сходстве отличие нынешнего правящего класса от советского столь существенно, что оно заслуживает особого внимания. Так же, как советский правящий класс, возникший в результате революции, а затем изменивший ей, несёт ответственность за поражение социализма, нынешний правящий класс, возникший в результате рыночно-капиталистических преобразований, несёт ответственность за то, что капитализма на нашей земле себя не оправдал и терпит поражение.

Оселком определения исторической оценки двух правящих классов может быть не их идеологическая риторика – либеральная социалистическая – а исключительно социально-экономическая результативность. Как сказал восточный мудрец, нет смысла любоваться цветом кошки, если она не ловит мышей. Похоже, что ныне сложившийся в России новый имущий класс предпочитает любоваться рыночной окраской созданного им экономического строя, нежели его результатами. Он явно проигрывает сравнение с советской плановой системой и её правящей бюрократией. Разумеется, при условии ведении этого сравнения не по критериям того, кто более туго набил себе карман, а по критерию того, кто более верно служил стране и народу, больше умножал общественные богатства, кто способен и неспособен из года в год поднимать страну на новый уровень развития. По таким критериям сравнение говорит в пользу плановой экономики и советской бюрократии. Как отмечалось, об этом речь ведется не для возврата к тому, что пройдено, а для движения, по китайскому примеру, вперёд к планово-рыночной модели экономики. Хотя такой вывод явным образом напрашивается из всех пор нашей жизни, но не делается, так как главными для нашего общества являются не общие интересы страны и народа, а исключительно частные интересы правящего класса, который ни в чём другом не заинтересован. Нынешняя ситуация его устраивает как нельзя лучше, ибо она вполне благоприятна для его обогащения, а ничего другого ему не нужно.

Проведенное выше сравнение и вывод в пользу плановорыночной модели экономики едва ли привлечёт внимание, пока сохраняется отмеченное соотношение приоритетов. Пока интерес частной наживы является главным, а всё остальное подчинено его достижению, правящий класс заинтересован в сохранении «статус-кво», и тогда существенного сдвига нашей экономики к лучшему ожидать не следует. Двадцатилетний опыт развития по пути рыночных реформ поставил нас перед дилеммой: либо сохранять чисто рыночную модель экономики и продолжать двигаться от плохого к худшему, либо отказаться от неё и принять смешанную планово-рыночную модель экономики, и повернуть своё развитие от плохого к лучшему. Такой поворот в сторону частичного восстановления плановых начал никак не предполагает отказа от принципа частной собственности, что уже невозможно и не нужно, а предполагает такой контроль над крупной собственностью, чтобы частный интерес не подменял общественный, а сочетался с ним.

Помимо сосредоточённости правящего класса на собственных интересах и его нежелания что-либо менять в своём положении, серьёзным препятствием поворота политики в указанном направлении выступает также идеологическая зашоренность общества, что рынок при всех хорош, а плановость при всех условиях плоха. На самом деле всё гораздо сложнее, в одних ситуациях так, а в других, наоборот. Поэтому, чтобы освободиться от плена идеологических клише, решающим для суждений о том, что такое хорошо, а что такое – плохо, должны быть социально-экономические показатели и результаты того, что было раньше и есть сейчас. При этом сравнивать следует не капитализм и социализм вообще, что способно увести нас далеко в сторону, а реально сложившийся у нас российский вариант рыночного капитализма с реально существовавшим у нас в советское время вариантом планового социализма. Разумеется, при исключении какой бы то ни было идеализации как одной, так и другой систем ведения хозяйства. Только беспристрастно взятые факты и результаты развития могут быть основой нужных нам суждений и выводов.

Но тогда надо говорить не только о пороках советской системы, но и признать его достоинства. В частности то, что общественная собственность предопределяла функцию общественного служения правящего класса, его постоянную заботу об умножении общественного богатства, что было важнейшим источником показанного выше роста советской экономики. Реформаторы убеждали нас, что общественная собственность создаёт ситуацию, когда у семи нянек дитя без глаза, а если мы осуществим приватизацию, то персонифицируем ответственность, и, по примеру западных стран, это вызовет у нас рост экономики и её эффективности. На самом деле, как было показано выше, произошло прямо противоположное, и теперь следует объяснить почему.

Потому что подобное предположение было основано, по меньшей мере, на двух ложных предпосылках. Первая из них состояла в отожествлении наших условий с западными, а искусственно сформированный из криминала российский правящий класс с законопослушным западным предпринимательским классом. Между тем, в реальности российский бизнес действует совершенно иначе. Свои цели он достигает не путем технического прогресса и развития экономики, а создания криминальной инфраструктуры с вовлечением в неё правоохранительных органов и установления своего контроля над финансовыми потоками и рейдерского захвата чужой собственности. Отсюда разные результаты бизнеса в России и на Западе.

Вторая предпосылка ложной надежды на высокую результативность замены общественной собственности частной базировалась на том, что первая в отличие от второй является якобы «ничейной», а потому она не может содержать необходимые стимулы роста. И здесь всё оказалось иначе. «Ничейной» собственности не может быть по определению. Если собственность, то она всегда чья-то. Если субъекта нет, то и собственности нет. Общественная собственность такая же реальная категория как акционерная собственность, где функция управления отделена от функции собственности. Также было и при советской системе. Одним из её пучков было то, что она определяла функцию непременного служения бюрократии общественным интересам. Это особенно относится к добрежневскому периоду советской истории, когда существовал особо строгий контроль над деятельностью бюрократии.

По этой причине, при всех пороках советского социализма, на мой взгляд, его никак нельзя считать государственным капитализмом. При всех отклонениях от своего исходного идеала, советское общество было антикапиталистическим и, как верно его оценивал Л. Троцкий, находился лишь на стадии «переходном к социализму». Таким же, по нашему мнению, является и современный Китай.

Переходный характер советского социализма определял и морально-политическую физиономию его правящей бюрократии. Как мы старались показать выше, в неё закрались перерожденческие черты, роднившие её с капитализмом, но у неё сохранились и функции общественного служения, роднившие её с социализмом. При всей своей противоречивости советская бюрократия выгодно отличалась от новоявленной буржуазии постсоветских государств. В то время как нынешний правящий класс, как уже отмечалось, полностью сосредоточен на том, чтобы нажить себе как можно больше, советская бюрократия, даже на стадии своего разложения стояла на страже интересов страны и народа. В результате советская страна росла и крепла, а прежде отсталая Россия превратилась во вторую державу мира. В этом немалая заслуга тех, кто руководил созданием советской индустрии. При всех пороках общественной системы советские руководители разного уровня отдавали все свои силы и талант не личному обогащению, а служению своему народу.

О нынешнем правящем классе ничего подобного нельзя сказать. Как раз наоборот, результаты его хозяйничанья выгодны для него самого, но печальны для страны и народа. Криминальными способами можно было обогатиться, но нельзя двигать технический и социально-экономический прогресс. Преодолеть же свою криминальную природу он также не может, как советский правящий класс не мог преодолеть свою бюрократическую природу. Как нынешний правящий класс непрерывно поднимает шум и гам против коррупции, так и советский правящий класс поднимал это против бюрократии. Но ни в том, ни в другом случае успеха быть не могло, ибо, как отмечалось выше, сущность каждого данного общества неизменна. Как советский бюрократизм вырос из насильственной диктатуры, так нынешние криминал и коррупция выросли из насильственной приватизации, а потому при неизменности существующей системы противоядия не бывает.

При несомненных отличиях существуют также глубокие сходства между советским и постсоветским обществами в виду общности их культурой почвы. Верность догме диктатуры пролетариата как способу строительства социализма предопределила антидемократизм советского общества. Не будь её мы, скорее всего, нашли бы путь демократии. Верность догме приватизации как способу создания рыночной экономики предопределила криминальный характер нашего общества. Не будь её мы, скорее всего, нашли бы путь к созданию правового государства, что также в рамках нынешней модели экономики нам не светит.

К сожалению, мы до сих пор ещё не осознали весь драматизм и влияния на психологию нашего народа того шока, что созданные веками, в особенности тяжким трудом всего советского народа богатства страны дикой волей не более десятка человек превратились в собственность тех, кто к их созданию не имел никакого отношения. Непростительно наивно думать, что такой шок может пройти бесследно. Растущее недовольство населения надо рассматривать как выражение наступившего разочарования народа от тех преобразований, которые были осуществлены к выгоде одних и в ущерб другим. На лояльность граждан к власти рассчитывать теперь не приходится. Скорее всего, будут разные формы проявления народного недовольства. Нельзя также ожидать соблюдения законов и правил, после того, как они видели санкционированный властями грабёж среди белого дня со стороны тех, кому до законов и морали нет никакого дела. Снявши голову, по волосам не плачут.

Если одним было позволено за дарма захватить гигантские богатства страны, то, что оставалось делать другим? Ничего, кроме как всеми доступными средствами делать то же самое. Поэтому приватизация не ограничилась теми объектами, которые были перечислены в её реестре. Она распространилась на всё, что есть в обществе, и люди стали позволять себе приватизацию всего того, чем они занимались. Так, чиновники приватизировали свои должности и стали оказывать услуги только за плату. Отсюда распространённость коррупции. Возникшая вслед за этим идея легализации взяток по определённым правилам было не чем иным, как признанием сложившейся реальности. От того, что за этим последовало отрицание реальности, она не перестала существовать. Поэтому борьба против коррупции в условиях нашего разгула беззакония и аморальности – не более, чем борьба с ветряными мельницами печально знаменитого рыцаря. Если воровское присвоение допустимо для одних, рассуждает коррупционер, то почему она недопустима для других? Такая логика действует с тем большей непреложностью, что список самых богатых людей состоит как раз из числа тех, кто, либо сам, либо близкие были у власти и имели доступ к приватизированным богатствам. Приватизация, таким образом, открыла всем подсуетившимся зелёный свет для полной свободы всем формам и способам частной наживы. Если Бога нет, то всё позволено, если общего добра нет, то все способы частной наживы допустимы. Сверху донизу, такой стала мораль общества, в котором мы теперь живём. Мы приняли эту мораль вместе с так называемыми радикальными рыночными реформами, и, несмотря на пагубные последствия, власть держится за это и постоянно клянётся о своей верности пагубному курсу.

Антиимперский характер советского государства

Одним из распространенных извращений сущности советского государства является версия о его якобы имперском характере. Подобное представление основано на чисто внешних сходствах, которые оно имело с большими государствами прошлого со множеством разных народов, без учёта конституирующих признаков империй прошлого. Но стоит внимательнее присмотреться к реальным взаимоотношения народов, входивших в состав СССР, как станет ясно, что он был государством не только другого, но противоположного типа.

Основными признаком империй всегда были: (1) насильственный способ присоединения колоний к метрополии; (2) привилегии титульной нации перед остальными; (3) распределение ресурсов в пользу метрополии; (4) социально-экономическая и культурная ущем-лённость малых наций империи. Что касается Советского Союза, то он в своей основе был добровольным образованием с равноправными отношениями между входившими в его состав народами. Известным исключением из этого правила следует считать насильственное включение в его состав трех прибалтийских народов, но обстоятельства, при которых это было сделано, указывают не столько на имперский характер Советского Союза, сколько на логику борьбы великих держав за сферы влияния в ходе и после второй мировой войны.

Остальные же народы выбор советского, социалистического пути развития сделали добровольно, отстаивали его с оружием в руках в гражданской войне, и этот выбор принес им такие благодатные плоды, которые иным путем они получить не могли. Теперь, на путях мнимой независимости эти преимущества утеряны, а миллионы рядовых граждан бывших советских республик стали лишними в своих странах и разбрелись по всему свету в поисках заработка и средств существования. От своей, так называемой независимости они никакого счастья не получили. Наоборот, получили нищету и страдания и сегодня готовы возвратиться в лоно бывшего СССР. Некоторые же из них (Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье), которым надлежит радоваться своему избавлению от «советской империи» с оружием в руках пробиваются в состав той России, которая является ее наследницей. Они не хотят терять то, что еще осталось от былых плодов этой «империи».

Это значит, что Советский Союз был уникальным явлением человеческой истории и его распад следует рассматривать как большое несчастье для нашей страны и всего мира. Теперь совершенно ясно, что он не только не представлял военной угрозы для мира, но, поддерживая баланс сил, был фактором его стабильности и исключал опасную ситуацию господства над миром одной, склонной к авантюрам сверхдержавы. Ньюйоркский торговый центр был взорван не по приказу Хрущева, Брежнева или Горбачева, а по приказу того самого Усамы Бен Ладена, который был вскормлен самими Соединенными Штатами. Они и породили тот международный терроризм, который признается теперь в качестве главного зла. История отделила мнимую угрозу от реальной, и мир теперь воочию может видеть, кого изображали в таком качестве, а кто в действительности ее представлял.

Занимавший оборонительные позиции и искавший компромисса с Западом брежневский Советский Союз, конечно, не был «бумажным тигром», но не был он и «империей зла» и не нес реальную опасность миру. Тем более такой не мог быть вставший на путь демократических преобразований горбачевский Советский Союз. Но зато был альтернативой капиталистическому общественно-экономическому строю и только в такой роли его можно рассматривать как угрозу капиталистическому общественному порядку. Но в такой роли он имел такое же право на существование, как любое капиталистическое государство. Если свобода каждого народа в выборе пути своего развития является не пустой фразой, то нельзя отрицать, что в качестве альтернативы капитализму советская, социалистическая система не только имела право на существование, а явилась несомненным вкладом в мировую цивилизацию. Еще не вечер, конца истории не видно, и нельзя исключать, что многие аспекты советского опыта еще понадобятся для решения встающих перед миром проблем. Но уже сегодня этот положительный опыт наглядно можно видеть на примере решения им национального вопроса. Не закрывая глаза на совершенные в этой области преступления в виде депортации народов во время второй мировой войны, а также позорные явления шовинизма и антисемитизма, никак нельзя согласиться и с теми, кто сводит характеристику советской системы к этим негативным фактам. Во-первых, потому что они касались не всех, а только части народов. Во-вторых, потому, что они были осуждены самой советской системой как противоречащие ее природе, а выселенные народы, правда, за исключением немцев, крымских татар и турков-месхетинцев, восстановлены в правах и возращены в места их прежнего проживания.

Разумеется, Советский Союз, в силу своего авторитарного (недемократического) характера не мог быть образцом решения всех, в том числе и этих проблем. Тем не менее, он представлял собой не существовавший прежде в истории тип антиимперии, в которой множество живущих на гигантских евроазиатских просторах народы явили миру некую новую модель сравнительно удовлетворительного решения межнациональных конфликтов и трений. В этом смысле он законно назывался новой исторической общностью. И отнюдь не случайно, что возникновение и существование СССР очень многие в различных частях мира рассматривали как самые важные события XX столетия. Если бы Советский Союз был обычной империей, каких в истории было множество, то этого быть не могло, как не могло и того, чтобы столь множество народов в разных частях мира последовали его примеру. Причину исключительного признания и популярности Советского Союза в мире, на мой взгляд, следует видеть в том, что он был носителем и воплощением до того неосуществленной в истории сверхнаиионалъной идеи равенства рас и народов. Только в составе Советского Союза множество ранее угнетенных народов приобрели равноправие, стала возможной их взаимопомощь и взаимное материальное и духовное обогащение. Таким образом, были найдены пути к процветанию экономики и культуры всех народов. Громадная работа, проделанная советским государством в этом направлении и достигнутые при этом впечатляющие успехи полностью игнорируются концепцией «советской империи». Между тем, если бы это было не так, и Советский Союз был создан голым насилием, то существовало бы такое всеобщее недовольство, что он не мог бы выдержать удар немецко-фашистских войск во время второй мировой войны, и начался бы его распад. Но этого не произошло, потому, что сложившаяся в годы советской власти дружба народов была не пустой пропагандисткой фразой, а великой цементирующей силой. Никакой внешней силой, кроме сознания и воли защиты общего для всех отечества, нельзя было бы заставить множество народов СССР сплотиться в единый кулак для отпора врагу. По одной этой причине Советский строй никак нельзя подогнать под традиционное определение империи. Те, кто все-таки называет его таковой, должны сказать, какой из входивших в него народов был господствующим, обладал привилегиями метрополии, наподобие, например, англичан в Индии, французов в Алжире, бельгийцев в Африке и т. д. В СССР не было метрополии и колоний. Если какие-либо национальные привилегии и были, то ими, скорее, обладали национальные меньшинства, которые советское государство подтягивало до уровня более развитых наций. Все до сих пор известные империи же, как раз поступали наоборот, они консервировали отставание зависимых народов.

На основании всего сказанного оценку Советского Союза как «империи» (в особенности теперь, в свете возникших после его распада межнациональных конфликтов и войн), на мой взгляд, следует считать ничем не подтвержденным идеологическим предрассудком.

Глава 2. Перестройка и смена собственности

Политические концепции и историческая реальность

В трактовке смены режимов в Советском Союзе и в Восточной Европе в целом важно то, какая проблематика поставлена в центр исследования. Автор настоящих строк центральным вопросом считает вопрос собственности, а все остальные рассматривает как производные от него. По мнению автора, вопрос о собственности включает в себя всю проблематику власти; таким образом, от вопроса собственности неотделима тематика дележа политической власти. Все остальные исходные позиции оставляют в тумане основные измерения и систему ценностей всех преобразований.

Можно считать прописной истиной, что государственная собственность во всей российской истории имеет глубокие, вековые корни. Ключевский и Ковалевский, Милюков и Павлов-Сильванский, Плеханов и Ленин, Маслов и Троцкий ещё в конце XIX – начале XX веков описывали эту проблематику, хотя и с разных позиций. Сегодня также не обойти её[230]. Современная историческая литература[231] указывает на преобладающую роль государственной собственности от эпохи Ивана IV, Петра Великого и до Сталина как на фактор, определяющий развитие страны и в области промышленности, и в сельском хозяйстве. Чтобы не впасть в схематизм и не прийти к упрощённым выводам, эти «своеобразные черты», конечно, следует рассматривать в меняющихся исторических условиях, отличающихся друг от друга и по структуре. Но если мы хотим кратко охарактеризовать эти особенности развития, то понятно, что нам не обойтись без ссылок на некоторые «прописные истины».

Прежде всего, следует сказать о том, что в Российской империи геостратегические, властные потребности, вытекающие из приобретения-сохранения огромных территорий, их объединения и управления ими, предписывали определяющую роль государству, государственной собственности. То есть использование рабочей силы разбросанного на больших территориях населения на пользу самодержавия способствовало концентрации собственности у государства. Именно с этим связано укрепление во времена Петра I общины – в новой форме, но существовавшей и в историческом формате премодерн. Традиция сельской общины направила и мысли Маркса на будущую роль общественной собственности. Сохранение общины в столь поздние времена было связано также с тем обстоятельством, что Россия в «современной мировой системе» занимала полупериферийное положение по отношению к центральным странам. В европейском разделении труда российской аграрной сфере отводилась особая роль «поставщика зерна».

В ходе развития современного капиталистического общества «развитие догоняющего», «подтягивание к Западу», «модернизация», конкуренция с Западом также приводили к концентрации государственной власти и государственной собственности, ведь всё это возлагало на государственную власть такие экономические и военные задачи, которые невозможно было бы охватить без исключительной роли различных форм и структур государственной собственности. Конечно, всё это было связано и с другими обстоятельствами: в России не произошло первоначальное накопление капитала, и вообще класс капиталистов был слабым, до конца сохранилось подчинённое положение российской буржуазии самодержавию, самодержавному государству. Отсутствовал общероссийский национальный рынок, что также укрепляло производственно-экономические функции государства как своего рода «заменителя».

Как известно, в советский период государственная собственность заняла не просто исключительное место, а вследствие сталинского поворота поднялась на «исконную», автохтонную позицию. «Социалистическое» государство полностью уничтожило капиталистическую частную собственность, и лишь очень немногие предполагали, что эта государственная собственность радикально и в очень короткие сроки вновь может превратиться в частную собственность. (Известно, что Троцкий в связи с сохранением привилегий государственной бюрократии ещё в 1936 году заметил: если эта «каста» почувствует, что её привилегиям угрожает опасность, она не остановится даже перед тем, чтобы государственную собственность, которая в принципе принадлежит трудящимся классам, путём частного присвоения вновь трансформировать в наследуемую частную собственность). И этот беспрецедентный исторический поворот произошёл, а открыл ему путь именно период перестройки. Если и сохраняется в какой-то части и в какой-то форме государственная собственность, она уже стала функцией капиталистической частной собственности. К1 января 2000 года в России в государственной собственности остались 4,8 % всех предприятий и организаций, хотя, естественно, в области землевладения не могли так быстро произойти столь радикальные изменения вследствие силы крестьянских коллективистских традиций[232]. Так что стоит рассмотреть несколько интересных тенденций истории перестройки, смены режима в Советском Союзе и в аспекте отношения к государственной собственности. Из них явствует, что решающей проблемой периода преобразований со всей очевидностью был вопрос собственности. Раскрытие исторического опыта борьбы вокруг государственной собственности не есть просто вопрос специальных наук, его рассмотрение важно с точки зрения науки об обществе в целом[233].

Перестройка в советской истории

За семидесятилетнюю историю Советскрго Союза не раз происходили существенные изменения в структуре власти и собственности, хотя эти изменения нельзя назвать сменой системы. Глубинные изменения происходили всегда в такие периоды, когда советская власть – помимо внутренних проблем – была вынуждена отвечать на большие преобразования в мире. Революция, которая смела традиционные правящие классы, не располагала экономической концепцией, рассчитанной специально на российскую ситуацию в послереволюционный период. Первая форма хозяйствования – военный коммунизм – отчасти сложилась спонтанно в период революции, а отчасти строилась на сформировавшихся практически и идеологически ещё до октябрьской революции ростках своеобразной самоорганизующейся-самоуправляющейся (непосредственно обобществлённой) экономики, и на рабочем контроле. Заводскими ячейками революционной «системы» были фабрично-заводские комитеты, которые действовали как организационные формы объединения местной власти и собственности. Внешняя военная угроза и внутренние властные и политические обстоятельства и устремления, однако, с самых первых шагов имплицировали организационную важность центральной власти, бюрократическую концентрацию «власти пролетариата». Военный коммунизм был, главным образом, вызван гражданской войной, и таким образом стал советским вариантом немецкого военного хозяйствования, т. н. военного социализма. С начала 1919 года, когда развёртывалась экономика военного коммунизма, национализация в военных целях, денежные и рыночные отношения практически свелись к минимуму, частная торговля была запрещена, началось идеологическое обоснование этой системы ведения хозяйства. Казалось, коммунизм стоит на повестке дня, то есть создаётся безденежное, натуральное хозяйство, производящее для удовлетворения непосредственных потребностей. Такой подход отражён в знаменитом труде Бухарина и Преображенского, в «Азбуке коммунизма». Эта эйфория мышления одно время оказала влияние и на Ленина. Ускоренно национализированная промышленность попала под сложное и бюрократическое руководство управлений, трестов, народных комиссариатов, что вело к не запланированной никем, но соответствующей временам гражданской войны и российским традициям авторитарной системе.

Экономика военного коммунизма после окончания гражданской войны – в том числе и под давлением крестьянских восстаний – утратила своё обоснование. Ради сохранения советской власти весной 1921 года X съезд партии в рамках новой экономической политики (НЭП) восстановил многие элементы капитализма: частную торговлю, рыночную и денежную экономику вообще, более того, возник вопрос и о «приватизации» части государственной собственности. Появился не только частный капитал, изменились формы реализации государственной собственности (аренда, концессия, коммерческая деятельность государственных предприятий, их управление стало децентрализованным). Другой вопрос, что политика Ленина, допускающая концессии, по великодержавным причинам была негативно встречена на международном уровне. С затиханием революционной волны в Европе международная изоляция советской власти стала однозначной тенденцией.

Для тех, кто стоял у политической власти, «частичное восстановление» капитализма не только не означало отказа от диктатуры коммунистической партии, а, наоборот, стимулировало её укрепление. Большевики опасались, что новый советский государственный капитализм, «стихийные силы рынка» выметут их из добытых «железом и кровью» структур государственной власти. Самым страшным представлялась большевикам «приватизация» государственной собственности в море 25 миллионов мелких крестьянских хозяйств. Они не без основания считали её территорией спонтанного возникновения капиталистических отношений.

Советской экономике со «смешанной собственностью» положил конец «великий перелом» 1929 года, который, по сути, совпал с разразившимся мировым экономическим кризисом. Быстрым осуществлением взаимозависимых процессов индустриализации и коллективизации, строящихся главным образом на политической, властной мотивации, стремились достичь одновременно две цели: рассчитаться со «стихийной капиталистической реставрацией» и её социальными носителями, то есть это было желание установить контроль над деревней. С другой стороны, через неэквивалентный обмен намеревались «вывести» капитал из сельского хозяйства, накапливая его для индустриализации (первоначальное социалистическое накопление). Это отчасти предполагало введение насильственных мер и тем самым введение государственного планового хозяйства, оперирующего авторитарными методами. Конечным результатом известного процесса стало господство закреплённых форм государственной собственности с соответствующей им социальной структурой. Даже коллективные хозяйства (колхозы) в перспективе были нацелены на тотальную национализацию. Были уничтожены как формы частной собственности, так и коллективные, самоуправляющиеся формы собственности, которые пустили достаточно глубокие корни в сельском хозяйстве. Между тем диктатура партии переросла в личную диктатуру Сталина, что было закреплено в виде политической формы бюрократической централизации. И за военным коммунизмом, и за нэпом, и за сталинским поворотом стояли различные факты международной изоляции советской власти, различные внешнеполитические и геостратегические вызовы и вытекающие из них «страхи». В них можно увидеть стремления сохранения власти, как со стороны центра, так и на местах. Неудивительно, что возможность новых преобразований также была связана с изменениями в международной обстановке и с кризисом функционирования внутренних властных механизмов.

После смерти Сталина, но отчасти ещё по его инициативе, началась реформа государственно-бюрократической экономики, которую чаще всего связывают с именем Хрущёва. Вновь вышла на передний план – как бы в порядке возвращения к нэпу – возможность децентрализованной «рыночной смешанной экономики», «рыночного социализма». Его противопоставляли сложившейся системе централизованной бюрократической экономики, в которой нерешёнными проблемами оставались бюрократический произвол и отсутствие материального стимулирования. Однако проблема собственности не была поставлена во всей конкретности и в 1968 году, когда в Венгрии вводили новый экономический механизм. В Советском Союзе эти два главных направления – «рыночники» и «плановики» – в 1961-м году на XXII съезде заключили своеобразный теоретический компромисс. Практическое противоречие между «планом» и «рынком» они в теории разрешили в понятии производственного самоуправления, возвратившись к марксистской теоретической традиции, которой придерживался и Ленин. То есть в битвах на ниве экономической политики – под знаком сохранения власти – два основных направления, как правило, приходили к соглашению, а обобществление государственной собственности оставалось на страницах теоретических работ. После Великой Отечественной войны усилился и обрёл определяющую экономическую мощь военно-промышленный комплекс, а он неумолимо противостоял серьёзному пересмотру роли государства. Восстановление Советского Союза после II мировой войны происходило своими силами, страна была исключена из плана Маршалла, да и холодная война в целом консервировала «имперское» мышление. Политические ожидания Запада в отношении Советского Союза всегда выходили за те рамки, в пределах которых советы ещё чувствовали себя в безопасности. Всё это не означает, что не было периодов, когда между Западом и СССР существовали интенсивные экономические и торговые связи, как например в 1970-е гг., в эпоху так называемой «разрядки»[234].

Изоляция государственного социализма от мира – вопреки распространённому мнению – это не решение советской властной элиты, не какое-то заранее спланированное стремление, а, по сути, была адаптацией, возможным путём «выживания». Вынужденная изоляция, однако, уже ко второй половине 1920-х годов воспринималась как достоинство («социализм в отдельно взятой стране»): государственный социализм окреп, возникла целая культура изоляции[235]. Крах Советского Союза и государственного социализма в целом в Восточной Европе также неотделим от кризиса этой культуры, в конечном счёте, от её сдачи.

Военная гонка, распространившаяся и на космос, представлялась естественным последствием биполярного миропорядка; внутренние реформы наталкивались на эту систему условий, на сопротивление бюрократии и рабочей силы, которая по большей части проходила социализацию в сталинские времена. На практике Хрущёв, следовательно, очень немного мог сделать в области создания добровольных производственных объединений, рабочего контроля на предприятиях, проведения обобществления государственной собственности. Оставалась авторитарная система, дополненная рыночными элементами и бюрократическими реорганизациями, попытками децентрализации. Однако вряд ли можно было рассчитывать на стабилизацию международной разрядки в период кубинского кризиса, советско-китайского конфликта. То есть, говоря упрощённо, внутренние и внешние властные вызовы оказались сильнее попыток, направленных на обобществление государственной собственности. Более того, постепенное формирование «государства благосостояния» усиливало позиции, авторитет государства и в глазах населения провинции. Внутренние силы, стремящиеся к обобществлению, не могли организоваться. Вспомним разгром рабочей демонстрации в Новочеркасске в 1962 году. Обобществление сделало бы ненужной огромную армию государственной, партийной и менеджерской бюрократии, поставило бы под вопрос её привилегированное общественное положение. С провалом хрущёвской «перестройки» возможность такого эксперимента исчезла. После этого по всей Восточной Европе для реформирования государственной собственности возможным решением становилось лишь расширение товарно-денежных отношений. Рабочие советы в Венгрии 1956 года, или польское «рабочее самоуправление» 1980 года «сгорели» в огне борьбы за власть.

В эпоху Брежнева в условиях внешнеполитической экспансии бюрократические структуры вновь окрепли, и – при неблагоприятном международном воздействии – способствовали замедлению экономического роста. После попыток реформ Либермана и Косыгина вновь оказалось, что рыночное «дополнение» государственного социализма при неприкосновенности государственной собственности обречено на провал[236]. Когда в 1964 году к власти пришёл Брежнев, мировая экономика ещё была на подъёме, а Советский Союз мог гордиться реальными успехами в «догоняющем развитии». В экономической и социальной плоскости сократился отрыв от Запада. Начиная с середины 1970-х гг., однако, отрыв вновь увеличился, с замедлением экономического развития население Советского Союза столкнулось с непривычным периодом «застоя». Нужно было время, пока пролился свет на главные беды.

Однако кризис системы во второй половине 1980-х годов сделал неизбежным использование всего накопленного опыта. Вопрос собственности, который не возникал в ходе экспериментов с реформами в 1968 г. ни в Венгрии, ни в Чехословакии, не мог стать основополагающим практическим вопросом, но скрытно он присутствовал в течение десятилетий за всеми реформаторскими идеями. Когда к концу 1980-х гг. в Советском Союзе разросся кризис системы государственного социализма, уже нельзя было не думать о переосмыслении, практической постановке проблемы собственности, в том числе частной и общественной собственности. Однако по сравнению с 60-ми годами мир сильно изменился. Основы государственного социализма, структура советской промышленности и сельского хозяйства вместе с отношениями собственности возникли в 1930-е годы, то есть при совершенно иной системе условий мировой экономики.

В отличие от 1960-х гг., когда мировая экономика стремительно шла вверх, а советская экономика в результате «догоняющего развития» реально сократила своё «отставание» от Запада, в 1980-е гг., в мире «неолиберальной глобализации» Советский Союз, опускаясь всё ниже по спирали, утратил шанс «догнать». Разрядка 1960-х гг. основывалась на определённом военном паритете, а в 1980-е гг. советская экономика уже не была в состоянии поддерживать этот паритет. Ничего не могло оставаться по-старому.

Перестройка в 1985 году началась с реформы системы государственного социализма, а после развала системы и Советского Союза завершилась реставрацией капитализма. Эйфория начала процесса не учитывала того, что в странах капиталистического центра в 1980-е гг. закончился цикл развития, который в предшествующие годы позволял существовать кейнсианскому «государству благосостояния». Но тогда ещё мало кто видел подлинное значение такого хода событий с точки зрения всего мирового развития. Это касается и шестилетней истории перестройки: чем дальше уходим мы от неё во времени, тем яснее видны особенности, существенные черты её истории, причины провала.

Подготовленный к XXVII съезду и опубликованный 26 октября 1985 года проект новой редакции программы партии, отбросив доктрину «развитого социализма», под знаком «перестройки» провозгласил в долгосрочной перспективе возврат к «социализму самоуправления» – представлялось, что предысторию перестройки следует искать в реформах Хрущёва[237]. В начале разногласия развёртывались не вокруг наследия, хотя в первые три года перестройки в КПСС сложились два основных направления, которые хорошо прослеживаются даже несмотря на то, что потом формировались всё более сложные и дифференцированные политические группировки. Лагерь, называемый консервативным (а поначалу – правым), исходил из сохранения государственного социализма, вёл острую борьбу против т. наз. демократов (и других критиков строя), называемых левыми, поскольку они ломали копья за радикальные реформы под знаком демократического социализма самоуправления[238]. Однако с годами оба лагеря весьма сущесг-венно изменились. «Консервативный» лагерь постепенно сдвинулся в сторону националистической, этатической реставрации, а демократы из левых перешли на либеральную «буржуазную» позицию, можно сказать, на правые позиции, к политике реставрации капиталистических отношений, включающую в себя введение многопартийной системы и «плюрализма собственности». Оба лагеря, однако, являли собой сложную картину с разными интеллектуальными и политическими направлениями.

Для проявления идеологических противоречий в течениях, критикующих возврат к капитализму, то есть для «лагеря социалистов» характерно, что радикальные левые, анархисты, троцкисты, сторонники самоуправления, социалисты-демократы и т. д. обвиняли в восстановлении капитализма бюрократию, «сталинизм», указывая на них как на причину реставрации. В то же время консервативное направление (желающее сохранить систему государственного социализма без существенных изменений) «агентами капитализма» считало силы, нападающие на бюрократию, на авторитарный строй. Это нашло яркое выражение в «письме» Нины Андреевой, опубликованной в «Советской России» 13 марта 1988 года.

За политическими разногласиями вырисовывались различные представления об экономических преобразованиях, об изменении отношений собственности в стране. 1988 год стал поворотным. 1 января вступил в силу новый закон о предприятиях, на основании которого около 60 % промышленных предприятий функционировали дальше по хозрасчёту. Затем, в июне этого же года, советское правительство установило рабочие контакты с Международным валютным фондом и Всемирным банком, и вряд ли случайно в этом же году реабилитировали Бухарина как «отца» рыночного социализма как раз в его столетний юбилей. Но в этом же году экономика страны достигла низшей точки. Согласно исследованию ЦРУ, ВНП вырос всего на 1,5 %, а сельскохозяйственное производство уменьшилось на 2 %[239]. В мае Верховный Совет принял закон о кооперативах, по которому кооперативы были наделены равными с государственными предприятиями правами. В этом году появилась в качестве официальной теории концепция производственного самоуправления, которая считала приемлемой только рыночную экономику, признающую лишь заработанные трудом доходы. Тем самым в области отношений собственности стремились предоставить властные функции органам рабочих коллективов в противовес бюрократии и технократическому менеджменту. В действительности же под прикрытием теневой экономики пустил корни частный капитал.

В июне этого же года Горбачёв предложил для общественного контроля над партийным аппаратом объединить функции партийного секретаря и председателя совета. Под знаком демократизации вновь выдвинут лозунг семидесятилетней давности «вся власть советам». Вслед за возрождением революционного прошлого выяснилось: корабль однопартийной системы получил пробоину. В этом же году прекратились помехи радиостанциям «Свободная Европа» и «Свобода». Хотя в этом году 300 тысяч человек вышли из КПСС, но общая численность членов партии всё ещё превышала 18 миллионов.

На эту картину, обещающую всё и так, и с точностью до наоборот, бросала тень главная проблема, определяющая поведение советских руководителей: экономические достижения системы не обеспечивают сохранение внешнеполитических позиций Советского Союза, не поддерживают уровень благосостояния. Ни под какими обещаниями не было объективной основы. При ухудшающихся условиях жизни расширение демократии само по себе не воодушевляло подавляющее большинство жителей страны.

Но в 1988 году было ещё неясно, захочет ли принять местная и центральная властная элита, а также менеджерская бюрократия такой выход из кризиса, который означал бы интеграцию в мировую экономику, полную реставрацию рыночной экономики под опекой Запада, вместе со сдачей позиций мировой державы. Однако ключевым вопросом и в 1988 году был вопрос о собственности, хотя ещё не существовало никаких официальных документов, нацеленных на приватизацию государственной собственности. Более того, главным направлением считалось преобразование государственной собственности в общественную.

Для понимания завершения поворота, развёртывания внутреннего катаклизма необходимо вспомнить главные политико-идеологические разногласия двух наиболее авторитетных руководителей партии.

Направления и возможности.

Противостояние Горбачёва и Ельцина

В конце февраля – начале марта 1986 года на XXVII съезде КПСС Горбачёв и Ельцин ещё вместе готовили «обновление социализма к XXI веку», в борьбе против «бюрократического консерватизма», «привилегий», «комчванства» во имя «ускорения». Оба, ссылаясь на Ленина, считали, что здание бюрократического государственного социализма можно перестроить[240]. Однако вскоре дала о себе знать разница в подходах, за которыми до конца работала сложная система борьбы личностей за власть. Когда 12 сентября 1987 года Ельцин письмом сообщил отдыхающему в Пицунде Горбачёву об отказе от поста первого секретаря московского горкома партии, всему миру стало ясно, что между двумя политиками существуют значительные разногласия, однако об их содержании, возможно, не имели чёткого представления даже сами протагонисты. Такая демонстрация открытого разрыва со стороны Ельцина сопровождалась ещё и требованием кадровых изменений в Политбюро, прежде всего вывода из его состава Егора Лигачёва. Ельцин, впрочем, уже и в 1987 году задел самое слабое место Горбачёва: начал наступление против бюрократических привилегий, в свете чего Горбачёв выглядел защитником привилегий, старой номенклатуры. На февральском пленуме ЦК 1988 года Ельцин счёл нужным поставить и более конкретный вопрос «куда мы идём?», подкреплённый своим определением понятия социализма. Ельцин заверил слушателей, что речь идёт не об отказе от социализма, а как раз наоборот, о новом определении его и сохранении завоеваний, о развёртывании рабочей демократии. На самом деле Горбачёв уже до этого, в речи, произнесённой 2 ноября 1987 года во Дворце съездов, целью перестройки назвал «полное теоретическое и практическое восстановление ленинской концепции» социализма.

В феврале-марте 1989 года Ельцин уже рассуждал о соединении исторической возможности многопартийной системы с такой концепцией социализма, которая не допускала бы «расслоения общества по имущественному признаку». А в одной из предвыборных речей даже заметил: «необходимо ужесточить борьбу за социальную и нравственную справедливость»[241]. На первом съезде народных депутатов 30 мая 1989 года Горбачёв вновь поддержал обновление формулировки социализма, хотя и определил рамки, в пределах которых возможна трактовка социализма: он говорил о «живом соревновании всех форм собственности», вместе с тем подчеркнув, что «вся власть принадлежит советам». Ничего не сказал он о вопросе совместимости функционирующих в разных формах собственности самостоятельных хозяйственных единиц и советской демократии, о том, как это должно происходить конкретно. Ельцин тогда уже играл на других струнах.

Параллельно обострению борьбы за власть, Ельцин в течение 1989 года постепенно сдавал свои взгляды на самоуправляющийся, антибюрократический социализм, и перешёл на позиции рыночной экономики уже безо всяких определений. Горбачёв продолжал называть Ельцина леваком, как бы не замечая радикальных перемен в его позиции[242]. Генсек не желал уступать Ельцину роль «радикального реформатора», благодаря которой на Западе (куда меньше у себя на родине) он завоевала большой авторитет.

В то время как Горбачёв вёл борьбу на два фронта – против консерваторов и против Ельцина, которого всё ещё называл «леваком», «крикливым популистом», он всё более попадал в позицию обороняющегося. Начиная с 1989 года, он подвергается всё более резким нападкам с разных сторон. 15 марта 1990 года, уже как президент СССР, в интервью газете «Гардиан» Горбачёв счёл нужным заявить, что он (ещё) считает себя коммунистом, хотя часть власти партии передал Съезду народных депутатов, который избрал его президентом СССР. Но в этом он видит возможность демократического возрождения системы. О том, что вся система оказалась в беде, Горбачёв впервые заговорил публично в мае 1990 года, сказав, что «социализм в опасности». Причиной этого опять-таки назвал только Ельцина и его окружение. Вместе с тем главным противником «социалистических реформ» и в это время он считал «консерватизм» и «консерваторов». Таким образом, Горбачёв делал выводы не из политических разногласий, лежащих в глубине конфликта, ведь он даже не намекнул на то, что «левак» Ельцин к этому моменту уже совершил поворот вправо, став сторонником рынка. Горбачёв ради борьбы за власть затуманил основные противоречия реального развития. Даже тогда не расставил он чётко «фронты», когда, будучи президентом СССР, противостоял Ельцину в связи с навязыванием «независимости России». Теоретически он так никогда и не понял, или же по тактическим причинам умолчал(?), что «модернизация» и социализм – это разные пути развития. Модернизация в теоретическом плане, по сути, отражает систему ценностей капиталистических центров, в то время как теоретическая разработка социализма, согласно принятой системе ценностей перестройки, была синонимом общественного самоуправления. Это раньше подчёркивал и сам Горбачёв.

Наконец, был памятный референдум (17 марта 1991 года), формально закончившийся победой Горбачёва. Был поставлен вопрос о сохранении Советского Союза, но в действительности процесс разложения лишь углубился. Поскольку усилилось желание местных элит укрепить свою власть, обострились противоречия между центром и регионами. Политическое разложение усилилось и за счёт того, что Горбачёв для своих политических манёвров искал поддержку среди центральной и региональной партийной элиты, которая затем вовлекли его в запутанный мир борьбы за личную власть. Федеральную власть превратили в объект простого торга, купли-продажи. Генсек-президент – в силу разных причин – не получил должной поддержки ни от центральной элиты, ни в регионах, поскольку и там, и там были им недовольны. Ельцин, как президент России, сознательно ускорил процесс дезинтеграции. Горбачёв остался без серьёзных аргументов, поскольку вопрос обустройства государства он поставил только в юридической и политической плоскости, разделил проблему государственных структур и вопрос общественного устройства[243]. А это лило воду на мельницу Ельцина, который в течение 1990 года безоговорочно встал на сторону местных региональных элит, их интересов. В течение десятилетий формально федеративное устройство советского государства скрывало тот факт, что суверенитет союзных республик носит фиктивный характер. Известно, что структура государственной централизации закостенела ради выполнения задач централизованного накопления капитала и «государства благосостояния». Перестройка не могла не затронуть структуру государственного строительства. В рамках Российской Федерации для защиты республиканских региональных структур самостоятельной ценностью объявили этническую принадлежность, «аутентичным» рупором, хранителем которой являлась, естественно, властная элита. Исполнительная власть Российской Федерации также ссылалась на националистическую защиту «русских ценностей». Документ от 12 июня 1990 года «Декларация о государственном суверенитете РСФСР» объявил о приоритете местных республиканских законов над федеральными. Это стало началом конфедеративного развития централизованного государства, что в действительности означало не модернизацию системы советских государственных учреждений, а, в конечном счёте, их демонтаж. Таким образом, «декларация о суверенитете» России уже была документом демонтажа Советского Союза, который внушал идею, будто распад на национальные государства должен облегчить интеграцию в мировую экономику.

Генсек постепенно оказался в изоляции и внутри партии. А ведь заместитель генсека Ивашко в период развала КПСС на платформы, в августе 1990 года, в «секретном» документе привлёк его внимание к тенденции распада партии’. Горбачёв, однако, всегда стремился расположиться в центре – и в партии, и в стране, но таких «центров» уже не было. Он не хотел подпасть под влияние «эмоциональных» коммунистов его партии, но вместе с тем не нашёл общего языка и с демократами. На декабрьском пленуме ЦК 1989 года предупреждающую о структурных бедах «критику снизу» он без разбора отнёс к «консервативному» блоку, тем самым суживая свою базу внутри партии. Один из радикальных критиков генсека, первый секретарь Кемеровского обкома А. Г. Мельников поставил под сомнение, продолжает ли идти перестройка в правильном направлении. Мельников считал, что как только удавалось привлечь на сторону перестройки определённые массы «снизу», тут же начиналась дискредитация движения. Он обратил внимание на то, что партийное руководство отвернулось от движения масс, одновременно с этим искусственно раздуваются внутрипартийные разногласия. Он искал причины обострения противоречий между аппаратом и членами партии, национальными и центральными партийными организациями, парткомами и партийной прессой. Потом заметил: «Заметьте, за эту критическую обстановку в стране [товары исчезли из магазинов, во многих местах останавливалось производство, забастовки, национальные распри, экономический спад и пр.] – (КГ) нас хвалит весь буржуазный мир, все бывшие и настоящие противники, благословляет папа. Над всем этим ЦК пора задуматься…»[244] Это была единственная позиция, против которой Горбачёв резко выступил на пленуме. Он пространно говорил о том, что точка зрения кемеровского партсекретаря опасна потому, что она ставит под сомнение саму суть – то, что перестройка движется в правильном направлении. «Но я никогда не соглашусь… с утверждением, что то, что мы делаем, то, что мы осуществляем – подарок буржуазии! И папа доволен, одобряет! Это, я вам скажу вообще, – такой провинциализм в теории и политике, что я решительно отвергаю. Это вообще не отвечает существу дела! Это попытка, понимаете, посеять здесь, в Центральном Комитете, сомнение в нашем главном выборе – идти дорогой перестройки! Это попытка призвать или начинать топтаться на месте, или вообще возвращаться назад!» Горбачёв и в конце пленума, в последнем предложении обличал вынужденного оправдываться Мельникова[245].

Как курьёз отмечу, что за несколько дней до августовского опереточного путча 1991 года Горбачёв в письменном виде протестовал против того, что его считают предателем: тот, кто происходящее до сих пор «считает предательством социализма, это лишь наследие постсталинизма, которое ещё далеко от исчезновения», это оставшееся от прошлого направление не понимает, что «революция в головах людей – это очень трудный и мед ленный процесс»[246].

Именно вследствие такой «замедленности» достойно внимания, что Горбачёв не особенно задумывался о возможных негативных последствиях своей политики, хотя он получал многочисленные предупреждения из различных регионов Советского Союза, которые немалым числом – явно неслучайно – публиковал и журнал ЦК[247]. Горбачёв, однако, исходя из своих властных интересов, ценил выше своё международное признание, чем отношение коммунистов своей партии. Расчёт Горбачёва на завладение несуществующим политическим центром страны привёл к тому, что он был вынужден идти на постоянные уступки и по таким вопросам, по которым не хотел бы идти на уступки. Одним из таких вопросов как раз был взаимосвязанный вопрос о собственности и о сохранении Советского Союза.

Конечно, Горбачёва хвалили не только западные политики и папа, но его возможности переоценила и значительная часть левой марксистской интеллигенции Запада. Эти последние завысили социалистический потенциал Горбачёва. Даже прекрасный экономист-марксист, теоретик-троцкист Эрнест Мандель нарисовал весьма оптимистическую перспективу обобществления государственной собственности и демократизации[248], хотя позднее под влиянием фактов сумел пересмотреть свою позицию.

Собственность и система

За политическими баталиями маячил главный вопрос смены режима: какой будет судьба государственной собственности? В самой партии дискуссии шли вокруг собственности по трём, переплетающимся друг с другом линиям. Первый аспект: позволительно ли вообще допустить частную собственность в крупных размерах в рамках «социалистической рыночной экономики». Во-вторых, приватизация и вообще перемещение собственности может открыть республиканским элитам путь к расширению самостоятельности и к ликвидации советского центра, в конечном счёте, к разрушению СССР. В-третьих, для советского руководства дискуссии вокруг собственности имели огромное значение в том смысле, что от проблематики перемещения собственности зависела их власть, будущее общественноэкономическое положение высшего государственного и партийного руководства. В свете ныне уже доступных архивных источников можно документально подтвердить, что руководящая элита даже весной 1990 года не понимала во всей полноте властные, политические, экономические и социальные последствия собственной «революции», не понимала того факта, что перестройка – вопреки первоначальным планам – трансформируется в антисоциалистическую смену режима.

Самые острые дебаты связаны с предысторией XXVIII съезда КПСС (хотя сам съезд уже не имел реального значения, процесс распада набирал силу). Пленум ЦК по подготовке партийного съезда и выработке платформы заседал 5–7 февраля 1990 года. Документы пленума однозначно свидетельствуют о том, что платформа ЦК принималась после бурных дискуссий – в прениях было намного больше 100 выступлений. Однако поддерживаемая ЦК платформа «Гуманный и демократический социализм», определяя перспективы развития, не смогла уяснить ни в теоретическом, ни в практическом плане, что развитие в Советском Союзе идёт не в направлении социализма, а на пороге уже восстановление капиталистической системы.

Интересно, что социализм как системная проблема на этом пленуме ЦК была озвучена только в выступлении «главного реформатора» С. С. Шаталина, но и тогда лишь на эмоциональном уровне и в плане редактирования текста. Г. Разумовский зачитал из готовящегося проекта документа следующий абзац, в котором рассматривался вопрос о собственности: «КПСС считает, что современному этапу экономического развития страны не противоречит и наличие индивидуальной трудовой и групповой собственности, в том числе и на средства производства. Использование любой формы собственности должно исключать эксплуатацию человека человеком»[249]. Горбачёв на замечания по поводу этого абзаца прореагировал таким образом, что понятие частной собственности исключается, «потому что многие товарищи из рабочих коллективов, секретари партийных комитетов поставили бы вопрос о том, что в народе, в массах это вызвало бы негативное отношение». Более того, использованная в документе формулировка понравилась Горбачёву именно потому, что она «выражает позицию партии: мы против эксплуатации». Да и вообще по этому вопросу должен высказать свою позицию Верховный Совет в рамках общественного обсуждения. Ставшая чуть ли не легендарной наивность Горбачёва и его неосведомлённость в экономических вопросах, на которую обратили внимание американский президент Буш и его окружение[250] – проявилась в свете следующей реплики Шаталина. Как демократ и главный автор документа, ставшего программным документом смены режима, он носом ткнул Горбачёва в «грязь». Обо всех использованных в связи с коллективной собственностью понятиях (как групповая, кооперативная, коллективная, общественная собственность, собственность граждан) он сказал, что это «абсолютно некорректные» понятия. «Есть понятие – сказал академик Шаталин, – акционерной собственности. И если я и товарищ Горбачёв вдруг покупаем акции, ценные бумаги этого акционерного общества, то, простите, Михаил Сергеевич, мы с Вами начинаем, так сказать, как и все другие, кто захочет купить эти акции, эксплуатировать человека человеком». К чести Шаталина надо сказать, что он был единственным, кто ясно сказал что-то из того, что готовилось в Советском Союзе, прямо говорил о перспективах. Он высказал и особое мнение о включении понятия частной собственности в текст, ссылаясь на то, что этот вопрос однажды уже обсуждался на совещании в ЦК КПСС ведущих экономистов страны 23 октября и 1 ноября 1989 года. «И с Михаилом Сергеевичем даже немножко спорили. И дошли тогда до такого консенсуса: частная собственность – тоже не страшно, но не надо делать из неё программного документа. Правильно я говорю, Михаил Сергеевич?

Горбачёв: Правильно». Затем Шаталин продолжил свою очень ясную аргументацию, вызвавшую чуть ли не скандал: «Если я на своей работе, я никого не эксплуатирую, кроме своих сотрудников. Но если я покупаю акции, я эксплуатирую труд. Если я получаю проценты по вкладам, я тоже частный собственник»[251].

Зал воспринял с большой антипатией заявления Шаталина о непосредственной зависимости между частной собственностью, акционерной собственностью и эксплуатацией труда, тем самым «разоблачая» капиталистический характер «социалистической рыночной экономики». Из возникшего в зале шума победителем вышел экономист академик Л. И. Абалкин, то есть Горбачёв дал слово ему: «Первое. Я думаю, что надо исключить из проекта упоминание о частной собственности… и пользоваться понятием индивидуальной трудовой собственности». Но, в конце концов, Абалкин тоже только запутал всё, поскольку, перечисляя различные формы коллективной собственности, назвал её разновидности – «кооперативную, арендную, акционерную и другие». «Таким образом – подвёл итоги Абалкин, – будет трёхступенчатая система: индивидуальная собственность или личная, коллективная и государственная формы. Третье. Я думаю, что надо подчеркнуть вполне определённо положение о недопустимости эксплуатации человека человеком». И хотя Абалкин отметил, что «если собственность бюрократизирована… то эта собственность – не социалистическая», но он считал, что «исключение всех форм частной собственности» зависит от их решения[252]. Кто больше – Горбачёв или Абалкин – заблуждался относительно истинного положения дел, трудно сказать (Шаталин в любом случае должен был неплохо позабавиться на этом пленуме). Мы описали эту ситуацию, потому что она наглядно демонстрирует, что дела решались не на мероприятиях партии, и как мало значило уже тогда, что думает и чего хочет генсек партии или один из самых именитых экономистов[253]. Ведь «индивидуальную собственность» или «акционерную собственность» можно трактовать и как коллективную, и как частную собственность, вот только трактовка зависит от системы, а о самой системе не было непосредственной дискуссии.

В конце концов, для документа, принятого на пленуме в результате дискуссии, нашли формулировку, которая успокоила подавляющее большинство, но которая не выразила истинного хода развития. То есть одновременно высказались за плюралистический подход к собственности, за определяющую роль коллективной собственности, за «дебюрократизацию» государственной собственности, за обобществление, поддержку собственности граждан и групповой собственности, за гармонию планового регулирования и рынка; с другой стороны, подчеркнули, что необходимо включиться в мировой рынок, сделать рубль конвертируемым, развивать рыночные стимуляторы[254]. Речь шла о вещах, несовместимых ни теоретически, ни практически.

Взглянуть на этот процесс позволяют и ранее уже приводившиеся переговоры Горбачёва с венгерскими руководителями. Горбачёв смотрел на венгерские процессы чуть ли не как на образец, когда в начале июля 1988 года он вёл переговоры с венгерской партийной делегацией во главе с Каройем Гросом. Горбачёв и тогда и позднее указывал на то, что целью перестройки является «укрепление социализма», более того, родство советских и венгерских событий он видел как раз в социалистических тенденциях реформ: «Из социалистических стран сегодня ближе всего к усилиям КПСС венгерская практика»[255]. Он «правильно» понимал динамику процесса…

Ни Горбачёв, ни венгерские партийные руководители – в соответствии с восприятием своей миссии реформаторов – не ставили под сомнение правильность «генеральной линии». В марте 1989 года, во время приезда в Москву премьер-министра Миклоша Немета в ходе личных бесед генсек заявил: «Однако самое главное для всех – это поворот к человеку, обновление социалистической системы». Эти секретные документы (кто бы мог подумать, что спустя одно десятилетие они станут доступными?) не оставляют сомнений в искренности Горбачёва. Но и здесь даёт о себе знать поразительное невежество Горбачёва, прежде всего в теоретических проблемах экономики, и особенно в вопросах собственности. Миклош Немет, представляя принятый в Венгрии 5 октября 1988 года закон о компаниях, сказал генсеку о том, что в частном секторе «новый закон допускает компании не более, чем с 500 работающими, но пока таких ещё нет». Горбачёв удивлённо спросил: «Работодатель – частный собственник?» От Немета он получил достаточно ясный ответ, хотя, говоря о трудовой собственности, венгерский премьер на передний план выдвинул «демократические» возможности накопления капитала. А Горбачёв сдачу в аренду земель советских колхозов и совхозов называл «кооперативом в кооперативе», совершенно упустив специфические экономические и социальные проблемы накопления капитала, его последствия[256]. В этот период в Советском Союзе называли «кооперативом» небольшие частные предприятия, действующие по аренде.

Три недели спустя, 23–24 марта 1989 года у Горбачёва побывал Карой Грос, и – по свидетельству строго секретного документа – наивность Гроса сродни горбачёвской: «Товарищ Грос в качестве важнейшей задачи указал на разработку долгосрочной программы. Он добавил: о социализме споров нет, тем резче расходятся мнения /!/ по трактовке социализма». Говоря о разных путях социализма, Грос убеждал Горбачёва, что в обострившейся борьбе за власть «мы намерены удержать власть политическими средствами, находить решения на проблемы, избежать вооружённого конфликта». Ни одному из них не бросилось в глаза противоречие: каким образом может возникнуть опасность «вооружённого конфликта», если дискуссии ведутся лишь о различных формах социализма. Вместо этого Горбачёв на переговорах информировал венгерского партийного руководителя о том, что КПСС ставит на повестку дня осеннего пленума ЦК «вопросы теоретикофилософского обновления социализма» – именно тогда, когда в Венгрии «социализм» вместе с государственной партией уже фактически развалился. В то время как Горбачёв считал важным «гибкий» подход к теоретическим проблемам, дабы не помешать практическим преобразованиям, он решил сформулировать главные критерии социализма: «По его мнению, таким критерием может быть то, что социализм соответствует интересам народа, его цель – улучшение условий жизни народа. Социализм упраздняет эксплуатацию, ликвидирует любые формы социальной несправедливости, обеспечивает участие людей в принятии решений и в контроле над исполнением»[257]. Примерно к этому же пришёл «левак» Ельцин до своего поворота к рынку.

24-25 июля Режё Нерш и Карой Грос посетили Горбачёва в Москве. Хотя Режё Нерш реформу собственности называл «путеводной нитью» всей реформы и подчёркивал, что «мы намерены демократизировать общественную собственность», в то же время он дал понять Горбачёву: «Мы имеем в виду формирование такой новой системы, которая более эффективно использует имеющийся капитал. Планируем увеличить долю частного капитала, а также хотели бы привлечь иностранный капитал»[258]. Интересной была реакция Горбачёва, поскольку она фактически стала отражением мыслей венгерских руководителей: с одной стороны, защита общественной собственности, а с другой – одобрение интеграции в мировой рынок. А что здесь есть некое противоречие, на это снова не обратили внимания, разве что по вопросу удержания политической власти высказали опасения в связи с ростом влияния Запада. Более того, Горбачёв на запланированном на март 1990 года II съезде народных депутатов намеревался решить основной с точки зрения реформы собственности вопрос принятием «закона о хозрасчёте и самоуправлении»[259].

7 марта 1990 года председатель Верховного Совета А. Лукьянов направил Центральному Комитету КПСС – как бы для утверждения – те изменения и дополнения к Конституции СССР по вопросам собственности, которые следовало принять на III съезде народных депутатов[260]. Бросается в глаза, что понятие частной собственности не фигурирует среди поправок; изменения Конституции однозначно стремятся сдвинуть экономическую систему в сторону обобществления государственной собственности: «Экономическая система Советского Союза развивается на базе собственности советских граждан, коллективной и государственной собственности». Хотя понятие «собственность граждан» предоставляет возможность «самостоятельного ведения незапре-щённой законом хозяйственной деятельности», но нет речи о прибавочной стоимости, о доходах с капитала, а лишь о «трудовых доходах» и «других законных основаниях». Если взглянуть на это в ретроспективе, то здесь появилась некая лазейка для доходов с капитала. В 12-й статье есть интересное положение о том, что входит в понятие коллективной собственности. В этом отражено «недопонимание» Горбачёва-Абалкина, а ещё раньше – Богомолова и Шмелёва[261]. Наряду с раэлич-ными объединениями, компаниями трудящихся, «акционерные общества» также были отнесены к формам коллективной собственности, без упоминания о доходах акционерных обществ с капитала. Коллективная собственность возникает в ходе «преобразования государственной собственности» путём «добровольного объединения имущества граждан и организаций»[262]. Таким образом, возможность приватизации (то есть частного присвоения государственной собственности) не была включена и в изменённую советскую конституцию. Правда, она происходила не путём добровольного объединения трудящихся, а административным «рыночным» путём, или непосредственно по распоряжению власти, реже через владеющих значительным капиталом иностранных инвесторов.

Настоящий поворот, в конце концов, был вызван стремлением к самостоятельности республиканских, прежде всего российских властных элит. Речь, естественно, идёт о Российской Федерации, в которой многие эксперты советских властных центров, группировки интеллигенции и политиков в течение 1990 года от поддержки Горбачёва постепенно перекочевали на службу возглавляемого Ельциным нового российского центра власти. Такие главные идеологи перестройки, как Аганбегян и Заславская, в 1990 году также сдали первоначальный курс перестройки, они вдруг «поняли», что производственное самоуправление и самоуправляющаяся демократизация общества несовместимы с рыночной экономикой. Они также – с привычной аргументацией прагматиков – стали на сторону рыночной экономики без всяких эпитетов. В политике это означало, что 15 ноября 1991 года бывшие советники и сторонники Горбачёва, как Ю. Афанасьев, Павел Бунич, Т. Заславская и кинорежиссёр Элем Климов сами потребовали отставки проигравшего президента.

Ельцин уже с сентября 1990 года считал программу Шаталина своей, и она функционировала в его пользу как важная организующая сила, ведь Горбачёв торпедировал её принятие, поскольку это практически означало бы немедленный конец Советского Союза, не говоря уже о том, что «вместо программы обновления социализма он сформулировал как раз противоположное этому». Политическая инициатива перешла к Ельцину. Программу Шаталина, которая уже не устраивала Горбачёва как раз из-за опасения развала Советского Союза, подхватил Ельцин. Советник Горбачёва Черняев так описывает в своём дневнике Горбачёва и всю ситуацию – в дни развёртывания смены режима:

«2 сентября 1990 года.

Ельцин сегодня на пресс-конференции был милостив к Горбачёву, но заявил: Рыжков должен уйти сам, а если не уйдёт, мы его «уйдём». Очень хвалил программу Шаталина и обещал её положить в основу российских реформ.

Программа (я её изучил) – это даже не европейский «Общий рынок», а скорее ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли). От Союза мало что остаётся…

Злоба и ненависть к Горбачёву в очередях. Сегодня в «Правде» подборка писем, брызжущих слюной на перестройку и на Горбачёва. Да. Начинается путь на Голгофу.

