Сержпинский Сергей Николаевич

Снайпер-инструктор

От автора

Мой отец Сержпинский Николай Сергеевич участник Великой Отечественной Войны, и эта повесть написана по его воспоминаниям.

В 1944 году, после окончания центральной снайперской школы, его направили на третий белорусский фронт, в 21-й гвардейский полк снайпером-инструктором. Вместе со своими боевыми товарищами он освобождал от фашистов Литву и Восточную Пруссию.

С детства я запомнил папины рассказы о войне. Сам он не собирался писать мемуары, ему тяжело было вспоминать пережитое. Когда я просил его рассказать о войне, он не всегда соглашался, перед тем как начать свой рассказ, долго курил, лицо у него становилось серьёзным, а в глазах появлялась боль. Чтобы сохранить эту солдатскую историю для потомков, я решил написать всё, что мне известно, в виде повести от первого лица. Времени прошло после тех событий много, поэтому папа не всё мог вспомнить, воспоминания складывались из отдельных эпизодов. Чтобы построить его рассказы последовательно в соответствии с известными историческими событиями, мне пришлось много поработать над военно-исторической литературой, и архивными материалами. В 1986 году отец заболел. После инсульта его частично парализовало. Тем не менее, в работе над повестью, он оказывал мне посильную помощь. Ещё до болезни он, по моей просьбе, написал в письмах свою краткую военную биографию. Вот выдержка из его письма от 26 февраля 1984 года: «Тебя, Серёжа, интересует моя биография военных лет. Постараюсь вспомнить, конечно, что мне удастся. Ведь всё, то, тяжёлое из пережитого хочется придать забвению, ибо память тревожит душу».

1 – Гости из Ленинграда

Последние дни перед войной мне хорошо запомнились. К нам в Данилов, как и в прошлое лето, приехали гости из Ленинграда. Это три маминых сестры: Мария, Павля и Лариса. Тётя Павля приехала вместе с мужем Иваном Александровичем. Родственники любили гостить у нас, им нравился Данилов – тихий, провинциальный городок, и наше гостеприимное семейство.

По такому торжественному случаю, мама послала меня в магазин за продуктами, и как водится, за бутылочкой хорошего вина. Предвкушая праздничный обед, я шёл по улице, насвистывая какую-то мелодию. После короткого утреннего дождя, из-за облаков выглянуло солнце, подул тёплый июньский ветерок. Я перепрыгивал через грязь и лужи, стараясь не испачкать новые ботинки.

До ближайшего продуктового магазина, под названием «Мосаинский», было не далеко, всего два квартала. И вот, оказавшись перед стеклянным прилавком винного отдела, я разглядывал бутылки с красивыми этикетками. В нашей семье водку никто не любил, все предпочитали сладкие виноградные вина. Из нескольких сортов на прилавке, я выбрал, по своему вкусу, кагор. В другом отделе купил, по маминому списку, продукты.

Выйдя из магазина, я чуть не столкнулся со своим другом и одноклассником, Олегом Коровкиным. Мы оба обрадовались встрече, всё же год не виделись. Олег был выше меня ростом и шире в плечах, в его рукопожатии чувствовалась мужская сила. Он знал, что я поступил в художественное училище в Загорске и спросил: «Как идёт твоя учёба, рисовать стал лучше?»

– Наверное, лучше, – ответил я смущённо, и уточнил: «Нас учат не только рисовать, но и делать игрушки из пластмассы и папье-маше».

– Это же здорово! – улыбаясь, воскликнул Олег, затем отошёл на шаг, разглядывая меня со стороны.

– А ты, Коля, повзрослел, но за этот год, пожалуй, не подрос. Ну, ничего, в армии вытянешься. Пойдём ко мне, угощу тебя твоей любимой вяленой рыбой, завтра махнём на рыбалку, – предложил Олег, и при этом глаза его радостно засветились.

Однако от такого заманчивого предложения мне пришлось отказаться, ведь надо было готовиться к экзаменам за первый курс. Разговаривая, мы простояли минут десять. Потом Олег проводил меня до дома и рассказал о своих новостях.

Наша дружба была крепкой, как это бывает в детстве. Раньше мы и дня не могли прожить друг без друга. В школе сидели за одной партой, после уроков опять шли гулять вместе. В восьмом классе нас даже рассадили за разные парты, чтобы на уроках не болтали, но от этого дружба ещё больше окрепла. В наших отношениях иногда появлялась ревность и обиды, если кто-то из нас общался с другими ребятами. В старших классах, Олег влюбился в мою двоюродную сестру, Марусю Смирнову. Она была красивой, стройной девушкой. Вроде бы надо было мне содействовать Олегу, однако я всячески препятствовал. Маруся вместе со своим братом Володей, жила три года в нашей семье и училась вместе с нами, только на один класс старше нас. Володя учился в классе на ступень ниже. Но гуляли мы почти всегда вместе.

И при этой встрече, Олег не удержался и спросил:

– Маруся дома?

– Нет, – ответил я, – она с Вовой уехала к отцу на станцию Пантелеево. Им надо помогать по хозяйству, работать в огороде.

– А может и мне поехать помочь? – вопросительно посмотрел на меня Олег.

– Не советую, – сказал я, – у них отец строгий. Он тебя не примет.

Придя домой, я отдал маме сумку с продуктами. Вместе с бабушкой она готовила обед на кухне. Там было душно и жарко, так как топилась печь. На её плите что-то варилось и жарилось, на керосинке кипел чайник. В открытое, небольшое окно на кухню слабо проникал свежий воздух.

– А где все гости? – спросил я.

– Пошли погулять на пруд, – вздохнула бабушка, и устало села на стул, вытирая передником пот со лба.

– Иди и ты погуляй, скоро будем обедать.