Ельцин получил кредит по крайней мере на два года, а у Горбачёва кредит с каждым днём приближается к нулевой отметке. Ельцин паразитирует на идеях и заявлениях и на непоследовательности Горбачёва. Всё, что он сейчас провозглашает, всё это говорил М. С. на соответствующих этапах пяти лет перестройки. Но не решался двигать, держала его за фалды идеология. Он идо сих пор от неё не освободился.

В Крыму в этом году опять начал с того, что задумал статью, в которой хотел оправдаться, доказывая, что он за социализм. И одновременно патронировал программу Шаталина, Петракова и др., где и слов таких нет: «социализм», «социалистический выбор», «идеология» и пр.

Он, наконец, раскидал всех, с кем начинал перестройку, кроме Яковлева и Медведева. Все оказались за бортом, и все стали его яростными врагами, за которыми определённые группы и слои. Но растянул этот «процесс» на 3 года. А надо было делать эту революцию так, как полагается делать революции.

2 сентября.

Что-то будет с Рыжковым? Что с экономической программой? Что с Союзом? Думаю, что к Новому году мы страны иметь не будем. Будем ли иметь Горбачёва? Наверное, да.

4 сентября.

«Известия» печатают программу Шаталина. Российский парламент начинает её принимать. И одновременно съезд Российской компартии (второй этап) называет всё это антисоветчиной, предательством социализма и сдачей страны капитализму. И это на фоне «последнего дефицита» (за которым в России может быть только бунт) – дефицита хлеба. Тысячные очереди у тех булочных, где он есть. Что-то невероятное случилось с Россией. Может, и впрямь мы стоим на пороге кровавой катастрофы?

Горбачёв, кажется, растерян. Власть на глазах уползает из рук. А он целыми днями совещается с разными представителями по экономической платформе и по Союзному договору, вместо того, чтобы ждать, когда это сделают парламенты. И присутствует по полдня на съезде Компартии РСФСР. Чего он от этих-то ждёт? Совсем потерялся и не знает, что и куда. Не видит, что делать»’.

Двадцать восьмым партсъездом история перестройки, собственно, и завершилась, началось нечто новое, что мы называем «тихой сменой режима». В процесс «тихой смены режима» вписалось наделавшее большой шум событие: Россия как РСФСР под руководством Ельцина «провозгласила» независимость. Меньше откликов вызвало важное обстоятельство, когда в конце декабря экономическую независимость России продекларировали два – подписанных Ельциным – закона. Согласно им советскую всесоюзную собственность превратили в «российскую собственность» в целях приватизации (частного присвоения)[263]. Тем самым вопрос отношений собственности мгновенно занял центральное место. Большинство руководителей Советского Союза и КПСС только тогда осознали во всей полноте, что непосредственной угрозе подвергается одновременно и их положение во власти, и само существование Советского Союза.

ЦК и секретариат ЦК в двух документах забили тревогу. В начале января 1991 года драматическую окраску получило совещание, ставшее известным в партийных кругах как «совещание министров», о котором Бакланов, Власов и Шенин проинформировали генсека партии, членов Политбюро и секретарей ЦК. Этого документ[264] датирован 5 января 1991 года, он информирует о том, что на совещании с участием министров промышленности, строительства, транспорта и обороны подчеркнули, что в ряде отраслей промышленности сложилась «чрезвычайная» ситуация, которая требует решительных мер. Между строк Горбачёву сделали ясное предупреждение, что без концентрации власти неизбежно произойдёт разрушение Советского Союза. Когда читаешь этот документ в свете событий августа 1991 года, остаётся мало сомнений относительно того, что уже на этом совещании участники задумались о «чрезвычайных» способах концентрации власти, как они формулировали – об «особых мерах», которые могли бы изменить ход событий. Возможно, речь идёт о первой документированной постановке вопроса об августовском путче. Стоит процитировать: «Участники совещания видят выход из создавшегося положения в решительном, оперативном выступлении против деструктивного поведения руководства страны, против подрыва суверенитета и экономической самостоятельности республик, против сил, стремящихся разрушить Советский Союз, подорвать его экономику. Жизнь требует – в рамках широких полномочий президента СССР – чрезвычайных мер для восстановления и упрочения государственной власти, преодоления экстремизма и сепаратизма, сохранения территориальной целостности страны и экономики. В то же время авторы выразили серьёзную озабоченность в связи с всё более тяжёлым кризисом народного хозяйства, который усугубляется сепаратистскими тенденциями во многих республиках и регионах, разрушительной деятельностью отдельных партий и движений, антисоветскими проявлениями и нападками на КПСС… Согласно оценке участников совещания, уменьшение общественно-политической стабильности ведёт к ослаблению управления экономикой, разрыву хозяйственных связей, к сокращению производительности труда и росту социальной напряжённости в коллективах трудящихся. Они отметили, что меры по преодолению кризисной ситуации пока не принесли ощутимых результатов… Опираясь на мнение коллективов трудящихся, министры выразили возмущение в связи с деятельностью отдельных руководителей республиканских советов и правительств. Кончилось время призывов к сотрудничеству, к конструктивной работе. Необходимы жёсткие и решительные меры, чтобы воспрепятствовать авантюризму определённых политиканов, которые в пылу митингов всплыли на поверхность политической жизни… во многих регионах политическая ситуация делает необходимой введение президентского правления и чрезвычайного положения в секторе энергетики и транспорта, а также в других важных отраслях народного хозяйства»’.

Несколько недель спустя документ от 19 февраля 1991 года, который представили руководству партии член Политбюро Лучинский, советник Горбачёва по вопросам обороны, секретарь ЦК Бакланов, а также Власов, обрисовали эту историческую проблему ещё яснее и в полном масштабе, как свидетельствует об этом и несколько витиеватое название представления: «Доклад Центральному Комитету КПСС о социально-экономических последствиях законодательной деятельности по вопросам собственности и приватизации в РСФСР»[265]. Скорее всего, это был первый документ, указавший в связи с ельцинским законом, что речь идёт о том, сохранится ли существующий общественный строй, а это тесно связано с вопросом существования Советского Союза.

Было сказано, что Ельцин и его команда под знаменем независимой России к концу декабря 1990 года чуть ли не отменил советские законы. Лучинский и Бакланов фактически сформулировали, что или советские, или российские законы нелегитимны: «Верховный Совет РСФСР принял и с 1 января 1991 года вступил в силу закон “О собственности в РСФСР”, направленный на изменение социально-экономических основ общественного устройства, не считаясь с интересами СССР. Решением Верховного Совета РСФСР были отменены законы «О собственности в Советском Союзе» и «О предприятиях в Советском Союзе». Законодательством РСФСР однозначно была введена частная собственность. Её появление не ограничивалось ни по отраслям, ни по размерам. Было признано право приобретения в частную собственность земли, капитала и средств производства, предоставлена возможность создания частных предприятий не ограниченных по размерам, по кругу деятельности. Предприниматели получают право нанимать неограниченное количество работников. Становится неизбежным классовое расслоение общества, появление класса наёмных рабочих. «Закон о собственности в РСФСР» не закрепляет право на трудовую общественную собственность, «Закон о предпринимательстве в РСФСР» не предусматривает статус коллективного, находящегося в собственности народа предприятия. Учитывая, что Верховный Совет РСФСР отменил соответствующие союзные законы на территории республики, можно констатировать, что законодательство не признаёт трудовой коллективной собственности, предприятий всенародной собственности. Преобразование государственной собственности, приватизацию и создание новых предприятий переводит в русло капиталистических отношений и буржуазного бизнеса. Никак не реализуется равноправие форм собственности… Таким образом, новое российское законодательство ставило перед собой две цели: с одной стороны, полное завладение всем производственным потенциалом, находящимся на территории республики, выведение всего этого из Советского Союза; с другой стороны, необратимый поворот в области общественных отношений, способствуя неограниченному развитию капиталистической частной собственности…»

Поскольку согласно решению Совета Министров РСФСР от 22 января все промышленные предприятия на территории России переходили в республиканскую собственность, у Советского Союза (и, конечно, у КПСС – см. указ от 24 декабря 1990 г. о вступлении в силу закона «О собственности в РСФСР») не оставалось больше экономической базы. Хотя документ указывал на то, что эти законы наталкиваются на интересы «многих десятков миллионов людей, многих тысяч коллективов трудящихся, и решительным образом могут повлиять на процесс перестройки, на судьбы страны», Горбачёв все свои надежды возлагал на мартовский референдум, который был призван решить вопрос существования Советского Союза.

Заставляло задуматься и положение документа о том, что «реально существующее, неделимое общенациональное имущество, созданное трудом многих поколений, авторитарными методами заключают в рамки республиканских и территориальных структур, а это означает, что противоречия и конфликты – в том числе межнациональные проблемы – из сферы надстройки переносят в сферу базиса, отношений собственности». Несмотря на представляющийся устаревшим язык, чётко вырисовываются главные интересы и группы интересов, что одновременно и Горбачёва поставило перед выбором: с кем дальше? Он даже тогда не сумел решить это, поэтому и проиграл. Ни его сторонники, по большей части будущие путчисты, ни ельцинисты, то есть ни заинтересованные в сохранении системы государственного социализма группы, ни заинтересованные в новом капитализме больше не поддерживали Горбачёва. Те, кто искали нечто третье между государственным социализмом и капитализмом, уже давно не верили Горбачёву. Основные тезисы демократического социализма (многопартийная система, рабочая демократия, плюралистическая структура собственности, общественная самоорганизация, рыночные стимуляторы) в действительности стали исключающими друг друга, пустыми идеологическими постулатами.

В конечном счёте, авторы представленных здесь документов (среди которых Бакланов, главный советник Горбачёва по вопросам обороны, был одним из руководителей путчистов) и сами не могли предложить эффективных ответных шагов. Одной из их идей было: «следует дать указания Центральному Комитету Коммунистической партии РСФСР начать работу в коллективах трудящихся для нейтрализации противоправных мер властей РСФСР, направленных на перевод союзного имущества в республиканское, познакомить их с социально-экономическими последствиями этих мер». Другое предложение также относилось к области просветительских решений. Они обращаются к Горбачёву рассмотреть, в интересах советского народа и для защиты Советского Союза, на основании 124-й статьи Конституции, соответствуют ли Конституции СССР и советским законам принятые Верховным Советом РСФСР законы «О собственности в РСФСР» и «О предприятиях и предпринимательской деятельности в РСФСР». Предлагается также издать президентский указ об отмене 3 пункта решения Верховного Совета РСФСР от 24 декабря 1990 года (закон «О собственности в РСФСР»), на основании которого с 1 января 1991 г. закон о «Собственности в СССР» на территории РСФСР теряет силу. Наконец, они обращаются к республиканским компартиям, чтобы они воспрепятствовали выводу производственного потенциала с территории Советского Союза. Местные руководители, однако, были заинтересованы в сохранении своих властных позиций, которые – используя эвфемизм – не совпадали с сохранением Советского Союза как государственной и экономической структуры. На деле августовский путч уже не имел реальной функции, поскольку у сложившейся ситуации не было военного решения ни во внутриполитическом, ни во внешнеполитическом плане.

Одновременно с защитой всесоюзной собственности самой КПСС также не удалось защитить или демократическим путём национализировать своё имущество. Идущие «снизу» требования – с одной стороны, Демократической платформы КПСС, стремящейся стать самостоятельной партией, или, с другой стороны, уже существующих зародышей партий – добивались раздела партийного имущества путём референдума[266]. В конце концов, раздел начался, но сверху. Сами партийные вожди стали раздавать, например, учебные заведения партии. Таким образом «национализация» и приватизация советской государственной собственности оказалась связанной с тем, быть или не быть КПСС и Советскому Союзу. Партия за несколько недель до путча пыталась выкарабкаться из кризиса в истинном духе рыночной экономики: сама попробовала заняться производственно-коммерческой деятельностью, чтобы привести в равновесие партийный бюджет, расширить издательскую деятельность, и даже намеревались заняться благотворительностью[267].

Однако в то время как государственная и партийная собственность начала уплывать к явно не поддающимся общественному контролю группам[268], теоретические распри вокруг частной собственности не утихали. Благодаря гласности сложилась атмосфера, в которой многие считали, что интеллектуально лучше продуманные программы ещё могут иметь шансы на осуществление. Но и наилучшим образом продуманные, заинтересованные в преодолении существующего программы определяли основное противоречие в контексте рынок против общественного хозяйства. Действительно, это и было основным вопросом, превратившим перестройку в смену режима. Сейчас рассмотрим, как это произошло.

Программы смены режима

Рынок – против самоуправления, собственности трудящихся

Первой конкретной программой введения рыночной экономики был т. н. план Шаталина (май 1990 года), который намеревался внедрить рыночную экономии в Советском Союзе в течение 500 дней. То есть на осуществление такого поворота – «от тоталитарной общественно-политической системы к рыночной экономике» – не было отпущено даже половины того срока, который Сталин предусматривал на коллективизацию[269]. Эта программа была отмечена именем одного из экономических «чудо-лекарей» эпохи, Шаталина, который первоначально был академиком-математиком. Документ – с современных позиций – является невероятной смесью популистской демагогии и политической программы, построенной на дихотомическом противопоставлении государства и рынка: государство именем народа должно осуществить поворот против самого себя. Преамбула программы обращена непосредственно «к людям» в противовес государству, и в самом начале утверждает: по сравнению со всеми прежними реформами «её главное отличие состоит в том, что по своим принципам она строится на новой экономической доктрине. Переход к рынку – прежде всего задача государства, а не простых людей… Программа выдвигает задачу всё возможное отобрать у государства и отдать людям» (выделено мной. – Т. К.). Концепция основана на том, что если большая часть имущества и источников при соответствующих условиях вернётся к людям, то это приведёт к значительно лучшим экономическим результатам и сделает возможным искоренение многих негативных явлений в процессе перехода к рынку.

Вводная часть программы – озаглавленная «Концепция и программа» – трактует приватизацию таким образом, что государственную собственность следует возвратить то «людям», то «народу». Введение капиталистической системы частной собственности – с небольшим преувеличением – описывается в такой тональности и таким языком, будто речь идёт о введении общественного самоуправления: «Право на собственность осуществляется через разгосударствление и приватизацию, когда государственное имущество переходит в руки граждан. Именно в этом, в обретении народом собственности проявляется в первую очередь социальная направленность экономики. Это не есть акт реванша, а восстановление социальной справедливости, укрепление прав человека на получение доли из национального богатства страны»[270].

На самом деле программа, которую намеревались ввести уже в августе, выражала желание одной из фракций советского руководства положить на полку первоначальную экономическую концепцию перестройки, программу производственного самоуправления, которую суммировал Абел Гезевич Аганбегян. Этот последний автор, как один из главных советников Горбачёва по экономическим вопросам, разработал для перестройки целую теорию. О значении его книги говорит и то, что она вышла очень быстро, ещё в 1988 году и на английском языке, причём с предисловием одного из самых именитых теоретиков «рыночного социализма» Алека Нове[271]. В наиболее оптимистичных секциях левых социалистов появилась надежда, что может начаться преобразование «государственного социализма» в социализм самоуправления. Такой анализ не предполагал (или с определённой дозой наивности отворачивался от действительности), что в Советском Союзе возобладает ещё более напористая политическая практика – желание догнать, что диаметрально противоположно антибюрократической самоуправляющейся реформе социализма. Сама концепция самоуправления уже ранее возникала и за пределами Советского Союза.

Известно, что в Венгрии вследствие разгрома рабочих советов в 1956-м году настоящие корни самоуправления были весьма слабы, однако имелась крепкая теоретическая традиция. Как в области философии, так и экономики существовали сравнительно хорошо разработанные теории. Однако в Венгрии большинство теоретиков самоуправления ещё до смены режима перешли на позиции рыночной экономики (то есть – капиталистическая частная собственность, «гражданское общество» и пр.), ссылаясь на три момента: провалилась югославская практика самоуправления, потерпело поражение самоуправляющееся крыло «Солидарности» в Польше в 1980-е гг., изменилось международное соотношение сил в пользу транснационального капитала и международных финансовых центров («глобализация»). Необходимо, однако, указать и на четвёртый компонент: отказ от самоуправления выражал, что в интересах экономических и политических элит, а также и менеджмента произошёл сдвиг (о чём бывшие «самоуправленцы» говорят неохотно). Называя вещи своими именами: после 1985 года теория самоуправления и политическая ангажированность при ней уже не была «выгодной», элиты тогда увидели новые возможности выживания. «Продолжатели» Дьёрдя Лукача образца 1968 года в Венгрии по большей части, в отличие от своего учителя, перешли к либеральному экономизму, ссылаясь, в частности, на необходимость адаптироваться в мировые процессы. С некоторым опозданием нечто подобное произошло и в Советском Союзе.

Советская концепция самоуправления в основных чертах стала достоянием общественности в 1988 году. А в течение 1990 года уже потерпела поражение, хотя именно тогда возникли в Советском Союзе рабочие комитеты трудовых коллективов, которые и концептуально[272] противопоставили себя формирующемуся союзу демократов (то есть либералов) и государственных аппаратов, а также консервативным силам реставрации. Этот подход «самоуправления» с лета 1990 года в Центральном Комитете КПСС был представлен т. н. Марксистской платформой, во главе которой стоял молодой экономист Александр Бузгалин. Возможно, они первыми заметили одну важную особенность ситуации: перестройка, в конечном счёте, прокладывает путь неолиберальным экономическим решениям. «Марксистская платформа» восприняла это так, что поддержка рабочего самоуправления – единственная возможность для партии создать такую опору в массах, которая вернула бы страну не в доперестроечные времена, а привела бы к системе ведения хозяйства, в которой непосредственно заинтересованы миллионы трудящихся.

«Рыночники» также говорили об интересах, но только с противоположной стороны, со стороны денежных отношений, обмена. Если они и не высказывали этого открыто, но не оставляли сомнений, что верхние слои общества, значительные группы менеджеров, номенклатуры, финансовой бюрократии и т. д. на рынке могут попасть в более выгодную позицию для реализации своих интересов, чем «производящие классы». Вся «перестройка», приватизация государственной собственности – в противоположность решениям социалистического самоуправления и коллективным решениям – вписывается в международный контекст купли-продажи. У «самоуправленцев» не было на это приемлемого ответа, поскольку большая часть общества (включая значительную часть 19 миллионной партийной массы) была не «готова» к настоящему самоуправлению нерыночного типа. Нельзя было в одночасье «отказаться» от выработанной столетиями иерархии капитала (рынка) и государственной власти, от веры в них, хотя в отношении частной собственности и существовали традиционно сильные чувства[273]. Но одно дело – отвергать частную собственность в душе, а другая проблема – способность к самоорганизации в масштабах общества, которая в советский период не могла развиться из-за преобладания государства. Всё же нельзя считать случайностью, что рабочие не защитили государственную собственность. С одной стороны, Конституция ещё в сталинские времена декларировала государственную собственность как «собственность трудового народа», которая однако и в форме «всенародной собственности» (Хрущёв) находилась под контролем, управлением различных форм бюрократии (менеджер-бюрократия, государственная и партийная бюрократия, военная бюрократия и пр.), что обеспечивало привилегированное положение этих общественных групп[274]. А руководство КПСС даже в рассматриваемый здесь период развала перестройки не повернулось к забастовочным и иным массовым движениям, чтобы «спасти» всесоюзную советскую собственность и взять в свои руки управление им. На самом деле Горбачёв и иже с ним больше страшились массовых движений, чем возглавляемой Ельциным «смены режима». Они, очевидно, считали, что подвергаются большему риску с настоящей революцией, чем руководимой элитами сменой режима. К массам можно было обратиться популистски и поверх бюрократии, как это делал Ельцин, но обращение к реальному массовому движению чревато серьёзным риском, не говоря уже о том, что со старой «элитной техникой» это было невозможно. Мы даже не ставим вопрос о том, что введение самоуправления «сверху» противоречит самой идее.

Бюрократия, как известно, в течение десятилетий создала для себя огромную систему институтов. В 1987 году советская экономическая бюрократия состояла из 38 государственных комитетов, 33 всесоюзных министерств и более 300 региональных министерств и ведомств[275]. Литература по этой тематике, ссылаясь на Аганбегяна, подчеркивает, что упомянутые здесь примерно 400 органов располагали собственной бюрократией: отделы, управления, учревдения и другие подразделения. Много миллионов людей были заняты на примерно 1,3 миллионах производственных подразделений (43 тысячи государственных предприятий, 26 тысяч строительных организаций, 47 тысяч сельскохозяйственных подразделений, 260 тысяч учреждений в сфере обслуживания и более миллиона точек розничной торговли). Всё это означало, что на этом уровне управления работало 17 миллионов человек, что составляло 15 % всего контингента занятых. Но и верхний менеджмент насчитывал около 3 миллионов человек.

Инициаторы перестройки ожидали подрыва этой бюрократической бетонной крепости от воздействия рабочего самоуправления и гласности. Аганбегян рассказывал об определённых успехах выборов директоров заводов на основании их программ и концепций развития, вследствие чего фактически уже не трудящиеся коллективы были в подчинении у директора, а наоборот; или, по крайней мере, складывались дополняющие друг друга отношения. Тем самым, как казалось, была обеспечена социалистическая направленность экономической реформы, менеджмент не мог выступить в качестве самостоятельной силы против рабочих, и у государства была ограниченная возможность произвольного и чрезмерного вмешательства в экономику.

Короткое время представлялось, что тенденции самоуправления в экономики строятся на крепкой базе. Ведь ещё в 1983 году Андропов[276] (который был знаком с этим, в том числе, по известному и своеобразному венгерскому опыту) поставил вопрос о возможности самоуправления, чтобы ограничивать и сбалансировать, с одной стороны, бюрократию, с другой стороны, последствия рыночных реформ. Однако сданные в аренду небольшие торговые точки показали, что товары из государственной сферы перекочевали – сначала по тройной цене – в арендный, «капиталистический» сектор. Андропов пытался уравновесить это как дисциплинарными мерами, так и «общественным» контролем.

Попытки ослабить центральное управление через рынок и рыночные механизмы происходили с 1988 года, уже при перестройке. Основной категорией этого стал хозрасчёт, на который ссылались и «рыночники», и «самоуправленцы», конечно, с разных позиций. Это ключевое понятие «рыночного социализма» несло в себе замену директив центрального планирования политикой цен и стимулирования на местах, значительную степень самостоятельности предприятий, децентрализацию в целом. Мы видели, что с 1988 года встала проблема плюрализма собственности, которая выразилась в разрешении создавать «кооперативы». Новые формы хозяйства, естественно, были – потенциально – мелкими частными предприятиями, а уже с 1988 года они могли нанимать, согласно венгерскому опыту, работников, которые не были членами кооператива. Это явление, собственно, уже относится к предыстории приватизации, поскольку единственной целью этих кооперативов была рыночная прибыль. Опасения властей вызывало главным образом то, какими товарами будет вестись свободная торговля: уже в декабре 1988 года запретили кооперативам торговлю видеофильмами и производство алкоголя, ограничения вводились и в других областях. Государство тогда ещё не намеревалось сдавать свои позиции в пользу частного капитала: сфера, где трудилось примерно 3,1 миллионов человек (2,4 % всей рабочей силы), давала 3 % советского ВНП[277]. «Самофинансирование», обеспечивающее директорам предприятий большую самостоятельность в использовании прибылей, пришло в резкое столкновение с самоуправлением производителей. Понятно, что менеджер не был заинтересован в том, чтобы делить власть с трудовым коллективом. Менеджмент был вынужден вести борьбу на два фронта: он воевал как с центральными и местными учреждениями бюрократического управления, так и с советами, организациями наёмных работников (производственные советы, профсоюзы и пр.) Против государственной централизации он объединялся с трудящимися, а против устремлений трудящихся опирался на рыночные механизмы, рассчитывая на поддержку государственной власти. Как мы уже подчёркивали, наименее разработанным моментом всей концепции самоуправления было то, каким образом может подключиться система общественного самоуправления к мировой экономике, как впишется в неё, как сможет интегрироваться, или – наоборот – как отключится от неё. Одновременно можно было бы учесть все три тенденции. Либерализм (неолиберализм) чувствовал себя на коне именно в этой точке, поскольку марксисты не могли дать адекватный ответ на «вызовы глобализации».

Один из лидеров либералов Г. Явлинский, в частности, под влиянием Михаила Эллмана и Яноша Корнай сформировал свою концепцию собственности – между социализмом и «национальным капитализмом», под влиянием указанных, весьма жизненных процессов[278]. Явлинский не принял концепцию неолибералов по государственной собственности; российский автор отождествлял её со свободным грабежом «спонтанной приватизации». Он искал место «менеджерской бюрократии» в процессе реформ, не поняв при этом, что в Советском Союзе и в Восточной Европе вообще возможна только полуперифе-рийная форма капитализма. Намерение вывести менеджеров «из-под государственного контроля», против чего протестовал Явлинский, проявилось в известных явлениях: на государственных предприятиях распространилась двойная бухгалтерия, благодаря которой скрывали, что нелегально присвоенная продукция попадала на чёрный рынок, или за не произведённую продукцию выплачивали премию. Между директорами, менеджерами возникла разветвлённая неформальная корпоративная сеть, которая расцвела в период перестройки. Эта пережившая перестройку сеть переплелась с чиновниками среднего звена, но уже в 1987 году директора, менеджеры открыто повернулись против собственника, то есть против ослабевшего государства. На практике уже в 1989-1990-х гг. реформа собственности на основании двух принятых 7 апреля 1989 года постановлений, по сути, представляла собой применение арендной системы, в рамках которой частным лицам и негосударственным предприятиям отдавались в аренду государственные предприятия, государственное имущество.

После августа 1991 года вслед за поражением прежнего владельца (советского государства) сами менеджеры заняли место государства, то есть управление и собственность попали в одни руки[279]. Если они раньше работали на собственный карман нелегально, то сейчас это уже можно было проделывать открыто. «Бунтующий» Явлинский назвал эту систему «мафиозным капитализмом», который – по его словам – не планировался либеральной реформой. Явлинский и либералы думали о «настоящем» собственнике, который приватизирует не для себя, а на рынке скупает акции (он наверняка имел в виду отечественные «инвестиционные институты» и иностранный капитал, банки – у кого же ещё мог быть капитал?). В противоположность этому директора вместе с территориальными государственными учреждениями совместно скупили большинство акций, таким образом, эти денационализированные предприятия не стали ни государственными, ни классическими частными фирмами. А «новое» государство не предприняло никаких попыток для усиления контроля, более того, «новый» персонал служащих и не пригоден для контроля, поскольку он неквалифицированный, необразованный и коррумпированный, а в неславянских республиках сложилась ещё худшая ситуация. Позднее, в начале 1990-х годов, так называемая шоковая терапия оказалась манной небесной, для директоров, они стали самыми последовательными сторонниками дерегуляции и больше всех наживались на ней.

Задним числом Явлинский вполне справедливо рассуждал о том, что проблема менеджерской собственности, по сути, состояла в том, что не было такой рыночной структуры, которая бы бесперебойно обеспечивала бизнес, а возникла система, похожая на своеобразную азартную игру: «игра» проходит только в один круг. Поскольку нет «современной рыночной структуры, бесконтрольно забирают огромные прибыли, ничем не связанные с реальным функционированием предприятия или его полезностью». Он констатировал, что чёрный рынок никуда не делся; это проявляется в стремлении избежать уплаты налогов, различных технологиях по отмыванию денег, в сохранившейся «двойной бухгалтерии». Но сюда относится и хорошо известный в Восточной Европе способ: приватизация приносящей наибольшую прибыль части фирмы, остальные части сознательно приводятся к банкротству. В России нельзя было основывать экономику только на экспортных отраслях. Для Явлинского «эффективный собственник» не исчерпывался тем, что нестрашно, ведь разбазаривают только государственную собственность, потом вторичные собственники компенсируют это. Он указал на то, что между теоретической схемой и реальным российским рынком зияет пропасть. Собственность, – говорил он, «надо передать в надёжные руки». Явлинский в этом смысле – человек международного капитала, он хочет восстановить ответственность менеджера перед «настоящим собственником»’.

«Стерильная» позиция Явлинского не учитывает того, что трудовая собственность представлялась реальным решением. Либераль-ный-неолиберальный подход страшился в России – не беспочвенно – любых форм трудовой собственности, даже на капиталистической основе. С другой стороны, воцарились утопические представления относительно совместимости приватизации и «справедливости», «коллективизма». В советском обществе было сильнейшее сопротивление идее приватизации и по ментальным, и по моральным соображениям, несмотря на то, что позднее на антикоммунистической основе оно было легко осуществлено на практике (о чём стоило бы поговорить в отдельном исследовании). В любом случае, кажущиеся сегодня наивными представления, которые исходили из возможности общественного контроля над приватизацией, из приоритета общественных и производственных коллективов, ссылались на указ Михаила Горбачёва от 19 мая 1990 года и на советские законы «О собственности». Даже в решении ЦК КПСС и ЦКК от 25 апреля 1991 года подчёркивалась предпочтительность коллективных форм собственности, при сохранении широкого круга государственной собственности. В приватизационном процессе предписывалось «широкое участие коллективов по месту работы и профсоюзов». Характерно, что в обществе столь сильным было желание обобществления государственной собственности, что планы, излагающие приватизацию, производили такое впечатление, будто приватизация и есть обобществление, формирование народной собственности. Оппозиционная антикоммунистическая организация «Демократическая Россия» на своём учредительном съезде 20–21 октября 1990 года также связала проблематику приватизации и социальной защиты трудящихся, как будто их можно совместить. (Вспомним морализаторский, популистский стиль программы Шаталина). Более поздние экономические разработки трактовали такое отношение общества не как отражение в сознании народа[280] определённого исторического опыта общественного самоуправления, а как нелепый и иррациональный духовный рудимент государственного социализма и общественной собственности в противовес чистой частной собственности, рациональному господству «экономики»[281].

На основании последующего опыта приватизации сколько-нибудь серьёзный и объективный аналитик, рассматривая производственные отношения собственности трудящихся как мелких акционеров, может прийти к выводу, что приватизация в своей основе – это властные отношения, которые были нацелены не только на ликвидацию государственной собственности, но и на исключение «трудовой собственности». А ведь трудовая собственность в новой системе в России могла появиться только как одна из форм частной собственности, и как таковая, она была отчуждена от производителей, не делала их заинтересованными в делах предприятия, даже в производстве прибыли. Сколько-нибудь беспристрастные аналитики подчёркивают: если трудящийся собственник не принимает непосредственное участие в управлении предприятием, в контроле над менеджментом, он не может исполнять свои функции собственника, хотя нельзя отрицать, что с точки зрения сохранения рабочего места всё же «народная акция» может иметь серьёзное значение. В рыночной экономике, согласно окончательному выводу: «Превращение формального собственника в реального означает, что интересы собственника преобладают над интересами производителя». Следовательно, речь идёт о неразрешимом внутреннем противоречии системы, вследствие чего собственник-производитель не в состоянии исполнять на предприятии такую функцию, какую исполняли, например, в России 1917 года или в Венгрии 1956 года рабочие советы. Тогда они были коллективными уполномоченными трудящихся и стояли непосредственно над собственностью, то есть над процессом производства, в то время как менеджмент предприятия действовал под контролем коллектива трудящихся[282]. Массовое присутствие «трудовой собственности» даже в условиях капитализма несёт в себе реальную угрозу, что в кризисной ситуации может возникнуть требование самоуправления, и это повернётся против системы частной собственности. Таким образом, возникнет непосредственная связь между собственностью и властью. В конечном счёте, судьба общественной собственности была обречена, что, однако, нельзя понять во всей полноте и конкретности вне связи с международным фоном, который в значительной степени определял всю смену режима в Советском Союзе, а в особенности проблему перемещения собственности.

Решение от валютного фонда

В декабре 1990 года в Америке было опубликовано «неофициальное», «ни к чему не обязывающее» исследование, инициаторами которого были главы великих держав, Большой Семёрки, на Хьюстонской встрече в верхах в июле 1990 года. Штабы Международного валютного фонда, Всемирного банка, Организации экономического сотрудничества и развития в Европе, а также советники президента Европейского банка реконструкции и развития подготовили пространный документ, который по стечению обстоятельств в определённом смысле стал программой смены советского режима[283]. После появления этого документа популистская программа Шаталина утратила свой уникальный интерес, поскольку международное сообщество и советское руководство нашли modus vivendi. Пока исследование появилось на свет, власть от Горбачёва перешла к Ельцину, тем самым окончательно были устранены практические препятствия на пути смены режима. Исследование валютного фонда, которое меньше всего содержало идеологические формулировки, по своей основной функции служило «моделью», «материалом» для экономической концепции, планов смены советского режима.

Распад Советского Союза и крах системы государственного социализма, при существенной роли внешних предпосылок, не мог бы произойти без определяющей роли внутреннего экономического и политического кризиса, без непосредственного участия советских властных элит. Сегодня уже вряд ли может быть темой дискуссий то обстоятельство, что развал Советского Союза и государственного социализма теснейшим образом связан с тем, что властные элиты любой ценой стремились сохранить свои позиции во власти и возможность эксклюзивного уровня потребления, увековечить свой контроль над государственной собственностью. Именно ради этого приняли они решение в пользу неограниченной открытости к мировому рынку. Почувствовав непрочность своего общественного положения, потеряв уверенность, элиты стали особенно открытыми в отношении любых решений, которые могли бы стабилизировать их общественный статус. Определяющие группы советских властных элит – вследствие указанных причин – и международные властные и финансовые центры вступили друг с другом в явный и открытый «союз». Конечно, внешний «заговор» как причина смены режима (хотя в определённых кругах эта версия популярна поныне) не может восприниматься всерьёз хотя бы потому, что анализируемый здесь документ ещё в 1990 году сформулировал перед мировой общественностью цели и содействие советских руководителей их осуществлению, их «тайный союз». Исследование валютного фонда «взяло на себя детальный анализ советской экономики, выработку предложений для её реформы и наметило критерии, при которых с помощью западной экономики можно эффективно поддержать такие реформы». Значительная исследовательская работа и собирание материала не могли бы даже начаться без поддержки советских органов, что показывает истинное положение вещей. С особой благодарностью говорится в исследовании (которое суммирует лишь главные выводы проделанной работы) о «широкомасштабной и значительной поддержке и готовности помочь советских центральных и республиканских органов». Поимённо выражается благодарность главным «спонсорам» – в их числе Министерству иностранных дел и Государственному комитету при Совете Министров СССР по внешнеэкономическим связям, которые организовали наибольшее число дискуссий, Государственному банку, Госкомитету по образованию, Госплану, Министерству финансов, Министерству внешнеэкономических связей, Госкомитету при Совете Министров по реформам и многим другим руководящим органам. Также перечисляются многочисленные совещания, проходившие в Москве, Брюсселе, Париже и Вашингтоне[284].

Но уже летом 1990 года авторитетные американские политики и бизнесмены открыто говорили о том, что Советский Союз не сможет сам выкарабкаться из беды, а необходимо непосредственное международное вмешательство. С этой точки зрения особенно поучительна переписка Джорджа Сороса и Бориса Ельцина как раз в этот период. Сорос в письме Ельцину – ещё до совещания Семёрки – сформулировал два важных положения. Первое: «Мир заинтересован в том, чтобы предотвратить погружение в хаос. В отличие от привычных норм по-ведения, сейчас необходимо далеко идущее вмешательство во внутренние дела Советского Союза» (выделено мною. – Т. К.). Вмешательство может быть эффективным и вместе с тем приемлемым единственно правильным образом: если оно будет направлено на создание такой валютной системы, которая сделает возможным превращение Советского Союза в федерацию самостоятельных республик, а в случае балтийских республик – в самостоятельные государства… Валютная система, которая интегрировала бы экономику, точнее, определила бы способы, как можно оживить разваливающуюся экономику, решила бы успех или фиаско… Советское руководство осознаёт, что такую валютную систему невозможно создать без внешней поддержки. Нужны не просто кредиты, но такая кредитоспособность, которая повлекла бы за собой приверженность Запада. Если бы Семёрка выразила готовность создать оживляющую Советский Союз валютную систему, то их предложение было бы принято с воодушевлением…» (выделено мною. – Т. К.). Поддержку нужно оказывать конкретным программам и новым людям. Путь выхода для всей страны ведёт через Россию»[285]. Ельцин в тот же день ответил Соросу. На него произвела впечатление не новая валютная система, она ему совсем не понравилась. Ельцин теперь уже как «сменщик режима» просил поддержки Сороса, указывая, что он и есть подходящее лицо, «новый человек», которого стоит финансировать, проще говоря, он способен осуществить самостоятельность республик. Кроме того, он «оберегал» президента СССР от того, чтобы непосредственно тот получал финансовую поддержку, поскольку неумелое использование её дискредитировало бы Горбачёва[286].

В противоположность Соросу, исследование Семёрки подошло к делу не со стороны финансовой системы, а была поставлена цель демонтажа самого планового хозяйства как исходного идеологического момента. Программа, которая позиционировала себя сторонником быстрого перелома, фактически повторяла лозунги лидеров перестройки об «ускорении», «переломе» и пр., с той разницей, что конечной целью она откровенно провозглашала капиталистическую рыночную экономику, хотя и в этой программе не особенно используется термин «капитализм». Из концепции – как и у Шаталина и Явлинского – вырисовывается видение «демократического капитализма» под названием рыночная экономика. В ходе попыток реализации и в этом случае невольно приходят в голову мысли о сталинском «большом скачке». Первый раз при знакомстве с программой Шаталина возникла мысль о схожести с методом прежнего осуществления «перестройки»: быстрые и радикальные изменения, перелом. Программа валютного фонда суммировала критерии осуществления «рыночной экономики»: «либерализация цен в условиях растущей внутренней и внешней конкуренции», «стимулирование частной собственности, вывод на рынок государственных предприятий».

И действительно, в принципах разрешения предпринимательской деятельности, сформулированных в проекте основного закона СССР в 1990 году, уже фигурирует эта возможность на базе плюрализма собственности, поскольку «создание рыночных отношений» предполагает «свободное предпринимательство», функционирование госсобственности в виде предпринимательской деятельности. Более того, имеется положение о том, что из советского уголовного права следует исключить уголовное преследование «за частную предпринимательскую деятельность». В преамбуле проекта закона, разработанного комиссией под руководством Абалкина, провозглашается: «свободный выбор формы собственности и формы хозяйствования», а также «свободная и здоровая конкуренция». «В условиях рыночной экономики на предприятиях, имущество которых находится в госсобственности, назначаемые государством (или избираемые коллективом трудящихся) руководители (директора) выполняют функции предпринимателей предоставленными им ограниченными правами для осуществления коммерческой, инновационной и связанной с рисками деятельности…» Одновременно с этим документ определяет только количественное различие между частным и коллективным предпринимательством’. Таким образом, в это время лишь весьма условно можно было противопоставлять советское законодательство, как «социалистическое», российскому.

Неслучайно, что программа валютного фонда похвалила президентские (горбачёвские) директивы, авторов которых следует искать среди создателей упоминавшегося здесь проекта закона. Похвалила за то, что они взяли правильный курс на формирование рыночной экономики, но ещё привлекла внимание советского руководства к необходимости осуществления ряда «специфических мер, чтобы переход был успешным». Они обещали, прежде всего, «техническую помощь Запада», которая была нацелена всего лишь на быстрое формирование системы институтов рыночной экономики. Однако между формированием системы институтов в России и функционирующим по структурам капиталистических центров развитым капитализмом была резкая, вопиющая разница. Интеграция в мировую систему и вхождение в центр – это два круга проблем, в корне отличающиеся друг от друга[287]. Эксперты из валютного фонда считали, что уже и в «технической помощи» «субстанциальную роль мог бы играть частный сектор»[288]. «Рыночная экономика, «платёжный баланс», «системные реформы» – всё это может способствовать окончательному решению проблем: «более тесную интеграцию Советского Союза в мировую экономику». Центральный Комитет также настроился на «интеграцию в мировую экономику»: в декабре предложили оказать организованную помощь, по старым традициям, крупному американскому бизнесмену русского происхождения, потомку царского министра Дмитрию фон Витте, чтобы продемонстрировать приверженность партийного руководства новым формам международного экономического сотрудничества. Встречу – с резолюцией о согласии В. Ивашко – позиционировали как проявление перехода к рыночной экономике. Вместе с тем из документа выясняется: главная цель – подчеркнуть, что иностранный, американский капитал также «поддерживает радикальные меры президент Горбачёва, направленные на стабилизацию сложившейся в стране экономической и социально-политической ситуации»[289].

Исследование валютного фонда фактически предъявляло претензии и очень решительно отвергало один момент в связи с перемещением собственности: собственность трудящихся, коллективную собственность вообще. Пространно критиковали начатую в Советском Союзе (и в других восточно-европейских странах) практику приобретения собственности наёмными работниками, любую форму коллективной собственности. Исследование «Семёрки» несколько цинично замечает, что опыт других стран разочаровывает, хотя в конце 1990 года они должны были знать, что, например, в Венгрии правительство и партии всеми силами своей власти ограничивали и парализовали приобретение собственности коллективами работников, так что о разочаровывающем опыте скорее могли бы говорить сами работники. Концепция исследования по сути дела в бывшем Советском Союзе была осуществлена: новая власть оказывала предпочтение менеджерам, директорам и вообще бывшим управленцам государственных предприятий, людям номенклатуры в противовес возможности приобретения собственности рабочими, трудящимися, в ущерб им. Более поздний опыт приватизации показал, что в условиях дефицита капитала приватизация может происходить только путём самого грубого присвоения. Обман как один из способов можно было наблюдать при «ваучерной» так называемой народной приватизации, по сути соответствовавшей программе Шаталина, которая в этой области противостояла более осторожной программе валютного фонда. Любимое средство менеджерской приватизации – совместная акция госчиновника, менеджера и руководителя банка, при которой служащий государственного банка на «покупку» приносящей прибыль части фирмы по минимальной цене предоставляет максимальный кредит, а госслужащий даёт добро, и «всем» становится хорошо’. Возникает впечатление, как будто консультанты из валютного фонда – пользуясь старой марксистско-ленинской терминологией – стремились создать социальную базу для осуществлений своих программ и снова воспитать категорию «людей особого склада». Практически им подарили госпредприятия, что на (псевдо) – научном языке сформулировали так: «Крупные предприятия следует перевести на коммерческую основу, и они будут функционировать так, пока находятся в общественной собственности». Согласно программе предполагалось, что предприятия будут функционировать как своего рода акционерные общества, освободившись от «контроля государства; государственным холдинговым компаниям нужно следовать за моделью холдинговых компаний в частном секторе»[290]. Дело кончилось, как известно, тем, что быстрое «избавление» от госсобственности в связи с дефицитом капитала в среде элиты вылилось в дикий делёж-грабёж (в русском сленге – прихвати-зация).

Мы помним, что Явлинский во главе своих либералов вместо номенклатурной и менеджерской буржуазии хотел иметь «настоящего» собственника, который не для себя приватизирует с помощью государства, а скупает на рынке акции (он имел в виду отечественные «инвестиционные институты» и зарубежный капитал, банки – у кого же ещё мог быть капитал?). Собственность – говорит Явлинский – следует передать «в надёжные руки». Явлинский в таком смысле был человеком международного капитала, он хотел восстановить ответственность менеджера перед «настоящим» владельцем. Только вот неясно, почему должны были новые владельцы отступать в пользу «по-настоящему крепкого» иностранного владельца, ведь тем самым система ликвидировала бы собственную социальную базу. Вновь выяснилось, что отношения собственности одновременно являются и отношениями власти. Таким образом, «хороший» капитализм Явлинского потерпел поражение из-за отсутствия объективных предпосылок. Написанное уже после поворота исследование было оторвано от действительности даже больше, чем программа Шаталина. Ведь Явлинский и сам писал, что не было (и поныне нет!) такой рыночной структуры, которая обеспечивала бы бесперебойный ход бизнеса. Возникла система, напоминающая своеобразную азартную игру: «игра» может идти только в один круг, поскольку «нет современной рыночной инфраструктуры, бесконтрольно добываются огромные прибыли, вовсе не связанные с реальным функционированием и полезностью предприятия»[291]. Чёрный рынок, теневая экономика никуда не делись, нормальная форма существования капитала – это стремление избежать уплаты налогов, различные технологии по отмыванию денег, бесконечное разнообразие злоупотреблений приватизации, их широкое распространение и пр. Суть новой системы в том, что нет ясных границ между легальностью и уголовщиной[292]. Программа Шаталина, призванная решить функцию перестройки по «смене режима», не была осуществлена, по сути, ни по одному пункту, кроме смены собственности путём «дележа». С этим обстоятельством органично связано, что у приватизации и поныне нет общественной легитимности ни в одном постсоветском государстве, ведь новый режим в ходе присвоения собственности оказался не в состоянии соблюсти даже свои нравственные и юридические предписания. Настолько, что под влиянием катастрофического опыта смены режима Явлинский был вынужден своеобразно оправдываться тем, что «глупые» руководители перестройки испортили дело в вопросах собственности, теория будто была хороша, вот только «плохие» политики испортили дело[293].

Что касается сути, то частным присвоением государственной собственности история перестройки заканчивается. Вместо нового «демократического капитализма», однако, возникло нечто, больше напоминающее «российский капитализм» начала XX века[294]. Политические рамки этого в символичной форме дал «опереточный путч» августа 1991 года и 18-е брюмера Бориса Ельцина, по современному летоисчислению 4 октября 1993 года. Первая дата ознаменовала провал системы государственного социализма, вторая – победу рыночной экономики в России. С первой экспериментировали властные элиты, не желающие сдавать старый режим, вторую, как положено, финансировал «международный капитал» против властных группировок, оставшихся в стороне от «дележа»[295]. Государство, таким образом, осталось строгим стражем новых отношений собственности – одновременно демонстрируя зависимость новой российской буржуазии от государства и политические-организационные-властные предпосылки формирования нового классового общества.

Глава 3. Двадцать лет назад распался СССР: механизм катастрофы

Кто запустил процессы распада страны?

Есть хронология процесса, которая показывает, как все более стремительно нарастали процессы распада во второй половине 80-х годов прошлого века. После распада страны среди многочисленных попыток его объяснения интересно было читать и слушать наших методологов науки. Они пытались доказывать, что этот процесс распада протекал согласно законам синергетики. К примеру, А. Венгеров в 1993 году написал о том, что «вся история распада СССР… уже сейчас могла бы составить одну из академических, вполне спокойных глав учебника синергетики для сомневающихся… В стране стали накапливаться многочисленные флуктуации (отклонения) от нормальных федеративных начал государственности, к лету 1991 года СССР как система входит в бифуркационное состояние, и его возможные изменения становятся многовариантными и непредсказуемыми[296]. Вот так, спокойно и без эмоций, можно излагать процесс распада страны с синергетической точки зрения. Но ведь кто-то сознательно запустил этот процесс, кто-то был здесь субъектом, действия которого были направлены на сознательный развал СССР, как целостной общественной системы? И сколько было таких субъектов?

Социальная революция в любой стране начинается с революции в общественном сознании как в «верхах», так и в «низах» общества. С этой точки зрения важно констатировать прежде всего факт перерождения в советском обществе значительной части партийно-государственной номенклатуры или, следуя моде, правящей элиты. Она твердо знала, что нужно делать дальше со страной. Это – демонтировать «реальный социализм», отбросить национальные окраины, создать на манер Запада национально-буржуазное российское государство и «нормальный» капитализм, присвоить и перевести в частную собственность наиболее прибыльную часть госсобственности, пойти на сближение с Европой с целью создания единого общеевропейского пространства. И уже в рамках Большой Европы стать самым влиятельным и могущественным государством. Одним словом, зажить так же богато, как и Европа, открыто и ничего не пряча, как это приходилось делать в советской жизни. Все эти преобразования казались возможными при таком богатстве природных ресурсов, сырья и энергоносителей. Но на сегодня из всего задуманного у той правящей элиты, кажется, по большому счету ничего не получилось, кроме как присвоить, поделить и попрятать государственную собственность, которую они объявили вдруг в годы перестройки «бесхозной».

Можно сказать, что в номенклатурной среде давно вызревал того, как покончить с социалистической системой в стране. Перестройка и вылилась по существу в операцию прикрытия. План действительно был, о нем пишет один из «архитекторов» перестройки секретарь ЦК и член политбюро ЦК А. Яковлев в 1994 г. В книге «Горькая чаша» он утверждает, что еще в декабре 1985 года написал большой трактат о болезнях советского общества и необходимых лекарствах для его излечения. «Итак, основные слагаемые перестройки:

1. Рыночная экономика с оплатой по труду.

2. Собственник как субъект свободы.

3. Демократия и гласность с их общедоступной информацией.

4. Система обратных связей»[297].

О технологии реализации плана А. Яковлев поведал позже. Во вступительной статье к книге французских авторов Куртуа С., Верт Н. и др. «Черная книга коммунизма», изданной в Москве в 2001 году тиражом сто тысяч экземпляров, он радостно пишет: «Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом – по революционаризму вообще… с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна… Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика сработала»[298]. Так что план разгрома Советского Союза удался на все сто процентов, у этого плана были свои творцы и свои исполнители. Недаром А. Яковлев назвал себя в одной из статей в конце 1990-х гг. «подрывником» системы. Маловероятно, но возможно, что автор весь этот план придумал задним числом. Но ведь как у него написано, так и протекали идеологические процессы в стране в годы перестройки.

План предполагал нанесение смертельных ударов по всем скрепам советского общества. Центральной фигурой прикрытия был М. Горбачев, полностью посвященный в планы заговорщиков. В стране под прикрытием борьбы за гласность, за демократизацию общества, за ликвидацию административно-командной системы, за реформирование СССР начались совершенно другие процессы – тайного и бесконтрольного перевода огромной партийной и государственной собственности в частную собственность партийных функционеров, высокопоставленных государственных чиновников, вывод значительной части валюты и собственности за границу.

Что касается начавшихся в стране по инициативе Горбачева дискуссий о реформировании СССР, то они заведомо были направлены по ложному пути, т. е. по пути пересмотра Союзного договора 1922 года, что изначально ставило под сомнение легитимность СССР и его Конституции. Это означало, что ни одно из противоправных действий нельзя квалифицировать как однозначно антиконституционное. Так считали националистические лидеры в союзных республиках. Вот когда будет новый Союзный договор, когда появится новая Конституция, которая будет всеми признана, тогда можно требовать четкого соблюдения конституционных, правовых норм, а до тех пор разговоры о каких-то ограничениях при обсуждении вопросов о будущем СССР нужно категорически отвергать. Попытки реформирования Союза в таком контексте, при мощном нагнетании националистической истерии, с неизбежностью вели только к одному – к разрушению единого союзного государства.

В СССР и в годы перестройки сохранялась высоко централизованная система политического руководства страной. М. Горбачев занял одновременно и пост Генерального секретаря ЦК КПСС, и должность президента СССР. Несмотря на значительную потерю контроля над управлением экономикой, межнациональными отношениями, идеологической ситуацией в стране, Горбачев умело пресекал все попытки лишить его властных полномочий. Так никто и не смог отодвинуть его от власти вплоть до августа 1991 года. Отчаянная попытка ГКЧП могла спасти страну, по крайней мере, от неконтролируемого распада. Но спасти страну могло лишь настоящее, а не декоративное введение чрезвычайного положения в стране, на что путчисты не решились, хотя и сейчас трудно предположить реальную социальную цену такой попытке. Но судя по тому, что произошло потом со страной, эта цена могла оказаться вовсе не запредельной. Бездеятельностью членов ГКЧП воспользовался Б. Ельцин, который и совершил реальный, а не опереточный антигосударственный переворот, запустивший механизм немедленного и окончательного распада СССР.

Почему они нас не любят

Но помимо плана разрушения СССР как целостной общественной системы изнутри существовал и план разрушения системы извне. Так что субъектов разрушения СССР было два, и каждый из которых делал это своей целью. Многочисленная литература содержит неопровержимые свидетельства того, что уничтожение СССР было стратегической целью, прежде всего США, англосаксонских кругов Запада. Мощное, никогда не прекращавшееся давление на СССР, шло по всем возможным каналам. Понятны мотивы такого поведения. М. Тэтчер в ноябре 1991 года, выступая в США на одной из конференций, сказала просто и понятно. «Советский Союз – это страна, представляющая серьезную угрозу для западного мира. Я говорю не о военной угрозе. Я имею в виду угрозу материальную. Благодаря плановой экономике и своеобразному сочетанию материальных и моральных стимулов, Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей. Процент прироста валового национального продукта у него был примерно в два раза выше, чем в наших странах. Если при этом учесть огромные природные ресурсы Советского Союза, то при рациональном ведении хозяйства у Советского Союза была вполне реальная возможность вытеснить нас с мировых рынков»[299]. Как видно, никакой низкопробной русофобии, которая всегда была лишь средством, причем нередко эффективным, для защиты Западом своих прибылей, экономической, материальной выгоды. А это главное. Потому невозможно игнорировать наличие совершенно очевидных фактов непримиримой войны Запада с Россией (СССР), как это делают либералы. Например, Е. Гайдар в своей книжке «Государство и эволюция» высмеивает идею мирового заговора, инспирированного Вашингтоном, называет параноидальным бредом разговоры про агентов ЦРУ в Политбюро и т. д., отказывается всерьез обсуждать эту проблему.

СССР был и оставался осажденной крепостью не только во времена Сталина, но во все последующие годы своего существования. Историк А. И. Уткин так и назвал одну из своих книг «СССР в осаде». Но это осада с приходом Рейгана к власти в США в 1981 году превратилась в полномасштабную стратегию, конкретно направленную на разгром СССР. Давление на Советский Союз в военном, экономическом, информационном отношениях стало расти с невероятной быстротой. Если зоной американских интересов считался весь мир, то любая активность СССР за пределами его границ немедленно объявлялась непосредственной угрозой Америке[300].

Враждебное отношение к Советскому Союзу имеет глубокие исторические корни, так что это не есть нелюбовь к советскому строю и образу жизни. Это большая нелюбовь к России как к великой державе. Вопрос о масштабах внешнего давления на Россию, его последствий, всегда вызывало и тем более вызывает сегодня ожесточенные споры в стране. Конечная цель – не допустить такого уровня экономического развития императорской России, СССР, а теперь – Российской Федерации, который стал бы реальной угрозой для монопольного доминирования экономически более развитого Запада и, прежде всего США, над всем остальным миром.

Особой изощренностью отличалась английская дипломатия и спецслужбы, пока ей на помощь, а затем и на смену не пришли Соединенные Штаты. Так, Англии удалось не допустить сближения России и Франции в начале XIX века. А зачем была нужна война между Россией и Францией английской буржуазии? Ответ простой – устранение конкурента. С тех пор Франция перестает быть стратегическим соперником Англии. Англия становится владычицей морей. После триумфального входа русских войск в Париж в 1815 году начинается планомерное насаждение в Европе неприязни к русским. А после польского восстания 1831 год – просто травля России. «И ненавидите вы нас… За что ж? ответствуйте[301]. Крымская война – это фактически первая война всего Запада против России.

Германия при Бисмарке бросает реальный вызов могуществу Англии, и английская дипломатия сделала все, чтобы её остановить. Россия в годы перед первой мировой войной оказывается игрушкой в руках Англии и Франции. Зачем России была нужна война с Германией, которая началась в 1914 году? Полномасштабная война между Германией и Россией, которая унесла более двух миллионов русских солдат и офицеров, до предела истощила страну и стала главной причиной революционной ситуации в стране. Но с тех пор вступление России в войну с Германией в 1914 году считается блестящей победой англо-французской дипломатии.

Мирное соревнование двух систем всегда было формой борьбы базовых, основополагающих принципов. Здесь нужна предельная ясность. Противостояние двух систем означало, что по ту сторону находится идейный противник и враг. В конце 1920-х гг. Сталин говорил о том, что страна должна стать военной крепостью, решительно бороться против внутренних врагов, которые впоследствии были названы «пятой колонной», действующей в интересах Запада. Сталин говорил, что построить социализм в стране возможно, но «он не будет застрахован от внешнего нападения, и в этом смысле его победа не будет окончательной[302]. Эти рассуждения Сталина оказались пророческими, только вот внешнее нападение на страну явилось совсем в другой форме.

Военное решение вопроса было снято с повестки дня после создания Советским Союзом атомной и термоядерной бомбы. Чем дольше существовал СССР, тем больше внимания Запад уделял экономическому давлению и информационной войне против него.

Информационные барьеры советская власть длительное время держала крепко. Это было условием успешного развития страны, формирования в людях устойчивой мотивации к производительному труду, необходимости вести трудовой образ жизни, сохранения социалистических ценностей и идеалов. Но с началом «оттепели» с ростом открытости и контактов именно внешнеполитические, внешнеторговые и культурные ведомства становятся теми каналами, по которым шла самая «достоверная» информация о том, как правильно организована жизнь на западе, особенно в сферах демократии и прав человека, свободы информации, в бытовой сфере. У работников этих ведомств находили отзвук и понимание либеральные идеи, в их головах и вызревали идеи приватизации государственной собственности, о чем с тревогой писал еще Л. Троцкий в работе «Преданная революция» (1936 год). Он предупреждал о том, что советская бюрократия попытается защитить свои привилегии через восстановление частной собственности.

Наступила эра двоемыслия, которое не могла продолжаться бесконечно. Люди все больше сравнивали жизнь в Советском Союзе и на Западе и делали часто выводы отнюдь не в пользу своей страны. Власть жестко подавляло всякое зримое недовольство, отказывало народу в праве публично обсуждать реальную ситуацию в стране, что только усугубляло ситуацию, тормозило давно назревшие преобразования в идеологии, политической системе, экономике. Неизбежность перемен ощущалась и внизу, и наверху. Вопрос был в том, в каком направлении должна была дальше двигаться страна, какую ей выбирать модель «перестройки».

Первоначально перестройка официально задумывалась как намерение придать социализму второе дыхание. Четыре основные силы складываются в партии: 1 – ретрограды, охранители; 2 – постиндуст-риалисты; 3 – рыночники; 4 – сознательные разрушители КПСС и Советского Союза[303].

Несмотря на кризисную ситуацию в стране, у Советского Союза было будущее при условии, если партия сделала бы, как решающее условие прорыва в постиндустриальное общество, основную ставку на научно-техническую, на всю творческую интеллигенцию. Но как только эти силы, организации и люди обозначили свое понимание целей перестройки, то их стали направленно и преднамеренно вытеснять из политического процесса, подвергать всяческой дискредитации. На авансцену вышли разрушительные силы, которые под предлогом борьбы с бюрократизмом (под лозунгом: бюрократизм – наш главный враг) потребовали слома так называемой административно-командной системы, перехода к европейской модели демократического государства и рыночной экономике. Запад активно включился в перестроечную кампанию на стороне радикальных рыночных сил и вложил в нее колоссальные деньги. Госсекретарь США Д. Бейкер в 1992 году говорил о триллионах долларов, которые потратили США. И они, надо сказать, потратили их не напрасно. Так что разрушители Союза действовали не только изнутри, но и извне, поразительно согласованно, умело доведя кризис системы до огромной геополитической катастрофы. Как после этого общественная система могла сохраниться.

Было ли разрушение Советского Союза исторической неизбежностью?

Теперь несколько слов о том, чем все-таки был Советский Союз. Неужели все усилия и жертвы, принесенные советскими людьми, были напрасны? Здесь перед нами встает два вопроса, на которые нужно найти правильные ответы. Первый, почему Россия делает социалистический выбор в 1917 году.

Российская империя попала в исторический тупик, сложившийся в ходе движения пореформенной России по капиталистическому пути. Тупик был объективно обусловлен периферийным положением российской империи в капиталистической мировой экономической системе. Статус великой державы-империи вошел в острейшее противоречие с новой и неприемлемой для России ролью зависимой и все более несамостоятельной страны. Октябрьская революция открыла перед страной социалистическую перспективу развития. Красный проект оказался первой попыткой сформировать и реализовать альтернативу капитализму в мировом масштабе в виде особого, социалистического пути развития России.

Октябрьская революция вывела страну из исторического тупика. Она радикально изменила положение страны на мировой арене, характер воздействия внешних факторов на развитие России, на решение задач по модернизации своего хозяйства. Советская Россия перестает быть периферией капиталистической мировой экономики, перестает развиваться в рамках зависимого типа развития, становится независимой в финансовом отношении страной, из нее перестают уходить деньги в Западную Европу.

Реальный путь движения к социализму становится возможным в результате освобождения страны от экономической зависимости от Запада. Советская Россия в январе 1918 г. отказалась от царских долгов, которые имели огромные размеры. Руководство страны предприняло грандиозную попытку создания альтернативной Западу мировой социалистической системы с присущим внутри нее своим общественным разделением труда.

И. Сталин неоднократно повторяет в 1920-е – начале 1930-х гг. мысль о том, что Советский Союз должен сделать все, чтобы не допустить повторения дореволюционной ситуации. «Индустриализация является основным средством сохранения экономической самостоятельности нашей страны»[304].

Октябрьская революция, которая произошла на периферии, а не в центре капиталистической системы, изменила привычные представления о порядке и ходе развития социалистических преобразований в стране. Движение к социализму в условиях экономической, политической, культурной отсталости советской России поставило под сомнение многие привычные для того времени европейские представления о социализме. Вместе с тем, историческое движение по пути раннего, государственного социализма объективно несло в себе реальную угрозу схода с социалистического пути, потери вектора социалистического развития и возвращения к прежнему, капиталистическому вектору развития. Внешний фактор был и остается здесь важнейшим фактором, способным решающим образом повлиять на выбор страной общенациональной стратегии развития.

А был ли в стране социализм?

Вопрос о социализме – это второй вопрос, по которому нет и не предвидится совпадения и единства точек зрения. Советский социализм постоянно подвергается самой суровой критике даже со стороны наших ученых, считающих себя марксистами. Больше того, и либералы упрекают защитников советского социализма, ссылаясь на Маркса. У тех и других очень сходные аргументы. Советский социализм не имеет ничего общего с взглядами Маркса, а потому это неправильный социализм, т. е., никакой не социализм.