Коммунальный дом, в котором мы жили, находился на улице имени Кирова, напротив Преображенского пруда. Бревенчатое, обшитое крашеными досками, здание выглядело не хуже, чем соседние дома, тоже в большинстве двухэтажные и деревянные. Кроме нас на первом этаже по соседству жила семья, а на втором этаже две семьи. Наша улица вся утопала в зелени. Вдоль тротуара росли высокие берёзы, но в войну их спилили соседи на дрова. Дорога и тротуар были выложены булыжником ещё пятьдесят лет назад, однако во многих местах булыжник осел, и там блестели лужи. Город издавна славился непролазной грязью, и лишь в центре мостовые выглядели сухими и обихоженными. Преображенский пруд имел такое название от Преображенской церкви, расположенной за углом. Вырыт он был давно, о чём свидетельствовали, росшие по берегу высокие ивы в три обхвата. Пруд являлся излюбленным местом отдыха Даниловцев, он привлекал к себе своими большими размерами, таинственной глубиной и красивым отражением деревьев.

В тот день народу здесь было мало. Приближаясь к пруду, я ещё издалека увидел папу и гостей, медленно идущих по песчаной дорожке. Мои братишки-близнецы, Саша и Вова, кидали камешки в воду, разгоняя стаи гусей и уток. Папа с Иваном Александровичем шли впереди женщин и беседовали о чём-то своём, видимо, как всегда о политике. Когда я подошёл к гостям, тётя Маня радостно воскликнула: «Вот и Коля пришёл!» Женщины прервали свой разговор и засыпали меня вопросами. Их интересовали мои успехи в учёбе, а также спросили, когда состоятся экзамены. Я кратко рассказал им об учёбе, что три экзамена уже сдал, а последний будет двадцать второго июня. После моего сообщения тётушки продолжили свою беседу. Они с большой ностальгией вспоминали обеспеченную, дореволюционную жизнь. Мама с папой мало мне рассказывали о своей молодости. Многие моменты из воспоминаний женщин были для меня новыми. Например, я знал, что у маминых родителей (Верещагиных) семья состояла из восемнадцати человек детей, и жили они не бедно. Но для меня стало неожиданностью, что тётя Павля окончила Смольный институт благородных девиц. Не случайно, перед её приездом, мама учила меня и братьев, как вести себя правильно за столом. «Не вынуждайте меня краснеть за вас перед тётей Павлей», – говорила она.

Из воспоминаний тётушек, мне стало понятно, что они воспитывались в богатой дворянской семье. Чтоб развеять сомнения я спросил Ларису, самую молодую из них: «Скажи мне правду, ваши родители были дворяне?»

– Конечно, А ты разве не знал? – удивилась она.

От этой новости я заметно расстроился. Ведь в школе нам внушали, что дворяне, как и все буржуи, это эксплуататоры трудового народа. «Если мои друзья узнают об этом, то будут меня презирать»,– подумал я. Как бы поняв моё состояние, Лариса успокоила: «Никто о нашем происхождении не знает, и ты помалкивай, тогда всё будет хорошо».

Прогулявшись вокруг пруда, мы всей компанией пошли к дому. Навстречу из ворот вышла бабушка звать нас обедать. Иван Александрович заулыбался и сказал: «Вот и прекрасно, мы уже проголодались». А тётя Павля, обращаясь к бабушке, застенчиво добавила: «Евпраксия Павловна, не стоило беспокоиться, мы бы и сами пришли ко времени».

Квартира, в которой жила наша семья, состояла из двух тесных комнат с низкими потолками, прихожей и кухни. Посреди квартиры стояла печь, обогревавшая всю жилплощадь. В прихожей на стене висел умывальник, и гости по очереди стали мыть руки, а папа ковшиком доливал, быстро убывавшую воду. В комнате, которую родители называли «гостиной», уже стоял накрытый белой скатертью стол, сервированный старинным фарфором, доставшимся от предков. Несмотря на тесноту, мебель из красного дерева, создавала уют и богатую обстановку. Квартира наполнилась вкусными запахами жареного мяса, лука и картошки. Гости нетерпеливо поглядывали на стол, и мама вежливо пригласила всех занять там места. Саша с Вовой, толкаясь и смеясь, уселись на один стул. Мама строго одёрнула их: «Дети, не баловаться! Вова сходи на кухню, возьми там себе табурет». Мне она разрешила сесть на кожаный диван, рядом с папой и Иваном Александровичем. Остальные сели на венские стулья с гнутыми спинками. До революции эти стулья находились у маминых родителей, а большой письменный стол у папиных. Папа тоже воспитывался в обеспеченной дворянской семье, но вёл себя в домашних условиях очень просто, не как дворянский сын. Мама часто делала ему замечания за его неряшливость: когда он рисовал, то, задумавшись, везде разбрасывал скомканную бумагу. Это был его единственный недостаток. Иван Александрович вёл себя как интеллигент. И одет он был соответствующим образом, в дорогой, серый костюм. Хотя в помещении было душно, пиджак и галстук он снимать не стал. В отличие от него папа выглядел бедновато: на нём были старые, но выглаженные брюки и серая льняная рубашка. В такой же простой одежде он ходил на работу в школу, где преподавал рисование и черчение. Среди учеников и учителей он пользовался большим уважением. Его считали настоящим интеллигентом.

Иван Александрович работал инженером в Ленинградском проектном институте, проектировал мосты. Зарабатывал он по тем временам хорошо, но жили они в маленькой комнатке коммунальной квартиры, где так и остались до конца своей жизни. Тётя Павля очень надеялась, что им скоро дадут достойную их уровня квартиру. Вот и сейчас она рассуждала на эту тему: «Как же я устала от соседей в нашей коммуналке. Но всё равно, в тесноте – не в обиде. Приезжайте нынче к нам в гости в Ленинград. У нас столько интересного. А переночевать место найдём, не беспокойтесь…»

Когда все уселись за столом, папа разлил кагор по хрустальным рюмочкам, и торжественно произнёс: «Предлагаю выпить за здоровье наших дорогих гостей. Надеюсь, что не последний раз мы здесь собрались, и Верещагины с Сутугиными нас будут ежегодно навещать!» Я выпил вино до дна за три глотка, ведь рюмка была мала, забыл о маминых наставлениях и про этикет. Ошибку свою я понял, когда увидел, что все выпили вино не полностью, а чуть оставили. Тётя Павля строго глядела на меня. «Коля, ты молодой человек, должен уметь вести себя в обществе, – говорила она. – Это не прилично всё сразу выпивать, так пьют только дворники, да извозчики». После этого за столом установилась тишина, все начали не спеша есть, тщательно пережёвывая пищу. И лишь Саша с Вовой брякали ложками о тарелки, за что мама их постоянно одёргивала.

Когда обед завершили, началась непринуждённая беседа, а папа, с Иваном Александровичем, расставили шахматы на краю стола. Папа был заядлый шахматист и не упускал возможности с кем-нибудь сыграть.

Женщины опять возобновили свои воспоминания.

– Помните, какие вкусные пироги пекла наша мама, – продолжила тему тётя Мария. – Она очень уставала с нами, хотя имела прислугу.

– Царство ей небесное, – вздохнула Лариса и спросила:

– Я так и не знаю, что стало с нашими братьями: Лёшей, Семёном, Ваней, Костей? Она переводила вопросительный взгляд то на мою маму, то на тётю Павлю, считая, что они больше знают. Мама в тазике мыла посуду и, вытирая тарелку, сказала:

– Ты же должна знать, что Лёша погиб в войне с Германией, в 1915 году, а остальные пропали безвести позднее, в гражданскую…

– Да нет, я ничего не знала об этом, – возразила Лариса. Она была самая младшая в семье Верещагиных и мало знала о прошлом. С детства я привык называть её просто по имени, так молодо она выглядела. Тётя Павля сообщила: «Ты, Соня, забыла, ведь Сеня уехал жить в Турцию, после гражданской войны. Он служил в армии Деникина, и не погиб». Проговорила это она почти шёпотом и затем добавила:

– И боже упаси сказать кому-нибудь про него. В тридцатом году я получила от Сени письмо из Турции, которое принёс его друг, вернувшийся в страну нелегально.

Наступившую паузу прервал папа. Глядя на шахматную доску, он пробормотал себе под нос:

– Да-а, интересные дела. Нынче зимой, – сказал он чуть громче, – в нашей школе арестовали за одну ночь, сразу троих учителей. Мы с Соней ждали, что и за мной приедут на чёрном вороне, но меня не тронули.

– А что стало с теми учителями? – спросили сразу несколько голосов.

– Через два дня их выпустили. Иначе пришлось бы закрыть школу. Это, наверное, был акт устрашения со стороны НКВД, чтоб поменьше болтали. Лариса встала из-за стола, подошла к висевшему на стене папиному этюду, написанному масляными красками.

– Серёжа, ты, где это рисовал? Похоже на нашу деревню Гарь.

– Да, это она и есть, – подтвердил папа. – Мы с Соней ходили туда в прошлом году.

– И что стало с нашим домом? Я бы хотела там побывать.

– Ваш дом разобрали по брёвнышку и построили из него два барака. Эти бараки в Данилове, за кладбищем. В деревне остался одноэтажный дом, в котором жили ваши наёмные рабочие. В нём теперь начальная школа. Местных жителей осталось там мало, многие умерли или уехали в город. Вытирая полотенцем тарелки, мама добавила: «Наш деревенский фруктовый сад недавно вырубили, некому за ним стало ухаживать, а кладбище, где похоронена наша мамочка, заросло кустами. Я с трудом отыскала её могилу. Вот как всё меняется…»

Тётя Павля, глядя на бабушку, восторженно сказала:

– Евпраксия Павловна, вы бы видели, какие яблоки и сливы росли в нашем саду – не хуже, чем на юге. Бывало, яблоко упадёт на землю и расколется пополам, величиной с детскую головку. Огромный был сад. Ухаживал за ним очень хороший садовник – ученик самого Мичурина. Читать не умел, но в садоводстве был грамотный.

Воспоминания продолжались долго. Я с интересом слушал и невольно думал: «Сколько тяжёлых испытаний выпало на долю нашей семьи. За что всё это?» И тут же сам себе нашёл ответ: «Революция сделала всех людей равными. Теперь нет богатых, но и нет голодных».

Я был комсомольцем и верил в коммунистические идеалы. Верил, что люди скоро будут жить всё лучше и лучше.

Затем тётя Павля и Бабушка начали говорить меж собой по-французски, чтоб вспомнить язык. В молодости бабушка знала в совершенстве четыре иностранных языка: немецкий, французский, польский и итальянский. Во всех этих странах ей приходилось бывать. Ещё она плохо знала английский и шведский языки. До Первой Мировой войны она ездила в Англию, к сестре, которая в 1907 году вышла замуж за английского дипломата, служившего в Петербурге. Оттуда они переехали в Англию, а затем в США. В школе я изучал немецкий язык, бабушка охотно занималась со мной. Французского языка я не понимал, другие тоже. Слушать бабушку и тётю Павлю нам стало не интересно и все вышли на улицу.

Во дворе, среди зарослей сирени, стоял дощатый стол и две скамейки возле него. Соседи со второго этажа, муж с женой, разбирали на этом столе корзину грибов. От них мы узнали, что пошли грибы.

– Рано появились грибы, это к войне, – сказала тётя Маня – есть такая примета.

Когда стол освободился, папа с дядей Ваней перебрались туда играть в шахматы. Через некоторое время к нам пришёл другой сосед, Костыгов Александр Михайлович, живший возле пруда в угловом доме. Они с папой дружили и часто играли в шахматы. Костыгов работал слесарем в Даниловском железнодорожном депо. Он был очень порядочным человеком. Имея четыре класса образования, много читал, разбирался в различных вопросах, любил говорить о политике. В шахматы Александр Михайлович играл тоже не плохо, папа часто ему проигрывал. Пришёл он, как всегда, со своими шахматами и, мы вчетвером устроили турнир. Во время игры договорились идти завтра за грибами.

––

Рано утром Александр Михайлович постучал нам в окно, как договаривались, и мы проснулись. Гости спали на кроватях, а хозяева на полу, на матрасах, набитых сеном. Просыпаться не хотелось, Саша с Вовой так и остались дома досыпать. Бабушку тоже уговорили остаться готовить обед. Сёстрам мама выдала свою старую одежду, чтобы в лесу они не боялись испачкаться. Для Ивана Александровича нашли папины резиновые сапоги, которые протекали, да залатанный плащ. Выглядел он в этой одежде смешно. Тётя Павля всех тихонько предупредила, чтобы не смеялись, а то он обидится и с нами не пойдёт.