Оборотной стороной мощного модернизационного рывка, который сделала страна в начале 30-х годов XX в., стало стремительное утверждение в теории и на практике государственного социализма, что видимо точнее всего передает специфику советского социализма. Шаги, которые предприняла власть после смерти Сталина, были робкими и непоследовательными. Административно-плановый, государственный социализм все более входил в противоречие с народными, массовыми представлениями о социализме. В советском обществе боролись, особенно начиная с 60-х гг. XX в., две позиции в понимании путей дальнейшего развития советского социализма: демократически-народ-ная позиция и административная, за которой стояла партийно-государственная номенклатура. Отрыв, отчуждение власти от народа достиг к началу 1980-х гг. огромных размеров. Тогдашние руководители страны не смогли или не захотели дополнить матрицу государственного социализма «сверху», живым творчеством масс, социализмом «снизу», хотя объективные условия для этого были.

После смерти Сталина Номенклатура постепенно становится реальным правящим классом в советском обществе. Она сместила Хрущева, заставила Брежнева принять ее правила политической игры. Она устроила перестройку и получила в дополнение к власти еще и государственную собственность, успешно ею поделенную. Она вывела на улицу потребителя, которому социализм давал мало вещей и которые были низкого качества. В конце концов, руками массового потребителя с «реальным социализмом» было покончено.

Социализм как общественный строй развивался все семьдесят с небольшим лет при весьма неблагоприятных внешних условиях. Мощное экономическое и информационное давление, подобное мощному радиоактивному облучению, приносило свои плоды. Не замечать этого нельзя и искать только внутренние причины многих неудач советского социализма неправильно. Социализм развивался не просто односторонне. В нем стало появляться все больше явлений деформации его принципов, перерождения правящей элиты, очагов социальной патологии. Все это, впрочем, вполне поддавалось лечению при правильно подобранных лекарствах. Главную вину в гибели советского социализма несет партгосноменклатура, которая не захотела или не могла ни теоретически, ни тем более практически постоянно искать и находить нужные решения. Но очевидно одно, развернуть свои исторические преимущества в условиях постоянного и острого противоборства с мировым капитализмом советский социализм в короткий промежуток времени не имел реальных возможностей.

В течение более семидесяти лет Советский Союз находился за пределами капиталистической мировой экономики, не был включен в капиталистическое общественное разделение труда.

Запад, не смирившись с потерей российской империи как своего постоянного сырьевого партнера, сделал все, чтобы вернуть Советский Союз в орбиту своего прямого воздействия. Запад начал втягивать СССР обратно в капиталистическую экономическую мировую систему примерно с начала 1970-х гг., особенно после того, как в страну обильно потекли нефтедоллары и дешевые кредиты. Высшая власть, партийно-государственная номенклатура решили наращивать увеличение добычи и транспортировки на Запад нефти и газа вместо ускоренного развития постиндустриальных, «высоких» технологий. Она фактически проигнорировала приход постиндустриального общества, ей удалось затормозить проведение политических реформ по демократизации общественного строя, реформ абсолютно необходимых, но опасных для монопольного положения номенклатуры в обществе.

В итоге, становилось все более очевидным утрата страной реальных стратегических целей, технологическое отставание советской экономики от Запада, который переиграл к концу 1980-х гг. прошлого века отечественную, теоретически мало образованную партийногосударственную номенклатуру. Причем переиграл и архитекторов перестройки. В том смысле, что бюрократия достигла только одной своей цели – обращение государственной собственности в частную. А во всем остальном она проиграла. Россия вернулась на прежнее место периферийной страны мировой капиталистической экономической системы, сырьевого партнера Запада с постоянным оттоком финансового капитала и интеллектуальных ресурсов из страны.

Бывшая номенклатура, а теперь новоявленные собственники вместо того, чтобы вкладывать деньги в отечественное производство и получать здесь прибыль, предпочитают иметь деньги, семьи, недвижимость за рубежом. Но это чрезвычайно опасная вещь. Собственники могут в один момент могут лишиться своего богатства. Они вывезла за рубеж сотни миллиардов долларов… и оказалась на коротком поводке. 3. Бжезинский по этому поводу язвительно заявил в декабре 2009 года: «Россия может иметь сколько угодно ядерных чемоданчиков и ядерных кнопок, но поскольку 500 млрд долларов российской элиты лежит в наших банках, вы еще разберитесь, это ваша элита или уже наша?

Распад СССР означал, что самый главный геополитический противник США, англо-саксонской цивилизации уничтожен. И вновь движение России по капиталистическому пути ведет страну в очередной исторический тупик. Сегодняшняя альтернатива для страны такова – или покорное следование диктату могущественных Штатов, или сохранение российской цивилизации, борьба за возвращение России на свой национальный путь развития и новый выбор социалистического вектора развития. Борьба, которую ведет Россия на протяжении пяти столетий за право распоряжаться своей собственной судьбой, не окончена. Как и не окончена судьба Содружества Независимых Государств, в котором грядут большие перемены.

Необходимо сегодня более широко посмотреть на проблему советского, шире российского социализма. А что если Марксов, т. е., европейский взгляд на социализм, в случае, когда его превращают в средство универсального критерия, оказывается сегодня дезориентирующим фактором для социалистов незападного мира. А что если к реализации марксовых идей освобождения труда, гуманизма, нового общества и нового человека ведут различные пути в обществах с различными цивилизационными особенностями. Вполне возможно, что нет единого пути и нет единственно правильных критериев социализма, и тогда оказывается, что советская страна искала в новых исторических условиях свой, особый путь развития страны, альтернативный Западу, но не отменяющий западный путь к социализму, а дополняющий, в чем-то его обогащающий и даже опережающий по способам решения социальных проблем. Возможно и так, что европейский социализм и российский (в своей ранней версии советский) есть в принципе две стороны одной медали, две разных модели реализации марксовой идеи социализма с точки зрения соотношения материальных, социальных и духовных факторов. Соотношение, порождающее многообразное видение социализма будущего. И потому гибель Советского Союза, советского социализма не есть гибель идеи социализма вообще и российского социализма. В частности, Китай, к примеру, мало обращает внимания на ту критику, что он строит китайский социализм не по Марксу, но от имени Маркса. Сегодня руководители США заявляют, что ни при каких обстоятельствах они не допустят, чтобы на мировой арене появилась страна, которая будет соперничать с ней по экономической и военной мощи. Но такой страной становится социалистический Китай, и теперь против него направлены все усилия США. Противостояние капитализм-социализм в мировом масштабе продолжается.

Глава 4. Потерянное поколение в мастерской будущего

Три очень личных наблюдения по поводу одного неоконченного события

(1) То, что я собираюсь вам сказать, ни в коем случае не должно быть понято как некролог. Для этого еще не наступило время. Потому что так называемый распад Советского Союза 20 лет назад нельзя рассматривать как одномоментное действие. Скорее речь идет о процессе, начавшемся гораздо раньше судьбоносного 1991 года и до сих пор неоконченном. Уместным был бы даже образ цепной реакци-ии, в ходе которой высвобождаются все новые продукты распада. Между прочим, крупнейший продукт этого процесса – Российская Федерация – является частью именно советского проекта, и в последнюю очередь дореволюционной России.

Итак, Советский Союз продолжает существовать. Он до сих пор вокруг нас – когда мы садимся в метро, когда заходим в здания академических институтов, когда смотрим по телевизору программу «Время». А несколько дней назад дух СССР буквально «вошел» в меня, когда я проходил мимо исторического здания Большого театра и увидел свежую позолоту на памятных досках, напоминающих о создании там союзного государства.

Советский Союз присутствует в разговорах с людьми разных поколений – будь то в Москве, Барнауле или Душанбе. Last but not least, Советский Союз ощущается и внутри нас, когда мы сомневаемся, возмущаемся или радуемся по разным поводам, слыша, видя, пробуя на вкус те или иные вещи, особенно накануне и во время советских праздников, как например, в эти дни.

Иногда создается впечатление, что СССР в чем-то возрождается. При этом не имею в виду волну советского ретро (от возвращения старого советского гимна до разного рода потребительских продуктов с соответствующими наклейками). Здесь я подразумеваю другое – более глубинные этажи сознания и повседневности, особенно среди молодежи, которые проявляется в различных формах поведения, стиля одежды или даже макияжа.

И все же – будем откровенны – процесс распада продолжается и очевидно становится необратимым. Кто в этом сомневается, пусть вспомнит хотя бы о 5-дневной войне на Кавказе 2008 года как его промежуточной кульминации. Война – это конечно крайний аргумент, но есть и другие. Распад продолжается: это становится ясным с каждой новой техногенной катастрофой, с каждым новым «газовым» спором между Москвой и Минском или Киевом или скандалами вокруг Байконура, с каждой новой книгой или телепередачей на тему «русскости», «казахства» или «украинства», с каждой непереведенной книгой, с каждым отмененным уроком русского языка на необъятных постсоветских пространствах.

Советский Союз умирает вместе с постепенным отказом от равного и бесплатного доступа граждан к образованию, здравоохранению и культуре. С ростом цен на книги, введением платного образования в школах и вузах, с пресловутой борьбой против нарушения монопольного положения правообладателей («пиратство»), с каждым отпуском, проведенном не на Черном, а на Средиземном море и, наконец, с каждой чашкой «капуччино», выпитой в глобализированных кофейнях больших и средних городов Евразии.

Другими словами, Советский Союз умирает – тяжко, болезненно, мучительно. Но его смерть сопровождают, как это ни парадоксально, и вполне продолжительные моменты креатива, созидания нового на обломках старого.

(2) Не будучи экономистом, но все же обобщив все доступные мне факты, вынужден придти к смелому выводу, что главной причиной распада Советского Союза едва ли была, как часто говорят, неэффективная экономика, даже вкупе с дефицитом демократии. Да, его экономика была далека от совершенства, и с точки зрения буржуа, в СССР не было демократии. Все это – скорее вторичные явления, более глубинная причина распада, по-моему, вытекала из другого, а именно – из противоречия между классическим российским традиционализмом и беспощадным утопизмом многих русских авангардистов и большевиков. Это напряжение было таким сильным, что перехватывало дыхание самого общества. Все десятилетия советской практики можно назвать, как поется в одной песне, «одним большим рывком на старте».

Такое фундаментальное противоречие задушило множество замыслов и грез миллионов людей. Оно встало на пути новаторских планов в области управления, экономики и социальной инженерии 19201930-х годов. Противоречие это стало источником гипертрофированного социального нормирования. Оно оправдало внутренний культурный снобизм – противопоставление «высокой» и «массовой» культуры при одновременной идеализации фольклора, или «народного» искусства. И что еще немаловажно: все сексуальное оказалось вытесненным на обочину, в приватную сферу, что открыло шлюзы для всех мыслимых патологий и мелкобуржуазного морализаторства. Другими словами, это противоречие привело к тому, что советский эксперимент так и не преодолел стадию фрагментарности. От первоначального тотального замаха мало что осталось. Если СССР развалился или разваливается, то не от избытка тотальности, а от ее дефицита.

Но – «нет худа без добра». Как рукотворные алмазы рождаются под большим давлением, так и напор советской эпохи породил явления, значение которых выходят далеко за рамки одной страны. Назову лишь пару примеров. Первое: СССР удалось не только помечтать или обсудить выход человека в космос, но и организовать его практически в форме советской космонавтики. Как бы банально это не прозвучало, возможно, именно космос надолго останется в первом ряду эпохальных советских достижений. Второй пример относится к интеллектуальным поискам 1960-1970-х гг. Если на Западе эти поиски шли под влиянием отчасти рационального, отчасти иррационального постмодернистского импульса, но постепенно принимали форму социально-политического нигилизма, то в Советском Союзе, заглядывая в будущее и критически переосмысливая прошлое, старались не прерывать контакт между прошлым и будущим, сохранять релевантную преемственность. Это особенно отразилось в советской т. н. постнеклассической интеллектуальной парадигме: даже в запале авангардизма, рывка в будущее «мосты» не сжигали, они продолжали соединять прошлое, настоящее и будущее.

(3) Процесс распада СССР породил не только различные категории «проигравших», преимущественно в материальном, а также ментальном плане, но и целое потерянное поколение. Это люди, которым сегодня около 50 лет, т. е. мое поколение.

На закате советской эпохи они – точнее, мы – заканчивали или закончили образование, не только в формальном смысле, но и в смысле социализации. Большинство даже успело устроиться на работу, знало, чем будут заниматься, в ходе бурных дебатов 1980-х гг. подготовилось к «светлому» будущему, в целом представляло себе, хотя и не в полной мере, его сложности. Готовились мы ко многому, но Беловежской Пущи не ожидал никто. И вдруг все замерло. Работы не стало, «каждый умирал в одиночку» и вынужден был формулировать собственную стратегию выживания.

Ключевым словом стала «адаптация». Некоторым удалось все же, хотя и ценой самоотрицания, приспособиться к новой реальности. Другие выбрали иной путь, не захотели переступать через себя, но легче им от этого не стало. Именно у них возникли «сложности перевода»: за годы подготовки к профессиональной жизни они выработали некий понятийный аппарат, который неожиданно стал непригоден в качестве основного инструмента коммуникации. Эти люди, к которым я себя отношу, надолго застряли «между всеми стульями», вернее между всеми поколениями.

Отношения со старшими товарищами развивались трудно, от них исходили разочарование и даже немые упреки в предательстве. Смириться с этим было нелегко: с одной стороны, мы сочувствовали «старикам», но и раздражались из-за их отношения к себе. Приступы благодарности нередко вызывали взаимную неловкость. Часто наши дискуссии превращались в тяжкий труд хождения по кругу.

Не менее сложно складывались наши отношения с более молодыми, теми, кто в годы перелома еще были детьми. Даже ощущалось традиционное противоречие «отцов и детей», хотя эти молодые люди были моложе нас лишь на 5-10 лет. Но нам они казались посланцами неведомых миров, а как мы выглядели в их глазах, я не решусь даже предполагать. Молодые сосредоточились на точечных проектах, мелких вещах под лозунгом «здесь и сейчас», и это казалось нам невозможным, ведь мы были настроены на «мега-мышление», увлечение утопией и всякие грандиозные конструкции. Другие качества молодежи нас просто смешили, например, их пресловутая закрытость, своего рода формализм, их упование на неприкосновенность приватной сферы.

Со временем в этих отношениях, конечно, что-то менялось. Нам казалось, что мы стали лучше понимать молодых, даже начали им завидовать, например, в том что касалось широты доступа к знаниям, информации (интернет, современные средства коммуникации), быстроты развития прогресса, той «форы», которую они получили за счет возраста (кто раньше считал 10–15 лет серьезным сроком?). А в чем-то и научились у этих ребят – ведь жизнь не сводится к «витанию в облаках», иногда надо «пахать» на земле.

Но проблемы остаются. То, что нас больше всего разделяет, это наши подходы к преемственности. Молодым, похоже, это не так уж важно. Но для нашего поколения «последних метафизиков» – это ключевой вопрос. И это определяет наше стремление, а для кого-то даже призвание, стать посредниками между разными поколениями, «берегами» – прошлым и будущим – которые теснят нас с двух сторон. Это могло бы стать нашей миссией, но стало нашим «крестом» – посредники из нас не получились. Мы определенное время переживали по этому поводу, но теперь признаем, что это невозможно.

Остается нести свой «крест» дальше, терпеливо вышивать метафизические узоры и пытаться самим не потерять преемственность. На фоне этих поисков мы понимаем, что нас окружает большинство, которое равнодушно, досадует, смеется, раздражается по поводу «остатков», «руин», «осколков» старой распадающейся эпохи. Для нас все эти осколки имеют совсем другой смысл. Для нашего поколения – это ценный инвентарь, арсенал для огромной «мастерской будущего», который помогает нам оттачивать сенсорику, обогащать знания и, таким образом, заглядывать в будущее, не теряя связь с прошлым.

Да, это занятие для одиноких. Но иногда закрадывается такая мысль: мастерская работает, медленно, но верно. Возможно, нам в итоге все же удастся помочь тем, кто идет за нами, не потерять связь времен. Найдя общий язык с будущими поколениями, мы сможем таким, косвенным, образом выполнить свою повинность перед уходящей плеядой. Ибо надежда умирает последней.

Глава 5. Как изменились США с тех пор, как прекратил свое существование СССР[305]

Мы прочитали рецензию Дэвида Лайбмана на книгу Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и СССР» с глубоким интересом и хотели бы ответить размышлениями о том, как крах Советского Союза существенно повлиял на социальные условия и культурный климат. Мы согласны с позицией Дэвида Лайбмана в том, что Советский Союз был социалистической страной, и что его присутствие имело положительные последствия для рабочего класса и для левых партий в капиталистическом мире.

Подавляющее большинство американцев отреагировали на падение Берлинской стены и последующий крах СССР так же, как если бы домашняя команда выиграла в «The World Series»[306]. Абсолютной гордости от превосходства США, звучавшей в СМИ и из уст широкой общественности, вторила значительная часть левых социал-демократов, которые теперь чувствовали себя «наконец-то свободными». Левые больше не должны были нести бремя защиты идеала демократического социализма в свете стесняющей реальности, представляемой Советским Союзом. Как указывает Дэвид Лайбман, некоторые западные марксисты даже не хотели признавать, что Советский Союз вообще был социалистической страной.

В народных сказках и в массовой культуре – в издавна любимых сказках, таких как «Жена Рыбака»[307], «Три Желания»[308], страшная история В. В. Джекобса «Лапа обезьяны»[309] – исполнение желания влечет за собой бедствия. Прочная реальность разбивается вдребезги, и героев бросает в вихрь фантасмагории – в неустойчивую, быстро движущуюся, раздробленную и непредсказуемую вселенную, в которой исполнение желания приводит к потоку непредвидимых последствий. Так и с исполнением желания, чтобы «реальный социализм» исчез. Исчезновение Советского Союза далеко не освободило левых от бремени извинений за Советский Союз, но сделало политический дискурс более сложным, а социальные условия – еще более трудными и неустойчивыми.

Общественный дискурс: сдвиг вправо и деполитизация

Сторонники Прогрессивной партии могли надеяться, что все будет проще для левых с уходом «плохого примера» – Советского Союза, однако, напротив, дискурс в СМИ и среди населения в целом либо стал деполитизированным, либо сдвинулся вправо. Соединенные Штаты в этом отношении всегда были на правом конце спектра, но в последние 20 или 30 лет это обсуждение сконцентрировалось еще дальше на консервативном конце шкалы. «Классовые» темы сняты с повестки дня, и большинство людей, похоже, не в состоянии отчетливо представлять себе или говорить о классах и классовых неравенствах (или о «несоответствиях», как они сейчас эвфемистически называются). Они, конечно, знают об этих различиях, но не могут объяснить их отчетливо. Даже простые термины – такие, как «рабочий класс» или «трудящиеся» – больше не могут использоваться в публичном дискурсе и заменены бессодержательным термином «средний класс», который теперь используется даже для обозначения малоимущих семей, которые потеряли жилье и доступ к здравоохранению.

В то время как средства массовой информации используют все возможности для намеренного принижения социализма и прогрессивных инициатив, в массовой культуре отсутствие Советского Союза отражается, прежде всего, в крайнем уровне деполитизированного и фрагментированного мышления. Каждый «вопрос» рассматривается отдельно, как если бы не существовало никакой связи между проблемами здравоохранения и финансовым дерегулированием, или между бездомностью и неправильно работающей системой образования. В отсутствие четкого различия (в лучшую или в худшую сторону) между «системами» – социализмом и капитализмом – политический дискурс разбивается на эти несоизмеримые между собой обособленные «вопросы».

Этот сдвиг усугубил существующие в США тенденции понимать политику с точки зрения индивидуумов: как «выбор» отдельного избирателя (великий идеал «независимого» избирателя, «свободного» от любой партийной принадлежности), так и личности отдельных политиков.

Конец утопии?

Советский Союз играл определенную роль в том, чтобы давать нам возможность думать об утопиях. В то время как немногие люди на Западе после наивной эйфории 1930-х гг. определили бы СССР как утопическую модель, это, по крайней мере, позволяло нам задать вопрос: «Могут ли люди создать общество лучше, чем капитализм?» Советский Союз не мог быть ответом на этот вопрос, но его существование делало возможной саму постановку этого вопроса.

Социализм теперь определяется как «обанкротившийся», и стираются из памяти те особенности советского режима, которые отличали его от капиталистических режимов и делали возможным существование альтернативного образа жизни: его эгалитарная идеология, подчеркивающая, что работы и услуги были единственным законным основанием дохода (которая сопровождалась гораздо более низким, чем на Западе, неравенством доходов); его официальное презрение к модели жизни, основанной на почти маниакальном влечении к потреблению (что сопровождалось сдержанностью привилегированных слоев общества в удовлетворении своего желания публично продемонстрировать богатство); его активная антиимпериалистическая позиция (которая сопровождалась поддержкой антиколониальных движений и обездоленных народов во всем мире); официальная антимилитаристская культура (которая в фильмах и в литературе никогда не прославляла войну или сводила к минимуму ее ужасы); его экономика полной занятости (гарантирующая, что никто не будет оставлен без внимания, без доходов, социальной опоры и личной безопасности, которые обеспечиваются наличием работы – даже ценой «экономической эффективности»).

Для американцев тогда Советский Союз стал просто потерпевшей крах «сталинской системой», системой ГУЛАГов, чисток и раскулачивания. Эта система изображалась как режим, который не имел возможностей для внутренних изменений, как если бы Горбачев и перестройка были просто продлением сталинского полицейского государства. Это как если бы мы сказали, что за Соединенными Штатами раз и навсегда утвердилась слава рабского режима и режима геноцида на основании истории рабства и геноцида коренных народов. Таким образом, если социализм олицетворяет собой «обанкротившуюся систему», то становится вообще чрезвычайно трудно говорить о лучших обществах.

Капитализм – единственное реально существующее общество, вследствие этого он должен быть единственным целесообразным обществом. Присущие ему чередования бума и последующей депрессии – это выражение «законов рынка», столь же естественных и неизбежных, как законы, регулирующие мир природы. Альтернативы капитализму, теперь выглядящие столь же странными, как сон или детские сказки, прекращены навсегда. Они стали настолько невероятными в народном сознании, что стало невозможным формулировать и проводить что-то вроде последовательной стратегии для радикального изменения.

Конец утопического мышления тесно связан с другими сдвигами в сознании, которые часто объединяют под термином «постмодернизм». Один из них – это потеря чувства прогресса: поскольку существование чего-то лучшего, чем конечная точка, вряд ли возможно, нет смысла думать в терминах прогресса на пути к этой конечной точке. Для постмодернистов крах Советского Союза служит доказательством того, что история не может быть рассказана как один объективный рассказ о движении вперед, от Просвещения к «буржуазным революциям», к расширению коллективной борьбы, со временем – к социализму, и далее, в конечном счете, к коммунизму. Сущностью постмодернистской идеологии является отказ от самой концепции прогресса. Поставлено на карту не только то, был Советский Союз прогрессивным или нет, но и то, является ли вообще термин «прогресс» содержательным. С точки зрения постмодернизма история – это только группа отдельных историй, рассказанных множеством отдельных голосов в совершенно субъективных выражениях, некоторые из них имеют счастливый конец, но они не добавляют чего-то заметного в общее движение. В этих историях коллективные действия почти всегда являются «сомнительной битвой», которая заканчивается предательством, тоталитарной властью и другими негативными последствиями; мораль басни такова: «быть обращенным на себя и избегать коллективных усилий».

Левые должны проявлять здесь большую осторожность, чтобы не позволить втянуть себя в идеологические серии нелогичных выводов, не соответствующих посылкам: «Советский Союз не был образцовым примером социализма, поэтому он не был ни социалистическим, ни прогрессивным; и поэтому его провал показывает, что прогресс является, по своему существу, бессмысленным понятием!». Мы можем наиболее эффективно противодействовать этой ложной логике постмодернистского мышления посредством непредвзятого научного анализа тех обстоятельств, в которых был построен Советский Социализм, такого анализа, который предлагает и инициирует в своей рецензии Дэвид Лайбман.

Ключевые понятия, которые были захвачены идеологами капитализма

Мы знаем, что слова являются «полем битвы»: значение слова оспаривается, и каждая сторона надеется «захватить» слово, чтобы выразить свою позицию.

Мы уже прокомментировали исчезновение некоторых терминов из массового дискурса, таких, как «рабочий класс». Другие термины, такие, как «свобода» и «демократия», были захвачены капиталистическими идеологами и были потеряны для левых. «Свобода» всегда была труднопроходимой местностью для левых, но мы не должны забывать, что Маркс и Энгельс не стыдились использовать этот термин в своих рассуждениях о коммунизме. Термин «демократия», конечно, использовался Советским Союзом (в том смысле, что власть использовалась для продвижения интересов народа), и во времена СССР оспаривание этого термина было предметом очень упорной борьбы. Теперь демократия сводится к тому, что часто является не более, чем пустой формальностью выборов, в которых участвуют две и более партии. Нет больше крупных конкурирующих сил, чтобы бросить вызов такому использованию термина, которое исключает из дискурса позицию, состоящую в том, что истинная демократия – это набор институтов, призванных сделать более вероятным то, что власть будет использоваться в интересах большинства людей большую часть времени. Крах коммунизма реабилитировал буржуазное использование терминов «свобода» и «демократия», и таким образом «буржуазные свободы» стали приравниваться к просто свободе.

Создание атмосферы всеобщих и распространенных повсюду опасностей

Новые виды опасностей и угрожающих сил появились в популярных образах, и ими активно манипулируют, усиливают и распространяют их с помощью СМИ: террористы, мусульмане, наркотики, такие вирусы, как ВИЧ/СПИД и свиной грипп, кража личных данных, сексуальное надругательство над детьми, банды и преступники, массовые убийства сумасшедшими боевиками-одиночками, стрельба в школах, иммигранты в качестве источника преступности и болезней и т. д. Дело не в том, являются ли эти угрозы реальными или нет – в конце концов, почти три тысячи человек погибли 11 сентября, совершаются преступления, во многих районах существует проблема банд, и пандемии, конечно, возможны, – но следствие этого – распространенное повсеместно и очень легко формируемое беспокойство по поводу мировых взглядов и политической активности. Падение Берлинской стены не создавало этих рассеянных угроз, а скорее создало вакуум в сознании, который был занят ансамблем страхов с деполитизирующим действием.

Источник, местонахождение угрозы были расширены от «коммунизма» до масштабов просто всего, чего угодно. Это расширение чувства незащищенности от точечного страха (ядерной войны с Советским Союзом) до широкого круга плохо определенных и постоянно меняющихся угроз создало параноидальное мнение о других людях, снизило доверие, и таким образом сделало коллективное политическое действие менее вероятным. Эти «угрозы» подчеркиваются в СМИ и изменяются изо дня в день. Они усиливают стресс, вызванный другими обстоятельствами, такими, как постоянная угроза безработицы и потери медицинского страхования. В отличие от угрозы ядерной войны, которая, в конечном счете, не изменяла как-либо существенно жизнь и привычки, эти новые угрозы оказывают влияние на то, как люди организуют свое поведение, и, прежде всего, на то, как они взаимодействуют с незнакомыми людьми и как ведут себя в общественных местах.

Можно привести много примеров, в частности, такую тенденцию, что родители, независимо от их социального и материального положения, постоянно следят за безопасностью и поведением своих детей, запирая их дома (как это вынуждены делать бедные семьи), или организуя каждую минуту их досуга для того, чтобы защитить их от наркотиков, педофилов и ненадежных сверстников (такое «решение» проблемы найдено в семьях со средним достатком и в богатых семьях).

Когда Советский Союз еще присутствовал на мировой сцене, было почти подсознательное чувство, что американский капитализм не является наилучшим вариантом. В последние десятилетия этот «фактор конкуренции» перестал существовать. Капитал находится в позиции монополиста идеологически и с точки зрения определения политики. Это влияние конкурентного фактора было сильнее в глобальном масштабе, чем в Соединенных Штатах, так как было возможно «стравливать» социалистических и капиталистических покровителей друг с другом с целью получения зарубежной помощи и военной поддержки, но даже в Соединенных Штатах конкуренция с Советским Союзом имела много благотворных последствий. Например, СССР играл важную роль в борьбе против расизма и сегрегации в США и в успехе движения за гражданские права, потому что в борьбе за сердца и умы новых государств де-юре сегрегация должна была быть изжита до конца. Советский Союз также показал превосходство во включении женщин в состав рабочей силы в качестве независимых работников, в обеспечении всеобщего здравоохранения, в установлении образовательной системы, которая обеспечивала высокую социальную мобильность, делала возможным быстрый переход детей крестьян и рабочих в слои интеллигенции и управленцев.

Конечно, в настоящее время основные усилия средств массовой информации направлены на то, чтобы дискредитировать эти прогрессивные политики. Например, мы без конца слышим о том, как номенклатура воспроизводила сама себя, когда в действительности была широко распространена реальная социальная мобильность.

Внимательное изучение данных показывает, что социальная мобильность, экономический рост и повышение уровня жизни характеризовало Советский Союз и Восточную Европу точно так же, как Западную Европу в послевоенный период, хотя они начали с более низкого исторического уровня и приняли на себя основную тяжесть Второй Мировой войны. А что касается долгосрочного положительного эффекта реального социализма, то показатели неравенства в распределении дохода (такие, как коэффициент Джини) в странах бывшего Советского блока значительно ниже, чем в странах, сопоставимых с ними по уровню ВВП на душу населения, но остававшихся в капиталистической сфере на протяжении XX века. Отсутствие какого-либо чувства глобальной конкуренции между системами означает, что гораздо труднее оспаривать практики корпораций и политику правительства, которая нацелена преимущественно на удовлетворение интересов бизнеса. Нет никого вокруг, кому мы, в свою очередь, можем угрожать, если давление становится невыносимым.

Карт-бланш для работодателей

В целом ситуация «регресса страхов», которую мы рассмотрели выше, является особенно острой в отношениях между работодателями и работниками. В Соединенных Штатах капитал всегда был более сильной стороной по сравнению с трудом, чем в Западной Европе, но сейчас баланс сил решительно сместился к капиталу. Работодатели получили «карт-бланш», чтобы дисциплинировать персонал (как на рабочих местах, так и в целом на рынке труда), и многие из действующих практик почти не оспариваются не только в средствах массовой информации (что естественно), но даже в общественном дискурсе. Это такие практики, как рост доли работ, предполагающих неполную занятость (со всеми потерями в страховых пособиях, заработной плате и гарантиях занятости, которые сопутствуют этому); повышательная волна «приемлемого» уровня безработицы (так как у нас больше нет ни одного примера экономики с полной занятостью); меньшие гарантии занятости; широкое использование «аутсорсинга» и замены сотрудников на «замещающих работников», которые зарабатывают половину от заработка первых и не получают страховых пособий; а также постоянные требования к практикам, касающимся рабочих мест, быть выгодными для капитала. Среди работников подорвана способность к действиям по защите своих интересов, работники деморализованы, многие из них даже не подвергают сомнению эти исключительные прерогативы управленцев, и профсоюзы продолжают ослабевать. Глобализация используется для того, чтобы ускорить закрепление таких практик.

Один пример последних нападок на безопасность работников и на право объединения в профсоюзы – из сферы государственного образования, где «ответственность» за низкую эффективность многих школ – из-за комплекса взаимосвязанных причин – была возложена на учителей и профсоюзы, и предлагаемым «решением» является ввоз рабочей силы под строгим контролем работодателей по Н-1В визам. Поскольку Советский Союз заявлял о том, что представляет интересы трудящихся – и действительно обеспечивал полную занятость в экономике, хотя и на умеренных уровнях покупательной способности – то он представлял собой альтернативный образ, который маячил на заднем плане, почти подсознательный упрек власти американского капитала.

Неолиберальная гегемония

Это не случайное стечение обстоятельств, что крушение коммунизма совпало с началом проведения неолиберальной политики и гегемонии неолиберализма в глобальном масштабе. Когда Советский Союз испытывал на себе воздействие ускоряющейся гонки вооружений, правящие классы на Западе чувствовали себя все более комфортно, срывая с себя маску капитализма с человеческим лицом – социально-демократического государства благосостояния, которое развивалось с 1930-х годов. Менее сдерживаемые «великим врагом», который символизировал альтернативу обществу и экономике, полностью определяемым логикой капиталистического производства, правящие классы во всем мире пошли в контрнаступление: дерегуляция рынков, разрушение профсоюзов, аутсорсинг и приватизация – говоря кратко, все хорошо известные неолиберальные политики, которые призваны приносить выгоду узким слоям населения.

После отказа от значительных элементов «государства благосостояния», наиболее реакционным элементам капиталистического класса удалось сместить территорию борьбы назад к прежнему статус-кво первой половины XX века, к ситуациям, напоминающим период «Нового курса» Рузвельта. Этот реакционный сдвиг иллюстрируется в США ростом неравенства в распределении доходов, дерегуляцией финансовых рынков, резким снижением численности профсоюзов и изменениями во многих других сферах жизни.

Измеримый рост неравенства

Возможно, самый простой количественной мерой для измерения влияния краха коммунизма является волнообразный рост неравенства в США в течение двух или трех последних десятилетий. Рост неравенства начался с 1980-х гг. вместе с неолиберальными политиками, что совпало с периодом «застоя» в Советском Союзе, и усилился после 1989 года и краха СССР. В значительной мере это очень ощутимый результат конца конкурентного мирового порядка и появления безальтернативной гегемонии капитализма.

Приведем только несколько индексов, которые характеризуют это возросшее неравенство: 1) возврат к уровням, имевшим место до Второй мировой войны, таких показателей экономического неравенства, как коэффициент Джини и разница между доходами высших и низших 10 % групп; 2) рост неравенства между представителями одной профессии, вследствие чего специальности и профессии больше не являются относительно сплоченными группами, чьим членам обеспечены одинаковые жизненные стандарты, но все в большей степени формируются индивидами, заметно различающимися в классовых позициях, с огромными различиями в доходах и с различиями в условиях труда, что проявляется, например, в системе высшего образования в разрыве между штатными профессорами Исследовательских университетов I уровня и адъюнкт-профессорами, не состоящими в штате; 3) резкий рост неравенства доходов (практически по всем показателям): тогда как доходы среднего и нижнего квинтиля практически не изменились, они увеличились для верхнего квинтиля, существенно возросли для верхних 10 % и резко увеличились для верхнего 1 %; 4) рост числа бездомных, явление, которое невозможно было представить себе в таких масштабах до 1980-х гг.; 5) возрастающая численность не обеспеченных медицинской страховкой, которая с недавними увольнениями достигла 50 миллионов человек, около 1/6 всего населения страны; 6) растущая задолженность американцев, личный долг в настоящее время примерно в 1,34 раза превышает национальный доход, что отражает «быстрое решение» для стагнации доходов.

В заключение можно отметить, что сегодня благосостояние Соединенных Штатов связано с «коммунистическим» Китаем таким образом, который был немыслим 20 лет назад. Но это не менее верно, чем то, что для большей части периода до 1989 года американское благополучие было связано сложными, но тесными отношениями с существованием «реального социализма».

Часть 3. СССР: уроки для социализма будущего

Глава 1. СССР: Культурные вызовы СССР: ностальгия или…?

Еще недавно казалось, что исследовательский интерес к проблематике «СССР» близок к исчерпанию, но по мере исторического удаления от советской эпохи он все заметно возрастает. При этом нельзя сказать, что природа общественного интереса к этой теме на протяжении последних двух десятилетий оставалась неизменной, вот почему сводить его сегодня лишь к такому понятию, как «ностальгия», было бы ошибочным упрощением. Конечно, ностальгирующий мотив имел и имеет место, но на сегодняшнем этапе он уже не является единственным. Кроме того, не следует забывать: феномен ностальгии заключается не в том, что предметом интереса является историческое прошлое, тогда можно сказать, что и Ренессанс ностальгировал по Античности. Дело вовсе не в темпоральности. Суть ностальгии заключается в другом: когда логику актуального или потенциального развития пытаются уложить в прокрустово ложе не столько исторически прошлых, сколько исторически исчерпанных форм.

Сегодня тема СССР рассматривается не только через призму утраченных ценностей, но и, может быть, еще в большей степени как некий прецедент того типа реальности, который нес в себе, хотя бы в масштабах полувековой истории, перспективу развития, причем такую, которая определяла в значительной степени магистраль мировой истории всего XX века. Неслучайно советская культура явила собою новый тип культуры – всемирной, став в определенном смысле «точкой схода» культур всех народов мира.

Содержание этой перспективы, противоречивость сопряжения ее с жизненными интересами человека (не только срветского) получило свое художественное выражение в советском искусстве, в котором образ «пути», «дороги» является одним из доминирующих. В то же время эта перспектива, порожденная революционными преобразованиями 1920-х гг. являлась одновременно вызовом другой стороне действительности, подчиненной инерции исторически изжитых форм, в которых уже было невозможным разрешение ее перезревших противоречий. Столкновение этих разных векторов и потенциалов исторического развития определяло общественную драматургию и советской истории, и советской культуры, и советского человека.

Сегодня в постсоветской России более заметным становится общественный запрос не столько даже на историческую перспективу, сколько хотя бы на просматривание этой самой перспективы (это отнюдь не тавтология), причем независимо от предпочтения той или иной ее модели (линейной, сферической, обратной, панорамной). Более того, ее поиск связан еще с идеей обретения такой онтологической опоры, которая позволила бы, говоря словами А. Блока, «…предъявлять безмерные требования к жизни: все или ничего; ждать нежданного; верить не в то “чего нет на свете”, а в то, что должно быть».

Так что, сегодняшний интерес к теме СССР – это скорее попытка «навести мосты», но не только из настоящего в прошлое, но и из будущего в настоящее. В связи с этим рассмотрим основные стороны современной действительности, определяющие положение и роль человека в российском обществе, ибо это центральная проблема и философии, и культуры.

Негация как симулякр перехода

Как известно, понятие «переход» предполагает развитие нового этапа системы на основе разрешения противоречий ее предшествующего периода. Говоря языком диалектики, «переход» предполагает отрицание отрицания предшествующего состояния системы. «Переход» же от советской системы к постсоветской в действительности осуществился вне классической диалектики исторического развития, т. е. не на основе позитивной критики (отрицания отрицания), а в форме лишь негативного («голого», «пустого») отрицания всей советской системы в целом как таковой. На этой же основе, т. е. на основе деконструктивной (разрушительной) негации советской системы как раз и возникала постсоветская реальность. Но, возникая из логики распада, она сама являлась продуктом разложения. Именно этот деконструктивный генезис и определил общественную природу всей российской системы в целом (экономику, социальные отношения, политику), ее дух всеобщей эсхатологии. Это особенно откровенно проявилось в «новой» культуре, которая даже получила свое название – «российская», но при этом она так и не обрела своего имени[310], понимая под этим то, что связано с образом человека и мира, к которым она обращена и от имени которых она себя являет.

Все это говорит о том, что осуществляемые преобразования в сущности явились принуждением к негативному (не диалектическому) отрицанию советской системы, а это значит, что еще и принуждением к негативному отрицанию самого потенциала развития. Так что переход по либеральной модели породил ситуацию, при которой, с одной стороны, сохранялись важнейшие противоречия советской системы, которые требовали своего диалектического разрешения, а с другой потенциал, необходимый для их разрешения, оказался разрушен этой же либеральной моделью. Противоречие налицо. Сам по себе факт противоречия для системы не опасен, ибо, как хорошо известно, противоречие является условием ее развития. Но именно этот вид противоречия для системы оказался смертельно опасным, ибо, потенциал ее развития, будучи разрушенным, теперь являл собой ничто, а это значит, что данное противоречие в диалектическом отношении оказалось «обесточенным».

Можно сказать, что мы получили не просто пустое, но именно мертвое противоречие – противоречие без потенциала его разрешения. Но ведь это уже само по себе есть противоречие, причем уже самого противоречия. В рамках классической диалектики (теза антитеза – синтез) оно уже в принципе не могло разрешиться, становясь тем самым мертвой точкой развития. Сойти с этой мертвой точки оказалось возможным только в одном направлении – в направлении развития попятной диалектики, которая заявила себя сначала как разрушение антитезы (потенциала развития), затем как разрушение уже самой тезы (исходной основы советской системы). И уже в качестве квази-синтеза как необходимой составляющей диалектической триады утверждается распад как всеобщее отношение системы.

Таким образом, переход от поздней советской системы к российской на основе либеральной модели, причем, осуществленный с «ускорением» и под лозунгом «Только не назад в СССР!», как раз и породил ту попятную диалектику, разворачивание которой привело к утверждению распада как всеобщего отношения российской действительности. Соответственно, «разрешение» кризиса советской системы на основе ее голого отрицания (негации), в сущности, явилось симулятивной формой ее прорыва (перехода) из состояния неразрешенности позднесоветских противоречий. Результатом этого симулятивного прорыва стало – разрушение фундаментальной основы советской системы вместо разрешения ее противоречий. Более того, эта симулятив-нал форма перехода породила и превратную форму разрушения: негативные стороны советской системы, которые требовали своего диалектического изживания, были сохранены и усилены, а потенциал действительного развития – разрушен. Так что этот переход нельзя назвать даже историческим транзитом, ибо в основе его лежало не диалектическое снятие советской системы, а разрыв с ней. Но разрыв – это еще не прощание.

В связи с этим возникает вопрос почему переход произошел именно таким образом? Конечно, субъективный фактор имел огромное значение, но каковы объективные предпосылки этих процессов? В любом случае общественные перемены, вызванные этим переходом, напоминают в некотором роде прощание истории с гуманистически идеалами Ренессанса, о котором выдающийся советский режиссер Г. Козинцева написал следующее: «Теперь титаны должны научиться хитрить> скрывать свои мысли, прятать чувства. За буйные страсти сажают в Тауэр. Мечту скоро сменит чтение Библии у домашнего очага…. Возникает начало пути от трагедии к фарсу[311].. Языческий восторг перед возможностями человека сменялся интересом к ценам на мировом рынке…. Кончилась молодость эпохи Кончился век поэзии. Наступал век прозы»[312]. Но это одна сторона современной российской действительности.

Культура в ловушках частного бытия

Другая сторона состоит в том, что культура сегодня оказывается во власти тотального рынка, отношений купли-продажи. В прошлом рынок если и влиял на культуру, то главным образом в опосредованной форме, например, через институт социального заказа (мецената, двора, церкви, государства, политической партии и т. п.) Но такого прямого рыночного диктата в сфере культуры (причем влияющего не только на ее форму, но и на само содержание), как это наблюдается сегодня, еще не было. Общественная актуальность того или иного предмета культуры сегодня измеряется главным образом востребованностью его именно как товара.

При этом сам рынок сегодня не является неким автономным институтом. Вырастая из глобальной гегемонии капитала и базируясь на информационных технологиях и современных средствах телекоммуникаций, масс-медийной экспансии, он становится некой тотальностью, проникая во все сферы жизни человека и общества. Но идея вещи, тем более как товара, каким бы полезным и эстетичным он ни был, в любом случае не может быть основой человеческой жизни. Пафос потребительства особенно в мире культуры, способен рождать лишь метафизику опустошения.

Доминирование принципа частного интереса в экономике, рост социального отчуждения и личной зависимости от расширяющейся сети бюрократических институтов власти, жесткий дрейф российской культурной политики в «ситуацию ноль», сужение коридора личной перспективы – все это загоняет индивида (независимо от его имущественного ценза) в формы частного бытия и, как правило, реакционно-консервативные. Законы частного (не путать с понятием «личное») бытия диктуют и соответствующее отношение к культуре, и чаще всего – потребительское.

Но ведь развитие человека и общества не может быть плодотворным без перспективы сопряжения его сущностных сил с миром культуры, ибо только на этой основе можно искать альтернативу господствующим формам отчуждения. В связи с этим возникает вопрос: насколько в принципе возможно такое социальное бытие индивида, которое предполагало бы не ритуальное, а живое и активное сопряжение его с культурой, предполагающее раскрытие его сущностных сил, в том числе за пределами его профессиональной деятельности? При этом важно, чтобы эта связь с миром культуры была «заземлена» на материальные интересы индивида, любые другие связи с миром культуры (в обход его материальных интересов) рискуют рассыпаться при первом изломе социальной реальности.

Современный обыватель: отказ от субъектности

Но есть и третья сторона. Она состоит в том, что человек всегда в той или иной мере раб истории, вкладывая в это тот смысл, что индивид есть некая функция господствующих общественных сил. В то же время человек является творцом той же истории, понимая под этим творчество тех или иных форм общественных отношений. Возникает вопрос: какова мера этого соотношения (рабского и творческого бытия в истории) для индивида, той или иной социальной группы, человеческого сообщества в целом в те или иные исторические эпохи. Диалектика развития между рабским и творческим принципом общественного бытия индивида в значительной степени определяет меру и характер субъектности индивида как одного из важнейших критериев его феноменальности как Нового человека.

Сегодня сама идея субъектного бытия остается закрытой, лежащей вне «зоны доступности», как когда-то гелиоцентрическая система Коперника для его современников. И причин для этого несколько.

Во-первых, мировоззрение российского индивида сегодня покоится, как правило, на признании господствующих отношений в качестве неких абсолютно неизменных трансценденций, определяющих его бытие, но от него никак не зависящих. Причем, набор этих трансценденций может быть самым разнообразным по своему содержанию: идея частной собственности; бог как субстанция всего сущего; рынок как универсальный механизм регулирования всех отношений; государство как социальный patron; «русская идея» как знак особой национальной интеграции; Сталин как символ сильного государства; права человека как теодицея современного либерализма и т. д.

Во-вторых, современный индивид, находясь во власти превратных форм общественной реальности и постепенно становясь их продуктом, способен понимать только превратные смыслы. Понятия (в том числе, такие как социальное творчество, энтузиазм), несущие в себе альтернативу миру господствующего отчуждения оказываются не доступными для его понимания[313].

В-третьих, индивид в значительной степени сегодня отчужден еще и от самого творчества, которое все активнее вытесняется из всех сфер жизнедеятельности индивида засильем технологизма разного рода, постепенно превращая его в функционера социальных, рыночных, политических институтов. Но даже тогда, когда процессы творчества имеют место, они, как правило, оказываются во власти превратных форм. В любом случае современный индивид связывает творчество с чем-то конечным, преходящим, изменчивым. А вот превратные формы действительности, властвующие над ним, он воспринимает уже как некую трансцен-денцию, абсолютно неизменную во времени и пространстве.

В любом случае принцип субъектного бытия современным сознанием чаще всего воспринимается не иначе, как чуждая абстракция или идеологический знак прошлого тоталитарного нарратива. Все что несет в себе идею человека как субъекта истории и культуры – все это оказывается для него активно чуждым. Отказавшись от того прошлого, которое было связано с субъектным бытием индивида и которое существовало в советской системе в жестком противостоянии с конформизмом, в тоже время боясь того будущего, которое требует от него социально-творческой самодеятельности, современный индивид оказывается беспомощным наедине со своим настоящим. Но это настоящее оборачивается для него тем, что индивид, поглощаясь сетями рыночных и бюрократических отношений, обречен на самоотчужден-ное бытие. Кстати, проблема самоотчуждения сегодня обрела такие масштабы, что становится едва ли не первоочередной в ряду таких проблем как экологическая катастрофа, войны, терроризм.

Так что, современный обыватель эпохи глобализации, – так же, как и человек средневековья, даже не допускает мысли о возможности для себя быть тем, кто хоть в какой-то степени определяет лицо существующей действительности. В результате он для себя выбирает лишь путь приспособления к существующим условиям жизни. Как писал Ленин в работе «К оценке русской революции» (1908 г.): «…мещанство трусливо приспосабливается к новым владыкам жизни, пристраивается к новым калифам на час, отрекается от старого…»[314] Но приспособиться к современной реальности – значит втиснуть себя в господствующие формы превратного бытия, постепенно превращаясь в соответствующий феномен превратной культуры.

Понятно, что это отчуждение не свалилось вдруг с неба на российскую почву, а появилось как результат неразрешенности противоречий советской системы, ставшей основанием для развития отечественного постмодернизма (у западного постмодернизма генезис другой). Неразрешенность этих противоречий либеральной методологией породила ряд превратностей российской реальности:

современные формы глобализации (ее социальная сущность, а не техническая сторона) как симулякр исторической перспективы;

попятная диалектика как превратная форма «развития»;

частные формы бытия диктуют потребительское отношение к культуре;

бессубъектное бытие индивида – основа «развития» современных форм самоотчуждения.

Мир этих превратностей либо превращает современного индивида в функцию капитала, рынка, бюрократии, либо загоняет его в консервативно-реакционные формы бытия. Возможен ли прорыв из этих превратностей? И если – да, то на какой основе? В связи с этим обратимся к советским практикам того периода, который стоял у истоков генезиса советской системы (1920-м гг.), когда несмотря на все противоречия исторической обстановки пробивалась реальная альтернатива миру отчуждения.

Обретение перспективы

Отсутствие перспективы у современной российской реальности говорит о том, что в рамках существующей системы нет основы для формирования самого потенциала развития, задающего вектор исторического движения системы. А вот вектор распада оставшихся общественных связей имеет достаточно четкие очертания и об этом свидетельствует многое, в том числе не ослабевающая тенденция роста желающих уехать работать и жить за границу.

В связи с этим возникает вопрос: что формирует потенциал перспективного развития той или иной системы и что составляет основы ее развития?

Обратимся к конкретным практикам, а именно – к истокам советской системы. Происходящие в 1920-е гг. революционные изменения задали тот ход общественного развития, который предполагал освобождение действительных отношений от всех форм отчуждения, причем порожденных не только прежним режимом, но и реальными противоречиями уже новой – советской системы. И что особенно важно – это высвобождение основывалось не на голом отрицании существующих форм отчуждения, а на диалектическом разрешении порождающих из противоречий. В действительности, это разрешение означало созидание самими индивидами качественно новых общественных отношений, снимающих господство над человеком внешних сил отчуждения (власти рынка, государства и т. п.), и уже потому оно являлось антитезой феномену отчуждения и самоотчуждения человека. Это деятельностное преодоление отчуждения как раз и составляло суть социального творчества. Другими словами, социальное творчество можно определить как деятельностное преодоление отчуждения в его конкретно-исторической форме (автор называет этот вид деятельности разотчуждением).

Период 1920-х гг. характеризовался развитием социального творчества, связанного не только с решением самых насущных проблем (очистки железнодорожных путей от снега, налаживания сельских школ и клубов, разгрузки товарных поездов, организации фронтовых театров и т. д.), но и с созданием социальных форм включения индивида в разные формы культурного творчества.

Понятно, что социальное творчество, осуществляясь в условиях жесткой революционной борьбы низового энтузиазма с бюрократизмом и патриархальностью, показывающим свою силу особенно в периоды политического излома, объективно несло на себе печать этой борьбы.

Так что, в основе генезиса советской системы лежало отношение разотчуждения (социальное творчество). Разотчуждение лежало и в основе освободительной тенденции советской культуры, которая выразила и ее сущность, и особенность, хотя и существовала наряду с другими. Вот почему с полным правом можно сказать: советская культура-это идеальное советской системы.

Это же отношение разотчуждения составляло и суть идеала советской культуры. Его содержание составляло не представление о мире, свободном от власти отчуждения, а именно образ его деятельностного сотворения, т. е. образ самого движения. Таким образом, идеал свободы, провозглашаемый еще на заре молодого либерализма, т. е. еще до своей капитуляции перед властью капитала, в рамках уже советской культуры получает свое диалектическое развитие, становясь идеалом освобождения.

Деятельностная основа освободительной тенденции определяла и качественно иной принцип бытия ее субъекта: Новый человек (как некое диалектическое единство субъекта истории и культуры) из своей декларативной модальности должен был перейти в модальность доказуемости. Соответственно, экзисгенциональный принцип бытия Нового человека обретал следующую формулу: «Я разотчуждаю – следовательно, я существую».

Это означает, что в той мере, в коей индивид практически преодолевал те или иные конкретные формы отчуждения (а это и есть созидание «нового мира»), он и доказывал свою состоятельность как субъект истории и культуры (Новый человек), причем не вообще – на все времена, а лишь на момент свершения данного акта разотчуждения. Одним словом, Новый человек советской культуры должен был всякий раз заново завоевывать свое право на субъектное бытие, как в Истории, так и в Культуре. Принцип субъектносги требует от индивида не только всех необходимых для этого личностных качеств, но еще и завоевания своего права на это, причем всякий раз.

Итак, мы видим, что разотчуждение, лежащее в основе материального и идеального освободительной тенденции, являлось исходным и всеобщим отношением советской системы. На основе этой всеобщности как раз и формировался тот потенциал, который как раз и задавал перспективу развития советской системы. И в той мере, в какой разотчуждение являлось всеобщим отношением советской действительности, в той мере существовала и сама перспектива исторического развития общества и его субъекта.

Откуда появляется потребность в культуре?

Потребность в культуре у революционного индивида диктовалась тремя вещами: во-первых, необходимостью материального обустройства мира, разрушенного и покалеченного кризисами и недавно отгремевшими войнами; во-вторых, стремлением сохранить те политические завоевания, которые ему пришлось защищать в тяжелой классовой борьбе; в-третьих, насущной потребностью индивида понять, как обустраивать этот мир в соответствии со своим классовым интересом. Непосредственное включение революционного индивида в социальные преобразования потребовало от него культуры в широком смысле слова: понимания социально-политического контекста; творческой организационной смекалки, управленческих способностей и навыков; знаний существа решаемого вопроса; умения вступать в диалог с представителями разных социальных групп и классов в условиях острой политической, а нередко и военной конфронтации.

Кроме того, включения субъекта социального творчества в культуру оборачивалось для него целым рядом проблем: надо было разобраться, что из нее брать и самое главное – как это можно взять (при низком уровне образования данного субъекта это серьезная проблема), более того, понять, как это можно применить в деле обустройства новой жизни.

Но главным все же являлось то, что социальное творчество выступало основой формирования у революционного индивида насущной потребности в культуре, которое исключало потребительское отношение к ней, но и не порождало мнимого преклонения перед ней как перед музеем ценных, но мертвых вещей. Социальное творчество открывало новые смыслы культуры, ее актуальность. Культура для трудящихся становилась не зеркалом для нарцисстического любования, не фетишем и не товаром, а в первую очередь – «рабочим инструментом» в деле (пусть порою примитивного, но от этого не менее великого) созидания новой общественной жизни. Понятие же «рабочий инструмент» для трудящихся – понятие не праздное, вот откуда у них объективно появлялось заинтересованное отношение к культуре и творческое к решению самых разных социальных проблем. Кроме того, культура для него становилась неким прорывом в новый мир, а точнее – в некое идеальное этого нового мира, свободного от господствующей власти отчуждения. И самое главное – она становилась сферой подлинно человеческих отношений, построенных не на принципах – купли-продажи и не на иерархической подчиненности бюрократических структур, а на основе творческого и товарищеского сотрудничества.

Более того, социальное творчество 1920-х гг. стало той формой общественной практики масс, которая, с одной стороны, выявляя всю меру их культурной недостаточности, одновременно становилась формой ее преодоления. Более того, по развития себя как субъекта истории, в революционном индивиде формировалась и потребность в осуществлении себя уже в качестве субъекта культуры.

Хотя надо сказать, что революционные изменения не обошлись и без «культурного» вандализма. До революции культура для эксплуатируемых выступала главным образом в отчужденных формах: либо как праздное занятие господ, либо как особый инструмент насилия, эксплуатации, либо как особый и недоступный товар. Этот вандализм шел из дореволюционного общественного уклада, который, с одной стороны, не позволял человеку развернуть свои творческие силы, но с другой – заражал его мелкобуржуазным сознанием. На этой почве как раз и вырастала черносотенная культура, которую критиковал Ленин и на борьбу с которой поднялся большевизм. Кроме этого было еще одно обстоятельство, о котором пишет А. Бузгалин: «В условиях революции, когда установленный миропорядок рушится на глазах у звереющего от этого хама, все это вкупе вызывает у него неспособность к самоориентации и провоцирует стремление хама одновременно и к хаотически-разрушителъным действиям (бандитизму и уголовщине), и к власти твердой руки. Именно такого обывателя-мещанина, взбесившегося от неопределенности и противоречий революций, от необходимости и (но неспособности) самостоятельно, сознательно, со знанием дела принимать решения и действовать, мы можем назвать “Хамом”».

Наряду с этим не следует забывать еще одно обстоятельство: в условиях дореволюционного формально-полицейского порядка любые интенции разрушения или протеста со стороны эксплуатируемых подавлялись, а в условиях устранения этого порядка они проявились во всей своей невоздержанности. Но ведь если бы массы обладали достаточным уровнем культуры, то в этом случае актуальность культурной революции оказалась бы под сомнением – можно было бы обойтись просто культурными реформами. Историческая заслуга большевиков как раз в том и состояла, что они сумели перевести всю ярость и агрессивность отчужденного отношения масс в энергию социального преобразования, а снятие культурного отчуждения сделать одной из главных задач революции.

Субъектное бытие

Одна из самых сложнейших и болезненных проблем российской реальности – это то, что сегодня индивид ни в одной из сфер общественной жизнедеятельности не востребован в качестве субъекта, тем более культуры или истории. Сегодня субъектное бытие возможно лишь в рамках частного пространства, а вот уже за его пределами индивиду предписана лишь одна роль – агента рыночных отношений и электоральной единицы. Все это объективно низводит его до положения социального объекта, который в условиях рыночного тоталитаризма и подчиненным им информационных технологий неизбежно превращает его в объект экономического и политического манипулирования.

Более того, в фокусе внимания либеральной позиции проблема субъектного бытия индивида как таковая сегодня не ставится вообще. А вместо этого утверждается в экономике – как анонимный агент рыночных отношений, в социальной сфере – как «человек правил», в культуре – как анонимный потребитель культурных услуг. Неизбежным следствием этого становится «развитие» и новых форм самоотчу-ждения во всем разнообразии его болезненных и опасных проявлений.

Это тяжелейшая проблема современного мира отчуждения невольно обращает нас к общественным практикам 1920-х гг., в основе которых лежала не какая-то абстрактная идея, будь то религиозная, национальная или державная, и даже не идея эгалитаризма. В основе его лежала не идея как таковая вообще, а что принципиально важно – принцип деятельностного разотчуждения в его конкретно-исторической форме (социальное творчество). Будучи деятельностью особого вида, социальное творчество предполагало и соответствующего субъекта – не исполнителя и не функционера, но именно творческого и сознательного субъекта культуры и истории, причем в их диалектической целостности. Вот чем была продиктована востребованность в новом онтологическом принципе – субъектном бытии индивида.

Это задавало и новый дух его бытия: активного и напряженного, творческого и трагического. Это задавало и новый тип общественного противостояния, нередко более жесткого, чем Гражданская война. И если Гражданская война – это вооруженная борьба идейно-политических противников (красных с белыми), то социальное творчество – это уже онтологическое противостояние, борьба социального творца с обывателем уже на онтологическом уровне. Борьба на этом фронте прошла через всю советскую историю и гибель Маяковского – одна из тяжелых потерь на нем. Этот фронт продолжается и сейчас. Так что, социальное творчество 1920-х гг. несло в себе не только логику разрешения общественных противоречий, но и являлось формой развития субъектности индивида, востребовавшей его во всем богатстве конкретных проявлений и потенциальных возможностей.

Как-то в одном из своих интервью Ф. Кафка сказал: «…человек отказался от участия в созидании мира и ответственности за него[315]…большинство людей живет без сознания сверхиндивидуалъной ответственности, и в этом, мне кажется источник всех бед»[316].

История XX в. подтвердила правоту этих слов и не раз. Но история подтвердила и другое – в какой мере индивиду удавалось обрести полноту своей субъектности (культурно-творческой – в мире культуры и социально-творческой – в истории), в той мере он способен был определить и перспективу своего становления как родового человека. Таковы уроки и вызовы советских практик, которые могли бы послужить «плацдармом позитивной критики» (Г. Белль) в поисках выхода из противоречий XXI века.

P.S.

Говоря о советских практиках не надо забывать, что идея субъектного бытия была впервые заявлена еще в эпоху Возрождения. «Выделившись» из понятия «Бог» как единственной и абсолютной субстанции бытия, человек Возрождения сделал первый шаг в мир Культуры, чтобы уже в ней в полной мере обрести свою субъектность. Как пишет А. Ф. Лосев, едва ли не впервые в истории человеческая личность выдвигается на первый план. Парадигмальное обновление основ бытия возрожденческого индивида сопровождалось процессом активного самосознания себя как общественного субъекта[317]. Становление индивида как субъекта – это то главное, что, с одной стороны, составляет суть гуманистического пафоса феномена Ренессанса, а, с другой – принципиально отличает его от Средневековья. Более того, теперь этот индивид, поставивший себя в центр мира «должен сформировать себя сам, как «свободный и славный мастер». Утверждение субъектности не ограничивается только рамками художественного творчества, но постепенно распространяется и на сферу этики, философии, да и самой жизни.

Осталось сделать лишь еще один шаг к тезису о самостоятельном творении истории. Этот шаг был сделан существенно позднее – в советской культуре и в лежавшем в ее основе социальном творчестве 1920-х годов. Теперь наряду с культурой уже сама история становится субстанцией субъектности индивида. Процесс становления индивида как субъекта – это то главное, что объединяет Ренессанс и Советскую эпоху. В обеих этих эпохах индивид осознает себя субъектом, только в первом случае субстанцией этой субъектности выступала в первую очередь Культура, во втором – История.

Становление этой субъектности и стало основой того, что и Советская эпоха, и эпоха Ренессанса по масштабам того мирового социально-культурного переворота, который произвела каждая из них, несоизмерима ни с какими другими эпохами в истории человечества, разве что только друг с другом.

«То, что здесь перед нами великий мировой переворот, не известный никакому иному периоду предыдущей человеческой истории, что тут появились титаны мысли, чувства и дела, что без такого Ренессанса не могло быть никакого последующего передового культурного развития, сомневаться в этом было бы только дикостью и недостатком образованности…» – эти слова А. Ф. Лосева о значении Ренессанса можно в полной мере отнести к советской эпохе, ее культурному наследию.

Без этого наследия не может быть и речи о плодотворном поиске перспектив исторического развития как России, так и мира в целом.

Глава 2. Социалистическая теория и социальная практика СССР

«Результат, без пути, приводящего к нему, есть труп». Это – Гегель. Как всегда, тонко, точно и мудро.

Мне хотелось бы рассказать о результатах моих многолетних размышлений о судьбе социалистической теории – в ее сопряжении с социальной практикой СССР.

Но рассказ о результатах я поведу так, как того требует старик Гегель, – буду совмещать его с рассказом о путях, приводивших к этим результатам. Это, я думаю, должно быть особенно интересно читателю – как, под влиянием социальной практики и личного участия в ней автора, развиваются его теоретические взгляды, вырабатываются новые социально-политические концепции.

Я попытаюсь дать нечто вроде авторецензии на свои писания. Попробую посмотреть, насколько это для меня возможно, отстраненным взглядом, «со стороны», на то, что писал в своих книгах и статьях человек, «по случайности» носивший такую же, как и я, фамилию.

Я постараюсь быть объективным, непредубежденным и независимым. Моя исходная аналитическая позиция: я ничего не знаю об этом авторе, кроме его текстов. Я не обращаюсь к его «внутреннему миру» (хотя, полагаю, что он мне более или менее знаком, но есть, правда, очень серьезная опасность исказить, модернизировать, осовременить его под воздействием моих нынешних взглядов и установок). Повторю: передо мной – только тексты «неизвестного» мне автора за почти полувековой период – с 1959 года по 2007 год. И основываясь на них, я попробую реконструировать его взгляды и их эволюцию. (Мы будем далее писать слово «Автор» с большой буквы вовсе не из какого-то особого к нему почтения, а просто потому, что оно заменяет имя собственное).

В фокусе теории

Если обозначить центральную идею Автора, к которой он постепенно шел с середины 1950-х по середину 1970-х гг. (и не отказался от нее впоследствии), то это будут тезисы:

– о «несоциализме» СССР;

– о том, что в Советском Союзе сформировалась новая общественная формация – несоциалистического (и некапиталистического) типа;

формация социально-антагонистическая (но со специфическим типом антагонизмов, отличных от тех, что знала мировая история); формация, появление которой не удалось предвидеть ни классикам научного социализма, ни представителям каких-либо других научных школ;

формация, которая решала (а отчасти решила) ряд важных, стоявших перед обществом социально-экономических задач, но в рамках развивавшихся, расширявшихся и углублявшихся внутренних социальных антагонизмов, порождая тем самым острейшие социальные противоречия, разрешить которые, по мнению Автора, можно было только в лоне коренных общественно-экономических преобразований, совокупность которых можно обозначить как «глубокие социально-политические реформы» или «народная, демократическая революция».

Эта идея, фокусирующая основные направления теоретического поиска Автора, сформировалась и получила достаточно развернутое теоретическое оформление, повторяю, к середине 1970-х годов.

Будет, думается, весьма поучительно рассмотреть, как Автор шел к этой идее, какую трактовку он давал этой новой формации и ее внутренним социальным коллизиям, как он анализировал процесс ее трансформации в последней четверти двадцатого столетия, какой в результате, по мнению Автора, строй сложился в нашей стране в начале XXI века, каково его возможное будущее и какие, в этой связи, задачи стоят перед прогрессивными силами гражданского общества России.

Теоретические приоритеты и политические ориентиры 1959–1968 гг.

Исходное: «В СССР – социализм, но с обширными деформациями».

«Вступая в жизнь» – первая статья Автора, изданная в 1959 году, по которой можно судить о его теоретических взглядах и политических позициях того времени. Автору – 21 год.

Общую позицию Автора относительно существующей в стране социально-политической системы можно сформулировать так: в Советском Союзе – социализм, но с очень глубокими и обширными деформациями. Вытекающая отсюда задача: устранить деформации. Что за «деформации» и как их «устранить»?

Одно только предварительное замечание – для ясности картины. Мы сказали, характеризуя позицию Автора: «социализм с деформациями». Так вот, о «деформациях» и необходимости борьбы с ними – в статье, действительно написано много, а вот о социализме, об аргументах, доказывающих, что существующая система действительно «социалистическая», там ни слова. По очень, думается, простой причине. Для Автора, по-видимому, тут просто нет проблемы. Тут нет еще даже постановки вопроса: социализм или несоциализм? Это для Автора сама собой разумеющаяся аксиома: ну, конечно же, – социализм, что же еще, не капитализм же.

А вот теперь – о деформациях. Надо сказать, что в статье дается весьма масштабная и впечатляющая картина этих деформаций – так что у читателя, несомненно, должно возникнуть ощущение большой опасности, которая надвигается на страну.

В основе всех деформаций, как это явствует из статьи, – разрастающаяся система бюрократического правления, усиливающееся господство бюрократии: тесно сплоченная бюрократия, преследуя свои клановые, групповые, корпоративные интересы, теснит советскую власть, узурпирует власть народа.

В статье не об «отдельных бюрократах», не об «отдельных бюрократических извращениях» идет речь, а именно о складывающейся системе бюрократического господства – в ее отношении к народу, к социальным (социалистическим) ценностям. В статье (представляющей собой анализ одного литературного произведения) описывается одно из типичных звеньев бюрократической системы, некая ее «клеточка» – на регионально-областном уровне: сплоченный чиновничий клан с четко отработанной внутренней структурой, специфической социально-психологической атмосферой и бюрократической иерархией. «Карьеристы, бюрократы, – пишет Автор, – тесно связаны между собой. Располагая большими возможностями, обширными связями, они покрывают друг друга, действуя как хорошо слаженный механизм»[318]. Это – редактор областной партийной газеты (вельможа, барин, «хозяин», как называют его редакционные подхалимы), его дружки и заступники в обкоме партии (всесильное региональное начальство, умеющее «зажимать рты» всем неугодным), секретарь райкома (сравниваемый Автором с известным тургеневским помещиком-самодуром Пеночкиным), председатель колхоза (аттестуемый Автором как «современный бурмистр» – одаривающий партийное начальство «коровками», «баранчиками» и т. п.), чиновная, поддакивающая и обслуживающая их мелюзга, стремящаяся проникнуть в высший бюрократический свет… Бюрократия предстает здесь не в виде забавных и смешных персонажей вроде Бывалова (из «Волги-Волги»), Огурцова (из «Карнавальной ночи») или даже Победоносикова (из «Бани» Маяковского), а в виде сильных (даже – жестоких) и «опасных врагов». Автор не скупится на самые острые и резкие характеристики их сути. Вот один из руководителей бюрократического клана: «Вглядись в него, товарищ. Крепко запомни его, запомни, как величественно он поднимает голову… Хозяин! Запомни его усталые задумчивые глаза, за которыми пустота, запомни его добрую безразличную улыбку, которая скрывает клыки хищника»; в деле управления людьми он руководствуется «теорией вожжей и кнута» (атрибут лихого «феодального наездника»). И далее – о ненавистном Автору сословии: «бюрократическая шатия», «бюрократическое зверье»[319]. Лихо!

Иначе говоря, «деформации» оцениваются как очень серьезные и очень опасные: господствующая бюрократия «не может думать и чувствовать по-коммунистически». Речь, стало быть, идет о силе, враждебной социализму. И потому всех, кому дороги социалистические идеалы, Автор зовет на бескомпромиссную борьбу с ней. «Не склоняй перед ним (чиновником-бюрократом) голову! – призывает он. – Выходи на борьбу с ним. Не прогибайся под ним, не сдавайся, не прячься в кусты. Бой – желателен и абсолютно неизбежен!»

К кому же апеллирует Автор, где видит он главную силу, способную «дать бой» бюрократии и победить ее?

Эти силы, прежде всего, «внизу» – «простые, честные люди», те, кто – «в цехах заводов и на полях колхозов, на высоте строек и в глубине шахт», «честные и справедливые» представители интеллигенции, способные «в трудные минуты подниматься до вершин высокого гражданского мужества»[320].

И другое направление Авторских «апелляций» – к высшему партийному руководству и к тем коммунистам-руководителям («настоящим коммунистам»), которые «не формально принадлежат к ленинской партии», назначение которой быть «душой и мозгом народа»[321].

Последнее требует пояснений и добавлений.

Вначале – о «надеждах» на «высшее партийное руководство». Конструкция, рисуемая Автором, кажется на первый взгляд довольно наивной: «внизу» – «народ», сохраняющий в большинстве своем приверженность идеалам Октября, социализма, идеям гуманизма и социального равенства, «посередине» – враждебная социализму бюрократия, и «наверху» – какие-то светлые силы, готовые соединиться с «народом» и «дать бой» бюрократии. Получается что-то вроде схемы традиционного российского сознания: «народ» и «добрый царь» против «злонамеренного чиновничества».

Так вот, не так! Автор всё же не столь наивен. Он отнюдь не «надеется» на «верхи», он просто готов использовать решения «верхов» (решения XX съезда – на основе известного доклада Хрущева) для подкрепления и укрепления своей позиции и позиции тех низовых, народных сил, к которым он, главным образом, и обращается. Да, тут нет еще развернутого анализа XX съезда, не выявлены его сильные и слабые стороны, его причины и следствия (это всё будет сделано немного позднее). Пока же, и для Автора этого тогда достаточно – констатируется, что высшее руководство партии (в лице ее лидера Хрущева) начало наступление на сталинизм. И потому теперь, как фиксирует Автор, бороться со сложившейся в сталинскую эпоху бюрократией, используя возможности, приоткрытые XX съездом, становится легче. А что, разве не так?

Вместе с тем даже здесь, в контексте этих установок, Автор постоянно подчеркивает, что всё тут не так просто, что «благодушничать не следует», полагая, что победа придет сама собой. Надо быть готовым к острым и напряженным боям, тем более, что «бюрократы, теряя позиции, становятся злее и хитрее, перекрашиваются в новые цвета»[322], то есть в цвета XX съезда и натягивают на себя маски антисталинистов. Срывать эти маски зовет Автор, обнажая антинародную суть современного чиновничества, «сметать эту дрянь, путающуюся в ногах». И уверенность: «Дни бюрократии сочтены, наступило время, когда можно ставить вопрос о ее окончательной ликвидации!»[323] А решать эту задачу можно и должно – через партию, через реализацию решений, принятых на XX съезде, через развитие идей, высказанных на высоком партийном форуме, мобилизуя народные и партийные «низы» на выполнение этой задачи. Отмечу, что одним из образцов такой антибюрократической деятельности был для Автора и его единомышленников герой очерков Валентина Овечкина – секретарь райкома партии Мартынов: через завоевание позиций внутри партии, действуя подобно овечкинскому Мартынову, можно наилучшим образом способствовать постепенному избавлению советского социализма от бюрократических деформаций.

Первая корректировка исходных позиций

Понадобилось 5–6 лет после той статьи («Вступая в жизнь»), чтобы жизненный опыт и теоретические раздумья выявили для Автора узкие места, утопические (а то и действительно наивные) элементы его исходных представлений.

Особенно был значим трехлетний опыт работы в правительственной газете «Известия», возглавлявшейся зятем Хрущева, весьма могущественным в те времена политиком Алексеем Аджубеем. Работая в ведущем отделе газеты – «Советского строительства», Автор сделал лейтмотивом своих публикаций борьбу демократических и бюрократических начал в общественной жизни страны. См, его статьи «Конфликт в Быкове» (об острой схватке бюрократического клана во главе с председателем исполкома с общественными комиссиями – низовыми институтами гражданского общества, как сказали бы сегодня), «Надо ломать копья!» (о работниках института народного контроля, жестоко преследуемых и травимых не желающей быть кому бы то ни было подконтрольной бюрократией Харьковской области), «Помогите найти хозяина!» (где советовалось авторам письма в редакцию: не ищите «хозяина» «на стороне», «наверху»; хозяева – это вы сами, и потому ведите себя соответственно) и др.

То есть Автор всерьез пытался следовать программе, намеченной в статье «Вступая в жизнь»: бить бюрократию, обращаясь к «низам», вдохновляя, поддерживая и защищая их, «по-мартыновски» отстаивать ценности партийной и общегражданской демократии, социального равенства и бескорыстия.

Но постепенно выяснялось, что, во-первых, «низам» недостает силы, сознательности, организованности. Получалось, что сплоченной – в масштабе района, области, республики – бюрократии противостоят герои-одиночки или малые группы честных людей, не имеющих перспектив объединиться с другими, подобными себе группами и превратиться тем самым в серьезную общественную силу, с которой бюрократия вынуждена была бы считаться. А во-вторых, надежды на то, что в партийных органах будут появляться и множиться Мартыновы и что на верхних ступенях партийной лестницы будут расширять свое влияние искренние сторонники антисталинистской линии, рушились у Автора с впечатляющей быстротой. Становилось ясно, что даже лучшая партийная газета той поры, рупор Хрущева-Аджубея – «Известия»

– не имеет шансов стать органом подлинной партийной демократии и народных низов, органом Овечкиных-Мартыновых. Руководители отдела «Советского строительства» (Юрий Феофанов, Константин Сев-риков), хорошие, талантливые газетчики и симпатичные по-человечески люди в духе курса, выработанного руководством газеты, внушали своему молодому коллеге: «Да, с бюрократами надо бороться, но не так, как это пытаешься делать ты. Надо бороться с конкретными, плохо работающими «бюрократами», а не с «бюрократией». Ты привозишь материалы из белорусского Пинска, украинского Тернополя, из подмосковного Раменского – и читатель, ознакомившись с твоей фронтальной и зубодробительной критикой местного начальства (в котором ты не видишь ни одного светлого пятна), неминуемо придет к выводу: там вообще нет советской власти. Нет, Гриша, так нельзя. Мы не можем позволить тебе порочить советский строй…»

И не только личный опыт деятельности Автора толкал его к уточнению и перепроверке его исходных позиций. Деятельность хрущевского руководства всё больше обнаруживала свою действительную, глубинную, противоречивую суть: попытки проведения демократизации (да к тому же и в очень узких масштабах) административно-бюрократическими методами. Отсюда – множащиеся безобразия во всех сферах общественной жизни: «партийное руководство наукой» – и вновь полезли вверх авантюристы-лысенковцы; цековские «наказы» работникам философско-идеологического фронта – и вновь на Олимпе слегка подгримировавшиеся сталинские соколы, все эти Федосеевы-Константиновы; «управление искусством» – и чудовищная травля (на сталинско-ждановский манер) Дудинцева, Яшина, Гранина, Пастернака, молодых поэтов и художников, идиотские эксперименты с кукурузой, повсеместное очковтирательство с «перевыполнением» планов (авантюры партийных лидеров Рязани, Тулы и др.), лизоблюдская и бездарная книга, славословящая «нашего дорогого Никиту Сергеевича», авторы которой (во главе с Аджубеем) получили, конечно же, ленинскую премию… И апофеоз – расстрел рабочей демонстрации (по сути, голодного бунта) в Новочеркасске.

Какие тут возможны Мартыновы, через какую еще «партию» тут пытаться выправлять «деформации»? Кто их в этой «партии» вообще выправлять собирается?

В общем, Автору надо было основательно разобраться во всём этом. Для чего прежде всего надо было немедленно и как можно дальше бежать из этой «замечательной» газеты. В аспирантуру МГУ.

И начались три счастливых года фундаментального самообразования. Всё – с самого начала, с самых азов. Особое внимание – дотошнейшему изучению Маркса, Энгельса, Ленина, стенограмм съездов партии. Что и почему предлагали классики, что предсказывали, как действовали и что из всего этого получилось – вот вопросы, на которые начал искать ответы Автор.

Первые результаты подобного самообразования и подобных размышлений – в статьях для «Нового мира» Твардовского «Суд над судьями» и «Нравственность и революция».

Вообще в центре Авторских размышлений этого периода – вопрос: что все-таки сие есть, эти самые «бюрократические деформации» – болезненные явления на в принципе здоровом социалистическом теле, или они сами уже стали всем телом социума, а социалистические вкрапления – так, некоторые еще не до конца исчезнувшие реликты былых надежд и устремлений? То и дело возникает у Автора вопрос: а вообще-то «социализм» ли у нас получился? Развернутого ответа Автор пока не давал, но неуклонно шел к нему.

И двигался он тут вот по каким теоретическим ступеням.

Вначале – о «бюрократических деформациях».

Открытым текстом писать об этом, разумеется, было невозможно – слишком бдителен был контроль со стороны цензуры, партийных органов и, конечно, госбезопасности. Поэтому писалось обо всём этом аналогиями, подтекстами, впрочем, для вдумчивого и тренированного читателя – довольно прозрачными.

Статья «Суд над судьями» – вроде бы о Германии, о том, как демократическим силам можно и нужно судить гитлеризм и преодолевать его наследие – политически, юридически, идейно и психологически. «Нравственность и революция» – о сущности и особенностях тоталитаризма (на примере маоистского Китая, хотя ясно было, что речь там идет о «китайцах», проживающих на территории от Ленинграда до Владивостока).

Конечно, Автор не отождествлял гитлеровскую тоталитарную систему и сталинский тоталитаризм. Он вполне отдавал себе отчет, что у них немало разнящегося (и в политической системе, и в идеологических концепциях). Но есть у них и существенно общее – тоталитарная форма организации общества и государства, господство бюрократии, культ вождя. И вот именно об этих элементах германской тоталитарной системы, роднящих ее с советским тоталитаризмом, и писал Автор, и потому его анализ германской реальности без труда воспринимался проницательными читателями как анализ их, отечественной, реальности. Тот же тип сопоставления использован и в статье о тоталитаризме с «китайским лицом».

Из теоретических новаций, появившихся у Автора в этот период, мы выделили бы три момента:

1. Более основательное проникновение в суть сложившейся при сталинщине бюрократической политической системы и, как следствие этого, более глубокие (и более резкие) ее оценки. Автор не ограничивается уже ее словесным осуждением и программами «устранения деформаций» через некие осуществляемые через партию (при поддержке народа) реформы. Он считает, что нужен масштабный, всенародный суд над этим, преступным, режимом, над его вдохновителями и реализаторами – подобный Нюрнбергскому. Нужно, в ходе такого Исторического суда, всестороннее осмысление происшедшего со страной для выработки иммунитета на будущее.

2. Вторая, очень существенная новация. Автор пришел к выводу, что XX съезд (при всех его несомненных гуманистических заслугах) и хрущевское руководство (со всем его «оттепельным» позитивом) в принципе не в состоянии по-настоящему осудить и преодолеть сталинизм, самые основы бюрократической системы. Они способны осудить лишь некоторые крайности сталинской бюрократической системы. Политические же, социальные и идейные ее основы хрущев-цы потрясти не в состоянии, ибо, в общем-то, они одной с ней крови. Система спокойно перенесла смерть своего прежнего вождя и, освободившись от некоторых, наиболее жестоких и кровавых крайностей, продолжала, уже при новом вожде, жить в привычном для себя режиме бюрократической диктатуры.

3. И третий момент: таким наиболее эффективным (высшим!) судом над тоталитарно-бюрократической системой может быть, согласно новым установкам Автора, революция – народная и демократическая. Правда, представление о формах революции, о ее движущих силах Автором пока не конкретизируются. Скорее всего, потому, что до нее еще довольно далеко. Она пока – не вопрос сегодняшней повестки дня, а задача и неизбежность будущего. Подойдет время – тогда и будем прояснять все связанные с ней вопросы, так это выглядит у Автора. Но с надеждой на высокостоящих «Хрущевых», на райкомовских праведников, вроде овечкинского Мартынова, на возможность реформирования социально-политической системы «через партию» – с этой надеждой покончено раз и навсегда. Только, по убеждению Автора, широкое, «низовое», народное движение, только глубокие, коренные преобразования (= синоним Революции!) способны положить конец господству бюрократической системы. Это был важный и принципиальный шаг в интеллектуально-политической эволюции Автора, сделанный им в первой половине 60-х годов.

Эти новые подходы, новые идеи были развиты, углублены и основательно отрефлектированы Автором в книге «От Чернышевского к Плеханову».

Книга «От Чернышевского к Плеханову» носила подзаголовок: «Об особенностях развития социалистической мысли в России». Вышла в свет в начале 1969 года. А писалась она в 1963–1966 гг., то есть и до Октябрьского (1964 года) Пленума ЦК, сместившего Хрущева (так что нелицеприятные оценки хрущевского периода даются там не постфактум, не вдогонку уходящему «вождю», а в период его всевластия), и после Октябрьского Пленума (поднявшего к власти гениально олицетворявшего помпезную и серую партийно-советскую бюрократию 60-х годов Брежнева), но, что особенно важно заметить, до Пражской весны 1968 года, напрочь замороженной советскими танками (отзвуки на это рубежное событие, его оценки в книге, естественно, отсутствуют; они последуют чуть позже и станут истоком новых шагов, новых витков в интеллектуальной эволюции Автора).

В книге «От Чернышевского к Плеханову» закрепляются, развернуто аргументируются и доводятся до некоего логического завершения те новые подходы, которые наметились в «новомировских» статьях Автора. Центральное место займут здесь вопросы о специфике, особенностях теории русского социализма (в его сопоставлении с западноевропейскими социалистическими концепциями, в том числе и в особенности – с концепцией Маркса), а также постановка вопроса о принципиально новой антагонистической формации, возникшей в СССР под ложным именем «социализма» и получившей распространение в странах так называемого социалистического лагеря.

Разговор о «новой формации» начинается с того, что снимается прежний тезис о неких «деформациях», присущих принципиально здоровому-де социалистическому «телу». Ни о каком принципиальном «здоровье» здесь уже речь не идет. Здесь – абсолютное неприятие системы эпохи сталинизма. Правда, развернутой характеристики социально-политической сущности этой системы (составляющей ядро «новой формации») здесь еще нет. Нет здесь и того, что требует классический научный анализ (продемонстрированный, например, Марксом и Энгельсом в их знаменитом «Манифесте» при анализе буржуазной формации), а именно – выяснение тех задач развития, которые объективно стоят перед обществом и которые вынуждена была решать эта система. Не прописаны в деталях и подробностях причины возникновения подобной формации, не названы те социальные силы, которые стимулировали ее становление и на которые она опирается.

И всё же в книге отчетливо поставлен вопрос о «новой формации» и очерчены некоторые принципиальные подходы к ее познанию. Уже даваемые ей Автором эпитеты – столь жесткие и резкие, что читателю становится понятно, что это – не какие-то там «деформации» (которые можно было бы «выправить»), а завершенная и отлаженная – от экономического фундамента до политических и идеологических надстроек – система, антигуманная и бесчеловечная, с которой никакое сосуществование, никакие компромиссы для порядочных (скажем так) людей невозможны.

А неполнота, «неразвернутость» описания этой «новой формации» в книге связаны не только с необходимостью пересмотра ряда важных положений марксистской теории (задача, требующая особой взвешенности и осторожности), не только с необходимостью изучения и оценки громадного количества фактов социальной, экономической и политической истории Советского государства, но не в последнюю очередь – с невозможностью открытого и прямого разговора об этой проблеме в «партийной советской печати». Автору приходилось крутиться и изворачиваться в поисках форм беседы с читателем.

Поэтому снова, как и в «новомировских» статьях (о, проклятое существование с кляпом во рту!), – аналогии, подтексты, эзопов язык. Только в отличие от статей здесь Автору «на помощь» приходят аналогии другого типа – из российской истории. И снова он прибегает к своему излюбленному приему: он не искажает, не деформирует историю (в стремлении сблизить ее с современными ситуациями и проблемами), а просто отбирает ИЗ действительно существовавших в истории фактов и коллизий те, которые по содержанию, по своим параметрам близки к современной Автору ситуации.

Так, суть сталинской эпохи и тяжелейшая ситуация, в которой оказались тогда люди, не желавшие мириться с деспотизмом и политическим варварством, ясно просматривается через описание Автором эпохи… Николая I. Лексика, используемая Автором в ходе этого описания, исторические факты и высказывания деятелей прошлого подбираются таким образом, что в них нет ничего специфического, ничего характерного только для николаевского периода XIX века, а лишь то, что сближает этот период со сталинщиной (кстати, и «сближение» это не придумывается Автором, определенная ситуативная общность этих двух эпох несомненна).

Чтобы зримо, воочию представить, как это всё практически делалось, как, опираясь на историю, Автор вводил читателя внутрь современных проблем. Пробегите, пожалуйста, соответствующий кусочек из книги Автора:

«Период, связанный с именем Николая I («Сталина!» – читала проницательная, сочувствующая взглядам Автора публика), – один из самых мрачных в истории России…. Моровая полоса, идущая от 1825 до 1855 г. – так охарактеризовал его Герцен. «Вглядываясь в темносерый фон, видны солдаты под палками, крепостные под розгами, подавленный стон, выразившийся в лицах, кибитки, несущиеся в Сибирь, колодники, плетущиеся туда, бритые лбы, клейменные лица, каски, эполеты, султаны… словом, петербургская Россия». Человеческое уступило место животному. Беззаконие стало законом. Дикая физическая расправа стала будничной работой николаевских палачей, «Имея в руках дикую власть, они не имеют даже того звериного сознания силы, которое удерживает большую собаку от нападения на маленькую». Николаевские (= ежовско-бериевские) собаки кусали от злобы, кусали от трусости, кусали потому, что их за это хорошо кормили; кусали на голодное и сытое брюхо, кусали, едва успевая сплевывать кровь со своих клыков». (Читатель-друг, конечно же, понимал, о «собаках» какой эпохи, главным образом, идет здесь речь. Ведь в характеристиках этих «собак» нет ничего специфически николаевского, а лишь то, что вполне применимо и к «сталинским собакам». И даже более к сталинским, чем к николаевским. «Кровь, льющаяся с клыков» – образ, мало применимый к полицейщине николаевских времен. Да, и тогда полиция Бенкедорфа-Дубельта была отвратительна, и тогда были репрессии и подлые преследования лучших людей России – одни гонения на Пушкина, Лермонтова, Полежаева, Белинского, Достоевского, Тургенева чего стоят! – но «рекой льющаяся кровь» – это, понятно, не николаевская, это – сталинская Россия. Но продолжим цитату.) «Да, это действительно была моровая полоса, время сибирских рудников и белых ремней. Но оно (и, может быть, самое страшное!) убивало, как писал Герцен, не одними рудниками и белыми ремнями, а своей удушающей, понижающей атмосферой. Николаевское время было, по выражению Герцена, временем нравственного душегубства.

И, наконец, еще более страшное, еще более тягостное заключалось в том, что сколько-нибудь открытая борьба против этого произвола, против этого деспотизма была невозможна. Человек может быть счастлив в самой подлой, самой угнетенной стране, если в руках у него винтовка, если у него не отнята возможность (пусть даже в суде, пусть даже в последней перед казнью речи) обратиться к людям, к народу, через головы правителей. Но если крепко стиснуты руки, если перехвачен полотенцем рот? Если «земли нет под ногами», если «хотят кричать – языка нет… да нет и уха, которое бы слышало»? И лучшие люди становились «лишними» людьми»[324].

Но Автор не был бы учеником своих Учителей, если бы остановился на этой, хотя и реалистической, но крайне пессимистической ноте, на этой констатации невозможности открытой борьбы. Он ищет способы сопротивления этому чудовищному режиму, пусть и не слишком «открытые». Но он обязательно должен ответить на вопрос «Что делать?» – что всё-таки можно было делать тогда, в годы сталинского лихолетья (а может, и в недалеком будущем, если сталинизм вдруг возродится в тех или других формах, что вовсе не было невозможностью в эпоху брежневщины): «Мы с грустью останавливаемся перед могилами людей, истомившихся в нравственной душегубке по свободной деятельности. Но мы останавливаемся не только с грустью, но, как и просили эти люди – «с мыслью»; с мыслью о том, что их жизни, их поиск истины не пропали даром для следующих поколений. Они с честью выполнили (кто сознавая, а кто и не сознавая) задачу, возложенную на них историей. Они были теми капиллярами, по которым кровь декабристов перелилась в тело разночинцев, героев «Народной воли»[325]. Не сдаваться! – провозглашает Автор. – Постараться выполнить эту роль «капилляров», по которым будет перетекать «кровь» свободолюбивых людей от поколения к поколению! И вывод – всё-таки и в условиях сталинщины (а тем более николаевщины) можно найти достойное поле деятельности: «Период, в который они жили, словно специально был предназначен для теоретических размышлений, для философских раздумий; такой период, лишая возможности действовать, концентрирует все уцелевшие силы на анализе происшедшего и происходящего. Это – период теории, когда подготавливается завтрашнее действие». И дальше: «Юноша, пришедший в себя и успевший оглядеться после школы, находился в тогдашней России в положении путника, просыпающегося в степи: ступай куда хочешь, – есть следы, есть кости погибнувших, есть дикие звери и пустота во все стороны, грозящая тупой опасностью, в которой погибнуть легко, а бороться невозможно. Единственная вещь, которую можно было продолжать честно и с любовью, – это ученье». Лучшие люди уходят в философию, историю, политическую экономию; запираются в кабинетах, среди книг и лишь близких друзей. Кротами зарываются они в землю и принимаются за работу. На поверхности ни движения, ни ветерка. Но крот делает свое дело. И он хорошо роет, этот крот…»

И со временем начнут – обязательно начнут! – проступать контуры новых возможностей борьбы. Но важно – быть готовым к ним! «Меж тем время залечивало раны, поднималось к жизни новое поколение революционных бойцов. «Новая жизнь прозябала, как трава, пытающаяся расти на губах непростывшего кратера». «В самой пасти чудовища выделяются дети, не похожие на других детей; они растут, развиваются начинают жить совсем другой жизнью. Слабые, ничтожные, ничем не поддержанные, напротив, всеми гонимые, они легко могут погибнуть без малейшего следа…». Но «мало-помалу из них составляют группы. Более родное собирается около своих средоточий». «Главная черта всех их – глубокое чувство отчуждения от официальной России, от среды, их окружающей, и с тем вместе стремление выйти из нее – а у некоторых порывистое желание вывести и ее самое». «Этими детьми ошеломленная Россия начала приходить в себя». К числу этих «детей» и принадлежал Чернышевский»[326].

И вот – переход ко времени правления Александра II. «Оттепель» середины 50-х годов XIX века? Сходство с ситуацией середины 50-х годов XX века несомненно. Это позволяет Автору, характеризуя эпоху Александра, метить в эпоху Хрущева. И тут – новые, несравненно, чем прежде, жесткие оценки времен хрущевского правления. Нет, Автор по-прежнему – не без определенной симпатии к Хрущеву. Но тут он берет главную сторону дела: всё же хрущевское время было временем тоже бюрократического господства. Да, без кровавых крайностей, без массовых репрессий, характерных для сталинизма. Но в основе своей это – бюрократическое, недемократическое, ненародное правление. Иллюзии псевдодемократической «оттепели» должны быть изжиты окончательно! Отсюда – и те жесткие характеристики (писавшиеся, подчеркну еще раз, в годы, когда Хрущев еще был у власти, когда он был всесилен, и лизоблюды слагали услаждающие его слух песнопения).

«Время Александра II (Хрущева! – безошибочно разгадывали Авторский кроссворд читатели-друзья) ничем существенным от николаевского (сталинского) времени не отличалось. Разве изменилось положение утесняемых классов, разве изменились формы хозяйствования, разве изменился государственный бюрократический аппарат? Нет, по-прежнему драли три шкуры с крестьян и работников, по-прежнему крепостной и полукрепостной труд давал низкую производительность и по-прежнему утесняемых гнали от парадных подъездов государственных учреждений.

Правда, было одно обстоятельство, которое прикрывало от невнимательных глаз прямую преемственность этих двух эпох. Это обстоятельство заключалось во всеобщем либеральном водолействе, начало которому положил сам Александр (= Хрущев) и которое стало прямой обязанностью его вельмож и сановников – от мала до велика. Стало модно осуждать (намеками и полунамеками) николаевское время. Журнальные канарейки (всего Советского Союза!) щелкали языками во славу нового «свободолюбивого» императора, во славу «нового времени» и отпускали сердитые трели по адресу времени старого.

А уж как воспевались мужество и смелость Александра и его администрации, которые (на XX съезде) будто бы смогли взглянуть правде в глаза, которые осудили-де прошлое и готовят какие-то там реформы. «Заря свободы восходит над Россией», – писали вчерашние Булгарины и Гречи (которых не поймешь, кто они – полицейские или журналисты). Да что Булгарин! Хорошие, честные, порядочные люди клюнули на это и поспешили встать в ряды Александра. Сам Герцен попался на удочку! (И Герцена, по-человечески, можно понять: ну как же, теперь хоть можно говорить вслух кое-что из того, что ты думаешь, можно хоть что-то писать, хоть что-то обсуждать с друзьями, не боясь, что назавтра тебя отправят куда-нибудь в Вятскую губернию.)

Но, между прочим, мутная волна либерализма, пущенная Александром, пущена была вовсе не по его доброте или смелости, можно даже сказать, и не по его доброй воле. Александром и его приближенными руководил животный страх перед пропастью, куда неслась страна. Россия приближалась к экономическому краху, и Крымская война ясно показала это. (Действительные причины «смелости» XX съезда!).

По-старому, по-николаевски (по-сталински) управлять было просто нельзя, невозможно. Это значило бы для дома Романовых и его окружения (партийной бюрократии) подписать свой смертный приговор. А как управлять по-новому? И что вообще значит это «по-новому»?

Как управлять по-новому, чтобы сохранить все старые привилегии – вот какая задача стояла перед правящим домом. (Задача, вставшая перед партбюрократами послесталинской эпохи!). Ясно, что это была не простая задача, ибо старые привилегии были неразрывно связаны со старыми формами.

Поэтому, чтобы выиграть время и поразмыслить над ее решением, царское правительство дало понять, что оно готовит реформы; со сцены были убраны некоторые наиболее одиозные политические фигуры, чуть-чуть отпустили вожжи, чуть-чуть ослабили цензуру, создав видимость некоторой свободы слова, и, не тронув существа, навели некоторый либеральный лоск на правительственные учреждения (= хрущевские «реформы»!). Дальше политической спекуляции дело, разумеется, не пошло.

Чиновник быстро и хорошо усвоил «новый стиль» работы. Раньше он, говоря словами Щедрина, два каменных дома ложью нажил, а теперь пошел спрос на «правду», и он еще два каменных дома уже «правдой» нажил. Правдой ли, ложью ли – чиновнику все равно, лишь бы каменные дома наживать. Такой чиновник ясно и отчетливо видел – чуть-чуть изменились формы, но суть осталась та же самая; одну и ту же суть он совершенно реально видел в своих совершенно одинаковых домах, которые-то и были подлинною сутью. А либеральные писатели, не обращая внимания на одинаковость приобретенных чиновником каменных домов, этот символ одинаковости двух эпох, разглядывали «формы» и ликовали по поводу их «неодинаковости»[327]. И повторное, жесткое резюме: «Ничем существенным время Александра от времени Николая не отличается»[328]. И потому, поняв это, и при Александре (как и при Хрущеве) не следует рассчитывать на разные там «революции сверху». Только – «снизу», и только на подготовку массового народного движения (в близком или не очень близком будущем) есть смысл тратить свои силы. Тем более что время относительной «оттепели» всё-таки более благоприятно для подобной деятельности, чем время трескучих «морозов». И Автор видит в качестве образца деятельности прогрессивных людей в подобные эпохи – деятельность Чернышевского, который, ясно осознавая «сходство двух эпох», не упускал из виду и «некоторое различие» между ними «в формах управления». «И это различие можно и нужно было использовать в политической борьбе. Но, чтобы умело использовать, надо было правильно оценить его (избежать как недооценки, так и переоценки). И Чернышевский оценил: незначительные изменения, связанные с ослаблением цензуры, и вынужденное некоторое раскрепощение общественной жизни были для Чернышевского не объектом восхищения, не желанной достигнутой целью (как воспринимали их либералы), а взятыми с боя средствами будущей революционной борьбы. Изменившиеся условия для него – это лишь более выгодные условия борьбы, а не условия лучшей жизни. И этими условиями Чернышевский не преминул воспользоваться»[329].

Автор с вызывающей откровенностью зовет современников брать пример с «шестидесятников» XIX века, которые отнюдь не об исправлении «деформаций» думали: ««Современник» и Чернышевский учили и воспитывали новое поколение революционных бойцов, будущих героев 1960-х и 1970-х годов. Между читателями и «Современником» установился тот живой, духовный контакт, когда люди понимают друг друга с полуслова, с полунамека. Образно говоря, читатели журнала чувствовали себя членами революционного союза (пусть организационно неоформленного), центральным комитетом которого был «Современник», а вождем – Чернышевский. Среди них бытовало даже такое название – партия «Современник». Создание такой «партии», с силой которой не могла не считаться реакция и которую ввиду ее «оригинальности» невозможно было разогнать, создание такой партии – бессмертная заслуга Чернышевского и его ближайших сподвижников. Что же сделали эти люди, и прежде всего – Чернышевский, чтобы реализовать благоприятные возможности, какой знали они секрет «превращения журнала (при данных обстоятельствах) в «главный штаб» и «центральный комитет»?»[330]

«Секрет этот, – разъясняет Автор, – заключался не в чем ином, как в выработке научно и всесторонне обоснованной программы, «Современник» сделал глубокий анализ экономического быта России, дал всестороннюю оценку политического момента, и исходя из него выработал программу действий, наметил пути борьбы и ее конечные цели.

Все эти пассажи ясно свидетельствуют, что Автор твердо закрепляется на новом теоретическом рубеже: в стране сложилась общественная формация несоциалистического типа, преодолеть которую можно только путем народно-революционных действий. Но чтобы эти действия не были авантюрой, нужна программа борьбы, и важнейшей частью этой программы должно быть осмысление сущности этой новой, не предусмотренной прежними теориями, формации. И вот какие подходы к осмыслению этой новой формации намечены в рассматриваемой нами книге.

Новая формация

Знали пять формаций – по Марксу: первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и предстоящая – коммунистическая (с социализмом – на первом этапе). Всё!

Ничего другого быть не могло! Все социальные системы всех стран мира должны укладываться в эту схему (ну, с некоторыми незначительными вариациями, конечно). Это была неприкасаемая часть официальной марксистской идеологии.

Правда, железобетонность этого теоретического фундамента немного расшатывалась дискуссиями об «азиатском способе производства» – шестой? Или какой-то особой, «побочной» (неосновной) формации? Впрочем, решались на все эти «смелости», тоже прикрываясь соответствующими высказываниями Маркса (не вполне, однако, ясными – отсюда и «дискуссии»). А также – утверждениями о том, что (тоже опираясь на некоторые мысли немецкого классика) можно говорить не о пяти, а о трех формациях (что-де рабовладение, феодализм и капитализм – это не отдельные формации, а три стадии одной формации).

И вот в этот круг «расчисленных светил» вводится Автором некая «незаконная комета» – новая, современная формация, не укладывающаяся в неприкасаемую марксистскую формационную «пятичлен-ку». Формация, сложившаяся в Советском Союзе: не капитализм и не социализм. Тогда – какая же, в чем ее суть?

В книге «От Чернышевского к Плеханову» – первые подходы Автора к описанию этой формации (подходы, которые в дальнейшем будут расширяться, углубляться и уточняться). Итак, какой же предстает она в этой книге? Понятно, как я уже не раз объяснял, прямо, «в лоб», «открытым текстом» она не могла быть представлена; опять-таки только – в форме эзоповой, но достаточно прозрачной. Ее содержание раскрывается в виде ряда социально-политических конструкций, рождавшихся в русских социалистических кругах второй половины XIX века, по большей части – народнических.

В центре анализа – модель социализма, разработанная видным теоретиком и практиком народничества 70-х годов XIX века Петром Ткачевым. Вот эта, ткачевская, модель, по мнению Автора, очень близка к той «модели», что была воплощена в жизнь сталинским руководством в 30-40-е годы XX века. И потому анализ «социализма» Ткачева дает Автору возможность высказать многое из того, что он думает о сталинском «социализме» – о его сущности и причинах возникновения.

Ткачевисты в XIX веке, как и сталинисты – в XX, провозглашали: мы уничтожим частную собственность, вместо неё введем общественную. Это и будет фундаментом (базисом) социализма, где всё будет принадлежать не кучке богатеев-эксплуататоров, а всем и каждому (по Маяковскому: «улица – моя, дома – мои»). Отмечалось также, что общественная собственность приведет к упразднению наемничества («наемного рабства»), и работник превратится из «наемного рабочего» во владельца средств производства, в «хозяина», работающего не на «господина», а «на себя».

Автор не принимает на веру эти красивые предсказания. Он анализирует – что реально стоит за этими красивыми картинками ткачевских планов (и сталинских реалий). А стоит за ними – реальность, прямо противоположная той, что так торжественно провозглашалась ткачевцами (и так последовательно выстраивалась сталинцами): работник становится владельцем собственности лишь на словах, на бумаге, а в действительности ее реальным владельцем и распорядителем становится чиновничество, бюрократия. И никакого превращения работника в хозяина, работающего «на себя», не происходит. Трудящийся остается бесправным работником, рабочей силой которого безраздельно распоряжается всевластное бюрократическое сословие. «Что такое общественная собственность? – ведет Автор диалог с ткачевцами. – Это собственность, принадлежащая всему населению страны. А это, в свою очередь, что значит? – А то, что все взрослые граждане участвуют в управлении этой собственностью и в распределении доходов, получаемых от нее. А что нужно для этого? А для этого нужна демократическая организация всего народа. А у вас, господа ткачеви-сты? Кто управляет собственностью? Пришедшее к власти «цивилизованное» меньшинство. Так? А кто распределяет доход? Конечно же, пришедшее к власти «цивилизованное» меньшинство. Таким образом, получается, что фактически собственность принадлежит вашему, тка-чевцы, меньшинству, а народ – ваш работник»[331].

Вот это и есть основа, «базис» новой – псевдосоциалистической – формации…

Но оставим литературные аналогии, ныне все и без того прекрасно знают, что там, где большинство народа не имеет влияния на власть, там все разговоры о благе народа, о заботе о народе – пустая идеологическая болтовня. И марксизм, подлинный марксизм, говоря о социализме, никогда не разъединял даже в понятии власть и народ.

Не «власть и народ», а народная власть. Не власть, благодетельствующая народ, а властвующий (правящий) народ (пролетариат) – вот лозунги марксизма. Марксизм – за твердую власть после революции, за сохранение государства, но такого государства, которое по существу есть уже не государство. В этом соль!

Что же это за «государство – негосударство»?

Как и всякое государство, оно – тоже орудие насилия, но насилия большинства над меньшинством, пролетарского, пришедшего к власти большинства над эксплуататорским меньшинством. А «насилие во имя интересов и прав большинства населения отличается иным характером: оно попирает «права» эксплуататоров, буржуазии, оно неосуществимо без демократической организации войска и «тыла».

В этом вся суть марксизма в данном вопросе.

Демократическая организация народа – вот основа «государства – негосударства». Без нее государство может быть только орудием в руках тщеславного меньшинства, какие бы народолюбивые слова не вылетали из правительственных канцелярий. К этой мысли часто возвращался Ленин. «Гражданская война, – писал он, – насильственно экспроприирует, сразу и прежде всего, банки, фабрики, железные дороги, крупные сельскохозяйственные имения и т. д. Но именно для того, чтобы экспроприировать все это (то есть действительно, а не на бумаге, не на словах передать во владение народу. – Г. В.), надо ввести и выбор всех чиновников народом и выбор офицеров народом и полное слияние армии, ведущей войну против буржуазии, с массой населения, и полную демократию в деле распоряжения съестными припасами, производства и распределения их и т. д. Целью гражданской войны является завоевание банков, фабрик, заводов и пр., уничтожение всякой возможности сопротивления буржуазии, истребление ее войска. Но эта цель недостижима ни с чисто военной, ни с экономической, ни с политической стороны без одновременного, развивающегося в ходе «такой войны», введения и распространения демократии среди нашего войска и нашего «тыла».

И дальше: «мы в своей гражданской войне против буржуазии» будем соединять и сливать народы не силой рубля, не силой дубья, не насилием, а добровольным согласием, солидарностью трудящихся против эксплуататоров».

«Без демократической организации отношения между нациями на деле…. гражданская война рабочих и трудящихся масс всех наций против буржуазии невозможна» (то есть невозможна в результате такой войны победа действительного социализма. – Г. В.) ив заключении: «Иного пути нет. Иной «выход» не есть выход» (т. е. иной социализм не есть социализм).

Таким «иным ВЫХОДОМ», который «не есть выход», таким социализмом, который не есть социализм, и была как раз программа русских якобинцев. «Казарменным коммунизмом» окрестили его Маркс и Энгельс.

Вот это и есть итоговая оценка, данная Автором сталинскому «социализму»: сталинский «социализм» – «не есть социализм». Сталинизм есть особая форма социального устройства, которое Автор называет пока, прибегая скорее к образной, нежели к строго научной характеристике Маркса, – казарменным коммунизмом (где, как понятно, акцент делается на казарменности возникшего социального строя).

«А всё-таки – каков механизм функционирования того социального устройства, которое вы называете «новой формацией», в ее сопоставлении с буржуазной формацией, с одной стороны, и с социалистической (коммунистической) формацией – с другой? Как концепция «новой формации» сопрягается с марксовой формационной схемой? Какие общественные классы составляют ее социальную структуру, в чем содержание их противостояния и каковы пути его преодоления?»

Мы обязательно коснемся этих, действительно важных, вопросов, но чуть позже. Ибо избранная в данной работе логика рассказа о последовательной и постепенной эволюции социалисга-шестидесятника не позволяет это сделать сейчас, так как в книге «От Чернышевского к Плеханову» есть лишь некоторые намеки на ответы, но настоящих, развернутых ответов еще нет. Они у Автора – впереди. И мы не будем отступать от однажды выбранной нами логики изложения, не будем отступать от принципа – анализировать только напечатанные тексты.

Итак, главное, что зафиксировано книгой «От Чернышевского к Плеханову»: В СССР – не «социализм с деформациями», а – «несоциа-лизм», особое социальное устройство несоциалистического (и некапиталистического) типа, в котором экономическая и политическая власть, собственность на средства производства принадлежат сословию государственных чиновников, бюрократии, а народ – их наемный (и, добавим, бесправный, не имеющий серьезного влияния на социальную и политическую жизнь) работник.

70-е годы: «Диалектика и революция»

В начале и середине 70-х гг. проблема «социализма» в СССР повернулась вот какой новой гранью.

Август 1968 года. Прага. Советские танки на улицах чехословацкой столицы.

Попытка чехословацких коммунистов и чехословацкого общества построить «нормальный» социализм – социализм гуманный («с человеческим лицом») была бандитски подавлена советским бюрократическим режимом.

Стала очевидной – по крайней мере для Автора – одна вещь: «несоциализм» в СССР сложился, употребляя модную тогда лексику, «полностью и окончательно»; он отстоялся и экономически, и социально, и идеологически; его «преобразовать», «реформировать» изнутри – «через партию», «через Советы» – совершенно невозможно. Ну, и как быть? Что делать? Как противостоять ему? Кто и как может его преодолеть? И что (и каким образом) должно прийти ему на смену? Вот группа вопросов, которые стимулировали написание Автором работы «Диалектика и революция» (1975 г.). Книга эта писалась в 19701974 годах. Здесь – новая концепция социальной (социалистической) революции.

Составные части новизны:

1. Если прежде в марксистской теории социальная (социалистическая) революция рассматривалась как форма борьбы с капитализмом, как способ его преодоления, т. е. как антикапиталистический, антибуржуазный феномен, то теперь, во второй половине XX века, Автор ставит вопрос о революции как форме борьбы не только с современным капитализмом, но (и это особенно важная новация) одновременно – и с тем «несоциалистическим», бюрократическим социальным строем, что сложился под именем «реального социализма» в СССР.

2. Анализируя революционно-преобразовательные возможности в странах развитого капитализма, Автор фиксирует социально-политические изменения, произошедшие в этих странах во второй половине XX века, и выясняет то влияние, которое эти изменения оказывают (должны оказывать) на характер современной революционной борьбы (здесь, в дополнение к книге, см. его статью «Социальнополитические сдвиги в странах развитого капитализма» в «Вопросах филосбфии», № 1 за 1072 г.). Особенное внимание при этом он обращает на следующие моменты:

а) Изменение, усложнение – под влиянием научно-технической революции (НТР), «революции управляющих», процесса превращения науки в «непосредственно производительную силу» – структуры и форм собственности, составляющих экономический базис западного общества, а также изменение его социально-классовой структуры и характера, эволюции сути возникающих в этом обществе социальных конфликтов.

б) Формирование нового субъекта революционной борьбы – «совокупного наемного работника» (включающего в себя не только отряды традиционных пролетариев («синих воротничков»), но и – во всё большем объеме – новые слои трудящихся – со специальным средним, а то и высшим образованием, специалистов и значительные группы инженерно-технических работников, так называемые белые воротнички, с новыми потребностями и интересами, новыми мотивами социальной борьбы, что порождает новые, неизвестные ранее, формы социально-классовой борьбы.

3. Но наиболее существенна та часть Авторской концепции, в которой ставится вопрос о необходимости разработки теории революционно-преобразовательной деятельности в странах «бюрократического социализма», вопрос о содержании, возможностях и перспективах народных антибюрократических революций. И хотя подробного, развернутого раскрытия этих вопросов в данной книге нет – и по причинам, как понятно, цензурного характера, да и потому, что разговор на эти темы требовал проработки и обобщения громадного исторического и статистического материала (в большинстве своем скрываемого правящей бюрократией от глаз объективных, не прикормленных властью, ученых), – тем не менее задача теоретического поиска была сформулирована ясно и четко: определить возможные формы борьбы с бюрократическим режимом. Были намечены и общее содержание, и общая направленность такой борьбы:

– не «через партию», а через народное движение снизу, через «самодеятельность народных масс»;

– через введение и широкое использование демократических институтов;

– через ликвидацию тоталитарного политического режима и однопартийной системы;

– через превращение формально общественной (а на деле – корпоративно-бюрократической) собственности в реально общественную (путем демократизации политической и экономической жизни);

– через создание правового государства, сменяющего систему бюрократического всевластия и чиновничьего произвола.

4. Но, пожалуй, самая главная и самая существенная теоретическая новация состояла в том, что эти революционные потоки (против монополистического капитализма и бюрократического «социализма») рассматривались Автором не порознь, а как тесно взаимосвязанные стороны единого мирового революционного процесса.

И шире – Автор пишет о трех потоках мирового революционного процесса. Здесь – внимание: не отождествить концепцию Автора с концепцией Суслова-Пономарева, лежавшей в основе позиции КПСС, где тоже говорилось о «трех потоках мирового революционного процесса». Но там шла речь совсем о других «потоках». Согласно этой, официально-партийной, концепции, таковыми «потоками» считались: 1) «Социалистический лагерь» как лидер «мировой социалистической революции и антиимпериалистической борьбы»; 2) «коммунистическое движение в странах развитого капитализма» (вернее, та часть комдвижения, которая безоговорочно следовала в фарватере советской политики); 3) «национально-освободительное движение» (в той его части, которая ориентировалась на позицию советской бюрократии).

У Автора – принципиально иное содержание трех потоков мирового революционного движения. Это: 1) широкое демократическое, ан-тисисгемное движение в странах развитого капитализма, в котором участвуют компартии несталинистской, недогматической ориентации, новые социальные движения («зеленые», низовые движения гражданского общества – потребителей, жильцов, правозащитников и т. п.), демократическо-социалистические и левые социал-демократические силы; 2) демократическо-социалистические, гуманистические, вообще – низовые демократические силы в странах «реального» (т. е. бюрократического, казарменного) «социализма»; 3) национально-освободительные движения «третьего мира», свободные от диктаторско-бюрократических установок и целей.

Вот о единстве каких «трех потоков» ведет речь Автор. Им, по сути, выдвигается идея создания нового Интернационала, который смог бы обеспечить идейное и организационное единство названных революционных потоков.

5. Именно это мировое единство демократических, гуманистических, революционных сил способно, по мнению Автора, существенно ослабить позиции монополистического капитала в странах Запада, бюрократических, диктаторских сил в «третьем мире» и нанести ощутимый удар по системе «бюрократического социализма». Иначе говоря, выдвигается задача формирования – через головы правительств и правящих групп – всемирного гражданского общества, способного противостоять в равной мере и буржуазно-бюрократическим и бюрократическо-социалистическим системам.

6. Этот всемирный, интернациональный контекст, очерченный в книге «Диалектика и революция», был для Автора и важной предпосылкой развития темы новой – бюрократической – формации. Далее мы скажем об этом подробнее. Здесь же заметим, что, разрабатывая концепцию новой формации и нового интернационализма, Автор отнюдь не порывает с марксистской теорией, но, добавим, и не ограничивается ею. Он отталкивается от ряда идей Маркса, не слишком им разработанных, не доведенных до их логического конца, и развивает эти идеи, расширительно толкует их, дополняет в соответствии с реалиями XX столетия, что приводит Автора к теоретическим положениям, хотя корнями и уходящим в марксистский фундамент, но всё же далеко выходящим за намеченные Марксом горизонты. И потому совокупность теоретических положений, составляющих разработанную Автором концепцию, уже вряд ли можно без существенных оговорок отнести к классическому, традиционному марксизму.

А теперь обо всём этом – подробнее.

Вначале об одной из центральных идей книги – идее МЕТАФОРМАЦИИ.

Марксистские теоретики традиционно и легко определяли формационный тип, присущий тем или другим отдельным странам: скажем, в Великобритании XVIII–XX веков – буржуазная формация, в России XVIII века – феодальная и т. п.

Но при этом упускалось из виду, что, по мере исторического развития (в особенности начиная с XVI–XVII веков, когда бурно начал развиваться капитализм) заканчивается эпоха «локального» развития стран и народов. Люди живут уже не просто в отдельных странах, а в странах, включенных в систему мирового взаимодействия. И эта система всемирного взаимодействия, складывающаяся из взаимного влияния стран, находящихся в различных формационных образованиях и на разных ступенях одной и той же формации, представляет собой некую весьма сложную метаформацию, через призму, через особенности которой только и может быть понят формационный тип отдельных стран. Иначе говоря, мировая история перестаёт быть просто суммой историй отдельных стран, она становится историей объединяющегося человечества. История становится подлинно всемирной историей.

Рассмотрению сущности этой метаформации, особенностей и этапов ее развития, ее влияния на социально-политические процессы и формационные структуры отдельных стран посвящены многие страницы вышеупомянутой книги Автора «Диалектика и революция».

Разработка этих идей составляет содержание концепции, которую Автор называет теорией Всемирности.

Теорию Всемирности в 1960-1970-е гг. в отечественной науке разрабатывали, наряду с Автором, такие глубокие, такие замечательные мыслители, как М. Я. Гефтер, И. К. Пантин, Я. С. Драбкин, Б. Ф. Поршнев и некоторые другие. Вообще замечу, что мы, россияне, испо-кон веков не умеем ценить сделанное у себя дома (в своем Отечестве, как известно, пророков не бывает!). Мы апатично проходим мимо собственных достижений и с энтузиазмом кидаемся на заморские цацки. Так мы в 1980-е годы накинулись на появившуюся на Западе теорию Глобальности, и петушком, вприпрыжку, громко кукарекая, побежали за изобретателями «глобализации», вычитывая у них, как откровение, рассуждения о становлении единого и многообразного мира и спеша переводить их мысли и термины на язык родных осин. А то, что основы теории Глобальности (названной в 196СМ970-е гг. отечественными теоретиками по-русски – Всемирностью) разработаны российскими учеными (и с основательностью, превосходящей многие современные западные концепции), – забыто напрочь. И тут вопрос о приоритетности имеет принципиальный характер. Мы не сомневаемся, что к разработкам российских ученых теории Всемирности наше научное (и политическое) сообщество еще вернется и по-пушкински, «пыль веков от хартий отряхнув, правдивые сказанья перепишет».

Отряхнуть пыль с теории Всемирности (или если вам сегодня больше нравится – Глобальности) и «переписать» высказанные там идеи важно еще и потому, что российская концепция Всемирности органически включает в себя не просто описание процесса превращения Мира и Человечества в единое органическое Целое, но и место в этом Целом России, а также теорию изменения, революционного преобразования того типа Всемирности (Глобальности), который формируют сегодня богатые страны, страны так называемого золотого миллиарда. То есть теория Всемирности-Глобальности русских теоретиков, и Автора в том числе, включает в себя и те установки на фундаментальное (революционное) изменение типа и направления глобализации, которые, между прочим, сегодня выдвигают антиглобалисты.

Э общем, наш Автор рассматривает, как возникает и развивается Всемирная «метаформация», какие проходит этапы, какие порождает она новые закономерности развития, возникающие, например, на стыке взаимодействия стран разного уровня развития и разных социально-политических устройств, какие преподает уроки для революционных сил отдельных стран и мира в целом.

Попробуем перечислить основные пункты идей по теме Всемирности, которые были разработаны Автором на рубеже 60-70-х годов прошлого века.

Вот как формулировал это в те годы сам Автор:

«Всемирность исторического (хозяйственного, культурного и т. д.) процесса, всемирность революционного процесса – явление, без осмысления, без полного учета которого невозможно решить (ни теоретически, ни практически) ни одну – ни большую, ни малую – проблему экономического, социально-политического развития отдельных стран и народов.

Всемирность с точки зрения исторической – это особый тип развития человеческого общества, зарождающийся при капитализме, но раскрывающий свою истину, свое богатство и значимость лишь в условиях коммунистического общества.

Всемирность есть необходимое экономическое следствие развития производительных сил, есть явление, в котором наиболее полно раскрывается исторический смысл, цивилизаторская миссия капитала (подготавливающего – хотя лишь потенциально и к тому же в уродливой, антагонистической форме – развертывание универсальности человека, его универсальных, всемирных связей и универсальных способностей) и которое вместе с тем выявляет историческую ограниченность капитализма – общества частной собственности и эксплуатации, не могущего в силу этого действительно поставить задачу полного и всестороннего развития человеческой личности.

Всемирность – явление развивающееся – от более или менее случайного взаимодействия отдельных стран к их устойчивой и прочной связи, к их превращению в части единого целого…

Всемирность исторического процесса служит основой всемир-ности революционного процесса. Революционный процесс тоже есть единство разнообразного. И задача революционной теории – всесторонне изучить возможности и перспективы этого единства различных отрядов, а задача революционной практики – осуществить это единство в действительности.

Ведущим мотивом теории является отыскание национальных путей к решению единой интернациональной задачи. Интернациональное – определяющее, главное, подчиняющее себе национальное, но подчиняющее не прямо, не непосредственно, а путем преломление через национальное бытие.

Всемирность обусловливает появление спектра возможностей для ускоренного развития стран и народов и, следовательно, обусловливает возрастание роли сознательности в историческом процессе, роли субъективного фактора, в задачу которого входит выработка путей соединения мирового с национальным, выращивание на национальной почве, из национальных условий – мирового.

Это, так сказать, общий фон, на котором Автор далее рассматривает социальные изменения в различных странах и регионах мира, изменения, влияющие, в свою очередь, на современную теорию и практику революционного процесса, на три составляющих его потока.

Итак, по мнению Автора, три главных момента определяют суть и специфику социальной борьбы в России (Советском Союзе): это – «метаформация», т. е. мировая социальная система, частью которой является Россия (фактор «всемирности»); это – специфика русской истории, специфика русского бытия и менталитета; это, наконец – новая, особая общественная формация, сложившаяся в Советском Союзе, под влиянием вышеперечисленных и некоторых других факторов.

Итак: новая формация

Мы уже – при анализе ткачевского социализма – сказали, как Автор представляет себе базис этой необычной формации, т. е. отношения собственности, характерные для нее.

Сейчас мы попытаемся ответить на вопросы:

– как эта концепция «новой формации» сопрягается с формационной теорией Маркса, и сопрягается ли вообще?

– каковы главные механизмы ее функционирования?

Вначале – о «сопряжении» с марксизмом. Да, она берет начало в теоретических идеях Маркса, а дальше – уж судите сами, остается ли она в пределах марксизма или выходит за них.

Принципиально особый (по сравнению с Западом) путь развития России вполне допускался Марксом. Когда в начале 80-х годов XIX века Вера Ивановна Засулич в письме спросила Маркса: должна ли, по его мнению, Россия развиваться далее по западным образцам, проходя все стадии капитализма, и применим ли анализ «Капитала» к российской реальности, Маркс, как известно, недвусмысленно ответил: анализ, представленный в «Капитале», базируется, главным образом на западноевропейском (преимущественно даже – английском) историческом материале; что касается путей развития России, то тут нужен специальный анализ; ищите, думайте, исследуйте, сопоставляйте и сами делайте выводы. И добавлял: совсем не исключено, что у России будет свой, отличный от Запада, путь развития.

В советское время письмо Маркса к Засулич не слишком было, что называется, «в ходу». Официальные советские марксисты исходили из того, что капитализм – универсальный общественный строй, с неизбежностью возникающий по достижении той или другой страной определенного уровня производительных сил, технической оснащенности. И надо сказать, что работы Маркса 50-х (и даже 60-х) годов давали основания для такого толкования. Так, адресуясь к читателям «Капитала» из других стран, Маркс восклицал: не думайте, что речь тут идет о судьбе лишь некоторых стран Европы и что вам удастся подобный путь миновать; нет, это и ваша судьба. И эта позиция была подхвачена революционными идеологами незападных стран (и России в первую очередь).

Первые русские марксисты (и их лидер Плеханов), боготворя Маркса, не оценили, однако, его рекомендаций в письме к Засулич и прошли мимо тех глубоких идей о самобытных путях развития России, которые были разработаны Чернышевским и которые так высоко ценил Маркс.

Плехановские (меньшевистские) идеи великолепно «сопрягались» с построениями Маркса. Одна беда: они не «сопрягались» с российскими реалиями. Поэтому, между прочим, наш Автор и стремился «сопрягать» свою концепцию не с марксовыми западноевропейскими схемами, а с его напутствием, данным всем нам, его симпатизантам, в письме к Засулич.

Но продолжим, однако, нить наших рассуждений, ведущих к осмыслению того оригинального, самобытного социально-политического феномена, что сложился в России после Октябрьской революции, к 30-м годам XX века. Тут важно понять позицию Ленина в ее развитии. И об этом – несколько слов.