Костыгов ждал нас возле калитки, с большой плетёной корзиной. У нас такая корзина имелась только у папы, у остальных были маленькие корзинки. Радостно поприветствовав друг друга, мы пошли толпой по освещённой утренним солнцем улице. Идти решили в «Коровники». Так назывался лес, вплотную подступавший к городу.

Наш маршрут пролегал по улице «Володарского». Я любил раннее утро, когда поют петухи, лают собаки и мычат коровы, как в деревне. В Данилове многие горожане держали скотину, хотя сено приходилось заготавливать на дальних лугах. В центре городских кварталов располагались огороды. У моих родителей тоже был огород, и они держали гусей, уток и куриц. Молоко мы брали у наших соседей, имевших корову.

В конце улицы «Володарского» мы обогнали большое стадо чёрно-белых коров. Среди них брели козы и овцы. С улицей «Володарского» пересекалась улица «Земляной вал». Иван Александрович прочитал табличку, прикреплённую на углу одноэтажного дома, и спросил папу:

– Почему так улица называется, ведь нет ни какого вала.

– В семнадцатом веке земляной вал был, – ответил папа, – но его разрушили Поляки и весь Данилов они сожгли. Я в огороде копал яму и видел чёрный слой в земле. – Значит, пожар действительно был.

– А кто Данилов основал и когда? – вновь поинтересовался Иван Александрович.

– У меня есть приятель, Белосельский, – стал рассказывать папа, – он работает в школе учителем истории. Его дед по отцовской линии, был священником. И его предки с давних пор тоже были священниками. Из поколения в поколение в их семье передавались предания об истории Данилова. Так вот, основан наш город был сыном князя Александра Невского, Даниилом. Он ехал со своей свитой в Архангельск по торговым делам и остановился на ночлег в селе «Пелендово». Эти места ему очень понравились, на обратном пути он построил здесь княжеские палаты. С тех пор село «Пелендово» стало называться селом «Даниловым», в честь князя Даниила.

За разговорами мы быстро дошли до окраины города. Сразу за «Конной» площадью стали попадаться среди домов, сосны. Создавалось впечатление, что город сливается с лесом, потому что на окраине, за домами, начинался сосновый бор, а за ним смешанный лес.

– Ты, Серёжа, много знаешь об истории своего города, – сказал Иван Александрович, – Наверное, знаешь почему лес, куда мы идём, называется «Коровники».

– Знаю, – уверенно произнёс папа. – В этом месте князь Даниил устроил скотный двор, отсюда такое название.

Мы вышли на тропинку, ведущую по краю леса. Слева лес, а справа большая поляна. Папа пояснил:

– Это место тоже имеет историческое название. Это «Красный луг». Здесь Даниловцы приняли бой с Монголами. До сих пор люди находят на красном лугу наконечники стрел и обломки сабель.

Папа закончил свой рассказ, когда мы углубились в лес. Женщины отделились, Костыгов тоже отошёл от нас, чтобы не мешать, друг другу искать грибы. Вдруг Иван Александрович закричал: «Павля! Иди скорей сюда, я гриб нашёл!» Тётя Павля подошла к нему:

– Ну, показывай.

Дядя Ваня с гордостью вынул из своей корзины маленький подберёзовик.

– Во, какой, смотри…

– А у меня уже три таких, – сообщила тётя Павля мужу, и показала ему свою корзинку. Иван Александрович как-то сник и, оправдываясь, сказал:

– Конечно ты, Павля, лучше грибы ищешь, ведь у тебя большая практика. А я вырос в Москве.

Чем дальше мы шли по лесу, тем больше попадалось грибов, особенно когда начался смешанный лес, где берёзы росли вместе с ёлками. Часа за два мы наполнили все свои корзины.

Главное, что мне запомнилось из того дня, это разговор мужчин о политике. Выйдя на берег нашей местной речки «Пеленды», мы устроили привал. Все сели на траву, достали взятую с собой еду: хлеб, зелёный лук, молоко, варёные яйца и картошку. Кто-то сказал: «Как хорошо мы стали жить, только бы не было войны». Люди предчувствовали угрозу войны. Об этом можно было услышать везде: в поезде, в бане, на рынке. Международная обстановка складывалась так, что в неизбежности войны редко кто сомневался. Ведь в то время, пока я учился восемь лет в школе, постоянно шли войны. Это Халхин-Гол на Дальнем востоке, война в Испании, Финская война, Польская компания, одна сменяла другую. Многие соседи и знакомые Даниловцы погибли в этих войнах, иные возвращались с орденами и медалями, на зависть нам, мальчишкам. Народ понимал, что Гитлер не надёжный партнёр, и Сталин зря заключил с ним договор о не нападении.

Сидя в живописном месте, на берегу речки, мужчины бурно обсуждали последние события, о чём слышали по радио, читали в газетах и где-то узнали в разговорах. Костыгов так прямо и заявил, что Сталин совершил большую ошибку. Он заключил мирный договор с Германией и отправил туда несколько эшелонов с хлебом. При этих словах Костыгов испуганно огляделся по сторонам, но кроме нас вблизи никого не было.

– Да, вы правы, – согласился с ним Иван Александрович, – Нашему правительству необходимо налаживать дружбу с Англией и Америкой. Ведь Гитлер маньяк. Он уже завоевал Чехословакию и Польшу, а теперь может повернуть на нас.

Как потом оказалось, все эти опасения были не напрасны.

2 – Начало войны

В Загорск я приехал накануне последнего экзамена, 21-го июня 1941 года. Жил я на съёмной квартире, с двумя однокурсниками, в деревянном доме. На следующий день мы решили встать пораньше, чтобы ещё раз почитать учебники. Для этого ребята не выключили радио, надеясь, что оно, как обычно, начнёт работать в шесть часов утра и разбудит нас гимном Советского Союза. Но голос диктора разбудил нас в четыре часа.

Так мы узнали о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. В тот момент мы отнеслись к этому спокойно без лишних эмоций. Но уже после войны, и до сих пор, как это ни странно, я не могу спокойно слышать в кино объявление войны или дня Победы. Комок к горлу подкатывает.