Конкретный анализ конкретно-русской ситуации начала XX века привел Ленина к выводу, что самостоятельный этап буржуазного развития (как это было на Западе) невозможен. Русская буржуазия, отметил Ленин, развивалась так медленно и трусливо, что, когда она стала вступать в конфронтацию с самодержавно-помещичьим строем, она увидела, что уже вырос её враг «слева» – рабочий класс, и что она не в состоянии воевать на два фронта – с царем и помещиками и с пролетариями. Пролетариат казался ей (и совершенно справедливо) гораздо опасней царя и помещиков, и потому она жалась к ним.

Ленин первым зафиксировал этот парадокс: объективно (с точки зрения требования развития производительных сил и с точки зрения требования общественных отношений) Россия стоит перед буржуазной революцией, и в то же время общественный класс (буржуазия), который должен по своему историческому предназначению решать эту задачу, отказывается (или не в состоянии) это сделать, что чревато катастрофическими последствиями для развития страны, да и просто для ее существования.

И Ленин ищет пути выхода из этой парадоксальной и угрожающей ситуации, в которую попало российское общество. И, естественно, ни у Маркса, ни у Энгельса вычитать это было, увы, невозможно. Ленин понимает необходимость и имеет политическую смелость и теоретическое мужество покинуть берег своих учителей и пуститься в самостоятельное плавание. А «мученик ортодоксии» Плеханов смотрит с этого, облюбованного им на веки вечные, берега, смотрит, как удаляется в неведомые морские пучины его еще недавно единомышленник, как увлекает он за собой других смельчаков, этих революционных Колумбов, – и посылает им вслед полные сарказма и яда проклятия: это-де не марксизм, это смесь «ревизионизма» с «народовольчеством» и т. д., и т. п. А Ленин, невзирая на проклятия своего недавнего учителя, упрямо движется навстречу новым, никому до него не ведомым теоретическим землям.

Итак, размышляет он, нужны социальные (экономические и политические) преобразования буржуазного типа, русская буржуазия уклоняется от выполнения своей исторической миссии. Значит, во имя спасения общества и страны эту буржуазную задачу должны выполнить небуржуазные силы. В России это – пролетариат, крестьянство, а также возможные их союзники – мелкая городская буржуазия и демократическая интеллигенция.

Таскать из огня каштаны для своего исторического противника? – иронизируют плехановцы.

Да, тут есть проблема. Вышеназванному союзу демократических, революционных классов по силам, конечно, свергнуть власть царя и помещиков, уничтожить все прогнившие феодальные путы. Но далыпе-то, дальше что? Пойти на поклон к буржуазии: мы-де расчистили вам дорогу, подготовили почву для развития капитализма – идите теперь и правьте страной и всеми нами? Какая-то нелепая и совершенно невозможная стратегия. Победитель в революции не может, не имеет права добровольно отдавать результаты своей победы в руки враждебной себе общественной силы. Но тогда – что? Но тогда – как? ПлехаНовцы хохотали над этими затруднениями, а Ленин продолжал работать над ними, стремясь развязать, распутать исторические узлы.

Ленинские теоретические конструкции получались громоздкими, сложными. Но что делать – сложна и необычна была задача, вставшая перед российским обществом. Нет, победивший и захвативший власть революционный народ не будет обслуживать враждебные себе – буржуазные – силы. «Революционно-демократическое» правительство, выполняя назревшие преобразования буржуазного типа, будет постоянно выходить за их пределы, преодолевая узкие для него (и поддерживающих его сил) буржуазные горизонты – вводя по мере возможности элементы будущего социалистического общества.

Так рождалась грандиозная идея некоего «переходного» общества, совмещающего в себе буржуазные и социалистические черты, или можно сказать иначе – общества не буржуазного и не социалистического, а совершенно особого типа.

Здесь, по мнению Автора, – зародыш тех идей, которые потом будут развиты Лениным в годы нэпа, в статье-завещании «О нашей революции» и которые будут началом осмысления выдвинутой Лениным (в 20-е годы) задачи – «коренного пересмотра всей нашей точки зрения на социализм». В общем, идея нового, особого, неведомого истории и непредначертанного в марксистской теории социального устройства (в терминологии Автора – «новой формации») берет начало в теоретических построениях марксиста Владимира Ленина. Вот это и есть то направление, на котором концепция Автора «сопрягается» с марксистскими построениями.

Правда, предсказывая возможность (и необходимость) появления нового социального устройства – после победы революции в самодержавной и полуфеодальной России – Ленин ни словом, ни намеком не говорит о возможности превращения этого послереволюционного режима в режим антинародного, тоталитарно-бюрократического типа. Стало быть, дав своими теоретическими исканиями толчок в направлении возможного появления «новой формации», Ленин не может быть, увы, помощником в деле понимания того, что реально случилось в истории России после Октября и какое именно социальное устройство сложилось в стране к 30-м годам XX века.

Весь этот экскурс нам понадобился для того, чтобы подчеркнуть, что признание особых, самобытных – и в классово-социальном, и в формационном отношении – путей развития стран Востока или стоящих на границе Запада с Востоком (таких, как, например, Россия) отнюдь не означает «разрыва» с марксизмом, однако требует его серьезного дополнения и развития (а то и выхода за пределы его классических установок). Формационная специфика России совсем не обязательно должна вписываться в известную формационную «пятичленку» учебников по историческому материализму. «Метаформация», сложившаяся на основе всемирности (глобальности), и новые формации (некапиталистического и несоциалистического типа) – это социальные формы двадцатого столетия, и они требуют внесения серьезных корректив в марксистскую теорию (а в чем-то, повторю, и выхода за ее пределы).

Это к вопросу о сопряжении концепции «новой формации» с формационной теорией марксизма.

Теперь несколько слов о специфических механизмах функционирования этой необычной формации.

Как вы помните, анализируя сталинский «социализм», мы подчеркивали, что, по характеристике Автора, он был «социализмом» лишь на словах: работник не стал «хозяином» и собственность там не стала «общественной», а стала корпоративной собственностью бюрократии, бюрократического сословия, ибо оно, это сословие, определяло цели экономической деятельности, подыскивало средства их достижения и заставляло полностью подвластных им работников трудиться для достижения этих, поставленных бюрократией, целей. Работник по-прежнему был отчужден от средств производства и результатов своего труда. В общем, это НЕ социализм.

Есть, правда, искушение (и ему поддаются некоторые вполне приличные оппозиционные сталинизму теоретики) – представить советско-сталинский строй некой разновидностью «государственного капитализма». Вообще-то сходство с капитализмом тут немалое: и собственность частная (корпоративно-бюрократическая), и рабочий остается наемным работником («наемным рабом» государства). И отчуждение сохраняется, и эксплуатация. Всё так. И всё же это – особая система, особая формация, хотя и родственная капитализму, но далеко с ним не совпадающая; и по-настоящему она может быть понята не через призму капитализма (тогда мы упустим многие важные ее особенности), а без всяких призм – через неё саму.

Так вот, как известно, мотивы деятельности капиталистов определяются производством прибыли, прибавочной стоимости. Капитализм, стало быть, в первую очередь – экономическая формация. Между прочим, этот мотив получения прибыли обусловливает существование черт прогресса в буржуазном обществе: развитие экономики, производительных сил общества – через экономическую конкуренцию, рынок, открытие новых технических возможностей, развитие научного знания (хотя, конечно, и в очень противоречивой форме, которая служит источником всевозможных катаклизмов и кризисов – вплоть до кризисов всеобщих, всемирных, катастрофических).

Бюрократ же (госчиновник «советского» государства) – не экономический субъект, не субъект экономики; его не волнует экономическая прибыль, «прибавочная стоимость», ибо это не его прибыль, не его прибавочная стоимость, он не может ее непосредственно себе присвоить. Там, на Западе, всё ясно, просто и прозрачно: разделение произведенного общественного продукта – по капиталу. Здесь же у чиновника никакого «капитала» нет; у него мотивы и стимулы деятельности иные и система распределения иная, и взаимоотношения с работником другие.

Здесь всем распоряжается, можно сказать, «акционерное общество» бюрократии. Что здесь является «акцией», в соответствии с которой чиновник получает свои дивиденды? Не частный капитал, а занимаемое им КРЕСЛО в чиновной иерархии. Движение по чиновничьей лестнице, из одного кресла в другое – вот стимул деятельности бюрократа. И тут – целая, тщательно отлаженная, система: к каждому «креслу» привязаны определенные жизненные блага и жизненные возможности. И определенные механизмы и средства движения по этой лестнице – то, что потом сложится в систему номенклатуры. Тут свои – специфические – правила, законы, моральные императивы, объективные и субъективные возможности. Ты движешься по этой лестнице, только если свято блюдешь все эти законы и правила.

Вот некоторые из них. Ты должен иметь несколько властных мандатов на занимаемое тобой кресло: ты должен быть членом партии; она может называться «коммунистической», «социалистической», «народной» и т. п., но на деле это партия бюрократии (это её «орден»), причем ты должен быть не просто «членом партии» (таких, внизу, бесправных и безгласных «членов» может быть много, они служат фоном, пьедесталом для таких, как ты), но – членом «партийной номенклатуры», этого сравнительно немногочисленного (по сравнению со всем населением и даже по сравнению с количеством всех членов партии) сословия. Внутри номенклатуры – свои этажи, свои ступени: номенклатура районного масштаба, областного, республиканского, всесоюзного. Ты должен быть абсолютно лояльным этой своей организации, предан ей душой и телом. Решения этой твоей организации, твоего «акционерно-бюрократического» сообщества, идущие, конечно же, только сверху вниз, должны быть тобой безусловно и беспрекословно исполняемы. Ты не сопоставляешь эти решения с потребностями жизни страны, с интересами людей твоего общества, ты – всего лишь исполнитель начальственной воли. Правда, ты можешь быть виртуозом исполнительства – всё предписанное исполнять четко, быстро и даже с энтузиазмом, не подвергая ни малейшему сомнению содержание спускаемых тебе предписаний. Тебе сказали: есть «враги народа», их много, их надо «разоблачать», кое-кого расстреливать, а большую часть отправлять за колючую проволоку – в каменоломни Воркуты или на сибирский лесоповал. Вот и виртуозничай: находи «врагов», не найдешь – создавай их сам, выколачивай из них «признания», но не примитивно, не дубово, проявляй при этом особого типа «мастерство», дабы вышестоящие не натыкались на создаваемые твоей деятельностью проблемы. Для начальства ты должен быть беспроблемным – тогда и пойдешь в гору, тогда и будешь получать свой «законный» пай от общего бюрократического пирога размером в соответствии с высотой занимаемого тобой КРЕСЛА.

Имей также в виду, что твое движение по карьерной лестнице зависит не только от твоей преданности генеральной линии «акционерно-бюрократического сословия», но, главным образом, – от благорасположения твоего ближайшего и непосредственного начальника. То, что «внизу», все эти «люди», «народ», «гражданское общество», для тебя ничто, «фу-фу», как любил выражаться один из гоголевских героев. Их мнения, их к тебе и твоим соратникам отношение – это ерунда, пустяки, не стоящие внимания. От них твое положение совершенно не зависит. Главное, повторим, – расположение начальства.

Автор в этой связи любит цитировать народнического публициста XIX века Н. К. Михайловского: «Русская бюрократия, если смотреть на нее снизу вверх – восходящая лестница бар, если сверху вниз – нисходящая лестница лакеев».

Автор без колебаний и сомнений оценивает эту систему и ее политический режим («диктатуру номенклатуры») абсолютно негативно – как реакционное явление, со всех сторон и во всех отношениях. И полагает, что режим этот, его создатели и наиболее ярые активисты заслуживают масштабного исторического СУДА, по типу Нюрнбергского, с основным мотивом обвинения, который можно было бы сформулировать как «преступление против человечности».

Автор считает важным также ответить на один часто, в этом контексте, задаваемый – вполне порядочными людьми – вопрос: как совместить эту вашу абсолютно негативную оценку сталинского режима с тем, что при этом режиме страна решала и, в общем-то, решила масштабную историческую задачу – задачу модернизации и индустриализации России (в соответствии с известным афоризмом Черчилля, насчет того, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил ее с ракетами).

Автор здесь совершенно не приемлет весьма распространенный ответ такого типа – что-де сталинский режим не был какой-то абсолютно черной «дырой»; он был, с одной стороны, конечно злодейским, но, с другой – не лишенным и позитивных, прогрессивных черт; не надо-де всё мазать одной черной краской. И сегодня в соответствии с этой точкой зрения эти «светлые» краски сталинизма все шире, все капитальнее заполняют полки книжных магазинов, все полноводнее разливаются по пространству телевизионных экранов.

Автора, повторим, не устраивает такое «совмещение», его не устраивает формула: «с одной стороны», «с другой стороны». Ему представляется очень удачной, очень эврисгичной другая формула – предложенная при характеристике сути бонапартистских режимов Энгельсом (о чем Автор писал в начале 70-х годов в своей, набранной для публикации в «Новом мире», статье, демонстративно, впрочем, забранной им из редакции – в виде протеста против произведенного це-ковской бюрократией разгона редколлегии журнала во главе с Твардовским). По свидетельству Автора, Энгельс, анализируя деятельность бонапартистских режимов (режимов отвратительных, но при которых тем не менее решались крупные общенациональные задачи), писал: это – «реакционная форма выполнения исторически прогрессивной работы». Замечательное и глубокое, по мнению Автора, определение. Здесь отнюдь не отрицается, не перечеркивается тот факт, что определенная исторически-прогрессивная работа была страной и обществом выполнена. Но вместе с тем подчеркивается, что порождена, что инициирована эта работа не усилиями бонапартистских режимов, а глубинными потребностями общества (в сфере развития культуры, техники, образования и т. п.), необходимостью реализовать эти потребности – во избежание катастрофических для социума данной страны последствий. Потребность в модернизации порождалась глубинными интересами общественного бытия, и задачи модернизации так или иначе решались – независимо от того, какой режим утвердился в той или другой стране.

Так, процесс модернизации шел в России при разных режимах – со второй половины XIX века (отмена крепостного права, промышленная революция, первоначальное накопление, далее – реформы Витте, Столыпина, экономический бум, породивший концерны, синдикаты, крупные монополии, накануне Первой мировой войны…). Более того, сами революции 1905–1907 годов, Февральская и Октябрьская (1917 года) были порождены, во многом, потребностями медленно и «криво» шедшей при царизме модернизации. И, естественно, процесс этот не мог – так или иначе – не продолжаться в Советской России – при Ленине, Сталине, Хрущеве, Брежневе…

Между прочим, в разном политическом оформлении шел процесс модернизации и в странах Запада – и в рамках капитализма (с разной степенью демократичности), и в рамках авторитарно-диктаторских режимов (салазаровско-франкистского типа), и в рамках итальянского фашизма и немецкого национал-социализма. Всё человечество – раньше или позже, с большей или меньшей скоростью – обречено было шествовать через это историческое поле модерна. А политические формы в разных странах были лишь более или менее адекватны этому неизбежному и неостановимому процессу.

Политическая форма сталинизма – террористическая диктатура номенклатуры – была одной из форм, при которой осуществлялся этот процесс, но которая – и это главное для понимания сути дела! – его сужала, деформировала и калечила. И деформировала его так и настолько, что, в конечном счете, результаты этой (сталинистской) формы модернизации оказались РАЗРУШИТЕЛЬНЫМИ для страны. Ситуация глубокой стагнации 70-х годов, экономический обвал 8090-х годов, наконец, сам распад страны и были неизбежным следствием этой – сталинско-номенклатурной – формы модернизации. Вот почему Автор и оценивает сталинский (и его чуть более смягченный вариант – брежневский) режим не как «негативный, с одной стороны, и позитивный – с другой», а как РЕАКЦИОННУЮ форму выполняемой страной и ее народом исторически-прогрессивной работы, форму – негативную и реакционную СО ВСЕХ СТОРОН И ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ.

Со всем этим связана и «патриотическая» составляющая социалистической концепции Автора – немаловажная деталь всей системы его мышления. Сталинисты, брежневцы, андроповцы и их современные полные или частичные единомышленники из партий нынешней номенклатуры, когда встречаются с безусловным и абсолютным критическим отношением к бюрократическому правлению эпохи «реального социализма», с пафосом и агрессией в голосе восклицают, что нельзя-де историю своей страны красить черной краской, что это-де чуть ли не глумление над «подвигом» – хозяйственным и военным – советского народа, что это-де в высшей степени «непатриотично»: какова бы она ни была – это наша история. Так вот, Автор далек от следования «патриотизму» на известный манер: «он, конечно, мерзавец, но это – наш мерзавец (и поскольку он – «наш», «мы» не позволим его чересчур хулить)». Автор же к «мерзавцам» относится иначе. Для него «наших» мерзавцев не существует. Для него все мерзавцы – какой бы они ни были национальной или страновой принадлежности – НЕ НАШИ. А все не-мерзавцы – НАШИ! Для него все те его соотечественники, кто послал в августе 68-го года танки в Прагу громить режим чехословацкого «демократического социализма», – полные и законченные мерзавцы, и все они – «не наши». А деятели Пражской весны (Дубчек, Смрковский, Шилган…), лидер «бархатной революции» Вацлав Гавел – все они (чехи, словаки, евреи…) – все они «наши»!

Автор понимает «национальную гордость» – примерно так, как понимал её Владимир Ульянов в статье «О национальной гордости великороссов» (декабрь, 1914 г.): «Как много говорят, толкуют, кричат теперь о национальности, об отечестве!.. Нельзя разобрать, где здесь кончается продажный хвалитель палача Николая Романова или истязателей негров и обитателей Индии, где начинается дюжинный мещанин, по тупоумию или по бесхарактерности плывущий «по течению». Да и неважно разбирать это. Перед нами очень широкое и очень глубокое идейное течение, корни которого весьма прочно связаны с интересами господ помещиков и капиталистов великодержавных наций. На пропаганду выгодных этим классам идей затрачиваются десятки и сотни миллионов в год… Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы ее трудящиеся массы (т. е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов. Нам больнее всего видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты. Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великороссов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом… Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому мы особенно ненавидим свое рабское прошлое…»[332] Такая вот эта «новая формация», сложившаяся в России к 30-м годам XX века и просуществовавшая до середины 80-х гг.

А затем? Что же случилось затем с «номенклатурной диктатурой»?

А затем, в ходе «перестройки» 80-х годов, реформ 90-х гг. и «стратегии вертикали» первого десятилетия XXI века, она никуда не исчезла, она просто перевернулась на другой бок, сохранив свое господство под вывеской «демократии» («номенклатурной», по характеристике Автора, демократии). И так же, как «номенклатурный социализм» не был социализмом, так и «номенклатурная демократия» с действительной демократией не имеет ничего общего, она сохраняет суть прежнего режима: господство бюрократии (номенклатуры) в несколько измененной форме – некоторое подобие «демократии» (да и то – постоянно сужаемой) для различных фракций номенклатуры и «диктатура номенклатуры» для гражданского общества.

А может быть сегодня есть смысл нам отказаться от именования нашей стратегии деятельности термином «социализм»?

Во-первых, уж очень он стал каким-то расплывчатым, обозначающим очень разные взгляды на социальную реальность и пути ее преобразования. Да, в середине XIX – начале XX века, если человек называл себя социалистом, всем было ясно, чего он хочет, к чему стремится. Это означало, что вы – противник мира капитала, друг трудящихся, сторонник общественной собственности и социального равенства. Если же сегодня вы называете себя «социалистом», то никому не будет понятно, кто вы: то ли подобно членам французской социалистической партии стремитесь усовершенствовать современный мир капитала, то ли подобно лидерам КПРФ тоскуете по «стабильным» и «светлым» сталинским временам, то ли вы разделяете устремления современной социал-демократии (этих «тоже-социалистов»); а, может, вам близки установки Фиделя Кастро или Уго Чавеса; а вдруг вы – страстный поклонник идей «великого кормчего» Мао или чуть менее великого, но тоже знаменитого и «глубокоуважаемого вождя» Ким Ир Сена (и его теории чучхе), а то, глядишь, и – лидера «красных кхмеров» Пол Пота. В общем, термином «социализм» вы не проясняете, а запутываете дело.

И, во-вторых. И это обстоятельство даже более важно, чем первое. Термин «социализм» относится к той эпохе, когда на первом плане стояла задача преодоления капитализма. В XX – начале XXI века появилась принципиально новая задача – преодоление системы «бюрократического (казарменного) социализма», а затем и выросшей из него системы «бюрократического (номенклатурного) капитализма». Да, и та, и другая задачи, конечно, родственны. Они включают в себя примерно одинаковые ценности и цели. Но движущие силы антибюрократической борьбы, способы преодоления «бюрократического социализма» существенно отличаются от той борьбы, которая проходила и происходит в современном капиталистическом мире. Борьба за «антикапиталистический» социализм не может не отличаться (и весьма существенно!) от борьбы за «антибюрократический» социализм. При всей родственности это всё же разные стратегии: для западного мира наиболее существенно движение от частной формы капиталистической собственности к доминированию собственности общественной, для России (эпохи «реального социализма») приоритетны задачи политической и экономической демократизации, позволяющие формально общественную собственность сделать реально общественной.

И еще более специфичны будут формы преодоления нынешнего российского «номенклатурного капитализма» – они не могут не отличаться и от форм «антикапиталистической», и от форм «антибюрократической» борьбы.

Вот по всем этим причинам термин «социализм» сегодня не проясняет, а затемняет дело. Он уже не ориентирует (как прежде), а дезориентирует. (Кстати, замечу: уточнение – в связи с изменениями исторических ситуаций – понятий, дефиниций – естественный и необходимый процесс; достаточно вспомнить, как Ленин в 1917 году оказывается от традиционного названия своей стратегии и своей партии – «социал-демократическая» и предлагает новое название: «коммунистическая»).

Что же предложить вместо? Какой термин в большей степени служил бы самоидентификации современных борцов против капиталистического и номенклатурно-бюрократического миров.

Я предложил бы: «РЕАЛЬНЫЙ ГУМАНИЗМ».

В нем, во-первых, фиксируется главная цель и главная ценность нового общества – ЧЕЛОВЕК. Этот термин указывает, что при строительстве нового общества речь идет в первую очередь не о росте материального богатства общества, и даже не о развитии его производительных сил (хотя и то, и другое, безусловно, важно), а об ОЧЕЛОВЕЧИВАНИИ деятельности людей, о ликвидации отчуждения человека – от орудий его деятельности, от процесса и целей труда, речь идет о превращении каждого человека (в органическом единстве с другими) в подлинного и всемогущего субъекта истории, о превращении «хомо экономикус» (т. е. «экономического человека») в «человека творческого», перестающего быть придатком машины (при капитализме) или винтиком бюрократического механизма (при номенклатурных режимах); речь идет о знаменитом – со времен Маркса – «скачке из царства необходимости в царство свободы», о превращении каждого индивида из односторонне сложившегося «профессионального кретина» (Маркс) в универсально и всесторонне развитого Человека.

В этом термине, кроме того, заложена идея, созвучная нашему времени и современным возможностям, – а именно, что все формы человеческой деятельности и борьбы должны быть подчинены в первую очередь моральным требованиям. Нравственность должна доминировать над экономикой, политикой и правом. Образно говоря, речь идет о превращении экономическо-капиталистического и административно бюрократического обществ в подлинно ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ сообщество. Нравственность, справедливость, гуманизм – вот главные движущие мотивы развития нового, грядущего общества.

Добавим, что речь идет не просто об абстрактно-гуманистических настроениях и стремлениях, но о гуманизме, в полной мере учитывающем степень зрелости общества, масштабы потенциала сил, приступающих к его преобразованию, культурные традиции данного общества, его экономические, политические и правовые черты. Речь, стало быть, идет не о гуманизме благих пожеланий, но о гуманизме, замешанном на строгой социальной теории. Не о гуманизме бесплодных мечтаний, а о гуманизме выполнимом и абсолютно реалистическом. То есть о реальном гуманизме.

Мне этот термин нравится еще и потому, что он рожден в Марксовой плавильной теоретической печи. Правда, употребил его немецкий мыслитель, по сути, лишь однажды, и хотя в очень серьезном, можно даже сказать, в программном контексте, но он, судя по всему, не придал ему строгого категориального значения. У него этот образ носит скорее образный, нежели строго научный, категориальный смысл. Мы полагаем, что сегодня у нас есть все основания перевести это марксово выражение из разряда «образов» в разряд строгих научных категорий.

А заимствование марксового термина, «перевод» его из второстепенных во всеопределяющий лишний раз продемонстрирует наше уважение к предшественникам и стремление подниматься на новый уровень теории, опираясь на предшествующий.

Глава 3. СССР: уроки для будущего социализма[333]

С тех пор, как несколько столетий назад появился капитализм, ставший доминирующей социально-экономической системой в мире, ему был брошен только один полномасштабный вызов со стороны социализма. Капитализм критиковали либеральные христианские философы и фундаменталистские исламские мыслители, анархисты и противники современных технологий. Но только критики-социалисты предложили четко определенную и всеобъемлющую альтернативную социально-экономическую систему для современной эпохи.

Со времени своего зарождения среди европейских интеллектуалов и активистов рабочего класса в начале XIX века социализм вырос во всемирное движение. Источником его привлекательности было видение системы, которая превзойдет капитализм там, где он был наиболее успешен, – в быстром развитии человеческих производительных сил, – одновременно обещая покончить с неравенством, незащищенностью и эксплуатацией, которые капитализм, на взгляд его критиков, никогда не сможет преодолеть. Идея экономически эффективной социальной системы, основанной на принципах сотрудничества, социальной справедливости и демократии, мотивировала миллионы людей всех народов и рас поддерживать социализм и работать ради него. Предполагалось, что социализм не просто приведет к некоторым улучшениям, но ознаменует новую стадию человеческого развития. Он обещал не только материальное благополучие для всех, но и то, что простые люди станут хозяевами общества.

Революция в России и советская система, которую она породила, положили начало первой широкомасштабной попытке построить это новое общество. Советская система базировалась на некоторых из ключевых институтов, давно связывавшихся с идеей социализма, включая государственное владение предприятиями, экономическое планирование и производство ради непосредственного использования продукции (не ради прибыли). Но, как мы видели, возникшая в результате этого социальная система имела лишь отдаленное сходство с той картиной, которую ранее рисовали социалисты. Некоторые ее черты были прямо противоположны первоначальному видению социализма: в частности, репрессивное государство, которым правила небольшая привилегированная элита; сильно централизованная политическая и экономическая система; ежедневный строгий контроль над жизнью людей; авторитарные отношения на производстве, мало отличавшиеся от тех, которые имели место на капиталистических предприятиях. Когда реформаторы в Коммунистической партии во главе с Михаилом Горбачевым попытались реформировать систему путем устранения ее репрессивных и несоциалистических черт, система не превратилась в обещанный демократический социализм. Вместо этого она быстро прекратила свое существование и была реинтегрирована в мировую капиталистическую систему.

Несмотря на то, что советская система заметно отошла от первоначальной концепции социалистического общества, в ее 75-летнем опыте содержатся важные уроки для будущего социализма в мире. Но какие именно уроки извлекаются – зависит от того, как интерпретируется советский опыт. Особое значение имеет интерпретация процесса, приведшего к тому, что система прекратила существовать. Основной тезис этой книги состоит в том, что трактовки гибели Советского Союза, получившие преобладание на Западе (как в научной литературе, так и в средствах массовой информации), неубедительны. Мы предложили альтернативное толкование, которое, на наш взгляд, основательно поддерживается историческими источниками и, кроме того, хорошо тем, что объясняет, почему кончина СССР произошла так внезапно и относительно мирно. Этот спор касается не только прошлого. Доминирующие трактовки гибели Советского Союза содержат указание на определенный набор уроков для будущего социализма. Наша интерпретация позволяет предположить совершенно другие уроки.

Далее мы рассмотрим, во-первых, популярное мнение, согласно которому гибель СССР окончательно похоронила социализм. Этот вывод основывается на интерпретации гибели Советского Союза, которую мы считаем ошибочной. Затем мы обсудим, каковы, на наш взгляд, основные уроки для будущего социализма, которые должны быть извлечены из советского опыта, в том числе из того, каким образом система встретила свой конец.

Социализм похоронен?

Многие аналитики пришли к выводу о том, что внезапная кончина советской системы окончательно доказала: социализм – система экономически нежизнеспособная. Этот вывод естественно вытекает из той влиятельной интерпретации гибели СССР, которая указывает в качестве ее основной причины внутренние противоречия социалистической экономики. Согласно этой точке зрения, показатели функционирования советской экономики постоянно ухудшались, пока она не «рухнула» или «распалась» в конце 1980-х годов. Это не оставило жителям бывшего СССР иной альтернативы, кроме как попытаться заменить ее единственной, как показала история, эффективной экономической системой – капитализмом. Таким образом, мир должен забыть о неосуществимых утопиях, основанных на равенстве и сотрудничестве. В соответствии с этим взглядом, гибель Советского Союза доказала практическую неосуществимость эгалитарной альтернативы капитализму в современном мире.

На Западе сторонники экономики неограниченного свободного рынка ухватились за крах Советского Союза как за доказательство того, что не только советский социализм не является жизнеспособной альтернативой капитализму, но и любая форма государственного вмешательства в экономику ведет, «как сейчас уже видно», к экономическому развалу. Они с удвоенной энергией атаковали государственное регулирование рыночной активности, предоставление общественных услуг государством и программы социального обеспечения: все это расценивается как «социалистические» угрозы динамичному функционированию капитализма с неограниченным свободным рынком.

Традиционные сторонники активного вмешательства государства в капиталистическую экономику – профсоюзы, центристские и социал-демократические политические партии, организации бедных слоев населения, экологические движения и т. д. – продолжали бороться с защитниками свободного рынка. Но гибель СССР усилила позиции сторонников нерегулируемого рынка в этой борьбе. Широкое распространение мнения, согласно которому развал советской системы продемонстрировал опасность государственного вмешательства в экономику, поставило тех, кто защищал такое вмешательство, в оборонительную позицию. Также, по-видимому, после того, как гибель этой системы устранила опасения, связанные с тем, что «коммунизм» может стать привлекательным для социальных низов, имущие классы на Западе стали менее склонны терпеть программы «государства всеобщего благосостояния».

Однако вывод о том, что развал Советского Союза показал экономическую нежизнеспособность социализма, опирается на неубедительную точку зрения, согласно которой советская экономика рухнула из-за собственных внутренних противоречий. Факты (как показано выше в главе 5) свидетельствуют, что советская экономика начала сокращаться только в 1990-1991-х гг., после того, как процесс распада основных институтов советского социализма зашел уже далеко. Несмотря на плохие показатели советской экономики в 1975-1989-х гг., выпуск продукции в течение этих лет не снижался и даже продолжал медленно расти до самого конца указанного периода. Именно отмена централизованного планирования в 1990-1991-х гг., в сочетании с объявлением о грядущей приватизации государственных активов и другими факторами, обсуждавшимися в главе 5, первоначально инициировала спад экономики. Советская плановая экономика не «рухнула», а была демонтирована политическими решениями.

Альтернативная версия той точки зрения, согласно которой «социализм похоронен», утверждает, что развал Советского Союза показал, что социализм не то чтобы полностью неработоспособен, но уступает капитализму по экономическим показателям, а следовательно – не является жизнеспособной альтернативой. Но этот вывод опирается на выборочную интерпретацию соответствующих исторических фактов. Самые надежные имеющиеся данные показывают, что советский «государственный социализм», несмотря на свои многочисленные недостатки, принес быстрый экономический прогресс за период начиная с 1928 г. вплоть до середины 1970-х гг., то есть на протяжении почти 50 лет. Как мы видели, советская система осуществила процесс индустриализации темпами, относящимися к числу самых высоких в мире, и в течение нескольких десятилетий после того, как индустриализация была завершена, она продолжала обеспечивать очень быстрый экономический рост – более быстрый, чем у Соединенных Штатов Америки. Да, после 1975 года советские экономические показатели были действительно хуже в наиболее важных аспектах, чем у ведущих капиталистических стран. Но это доказывает преимущество капитализма над социализмом «в целом» не в большей степени, чем опережающие показатели роста Советского Союза в 1928-1975-х гг. доказывали экономическое превосходство социализма.

Возможно, именно то, что исторические свидетельства не дают убедительного подтверждения выводу о том, что «социализм похоронен», стало побудительным мотивом для попыток переписать историю советского роста, обсуждавшихся в главе 3. Чтобы сделать доводы в пользу этого вывода действительно убедительными, оказалось недостаточно того факта, что советская система перестала существовать. Потребовалось также «отменить» десятилетия быстрого роста СССР.

Еще одна версия позиции «социализм похоронен» основывается на утверждении, что советская экономика погрузилась в застой, выйти из которого так и не смогла, поскольку была нереформируема. Ясно, что для возобновления динамичного экономического прогресса в Советском Союзе требовалось коренное обновление советского государственного социализма. Фактически же на протяжении первых трех лет перестройки (1985–1987 гг.) никаких серьезных изменений в советской экономике не проводилось. Закон «О государственном предприятии» – первая реальная попытка экономического реструктурирования – вступил в силу 1 января 1988 года.

Как было показано в главе 5, два года, прошедшие после введения закона «О государственном предприятии», были отмечены серьезными экономическими проблемами. Следствием освобождения государственных предприятий от десятилетий детального контроля со стороны центра стал быстрый рост денежных доходов населения, который, в свою очередь, привел к острой нехватке товаров, поскольку потребительский спрос намного превышал производство. Экономические перемены сильно подорвали способность государства обеспечить получение своих доходов, и возник все увеличивающийся дефицит бюджета. Инфляционное давление, пусть одерживаемое, росло. Несмотря на эти серьезные проблемы, рост общего объема производства и даже общего объема потребления продолжался, хотя и медленно.

Экономические проблемы, проявившиеся в результате предпринятой в 1988 году горбачевской попытки перестройки, показывают, что эта политика страдала серьезными слабостями. Следовало ожидать, что попытка радикально изменить 60-летнюю экономическую систему не будет проходить гладко. Но мы не можем определить на основании исторических данных, можно ли было бы скорректировать проводившуюся политику таким образом, чтобы добиться желаемой руководством цели – демократического социализма.

Вскоре в дело вмешались другие события. К июню 1990 года РСФСР, под руководством Ельцина, заявила о своем суверенитете, после чего в сентябре была представлена программа «500 дней». Разрушение системы централизованного планирования советской экономики шло полным ходом, а впереди маячила перспектива приватизации государственных предприятий. Политическая линия про-капиталистической коалиции брала верх над линией социалистических реформаторов. Попытка радикально перестроить советский государственный социализм в демократический социализм длилась в действительности всего лишь около двух с половиной лет. Это было слишком малое время для того, чтобы определить, могло ли оказаться успешным реструктурирование экономики, если бы политические условия позволили его продолжить.

Для сравнения рассмотрим опыт попытки, предпринятой после 1991 года: преобразовать экономику России в развитую и технологически передовую капиталистическую систему. Мы видели в частях III и IV, что эта попытка привела к восьмилетней экономической депрессии, обнищанию значительной части населения, безудержному росту преступности и коррупции и превращению российской экономики из многоотраслевой индустриальной в сырьеэкспортирующую, служащую придатком мирового капиталистического рынка. За четырнадцать лет эта попытка так и не привела к планируемому результату.

Но это – не показатель того, что постсоветская социально-экономическая система «нереформируема» и к преобразованию в развитую и технологически передовую капиталистическую систему неспособна. Это скорее говорит о том, что неолиберальная стратегия перехода не смогла добиться данной цели и не может служить основой для ее достижения. Изменение в стратегии перехода теоретически могло бы повести Россию к иной форме капитализма или даже повернуть ее в другом направлении, например, по пути возврата к попытке построения демократического социализма. Аналогично тому, как обстояло дело с предпринятым Горбачевым неудавшимся переходом к демократическому социализму, политическими решениями будет определяться – станет ли успешной попытка создания в России передовой формы капитализма или же вместо нее придут перемены в каком-то новом направлении.

Наконец, некоторые считают, что советская попытка построить демократический социализм была обречена на провал, поскольку нежизнеспособной системой является демократический социализм. Трудно, однако, представить, как такое утверждение может опираться на какой бы то ни было урок, преподанный гибелью СССР, – ибо попытка построения такой системы в Советском Союзе была прекращена сразу же после того, как началась. Потенциальная жизнеспособность демократического социализма не может быть окончательно определена на основании событий недавней истории. Тем не менее, развал Советского Союза, пусть и не давая ответа на вопрос о жизнеспособности системы демократического социализма, возможно, позволяет извлечь некоторые уроки, касающиеся того, как могла бы выглядеть такая система.

Уроки советского опыта

У советской системы было три основных взаимосвязанных изъяна. Во-первъос, в противоположность ее притязаниям на то, чтобы быть государством рабочих, она управлялась привилегированной элитой. Во-вторых, государство, посредством которого эта элита правила, было авторитарным, оно отказывало населению в гражданских правах и свободах. В-третьих, как политические, так и экономические институты были крайне централизованными и иерархическими, все важные решения в них принимались в центре небольшой группой высших должностных лиц, в то время как остальное население, как предполагалось, должно было просто выполнять их указания.

Многие давние проблемы советской экономики были в значительной мере обусловлены этими чертами советской системы. Сосредоточение принятия экономических решений в стране с населением более 200 миллионов человек в самом центре системы делало ее весьма негибкой и неэффективной, что привело к расточительному использованию ресурсов. Предприятия были склонны игнорировать потребности и пожелания своих заказчиков, поскольку у последних не было власти в этой системе – директорам предприятий приходилось беспокоиться в основном о том, чтобы угодить вышестоящим начальникам в этой иерархии. В условиях, когда работники не боялись безработицы и в то же время не ощущали себя кровно заинтересованными участниками в этой иерархически выстроенной системе производства, эффективность стимулов к труду была невелика. Несмотря на то, что высшее руководство требовало ускорения технологических инноваций, порожденные этой иерархической системой осторожность и консерватизм создали неблагоприятный для инноваций климат. Ужасающие факты деградации окружающей среды – еще одно следствие бесправия населения, не имевшего возможностей добиться того, чтобы экологические последствия принимались в расчет. В целом в советской системе отсутствовали институты, через которые люди, – в роли потребителей, производителей, членов сообществ, – могли бы участвовать в принятии решений, касающихся производства и распределения. В ней было экономическое планирование по форме – но не было этой важнейшей сути планирования.

Несмотря на эти недостатки, как мы видели, советской экономике удалось добиться очень быстрого роста на протяжении нескольких десятилетий. Но, хотя некоторый экономический рост продолжался до самого конца, в последние пятнадцать лет своего существования система испытала серьезное ухудшение экономических показателей. Выше, в главе 3, мы приводили доводы в пользу того, что основной причиной этого ухудшения было снижение со временем эффективности сильно централизованной формы планирования и иерархической формы организации производства, характерных для этой системы.

Советская система прекратила существовать не потому, что перестала работать экономика, а потому, что возникла и пришла к власти политическая коалиция, целенаправленно стремившаяся заменить ее капитализмом. Те же самые три вышеупомянутых особенности советской системы – правление привилегированной элиты, авторитарное государство, централизация и иерархический характер системы, – в конечном счете, объясняют возвышение и успех этой про-капитали-стической коалиции. Партийно-государственная элита, решив, что капитализм принесет им большие и более надежно гарантированные личные привилегии, приступила к демонтажу системы. Репрессивный характер системы восстановил против нее многих граждан, особенно интеллигенцию, чей «цех» больше всего пострадал от репрессий государственного социализма. Интеллигенция стала неоценимым союзником партийно-государственной элиты в проекте построения капитализма в Советском Союзе. Централизованный, иерархический характер советской системы деполитизировал и сделал пассивными обычных граждан, которые в другой ситуации могли бы откликнуться на призыв к демократизации социализма; в результате про-капитали-стическая коалиция так и не встретила действенной оппозиции.

Эта интерпретация советского опыта не предполагает, что социализм неработоспособен или уступает капитализму. Реальные уроки советского опыта относятся к тому, какую форму должен принять социализм в будущем, чтобы преодолеть проблемы его советского варианта. Для этого мы можем извлечь уроки из долговременных экономических дефектов советской системы, из тяжелой полосы застоя, постигшей ее после 1975 года, и из того, каким образом она встретила свой конец.

Из трех отмеченных выше недостатков советской системы вытекают три основных урока. Во-первых, составной частью жизнеспособной социалистической системы должно быть демократическое государство, и должны соблюдаться личные гражданские свободы. Во-вторых, на место централизации и иерархии должны прийти альтернативные институты. В-третьих, социализм должен включать институты, предотвращающие формирование привилегированной и доминирующей элиты.

Уже более не вызывает споров положение о том, что социализм должен быть демократической системой. Люди не могут быть полновластными хозяевами в экономике, как того требует социализм, если они не являются полновластными хозяевами в государстве. Это – единственная из перечисленных выше трех целей, в продвижении к которой Горбачев добился значительного прогресса в период перестройки. В конечном счете, Горбачев хотел создать и закрепить демократическое государство при помощи системы свободных выборов с конкурирующими партиями и кандидатами и обеспечить индивидуальные права, гарантировав их в законодательстве и добиваясь их соблюдения через независимую судебную власть. Эти новые советские политические институты напоминали имеющиеся в демократиях капиталистических стран. Но в разных капиталистических демократиях политические институты сильно различаются. Невозможно точно знать заранее, какого типа демократические институты окажутся наиболее подходящими для демократической социалистической системы. Но исторические факты показывают, что правление одной партии, утверждающей, что она представляет все население, не может служить инструментом демократии. Как бы ни была эффективна дисциплинированная партия, основанная на принципе демократического централизма, при захвате власти в автократическом государстве, история доказала, что устанавливающееся в итоге однопартийное правление не ведет к построению такой формы социализма, которая была бы жизнеспособна на протяжении длительного времени.

Как лучше всего выстроить децентрализованную и неиерархическую социалистическую экономику – спорный вопрос. По этому поводу среди западных социалистов существуют две основные школы. Одна из них считает, что лучший способ включить децентрализованные, неиерархические институты в социалистическую модель состоит в том, чтобы предоставить ведущую роль силам рыночной конкуренции. Ее представители отрицают тезис о том, что конкурентная рыночная система может функционировать лишь в рамках капитализма. Они утверждают, что социалистическая критика капитализма относится в действительности к ценностям, а не к конкретным экономическим институтам, таким, как рыночные отношения или централизованное планирование, и реально важно то, чтобы основные социалистические ценности – экономическая справедливость, солидарность и демократия – были встроены в новую систему. Эти ценности не могут быть реализованы в капиталистической системе из-за свойственных ей больших различий в доходах и богатстве, индивидуалистической этики и той угрозы для подлинной демократии, которую представляет политическая сила богатых. Однако, по их мнению, эти ценности достижимы посредством рыночного социализма.

Идея рыночного социализма восходит, по крайней мере, к 1930 м годам, и гибель советской системы привела к возобновлению интереса к этому подходу. Нынешнее поколение рыночных социалистов предлагает систему, в которой предприятия, ориентированные на получение прибыли, конкурировали бы друг с другом на рынках, но собственность на предприятия отличалась бы от традиционной капиталистической формы. Право собственности на предприятие может быть дано государственной организации, работникам предприятия или распределено в обществе таким образом, чтобы обеспечить относительно равномерное распределение акций среди населения. Предполагается, что в каждом из этих вариантов предприятие, как правило, не будет иметь доступа к государственным субсидиям, но должно будет добиться успеха в конкуренции за благосклонность потребителей, чтобы выжить.

Рыночные социалисты доказывают, что такая система сможет стать столь же эффективной и технологически прогрессивной, что и капиталистическая, но без проблем последней. В результате устранения капиталистического типа частной собственности на предприятия эксплуатация работников также будет ликвидирована, и вместе с ней – один из основных источников тех больших различий в богатстве и доходах, которыми характеризуется капитализм. Но рыночные социалисты – не сторонники нерегулируемой рыночной системы, они видят необходимость значительного вмешательства государства в рынок. Они отвергают утверждение теоретиков свободного рынка, согласно которому распределение ресурсов исключительно через рынки, не подвергающиеся регулированию, приведет к максимальному благосостоянию общества. При рыночном социализме государство будет перераспределять доходы для сокращения неравенства, порождаемого рынком, и обеспечивать социальную защиту тем, кто не может получить достаточный доход в результате рыночной деятельности. Государство, как предполагается, будет регулировать рыночную активность, чтобы предотвратить монополизацию, ущерб для окружающей среды, не допустить работ или продуктов, опасных для жизни и здоровья. Оно будет использовать налоговую и денежно-кредитную политику, чтобы избежать высокой безработицы или инфляции. Согласно некоторым версиям, государство также будет играть определенную роль, направляя инвестиции и формируя долгосрочную модель экономического развития. Утверждается, чт*о при отсутствии класса богатых капиталистов, который бы выступал против государственного вмешательства в рынок, такое вмешательство было бы и более успешным, и более надежным.

Рыночный социализм можно рассматривать как одно из возможных решений тех проблем, которые были созданы чрезмерной централизацией и иерархическими отношениями, присущими советской модели. При нем централизация была бы заменена децентрализацией, когда экономические решения принимались бы руководителями множества конкурирующих предприятий, а не представителями центрального планирующего органа. В своей наиболее распространенной версии рыночный социализм также заменил бы рабочим контролем иерархические отношения на производстве внутри предприятия, характерные как для государственного социализма, так и для капитализма.

Вторая школа выступает за альтернативный подход, известный как демократическое, или партисипативное, планирование. При этом подходе предполагается, что вместо централизованной, иерархической формы планирования, свойственной советской модели, будет действовать децентрализованная, партисипативная форма планирования. Все экономические решения будут приниматься на уровне настолько децентрализованном, насколько это совместимо со сферой действия данного решения. Местные и региональные плановые органы будут играть важную роль в экономическом планировании, оставляя в ведении центрального органа планирования только те аспекты экономической деятельности, которые безусловно требуют координации в центре. Все планирующие органы будут построены на демократической основе, с включением представителей, избранных от всех соответствующих групп, затрагиваемых принимаемыми решениями.

В отличие от иерархической формы планирования, характерной для советской системы, демократическое планирование будет основываться на переговорах и компромиссах в разработке и реализации экономических планов и в разрешении конфликтов интересов, возникающих в процессе экономической деятельности. Внутри плановых органов этот процесс переговоров и достижения компромисса будет применяться при взаимодействии представителей различных групп. На основе переговоров и компромиссов также будут строиться отношения между плановыми органами на центральном, региональном и местном уровнях. Предприятия также будут структурированы таким образом, чтобы при принятии решений предприятия право голоса было обеспечено для всех групп, затрагиваемых его деятельностью. Основные полномочия в принятии решений внутри предприятия будут у работников, но в совете предприятия будут также представители потребителей и местного (территориального) сообщества, наряду с представителями работников.

Сторонники демократического планирования доказывают, что этот подход поможет избежать таких проблем, порождаемых конкурентными рынками, как бизнес-циклы, безработица, неравенство и тенденция к разрушению окружающей природной среды. Они также подчеркивают, что активное участие населения в такой системе планирования расширило бы возможности простых людей, и утверждают, что это было бы лучшим воплощением социалистической концепции контроля экономического и социального развития со стороны народа.

Как мы видели, план Горбачева по преобразованию советской экономики содержал элементы обоих этих подходов. Действительно, трудно себе представить, как крупномасштабная экономическая система с взаимными зависимостями могла бы вполне удовлетворительно функционировать без некоторых элементов как государственного регулирования, так и рынка. Будущий демократический социализм должен включать институты и того, и другого типа. Сложные проблемы связаны с тем, как сочетать эти два различных институциональных инструмента, чтобы прийти к децентрализованной, неиерархической форме социализма.

Третье требование к социалистической системе состоит в том, что в ней не должно быть тенденции к порождению привилегированной и доминирующей элиты. Демократическое государство и отсутствие централизованного иерархического планирования не позволят существовать той разновидности олигархической политической элиты, которая правила в советской системе. Но наличие демократического государства само по себе не гарантирует того, что не возникнет и не станет господствовать в системе привилегированная элита другого типа.

При капитализме класс, владеющий средствами производства, имеет огромную власть в экономике. Его экономическая власть переводится во власть политическую, что делает капитализм системой, где господсгвует экономическая элита. То, что при демократическом социализме концентрированная частная собственность на средства производства не допускается, исключило бы этот источник господства элиты. Если собственностью на капитал обладают лишь, в определенной комбинации, государственные структуры и работники предприятий, невозможно существование отдельного класса собственников. Те рыночно-социалистические схемы, в которых предполагается допустимым косвенное владение капиталом гражданами, как правило, включают условия, которые бы предотвратили накопление такой собственности в руках меньшинства частных владельцев.

В состоянии ли социалистическая система с демократическим государством и некоторым сочетанием демократического планирования и сил рынка избежать господства какой-то элиты – невозможно предсказать с полной определенностью. Один из главных уроков советского опыта – в том, что правящая элита может возникнуть из группы, которой институты социалистической системы позволяют со временем накапливать привилегии и власть. Небольшая группа рево-люционеров-идеалистов породила привилегированную правящую элиту в Советском Союзе.

Существуют два возможных источника возможного возникновения новой правящей элиты при демократическом социализме. Силы рынка неизбежно порождают значительное неравенство в доходах и богатстве, и будет действовать тенденция, способствующая занятию теми, чьи конкретные таланты и наклонности в наибольшей степени «вознаграждаются» при рыночной системе, высокого положения в экономике. Они могут оформиться в виде экономической элиты, обладающей соответствующим самосознанием, и в конце концов – стать господствующей силой в системе. В какой-то момент они даже могли бы попытаться устранить ограничения на накопление производственных активов физическими лицами.

Второй потенциальный источник формирования обладающей привилегиями и властью элиты в условиях демократического социализма скрыт в механизме демократического планирования. Не все в равной степени имеют те специфические навыки и мотивацию, которые ведут к успешной деятельности в органах партисипативного планирования и управления. У некоторых это получается очень хорошо и доставляет удовольствие, в то время как у других меньше навыков и слабее мотивация для такого рода деятельности. Может сформироваться класс менеджеров и специалистов по планированию, которые начнут доминировать в управленческих и плановых органах системы. Если они найдут способ гарантировать свое институциональное положение и используют это положение для накопления привилегий и власти, они, возможно, будут постепенно превращаться в политическую элиту, в чем-то схожую с элитой при государственном социализме.

Никакие институты не могут дать абсолютную гарантию против появления привилегированной правящей элиты в большом, взаимозависимом обществе. В демократической социалистической системе основными механизмами, предохраняющими от такого исхода, по-видимому, были бы: широкое рассредоточение собственности и доходов плюс готовность широких масс населения принимать участие в процессах управления и планирования. В конечном счете, только прочные и развитые ценности равенства (эгалитаризма) и участия в принятии решений у населения смогут предотвратить появление новой элиты, которая со временем установила бы новую форму господства элиты над большинством. Но в этом отношении демократический социализм имел бы значительное преимущество как перед капитализмом, так и перед государственным социализмом, основные институты которых господство привилегированной элиты гарантируют.

Сказанное оставляет без ответа многие вопросы. Будет ли демократическая социалистическая система экономически работоспособной? Как она будет работать в тех областях, где, как выяснилось, советский государственный социализм оставлял желать лучшего? Будет ли она эффективно использовать ресурсы? Будет ли она эффективно удовлетворять желания и нужды потребителей? Будет ли обеспечивать действенные стимулы к работе? Будет ли способствовать быстрой разработке новых продуктов и процессов? Будет ли принимать меры против разрушения природной среды? Будут ли процессы коллективного принятия решений в ней совместимы с индивидуальной свободой? Сможет ли она сравняться с конкурирующей системой – капитализмом – и превзойти ее по этим и другим критериям?

Такие вопросы очень важны для будущего социализма. Мы считаем, что у демократического социализма есть потенциал для того, чтобы преодолеть проблемы несовершенной и ныне не существующей советской версии, и что на поставленные выше вопросы, касающиеся его потенциала, можно дать утвердительный ответ. Но для того, чтобы дать обоснование данной позиции, нам потребовалось бы выйти за рамки уроков, извлекаемых из советского опыта, на котором сосредоточено внимание в этой книге.

Советский опыт показал, что система, основанная на государственной собственности и экономическом планировании, может работать и в течение определенного периода вести к неравномерному экономическому прогрессу. Но основные уроки этого опыта носят отрицательный характер. Мы узнали, каких аспектов социалистической системы следует избегать, поскольку они не только противоречили первоначальному социалистическому идеалу, но и, в конечном счете, лишь способствовали подрыву экономических показателей и политической жизнеспособности системы. Мы теперь знаем больше, чем было известно в 1917 году, до всех попыток построить социалистическую систему. Но у нас по-прежнему нет позитивного исторического образца успешного демократического социализма.

Однако, хотя капитализм сильно изменился за последние два века, условия, первоначально побуждавшие искать ему альтернативу, по большей части не исчезли. За последние десятилетия тот процесс, который ранее привел к неоспоримому улучшению материального положения миллионов людей в промышленно развитых капиталистических странах, по-видимому, пошел в обратном направлении. В большинстве этих стран, одновременно с быстрым ростом богатства меньшинства, жизнь основной части населения характеризовалась, в той или иной комбинации, снижением доходов, все большей неустойчивостью занятости, исчезновением структур социальной защиты, растущей бедностью в городах, упадком «общественных служб», доминированием коммерческих критериев все в новых и новых сферах жизни, усугубляющимся экологическим кризисом. В «развивающемся заново» капитализме в бывших странах государственного социализма условия стали еще хуже – такими, как во многих странах Африки, Азии и Латинской Америки, обычно именовавшихся странами «третьего мира». Пока эти условия сохраняются, отсутствие какого-либо позитивного исторического образца успешного демократического социализма вряд ли послужит сдерживающим фактором против новых попыток построить социалистическую систему – не в большей мере, чем отсутствие исторического образца в прошлом могло сдержать первую попытку в 1917 году.

Преждевременно интерпретировать гибель государственного социализма как конец социалистического вызова капитализму. Советская система была лишь первой попыткой построить масштабную эгалитарную и основанную на сотрудничестве альтернативу капитализму. То, что первая такая попытка, осуществлявшаяся в крайне неблагоприятных условиях, добившись определенных достижений и страдая множеством больших и малых изъянов, в конце концов завершилась крахом, – неудивительно. Потерпела поражение искаженная версия социализма, а не социализм как таковой. В конце концов, капитализм впервые возник, – как потом оказалось, преждевременно, – в XIV веке в нескольких городах-государствах северной Италии. Этот «первенец» капитализма не выжил, и только через несколько веков в других странах Европы прочно утвердилась новая система. Важнейший урок опыта и краха советской попытки построить социализм – в том, что мы присутствуем не при конце социалистического вызова капитализму, а все еще при начале.

Глава 4. Двадцать лет спустя: уроки и вызовы социализму XXI века

Не подлежит сомнению, что поражение социализма в Европе, в первую очередь разрушение СССР, привели не только к коренным изменениям в отдельных странах, но и во всём мире. Фактически человеческая цивилизация оказалась отброшенной назад – и в сфере безопасности и мира, социальных достижений, качества жизни. Исчезновение противовеса глобальной капиталистической системе вылилось в геостратегическую катастрофу, усилился натиск правых консервативных политических сил. Поэтому, оценивая прошлое, историю, без чего невозможно разобраться в настоящем и будущем, левым силам приходиться находить свои приоритеты, то главное звено, ради которого мы занимаемся критическим осмысливанием нашего наследия – позитивного и негативного. Поэтому требуется учёт той мировой ситуации, на фоне которой мы сегодня действуем.

Востребована исторически справедливая оценка Октябрьской революции и пройденного после неё пути. Этому противоречит как и апологетика всего прошлого, так и исторический ревизионизм, очернительство. По-моему, недостаточно было бы идти по пути подведения итогов по бухгалтерскому балансу – плюсы-минусы, методом подведения итогов по принципу с одной стороны – с другой стороны. Ведь Октябрьская революция изменила мир, и многие достижения советского периода оказались прорывом для прогресса всей человеческой цивилизации. То есть была и определяющая сторона, связанная с жизнью и трудом целых поколений. То есть требуется не только абстрактный теоретический разбор, но и учёт человеческого фактора, заслуживающий всяческого уважения.

Испытание властью

«Могут ли большевики удержать власть?», спрашивал Ленин в 1917 г. Они смогли, потому что после февраля 1917 г. ни одна другая политическая сила – ни царское самодержавие, ни Временное правительство, ни кадеты и другие политические группировки вроде эсеров – не могли решить стоящие перед тогдашней Россией проблемы. Абсурдно звучат и сегодня попытки представлять Октябрьскую революцию заговором, роковой случайностью. Большевики своими лозунгами, декретами о мире и земле, «Вся власть Советам» завоевали доверие масс. Гражданская война же была навязана Советской России внутренней реакцией, внешней интервенцией в условиях вражеского окружения. Политика и тактика Ленина же опирались на трезвую, строго объективную оценку классовых сил в стране, окружающих её стран, ситуации в мире, а также на учёте опыта революционного движения[334].

70 лет спустя выяснилось, что и коммунисты могут потерять власть и доверие народных масс. По-особому подтвердилась мысль Клаузевица «Извне Россию не победить, это смогут только её внутренние проблемы». Не говоря уже о Ленине, который предупреждал: «Ничто не может так навредить нашей революции как мы сами». Советскую власть не удалось победить ни в гражданской войне, ни через интервенцию, ни в Великой Отечественной войне против немецких фашистских агрессоров. Более того, решающий вклад Советского Союза в победе над фашизмом спас человеческую цивилизацию.

Сейчас мы являемся свидетелями исторического регресса, реванша реакционных сил, стремящиеся достичь своих геостратегических целей против России, используя как её внутренние проблемы, так и помимо военно-стратегических средств весь потенциал в политической, экономической, идеологической и психологической сферах. И, кстати, главные направления их действий против России весьма схожи с планами германского Генерального штаба во время Первой мировой войны – Балтика, Украина, Кавказ, а сейчас и Центральная Азия.

Оказалось, что, как например, и во время Французской революции, когда произошёл раскол между жирондистами и якобинцами, и революционные силы, коммунистические партии проходят испытание властью (так, Янош Кадар, первый секретарь ЦК Венгерской социалистической рабочей партии в интервью журналу «Огонек» говорил, что коммунисты проходят через два рода испытания преследованиями и пытками, которые, по его мнению, выдержали большинство, и испытание властью, которое нельзя сказать, что его выдержало большинство).

Встаёт вопрос, почему так случилось? Почему под другим знаком качества сложилась в конце 1980-х – начале 1990-х гг. ситуация трагически похожая на февраль 1917 г.

В ряде публикации, в мемуарах были уже освещены причины поражения социализма в экономической политике, разного рода деформации в политическом механизме, перерождение в рядах партии, идеологический догматизм и теоретический застой и т. д. Много написано и о перестройке.

Но с этого ли стоит начинать разбор причин поражения?

Каким было обращение с марксизмом-ленинизмом, опытом мирового революционного движения и социалистических стран?

Необходимо признать, что на практике во многом обозначился отход от коренных положений Маркса, Энгельса и Ленина. Этот отход не может быть оправдан одними историческими условиями, которые классики не могли предвидеть. Нарушены или недостаточно учтены были на практике многие азы политэкономии, исторического материализма, научного социализма.

Марксистско-ленинское учение превращалось в своего рода вероисповедание. Господствовали начётничество, жонглирование цитатами в отрыве от контекста и исторических условий (см. Красную книжку изречений Мао Цзэдуна). Исторические закономерности подавались механически чуть ли не как автоматизм общественного развития. Выхолащивалась живая душа марксистско-ленинского учения – диалектика, игнорировались противоречия в их единстве, особенно в ходе социалистического строительства. Часто руководители не обладали должными знаниями, особенно в области экономики.

Преданы были забвению уроки Парижской Коммуны, как например, обеспечение общественного контроля, конкретной отчётности перед избирателями, отзыв депутатов. Недостаточно учитывалось своеобразие развития социалистических стран, тот опыт, который они вносили в теорию и практику строительства нового общества.

Вызов тут может быть один – не просто назад к Марксу, а с ним, с учётом его творческого существа, диалектического метода вперёд к решению современных задач в поисках альтернативы, социалистической ориентации.

Некоторые уроки теории нового общественного строя

В первую очередь стоит отметить, что не было целостной теории строительства социалистического общества. Скорее провозглашённые в 1950-е годы общие закономерности социализма во многом носили аподиктический (неоспоримый) характер. Ленин трезво оценивал отсутствие экономического базиса для «введения» социализма в России и не делал ставку на решение вопроса собственности путём насилия (что было навязано гражданской войной и саботажем, и тем, что надо было выжить). Отмену частной собственности он скорее предпочитал добиться не административным, а экономическим путём. То есть, решение вопроса «кто кого?» Ленин видел в результате экономического соревнования между общественной и частной собственностью в сфере ключевых отраслей экономики. Об этом можно проследить в таких работах Ленина, как «Первоначальный набросок Апрельских тезисов 1917 г. (т. 31), «Очередные задачи советской власти» в апреле 1918 г., в его речи перед Московским партактивом в ноябре 1918 г.

Для Ленина был характерен поиск на основе накапливания практического опыта (государственный капитализм, кооперация, учёт и контроль, научиться управлять и торговать, преодоление трудностей управления как специфическая задача), а не провозглашение абсолютных решений, рецептов. В этом смысле стоит учесть, что элементы нэпа (новой экономической политики) применялись не только лишь после Кронштадтского восстания 1921 г., а уже в весьма короткий сравнительно мирный период между ноябрём 1917 г. и маем 1918 г… Имелось тогда в виду наладить нормальные отношения с теми экономическими силами, которые были способны к сотрудничеству.

В ходе военного коммунизма государство оказалось вынужденным многие задачи брать на себя без учёта экономической целесообразности. Гражданская война, интервенция, отказ русской буржуазии от сотрудничества с советской властью привели к тому, что большая часть частной собственности в производственном секторе в 1921 г. была насильно национализирована.