Экзамены, конечно, отменили и мы с ребятами со всего училища, отдельными группами направились в райвоенкомат. Народу там собралось очень много, как первого мая на демонстрации. Нас оттуда, естественно, выгнали, так как никому ещё не исполнилось восемнадцати лет. Народ в толпе возбуждённо обсуждал новость о начале войны. Слышались возгласы: «Советский Союз сильнее Германии. Да мы их шапками закидаем. Войну в три месяца закончим и разобьём Гитлера…» Вернувшись в училище, мы узнали, что решением райкома комсомола, весь наш курс мобилизовали на военный завод № 11, чтобы заменить рабочих, уходящих на Фронт. Завод находился в лесу, в сорока километрах от Москвы и тридцати километрах от Загорска. Его цеха были под землёй, в которых изготавливали противотанковые гранаты. Работать приходилось почти без выходных, по двенадцать часов в сутки. Из Загорска на завод мы ездили рано утром на рабочем поезде, иногда под бомбёжкой. Через пару месяцев мне дали первый выходной, и мы с приятелем поехали в Москву, просто так, из любопытства.

Москва уже находилась на осадном положении и сильно изменилась. Год назад я приезжал сюда поступать в промышленно – художественное училище, имени Калинина. Однако поступить в это престижное учебное заведение мне не удалось. Все экзамены сдал на пятёрку, а диктант по русскому языку написал на двойку. Оттуда мне посоветовали ехать в Загорское художественное училище, где экзамены ещё не начались. И теперь, второй раз, попав в Москву, я увидел её другую. Большие окна магазинов, почти везде были закрыты мешками с песком. Мы с товарищем, озираясь по сторонам, пошли от Ярославского вокзала по направлению к центру. Пройдя немного, наткнулись на баррикаду, перегородившую улицу. Оставался лишь проход для трамваев. Перед баррикадой стояли противотанковые ежи, сваренные из рельсов. Над городом, ближе к центру, висели стратостаты, чтобы мешать самолётам противника бомбить. Стратостаты выглядели как огромные бочки, висящие в небе, и удерживаемые канатами, чтобы не унёс ветер. Про то, как они устроены, мы не раз слышали по радио, но наяву видели впервые. Они на нас произвели сильное впечатление. Из-за этих бочек самолёты не могли снизить высоту полёта, а свысока бомбы падали не прицельно, мимо нужного объекта. И вот, возле многоэтажного здания, мы увидели авиационную воронку больших размеров. Здание заметно не пострадало, только в окнах выбило стёкла. Кругом копошились люди, они заваливали яму и ремонтировали окна. Несколько прохожих, как и мы, остановились посмотреть на происходящее. Солидный мужчина в шляпе, держал даму под ручку и испуганно ворчал:

– Ты сделала глупость, что не уехала со своими служащими. Я же тебе говорил, скоро в Москве будут немцы. Посмотри, они уже центр бомбят!

Услышав эту речь, два парня, стоявших рядом, начали грубо требовать у мужчины документы. Они обвинили его в разжигании паники. Мужчина стал протестовать:

– Вы кто такие? Почему я должен предъявлять вам документы?

Один из парней показал ему удостоверение сотрудника НКВД. Чем всё это закончилось, не известно, так как мы испугались и поспешили назад к вокзалу. У нас не было с собой никаких документов, а уличные патрули часто проверяли их у прохожих.

На обратном пути мы увидели возле продовольственного магазина длинную очередь. Там можно было купить кое-что из продуктов за деньги, хотя действовала карточная система. У нас были с собой деньги, и мы встали в очередь. Рядом, на столбе, висел громкоговоритель. По радио начали передавать сводку «информбюро». Грозный голос Левитана сообщил, что наши войска, в ходе кровопролитных боёв, оставили город Можайск. Это означало, что до Москвы немцам рукой подать. Многие женщины в очереди заплакали. Из их возгласов стало ясно, что они переживают за своих сыновей и мужей, которые в этот момент гибнут на фронте.

Домой в Загорск, мы с приятелем вернулись усталые, словно после смены, но зато купили соли, хлеба и набрались впечатлений.

Наступила осень сорок первого года. Немцам удалось совсем близко продвинуться к Москве: от нашего завода фронт проходил всего в восьми километрах, даже было слышно иногда канонаду. По этой причине начальство решило эвакуировать завод на Урал. Кто не желал туда ехать, мог взять расчёт. Я уволился и отправился домой, пристроившись к эшелону нашего завода. Путь на восток лежал сначала мимо Ярославля, а затем мимо Данилова. В Ярославле жили братья моего отца, Павел и Глеб. Я планировал воспользоваться случаем и навестить их. Первые два вагона в эшелоне были пассажирские. Их заполнили рабочие завода и беженцы из Москвы. Меня туда не пустили, там было очень тесно, пришлось сесть в тамбур последнего товарного вагона. Здесь тоже было многолюдно. Поезда в те времена ездили с небольшой скоростью. За время пути ноги устали, негде было присесть из-за тесноты, во все щели дул ветер и я заметно продрог. Прижавшись к стенке, немного вздремнул, мне даже что-то приснилось, вроде, как приехал в Данилов.

Приятное сновидение прервалось от раздавшегося громкого хлопка снаружи. Вагон даже качнуло. Кто-то крикнул: «Бомбят!»

Парни из тамбура, как по команде, стали выпрыгивать на ходу. Я последовал за ними, упав на землю, ушиб, колено, но через силу побежал в сторону кустов. Эти ребята все были рабочие завода и мои сокурсники. У нас уже имелся опыт спасаться от бомбёжки. Когда нас бомбили в пути на работу, тогда всё проходило без жертв. На этот раз бомба угодила прямо в паровоз. На наших глазах вагоны лезли друг на друга и загорались. Не многим удалось выбраться из вагонов, но юнкерсы, развернувшись, добивали их из пулемётов. Не добежав до кустов, я стоял во весь рост, глядя на происходящее. Ребята кричали мне: «Ложись!» Но я не реагировал. Юнкерсы возвращались, чтобы вновь нас обстрелять. Тогда один из парней подбежал ко мне и силой повалил на землю. В этот момент над нами пронеслись самолёты, посыпая землю пулями. Когда они улетели, мы не сразу пришли в себя, долго глядели на разбитый, дымящийся эшелон, пока истошные крики людей не привели нас в чувство. Когда мы спрыгнули с поезда, то он проехал вперёд, поэтому нам пришлось к эшелону пройти по бурьяну метров сорок. Мы пошли туда, чтобы помочь пострадавшим, хотя сами были не опытны в таких делах. Возле эшелона нам открылось ужасное зрелище. На проводах электролинии висели человеческие кишки, пахло жареным мясом, кругом лежали убитые и раненые. Мне запомнилась маленькая девочка лет пяти, с голубым бантом в волосах. Она лежала возле убитой матери, и, обнимая её за шею, плакала.

– Мама, пойдём домой, ножки больно! – кричала она. Ножки у неё были оторваны, и она при нас потеряла сознание.

Спасти девочку не удалось. Вскоре к месту трагедии прибыл следующий эшелон, там были медики. Они оказали помощь, раненым, оставшимся в живых. Мне хотелось поскорей покинуть это страшное место. Впереди было видно какую-то станцию. Я пошёл по шпалам железной дороги, не дожидаясь, когда починят разбитые рельсы и, прибывший эшелон поедет дальше. Моё шоковое состояние стало ослабевать. В тот момент, когда всё ужасное происходило, я не проявлял эмоций, и теперь слёзы вдруг хлынули из глаз. Я рыдал до самой станции. Её название «Семибратово», я узнал по придорожному указателю, и потом, оттуда, на товарнике, добрался до Ярославля.

В Ярославль товарный поезд пришёл быстрее, чем я ожидал. Рядом с вокзалом, на улице Свободы, жил младший брат папы, Глеб. В тот день он работал, и дверь мне открыла его жена Клава. Вид у неё был недовольный и не приветливый. Раньше, когда мы с родителями приезжали к Глебу в гости, она всегда была очень гостеприимной. Клава усадила меня за стол, быстро приготовила яичницу, открыла банку рыбных консервов. Эта щедрость меня удивила, она не соответствовала её хмурому виду.

– Давай ешь, – сухо сказала Клава и села напротив меня, устало зевая. Я поинтересовался, отчего она такая грустная.

– Чему радоваться, – ответила она, – ведь война.

Я понял, что Клаве сейчас не до меня, и, отказавшись от второй чашки сладкого чая, пошёл к Павлу.

Жил Павел на Красной площади, не далеко от реки Волги, в элитном доме с аркой. В этом доме, в основном, жили крупные начальники и специалисты. Павла я дома застал. Он с двумя друзьями играл в карты. Радостно обнимая меня, он сообщил, что завтра уходит на войну.

– Хоть ты меня проводишь, и заберёшь мои вещи. По повестке я должен, к восьми часам, прибыть на сборный пункт, на станцию «Приволжье».

Работал Павел, как и Глеб, на резиновом комбинате. Глеб был начальником смены, а Павел инженером по технике безопасности.

Друзья вскоре ушли, и, оставшись одни, мы долго беседовали. Я рассказал о своих приключениях и бедах. Когда сообщил о той бомбёжке и гибели маленькой девочки, то Павел нахмурился и, сжав зубы, сказал: «Скоро буду бить этих гадов». Пока мы разговаривали, на улице стемнело, и послышался вой сирены. Ярославль часто бомбили, особенно железнодорожный мост через Волгу и резиновый комбинат. Наши зенитки отгоняли вражеские самолёты, не давали им попасть в цель. Фашисты сбрасывали бомбы мимо и улетали прочь. Павел сообщил, что им всё же удалось разбомбить контору резинового комбината, были уничтожены важные документы и трудовые книжки работников. Но производственные здания не пострадали. Комбинат продолжал работать, давая стране искусственный каучук, необходимый для изготовления автомобильных шин. В разговоре Павел мне признался, что недавно его вызывали в горком партии, а затем в обком и предлагали занять пост директора комбината, но он противился этому.

– Почему? – удивился я. – Ведь хорошо быть директором.

– Дело в том, – пояснил Павел, – что предыдущего директора арестовали и расстреляли за саботаж. Нашему комбинату, в связи с войной, увеличили план вдвое. А это не реально. Чтобы от меня отстали, я подал заявление в военкомат о добровольном вступлении в коммунистическую дивизию. Пусть меня немцы убьют, а не свои. Я не хочу стать врагом народа, и чтобы мои родственники пострадали.

Павел долгие годы дружил с красивой женщиной, актрисой Волковского театра, и я спросил, будет ли она его завтра провожать.

– Мы с ней недавно расстались, – с грустью произнёс Павел. – Её вызывали в НКВД и поручили следить за мной, сообщать, что я говорю, с кем дружу. Она очень испугалась, и мы решили больше не встречаться.

Электричество отключили, и Павел зажёг свечу. Освещённое красноватым отблеском, лицо его, выглядело мужественным. Как и папа, он часто смотрел изподлобья. Эта привычка создавала впечатление о нём, как об угрюмом человеке. На самом деле он был очень добрым и общительным. Наш разговор прервался из-за взрывов, прогремевших где-то не далеко. С замиранием сердца, я прильнул к окну, пытаясь разглядеть, что там происходит. Везде было темно, силуэты зданий едва различались.

– Да не бойся, – успокоил Павел. – На нас они не будут бомбы тратить. Ты, наверное, голоден? – спохватился он и предложил мне сладких сухарей к чаю. Весь свой паёк он скормил друзьям, и остались только сухари. За чаем мы снова разговорились, и я задал вопрос:

– Как ты считаешь, победим мы немцев, или нет?

Недолго думая, Павел стал рассуждать:

– В истории бывало всяко. Например, монгольское иго продолжалось двести лет. Но русский народ не смирился с этим, и победил врагов. Так и теперь, наш народ победить нельзя. Люди будут бороться, появятся партизанские отряды. Я верю в успех. Павел отхлебнул из чашки горячий чай, и пристально глядя на меня, продолжал:

– Ты, Коля, ещё молод, послушай старика. Не будь наивным, не всегда верь начальству. В жизни всё бывает. Думай своей головой, а потом уж решай, кому верить, а кому нет. У меня есть сосед, профессор, умнейший человек. Он мне на многое раскрыл глаза. После смерти Ленина, Сталин незаконно захватил власть, устроил репрессии, стал диктатором хуже царя. Ведь почему немцы подошли к Москве? Потому, что он уничтожил самых лучших русских генералов, сам провозгласил себя главнокомандующим, хотя в военном деле плохо разбирается.