Ленин резко возражал против всякого рода утверждений о готовых схемах и рецептах социализма, требовал творческого подхода к строительству нового общества с учётом специфики России. Хочу обратить внимание особенно на ленинские работы в т. т. Полного собрания его сочинений (т. 31, 34–37). В этих работах можно найти такие и сегодня весьма актуальные замечания и соображения:

– «дать характеристику социализму – мы не в состоянии…»[335];

– «как будет выглядеть построенный социализм – этого мы не знаем…»

– «ещё не созданы кирпичи, из которых сложится социализм», «надо быть как можно осторожнее и точнее»[336];

– «мы не претендовали на то, что мы знаем точную дорогу»[337];

– «сколько ещё этапов будет переходных к социализму, мы не знаем и знать не можем…»[338]

(см. Лю Шаоци: есть несколько социализмов – советский, китайский, шведский; Вальтер Ульбрихт: «социализм как относительно самостоятельная общественная формация»; Дэн Сяопин: «переходя реку, нащупать ногами камни и найти брод» – длительный переходный период к социализму).

Ленин выступал (см.: Апрельские тезисы) не за немедленное «введение» социализма, а за систематический постепенный переход Советов рабочих депутатов к контролю общественного производства и распределения продуктов.

Примечательно и отношение Ленина к трудовому крестьянству: «Всякий сознательный социалист говорит, что социализм нельзя навязывать крестьянам насильно и надо рассчитывать лишь на силу примера и на усвоение крестьянской массой житейской практики»[339].

Таким образом, Ленин к вопросам преобразования частной собственности подходил, учитывая положение Маркса: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[340].

Вспомним, какой длинный путь прошла Советская страна, пока Ю. В. Андропов на Пленуме ЦК КПСС и в других выступлениях призвал по-новому подойти к существующему в СССР общественному строю (мы не знаем точно, в каком обществе мы живём, длительный путь человека к чувству собственника, необходимые коррективы в экономической и национальной политики и т. д.)

Некоторые уроки практики создания нового общества

Отход от коренных положений марксистско-ленинского учения, извращение научного социализма в значительной мере проявились в толковании и практическом решении проблем собственности, недооценки решающей роли экономики (экономические отношения, которые по Ленину сильнее, чем любая политическая воля), значения закона стоимости и роли насилия. Именно в этих вопросах особая ответственность лежит на Сталине. Он игнорировал роль закона стоимости, рынка, двойственный характер товара, отношений между абстрактной и конкретной работой, индивидуальной и общественной работой. С этим связаны серьёзные деформации и большие жертвы в ходе индустриализации и коллективизации.

Немецкий коммунист Вальтер Рюге, проведший 14 лет как «враг народа» вдали от Москвы в своей книге «Плывущие льдины у Енисея» (стр. 16) назвал главным преступлением Сталина следующее: «Для поколений, нынешних и будущих, он хладнокровно линчевал великое видение освобождения труда».

Последствия этих деформаций проявились в уравниловке, волюнтаризме, развитии теневой экономики. И всё это – в условиях, когда капитал оставался доминирующем в мировой экономике. Отчуждение трудящихся от собственности и производства, анонимность собственности, бюрократизация, перерождение в рядах партии и общества привели к деформации политической системы, к кризису в партии и общества. Случилось то, от чего предостерегал Энгельс в «Анти-Дюринге»[341], что «… никому не придёт в голову опошлять современный научный социализм и низводить его до специфически прусского социализма господина Дюринга».

Всё выше сказанное подтверждает, что неправомерно распад СССР, других социалистических стран Европы считать только результатом предательства Горбачёва, неспособностью прежних руководителей. Существовала питательная почва для всякого рода развития в «не туда». Однако и не было фатальной неизбежности разрушения социалистической системы в Европе, последовавшего в силу прежде всего внутренних, а также внешних причин. Сказалось и непоследовательность в попытках экономических реформ, исправления ошибок. XX съезд КПСС, ограничиваясь разоблачением культа личности и общего призыва к возврату к ленинским принципам партийной и общественной жизни, оказался незавершённой симфонией. Волюнтаризм, принятие программы строительства коммунизма в условиях незрелого социализма, застой теоретической работы наглядно продемонстрировали, что дело не просто в смене руководства, а в коренном изменении принципов функционирования общества, экономического и политического механизма. Не был реализован правильный лозунг об органическом соединении результатов научно-технической революции с достижениями социализма. Не были сделаны необходимые выводы из стратегии приспособления империализма к изменившимся условиям.

Сказались потеря реалистического подхода к определению эпохи, социализма, оценки международной ситуации, соотношения сил, роли экономического соревнования и военно-стратегического паритета к изменившимся национальным и интернациональным условиям борьбы за мир, безопасность и социальные преобразования. Извращённо толковалась диалектика национального и интернационального в политике коммунистических и рабочих партий.

Вызовы поискам социализма XXI века

1. Социализм XXI века – вопрос, который стоит на повестке дня и тем самым не является предметом далёкого будущего. Не только в Латинской Америке, но и во многих других странах различные политические силы ищут новые подходы к решению социальных проблем. Вокруг них развернулась широкая дискуссия, в которой востребовано активное, конструктивное и критическое участие всех левых сил.

2. Социализм XXI века не представим без учёта уроков и опыта в развитии антикапиталистической альтернативы XXI века. Левые силы в интересах своей успешной деятельности не могут, как отмечал Маркс, освобождаться произвольно и выборочно от того «обширного багажа» и таким образом и от тяжкого, трагического исторического опыта революционного движения.

3. Необходим чёткий анализ нынешней ситуации в мире и в отдельных странах, тех глобальных вызовов, которые встают на первый план в борьбе за спасение человеческой цивилизации от новых угроз, включая от формирования глобальной неоимперии. Противостоять этим угрозам требует национальных и интернациональных усилий, тесного взаимодействия, развития новых форм и методов борьбы.

4. Сохраняется главное противоречие между трудом и капиталом, в которое на стороне труда втянуто абсолютное большинство населения. Социальный базис антикапиталистических настроений значительно расширился и состоит из самых различных социальных слоев. В наибольшей степени это проявляется в растущем понимании социального содержания борьбы за мир, безопасность и решение судьбоносных глобальных проблем.

5. Во многом по-новому стоит вопрос создания широких движений, союзов, новых форм и методов их взаимодействия с учётом последствий и возможностей информационной революции.

Глава 5. Кто виноват?[342]

К вопросу об ответственности Маркса и марксизма за практики СССР

«Не вызывает сомнений то, что я не марксист»[343].

Одним из центральных для европейской истории является вопрос какую роль Карл Маркс и его теория, названная марксизмом, на самом деле сыграли в русской Октябрьской революции 1917 года и какой является их ответственность в развитии Советского Союза. Сам Маркс был европейцем и марксизм родился в Европе. Однако, благодаря контактам русских социал-демократов со Вторым интернационалом марксизм «дошел» и до страны, которая зачастую не рассматривается частью Европы[344]. И все же именно в России марксизм впервые «пришел» к власти и оформился в государственную идеологию, которая оправдывала все те ужасы, которые пришлось пережить миллионам людей. В одной из самых читаемых в истории книг авторы идеологии чествовались в катехизисной форме.

Маркс и Энгельс, великие учителя пролетариата, дали понять, что социализм – не выдумка мечтателей (утопистов), но неизбежный результат развития современного капиталистического общества. Маркс и Энгельс учили пролетариат осознавать свои классовые интересы и объединяться для решительной борьбы против буржуазии. Маркс и Энгельс открыли законы капиталистического развития общества и научно доказали, что развитие капиталистического общества и классовая борьба неизбежно должны вести к падению капитализма, победе пролетариата, диктатуре пролетариата. Но для того, чтобы победить старый мир и создать новое, бесклассовое общество, пролетариату необходимо иметь собственную рабочую партию, которую Маркс и Энгельс называли коммунистической партией[345].

Для многих, кто не был близко знаком с сочинениями Маркса и Энгельса, написанное представлялось довольно хорошим резюме того, чему они учились. Если добавить к этому и то, что, автором текста, вероятно, стал Сталин, то связь между марксизмом и его политикой приобретает более интимный характер. Открытие после распада Советского Союза архивов и исследований, касающихся личной ответственности Сталина за лишения и смерти миллионов людей, показали, что сегодня можно «считать полностью доказаным, что сам Сталин был не только символом режима, но и ведущей фигурой, принимавшей основные решения и инициировавшей все правительственные действия какого-либо значения. Сталин не только обобщал и формулировал то, что он сам считал наиболее важными истинами марксизма, он также в конце своей жизни неоднократно перечитывал Маркса и Энгельса. При том, что, в основном, читал он Ленина. Публично он хотел быть воспринятым как марксист и таковым он считал себя на самом деле – письма Сталина и его рукописные заметки, сделанные в сочинениях Маркса, Энгельса и Ленина в последние годы Сталина, говорят о том, что он считал себя убежденным марксистом и наедине с самим собой[346].

Однако, то, что Сталин считал себя марксистом, совсем не означает, что на Маркса автоматически возлагается ответственность за то, что сделали его последователи. Ровно также как и нельзя возложить вину на Иисуса за Крестовые походы или инквизицию, или на пророка Мухаммеда за теракт 11 сентября в Соединенных Штатах. Но вопрос все же остается – в какой степени разработанные Марксом теоретические и политические идеи могли быть использованы его последователями для оправдания захвата власти во время русской революции в 1917 году, а затем для того, чтобы убить миллионы людей – как реальных, так и воображаемых противников режима. Именно этот вопрос и стал предметом рассуждений в следующем разделе этой статьи.

Маркс и Россия

Для самого Маркса и для многих из последующих марксистов центральным был вопрос о том, насколько обобщающим был его анализ капиталистического развития десятилетий середины XIX века и в какой степени остальной мир была обречен на тот же процесс. Казалось, что Маркс ответил на этот вопрос в достаточно ясной форме, когда он в 1867 году в предисловии к первому изданию «Капитала», написал:

… Классической средой капиталистического способа производства [с]… до сих пор остается Англия. Именно по этой причине стране остается служить в качестве основной иллюстрации моих теорий. Однако, если немецкий читатель захочет фарисейски пожать плечами по поводу условий британских промышленных и сельскохозяйственных рабочих или оптимистично успокоить себя тем, что в Германии все еще не так плохо, то я должен сказать ему: de te fabula narrator! (о тебе речь идет)… Промышленно развитая страна показывает менее развитой лишь картину ее собственного будущего[347]. Для политических и стратегических дебатов в русском революционном движении этот вопрос имел особое значение. Представление о том, что капиталистический способ производства будет вытеснять все докапиталистические формы хозяйства, являлся доминирующим в социал-демократическом движении на рубеже XIX и XX веков и поэтому определяющим в русских дискуссиях стал вопрос о том, какой именно должна быть предстоящая анти-царская революция. То, что русское самодержавие являлось феодальным режимом, было ясно и в соответствии со схемой способа производства Маркса – «азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный» – будущая революция должна была быть буржуазной, которая по примеру французской революции 1789 года должна была привести к созданию буржуазного общества. К социалистической революции социал-демократы могли быть готовыми только лишь после определенного периода капиталистического развития, так как, согласно Марксу, «общественная формация никогда не погибнет прежде, чем не разовьются все производительные силы, у которых в формации имеется достаточно пространства, и новые, более высокие формы производства никогда не проявятся пока их материальные условия существования не созрели в недрах старого общества»[348].

Проблема осложнялась тем, что в России существовало другое социалистическое течение, которое конкурировало с социал-демократией и которое не принимало «фазовую модель» Маркса. Движение называлось «народники» и из него в 1902 году образовалась эсеровская партия. Народники, как и социал-демократическое течение, не были однородными и в их среде существовало несколько направлений, но общим для них всех являлось то, что они верили и надеялись, что Россия сможет пропустить капиталистическую фазу и перейти непосредственно от существующего феодального общества к социалистическому. Почвой для такого «исторического прыжка» и возложенных ожиданий, считалась древняя традиция, получившая развитие в русских деревнях, – община. Она представляла собой форму правления, где различные крестьянские хозяйствующие семьи с помощью старейшины коллективно решали, что и когда сеять и жать, как вести уход за скотом и когда необходимо сделать перераспределение земель в зависимости от размера семей и их домашнего хозяйства.

Первый том «Капитала» К. Маркса был переведен на русский язык в 1872 году и сразу же имел успех[349]. В отличие от того, как воспринимали «Капитал» в Германии (где, кроме того, книга продавалась очень вяло) теория Маркса в России не воспринималась как теория, согласно которой буржуазное общество являлось предпосылкой для социализма, который бы стал «естественной исторической необходимостью».

Теория Маркса рассматривалась больше как углубленная критика капитализма со всеми его искаженными формами и ужасными условиями. Поэтому Маркс оказался популярным среди народников, которые надеялись, что можно было пропустить этот этап. В период с 1873 по 1874 годы несколько тысяч сторонников народника Михаила Бакунина и Петра Лаврова[350] подались в русские деревни для того, чтобы убедить крестьян восстать против царской империи, но все эти «хождения в народ» потерпело фиаско. Крестьяне покачивали головами и считали пришедших агитаторов сумасшедшими – а среди них были, в основном, студенты, вернувшиеся после учебы в Швейцарии, где тогда жил Бакунин. Не качавшие головами крестьяне шли в ближайший полицейский участок и заявляли на пришедших. Большинство из народников оказались арестованными, посаженными в тюрьму или отправленными в Сибирь.

Именно в этот период порвал с народнической организацией «Земля в Воля» «отец русского марксизма» Григорий Плеханов. Организация после неудачи «хождений в народ» становилась все более террористической. После нескольких неудачных попыток покушения на царя, одной из групп террористов, основавшей новую организацию «Народная воля», в конце концов, удалось в марте 1881 года совершить убийство царя Александра II. В январе 1880 года во избежание ареста Плеханов уехал за границу. Он не возвращался на родину до тех пор, пока в 1917 году не был свергнут царь. В 1880 году он основал новую организацию «Черный передел», в названии которой отразилась старая мечта русского крестьянства о получении обрабатываемой им земли после гигантского передела.

Несколько лет спустя – в 1883 году, когда умер Маркс, он создал вместе с четырьмя другими русскими эмигрантами в Женеве «Группу освобождения труда»[351]. Публикацией брошюр и статей, тайно перевозимых в Россию, большинство из которых конфисковывалось полицией и цензурой, группа начала распространять свое восприятие идей Маркса. И именно этот перевозимый материал повлиял на формирование представления о марксизме будущими лидерами русского социал-демократического движения, включая Ленина[352].

В 1881 году в попытке выяснить основные для русского революционного движения стратегические проблемы один из членов группы Плеханова – Вера Засулич[353] написала Марксу в Лондон и спросила, какого мнения он был сам в вопросе по поводу того, может ли Россия пропустить капиталистическую стадию. Видно, как Маркс боролся со своим ответом Засулич в четырех сохраненных черновиках.

Проблема для него заключалась в том, что те, кто называли себя его учениками, исходили из написанного им в первом томе «Капитала». Но с тех пор он изменил свою позицию. В 1869 году, когда имелись планы по переводу «Капитала» на русский, Маркс начал изучать этот язык, чтобы суметь полностью погрузиться в ситуацию там и ближе изучить роль общины в русском обществе[354]. Кроме того, Маркс был высокого мнения о русских революционерах «Народной Воли», однако, его восприятие русских, которые стали называть себя «марксистами», носили несколько заниженный характер[355].

Менять свою позицию Маркс начал еще раньше, что заметно, если сравнить немецкие издания 1867 и 1873 годов с французским изданием «Капитала». В немецких изданиях Маркс пишет, что экспроприация собственности крестьян является основой первоначального накопления капитала, и что это имеет различные формы, проходит различные стадии в разных странах. Это «только в Англии она получает свою классическую форму». Во французском издании 1872–1875 гг. – что стало не только переводом немецкого издания, но и версией, которую Маркс самостоятельно обработал и отредактировал[356], он уточняет, что даже если этот процесс до сих пор завершен только в Англии, «все другие западноевропейские страны последуют тем же путем»[357]. Может показаться, что это разъяснение говорит, в основном, то же, о чем Маркс написал в первом издании «Капитала» в 1867 году, но главное здесь то, что Маркс проводит границу между Западной и Восточной Европой, где Россия является частью последней.

Развитие взглядов Маркса по этому вопросу можно видеть и в письме, написанном осенью 1877 или 1878 года в русский журнал «Отечественные записки». В одной из статей журнала Маркс был обвинен в том, что в главе «Капитала» о «так называемом, первоначальном накоплении» он описал «историко-философскую теорию об универсальном поступательном развитии»[358]. В своем ответе, которые никогда не отправил, Маркс написал, что «критика превратила мой исторический очерк о возникновении капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию общего развития, который применяется ко всем народам, независимо от того, в каких исторических обстоятельств они находятся…» Это, по словам Маркса, «как оказывает мне слишком много чести, та и дискредитирует меня». Что касается вопроса о роли коллективного совета деревни в возможном переходе к социалистическому обществу, то Маркс написал, что он пришел «к выводу, что, если Россия продолжит идти по пути, взятому в 1861 года [когда было отменено крепостное право], то она упустит удобный шанс, когда-либо данный нации историей, и вместо этого будет вынуждена подчиниться всем роковым переменам капиталистического режима»[359].

Вопрос о развитии России и роли общины в этом, по его мнению, являлся еще не решенным. Вот почему ему было так трудно ответить на вопрос Веры Засулич, особенно после того, как у него сложились хорошие отношения с «Народной волей» – в Лондоне его посетил представитель организации и был очень хорошо принят, кроме того, ему прислали программу, которая была адресована русским рабочим[360].

Более того, Маркс высоко оценил убийство Александра II и описал группу, совершившую акцию, как «мужественных людей без драматических поз, откровенных, реалистичных и героических»[361]. В своем первом длинном наброске ответа Засулич он пишет, что «русские «марксисты», о котором вы говорите, мне совершенно неизвестны»[362].

Это предложение не включено в краткий ответ, который был, в конце концов, отправлен. В своем ответе он цитирует свои собственные слова, взятые из французского издания «Капитала», в котором он подчеркивает, что тем же путем, что и Англия, пойдут страны Западной Европы. Поэтому его ответ Засулич стал таковым: Анализ «Капитала» не дает никаких оснований ни за, ни против жизнеспособности русской общины. Но сделанные мною специальные исследования, в том числе поиск первоисточника, убедили меня в том, что община является опорным пунктом возрождения России. Но для того, чтобы это было осуществлено, следует устранить все неблагоприятные воздействия, атакующие ее со всех сторон, и затем обеспечить ее нормальными условиями для спонтанного развития[363].

Так что, вопрос, как это представлялось Марксу в 80-е годы XIX в., еще не был решен и зависел от ближайшего развития и исхода событий. Наконец, в предисловии ко второму русскому изданию Коммунистического манифеста 1882 года, появился один фактор, который ранее не существовал в анализе Маркса, а именно, что успех русской революции также зависит от революции на Западе. Здесь впервые в обсуждении темы русской крестьянской общины мы видим, отношения между революциями в России и на Западе считаются решающими в вопросе в какой степени община могла бы стать основой для строительства коммунистического общества в России.

Изменил ли Маркс свою позицию еще раз? Чем можно объяснить это внезапное соединение будущей русской революции с социалистической революцией на Западе, соединение, которое будет иметь большое значение для решения русских большевиков о взятии власти в октябре 1917 года?

Ответ на вопрос заключается в том, что, вероятно, не Маркс изменил свое отношение, так как не он написал это предисловие, а Фрвдрих Энгельс. Маркс, который был болен и находился в депрессии после смерти своей жены, позволил Энгельсу написать предисловие, но в одном из писем он утверждал, что «Энгельс продолжал твердо верить, что как только начнется русская революция, за ней последует германская революция»[364].

Энгельс и марксизм

Впервые в дискуссиях об ответственности Маркса и марксизма за развитие Советского Союза назовем имя Энгельс. О нем можно было упомянуть и ранее, так как он тоже с интересом следил за событиями в России (он начал изучать русский язык в 1852 году)[365], и был знаком с дебатами по поводу русской крестьянской общины[366]. В эссе, озаглавленном «Об общественных отношениях в России», написанном в 1875 году, он считает, что русская крестьянская община может стать основой для перехода к новому обществу, но только, если пролетарская революция уже будет реализована в Западной Европе[367]. Следовательно, не Маркс, а Энгельс связал русскую революцию с успешными революциями в Западной Европе. После смерти Маркса Энгельс разработал то мышление, которое все чаще стали называть «марксизмом» и которое не всегда было вполне созвучно с мыслями Маркса. Например, вопрос о роли общины в русской революции был полностью отвергнут Энгельсом, который вместо этого говорил о будущей капиталистической России[368].

Вклад Энгельса в разработку марксизма обсуждался много. Однако, имеются три момента, которые являются бесспорными и которые важно иметь в виду при анализе его вклада. Первым моментом является длительная интеллектуальная и политическая дружба Энгельса с Марксом. С того момента, как они встретились в Париже в 1844 году после того, как Энгельс послал статью в журнал Маркса «Немецко-французский ежегодник»[369] и до дня смерти Маркса, который умер, сидя в своем кресле 14 марта 1883 года (и эту картину застал пришедший навестить друга Энгельс), они были очень близки друг другу. В течение нескольких лет Энгельс «приносил себя в жертву», работая в семейной текстильной фирме Эрмен&Энгельс в Манчестере, чтобы иметь возможность обеспечивать Маркса и его семью. Для того, чтобы элементарно выжить, Маркс часто просил у Энгельса деньги, и, судя по переписке между ними, случаев разногласия между ними было не очень много. Частично потому, что Энгельсу было достаточно того, что во многом в их отношениях он занимал позицию подчиненного[370].

Вторым моментом, который, пожалуй, более важный, является то, что Энгельс пережил Маркса на двенадцать лет и что именно в период между 1883 и 1895 годами вырабатывались основы того, что называлось «марксизмом» и было воспринято как немецким, так и международным рабочим движением во Втором интернационале. В течение этих лет Энгельс был бесспорным авторитетом во всех теоретических и стратегических вопросах в рамках движения, а молодое поколение – Карл Каутский, Эдуард Бернштейн, Григорий Плеханов и другие, – писали ему – этому «старику» в Лондоне для того, чтобы проконсультироваться по различным вопросам. Наряду с этим Энгельс работал и над публикацией новых изданий Маркса и собственных работ. На основе оставленных Марксом рукописей редактировал и издал в 1885 и 1895 годах соответственно тома II и III «Капитала»[371]. В этой работе Энгельс сыграл не только большую, но и решающую роль в развитии марксизма[372].

Для понимания «Капитала», особенно третьей книги, важен тот факт, что именно Энгельс редактировал издание на основе написанных Марксом в 1864–1865 годы рукописей и что он полностью опустил все то, над чем Маркс работал в течение 70-х гг., главным образом, материал по России, – все это сделало книгу Маркса самой обсуждаемой[373]. По мнению некоторых исследователей, это означало, что вся «экономическая критика» Маркса стала восприниматься совершенно по-другому, чем считал Маркс. Интерес Маркса в события в России объяснялся не только его интересом к возможной революции там, но и тем, что он теоретически пока не решил проблему «естественной необходимости» капиталистической экономики во всех обществах[374].

Третьим пунктом, еще более спорным, является то, что именно Энгельс разработал теорию, которая стала философской основой марксизма: диалектика природы. Предысторией этой теории был давний интерес Энгельса к естественным наукам и его попытки увязать современное развитие естественных наук и с его собственными и теориями Маркса о развитии человеческой истории и современного капиталистического общества.

Утром 30 мая 1873 года у него, судя по всему, возникло видение. Энгельс бросается к письменному столу и описывает все в письме к Марксу[375]. В последующие годы он продолжал развивать свои мысли, и публично они были представлены в первый раз в полемике с немецким приват-доцентом Евгением Дюрингом, который в 70-е гг. XIX в. достиг определенной известности в немецкой социал-демократической партии. Лидеры «партии Маркса», в основном, Август Бебель и Вильгельм Либкнехт, призывали Маркса критиковать его теории, но Маркс был занят работой над вторым томом «Капитала» и изучением условий в России и, поэтому эту задачу, неохотно взял на себя Энгельс[376].

Результат критики Энгельсом Дюринга был опубликован в форме статьи в газете «Вперед» (Vorwirts, 1877–1878 гг.) и в том же году позже в виде книги «Анти-Дюринг». Если говорить о книге, которая представила марксизм более широкой аудитории, то ею стала именно «Анти-Дюринг», а также краткое резюме «Развитие социализма от утопии к науке», опубликованное на французском языке в 1880 году и переведенное на немецкий язык в 1882 г. Именно поэтому особый вклад Энгельса в марксизм – идея диалектики природы, в которой законы человеческой истории и капиталистического общества являются специальными законами тех законов, которые действуют в природе – являются важными для того марксизма, который развился в конце XIX в. и который затем развили каждый по своему Каутский, Плеханов, Ленин и Сталин[377].

Дискуссия по поводу вклада Энгельса в содержание и развитие марксизма, в основном, касалась роли диалектики природы во взглядах по поводу исторического развития и естественно необходимого коллапса капитализма в будущем, гарантировавшего исторический триумф социализма таким же вынужденным образом, как и законы природы[378]. В России эту теорию сформулировал Плеханов и назвал «диалектическим материализмом», который как Ленин, так и Сталин считали основной философией марксизма и который, таким образом, стал частью советской государственной идеологии и тем марксизмом, который для многих сегодня ассоциируется с Марксом[379].

Поэтому важным представляется вопрос; каким было отношение самого Маркса к попытке Энгельса разработать диалектику природы. Позиции исследователей и писателей по этому поводу очень разные. На вопрос особенно трудно ответить из-за трех факторов: во-первых, философские сочинения молодого Маркса были неизвестными, пока они не были опубликованы в 30-е годы XX в., и поэтому диалектика природы Энгельса (или диалектический материализм, который позже был сокращен до «диамата») стала философской основой в «пролетарском мировоззрении». Во-вторых, в сочинениях Маркса или в письмах между Марксом и Энгельсом, или между другими людьми, нет ничего, что однозначно указывало бы, что Маркс разделял взгляд Энгельса на диалектику природы. В-третьих, в предисловии ко второму изданию в 1885 году Энгельс написал, что Маркс, по большей части, разработал это мировоззрение, и что для них являлось само собой разумеющимся, «что это мое описание не было бы опубликованным без его ведома. Я прочитал ему всю рукопись до публикации»[380]. Известно также, что Маркс сам внес вклад в раздел о политической экономике, что указывает на то, что он принял подход Энгельса.

Все эти три фактора обсудили многие исследователи, и, несмотря на то, что отношение Маркса к диалектике природы Энгельса отнюдь не ясно, тем не менее, многие, как сторонники, так и те, кто критикует марксизм или коммунизм, соглашаются в том, что Энгельс в «Анти-Дюринге» описал точку зрения Маркса[381].

От марксизма к «энгельсизму»

О Марксе и Энгельсе часто говорят как об одном лице[382]. Быть может, в этом что-то есть, считает один из исследователей, ведь Энгельс понимал Маркса лучше, чем последний понимал самого себя и обращал мысли Маркса в более простой язык, который был более понятным для основной массы читателей[383]. Этим переплетением Маркса и Энгельса, восприятием их как близнецов, характеризовался подход не только тех, кто критически относился к их совместной работе, но и также представителей марксизма-ленинизма[384].

Тем не менее, против такой точки зрения по поводу гармоничных «близнецов», многие возражали, и не в последнюю очередь, западные исследователи по Марксу[385]. Многие делали резкое различие между естественнонаучным марксизмом Энгельса и более гуманитарным марксизмом Маркса. Особенно после возрождения в 60-е годы XX в. марксистской мысли некоторые стали даже утверждать, что Энгельс исказил подлинный марксизм (марксизм Маркса) и что поэтому Маркс не несет ответственности за последние события в Советском Союзе[386].

Как это представляется, многие, кто анализирует отношения между Марксом и Энгельсом (на разных уровнях), с самого начала имеют для себя ясную позицию, которую следует лишь подтвердить. Однако, вопрос этот не следует представлять в черно-белом свете, ведь Маркс и Энгельс не были ни идентичными интеллектуальными близнецами, ни совершенно противоположными мыслителями. Даже, казалось бы, простой вопрос: знал ли Маркс содержание «Анти-Дюринга», имеет разные ответы. Один из исследователей, в связи с утверждением Энгельса по поводу того, что он «прочитал всю рукопись Марксу», утверждает после анализа всех заявлений Маркса, сделанных им в письмах по поводу диалектики природы Энгельса, что не нашел чего-либо, дающего основания предполагать, что Маркс был восторге от этой идеи, считал ее совпадающей с его собственными взглядами, или даже вообще был знаком с ней[387].

Те, которые обсуждают этот вопрос, как ни парадоксально, истолковывают тот факт, что Маркс ни в письмах, ни публично не высказался по поводу диалектики природы Энгельса в совершенно противоположных направлениях. Все это воспринимается либо как доказательство того, что Маркс поддерживал мысли Энгельса, либо как доказательство того, что он относился к ним отрицательно[388].

Что бы Маркс ни думал о диалектике природы, большинство все же соглашается с тем, что она станет важной частью в той системы мыслей, которая развивались в конце 19 века и которую стали называть «марксизм». Получается, что философская основа в этом марксизме была сформулирована ни самим Марксом, ни Марксом и Энгельсом вместе, а только Энгельсом. Следовательно, концепцию марксизма предпочтительно было бы заменить другим термином.

В некотором смысле, идеология, которая, примерно, с 1890 года называется «марксизмом», является, скорее, созданием Фридриха Энгельса, чем Карла Маркса. Поэтому термин «энгельсизм» является гораздо более метким. Социалисты, как правило, изучали работу «Анти-Дюринг» и его сокращенный вариант «Развитие социализма от утопии к науке», а не «Капитал». Значит, не Маркс, а Энгельс разработал, якобы, марксистское мировоззрение. В первые годы существования Второго интернационала для лидеров рабочего движения и социалистических теоретиков Энгельс являлся неоспоримым авторитетом. Он был оракулом, у которого можно было проконсультироваться по всем теоретическим, практическим и стратегическим вопросам. Именно поэтому необходимо обратить внимание на энгельсизм в марксизме… Согласно ортодоксальному марксистско-ленинскому мифу, Маркс и Энгельс были интеллектуальными близнецами, задачи которых, по практическим соображениям, различались[389].

Если следовать этим ходом размышлений, то можно сказать, что, скорее, именно энгельсизм, чем марксизм легли в основу диалектического материализма Плеханова, который Ленин, а за ним и Сталин сделали основой «марксистско-ленинской партийной идеологии»[390]. Почему же многие авторы считают само собой разумеющимся, что разработчиками этой доктрины являются и Маркс, и Энгельс одновременно? Если попытаться представить себе, что у Энгельса однажды утром в мае 1873 года никогда бы не появилось «диалектического видения» и поэтому он бы никогда не попытался бы развить диалектику природы и что этот научно обоснованный «энгельсизм» никогда бы не был опубликованным ни в «Анти-Дюринге», ни в «Развитие социализма от утопии к науке» и, тем самым, заметки Энгельса не были бы опубликованными в Советском Союзе в 1925 году под названием «Диалектика природы», то никто бы не считал Маркса диалектическим материалистом[391].

Тогда было бы невозможно (даже для людей, которые говорят, что знакомы с темой) утверждать, что «диалектический материализм, как учили Карл Маркс и Фридрих Энгельс, является самой популярной метафизической доктриной нашего времени…, (что) Сегодня она является официальной философией советской империи и во всех марксистских школах за пределами этой империи»[392], или что Ленин «считал себя защитником ортодоксального марксизма…. (что) Своим собственным своеобразным путем, он не мог бы быть наиболее верным доктринам и документам Маркса и Энгельса… (что) оба основателя марксизма приняли насильственные революции, диктатуры и террор… (что) Многое из предположений ленинизма исходит непосредственно от марксизма, который развился в середине XIX века»[393]. Поэтому вопрос о Карле Марксе и ответственности марксизма за развитие Советского Союза касается, по крайней мере частично, восприятия вклада Маркса и, соответственно, Энгельса в развитие марксизма. Вот наибольшее разногласие по поводу вклада Энгельса: «Для некоторых Энгельс был философски уступающим позитивистом и механическим материалистом, по-мнению других, Энгельс был гением, который отклонил редукционистский подход»[394].

Но, во вкладе Энгельса есть еще один момент, на который многие ученые не обратили внимание. Этот вклад уходит корнями в молодые годы Энгельса, когда одно время он был занят в семейном бизнесе «Эрмен&Энгельс» в Манчестере. Там он встретил друга жизни, ирландку, рабочую девочку Мэри Бернс, которая показала ему те пролетарские районы, где теоретический коммунизм Энгельса получил эмпирическое подтверждение. На протяжении почти двух лет, которые Энгельс провел в Манчестере, кроме блестящего эскиза «Наброски к критике политической экономии», он написал также свою первую книгу «Положение рабочего класса в Англии». Именно благодаря этой книге впервые на самом деле существующий пролетариат был представлен как класс, который должен был восстать против ужасных условий, царивших в Англии раннего капитализма, включая, текстильный город Манчестер. Коммунизм, развившийся, в первую очередь, в Германии, был более философским среди младогегельянцев, таких как Гесс и Маркс. Во Франции его носителями были ремесленники. В Манчестере Энгельс вступил в контакт с представителями раннего английского движения чартистов и сторонниками реформатора Роберта Оуэна, что повлияло на то, что в понимании Энгельса политические и социальные требования рабочих стали в будущем голосом коммунизма. Без этого опыта, полученного Энгельсом в Манчестере, по словам одного историка города, «не было бы Советского Союза, и история 20 века была бы совсем другой, ни Ленина, ни ГУЛАГа, ни футболок с Че»[395].

Это обоснование коммунистической идеологии в борьбе между классами современного капиталистического общества – между буржуазией и пролетариатом – сыграло решающую роль как в русской революции в 1917 году, так и в «революции сверху» Сталина, начиная с 1928 и в последующие годы. Согласно этой точке зрения, считалось оправданным убивать миллионы людей, считавшихся «классовыми врагами, были ли они сторонниками царя, представителями буржуазии, кулаками (богатыми крестьянами), членами буржуазных партий или умеренных социалистических партий, а также бывшими большевиками – как троцкисты или бухаринцы. Все эти «враги» должны были искореняться для того, чтобы в один день достичь цели – коммунистического общества. Таким образом, согласно этой интерпретации, политику Ленина и Сталина сформировало и узаконило мышление о классовой борьбе в революционном социализме, предложенное также Энгельсом в книге о социальных ужасах капитализма в Манчестере в 40-е годы XIX в.

Никоим образом не отрицая, что Маркс также говорил о «классовой борьбе в капиталистическом обществе», или, что он написал, пожалуй, самое известное выражение по теме – «Вся до сих пор существовавшая история была историей классовой борьбы» – в Коммунистическом манифесте[396], очистить учение о классовой борьбе от всех этических принципов представляется возможным в комбинации с «научной необходимостью». То, что «научно доказано», очевидно, не может быть поставлено под сомнение, и именно научно обоснованной теорией классовой борьбы Энгельс создал возможность, позволившую Плеханову, Ленину, а затем Сталину убедить сторонников не только политически, но и от имени «научного социализма» в праве на казнь миллионов классовых врагов[397].

Маркс, Дарвин, Энгельс, Каутский

Если ответственными за политику Ленина и Сталина являются не Маркс и марксизм, а, скорее, Энгельс и «энгельсизм», то в этой цепочке не хватает еще одного звена: Чарльза Дарвина. Без сомнения, ни для Маркса, ни для Энгельса Дарвин не имел такого же большого значения, как Гегель, но он сыграл важную роль в качестве связующего звена между попытками Маркса и Энгельса в разработке теории истории («исторический материализм»), анализом Маркса «законов движения буржуазного общества» (теории капитала) и «диалектики природы» Энгельса.

Маркс прочитал «Происхождение видов» в 1860 году – через год после публикации, и после этого он написал немецкому лидеру рабочих Фердинанду Лассалю, что «работа Дарвина очень важна и подходит моей цели в том, что она обеспечивает основу в области естествознания для исторической борьбы классов»[398]. Год спустя он, частично, изменили свое мнение и сказал, что «странно, как Дарвин среди животных и растений узнает свое английское общество с его разделением труда, конкуренцией, открытием новых рынков и мальтузианской борьбой за существование»[399]. Энгельса прочитал книгу раньше Маркса и в письме к нему в декабре 1859 г. он написал: Кстати, Дарвин, которого я сейчас читаю, совершенно блестящим. Существовал один аспект телеологии, который до сих пор не был уничтожен, однако это произошло сейчас. Никогда раньше не предпринималось такой грандиозной попытки показать историческое развитие в природе, и, конечно, никогда с таким хорошим эффектом. Но, конечно, приходится мириться с сырым английским методом[400].

Сравнить это с тем, что Маркс написал Лассалю, то можно увидеть, что в данном случае, скорее, Энгельс вдохновил Маркса, а не наоборот. Это становится еще яснее, когда читаешь продолжение письма Маркса: Конечно, приходится мириться с неуклюжим английским стилем аргументации. Несмотря на все недостатки, впервые «телеология» в естествознании не только получила смертельный удар, но и получила эмпирическое объяснение своего рационального смысла[401].

Давно было известно, что «несмотря на то, что у Маркса едва был какой-либо личный контакт с Дарвином, тем не менее, он предложил посвятить кульминацию своего дела жизни «Капитал» (или какую-либо часть, версию или ее перевод) Дарвину, но Дарвин отказался от предложения»[402]. Это должно было означать, что Маркс, несмотря на приведенные выше комментарии, был высокого мнения о Дарвине. Маркс послал Дарвину экземпляр «Капитала» второго немецкого издания 1873 года с посвящением «Мистеру Чарльзу Дарвину от искреннего поклонника. Карл Маркс, Лондон 16 июня 1873»[403]. Три с половиной месяца спустя Дарвин ответил:

1 октября 1873 год Уважаемый господин,

Я благодарю вас за честь, которую вы мне оказали, посылая мне вашу большую работу о «Капитале», и я желаю всем сердцем, что был бы более достойным ее, если бы больше понимал глубину и важность предмета политической экономии. Хотя наши исследования – такие разные, я думаю, что мы оба честно желаем расширения знания, что оно в долгосрочной перспективе, безусловно, внесет вклад в благополучие человечества. Искренне Ваш Чарльз Дарвин[404].

Теория, что Маркс хотел посвятить Дарвину «Капитал» опирается на другое письмо от Дарвина, датированное 13 октября 1880 года, где он говорит, что «очень благодарен за Ваше доброжелательное письмо и приложение». Чуть позже он пишет: «Я бы предпочел, чтобы часть или том не посвящался мне (но я благодарю Вас за оказанный знак уважения), поскольку это в определенной степени предполагает мое одобрение издания в целом, о котором я не знаю ничего»[405].

Тем не менее, нет никаких доказательств в поддержку этой теории, так как «письмо Маркса, к сожалению, не найдено»[406]. Письмо Дарвина нашли среди оставленных Марксом бумаг и поэтому исследователи Маркса полагали, что письмо было написано ему. Впервые его опубликовали в русском журнале «Под знаменем марксизма», № 1–2 1931 г.[407] На самом деле, письмо получил «зять» Маркса Эдвард Эвелинг после того, как сам написал Дарвину и попросил посвятить Дарвину свою будущую книгу «Дарвин студента»[408]. Эвелинг был убежденным дарвинистом еще до встречи с дочерью Маркса Элеонорой, и хотя он был уже женат, он начал жить с ней (позже он женился еще на одной женщине) и стал «горячим марксистом»[409] и именно он – возможно, после того, как подделал подпись Элеаноры – получил яд, который она приняла и от которого умерла в 1898 году. Именно Эвелинг опубликовал в 1897 году письмо Дарвина к Марксу от 1873 года. Кроме того, он вместе с немецким материалистом Людвигом Бюхнером посетил в 1881 году Дарвина, обсудив тогда вопрос религии[410].

Вопрос о том, хотел ли Маркс посвятить Дарвину «Капитал», представляет не только академический интерес, но и касается того, считал ли Маркс свою теорию истории дополнением и построенной на дарвиновской теории эволюции. Если Маркс в конце 80-х гг. XIX века хотел посвятить свою большую работу Дарвину, то это говорит о том, что он был очень высокого мнения о нем и хотел связать свою собственную теорию с дарвинской. Но, если он этого не хотел, то это может означать, что он не воспринимал свой исторический анализ как основанный на естественно-историческом развитии[411]. В настоящее время существуют убедительные доказательства того, что на самом деле Дарвин оказался в контакте с Эдвардом Эвелингом, и, следовательно, можно сделать вывод, что письма между Марксом и Дарвином в 1873 году стали последним контактом между ними и что после 1873 года, как это представляется, интерес Маркса к теории Дарвина уменьшился[412]. Это также подтверждается тем фактом, что в этнологических заметках Маркса между 1879 и 1881 годами Дарвин цитируется только один раз и ничто не говорит о том, что интерес Маркса к нему позже вновь возрос[413]. Поэтому вывод таков – Маркс не строил свой общественный анализ на дарвиновской основе – нечто, что явно сделали первые марксисты. Вывод подкрепляется тем фактом, что Маркс в 70-е гг. XIX в. скорее углублялся в докапиталистические формы общества, чем в теории эволюции.

Зато неоднократно возвращался к Дарвину Энгельс во время работы над своей «Диалектикой природы». Теорию эволюции Дарвина он считал «третьим великим открытием» (в дополнение к открытиям преобразования энергии и органической клетки), которое давало возможность объяснить вариации органической жизни в природе. Дарвин, согласно Энгельсу, также заложил основу для понимания исторического развития человеческого разума[414].

Именно на этом фоне, следует воспринимать сравнение «открытий» Дарвина и Маркса Энгельсом на похоронах Маркса. Согласно сравнению Энгельса, материалистическое понимание истории Маркса становится «четвертым открытием» и, как можно предположить, собственное открытие Энгельса о «диалектике природы» – «пятым открытием», что, наконец, структурирует всю систему мышления. Именно эта система развивается в 80-е годы XIX века в «пролетарское мировоззрение» или, как его часто называли, «научный социализм», разработанный первым после Энгельса поколением марксистов, в частности, Карлом Каутским.

Большое значение Каутского для русской социал-демократии, включая Ленина и большевиков, исчезло из истории, что можно объяснить тем, от Ленин и Каутский в начале войны в 1914 году заняли противоположные позиции, а затем после русской революции 1917 года стали политическими противникам. Но Каутский, наряду с Энгельсом, в течение последних десятилетий XIX в.: являлся ведущим идеологом в европейском социализме. После смерти Энгельса Каутский, как его друг и наследник, смог занять ту влиятельную позицию, на которую могли претендовать лишь немногие социалисты. Он был папой римским социализма, оракулом приближающейся революции…Он был приемным отцом и наставником для целого поколения молодых социалистических писателей и теоретиков во всей Европе[415].

Именно этот фундаментальный «марксистский сайентизм» развил и распространил Каутский, в том числе, в Центральной и Восточной Европе, включая обе фракции русской социал-демократической партии – большевиков и меньшевиков.

Ленин в это время еще не успел заявить о себе, это сделало, скорее, правое крыло в социал-демократическом рабочем движении – ревизионисты во главе с Бернштейном в Германии и в России, так называемый, экономизм – раскритикованные другими лидерами. В 1914 году произошел первый перелом между центром и левыми, пропасть между Каутским и Лениным увеличилась после 1917 года, в результате чего произошло полное противоречие и Каутский стал «ренегатом»[416].

Уже через неделю после Октябрьской революции Каутский резко критиковал большевиков за то, что захватом власти пытались построить социализм в такой отсталой стране, как Россия. По мнению Каутского, использование террора и угнетения в строительстве социализма полностью противоречило теориям Маркса и Энгельса[417].

Именно в ответ на критику Каутского Ленин написал работу «Пролетарская революция и ренегат Каутский» – брошюру в сотню страниц, полную злобных выпадов против своего бывшего учителя. Здесь Ленин пытался узаконить захват власти и террор против «классовых врагов», используя цитаты из Маркса. Особенно обвинял Ленин Каутского за «извращение концепции диктатуры пролетариата и за понижение Маркса до либерала и тем самым за разрушение революционной силы угнетенного класса»[418].

Как критика Каутским большевистского режима, так и и критика Лениным Каутского, является борьбой за то, кто есть «самым марксистским». Как Ленин замечает, у Каутского «вместо экономического анализа мы находим первоклассную мешанину. Вместо марксизма – у нас есть обрывки либеральных учений и проповедь в пользу лакейства перед буржуазией и кулаками»: О, ученость! О, утонченное лакейство перед буржуазией! О, цивилизованная манера ползать на брюхе перед капиталистами и лизать их сапоги! Если бы я был Круппом или Шейдеманом, или Клемансо, или Реноделем, я бы стал платить господину Каутскому миллионы, награждать его поцелуями Иуды, расхваливать его перед рабочими, рекомендовать «единство социализма» со столь «почтенными» людьми, как Каутский. Писать брошюры против диктатуры пролетариата, рассказывать о вигах и тори в XVIII веке в Англии, уверять, что демократия означает «охрану меньшинства», и умалчивать о погромах против интернационалистов в «демократической» республике Америке, – разве это не лакейские услуги буржуазии?[419]

Диктатура пролетариата

Итак, в вопросе о возможной ответственности Маркса за развитие в Советском Союзе мы остановились на том, что Карл Каутский и марксистский лидер Октябрьской революции Владимир Ленин оказались соревнующимися в вопросе, кто является наиболее «марксистским», и является ли противник марксистом вообще. Как в таком случае мы можем определить, кто прав – Каутский или Ленин, если уже сначала решили для себя ответ? Можно сравнить заявления обоих с тем, что сам Маркс написал в различных книгах, статьях, черновиках, письмах – точно так же как и многие другие сделали, настаивая на точности по отношению к «оригиналу». Но, поскольку Маркс, как, впрочем, Энгельс и последующее марксисты – все написали так много, то представляется чрезвычайно трудным, если не невозможным, не найти поддержку позиции, которая вписывается в довольно широкие рамки современного социализма. Кроме того, перефразируя сказанное об одном философе в энциклопедии, можно утверждать, что «взгляды [Маркса], наверняка, изменились, однако, каким именно образом, ученые расходятся во мнениях»[420]. Это можно сказать об Аристотеле, но, конечно, касается также и Маркса, и Энгельса или Плеханова, Каутского, Ленина и даже Сталина. Все в той или иной степени меняли свои позиции в разное время и в разных ситуациях, несмотря на это, вопрос насколько сильно и почему эти изменения произошли, можно обсуждать. При этом часто нужно также знать конкретный контекст для понимания смысла различных заявлений или для толкования определенного теоретического утверждения[421].

На самом деле, одним из самых важных краеугольных камней в конструкции «марксизма» в конце XIX в. является то, что независимо от контекста, выделяется истинное ядро позиций Маркса (и Энгельса), которое формирует основу в «марксизме». Даже очень хорошо разбирающиеся и начитанные учены (например, Колаковский) называют Маркса и Энгельса «основателями» и пишут, что «когда был опубликован Коммунистический манифест, то можно сказать, что социальная теория Маркса и его призывы к действию, достигли своего совершенства в форме четко определенных и неизменных набросков. Его поздние работы не изменили каким-либо существенным образом уже написанное им, а обогатили их специальным анализом, который иногда был не более, чем афоризмом, лозунгом и главным аргументом в пользу массивной теоретической структуры»[422].

Это пишет автор, который вообще не упоминает работу Маркса над русской историей и дискуссию по поводу возможной роли общины в русской революции. Поэтому не будет преувеличением утверждать, что Колаковский в данном случае следует по стопам Энгельса, полностью исключая то, что даже Энгельс проигнорировал, когда он отредактировал и издал II и III тома «Капитала».

Проблема такого причинно-аналитического подхода заключается в том, что она базируется на методологически ошибочной концовке, которая может быть выражена как post hoc ergo propter hoc («после этого, поэтому из-за этого»). Идея заключается в том, что написанное Марксом и Энгельсом привело к тому, что написали Каутский и Плеханов, что, в свою очередь, привело к тому, что написал Ленин, что, в свою очередь, привело к тому, что Сталин говорил и делал. Смотреть с этой стороны, то получается, что Маркс является «первопричиной» в причинно-следственной цепи, которая простирается до Сталина, и поэтому Маркс может считаться ответственным за его политику. В графической форме, такой причинно-аналитический подход выглядеть так (модель 1):

Маркс I (реальный Маркс, который прожил свою жизнь) – > сочинения Маркса-> читатель.

Эта модель строится с учетом того, что Маркс существовал как реальный человек, который своими действиями и текстами дал читателям прямую возможность узнать, что он на самом деле подразумевал под своими произведениями. Но «можно привести аргументы в пользу того, что процесс определения значения работ [Маркса] является прямо противоположным этому очевидному процессу переноса. Если анализировать восприятие текстов [Маркса], то следует начать с читателя, который работает с текстом и который начинает с предвзятых мнений, вопросов и предположений. Именно читатель является активным толкователем текста и, следовательно, в некотором смысле конструирует «мнение» [Маркса][423]. Если исходить из этой точки зрения, то придется перевернуть вышестоящую модель и тогда мы получим модель 2:

Читатель – > сочинения Маркса – > Маркс II, III, IV и т. д.

(Интерпретации определенных читателей)

Там, где стоит Маркс I, имеется ввиду настоящий Маркс, сделавший многое в своей жизни. Маркс II, III, IV и т. д. – является не существовавшей в реальности личностью, а тем, кем он стал в результате интерпретации текстов и другого оставленного им. Конечно, речь не идет обо всех толкованиях, к тому же можно считать бесспорными некоторые базовые факты – известно, что Маркс родился в 1818 году и умер в 1883 году, а также и то, в каком году были опубликованы его книги. Несмотря на то, что кто-то из читателей будет верить и надеяться, что именно его собственная интерпретация согласуется с первоначальными намерениями Маркса, то какого-либо способа полностью разрешить различные споры по поводу толкований нет. Читатели «далеки от пассивности в своем отношении к тексту. На самом деле, учитывая разнообразие различных прочтений Маркса и Энгельса, легче аргументировать в пользу того, что в диалектике, когда читатель с учетом своих возможностей создает из прочтенного текста представление, мы получаем читателя, который имеет перевес»[424].

Если это так, что в чтении текстов главным лицом является читатель, то результат его интерпретации следует рассматривать как сочетание намерений толкователя, контекста, в котором используется интерпретация[425], и возможных интерпретаций, исходящих из текстов.

Все толкователи мыслей Маркса, включая Энгельса, создали в своем подходе собственное понимание идей Маркса с учетом намерений по поводу его использования и соотношения с ним своих собственных мыслей. Энгельс оказался в роли главного толкователя мыслей Маркса после его смерти потому, что указывал на него как на неоспоримого идеала. Каутский, Плеханов и Ленин в своих теоретических и политических проектах тоже использовали Маркса и даже большой авторитет Энгельса, который они сами помогали создавать. Поэтому, пытаться обсуждать проблему вины, к примеру, анализом смысла одного ключевые понятия, такого как, «диктатура пролетариата»[426], чтобы понять, было ли оно ближе первоначальному замыслу Маркса в толковании Каутского или Ленина, представляется сложным. Любая попытка прийти к общему понятию с однозначным содержанием не учитывает проблематичность такого абстрагирования, так как содержание самого понятия может сильно варьироваться. Ленин использовал идею «диктатуры пролетариата» для легитимизации партийной диктатуры, которая была установлена после октября 1917 года, а затем стала особенностью однопартийного государства – Советского Союза. Каутский, в свою очередь, использовал термин почти как синоним демократии[427]. То, что как Ленин, так и Каутский ссылаются на Маркса в своих интерпретациях, указывает на проблематичность в попытках найти какое определение давал Маркс выражению всякий раз, когда он его использовал[428].

Выводы тех, кто все же попытался проанализировать, что именно Маркс, Энгельс, Плеханов, Каутский, Ленин и Сталин имели в виду под термином «диктатура пролетариата», несколько отличаются друг от друга в вопросе когда, где и с подачи кого термин приобрел то содержание, которое встречается у Ленина, а затем у Сталина. Плеханов ввел понятие во время дискуссий в России с народниками, вместе с Лениным он включил его в программу партии в 1903 году, тем не менее, позднее использование понятия Лениным отличается от использования его Марксом и Энгельсом: Именно Ленин переосмыслил пролетарскую диктатуру не демократическим образом и сделал её синонимомом однопартийной системы и беззаконного террора. Ленин не последовал за Плехановым, он порвал с ним и использовал случайные выражения Маркса в качестве оправдания авторитаризма. В ряде вопросов Ленин был настоящим (хотя и невольно), новатором и ленинизм появился как новая форма марксизма в период между 1900 и 1905 годами после того, как он отказался от важных частей более демократической теории Плеханова. Развитие «диктатуры пролетариата» от Плеханова до Ленина является одной из историй появления ленинизма[429].

Маркс и марксизм

Кажется, трудно прийти к однозначному ответу на вопрос об ответственности Маркса и марксизма за развитие Советского Союза, особенно при Сталине, так как Ленин едва успел стать свидетелем образования Союза в 1922 году из-за болезни в последние годы жизни. Это, конечно, не означает, что он не являлся важной предпосылкой для последующих лет сталинской власти, он позволил Сталину занять высокие посты и дал возможность Сталину ссылаться на свои теории. Можно ли рассуждать подобным образом и в отношении Маркса?

Один из способов подойти ближе к вопросу заключается в том, чтобы сделать аналитические различия между «Марксом» и «марксизмом». Чисто аналитически это трудно сделать, так как почти все занимающиеся Марксом и марксизмом – как научно, так и политически – смешивают понятия путем установления происхождения марксизма из Маркса и утверждают, что основателем марксизма является Маркс (и, по мнению многих, Энгельс тоже). Последователи сформировали то, что стало называться марксизмом, сделав это на основе отдельных цитат и интерпретаций Маркса (и иногда Энгельса). Получается, что непосредственно избранные цитаты и интерпретации создают то, что называется «марксизм». Таким образом, нет никакой возможности говорить, что сам Маркс был бы «марксистом» за исключением тех случаев, в которых он интерпретирует себя самого[430].

Для того, чтобы принять, что Маркс не был основателем марксизма, следует расценивать его статуи в бывших коммунистических странах не как символ его пророческого или богоподобного статуса, а скорее как знак признания его жизненной попытки понять и объяснить свое общество и то, в какую сторону оно направлялось. Речь идет о том, чтобы видеть в нем, прежде всего, человека, который иногда и, может быть, часто ошибался, но который в своей интеллектуальной работе обнаружил важные исторические и социальные процессы, и который не оставлял что-либо на полпути из-за дешевой популярности, был готов искать новые пути, когда найденный им ответ не удовлетворял его. То, что он прекратил работу над второй книгой «Капитала» и вместо этого в течение 10 лет посвятил себя России и другим «неразвитым» странам (к отчаянию Энгельса), не говорит о том, что он не был серьезным исследователем, а, скорее, свидетельствует о том, что он был таковым. Так не поступает тот, кто заинтересован только в распространении идеологии.

Кто выигрывает тогда от понижения Маркса до «просто» знающего и интересного ученого, который сам никогда не пытался разработать «научный социализм»[431] и не задумывался о том культовом статусе, который у него появился после его смерти? Тогда, наверное, будет легче анализировать его фактический вклад и не связывать его постоянно с понятием истинного марксизма. Маркс пытался развивать исторически ориентированную общественную науку, исходя из теорий и методов, которые он считал правильными. То, что общественная наука того времени не оказала ему того признания, которого он считал себя достойным, беспокоило Маркса, но при этом ему не нравились чествования в свой адрес к концу жизни, когда его имя стало распространяться в радикальном лагере. Он также мог быть, как минимум, критичным по отношению к идеям сторонников и не в меньшей степени к политически близким ему деятелям – таким, как немецкие рабочие лидеры Август Бебель и Вильгельм Либкнехт.

Надо понимать, что Маркс, как и все люди, менял свои позиции по мере растущих знаний и опыта, и когда он погружался в различные проблемы. Полностью согласованного и свободного от противоречий Маркса, где все написанное и сказанное им вписывается в большую мозаику, нет. Вот почему существует так много различных марксизмов – не только потому, что он работал над различной проблематикой на разных этапах своей жизни, но и потому, что сказанное им в один период он не мог подтвердить позже. Если «то, что нас научили называть “марксизмом» сформировалось только после смерти Маркса»[432], то все сражения по поводу того, кто является наиболее верным Марксу, совершенно неинтересны. Будет также неинтересным попытаться выяснить сколько всего существует «марксизмов». В литературе есть все, начиная с «Два марксизма: научный и критический»[433], «Три марксистских ‘лица’: советская идеология, маоизм и гуманистический марксизм»[434] и заканчивая «Четыре жизни Карла Маркса (собственная жизнь Маркса, марксизм-ленинизм, западный марксизм и современный глобальный «марксизм»[435]. К этому можно добавить «ортодоксальный марксизм» (создан Каутским и Плехановым и доминировавший до 1914 года), австрийский австро-марксизм и марскизм Франкфуртской школы, представленный такими именами, как Адорно, Хоркхай-мер и Маркузе, исторически ориентированный марксизм в Англии в 1950-1960-х гг. и евромарксизм, прежде всего, в юго-западной Европе, различные академические направления, которые возникли после нового прочтения Маркса в 60-х гг. XX в., как школа Альтуссера, логика капитала и аналитический марксизм[436]. Кроме того, можно назвать и отдельные личности, которые, как это считается, работали в марксистской традиции в более широком смысле – Роза Люксембург, Лев Троцкий, Антонио Грамши, Жан-Поль Сартр, Эрнест Мандель и многие, многие другие.

Ленин и Сталин не являются единственными претендентами на роль говорящих от имени Маркса. Но, поскольку большевики стали первыми захватившими власть во имя Маркса, и все последующие коммунистические государства во многом пошли тем же путем – разрешая только одну партию, разрабатывая экономические пятилетние планы, подавляя инакомыслие, создавая аристократию бюрократической номенклатуры и чествуя Маркса, то те, кто не знаком с историей, могут подумать, что имеется прямая линия от Маркса к коммунизму, которая оформилась после 1920 года. Так как упомянутые государства и их противники подчеркивали эту связь, то она, в конце концов, и установилась как однозначная истина.

Однако, достаточно напомнить о тысячах марксистах, которые с самого начала выступали с критикой такого развития и такого использования Маркса, особенно такие противники Ленина и его марксизма, как Каутский и меньшевики. Тысячи, возможно, сотни тысяч марксистов погибли в сталинских тюрьмах и трудовых лагерях, и только потому, что у Сталина были наибольшие возможности для распространения своих взглядов на марксизм, тогда как голоса других был подавлены, то нет никаких оснований для принятия его притязаний быть единственным истинным толкователем Маркса. Тот, которого можно считать ответственным за насилие в Советском Союзе, безусловно, не может быть среди всех других толкователей Маркса, находившихся в оппозиции к власти и кто заплатил своей жизнью за это.

Любой, кто считает, что существует простая причинная связь от Маркса до Сталина, просто принял интерпретацию Сталина о самом себе как о «величайшем в истории марксисте», тогда как на самом деле существовало большое количество толкований различных частей работ Маркса. Эти интерпретации могут также справедливо называться «марксизмом», несмотря на то, что за ними не стоял гигантский государственный аппарат, который в Советском Союзе смог оформить марксизм-ленинизм в монолитную государственную идеологию.

Глава 6. Неудавшийся переход к социализму: некоторые уроки’

Тридцать лет назад мы вместе с Майком Голдфилдом написали книгу «Миф о возрождении капитализма»[437], которая содержала полемику с выдвинутым тогда маоистским тезисом о том, что в Советском Союзе был восстановлен капитализм. Майк и я сводили счеты с нашим маоистским прошлым, и при этом пришлось углубиться в вопросы, которые впоследствии были отражены в книге Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз»[438] и в комментариях Дэвида Лайбмана к ней. В то время как значительная часть деталей в нашей работе привязана к историческим датам, я убежден, что наш подход все же дает некоторое представление для современного анализа этих вопросов, которые остаются важными для возрождения значительного социалистического движения.

Заключительное положение Лайбмана о том, что СССР формально был социалистическим, но никогда не преуспевал в достижении реального социализма, разработано очень коротко и слишком загадочно. Однако это кажется близким нашей позиции, которая состоит в том, что Советский Союз был обществом, где процесс перехода к социализму был начат, но так и не был ни завершен, ни консолидирован – по причинам, указанным в статье Лайбмана. Наш акцент на «процессе» и «затянувшемся переходе», я думаю, более плодотворен с исторической и аналитической точки зрения, чем статичное противопоставление «официального» и «реального», но эти позиции выглядят довольно близкими, и разница между ними, вероятно, в большей степени формальна, чем реальна.

Учитывая ограничение по объему, я действительно не могу дать ни адекватной разработки, ни адекватного опровержения этого тезиса. Скорее, я укажу на довольно глубокие политические выводы, которые следуют из этого тезиса для любого проекта построения социалистического общества. В частности, это требует серьезного пересмотра традиционной марксистской концепции достижения социализма.

В формулировке, которая восходит к Энгельсу[439], традиционная марксистская схема построения социализма имеет два этапа. На первом этапе рабочий класс, набрав достаточный общественный вес и достигнув определенного уровня организации, добивается контроля над государственным аппаратом. Энгельс полагал, что это будет происходить в результате парламентских выборов, большевики впоследствии заменили это вооруженным восстанием. Получив контроль над государством, рабочее правительство быстро захватило бы контроль над средствами производства и передало бы этот контроль органам, представляющим рабочий класс. Это завершило бы переход, по крайней мере, к первой, или низшей, стадии социализма.

Акцент на затяжном переходе, которого потребовал опыт XX века, ставит этот сценарий под вопрос во многих отношениях.

Во-первых, точка зрения, что достижение контроля рабочего класса над государственным аппаратом может произойти в один момент, либо через выборы, либо через мятеж, и произойдет быстрая консолидация, не выдерживает критики. Завоевание и укрепление государственной власти – это долгий и сложный процесс, имеющий свои изгибы и повороты, успехи и отступления. Так было в СССР, Китае и во всех других странах, где коммунистические партии пришли к власти с помощью внутренних революций, скорее, чем с помощью ввода Красной Армии.

Что еще более важно, само понятие государственной власти рабочего класса не является ясным. Классическая марксистская мысль о том, что такая власть будет осуществляться через политическую партию, которая представляет рабочий класс, характеризуется фундаментальной неопределенностью, поскольку слово «представляет» имеет два различных и иногда противоположных смысла.

Первый смысл в том, что эта партия непосредственно представляет текущую политику большинства рабочего класса, что ее руководство и программа подчиняются непосредственно этому большинству, и им же могут быть изменены. Это традиционный идеал радикальных демократов. К сожалению, он также является утопическим. Для того, чтобы это было осуществимым, должны быть жизнеспособные прямые демократические механизмы для выявления и исполнения воли большинства, должен быть образованный и зрелый рабочий класс, объединенный на общей основе, так что политические разногласия не будут приводить к бесконечным конфликтам и беспорядкам.

Эти предварительные условия никогда не существовали нигде, и тем более не было таких предпосылок в промышленно неразвитой дореволюционной России или в любой стране, где коммунистические партии взяли власть, и КПСС никогда не представляла российский рабочий класс в этом радикально демократическом смысле.

Второй смысл термина «представляет» в том, что партия представляет долгосрочные интересы рабочего класса и имеет за собой верных последователей из слоя передовых рабочих, способных выражать и защищать свои интересы. Это, конечно, ленинская формулировка[440], и она более реалистично описывает собственную концепцию КПСС и других коммунистических и социал-демократических партий в периоды их наибольшей активности и жизнеспособности.

Идея партии, представляющей долгосрочные интересы рабочего класса, подразумевает, что рабочий класс является монолитным, по крайней мере, в отношении долгосрочных интересов, и, следовательно, единая партия может представлять эти интересы.

Это может быть верным, если «долгосрочность» означает проектирование широких интересов на отдаленное будущее, но политика правительства касается узких интересов «здесь и сейчас», и партия должна функционировать в условиях хаоса и неразберихи настоящего времени. Если рассматривать политику как процесс, который происходит в режиме реального времени, всегда существуют острые конфликты среди групп рабочего класса – противоречия, основанные на непосредственных экономических интересах, а также различия в национальности, религии и культуре. Это также было особенно верно в многонациональном Советском Союзе.

Это осложнялось еще и тем, что в условиях отсутствия действенных демократических механизмов и, таким образом, в отсутствие прямого рабочего контроля, КПСС и другие правящие партии неизбежно стали средством для того, чтобы сохранить власть и привилегии отдельных сегментов рабочего класса и правящего аппарата. Передовые рабочие, которые были ее основой, идентифицировали себя больше со слоем правящего класса и партийного аппарата и со льготами, предоставленными им в этом аппарате, чем с рабочим классом в целом.

Наиболее проблемным аспектом этой концепции государственной власти рабочего класса в переходный период является то, что она игнорирует важную и необходимую роль многих слоев среднего класса в поддержании и сохранении современного индустриального общества. Менеджеры, технические специалисты, врачи, медсестры, педагоги, банкиры, пилоты авиалиний, социальные работники, предприниматели малого бизнеса, модельеры и разработчики программного обеспечения – все они жизненно необходимы для этого. Это специалисты с высшим образованием, которые служили власти при капиталистическом режиме и получили льготы по сравнению с рабочим классом для этого. Традиционное марксистское предположение, что они могли бы перенести свою лояльность на власть рабочих, нигде не подтвердилось. Скорее, везде, где коммунисты пришли к власти, огромная масса этих слоев бежали в более привлекательные капиталистические края.

И, вопреки утверждению Лайбмана, те, кто родился после коммунистического и революционного захвата власти, получил образование при социалистическом режиме, не перестали отождествлять себя с теми, кто выполнял сходную работу в развитом капиталистическом обществе, ища того же статуса и привилегий. Они были, несомненно, важной силой в развале Советского Союза, и в Китае представляют собой наиболее про-капиталистическую часть общества.

Самый глубокий анализ этих вопросов провел лидер Итальянской компартии Антонио Грамши. Его труды издавались рассеянно и в основном все еще не переведены, но о них можно прочесть в следующей работе: Sassoon, 1980[441]. Резюмируя стр. 119–125 этой работы, можно отметить следующее. Грамши отмечает, что базовые ценности и перспективы всех социальных слоев создавались на протяжении веков международного капиталистического развития в условиях социальной, политической и идеологической гегемонии буржуазии. Социалисты не могут коренным образом это изменить просто посредством монополии на государственную власть. То, что необходимо, согласно Грамши, – это создание совершенно нового социального блока, который представляет собой объединение самых прогрессивных членов всех производственных секторов. Для эффективного продвижения социалистической «повестки дня» такой блок должен быть укреплен наиболее сознательными секторами рабочего класса, но также должен включать и другие необходимые классы и слои. Основная задача партии пролетариата, согласно Грамши, – это развивать строительство такого социального блока и вести борьбу за его гегемонию – задача, которая будет решаться несколькими поколениями. Эта борьба подразумевает спор за власть, но еще более важная и решающая схватка будет происходить в сфере гражданского общества, где коренятся основные социальные практики и отношения.

В этой статье не ставится цели проработки деталей концепции Грамши, ее достоинств и недостатков. Грамши и сам был последователем Ленина, который почувствовал, что его концепция применима в основном для зрелого буржуазного общества, такого, как Италия, в котором фокус на государстве как творце и двигателей социальной реальности был правильным, чем для условий более отсталой, полуфеодальной России с неразвитым гражданским обществом.

Ирония заключалась в том, что в той мере, в какой советское государство преуспело в построении современной индустриальной экономики, оно теряло все больше и больше своего потенциала в области контроля социальной реальности и своей идеологической гегемонии в отношении нового образованного слоя, который оно создавало. Неспособность совершить переход от господства одной партии к гегемонии нового социального блока побудило советский средний класс и значительную часть рабочего класса идентифицировать себя с чаяниями и стилем жизни своих более богатых западных коллег. Это поддержало руководство КПСС, которое объявило, что задача социализма в том, чтобы догнать и превзойти капитализм в сфере потребления. Когда это не удалось осуществить, легитимность советского режима была серьезно подорвана среди массы советских граждан, это был первый гвоздь в крышку его гроба.

Никто из тех, кто заинтересован в фундаментальных социальных преобразованиях, не может игнорировать вопрос о государственной власти. Если государство будет находиться в руках реакционеров, это может блокировать реальный социальный прогресс. Но внимание коммунистов и революционеров в XX в. было направлено на мистификацию роли государства, при этом игнорировались ограничения государства в инициировании глубокой и постоянной социальной трансформации. Один из самых значительных и печальных уроков советского опыта заключается в том, что после 70 лет непрерывного коммунистического правления Советский Союз легко и быстро вернулся к искаженному, но вполне капиталистическому обществу. Корни социалистического строя оказались слабыми и неглубокими.

Эти соображения приводят ко второму этапу в классическом определении перехода к социализму, данному Энгельсом. Он утверждал, что, получив контроль над государством, рабочие должны быстро захватить средства производства у капиталистов и отдать их в управление органам, контролируемым рабочими.

Однако, понятие контроля рабочих над средствами производства, так же, как понятие контроля рабочих над государством, страдает от двух противоречивых толкований.

Первый смысл понятия в том, что работники каждого предприятия коллективно определяют, что производить, сколько производить и как производить. То есть, они контролируют конечный продукт, его количество, структуру и ритм производства. Этот подход разделяется достаточно широким кругом теоретиков социализма, от Резника и Вольфа[442] (которых Лайбман аккуратно критиковал в своей рецензии), которые защищают его от сторонников синдикализма, до Дэвида Швейкарта[443], наиболее выдающегося современного сторонника рыночного социализма.

Не обсуждая достоинства этой позиции, которую можно назвать рабочим местом социализма, я хотел бы присоединиться к Лайбману (и почти всем основным существующим марксистским течениям) в отвержении этой интерпретации как немарксистской. Для марксистов социализм означает коллективную собственность общества в целом, т. е. общественную собственность на различные средства производства, а не владение каждым работающим долей предприятия, на котором он работает.

Здесь возникает очень глубокий вопрос о механизмах, посредством которых этой общественной собственностью необходимо пользоваться. В зрелой советской модели таким механизмом был централизованный национальный экономический план и комиссия по планированию, подотчетные правительству и партийному руководству, через которые должны были проходить все важные экономические решения и операции.

Этот механизм будет только представлять общественную собственность, если партия и правительство представляют собой «все» общество, но это порождает целый ряд трудностей, как мы видели при анализе вопроса о том, представляет ли партия весь рабочий класс или же только его передовой слой, который осознает долгосрочные потребности и интересы. Здесь этот вопрос может быть поставлен следующим образом. Направлен ли план на насущные нужды, потребности и несоответствия повседневной жизни, с которыми сталкиваются массы, основная часть населения, или на долгосрочные инвестиции, развитие и потребности национальной безопасности, которые осознает партийное руководство?

Этот вопрос необходимо вписать в исторический контекст. В первые 30 лет существования Советского Союза он прошел через серию катастрофических потрясений, которые поставили не только коммунистический режим, но и общество в целом, на грань краха. Революционный переворот в разгар Первой мировой войны, гражданская война, которая последовала за большевистским захватом власти, насильственная коллективизация сельского хозяйства, которая в краткосрочной перспективе привела к голоду, затем форсированная индустриализация, за которой последовало вторжение нацистов, которое было отражено только спустя четыре года и ценой жизни 20 миллионов человек.

Этот централизованный механизм планирования и практика его применения не возникали из какой-то тщательно продуманной стратегии построения социализма. Они выросли из конкретных проблем и из отчаянных мер, направленных на противостояние и преодоление серьезного кризиса и конкретных смертельных социально-экономических угроз. Он также эволюционировал в рамках режима Иосифа Сталина, режима, который сам был отлит и сформирован в горниле этих кризисов. Это был режим чрезвычайной централизации власти и массового и жестокого использования насилия для подавления политической оппозиции.

Нет необходимости и даже возможности детально описать в данной статье комплексное развитие советской системы планирования от смерти Сталина до краха системы в 1989 году. Лайбман, который изучал развитие пост-сталинского аппарата и процесса центрального планирования достаточно глубоко, убедительно утверждает, что эта система разработала комплексные, сложные петли обратной связи и механизмы участия, которые позволили ей учитывать местные потребности, взгляды и требования. Его анализ является хорошим противоядием против карикатур, распространенных на Западе, в которых советское центральное планирование рассматривается как простые приказы из центра.

Однако в конце своего существования советскому центральному процессу планирования не удалось обеспечить достаточно мощный и эффективный механизм общественной собственности. В 1970-е годы советская экономика вступила в период стагнации и медленного роста, из которого уже не вышла. Он потерпел неудачу в адаптации промышленности к ИТ-революции, которая происходила во всем мире, и все более расточительно и нерационально распределял природные и капитальные ресурсы. Сельское хозяйство отставало и было непродуктивным, и продолжала проявляться невозможность удовлетворения основных общественных и потребительских нуэвд – в жилье, медицинском обслуживании, в потребительских товарах и услугах.

Массовое общественное недовольство, которое возникло в результате, и тенденция обвинять во всех этих неудачах централизованное планирование были верными признаками того, что массы были отчуждены от системы государственной собственности. Это был второй гвоздь в крышку гроба Советского Союза.

Выводом, который я хотел бы сделать из этого обширного анализа, является то, что центральная собственность и планирование, как бы искусно они не осуществлялись, необходимы, но недостаточны для обеспечения общественной собственности. Причина этого такова: без широкого социального блока, который принимает в свои руки управление повседневной производственной деятельностью, ответственность и полномочия для разработки и осуществления какого-либо центрального плана остаются у государственного и партийного аппарата. Не имеет значения, какие инициативы этот аппарат проявляет для привлечения более широких слоев населения: план остается «их» планом, а не нашим планом, и если возникают серьезные проблемы, как это всегда бывает, это будет «их» вина, а не наша проблема.

Цель социализма заключается в том, чтобы все население стало активным творцом экономики, но это требует длительного исторического развития, чего не может происходить в рамках капитализма. Решение этой проблемы в абстрактных общих чертах состоит в росте и развитии социального блока, в котором доминирует такой рабочий класс, который имеет способность управлять экономикой лучше, и историческая миссия социализма заключается в постепенном расширении такой доминирующей группы, чтобы в итоге включить в нее всех и каждого. Как нарастить мясо на кости – это очень сложный вопрос, но это, возможно, правильный вопрос, поиск ответа на который позволит нам выйти из нынешнего тупика.

P.S. Западные левые, Советский Союз и марксизм[444]

Рецензия на книгу Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз» (Лейден, Амстердам, Лондон, 2007)

Работа Марселя ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз» (2007) внесла крупный вклад в толкование и анализ проблем марксизма и левого движения в целом. Она охватывает обширный спектр работ как западных политических деятелей, придерживающихся левых взглядов, так и интеллектуалов, писавших об СССР, начиная с 1917 года вплоть до разрушения СССР в 1991 году и – кратко – до событий, непосредственно последовавших за разрушением СССР.

Один только лингвистический диапазон работ, охваченных рассмотрением в книге ван дер Линдена, замечателен и может вызывать восхищение – он включает в себя, помимо англоязычных работ, работы, изданные на восьми европейских языках. Это дает читателям английского издания книги (книга появилась первоначально на голландском языке) доступ к взглядам многих значимых мыслителей, пишущих на немецком, французском, норвежском, шведском, датском, нидерландском, итальянском и испанском языках.

Следует также отметить, что в книге продемонстрировано стремление к глубокому теоретическому пониманию. Ван дер Линден структурирует предмет анализа, создавая аналитические категории, которые призваны объяснить сущность Советского Союза, с целью не только проследить, но и объяснить стадии исторических трансформаций XX столетия, дать им полную оценку, связывая различные теории с основным (классическим) марксистским понятием класса и социальной структуры. Он даже пишет (в заключительной главе книги) о некоторых предварительных метатеоретических предложениях, касающихся способов соединения предположений с наблюдениями для получения выводов.

Книга ван дер Линдена являет собой редкое сочетание исторической (и филологической) глубины и сильной марксистской концептуальной основы, примененной к тематике, которая продолжала и продолжает интересовать левых в начале XXI столетия.

Следующие комментарии касаются трех проблем: проблемы определения «западного марксизма»; проблемы противостояния западных марксистских теорий с историческим материализмом Маркса, о котором говорит ван дер Линден в главе 8 («Вместо заключения») своей книги; а также некоторые дальнейшие наблюдения относительно западного марксистского наследия (особенно внимательно рассматривается присутствие «ненавязчивого постулата», позиции, разделяемой большинством).

Где же «Запад»?

Ван дер Линден абсолютно ясен в своих высказываниях: его объектом исследования является «несоветская или не подобная советской марксистская мысль на Западе»[445]. Выражаясь более ясно, имеется в виду марксистская мысль: (а) не соответствующая официальной советской идеологии и (б) не рассматривающая социальную структуру Советского Союза как социалистическую или развивающуюся в сторону социализма. Это – действительно примечательное изменение.

Это означает, например, что Лев Троцкий – «западный марксист» (хотя, как показывает ван дер Линден, Троцкий фактически рассматривал СССР 1930-х гг. как «развивающийся к социализму» или по крайней мере обладавший большим потенциалом развития в том направлении).

Это также означает что Морис Добб, британский марксистский экономист и экономический историк, чья книга «Советское экономическое развитие с 1917 года»[446] была оценена широким кругом общественности как оригинальное исследование предмета, не относится к числу «западных марксистов», и его работа, соответственно, не рассматривается в книге ван дер Ливдена.

Это не просто вопрос прагматического сужения предмета с целью того, чтобы держать исследование в заданных пределах. Исключение главного альтернативного полюса в дискуссиях о Советском Союзе составляет попутное замечание: в целях этого исследования Советский Союз должен просто быть рассмотрен как не социалистический (или же тенденциозно социалистический), так, чтобы фактическое позиционирование себя в политической оппозиции Советского Союзу и коммунистической партии, связанной с ним, являлось бы своеобразным «входным билетом» в дискуссию. Занимаясь поиском исторической параллели, я могу обратиться только лишь к языку американского закона Маккаррэна (McCarran Act) 1952 года. Столкнувшись с тем, что представители правительства США не сумели доказать того, что коммунистическая партия США якобы «способствовала или учила свержению американского правительства силой и насилием», в рамках закона Смита, закон Маккаррэна просто закреплял этот тезис законодательно и прямо запрещал дискуссии по этим вопросам.

Произвольное исключение одного положения относительно сущности Советского Союза – это не только несправедливо; это дает читателю книги одностороннее представление о спектре положений, которые существовали в действительности. Главное, однако, то, что это создает лишенную критики «карстовую воронку» – зону, где разделяемые ключевые предположения просто выдвигаются, но не защищаются, и это ослабляет критический анализ «западного марксизма» в целом.

Теории: классификация и развитие

Ван дер Линден видит четыре основных стадии в советском развитии XX столетия[447]: (1) первые годы СССР приблизительно до 1930 года; (2) с 1930 года по 1956 год – консолидация «сталинистского» режима до «тайной» разоблачительной речи Хрущева на XX партийном съезде; (3) относительная стабильность с середины 1950-х гг. до середины 1980-х гг., хотя и с «социальными разрывами» и «попытками реформ, которые постоянно терпели неудачу»; а также (4) кризис и упадок с 1985 г. до 1991 г. Для каждой из этих стадий «западным» (говоря более точно, «антисоветским») левым очевиден ряд основоположений.

Так, троцкисты видели (и видят) Советский Союз как выродившееся рабочее государство, в котором бюрократическая страта временно узурпировала власть. Поэтому, по их мнению, необходима политическая революция, чтобы вернуть демократию обществу рабочих, в котором рабочий класс имел бы экономическую власть над средствами производства. Ван дер Линден анализирует нюансы и отдельные уточнения в рамках этого положения, как они представлены в работах Троцкого и различных его последователей (таких, как Эрнест Ман-дель). Он отмечает неявное затруднение, вызванное острым разделением между политикой и экономикой, а равно напряженностью, возникшей на фоне очевидной стабильности и постоянства советского общества в послевоенный период. Другая широкая группа теорий рассматривает Советский Союз как капиталистическое государство, в частности, как страну государственного капитализма. Эта интерпретация имеет довольно ранние корни, но расцвет ее относится к 1940-м гг. и последующему времени – речь идет о размышлениях Раи Дунаевской и ее последователей, Тони Клифа в Великобритании и Макса Шэчтмена в США, многих теоретиков «нового класса» – таких, как Милован Джилас и Рудольф Бахро из Восточной Европы, и о более позднем маоистском направлении. Ван дер Линден делает все возможное, чтобы выделить различные взгляды, согласно которым Советский Союз интерпретировался как «капиталистический». В их центре была демонстрация государства и официальных представителей партии как основных представителей капиталистического класса страны, а строя самой страны – как «государственного капитализма» в завершенной форме.

Эта позиция достигает, возможно, финальной точки развития в работе Стивена Ресника и Ричарда Вольффа[448], для которых капитал – свободная социальная сила, которая может существовать в рамках отношений как частной, так и государственной собственности, при наличии рыночных отношений или же при их отсутствии, и в любом отношении к политической власти, и поэтому может вполне даже и совпадать с государством.

Некоторые подобные теоретики «капитализма», однако, были более чувствительны к марксистской традиции, которая, в конце концов, рассматривает капитал как отношения, появляющиеся вместе с товаром или стоимостью и поэтому имеющие определенное отношение к институту частной собственности. Гилель Тиктин, в числе других, видит капиталистический характер Советского Союза в искажениях (и даже, в определенной мере, анархии) производственных отношений в рамках государственного сектора[449].

Как полагают такие теоретики, коммуникация между иерархическими уровнями планирования была ограничена, и появилась конкуренция, хотя и в формах, отличающихся от рыночной конкуренции западного капитализма; в то время это послужило активизации репрессивных «опций» «капитализма советского стиля».

Некоторые теоретики – последователи теории «государственного капитализма» сделали большой акцент на относительной независимости предприятий, возникшей в результате реформ 1960-х гг. и последующего времени[450]. Различная степень глубины анализа центральных идей Маркса о капитализме влияла на взгляды различных направлений относительно выбора времени восстановления капитализма в СССР (если действительно капитализм существовал там не всегда) и относительно специфических особенностей советской капиталистической социальной формации.

В более поздние десятилетия XX столетия, однако, появилось и еще одно представление. Это представление о том, что Советский Союз развил «общий эксплуатационный способ» производства абсолютно нового типа. С этой точки зрения, традиционные категории (ухудшившийся социализм; государственный капитализм), походили на старые бутылки, которые, как в пословице, ломаются от любого нового вина. Появились различные теории о «бюрократически-эксплуата-торском» способе производства. Если теории «капитализма» испытывали затруднения с понятием «стоимости», то теории «бюрократии» испытывали затруднения с понятием «класса» и силились ответить на вопрос о том, как политическая элита может аккумулировать власть, если эта власть полностью базируется на ведомственной структуре и не является передаваемой, наследуемой и т. д.

Такие авторы, как Джеймс Бернэм[451], были связанны с марксистскими основами лишь в общих чертах. У них не было трудностей в разработке понятия нового управленческого класса, власть которого основывалась на монополии знаний и технической компетентности. (Подход Бернхэма был, конечно, предназначен для применения как к западным капиталистическим странам, так и к СССР). Таким марксистам, как Пол Суизи, который выдвинул понятие «бюрократическо-эксплуатационного» (bureaucratic-exploitation) способа, пришлось столкнуться с проблемой того, как же монополизация знаний может рассматриваться в качестве основы для нового типа правящего класса, когда знания неотделимы от действия (например, от труда), и развитие производительных сил стимулирует повышение уровня образования, квалификации и так далее? В любом случае, новое понятие «бю-рократическо-экспуатационного» способа производства вписалось в «модные» тенденции 1960-1970-х гг. времен эры «новых левых» в США и западной Европе, когда подобные взгляды были в изобилии (так, ряд левых и феминистских авторов предлагали даже новое понимание «домашних хозяйств»). Были же понятия «древнего», «патриархального» и других способов производства, так что «бюрократический» способ производства отлично вписывался в постоянно растущий список.

Этот очень краткий обзор исследования ван дер Линдена должен включать в себя и рассмотрение взглядов тех теоретиков, которые писали об азиатском способе производства. Как известно, Маркс в своем предисловии к работе «К критике политической экономии» (1913 [1859]) упомянул «древнюю, азиатскую, феодальную и современнобуржуазную» эпохи развития общества. В более позднее время ряд авторов – особенно Карл Виттфогель и Иосиф Ниидхэм, еще один видный британский марксист, который не попал в исследование ван дер Линдена, потому что он не использовал его работу о гидравлике в цивилизации древнего Китая для создания антисоветской интерпретации советской действительности, а разработал концепцию «восточного деспотизма» на основе централизованного управления ирригационными системами.[452]

С этой точки зрения, такое управление создало огромную бюрократию, извлекавшую излишки у непосредственных производителей, которые были, тем не менее, организованы в сельские коммуны (и не образовывали неимущих эксплуатируемых классов – в отличие от средиземноморской античности или европейского средневековья), что выводило ту цивилизацию, по меркам соответствующего времени, на передний план капиталистического развития. Виттфогель, конечно, применил эту концепцию к Советскому Союзу.

О Виттфогеле и связанных с ним мыслителях в работе ван дер Линдена говорится мало, и это делает, на мой взгляд, версию об «азиатско-советской» связи вполне убедительной. Что же соответствовало в советском опыте китайским гидравлическим системам? Что же продиктовало появление общественного труда и, следовательно, предотвратило появление рабства?

Ван дер Линден обращается к Александру Зимину и суммирует его позицию в схематической таблице[453]. Зимин считает, что азиатская форма есть «обход» основной линии развития, лежащей от примитивного бесклассового общества к классовому обществу, и советские общественные формации – это своего рода аналогичные «обходные пути» при переходе от классового общества к социализму. Я лично считаю эту общую схему очень убедительной, потому что она совпадает с моим собственным видением места и роли азиатского способа производства в общей теории способов производства[454].

Что же касается применимости таких теорий к Советскому Союзу, однако, я думаю, что многое зависит от отделения существа (субстанции) анализа от окружающих его (ее) «привходящих» элементов. По мнению практически всех аналитиков, советский опыт был детерминирован теми особыми обстоятельствами социальной, политической и технологической отсталости и изоляции, в которых состоялась большевистская революция; эти обстоятельства повлекли за собой длительный переходный период, в течение которого требовался прогресс в сторону полной бесклассовости.

Это – общая точка для широкого спектра позиций, в том числе и тех позиций, которые видят Советский Союз «развивавшимся в направлении социализма» (и были поэтому исключены ван дер Линде-ном из своего рассмотрения).

Рассматривая позицию Зимина, который считает, что путь Советского Союза – это своего рода «обходной, боковой» путь развития на пути к социалистическому (бесклассовому) обществу, можно увидеть взаимосвязь с отличной аналогией, выдвинутой Саймоном Моху-ном[455]. Маркс различал формальную и реальную категоризацию труда капиталом. Первая включает в себя формы наемного труда и правового отделения работника от средств производства, а вторая – дальнейшее развитие, требующее также развития производительных сил до точки, в которой истинное подчинение работника становится возможным (при переходе от мануфактур к машинному производству), и капиталистическая эксплуатация устанавливается таким образом как неотъемлемая черта общества. Так Мохун проводит параллель.

В советском опыте есть формальное воссоединение – ‘formal reunion’ (термин мой), противоположное историческому отрыву работника от средств производства, являющееся предварительным условием последующего реального воссоединения. Как отмечает Мохун[456], процесс труда создает единство между трудящимися (коллективным работником) и национализированными средствами производства, но это единство составляет лишь формальное подчинение средств производства труду, так как средства производства существуют только в том виде, в каком они были разработаны в рамках капиталистических отношений, а капиталистические технологии содержат в себе по существу встроенный авторитарный характер, который основывается на приоритете категоризации труда и капитала.

Это кажется глубоким, и даже очевидным – как только обращаешь на это внимание. И опять же, исторический взгляд на такого рода социалистическое развитие, восприятие его как длительного исторического процесса совместимы не только с марксовой «Критикой Готской программы»[457], но также и с «официальной» советской позицией и позицией раннего троцкизма, которые видят в СССР линию развития именно социализма, а не «в направлении» социализма (когда этот термин лишен какой-либо романтической или исторической коннотации).

В работах авторов, которые рассматриваются ван дер Линденом, есть гораздо больше теоретического разнообразия и вкуса, и примеров тому слишком много, чтобы приводить их здесь. Есть, например, теории, которые сопротивляются любым попыткам классифицировать советские правящие элиты как класс или слой, рассматривая его как более «бесформенный» объект, и даже отвергают такие ключевые понятия, как «способ производства», при описании советской действительности. Постмодернистские настроения в последние десятилетия оставили свой след и в рассматриваемой нами дискуссии (как и везде).

Глава 8 книги ван дер Линдена «Западный марксизм и Советский Союз», озаглавленная «Вместо заключения», представляется слишком скромной и краткой. Из нее, как и из работы ван дер Линде-на в целом, можно выделить «большую тройку» суждений об СССР – (1) выродившееся рабочее государство, (2) государственный капитализм, (3) бюрократический коллективизм. И все это сочетается с рассуждениями об азиатской детерминанте или обходном пути развития. Возникает вопрос: что мы должны получить в результате изучения этих сумбурных интерпретаций?

С учетом замечательной способности автора обращать внимание на нюансы и различия в развитии учений возникает множество резюмирующих оценок. Каждое из учений подвергается, как минимум, попыткам критики – базирующейся, однако, на тех строгих научных основах, каковые существуют в историческом материализме и политической экономии. Я не могу не упомянуть, что я сделал свой шаг в этом направлении, по крайней мере применительно к государственному капитализму и «бюрократическому» варианту, в статье[458], которая была переиздана в различных политических журналах, но не приведена в качестве примера ван дер Линденом, так как она не вписалась в его собственные критерии включения работ в рассмотрение. Мнение о том, что Советский Союз был капиталистическим, основано на поверхностном понимании теории Маркса, в которой капитализм «представляет собой единство нескольких “моментов”»[459]. Так, на основе наблюдения о том, что наемный труд в Советском Союзе существовал, делается вывод, что СССР был «капиталистическим», при игнорировании не менее важных моментов товарных отношений и конкуренции.

Ван дер Линден по существу (и, на мой взгляд, правильно) цитирует точку зрения Маркса о производстве товаров в качестве «общих предпосылок капиталистического способа производства» и «обобщения товарного производства <…> у капиталистов». Капитализм, по теории Маркса, имеет богатую специфику и потому многочисленные определения. Некоторые теоретики капитализма (например, Ресник и Вольфф), попытавшись по сути обеднить теорию Маркса, пошли в обратном направлении. Они относятся к «капиталу» как бестелесной силе, действующей среди произвольно выбранных исторических понятий – таких, как частная собственность (в противодействие государственной), наемный труд (или его отсутствие), рынок (или плановая экономика). Эта точка зрения также игнорирует капиталистический характер технологии (о чем мы писали выше), те политические и правовые учреждения, которые обеспечивают воспроизводство всей совокупности капиталистических социальных отношений. Совокупность эта, согласно таким взглядам, сводится к эссенциализму (эта ироническая характеристика – моя, не ван дер Линдена), то есть отделению сущности капитала от его конкретного определения, что по сути означает капитуляцию перед буржуазными представлениями, в которых категория капитала деисторизирована и оказывается вечной.

В качестве альтернативы лучше всего представлены у ван дер Линдена теоретики Тони Клифф (Cliff) и Чарльз Беттлехайм (Bettleheim), которые предприняли попытку сохранить всеобъемлющие марксистские категории капитала и класса и находить эти категории в советской действительности. Так что если мы говорим о советской буржуазии, должно быть показано, что имеет место ее участие в нерегулируемой конкуренции. Где эту конкуренцию можно найти? Если в гонке вооружений (по Клиффу), то это почти слишком надуманно, чтобы заслуживать серьезного рассмотрения. Если в интерпретации советского предприятия как отдельной единицы капитала (по Беттлехайму), то это, как отмечает ван дер Линден, противоречит реальности, так как предприятия в СССР явно были частью иерархического планирования, в котором все важные решения (по ценам, заработной плате, ассортименту продукции) никогда не находились под их, предприятий, индивидуальным контролем. Ван дер Линден делает вывод: «<…> ни одной теории государственного капитализма, остававшейся ортодоксально марксисткой, не удалось соответствовать имеющимся фактам»[460].

Позиция «выродившегося рабочего государства» оказывается не лучше. Общество, в котором власть рабочих в каком-то смысле и существует в сфере производства, но в котором паразитирующий бюрократический слой сформировался на уровне распределения, должно быть чрезвычайно временным и непрочным. Все, что необходимо сделать – это прийти к пониманию, что любое рабочее (например, послекапи-талистическое) государство (не говоря уже о государстве, появившемся на свет в условиях технической и социальной отсталости) сталкивается с беспрецедентными внешними агрессиями и ограничениями, и такому государству придется постоянно бороться за усовершенствование демократии и соединение бюрократических и авторитарных тенденций, унаследованных от капитализма (там, где эти тенденции, в конце концов, являются функциональными, а не дисфункциональными); этот процесс также включает в себя борьбу за превращение формальной категоризации труда в реальную (см. взгляды Мохуна). Однако в этом случае Советский Союз надо будет признать социалистическим государством. Но сейчас мы говорим о позициях западного марксистского спектра в тех пределах, которые являются допустимыми для ван дер Линдена. Основная проблема для троцкистской традиции в осмыслении Советского Союза, по мнению ван дер Линдена – это жесткое разделение экономического и политического. Такое разделение, по мнению ван дер Линдена, логически приемлемо, но я не уверен, что это приемлемо в качестве хорошей социальной теории, В частности, оно неудачно в применении к СССР: «<…> Именно в плановой экономике политическая и экономическая власть не может быть отделена. Тот, кто сформировал план и руководил осуществлением плана, обладал политической властью, а также очевидно, что он управлял экономикой»[461].

Это приводит к новому, до сих пор нигде не встречавшемуся, «бюрократическому» способу общественного производства. Здесь решение ван дер Линдена категорично: «<…> теория в целом не вписывается в рамки марксистской»[462]. Попытки обеспечить новый бюрократический (не капиталистический) правящий класс экономической основой сталкиваются с фактами отсутствия заметного экономического базиса (например, на предприятии) для политической власти управленческого слоя в Советском Союзе, который пришел к власти четко политическим способом. Но если просто утверждать, что здесь мы имеем какой-то новый правящий класс, который сложился после приобретения политической власти, произвол такого рода рационализации постфактум и его отход от всех основ марксистской теории становится очевидным. Постулат о «Новом классе» в значительной мере мистифицировал любую попытку объяснения классовых формаций, что положило конец марксистскому проекту в целом, и некоторые теоретики в этой сфере (например, Бернэм, Джилас) либо отказались от марксизма как объясняющей теории, либо же и изначально никогда полностью не следовали этой теории.

Так что же остается? Вот что пишет ван дер Линден: «В свете этого становится совершенно ясно, что советское общество вряд ли может быть объяснено с позиции ортодоксально-марксистских терминов. Если принимается, что СССР не был коммунистическим в марксистском смысле, анализ становится почти невозможным: какие же категории должны быть использованы для анализа общества, в котором угнетение и эксплуатация существуют, но в котором нет правящего класса в строгом смысле слова (будь то рабочий класс, буржуазия, или коллективная бюрократия) и в котором, вследствие этого, не может быть выявлено никакой логической, социальной, а равно экономической динамики?»[463]

Казалось бы, «на этом рукопись обрывается». Но, на самом деле, это не совсем так. Ван дер Линден далее, в заключительной мета-теоретической части своей работы, перечислил одиннадцать «суб-теоретических тем и топосов» с целью выявить некоторые типичные цепи рассуждений, связи, принципы, наблюдения, а также основные политические обязательства, что способствует серьезному анализу советского опыта. Мы не будем заниматься этим подробнее здесь; единственное, что необходимо отметить, это то, что эти «суб-теоретические темы и топосы» не изменяют общего заключения ван дер Линдена, приведенного выше, и не противоречат ему.

Ненавязчивый постулат

Примечательным, однако, является то, что ван дер Линден никогда не выходит за пределы основных ограничений своего предмета, воплощенных в словах: «если принимать, что СССР не был коммунистическим в марксистском смысле». Мы можем предположить, что слово «коммунистический» здесь используется в первоначальном значении, которое подразумевал Маркс, то есть как название способа производства, который сменяет капитализм, и что СССР, по ван дер Линдену, если и мог бы быть коммунистическим, то только в смысле низшей фазы марксистского коммунизма – длительного периода эволюционного перехода, основанного на успешной пролетарской революции и установлении власти трудящихся, но в котором ключевые элементы производственных сил и отношений, унаследованных от капитализма, остаются. К ним относятся: формы наемного труда, деньги и цены; стратификация рабочей силы и дифференциация доходов в соответствии с количеством и качеством труда, до сих пор остающиеся различия между умственным и физическим трудом, между городом и сельской местностью; формы и уровни сознания, отражающие всю историю капиталистической гегемонии, и, наконец, производительные силы с «встроенным авторитарным характером» (см., опять же, Мохуна), который должен быть преодолен, как только реальная социалистическая категоризация средств производства будет достигнута.

Эту низшую фазу коммунизма стали называть «социализмом» в XX веке. Ван дер Линден в своем заключении утверждает, что марксизм и историческая действительность несовместимы до тех пор, пока категорически отвергается возможность того, что Советский Союз был социалистическим. Однако же обратный этому «ненавязчивый постулат» очевидно прослеживается во всей книге ван дер Линдена, а равно в трудах почти всех ее «действующих лиц», которые не углубляются в исследования и принимают без возражений предположение о том, что рабочий класс в СССР (либо с самого начала, либо с какого-то важного момента времени) был отделен от средств производства и от политической власти и, следовательно, угнетался и эксплуатировался.

Это становится почти что вопросом веры – основывать свои рассуждения на этом предположении. Ставя это предположение под вопрос, можно почувствовать, как накаляется теоретическая обстановка в данной конкретной ситуации. Но на чем на самом деле основано это предположение?

Советская бюрократия, что всеобще признано, была сформирована почти полностью из рабочей и трудовой интеллигенции. Подавляющее большинство ключевых руководителей как в коммунистической партии, министерствах и плановых органах, так и на уровне самих предприятий, даже в конце 1970-х и в 1980-х гг., были по происхождению рабочими из промышленности и сельского хозяйства, и были выходцами из рабочих семей и общин. В отличие от концепции нового правящего класса (концепции Бернэма – Джиласа) на основе монополии образовательных средств, характерным фактом советского высшего образования является возросшая степень распространения и поощрения доступа к нему, что засвидетельствовано многими и не противоречит источникам, на которые опирается автор. Таким образом, основа правящего класса в виде внутренней идентификации, отделения и последующего сплочения в социально высший класс в Советском Союзе, судя по всему, отсутствовала.

А что же насчет контроля над средствами производства на рабочем уровне? Здесь армия «западных марксистских» исследователей СССР всех мастей упускает важный массив данных, необходимый для формирования конкретных выводов. Советский Союз создал, начиная примерно с 1930 года, настолько массивную контрольную сеть, с настолько выраженным дублированием усилий и неэффективным использованием времени, что она часто подвергается критике как «внутренними», так и «внешними» по отношению к СССР исследователями.

Эта сеть включала в себя следующие структуры: постоянные производственные совещания предприятий, инспекционные группы по здравоохранению и безопасности, профсоюзные комитеты и комиссии разного рода, комиссии при местных и региональных (областных, республиканских и т. д.) Советах. Рабочие, конечно, также на различных уровнях принимали участие в деятельности коммунистических партийных организаций, и в деятельности намного более многочисленного комсомола (под «молодежью» в СССР понимали людей, которых мы бы отнесли к людям «среднего возраста», так что это было одной из главных причин, обусловивших многочисленность участия). Формат данной статьи не предполагает детального обсуждения этой точки зрения; скажу лишь о том, что эта информация является еще одним неисследованным препятствием на пути возможности методологического применения ван-дер-Линденовского «ненавязчивого постулата».

Ряд авторов, о которых идет речь в работе ван дер Линдена, декларировал, что труд в СССР был в сущности рабским, мотивируя это тем, что в СССР был только один работодатель (государство), из чего делался вывод, что рабочие «принуждались» и не были «свободными», в отличие от капиталистического общества[464]. Здесь «западные марксисты» объединяются с Милтоном Фридманом! Опять же: те, кто знаком с литературой по труду в Советском Союзе, знает, что рабочие могли свободно менять место работы, переходя от одного предприятия к другому.

В самом деле, есть много экономических и социологических исследований, которые часто указывали на проблему высокого уровня текучести рабочей силы, которая была в СССР более серьезной, чем в большинстве капиталистических стран. Отсутствие значительной безработицы в Советском Союзе и значительное влияние рабочих в лице профсоюзов поддерживали «стоимость потери работы» на низком уровне.

Именно этот фактор подчеркивает Маркс в своих рассуждениях об огромном резерве армии безработных, которая образуется в капиталистических условиях, однако этот аргумент не используется западными марксистами в критике Советского Союза. Советское государство не являлось унитарным предприятием, и советские работники не имели опыта «единого работодателя». Они также имели важный ресурс, на который они опирались в выборе занятости – политическую культуру, которая защищала их права на труд и являлась подлинным «сообществом социальной защиты». Все это должно было быть учтено в анализе «западными марксистами» имевшего место, по их мнению, отделения рабочих от средств производства и их последующего угнетения вследствие этого.

Если мы «удалим» один слой реальности в поисках основного источника мотивационной убежденности в существовании в Советском Союзе классовой угнетенности, то мы, наконец, увидим неоспоримую реальность: политический контроль в СССР был монистическим, а не плюралистическим.

Отсутствие конкурентных выборов (в том виде, котором они существуют в капиталистических странах) и отсутствие права на политическую и интеллектуальную организацию за пределами учреждений, контролируемых коммунистической партией, являются, по мнению ван дер Линдена, достаточными основаниями для противостояния Советскому Союзу со стороны широких слоев с левыми взглядами в капиталистических странах. Чрезмерно политизированный и репрессивный контроль над политической, культурной и в целом интеллектуальной жизнью в Советском Союзе – это, действительно, документально подтвержденный факт, и я считаю это одной из основных причин распада Советского Союза. Это очень обширная тема, которая не будет рассматриваться здесь[465].

Политическому развитию постсоветских стран, как показали авторитарное правление Владимира Путина в России, недавние выборы в Узбекистане и другие примеры, предшествовал авторитарный деформировавшийся советский социализм, который пустил глубокие исторические корни, которые до сих пор не преодолены. Это также показывает поверхностность приписывания этой деформации как Ленину и большевикам (как это делают одни исследователи), так и Сталину и ВКП(б) – КПСС (как это делают другие исследователи).

Трудно не прийти к выводу о том, что «ненавязчивый постулат» – это почти религиозное убеждение о том, что советские рабочие были угнетены как класс. Оно имеет глубокие психологические корни в западных капиталистических обществах, где эта позиция широко распространена среди приверженцев левых взглядов. (Интерпретации политических диссидентов из Восточной Европы и СССР при всем их многообразии, как правило, далеки от марксистского понимания).

Я считаю, что не «просоветски» настроенные левые на Западе должны честно и глубоко признать возможность того, что наряду с действительно важными идеалами индивидуальной и интеллектуальной свободы, вытекающими из буржуазного просвещения, сильную роль в формировании сложившегося враждебного отношения ко всему советскому сыграл единственный факт: западный капиталистический правящий класс в XX веке начал тотальную идеологическую атаку против СССР, беспрецедентную по глубине и масштабу, оказавшую влияние (пока еще в должной мере не признанное) на популярные в обществе, в том числе и на левые, взгляды.

Посмотрим хотя бы только на связь между распадом Советского Союза и улучшением положения неолиберального проекта в глобальном масштабе, что стало очевидно более наглядным теперь, когда Советского Союза больше нет. Разве тогда это чересчур, если мы предположим, что, возможно, антисоветский «входной билет», который был необходимым условием членства в сообществе «уважаемых» левых, возможно, был формой идеологического господства капиталистического класса в наших рядах?

В прошлом я бы просто защищал социалистическую интерпретацию от той, которая приводится в книге ван дер Линдена. Теперь же я хотел бы начать с того, что сам по себе вопрос «Был ли Советский Союз социалистическим?» в действительности слишком узок и недиалектичен. Теперь я думаю, что задать этот вопрос – то же самое, что спросить: «Была ли Англия XVII века аграрной капиталистической страной?» Ответ может быть следующим: «да» – с точки зрения формальной категоризации, «нет» – с точки зрения реальной категоризации. Мы должны, наверное, сказать нечто подобное и о советском опыте. Советский Союз был формально социалистическим, и сделал большие успехи в фундировании социалистического проекта, но в итоге не смог довести этот проект до конца по причине того, что уровень его собственного политического, технического и культурного развития был низок в соотношении с тем неблагоприятным внешним балансом сил, с которыми он должен был бороться.

Однако для нас сейчас жизненно необходимо узнать как положительные, так и отрицательные компоненты советского опыта. Я думаю, что мы понимаем отрицательные стороны советского опыта довольно хорошо, и я не стремлюсь свести их к минимуму. Но мы столкнулись с постоянными попытками элиминировать все его положительные стороны, с по-прежнему активной и массивной антисоветской академической и информационной индустрией, нацеленной на сокрытие, искажение и уничтожение реальности положительных сторон опыта СССР; индустрия эта глубоко укоренена в капиталистической идеологии. Мы также должны противостоять нашей собственной тенденции к романтизму и нетерпению (тому, что раньше называлось «максимализмом»); мы должны помнить о масштабности и долгосрочных исторических перспективах тех задач, которые мы, приверженцы левых взглядов, взялись решать.

В конце концов, обращаясь даже лишь к торговым цивилизациям средиземноморской и азиатской древности, мы не можем не признать, что капитализм ранее процветал, но впоследствии он накопил критическую массу «фальстартов», повлиявшую на его способность к дальнейшему стимулированию развития хозяйства, к дальнейшему созданию социальных и технических предпосылок для последующего исторического прорыва.

Социализм/коммунизм, в свою очередь, является более сложным, и в некотором смысле более длительным, переходным периодом (хотя, несомненно, есть возможность сокращения сроков, и сроки могут измениться непредсказуемым образом). Нас не должно удивлять, что соответствующие «ранние эксперименты» (Парижская Коммуна, Советский Союз, некоторые аспекты общественной формации современного Китая, Кубы и др.) могут дать сбои, войти в состояние «отступления» и даже «спячки».

Вихри, водовороты и противоречия реальной истории, в конечном счете, подтверждают наше понимание основных направлений ее развития, но фактические движения в рамках этих направлений зависят от нас – от мирового политического движения рабочего класса во всем многообразии внешних форм этого политического движения. Мы не должны отвергать исторический опыт предыдущих попыток выйти за пределш капитализма – более того, мы должны принять этот опыт. Мы должны относиться к успехам и ошибкам тех попыток, как относились бы к своим собственным. Только тогда мы сможем двигаться с того места, где остановились наши предшественники, дальше вперед.

Примечания

1

Среди наиболее значимых отмечу: Бузгалин А. В., Колганов А. И. 10 мифов об СССР. М., 2010, 2012; Бузгалин А. В., Колганов А. И. Пределы капитала: методология и онтология. М., 2009.

2

Эти положения, в частности, представлены в известной работе Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма» и его тетрадях по империализму. В СССР об этом писали Н. А. Цаголов, С. Е. Янченко, В. В. Куликов, А. А. Пороховский и др. авторы, принадлежавшие к т. н. «Цаголовской школе». Подробнее об этой проблеме см.: Бузгалин А. В., Колганов А. И. Становление планомерной организации общественного производства. Томск, 1985.

3

См.: Бузгалин А. В., Колганов А. И. Пределы капитала. М., 2010.

4

Эти тезисы развиты в IV части нашей книги «Глобальный капитал» (М., 2004, 2007) и серии статей в журнале «Альтернативы» (Бузгалин A. B. Социальные революции: ассоциированное социальное творчество и культура // Альтернативы, 2005, № 1; Бузгалин A. B. Революция: взгляд через 90 лет // Альтернативы, 2007, № 3) / Положение о революции как периоде социальных бифуркаций аргументируется и раскрывается также в работах О. Н. Смолина. Эти положения были сформулированы нами, конечно же, не на пустом месте. В многочисленных работах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. Ленина, А. Грамши, Р. Люксембург и советских авторов (в частности, Г. Водолазова, стоявшего в советское время на позициях революционного марксизма), писавших по проблемам теории революции отнюдь не только апологетические тексты, содержатся немалые основания для названных выше выводов.

5

Обобщение и анализ основных позиций по этому вопросу были проделаны в книге «Теория социально-экономических трансформаций» (М., 2003). Есть немало других работ, рассматривающих эти трактовки, в частности, Воейков М. И. Споры о социализме. М., 1998.

6

Авторы после визита на Кубу подготовили краткий анализ достижений и противоречий в развитии этой страны. Что касается Венесуэлы, то здесь мы отсылаем читателя к текстам одного из лучших знатоков и друзей этой страны K. Л. Майданика.

7

Из фундаментальных зарубежных работ на эту тему выделим: Schweickart D. Against Capitalism. Oxford, 1996; Meszaros I. Beyond Capital. London, 1995. Из работ отечественных авторов отметим коллективную монографию «Критический марксизм: продолжение дискуссий» (М., 2001). Наша позиция полнее всего отражена в монографии «Глобальный капитал» (М., 2004).

8

Одна из наиболее известных работ на эту тему на западе – книга А. Ноува «Экономика возможного социализма» (Nove A. Economics of Feasible Socialism. Cambridge, 1991). Подробный обзор зарубежных работ на эту тему (начиная с О. Ланге – O. Lange. On the Economic Theory of Socialism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1938) содержится в книге Флакиерски Г. Рыночный социализм: новый взгляд. М., 2001. В нашей стране теория рыночного социализма восходит к работам Бухарина и затем на протяжении всей истории СССР эта модель пользовалась то большей, то меньшей популярностью. Пики внимания к ней приходятся на конец 60-х и 80-х годов прошлоговека. В постсоветской России так же немало сторонников идеи рыночного социализма. На эту тему писал Б. Курашвили, М. Воейков, Ф. Клоцвог (последний склоняется к идее планово-рыночной экономики) и др.

9

Среди наиболее известных авторов, писавших на эту тему – Эрнест Мандел (в 80-е годы журнал New left Review публиковал немало статей, в которых этот ученый полемизировал с А. Ноувом) и К. Самари. См.: Мандел Э. Власть и деньги. Общая теория бюрократии. М., 1992; Самари К. План, рынок и демократия. М. 1994.)

10

Позиция авторов по этому вопросу и анализ широкого круга западных работ на эту тему представлен в книге: Колганов А. И. Коллективная собственность и коллективное предпринимательство. М., 1993. Обновленная краткая версия этого обзора пред-ствлена в: Бузгалин А. В., Колганов А. И. Экономическая компаративистика. М., 2005. Кроме того, на русском языке в постсоветский период вышли работы П. Абовина-Егидеса, В. Белоцерковского, М. Воейкова, Б. Курашвили, Б. Славина и м. др. Обобщение этих позиций и практического опыта содержится в монографии «От наемного труда к свободному. Производственное самоуправление или «третий путь» в экономике» (М., 2001). Наиболее развернутый анализ отечественной и зарубежной практики коллективных предприятий содержится в книгах Э. Рудыка. Среди множества западных работ о практике рабочей собственности можно назвать: Michael W. Howard. Self-Management and the Crisis of Socialism. New York – Oxford: Rowman&Littlefield Publishers, 2000; Frank T. Adams and Gary B. Hansen. Putting Democracy to Work. San Francisco – Eugene: Berret-Koehler Publishers; Hulogosi Communications, 1992; When Workers Decide. Ed. By Len Krimerman and Frank Lindenfeld. Philadelphia, PA – Gabriola Island, BC: New Society Publishers, 1992; Understanding Employee Ownership. Ed. By Corey Rosen and Karen M. Young. Ithaca, New York: ILR Press, 1991.

11

Анализ этого вклада содержится, в частности, в монографии «Политическая экономия социализма в экономической теории XXI века» Под ред. A. B. Бузгалина. М., ТЕ-ИС, 2003; Бузгалин А. Эвристический потенциал политической экономии социализма в XXI веке // Вопросы экономики, 2003, № 3; см. так же Дзарасов С., Меньшиков С., Попов Г. Судьба политической экономии. М., 2004.

12

Отнюдь не странно, что ортодоксальные либералы и ортодоксальные марксисты методологически сталкиваются здесь на одном пятачке апелляций к субъективным флюктуациям, «заговорам» и «предательству», пятясь спинами навстречу друг другу в своем стремлении выдать свою плоскую позицию за истину в последней инстанции.

13

Среди известных нам трактовок природы «реального социализма», пожалуй, наиболее близка к авторской позиции трактовка СССР как в определенной мере вырождающегося рабочего государства, предложенная Л. Троцким в работах «Преданная революция» и др., послуживших одним из исходных пунктов нашего анализа. Другим источником стали наши разработки 1983–1987 годов (когда мы отчасти по невежеству, отчасти в силу цензурных ограничений еще не знали многих работ о природе СССР), где мы постарались обосновать вывод о социально-экономическом строе СССР как деформированном социализме. В определении экономического строя наша позиция оказалась близка к позиции Э. Мандела, трактующего советский «социализм» как своеобразный незавершенный переходный период.

14

Одним из парадоксов этого процесса является обусловленность процессов некоторой социализации и гуманизации капитализма в 50-60-е годы не только внутренними противоречиями этой системы, но и влиянием МСС.

15

Эта идея развита в работах Л. A. Булавки, в частности, в ее разделе в монографии «Критический марксизм. Продолжение дискуссий»., М., 2001.

16

Кстати, современным либералам тоже бы не грех «покаяться»: рынок и капитал также рождались и рождаются первоначально в весьма примитивных и уродливых формах, включающих массу пережитков насилия и личной зависимости, вырастая из крови, революций и массовых преступлений. Не менее кровавой была дорога колониализма; кровавой стала нынешняя эпоха «локальных» войн… Но что-то не видно среди нынешних апологетов капитализма энтузиазма анализировать меру закономерности преступлений капитала, совершенных им на протяжении столетий своего развития. О них либералы всех мастей – фридманы, хайеки, попперы и их российские ученики – помалкивают в тряпочку: память отшибло?

17

Воейков М. 13 тезисов о классовой борьбе в России // Альтернативы, 2006, № 2; Воейков М. Средние слои в социальной структуре современной России // Альтернативы, 2000, № 2; Колганов А. Почему погибла Советская держава? (тезисы к дискуссии) // Альтернативы, 2001, № 3; Колганов А. Границы капитализма // Альтернативы, 2006, № 3

18

Славин Б. Кто сегодня определяет ход истории? // Альтернативы, 2000, № 2; Славин Б. Еще раз о природе социализма // Альтернативы, 2000, № 4; Славин Б. Почему советское общество не было буржуазным // Альтернативы, 2002, № 4; Славин Б. Социализм и Россия // Альтернативы, 2004, № 4.

19

Булавка Л. Коммунизм возвращается. Маяковский // Альтернативы, 2006, № 2.

20

Выше я постарался коротко показать, что это в любом случае это была революция против капитала. Да, она выродилась в конечном итоге, но это не отменяет собственной природы этой революции. Что же касается того, насколько Октябрьская революция произошла в соответствии с буквой и духом марксизма, то здесь следует помнить, что революции – объективное слагаемое исторического процесса. Они происходят, как мы вслед за Марксом отметили выше, не потому, что группка теоретиков и практиков от революции решила, что ее нужно совершить. Эго взрыв социального котла с перегретым паром общественных противоречий. Именно этот взрыв и произошел в России 1917 года, и неслучайно его кульминацией стали октябрьские события.

21

Диалектика «опережающих» и «отстающих» мутаций раскрыта в наших статьях в журналах «Вопросы экономики» (2001, № 12) и «Вестник Моск. Ун-та. Сер. Экономика» (2002, № 3, 4, 5).

22

См., в частности, тексты автора и С. Ю. Глазьева в книге «Стратегия опережающего развития – III» (М.: ЛЕНАНД, 2011).

23

Как тут не вспомнить Марка Твена: бросить курить очень легко; я это делал много раз…

24

Историческая параллель СССР и Итальянского Ренессанса была предложена автором более 10 лет назад. Позже Л. А. Булавка развила ее применительно к проблемам культуры. Недавно эту параллель независимо от автора открыл Самир Амин.

25

См. в этой связи выступление основателя Давосского форума Клауса Шваба, сказавшего при открытии 42-й сессии Форума в январе 2012 г., что «капиталистическая система в ее нынешней форме абсолютно не вписывается в модель современного мира», (http://finance.obozrevatel.com)

26

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44, С. 162.

27

Лосев А. Ф. Философия имени / Бытие – имя – космос. М.: Мысль, 1993. С. 618, 625.

28

Цит. по: В. Авченко. Тоталитарная демократия Валерии Новодворской. М.: 2001 – (Интернет-версия статьи: http://www.patriotica.ru/enemy/avch_novodvorslcaya.html)

29

Данилов-Данильян. В. Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах. М., 2007/2008. С. 135

30

См.: Грамши А. Тюремные тетради. В 3-х частях. Ч. I. Пер. с ит. – М.: Политиздат, 1991, С. 253.

31

См.: соответствующие работы Д. Волкогонова, А. Яковлева, С. Кулешова, М. Геллера, Р. Пихоя и др. Анализ их см: Маслов Д. В. Историографические и методологические основы исследования состояния советской системы. Сергиев Посад, 2004.

32

См.: 1937-й. Статьи и документы. М.: РОДП «ЯБЛОКО», 2007, С. 4.

33

См. выступление одного из руководителей «Мемориала» Арсения Рогинского на международной конференции «История сталинизма. Итоги и проблемы изучения» 5–7 декабря 2008 г.

34

См. соответствующие работы С. Коэна, А. Рюдигера, Д. Бенсаида, В. Леонгарда. и др. // Альтернативы. № 1. 2011.С. 45, 82, 91.

35

Левин М. Советский век. М.: 2008. С. 597, 620–624 и др.

36

См.: Коэн С. Переосмысливая советский опыт. Политика и история с 1917 года. Chalidze publications. 1986, C. 46–48.

37

В этой связи, известный телеведущий и историк Н. К. Сванидзе считает, что с точки зрения «людоедской практики» не столь важны различия между «топорным нацизмом» «коммунизмом или ленинизмом, или сталинизмом, или большевизмом». См.: Николай Сванидзе: Сталинизм и фашизм: оба хуже // Огонек. № 27. 16.11.2009.

38

См.: Горбачевские чтения. Вып. 6. М., 2008. С. 17.

39

См.: его публичные выступления в Московском историческом музее, связанные с 90-летием Февральской революции.

40

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45, С. 23.

41

См.: Горбачевские чтения. Вып. 6.: Мифы о советской эпохе распространяются сегодня: к итогам дискуссии о 90-летии Октябрьской революции… М.: Горбачев-Фонд, 2008. С. 51.

42

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 107.

43

См: Роза Люксембург: Актуальные аспекты политической и научной деятельности (К 85-летию со дня гибели) Международная конференция в Москве 12 февраля 2004 г. С. 199–200,230 и др. См.:В. И. Ленин Полн. собр. соч., Т. 45.С. 380–381.

44

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 147

45

См.: Там же.

46

Цит. по Блохин В. Ф., Ветошко А. Н. и др. История Отечества в портретах политических и государственных деятелей. Брянск: Вып. 2. Грани. 1994. С. 29.

47

См.: Мартов Ю. О. Избранное. – М.: 2000. С. 402–409,471-475,498–503 и др.

48

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 380.

49

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44. С. 310.

50

Ленин В. И. Полн собр. соч., Т.45. С. 381.

51

Ленин В. И. Полн собр. соч., Т. 45. С. 157.

52

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 151.

53

См.: Там же., С. 208.

54

См.: Там же., С. 225.

55

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45, С. 97.

56

См.: Воейков М. И. Предопределенность социально-экономической стратегии: Дилемма Ленина. – М., 2010.

57

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 411.

58

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 411.

59

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 336–377.

60

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 39. С. 21.

61

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 550.

62

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 227.

63

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 42. С. 161.

64

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 34. С. 198

65

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 370.

66

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 372.

67

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 373.

68

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 376.

69

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 376.

70

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 367.

71

Страницы истории КПСС. Факты. Проблемы. Уроки. М.: Высшая школа, 1988, С. 375

72

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 33. С. 111–112.

73

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 276, 278–280.

74

Партархив ИМЛ при ЦК КПСС. Фонд 17, оп.120, д. 24.

75

Сталин И. В. Соч. Т. 12, С. 309.

76

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 35. С. 57.

77

Сталин. И. В. Соч. Т. 4. С. 366.

78

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 42. С. 212.

79

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 357.

80

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 86

81

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 391–392.

82

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 356.

83

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 360.

84

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 361.

85

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 361–362.

86

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 402.

87

См.: Там же.

88

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 361.

89

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44. С. 122

90

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 44. С. 123

91

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45, С. 20

92

См.: Там же.

93

См.: Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 229.

94

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 345.

95

См.: Котельников М. Е. Диалектика науки и идеологии в историческом развитии марксизма. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. М., 2008. С. 308.

96

См. газету «30 Октября», № 101. 2011. С. 1–2

97

См.: Октябрь 1917: вызовы для XXI века. М., 2009. С. 23, 24

98

См.: Октябрь 1917: вызовы для XXI века. М., 2009. С. 24

99

См.: Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х томах. Том 1. М.: МФД, 2000. С. 317.

100

См.: Они не молчали. М.: Политиздат, 1991; Коэн С. Жизнь после ГУЛАГа. Возвращение сталинских жертв. М.: АИРО-ХХ1.2011.С. 60-63

101

См.: Антология мировой политической мысли в пяти томах. Т. 2. М. 1997. С. 540

102

См.: Антология мировой политической мысли в пяти томах. Т. 2. М. 1997. С. 531.

103

См: Бутенко А. П. Наука, политика, власть. Воспоминания и раздумья. М.: 2000. С. 261.

104

См.: Троцкий Л. Д. Классовая природа советского государства. I октября 1932 года. // Бюллетень оппозиции. 1933. Октябрь. № 36–37.

105

Цит. по: Стивен Коэн. Почему распался Советский Союз? // Свободная мысль, № 3, 2008. С. 186.

106

Зиновьев А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М.: 2000. С. 230

107

См.: Нюрнбергский процесс. Сб. материалов в 2-х томах. М. 1954.

108

См. в этой связи выступление философа Вадима Межуева на конференции, посвященной творчеству А. В. Луначарского в музее Маяковского 29 февраля 2012 года

109

См.: Булавка Л. А. Коммунизм возвращается. Маяковский. // Альтернативы.№ 2. 2006.

110

Достаточно в этой связи напомнить, что после фактического запрета КПСС Б. Ельциным и организованного суда над ней, ни один трудовой коллектив, ни одна партийная ячейка не выступили в ее защиту.

111

См.: Правда. 9 июля 1991 г.

112

См.: Правда. 22 августа 1991 г.

113

Историческая наука и некоторые про&пемы современности. М., 1969. С. 294.

114

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. С. 14.

115

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33. Изд. 5. С. 39.

116

См.: Ревуненко В. Г. Очерки по истории Великой французской революции. Якобинская диктатура и ее крушение. Л., 1983; Крицман Л. Героический период Великой русской революции. (Опыт анализа т. н. «военного коммунизма»). М., Госиздат, б.г.

117

Гефтер М. Я. Из тех и этих лет. М., 1991. С. 61.

118

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 441.

119

Капустин Б. Г. Современность как предмет политической теории. М., 1998. С. 3.

120

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 423–424.

121

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 423.

122

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 44. С. 306, 308.

123

Там же. С. 428.

124

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 78.

125

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 37.

126

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. 1933. С. 495.

127

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 44. С. 223.

128

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 363, 364,389.