После слов Павла о Сталине у меня чуть уши не завяли. И в школе, и по радио нам внушали, что Сталин великий человек, второй после Ленина. Все достижения советского народа связывали с его именем.

– Тогда зачем же ты вступил в партию, если не веришь Сталину? – спросил я.

– Верю в коммунизм и в справедливость, – сказал Павел, – поэтому и вступил. Сталин, это не партия. Он в ней временный человек. Часто пишут в газетах, что солдаты идут в бой умирать за Сталина. Я пойду в бой за Родину и за свою семью. Не хочу, чтобы враги убивали русских людей, насиловали наших девчонок.

Свеча догорала, и я не стал с Павлом спорить насчёт Сталина, хотя в душе не во всём был с ним согласен. Глядя на догоравшую свечу, подумал, что и этот родной мне человек так же догорает, как и эта свеча, возможно, вижу его в последний раз.

На сборный пункт я провожал Павла один. Глеб работал, друзья тоже. Многие просто не знали, что он уходит на войну. Всегда Павел выглядел хорошо, моложе своих лет. Как и Ларису, я называл его по имени, просто Павлик. Но сейчас, когда мы шли с ним по улице, он стал заметно старше. На лице появились глубокие морщины, видимо он переживал из-за последних событий. Был он физически крепким человеком, смолоду занимался спортом, особенно гирями. Говорили, что он переплывал на спор Волгу, туда и обратно, без отдыха. На такое не каждый мог отважиться. До станции «Приволжье» мы шли молча, на душе было тоскливо. Я не знал о чём говорить. Павлик тоже молчал. А, когда мы пришли, он пожал мне руку и сказал:

– Ну, ладно, иди. Передай маме, что у меня всё хорошо, письма постараюсь писать часто. Пусть не волнуется. Я ушёл не сразу, а стал смотреть, как новобранцев построили, и началась перекличка. Пожилой офицер достал из полевой сумки список и выкрикивал фамилии. Каждый, кого он называл, должен был крикнуть «Я».

Где-то в середине списка, офицер прокричал: «Дзержинский Павел Николаевич!» Наступила тишина. Никто не откликался. Паузу нарушил Павел. Он крикнул, что возможно его имели в виду, его часто путают с Феликсом Эдмундовичем. По дате рождения офицер уточнил, что это действительно так, и в строю все засмеялись. Как мне показалось, настроение у людей улучшилось, напряжённые лица подобрели, глаза засветились.

Через час новобранцев посадили в товарный поезд. Я ещё раз простился с Павликом. Мы обнялись, и я заметил на его глазах слёзы.

Знатоки среди провожающих говорили, что новобранцев повезут сначала в Рыбинск, там переоденут в военную форму, месяц потренируют на полигоне, а затем направят на Калининский фронт.

Когда эшелон показал последний вагон, я отправился к Глебу. С работы он пришёл поздно вечером. До его прихода я отсыпался. Был он очень усталый и слабо отреагировал на моё появление. За ужином я рассказал Глебу и Клаве о Павлике, что он ушёл на войну. Те покачали головой и их грустные лица стали ещё мрачнее. Потом я отдал им ключ от квартиры Павла и сообщил, что надо забрать ценные вещи. В разговоре я задал Глебу вопрос:

– Скажи, Глеб, тебя могут назначить директором комбината?

Он усмехнулся и ответил:

– Я беспартийный. Меня и начальником смены поставили временно.

У Клавы с Глебом была маленькая дочка Танечка. В те дни она болела и лежала с температурой. Глеб за неё очень переживал и ругал Клаву, что она не нашла врача. Врачей не хватало, многие ушли на фронт.

Потом мы с Глебом полезли на крышу дежурить. Подошла его очередь. В случае бомбёжки надо было сбрасывать с крыши зажигательные бомбы, чтобы не случился пожар. Чуть больше часа, мы с ним посидели, обо всём поговорили, и я предложил ему идти спать, а сам остался за него дежурить на крыше до утра.

В Данилов я приехал на попутном товарнике, пассажирские поезда не ходили. Эшелон был сильно загружен, и мне даже пришлось некоторое время ехать на крыше. Стояли осенние заморозки, и я сильно продрог, хотя надел дублёнку на меху, которую подарил Павлик. Глеб дал мне целую сумку продуктов.

С драгоценной сумкой я прибыл домой.       Дома я застал всех. Унылые лица родных сразу посветлели, когда я вошёл. Первая бросилась ко мне бабушка, стоявшая ближе к дверям. Остальные, толкаясь, тоже пытались меня обнять и поцеловать.

– Почему долго не писал? Где ты пропадал? – сквозь слёзы радости спросила мама. Я стал оправдываться, что очень уставал, когда приезжал с военного завода, и было не до писем.

Бабушка, услышав о Павлике, заплакала, а папа пытался её успокоить и дал выпить валерьянки. Больше я не стал ничего рассказывать печального, чтобы никого не расстраивать, а сам расспрашивал о новостях в семье.

В Данилове, как и повсюду, начался голод, действовала карточная система. Папа по-прежнему работал в школе, а мама в райфинотделе налоговым инспектором. Она сообщила, что государство обложило налогами тех, у кого есть скотина, и в Данилове коров почти ни у кого не осталось, держать их стало в убыток.

Пока беседовали, бабушка сварила на керосинке картошки, а Саша с Вовой принесли из сарайки солёных рыжиков. Ещё сварили макароны с тушёнкой, которые прислал Глеб, так что наелись досыта. А вообще, в последнее время, редко удавалось поесть, как следует, постоянно ощущался голод. Даже во сне думалось о еде. Я поинтересовался у родителей, хватит ли на зиму картошки. Мама сказала, что было её много, но быстро убывает и хватит лишь ещё на месяц. Потом она посетовала, что некому зарубить утку. Опять надо просить соседа, а за это придётся отдавать ему половину мяса. Услышав про утку, я вызвался выполнить нелёгкую задачу.