129

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 45. С. 345.

130

Карпинский Л. Здравый смысл перестройки // Век XX и мир. 1989, № I. С. 14.

131

Гефтер М. Я. Из тех и этих лет. М., 1991. С. 61.

132

См.: Колганов А. И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990, С. 108–126.

133

См.: Там же. С. 80–89,97-99.

134

Колганов А. И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990, С. 90–97.

135

В данном случае я не намереваюсь давать целостный анализ причин кризиса советского модернизационного проекта. На эту тему написано уже немало (См., например: Бузгалин А. В. Переходная экономика. М.: Таурус, с. 5–16; Alexander Busgalin, Andrej Kolganow. Russland – die neue Gefahr auf dem Osten? Berlin: Aufbau-Verlag, 1996, s. 5-21; Клепач А. Кризис индустриальной модели советского типа // Альтернативы, 1995, № 1). Здесь же я постарался обратить внимание лишь на некоторые аспекты этой проблемы, обычно остающиеся в тени.

136

Этот феномен обрисован в книге: Бузгалин А. В., Колганов А. И. Анатомия бюрократизма. М.: Знание, 1988.

137

Яременко Ю. В. Теория и методология исследования многоуровневой экономики. Избранные труды в трех книгах. Кн. I. М.: Наука, 1997. С. 124–125.

138

Обоснование этого тезиса содержится в: Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М.: ВлаДар, 1993.

139

Этот порочный круг детально описан в работе: Белоусов А., Клепач А. Кризис индустриальной модели советского типа // Альтернативы, 1994, № 1 (Часть I); 1995, № 1 (часть 2).

140

После шестой пятилетки (1960–1965 гг.) падают темпы роста ввода жилой площади, а с восьмой пятилетки (1965–1970 гг.) абсолютно сокращается и число вводимых в строй квартир. См.: Народное хозяйство СССР. 1922–1982: Юбил. стат. ежегодник/ЦСУ СССР. – М.: Финансы и статистика, 1982. С. 426–427

141

Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991, С. 209–210.

142

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 10.

143

Милюков П. Н. Республика или монархия? Б. М., 1929, С. 7.

144

Бердяев Н. Собр. соч. М., 1997. Т. 5. С. 336.

145

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. T. I. 1917–1928 годы. М., 1967, С. 48.

146

Бердяев Н. Духовные основы русской революции. Опыты 1917–1918 гг. СПб, 1999, С. 67.

147

Ларин Ю. Производственная пропаганда и советское хозяйство на рубеже 4-го года. – М., 1920. С. 20, 22.

148

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 33, С. 94.

149

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, С. 19.

150

Преображенский Е. А. Еще раз о социалистическом накоплении. // Вестник Коммунистической академии, 1925. Кн. XI, С. 229.

151

Бердяев Н. Духовные основы русской революции. Опыты 1917–1918 гг. СПб, 1999, С. 102, 103, 104.

152

Струве П. Б. Итоги и существо коммунистического хозяйства. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца Х1Х-начала XX века. Избранные произведения. М., 1994. С. 166–167.

153

Струве П. Б. Итоги и существо коммунистического хозяйства. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XI Х-начапа XX века. Избранные произведения. М., 1994. С. 167.

154

Мартов Ю. Избранное. М., 2000. С. 502.

155

Туган-Барановский М. И. Русская революция и социализм. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века. Избранные произведения. М., 1994. С. 177.

156

Туган-Барановский М. И. Русская революция и социализм. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века. Избранные произведения. М., 1994. С. 177.

157

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 40. С. 315.

158

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 40. С. 187.

159

Публицистика русского зарубежья (1920–1945). Сб. статей. М., 1999. С. 246.

160

Савицкий П. Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 103.

161

Крумм Р. Белые пятна брежневской эпохи // СССР. Застой. Материалы конференции 5–6 ноября 2008 г. Под ред. Р. Крумма и Л. Булавки. – М.: Культурная революция, 2009, С. 14.

162

Славин Б. Ф. Социализм и Россия. – М.: УРСС, 2004, С. 378.

163

Даниельс Р. Взлет и падение коммунизма в России. – М.: РОССПЭН, 2011. С. 320.

164

См.: Клифф Т. Государственный капитализм в России. М., 1991; Соловьев А. В. Этюды о капитализме в России XX века. Кострома, 1995; Здоров А. А. Государственный капитализм и модернизация Советского Союза. М.: УРСС, 2006.

165

Абалкин Л. И. Радикальная экономическая реформа: первоочередные и долговременные меры // Экономическая реформа: поиск решений. Под ред. Л. И. Абалкина, А. И. Милюкова. – М.: Политиздат, 1990, С. 89.

166

Сергеев А. А. И оппонентам есть что сказать // Экономическая реформа: поиск решений. Под ред. Л. И. Абалкина, А. И. Милюкова. – М.: Политиздат, 1990, С. 226.

167

См. подробнее в нашей статье: Воейков М. И. Противоречия экономической идеологии «застоя»: борьба в политэкономии. // «Застой». Дисконтенты СССР. Под ред. Л. Булавки и Р. Крумма. – М.: ТЕИС, Культурная революция, 2010.

168

Бирман А. М. Талант экономиста. М., 1968, С. 76.

169

Если дружить с экономикой. М., 1964, С. 15.

170

Бирман А. М. Краеугольный камень реформы. // ЭКО, 1970, № 1, С. 110.

171

Ракитский Б. В. Быль о том, как официальная политэкономия СССР выдумала идейного врага – «рыночный социализм» – и как с ним боролась. // Социализм после социализма. Новый интеллектуальный вектор. Под ред. М. И. Воейкова. – СПб.: Алетейя, 2011. С. 99–100.

172

Ракитский Б. В. Быль о том, как официальная политэкономия СССР выдумала идейного врага – «рыночный социализм» – и как с ним боролась. // Социализм после социализма. Новый интеллектуальный вектор. Под ред. М. И. Воейкова. СПб.: Алетейя, 2011. С. 99–100.

173

Косыгин А. Н. Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства. Доклад на Пленуме ЦК КПСС 27 сентября 1965 года. – М.: Политиздат, 1965, С. 34.

174

Экономическая реформа: поиск решений. Под ред. Л. И. Абалкина, А. И. Милюкова. – М.: Политиздат, 1990, С. 8.

175

Цаголов Н. А. Вопросы методологии и системы политической экономии. Избранные произведения. М., 1982, С. 317.

176

Преображенский Е. А. Новая экономика (теория и практика): 1922–1928 гг. – М.: Изд-во Главархива Москвы, 2008. С. 130.

177

См.: Там же. С. 107.

178

Подробнее см. Тоталитаризм в Европе XX века. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996. С. 86; Шубин А. В. мир на краю бездны. С. 146–156.

179

Тоталитаризм в Европе XX века. С. 479–488.

180

Население России в XX веке. М., 2001. Т. 2. С. 198.

181

Народное хозяйство СССР в 1990 г. М., 1991. С. 367.

182

См.: Там же. С. 375.

183

Россия в цифрах. 2006. Краткий статистический сборник. М., 2006. С. 199.

184

Соединенные Штаты Америки. М., 1960. С. 278.

185

Селюнин, В., Ханин, Г. Селюнин, В., Ханин, Г. Лукавая цифра. // Уроки горькие, но необходимые. С. 248.

186

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С. 374, 376.

187

Сокирко, В. В. Сокирко, В. В. Экономика 1990-го года: что нас ждет? C. I. // Сборник самиздата В. Прибыловского. 1984 г. Архив Шубина А. В. Ф. 3. С. 2.

188

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С. 659.

189

Гайдар Е. Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М., 2006. С. 176.

190

Швейцер П. Победа. Минск, 1995. С. 104.

191

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С. 644.

192

См.: Там же. С. 52.

193

Д. Х. Медоуз, Д. Л. Медоуз, Й. Рендере, В. В. Бернес III, «Пределы роста». М., 1991; Забелин С. Что нам стоит дом построить. Уроки кризиса СССР // «Берегиня» 1998. № 4.

194

Подробнее см. Шубин А. В. Золотая осень или период застоя. СССР в 1975–1985 гг. М., 2007; Шубин А. В. Диссиденты, неформалы и свободы в СССР. М., 2008.

195

Например, Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.? // Погружение в трясину. М., 1991.

196

Слова «либерал» и «консерватор» применительно к советской элите употребляются в кавычках, так как указывают на принадлежность не к либеральной и консервативной идеологии в собственном смысле слова, а к реформистской и охранительной позиции.

197

Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. М., 1992. С. 22.

198

См. Шубин А. В. Парадоксы Перестройки. Неиспользованный шанс СССР. М., 2005. С. 66–70.

199

Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. М., 1992. С. 22.

200

Горбачев М. Жизнь и реформы. М., 1996. Т. 1. С. 334.

201

Советская военная мощь от Сталина до Горбачева. М., 1999. С. 106–107.

202

Рейган Р. Откровенно говоря. М., 1989. С. 101.

203

Швейцер П. Указ. соч. С. 137.

204

Швейцер П. Указ. соч. С. 135–182.

205

Швейцер П. Указ. соч. С. 91.

206

Народное хозяйство СССР в 1990 г. М., 1990. С. 659.

207

Швейцер П. Указ. соч. С. 397–399.

208

Цит. по Швейцер П. Указ. соч. С. 245.

209

Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 764.

210

См.: Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 794.

211

Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 810–811.

212

Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 812.

213

Экономика переходного периода. М., 1998. С. 53.

214

Экономика переходного периода. С. 54.

215

Экономика переходного периода. М., 1998. С. 52.

216

Подробнее см. Шубин А. В. Распад СССР: объективные причины и субъективный фактор. // Распад СССР. Документы. М., 2006.

217

Подробнее см. Шубин А. В. Распад СССР: роль субъективных факторов. // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ.

218

Оригинал статьи: Chattopadhyay P. On the Question of Soviet Socialism // Science & Society. Vol. 75. No. I. January 2011. P. 107–114. Перевод с английского Д. Б. Джабборова, магистранта экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

219

Оригинал статьи: Gaido D. Marxist Analyses of Stalinism // Science & Society. Vol. 75. № 1. January 2011. P. 99–107. Перевод с английского И. В. Фроловой, магистранта экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

220

В работе «Council Communism» (ван дер Линден, 2004) читатели могут ознакомиться с кратким обзором по широкому спектру вопросов, касающихся данной темы.

221

Ван дер Линден утверждает, что “Каутский рассматривал данную последовательность способов производства только на национальном уровне (в каждой отдельной стране), на каждом определенном этапе развития: каждый новый этап сменяет прежний, после его окончательного краха” (43). К примеру, Каутский написал в 1907 году: «отстающие страны с незапамятных времен заимствовали опыт более развитых стран, по этой причине они были способны делать значительные скачки в развитии и преодолевать разрыв за короткий срок. Тем самым, добиваясь поставленных целей быстрее, чем в свое время страны-предшественники” (Каутский, 1907, 58).

222

В качестве типичных примеров работ тех лет можно привести следующие цитаты Троцкого 1938 года из «Программы социалистической революции» (на самом деле, работа имела другое название, а именно – «Агония капитализма и задачи четвертого Интернационала»): «происходит стагнация капиталистического строя» и «единственный выход из сложившейся ситуации – это крах данного буржуазного строя» (Троцкий, 1938).

223

Первым, кто утверждал, что традиционное русское общество было основано на азиатском способе производства, был «отец русского марксизма» Георгий Плеханов (Плеханов, 1926). Ван дер Линден отмечает, что Александр Зимин, «большевик, который в 1920-е годы присоединился к оппозиции, а затем провел много лег в сталинских концентрационных лагерях, в 1970-е годы опубликовал эссе в формате «самиздат» (это способ неофициального и потому неподцензурного распространения литературных произведений, а также религиозных и публицистических текстов в СССР, когда копии изготавливались автором или читателями без ведома и разрешения официальных органов, как правило, в виде самодельных книг, брошюр – комментарии перев.), в которых он попытался определить природу советского общества”, используя “категорию азиатского способа производства только как эвристического инструмента” (Ван дер Линден, 2007, 221). Зимин рассматривал сталинизм как «отклонение от нормального режима производства», которое ведет к историческому тупику, каковой тупик, однако, «может определенно изменится в социалистическом направлении, в частности, под влиянием революционного сознания рабочего класса” (224).

224

Robert Kagan. Paradise & Power. America and Europe in the new world order. London: Atlantic Books, 2003, P. 137.

225

G. Arrighi. Adam Smith in Beijing. 2007. London-New York: Verso. P. 213.

226

Robert Kagan. Paradise & Power. America and Europe in the new world order. London: Atlantic Books, 2003. P. 87–88.

227

Samuel P. Huntington. The West Unique, Not Universal. Foreign Affairs. November/December 1996, p. 40.

228

S. P. Huntington. Р. 40–41.

229

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма, гл. 6.

230

Четверть века тому назад нами также была предпринята попытка рассмотрения этих взглядов в историческом контексте. Однако мы не предполагали, что и много лет спустя данный круг проблем станет живым историческим опытом для новых поколений. Проблематика обрела актуальность через столетие в связи со сменой политических и общественных форм. (Ср. P4rtvitik 6s tort6nettudom4ny. Bp. Akademiai Kiado, 1989. См. ещё: ряд исследований моей монографии: Lenintol Putyinig (Bp., La Ventana Kiado, 2003).

231

Российские учёные недавно, в сборнике: Собственность в XX столетии. (Москва, РОССПЭН, 2001), посвящённом 80-летию академика В. А. Виноградова, предприняли серьёзную попытку литературной разработки проблемы собственности.

232

С. Н. Лапина, Н. Д. Лелюхина: Государственная собственность России: некоторые исторические уроки. // Собственность в XX столетии. – Москва. РОССПЭН. 2001. С. 216–223 и И. Е. Кознова: Крестьянские представления о земельной собственности: история и современность. // Собственность в XX столетии. – Москва. РОССПЭН. 2001. С. 667–685.

233

Собственность есть совокупность человеческих отношений, которые возникают в ходе производства и вообще в репродуктивных процессах человеческой жизни, включая и процессы присвоения материальных благ. Ни одна из форм собственности не имела чисто экономического содержания, а всегда включала в себя и властные (политические, правовые) отношения, определяла иерархический характер структуры общества. Эту очевидную истину необходимо предпослать для чёткого определения методологического подхода. Некоторые обществоведы по идеологическим причинам в ходе изучения форм собственности пытаются отделить друг от друга экономические и властные аспекты, более того, противопоставить их: часто (капиталистическую) частную собственность наделяют свойствами «чистой экономики», экономической рациональности, а государственную собственность отождествляют с миром иррациональности, которым руководит исключительно логика власти, политики. Общественную собственность они считают историческим наростом, пустой утопией или выродившейся формой государственной собственности, пренебрегая многовековым историческим опытом.

234

Европейская ориентация за десятилетия гонки вооружений всё более проникала в мышление советской властной элиты и политической бюрократии. Затем в эйфории перестройки идея «европейского единства» (Общеевропейского дома) манила советскую, затем российскую властную элиту – иллюзорной – конкретной возможностью «европейской интеграции». Jerry Hough: Russia and the West. Gorbachev and the politics of reform. Second ed., N. Y., Sidney etc. A Touchstone book by Simon and Schuster Inc., 1990. 232.

235

Font M., Szvák Gy., Niederhauser E., Krausz T.: Oroszország története. Budapest, 1997. V. fejezet.

236

О природе развития государственного социализма на венгерском языке см.: Államszocializmus. Értelmezések – viták – tanulságok. (Eszmélet könyvtár, L’Harmattan), Bp., 2007. (Szerk.: KrauszTamás-Szigeti Péter.)

237

Западная историческая литература, как правило, выводит, не без причины, начало, источники перестройки из эпохи Хрущёва, а отчасти описывает её как своего рода продолжение эпохи НЭПа. См.: Perestroika: The Historical Perspective. Ed. C. Merridale, King’s College Edward Arnold, London-N. Y., 1991. Главным образом IV часть: The New Economic Policy and Contemporary Economic Reform. Хорошую периодизацию истории перестройки даёт М. Малиа: Советская трагедия. Москва, РОССПЭН, 2000 г. См. ещё несколько важных работ по предыстории перестройки: Reform in Modem Russian History. Progress or Cycle. Woodrow Wilson Center Press and Cambridge University Press, Ed.: Theodor Taranovski, 1995.; Thomas C. Owen: Russian Corporate Capitalism from Peter the Great to Perestoika. New York, Oxford, Oxford Univ. Press, 1995. Jerry Hough: Russia and the West. Gorbachev and the Politics of Reform. Second ed. Simon and Schuster Inc., N. Y., London, Sydney etc., 1990 и т. д.

238

Духовный, интеллектуальный фон перестройки первоначально создавал сборник «Иного не дано…», в котором главные идеологи, учёные «перестройки» наметили альтернативы настоящего и будущего. В. Киселёв. Сколько моделей социализма было в СССР? // Иного не дано. Перестройка, гласность, демократия, социализм. Москва, «Прогресс», 1988. С. 354–369.

239

Oroszország és a Szovjetunió XX. századi képes történeti kronológiája. Budapest, Akadémiai Kiadó, 1992. 266.

240

Их конфликт представлен в концентрированном виде документами в: Горбачёв-Ельцин. 1500 дней политического противостояния. – Москва, 1992. Терра. С. 9–13.

241

Горбачёв-Ельцин. 1500 дней политического противостояния. – Москва, 1992. Терра. 116–117.

242

Горбачёв на различных переговорах с венгерскими руководителями тоже говорил только о «левизне» Ельцина. Об этом докладывал Карой Грос в июле 1988 г. Позднее, в марте 1989 г., во время встречи с Миклошем Неметом назвал Ельцина «типичным леваком», в том же месяце снова Гросу говорит о Ельцине как о «леваке». См.: Gorbacsov tárgyalásai magyar vezetökkel. Dokumentumok az egykori SZKP és MSZMP archivumaiból, 2000. 150., 156., 181.

243

В. А. Миронов: Российское государственное строительство в постсоюзный период (1991–1994). // Историко-политологический журнал «Кентавр», 1994. № 3. С. 3–4.

244

Протокол Пленума ЦК 9 декабря 1989 г. // Известия ЦК КПСС, 1990.№ 4.С. 58–59.

245

См.: Протокол Пленума ЦК 9 декабря 1989 г. С. 94, 112.

246

Mikhail Gorbachev: The August Coup. Harper Collins Publisher, Ipswich, 1991. 47., 107.

247

В партии многие инстинктивно почувствовали: го, во что они всю жизнь верили, сейчас рушится. Примером такого «действия» было заявление, адресованное Михаилу Сергеевичу, датированное 28 сентября 1990 года, с просьбой вновь принять её в партию. Слесарь завода имени Калинина Роза Михайловна Глушкова, имеющая среднее образование и три года учёбы в институте марксизма-ленинизма, главной причиной своего заявления сформулировала так: «главная причина, которая не даёт мне покоя и заставила задуматься о моём прежнем выходе из партии, это то, что сейчас подлые нападки уже направлены против Ленина, основателя советского государства, против него начата целая кампания клеветы… несколько «демократов» желают завершить дело, начатое ещё Сталиным, т. е. разрушить всё, что сделали Ленин и большевики. В городе Кемерово, в издании «Наша газета» Л. Балашов – народный депутат! – опубликовал статью под названием «Ленин – палач народов». Это уже совсем не плюрализм мнений, а, на мой взгляд, настоящая контрреволюция… Поэтому я считаю, что мне следует вернуться в ряды КПСС, потому что дела оборачиваются плохо для партии… Поэтому я сейчас считаю, Михаил Сергеевич, что надо восстановить моё членство в рядах Коммунистической партии Советского Союза… чтобы я могла защищать имя Ленина и чтобы КПСС на деле стала выразителем подлинных интересов рабочих и крестьян». Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 149.

248

Ernest Mandel: Beyond Perestroika. The Future Gorbachev’s USSR. Verso, London-N. Y., 1989.

249

Стенограммы Пленумов ЦК партии. Пленум ЦК КПСС. 5–7 февраля 1990 года. // Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 46.

250

Во время советско-американской встречи в верхах на Мальте в ходе неофициальной беседы Горбачёв с присущей ему самоуверенностью заявил президенту Бушу, что Советский Союз от государственной собственности движется к коллективной собственности. По свидетельству компетентных американских специалистов, Горбачёв сослался на шведскую модель, и сделал несусветное заявление, что всё, принадлежащее более чем одному человеку, не есть частная собственность. Старший Буш в ответ на это обратил внимание Горбачёва, «что в Швеции деньги всё же делает частная собственность». Горбачёв ответил Бушу, что в Соединённых Штатах почти нет частной собственности. «Откуда эго у вас – спросил генсек, – что у вас существует масса фирм, где около двадцати тысяч владельцев акций?» Michael R. Beschloss-Strobe Talbott: At the Highest Levels. The Inside Story of the End of the Cold War. London, Wames Books, 1994.

251

Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 48.

252

М. Горбачёв и по созданию Коммунистической партии Российской Федерации занял такую же путанную, половинчатую позицию. Тех, кто обращал его внимание на то, что создание КПРФ может означать конец КПСС, он называл придирами, буквоедами, которые не понимают, что «отказ от создания КПРФ есть неуважение к русскому народу». // Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 48–49, 66–69.

253

Вопрос о собственности встал на пленуме и в связи с перспективами развития аграрного сектора, с теми же результатами, как вышеописанные. См. об этом дискуссию Пономарёва и Горбачёва: Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 80–81.

254

Принятый в результате дискуссии вариант текста см.: Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 100–101.

255

Отчёт Политбюро ВСРП о визите Каройа Гроса в Москву 4–5 июля 1988 г.: Gorbacsov tárgyalásai magyar vezetökkel. Dokumentumok az egykori SZKP és MSZMP archivumaiból. Bp., 1956-os Intézet, 2000.149., 153.

256

Протокол о переговорах M. C. Горбачёва и М. Немета от 3-го марта 1989 г. в Москве. In: Gorbacsov tárgyalásai magyar vezetökkel. Dokumentumok az egykori SZKP és MSZMP archivumaiból. Bp., 1956-os Intézet, 2000. 160–161.

257

Протокол о переговорах М. С. Горбачёва и М. Немета от 3-го марта 1989 г. в Москве. In: Gorbacsov tárgyalásai magyar vezetökkel. Dokumentumok az egykori SZKP és MSZMP archivumaiból. Bp., 1956-os Intézet, 2000. 185.

258

См.: Там же. С. 190.

259

См.: Протокол о переговорах М. С. Горбачёва и М. Немета от 3-го марта 1989 г. в Москве. С. 191–193.

260

Изменения в Конституции относились к 10., 11., 12, и 13. параграфам второй главы «Экономическая система». См.: Постановление Верховного Совета СССР. РГАНИ ф. 89. оп. 30. д. 28. лл. 1–4.

261

Такое непонимание коллективной собственности имеет более глубокие корни, о чём даёт представление документ под грифом «строго секретно», подготовленный Гезой Котаи в декабре 1988 г. по случаю визита в Москву делегации Отдела по международным связям ЦК ВСРП: «Товарищи Богомолов и Шмелёв по отдельности подчёркивали: уже и сегодня ощущается сближение двух систем. В связи с этим нам следует принять во внимание, что на данный момент у нас нет адекватного ответа на вопрос, что есть социализм, каковы социалистические отношения собственности. Мы знаем, что нам нужно уйти от сталинской, постсталинской модели, но не знаем как. Сближение не означает, что Советский Союз превратится в США, а Венгрия – в Швецию… Можно предположить, что акционерные общества в США представляют собой некий зародыш социализма. По мнению товарища Богомолова сегодняшняя шведская действительность по сравнению с социалистическими государствами во многих отношениях означает «больше социализма». У нас также необходимо начать – по крайней мере, в экспериментальных целях – преобразование форм собственности, использование возможностей семейных предприятий, арендной системы, акционерных обществ… Положение усложняется тем, что ликвидация пережитков сталинизма порой создаёт видимость, будто речь идёт об уничтожении социализма». Gorbacsov tárgyalásai magyar vezetökkel. Dokumentumok az egykori SZKP és MSZMP archivumaiból. Bp., 1956-os Intézet, 2000. 238.

262

РГАНИф. 89. оп. 30. д. 28.

263

За подписью Ельцина 1 января 1991 г. вступил в силу закон «О собственности в РСФСР».

264

РГАНИ ф. 89. оп. 33. д. 1. лл. 1–4. О совещании министров.

265

РГАНИ ф. 89. оп. 4. д. 20. лл. 2–9. Авторы и оригинальное название машинописного документ с грифом секретности: П. Лучинский, О, Бакланов, А. Власов «О социально-экономических последствиях законодательной деятельности по вопросам собственности и приватизации в РСФСР». Документ был направлен центральным комитетам республиканских компартий. На нём присутствует виза В. Ивашко.

266

РГАНИ ф. 89. on. II. д. 86. лл. 1–3 и «О проводимой оппозиционными КПСС партиями кампании по сбору подписей граждан о назначении референдума по национализации собственности КПСС».

267

РГАНИ ф. 89. оп. 12. д. 28. лл. 1–3. «О производственно-хозяйственной деятельности партийных комитетов и партучреждений».

268

В числе других Шаталин и сам весьма активно участвовал в «раздаче» учебных центров КПСС, не забывая об интересах своего учреждения. См.: Протоколы заседания Государственной комиссии министров СССР по экономической реформе. № 11,12.0ктябрь 1990 г. С. 1–19 (в особенности С. 1–5, С. 9–10).

269

Переход к рынку. Концепция и программа. – Москва, 1990. (О поспешной публикации издания говорит и то, что оно вышло в издательстве «Детская книга». Её начали набирать 9 апреля, а 9 мая уже печатали. Составителями сборника была рабочая группа в составе: С. Шаталин, Н. Петраков, Г. Явлинский, С. Алексашенко, А. Вавилов, Л. Григорьев, М. Задорнов, В. Мащиц, А. Михайлов, В. Фёдоров, Е. Ясин. Представители отдельных республик принимали участие в подготовке книги, если даже не в конкретном написании, го дали своё имя для того, чтобы у книги был авторитет всесоюзного масштаба. Группа в своей работе использовала труды многих известных, или ставших известными позднее исследователей, авторов, таких как Н. Шмелёв, В. Мусатов, Е. Гайдар, Т. Заславская, А. Аганбегян и многие другие).

270

Переход к рынку. Концепция и программа. – Москва, 1990.

271

A. G. Aganbegian: The Challenge Economies of Perestroika. London-Sidney-Hutchinson, 1988.

272

Левые экономисты и теоретики дали этому движению теоретическое обоснование (А. Бузгалин, А. Колганов или арестованный в брежневские времена Б. Кагарлицкий). Об организации их платформы См.: А. Бузгалин. Белая ворона. Последний год жизни ЦК КПСС: взгляд изнутри. Москва, 1993. С. 59–76., Об этом движении См., например, исследование Д. Манделя в конце 1990 г.: Perestroika and the Struggle for Power in the Soviet Economy: A New Phase in the Labour Movement. 1991. C. 117–154.

273

Начавшиеся попытки введения самоуправления терпели провал, ведь давно невиданные трудности повседневной жизни, факты «экономики дефицита», сопротивление бюрократии и развал производственных связей усиливали дискредитацию коллективных решений.

274

Об этой проблематике См.: Krausz T.: A „sztalini szociálizmus”. In: Lenintöl Putyinig. ук. соч., С. 87–106.

275

См.: Paul R. Gregory: Restructuring the Soviet economic bureaucracy. Cambridge University Press, N. Y., Melbourne, Sydney, 1990. 2.

276

Ю. В. Андропов. Карл Маркс и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР. // «Коммунист», 1983. № 3.

277

Dyker: Restructuring the Soviet Economy. London / N. Y., Routledge, 1992. 94–97.

278

Г. Явлинский. Уроки экономической реформы. ЭПИцентр, Москва, 1993.

279

Г. Явлинский. Уроки экономической реформы. ЭПИцентр, Москва, 1993. С. 60

280

Позднее, в начале 1990-х гг., под председательством Ельцина, ради таких общественных настроений и идеологической манипуляции под руководством Чубайса провели т. н. ваучерную приватизацию. Провозглашался лозунг народных акций, а свелось к простому обману трудящихся.

281

Под знаком подобных идеологических конструкций рассматривает вопрос, например: Ю. Г. Александров. Приватизация общественной собственности в России и экономическая теория. // Собственность в XX столетии. С. 490–506. Неолиберальная ортодоксальность принуждает автора, фактически оставаясь в рамках сталинской логики, не видеть реальной разницы между государственной собственностью и общественной, коллективной собственностью. Коллективную собственность он просто переводит в мир утопий.

282

Т. В. Гаврилова. Акционерная собственность и корпоративное управление // Собственность в XX столетии. С. 628–631 и Д. О. Чураков. Русская революция и рабочее самоуправление. Москва, Аиро-ХХ, J 998.

283

См.: The Economy of the USSR: a study undertaken in response to a request by Houston Summit: summary and recommendations. IMF, World Bank etc., Washington, 1990.

284

См.: The Economy of the USSR: a study undertaken in response to a request by Houston Summit: summary and recommendations. IMF, World Bank etc., Washington, 1990.

285

Эту переписку См.: Soros György: A lehetetlen megklsértése. A kelet-európai forradalmak és a Soros alapitvány, Budapest, 1991,117–120.

286

Cm.: Soros György: A lehetetlen megklsértése. A kelet-európai forradalmak és a Soros alapitvány, Budapest, 1991,117–120.

287

СМ.: Soros György: A lehetetlen megklsértése. A kelet-európai forradalmak és a Soros alapitvány, Budapest, 1991,117–120.

288

The Economy of the USSR: a study undertaken in response to a request by Houston Summit: summary and recommendations. IMF, World Bank etc., Washington, 1990.

289

РГАНИ, ф. 89. on. 11. д. 67. С. 1–3. О встрече с Дмитрием фон Витте 3 дек. 1990 г.

290

The Economy of the USSR: a study undertaken in response to a request by Houston Summit: summary and recommendations. IMF, World Bank etc., Washington, 1990. 27.

291

Г. Явлинский. Уроки экономической реформы. ЭПИцентр, Москва, 1993. С. 1018, С. 58–62.

292

См. P. Khlebnikov: Godfather of the Kremlin: Boris Berezovsky and the Looting of Russia. Harcourt, N. Y., 2000; В. Радаев: Теневая экономика в России: изменение контуров. Pro et contra, зима 1999. с. 5–23. Весь номер рассматривает вопросы теневой экономики. Взгляд на проблему в другом ракурсе см.: Borisz Kagarlickij: „Politikai kapitalizmus“ es korrupcio Oroszorszagban. Eszmelet, 56. sz. (2002. t61) 79–89.0.

293

Не случайно, что Явлинский отнёсся критически к сложившейся ситуации, но пытался возложить ответственность на политиков. В Венгрии Ласло Чаба, Лайош Бокрош, Ласло Бекеши и др. придерживались «наивной» точки зрения, согласно которой с концепциями валютного фонда, шоковой терапии, неолиберальными планами всё в порядке, только «русские» (и восточноевропейцы) испортили дело. См.: Csaba L.: Pinochet Oroszországban? In: Jelcin és a jelcinizmus. Bp., Magyar Ruszisztikai Intézet, Bp., 1993. 49–66.0. (Забавно, что сегодня, в период большого кризиса, такими же аргументами защищают неолиберальные-монетаристские догмы, утверждая, что кризис возник не как следствие неолиберализма, а из-за неправильного применения).

294

Об этом явлении См. Krausz Tamás: Putyin és az orosz kapitalizmus. Utószó a ielcinizmus kérdéséhez. In: Lenintöl Putyinig. 129–138.

295

Cm.: J. W. Moses: Borisz Jelcin brumaire tizennyolcadikája. Eszmélet, (1996. tavasz) 29.sz„165–182.

296

Венгеров А. Синергетика и политика // Общественные науки и современность. 1993, № 4. С. 58–59.

297

Яковлев А. Н. Горькая чаша. Ярославль, 1994. С. 21,

298

Яковлев А. Н. Горькая чаша. Ярославль, 1994. С. 14–15.

299

[Электронный ресурс] – Режим доступа: www.usinfo.ru/sssr.index.htm

300

См.: Швейцер П. Тайная стратегия развала СССР. М.: 2010

301

Пушкин А. С. Клеветникам России. 1831 год.

302

Сталин И. В. Соч., T. 7. С. 118.

303

См. подробнее: Кургинян С. Э. Комсомольская правда. 03.03.2011.

304

Сталин И. В. Соч., Т. 6. С. 238.

305

Оригинал статьи: Gamer R., Gamer L. How the US Hasn’t Been the Same since the SU Passed Away // Science & Society. Vol. 75. No. 1. January 2011. P. 91–98. Перевод с английского O. B. Барашковой, магистранта экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

306

Согласно словарям Cambridge и Oxford, «The World Series» представляет собой профессиональный чемпионат Высшей бейсбольной лиги, каждый год проводимый в Северной Америке, для того, чтобы выявить, какая региональная команда является лучшей (прим. перев.).

307

Сказка под названием «Рыбак и его жена» была собрана Братьями Гримм, по этому мотиву была написана «Сказка о золотой рыбке» А. С. Пушкина (прим. не-рев.)

308

Фильм «Три желания» (The Three Wishes) – популярный фильм, снятый в Дании (прим. перев.)

309

Страшная история «Лапа обезьяны» была напечатана в Англии в 1902 г. История основана на знаменитом сюжете, в котором исполняются три желания. Лапа мертвой обезьяны – это талисман, который исполняет три желания его обладателя, но цена такого вмешательства в судьбу слишком велика.

310

Уже в период своего зарождения – в 1920-е гг. советская культура имела несколько названий: новая, пролетарская, интернациональная, совдеповская, социалистическая, всемирная, революционная и т. п.

311

Козинцев Г. Отелло // Замыслы, письма. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Л., 1986. С. 75–76.

312

Козинцев Г. Отелло // Замыслы, письма. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Л., 1986. С. 75–76.

313

В статье «Альтернативы деконструкции: блеск и нищета постмодернизма» (См.: Бузгалин А. В., Колганов А. И. Пределы капитала. М., 2009) дан фундированный анализ тех социально-экономических отношений, которые как раз и порождают превратные формы бытия современного индивида.

314

Ленин В. И. К оценке русской революции // Ленин В. И. Полн. собр. соч., T. 17.

С. 38.

315

Из диалога Густава Яноуха с Фр. Кафкой // Кафка Ф. Замок. М., 1991. С. 542.

316

Там же. С. 564.

317

«Здесь средневековая маска вдруг спадает и перед нами оголяется творческий индивидуум Нового времени, который творит по своим собственным законам» – отмечает А. Ф. Лосев // Лосев А. Ф. Эстетика возрождения. М., 1978. С. 58.

318

См.: сборник «Журналист». 1959. № 40. С. 21

319

Цит. соч. С. 19–20.

320

Цит. соч. С. 23.

321

Цит. соч. С. 21.

322

Цит. соч. С. 23.

323

Цит. соч. С. 23.

324

От Чернышевского к Плеханову. Об особенностях развития социалистической мысли в России. – М.: Изд-во МГУ. 1969. С. 15–16.

325

Цит. соч. С. 18.

326

Цит. соч. С. 18.

327

Цит. соч. С. 25–26.

328

Цит. соч. С. 27.

329

Цит. соч. С. 27–28.

330

См.: Там же

331

Цит. соч. С. 143–144.

332

Ленин В. И. О национальной гордости великороссов. /Ленин В. И. Собр. Соч, 5-е изд. Т. 26. С. 106, 107–108.

333

Оригинал – глава из книги: David М. Kotz, Fred Weir. Russia’s path from Gorbachev to Putin: The demise of the Soviet system and the new Russia. L. – N. Y.: Routledge, 2007. Chapter 15 (pp. 289–299).

334

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 31. С. 41–50.

335

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 66.

336

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 65.

337

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 37. С. 223–224.

338

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 48.

339

Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 36. С. 264.

340

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7.

341

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 29. С. 309.

342

В русской истории имеется несколько “проклятых вопросов”, один из которых стал названием романа Александра Герцена «Кто виноват?» Вопрос, после того, как книгу издали по-шведски, часто переводится как «Vem bSr skulden» («Кто виноват?»). Точно также названа и данная статья. Однако, «Кто виноват?» можно также перевести и как “Кто виновен?” и фраза будет иметь более юридический характер, особенно, в тех случаях, когда анализируется вина различных лиц в совершении преступлений – как, к примеру, в таких, которые стали называть “преступление коммунизма против человечности”. Другой “проклятый вопрос” происходит из названия романа Николая Чернышевского «Что делать?» и переводится как “Vad Ьбг goras?». Точно также, а именно «Что делать?», назвал Ленин свой памфлет 1902 года, в котором он приводил доводы в пользу своей позиции по поводу того, каким именно образом русским социал-демократам следует разрабатывать свою стратегию накануне революции.

343

Маркс, согласно Энгельсу, сказал, якобы, когда он прочитал набросок программы партии зятя Поля Лафарга. (Энгельс в письме к Бернштейну 2/3 ноября 1882 года, MEW 37:437).

344

Вопрос об отношениях России с Западом (Европой) являлся другой важной темой в русской истории с периода возникновения Киевской Руси в 900 годы и до периода современной России. Основание Петром Великим Санкт-Петербурга в 1703 году как “окно на Запад», дебаты между славянофилами и западниками в 1800-х годах и речь Михаила Горбачева о том, что “Европа – наш общий дом (Горбачев 1987:186) являются всего лишь несколькими примерами. Поиском своего отношения к “Европе” актеры в России стремились найти свою, русскую идентичность (см. Neumann 1996:1).

345

История ВКП (б): 15. Сталин внимательно читал рукопись этой книги и внес много поправок. Книга, сташая обязательной для чтения для каждого взрослого советского гражданина, имела более трехсот изданий и 43 миллиона экземпляров (см. Volkogonov 1995:552 е). Сам Сталин написал в книге «О диалектическом и историческом материализме», и после Второй мировой войны, когда готовилась к публикации корректура со всеми поправками Сталина, его имя значилось в качестве автора книги (см. Tucker 1990: 531).

346

См. Ree 2002:16.

347

1970а:4. Магх

348

Marx 1970b: 10.

349

Когда книга была опубликована в начале апреля 1872 года, в первую неделю было продано 900 экземпляров, а уже к середине лета переводчик хотел начать подготовку новой редакции, которая так и не осуществилась (Eaton 1980:100).

350

Несмотря на то, что оба Бакунин и Лавров считались популистами, их идеи были очень разными. Сторонники Лаврова назывались “пропагандистами” и “считали, что крестьяне должны быть обученными принципам социализма до революции. Бакунинцы или «повстанцы» (второе течение), верили, что все, что требовалось – это “агитация” и необходимости в образовании не было» (White 1996:296). Бакунин и Маркс сначала были близки друг другу, но позже стали врагами, в то время как Лавров, вместе с переводчиком «Капитала» Даниэльссоном, стали близкими друзьями с Марксом, несмотря на то, что русские “не могли примирить свое видение будущего России с прогнозом [Маркса], что промышленный капитализм будет предшествовать социализму. (Eaton 1980:89).

351

Baron 1966: 78

352

См. Baron

353

Вера Засулич стала известна в русском революционном движении, когда она в январе 1878 года стреляла и серьезно ранила губернатора Санкт-Петербурга Федора Трепова. На суде ей удалось быть оправданной после сильной речи защиты (Rubel&Manale 1975:282).

354

Жена Маркса Дженни написала Энгельсу в январе 1870, что Маркс “начал изучать русский язык, словно, речь идет о жизни и смерти” (Rubel&Manale 1975:252). Десять лет спустя «Маркс мог насчитать около 200 книг на русском языке на своих книжных полках” (Smith, 1996:54). Согласно другим данным, Маркс в 1881 году собрал свои русские книг под рубрикой “Russisches in my bookstall”, всего “115 названий, 150 отдельных томов” (White 1996:245).

355

См.: Marx till Sorge 5/11 1980 г., MEW том 34: 437.

356

См.: Andersson 1983:72.

357

“But all the other countries of Western Europe are going through the same movement.” (Shanin 1983:49, мой курсив).

358

Shanin 1983:57

359

«… my critic… absolutely insists on transforming my historical sketch of the genisis of capitalism in Western Europe into a historico-philosophical theory of the general course fatally imposed on all peoples, whatever the historical circumstances in which they finds themselves placed… This is to do me both too much honour and too much discredit… [have come to the conclusion that if Russia continues along the path it has followed since 1861, it will lose the finest chance ever offered by history to a people and undergo all the fateful vicissitudes of the capitalist regime» (Shanin 1983: 1351).

360

В программе народники пыталась соединить свои взгляды на роль общины в грядущей революции и рабочих: «(1) Земля и орудия труда должны принадлежать народу, и каждый работник имеет право на их использование. (2) Работа должна проводиться коллективно (в общинах, артелях, ассоциациях, а не частным образом. (3) Продукты совместной работы должны быть распределены среди работников после консультаций между ними и из потребностей каждого. (4)

361

Письмо Женни Лонге II апреля 1881, том MEW 35:179. В этом же письме Маркс описывает группу в Женеве как “доктринерская, запутавшихся анархо-социалистов, у которых нет какого-либо влияния на текущие события на родине” (цит. в Rubel&Manale 1975:323).

362

“The Russian ‘Marxists’ of whom you speak are completely unknown to me” (Shanin 1983:101).

363

“The analysis in Capital therefore provides no reason either for or against the vitality of the Russian commune. But the special study 1 have made of it, including a search for original source-material, has convinced me that the commune is the fulcrum for social regeneration in Russia. But in order that it might fuction as such, the harmful influences assailing it on all sides must first be eliminated, and it must then be assured the normal conditions for spontaneous development.” (Shanin 1983:124).

364

Wada 1983:70. White также подчеркивает, что «оригинальная рукопись к предисловию написана Энгельсом» (White 1996: 292). Не все единодушны в такой интерпретации. Обычно говорят и так, что “предисловие было написано Энгельсом, но было подписано обоими и отражает, по всей вероятности, позиции обоих” (Smith, 1996:58 е).

365

Eaton 1980:108

366

Engels’ brev till Marx 18 mars 1852, MEW, vol 28:40

367

Engels MEW vol. 24, s 354.

368

Engels MEW vol. 24, s 354.

369

Статью “Наброски к критике политической экономии” Маркс назвал позже “гениальным наброском к критике экономических категорий” (Marx 1970b: 10). Для анализа наброска Энгельса см. Claeys 1984.

370

Когда 7 января 1863 умерла спутница Энгельса Мэри Бернс, он написал письмо к Марксу, в котором выразил глубокую скорбь. Маркс ответил на следующий день и после того, как из чувства долга выразил по поводу ее смерти сожаление, он перешел к своему собственному тяжелому положению, где он искал деньги на счета от мясника и булочника и на требования по оплате школы дочери. Вместо смерти Мэри, было бы лучше, пишет он, чтобы умерла его собственная мать и оставила бы наследство. Прошло пять дней, прежде чем Энгельс смог ответить, он писал: «Ты, может быть, понимаешь, что мое собственное несчастье и твой холодный ответ сделали совершенно невозможным для меня ответить раньше». (MECW, т. 41:443).

371

“Хотя Энгельс знал русский, он не разделял точку зрения Маркса, что русские обстоятельства важны для изучения развития капитализма. Напротив, он считал занятость Маркса Россией ненужным времяпрепровождением, что только откладывало завершение работы над оставшимися книгами «Капитала». Однажды он заметил, что он бы с радостью взял бы все материалы о России, что Маркс собрал, и бросил бы их в огонь… Когда Энгельс готовил второй и третий тома «Капитала», каких-либо попыток включить в них что-либо из русского материала, на которые Маркс потратил так много времени, он не сделал… В 1884 году он дал обширную библиотеку Маркса по России Лаврову. “(White 1996:281).

372

Для ознакомления с различным вкладом Энгельса в развитие марксизма в течение этих лет см. Steger & Carver (ред.) 1999.

373

См. Vollgraf & Jungnickel 2002:35.

374

White 1996:264f.

375

Engels to Marx 30 maj 1873, MEW, vol 44:500

376

Engels to Marx 28 maj 1876, Selected Correspondence:286

377

Jones 1982:293

378

Lichtheim 1967:246

379

Kolakowski 2005:627fT

380

Engels 1970а: 12

381

Hunt 1964:37

382

Bober 1965: Preface

383

Berlin 1965:92

384

Jones 1982:291 f

385

Vollgraf & Jungnickel 2002:36

386

“Последствия позитивистского подхода Энгельса можно не только увидеть в реформистской практике СДПГ, но и в бесчеловечной политической практике большевиков. Он, безусловно, может быть привлечен к ответственности, по крайней мере, объективно, за заключение советских диссидентов в психиатрические больницы, даже если сам Энгельс вряд ли бы согласился с такой практикой. Энгельс, следовательно, являлся ответственным как за робость Второго интернационала, так и за волюнтаристские эксцессы большевиков и CmHHa”(Rigby 2007:207).

387

Carver 1980:358fF

388

Rigby 2007:150

389

Liedman 2008:133f. См. также Levine 1975 xiii.

390

Stalin 1970:1

391

Jordan 1967:4

392

doctrine which most of our contemporaries have in mind when they refer to materialism and determinism.” (Mises 2007:102).

393

Lenin “presented himself as the paladin of Marxist orthodoxy. In his own ideosyncratic way, indeed, he could not have been more loyal to the doctrines of Marx and Engels. The co-founders of Marxism had approved of violent revolution, dictatatorship and terror; they hade predicted and hoped for the ‘dictatorship of the proletariat’… Many assumptions of Leninism sprang directly from the Marxism of the mid-nineteenth century.” (Service 2007:521).

394

Rigby 2007:3

395

“Without Manchester there would have been no Soviet Union… And the history of the 20th century would have been very different. Imagine – no Lenin, no gulags… no Che T-shirts”.

396

Вначале Энгельс написал набросок в форме вопросов и ответов как в катехизисе, но не был удовлетворен. Тогда поручение написать новое предложение получил от второго конгресса коммунистической лиги в ноябре-декабре 1847 Маркс. Работа над манифестом затянулась и некоторые члены лиги начали угрожать, что «если манифест не будет доставлен в Лондон до вторника I февраля, мы примем меры”. Через несколько дней в феврале Маркс закончил работу и манифест был напечатан и опубликован всего за несколько дней до Февральской революции в Париже 1848 года (Struik 1971:60 и далее).

397

По словам Ханта (Hunt 2010:357 и далее), Ленин был, конечно, хорошо знаком с работами Маркса, но, казалось, тем не менее, часто предпочитал Энгельса. На Ленина также сильно повлиял Плеханов, который от Энгельса, прежде всего, получил идею, что марксизм был полной системой, претендующей на объяснение истории, естествознания, экономики и политики.

398

Вначале Энгельс написал набросок в форме вопросов и ответов как в катехизисе, но не был удовлетворен. Тогда поручение написать новое предложение получил от второго конгресса коммунистической лиги в ноябре-декабре 1847 Маркс. Работа над манифестом затянулась и некоторые члены лиги начали угрожать, что «если манифест не будет доставлен в Лондон до вторника I февраля, мы примем меры”. Через несколько дней в феврале Маркс закончил работу и манифест был напечатан и опубликован всего за несколько дней до Февральской революции в Париже 1848 года (Struik 1971:60 и далее).

399

“It is remarkable how Darwin rediscovers, among the beasts and plants, the society of England with its division of labour, competition, opening up of new markets, ‘inventions’ and Malthusian ‘struggle for existence’. (Marx till Engels 18 juni 1862, i MECW, vol 41:380).

400

“Darwin, by the way, whom I’m reading just now, is absolutely splendid. There was one aspect of teleology that had yet to be demolished, and that has now been done. Never before has so grandiose an attempt been made to demonstrate historical evolution in Nature, and certainly never to such good effect. One does, of course, have to put up with the crude English method.” (Engels till Marx, 11–12/12 1859, i MECW vol 40:550).

401

“One does, of course, have to put up with the clumsy English style of argument. Despite all shortcomings, it is here that, for the first time, ‘teleology’ in natural science is not only dealt a mortal blow but its rational meaning is empirically explained.” (Marx till Lassalle, 16 januari 1861, i i MECW, vol 41:245).

402

“… though Marx scarcely had any personal contact with Darwin, he did offer to dedicate the culmination of his life’s work, Capital (or some part, edition or translation of it) to Darwin, and that Darwin declined the offer”. (Fay 1978:133)). По-крайней мере, три биографа Маркса едины в этом: Маркс предложил посвятить книгу Дарвину – человеку, к которому он испытывал больше интеллектуальное восхищение, чем к кому-либо другому из его современников, потому что он чувствовал, что тот с его теорией эволюции и естественного отбора сделал то же самое для морфологии естествознания, что он сам стремился сделать для истории человечества” (Berlin, 1965:216. Здесь Берлин смешал том I и II и, скорее, передает позицию Энгельса). Кроме того: “Несколько лет спустя, в 1880 году, когда Маркс все еще работал над томом II «Капитала», он попросил Дарвина о чести посвятить его ему” (Padover 1980:211) и, наконец: “Маркс хотел посвятить второй том «Капитала» Дарвину (Дарвин поблагодарил за честь и ответил отказом, потому что у него создалось впечатление, что книга была очевидно атеистической и он не хотел обидеть чувства своей семьи “(McLellan 1981:424).

403

“Mr. Charles Darwin On the part of his sincere admirer (signed) Karl Marx London 16 June 1873 (illegible numb) Modena Maitland Park” (Gruber 1961:582). Книга с надписью находится в библиотеке Дарвина и фото из титульного листа текста Маркса, см. Huxley & Kettlewell 1965:80, где авторы выдвигают теорию, что “Карл Маркс уважал Дарвина и хотел посвятить ему английский перевод «Капитала», на просьбу вежливо отказали.”

404

“Oct. I, 1873 Dear Sir, I thank you for the honour which you have done me by sending me your great work on Capital; & I heartily wish that I was more worthy to receive it, by understanding more of the deep & important subject of political Economy. Though our studies have been so different, 1 believe that we both Earnestly desire the extension of Knowledge, & [‘ that ’ added] this in the long run is sure to add to the happiness of Mankind. I remain Dear Sir/Yours faithfully/Charles Darwin” (Feuer 1976:2). Brevet finns i fotostatkopia i Colp 1976:393.

405

Wheen 2004:335. В первом томе «Капитала» Дарвин упоминается только два раза в сносках (Маркс К., 1970а: 297 и 323). Дарвин, кажется, даже не читал эти сноски, когда он получил книгу в 1873 году, так как его копия “была разрезана до стр. 105 – не до конца, стр. 822, даже содержание в конце было неразрезанным” (Gruber 1961:582).

406

Gerratana 1973:79. Несмотря на это Gerratana считает, что «в 1880 году Маркс попросил разрешение посвятить ему том II «Капитала» (ibid:80)

407

Gerratana 1973:80, сноска 48

408

Письмо Эвелинга Дарвину нашел в 1975 году Томас Кэрролл в “Архиве Робина Дарвина посмертных бумаг Дарвина,” Carroll 1976:385. Письмо там же, с. 386f. Найдены также две статьи, которые Эвелинг отправил Дарвину (COLP 1976:388).

409

Fay 1978:138

410

Colp 1976:390

411

“удавшаяся литературная шутка в адрес редактора провинциальной немецкой газеты стала самой памятной надписью на интеллектуальном памятнике Марксу и догмой” (Avineri 1967:31е).

412

Colp 1976:394

413

Fay 1978:140

414

Engels 1976:197

415

.. a leading ideologist of European socialism After the death of Engels Kautsky, as his friend and heir, achieved a position of power such as only a few socialists might since have claimed. He was the pope of socialism, a kind of oracle for the approaching revolution… He was the foster-parent and mentor to a generation of young socialist writers and theorists in the whole of Europe. (Zeman & Scharlau 1965:22).

416

Donald 1993:ixf

417

Kolakowski 2005:394

418

“Kautsky’s perversion of the concept of the dictatorship of the proletariat reduced Marx to being a liberal, and destroyed the revolutionary strength of the oppresed class” (Donald 1993:238).

419

“Oh, wonderftil erudition! Oh, refined servility to the bourgeoisiel Oh, civilized belly-crawling and boot-licking before the capitalists! If I were Krupp or Scheidemann, or Clemenceau or Renaudel, I would pay Mr. Kautsky millions, reward him with Judas kisses, praise him before the workers and urge “socialist unity” with “honourable” men like him. To write pamphlets against the dictatorship of the proletariat, to talk about the Whigs and Tories in England in the eighteenth century, to assert that democracy means “protecting the minority,’’and remain silent about pogroms against internationalists in the “democratic” republic of America – is this not rendering lackey service to the bourgeoisie?” (Lenin 1965: “Proletarian Revolution and Renegade Kautsky”, i CW, vol 28:299 och 245).

420

Nationalencyklopedin, vol 1:530

421

Хороший пример того, как далеко зашедшая контекстуализации может привести к новым выводам, в данном случае брошюра Ленина «Что делать?» 1902 года является Lih 2008 года, где подчеркивается большая зависимость Ленина от марксизма Каутского.

422

Kolakowski 2005:191

423

Rigby 2007:1. Здесь Энгельс в моделе Rigby заменен на Маркса

424

Ibid:2. См. главу «Диалектика между Марксом и марксизмом», в Монсон 1987

425

Следует, например, учесть, что “схоластическая кодификация ранних стадий [марксизма] была западно-европейски ориентированной конструкцией, используемой в идеях позитивистского, этноцентрического эволюционизма поколения толкователей Маркса и его поклонников и базирующейся на “опубликованных текстах” Маркса и Энгельса (Yassour 1987:6).

426

Barany 1997.

427

Salvadori 1979:256. Каутский пишет: “Демократия и социализм не отличаются в том смысле, что одно является средством, а второе целью, оба понятия являются средством достижения одной и той же цели. Под современным социализмом мы имеем в виду не только общественную организацию производства, но и демократическую организацию общества, так как социализм неразрывно связан с демократией. Социализма без демократии не существует “(Каутский: Die Diktatur des Proletariat^, cit. I ibid).

428

По словам Дрейпера (Draper), проанализировавшего собрания сочинений Маркса, Маркс использовал эту фразу девять раз в различных контекстах (сочинения, речи, письма и т. д.), один раз с Энгельсом. Последний использовал выражение в дальнейшем шесть раз, в том числе три в 1890-х годах (Draper 1986:385 е). В резюме использования термина Марксом и Энгельсом он пишет: “диктатура пролетариата» для Маркса и Энгельса без исключения от начала до конца означала ни больше, ни меньше, чем “власть пролетариата “ ’’завоевание политической власти рабочим классом», создание рабочего государства в первом послереволюционном периоде…» «Диктатура пролетариата” не указывала на какие-либо специальные характеристики, методы или учреждения правления пролетариата – это означало господство пролетариата, и больше ничего” (ibid: 213).

429

“It was Lenin who reinterpreted proletarian dictatorship in an antidemocratic fashion and made it synonomous with one-party rule and lawless terror. Lenin did not follow Plekhanov but broke with him and turned Marx’s casual phrase into a justification for authoritarianism… On a variety of issues Lenin was a genuine (if unwitting) innovator, and Leninism emerged as a novel form of Marxism between 1900 and 1905 by abandoning crucial elements of Plekhanov’s more democratic theory. The history of the “dictatorship of the proletariat” from Plekhanov to Lenin forms one part of the story of the emergence of Leninism” (Mayer 1993:2561).

430

Это, пожалуй, то, что он делает, когда он отказывается от определенной интерпретации знаменитого предисловия к «Критике политической экономии», где он кратко описывает свое интеллектуальное развитие и выдвигает свою теорию истории, которая впоследствии была подвергнута критике за то, что являлась “исторически-философской теорией об универсальном росте”, и от чего он потом отказывается. Можно сказать, что он поправляет самого себя, или, вернее, он отвергает одну из своих собственных интерпретации.

431

Когда Бакунин в своей книге о государстве и анархизме использовал термин “научный социализм” как бранное слово в адрес теорий Маркса, он написал на полях, что фраза “используется только в противоположность утопическому социализму, который хочет ввести людей в заблуждение новыми иллюзиями, вместо того, чтобы ограничить свою науку знанием о социальных движениях, формируемых самими людьми”. (MEW 18:635 е).

432

“… that what we have been brought up to call ‘Marxism’ took shape only after Marx’s death (Smith 1996:61).

433

“Critical and scientific Marxism” i Gouldner 1980.

434

“Soviet Ideology, Maoism, and Humanist Marxism”, i Leonard 1970.

435

“Marx’s own life, Marxism-Leninism, Western Marxism and contemporary ‘globalised’ Marxism”, in Wippermann 1997.

436

Для обзорного просмотра этих направлений см. Монсон 2010, глава 3.

437

Mel Rothenberg, Mike Goldfield. The Myth of Capitalism Reborn.

438

van der Linden. Western Marxism and the Soviet Union: A Survey of Critical Theories and Debates Since 1917. Historical Materialism Book Series, Vol. 17. Leiden, Amsterdam/London: Brill, 2007.

439

Lenin, V. I. 1961. What Is to Be Done? / Collected Works, Vol. 5. Moscow: Foreign Languages Publishing House.

440

Lenin, V. I. 1961. What Is to Be Done? / Collected Works, Vol. 5. Moscow: Foreign Languages Publishing House.

441

Sassoon, A. S. 1980. Gramsci’s Politics. New York: St. Martins Press.

442

Resnick and Wolff.

443

David Schwieckart.

444

Оригинал статьи: Laibman D. The Western Left, the Soviet Union, and Marxism // Science & Society. Vol. 73. No. 4. October 2009. P. 540–554. Перевод с английского K. B. Фоминой, магистранта экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

445

Цит. по: Merquior, J. G. Western Marxism. London: Paladin, 1986.

446

Dobb, Maurice. Soviet Economic Development Since 1917. New York: International Publishers, 1967.

447

van der Linden, Marcel. Western Marxism and the Soviet Union: A Survey of Critical Theories and Debates Since 1917. Historical Materialism Book Series, Vol. 17. Leiden, Amsterdam/London: Brill, 2007. P. 8. (Далее van der Linden).

448

Та van der Linden, Marcel. Western Marxism and the Soviet Union: A Survey of Critical Theories and Debates Since 1917. Historical Materialism Book Series, Vol. 17. Leiden, Amsterdam/London: Brill, 2007. P. 8. (Далее van der Linden). C. 275.

449

Ticktin, Hillel. “Towards a Political Economy of the USSR.” // Critique. 1973. №. 1. P. 20–41; van der Linden, 241.

450

См.: Bettleheim, Charles. Class Struggles in the USSR. First Period: 1917–1923. New York: Monthly Review Press, 1976; van der Linden, 186ff.

451

Bumhan, James. The Managerial Revolution: What is Happening in the World. New York: John Day Company, 1941; van der Linden, 79ff.

Wittfogel, Karl A. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, Connecticut: Yale University Press, 1957.; Needham, Joseph. Science and Civilization in China. Six volumes. Cambridge, England: Cambridge University Press, 1954; van der Linden, 171.

452

Wittfogel, Karl A. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, Connecticut: Yale University Press, 1957.; Needham, Joseph. Science and Civilization in China. Six volumes. Cambridge, England: Cambridge University Press, 1954; van der Linden, 171.

453

van der Linden, 223.

454

Laibman, David. “Modes of Production and Theories of Transition.” Science & Society, 48:3. Fall 1984. 257–294; Republished as ch. 13 of David Laibman, Value, Technical Change and Crisis: Explorations in Marxist Economic Theory. New York: M. E. Sharpe, 1992; Laibman, David. Deep History: A Study in Social Evolution and Human Potential. Albany, New York: State University of New York Press, 2007.

455

Mohun, Simon. “The Problem of the Soviet Union.” Research in Political Economy. 1980.Vol. 3. P. 235–290; van der Linden, 197.

456

van der Linden, 199.

457

Marx, Karl. 1933. Critique of the Gotha Programme. New York: International Publishers.

458

Laibman, David. “The ‘State Capitalist’ and ‘Bureaucratic Exploitative’ Interpretations of the Soviet Social Formation: A Critique.” Review of Radical Political Economics, Vo 1. 10 (Winter), 1978.24–34.

459

van der Linden, 311.

460

van der Linden, 311.

461

van der Linden, 315.

462

van der Linden, 316.

463

van der Linden, 317.

464

См.: van der Linden, 319.

465

Laibman, David. Deep History: A Study in Social Evolution and Human Potential. Albany, New York: State University of New York Press. Chapters 6–7. 2007.

Content

СССР. Незавершенный проект

Предисловие

Интерлюдия. СССР: оптимистическая трагедия

Глава 1. Как изучать СССР

Глава 2. Причины возникновения и распада СССР: гипотеза «мутантного социализма»

Глава 3. «Реальный социализм» в СССР: уроки кризиса

Глава 4. Так был ли в СССР социализм?

Глава 5. СССР как вызов будущему

Часть 1. СССР: что это было?

Глава 1. Понять советскую историю

Глава 2. Октябрьская революция: пролог к современности

Глава 3. Проект «СССР»: что мы не смогли завершить?

Глава 4. Природа социально-экономической системы СССР

Глава 5. Чем был СССР и почему он погиб?

Глава 6. К вопросу о советском социализме

Глава 7. Марксистский анализ сталинизма

Часть 2. Распад СССР: постсоветские реалии

Глава 1 Поражение коммунизма и Пиррова победа капитализма

Глава 2. Перестройка и смена собственности

Глава 3. Двадцать лет назад распался СССР: механизм катастрофы

Глава 4. Потерянное поколение в мастерской будущего

Глава 5. Как изменились США с тех пор, как прекратил свое существование СССР

Часть 3. СССР: уроки для социализма будущего

Глава 1. СССР: Культурные вызовы СССР: ностальгия или…?

Глава 2. Социалистическая теория и социальная практика СССР

Глава 3. СССР: уроки для будущего социализма

Глава 4. Двадцать лет спустя: уроки и вызовы социализму XXI века

Глава 5. Кто виноват?

Глава 6. Неудавшийся переход к социализму: некоторые уроки’

P.S. Западные левые, Советский Союз и марксизм

Примечания