– Неужели сможешь? – ужаснулась бабушка. Я посмотрел на папу, который смущённо отвернулся, и твёрдо произнёс: «Смогу».

Десятилетние Саша с Вовой, тоже пошли со мной в сарай, где жили куры и утки. К моему удивлению, кур уже не осталось, а в углу, на кучке сена, пригрелись две серенькие уточки. От их жалкого вида мне стало как-то не по себе. Братья это заметили и стали мне спокойно объяснять, где взять кряж, где лежит топор. Им уже не раз приходилось видеть, как сосед отрубал нашим курам и уткам головы.

Когда я взял в руки тёпленькое и покорное существо, в глазах у меня потемнело, а в груди сдавило. «Какой же я будущий солдат, если не могу убить даже утку», – промелькнула мысль, и я довёл дело до конца.

На следующий день мы уже ели суп из этой утки, и все нахваливали, но мне он казался не вкусным.

В дальнейшем, мама устроила меня на работу к себе в райфинотдел, налоговым инспектором. Мне тоже выдали продовольственную карточку служащего, и я стал получать паёк: 300 грамм хлеба на день, плюс два раза в неделю выдавали немного крупы и подсолнечного масла. После Нового года у нас свои запасы овощей закончились. Оставался только паёк, да то, что удавалось купить на рынке по очень высокой цене. Чтобы выжить, мы с мамой выменивали в деревнях картошку на бабушкины старинные платья, хранящиеся в сундуке, и на золотые и серебряные украшения, которых было мало и хватило ненадолго.

По своим служебным делам я часто ездил в командировки. За мной закрепили одиннадцать сельсоветов: Даниловский, Попковский, Хабаровский, Ермаковский, Вахтинский, и другие. У мамы было столько же. Иногда удавалось доехать до места на попутном транспорте, но чаще всего ходили пешком по двадцать – тридцать километров. Машин и лошадей попадалось на пути мало, их тоже мобилизовали на фронт.

Как правило, обратно, из командировки, приходилось нести с собой крупную сумму денег (налоговый сбор), и были попытки нападения на налоговых инспекторов. Ведь колхозники знали, что мы без оружия и без охраны. Мама мне говорила, чтобы я никому не доверял в пути и, если будет кто-либо догонять меня, или поджидать, то надо убегать. Ей часто приходилось обходить стороной встречных людей подозрительных с виду, а я обычно шёл напролом. Она постоянно испытывала страх, когда несла деньги, и мне казалось, что не обоснованно. По этому поводу я даже подшучивал над ней. Но вот, однажды, когда я шёл из командировки из села Вахтино, дорога, круто повернула, вдалеке стояли двое мужчин, поджидавших кого-то. «Уж не меня ли ждут?» – подумал я. Место было безлюдное, я нёс крупную сумму денег, и решил обойти этих людей лесом. Всё же мамины наставления на меня подействовали. Зима недавно наступила, снегу нанесло не много, и я пошёл по лесу вдоль дороги. Пройдя метров триста, вышел вновь на дорогу. Оглянулся назад, тех людей за поворотом уже не видно. Теперь можно поберечь силы, идти не спеша. До Данилова оставалось более десяти километров. Вдруг за спиной послышались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, я увидел высокого парня, догонявшего меня. Может он просто хочет что-нибудь спросить, но рисковать нельзя, и я тоже прибавил шагу. Тот побежал и я побежал. В груди ёкнуло, страх начал нарастать, отчего силы мои заметно прибавились. Впереди, с боковой второстепенной дороги, выехала грузовая автомашина с дровами. Я догнал её, забросил на дрова сетку с деньгами, а затем сам забрался в кузов. Парень хотел тоже залезть вслед за мной, но я крикнул, чтобы он отстал от меня. И стал ему мешать ухватиться за борт кузова, при этом хорошо запомнил его лицо. Он, наконец, выбился из сил и отстал. Потом, на фронте, мы с ним встретились при трагических обстоятельствах.

В марте 1942 года, начали эвакуировать Ленинградцев из блокады, по Ладожскому озеру. К нам в Данилов привезли целый эшелон истощённых людей. В тот день я вернулся из командировки, когда сообщили, что на вокзале ждут нас родственники. Папа находился в школе, я зашёл за ним, и мы вдвоём отправились на вокзал. Там люди почти все лежали, кто на лавках, а кто прямо на полу. До того были ослаблены, что ходить не могли. Все протягивали к нам руки, просили есть. Некоторые тут же умирали. Мы два раза обошли вокзал, но никаких родственников не нашли. И вдруг какая-то старушка слабым голосом позвала нас по имени. В ней трудно было узнать тётю Павлю.

От истощения она выглядела древней старухой, так как кожа сильно сморщилась и обвисла. Дети тоже выглядели как маленькие старички, тихо плакали, просили есть. С тётей Павлей находился её десятилетний сын Саша Сутугин. Идти наши родственники не могли, и нам пришлось их нести на руках: папа нёс тётю Павлю, а я Сашу. Они оказались совсем не тяжёлые, так что остановки для отдыха мы делали не часто. Тётя Павля нам сообщила о смерти тёти Мани: «Она умерла позавчера, когда приехали в город Череповец. Мария купила на станции свёклу, съела и умерла. Её похоронили в братской могиле».

– А что стало с Иваном Александровичем и Ларисой? – спросил я.

– Ваня служит в сапёрных войсках при штабе, инженером по строительству мостов, на Ленинградском фронте. Лариса уехала к сестре Кате, в Мурманск, ещё до блокады.

Тётю Павлю с Сашей, мы поселили у себя, не смотря на голод. Через несколько дней мама оформила на них продовольственные карточки, положенные блокадникам. Кроме того, что мы получали, им дополнительно выдавали немного молока и сливочного масла. Потом папа купил козу, и блокадников отпаивали козьим молоком. Уже в мае тётя Павля окрепла. Ей удалось, с помощью маминых и папиных связей, устроиться директором детского дома, в селе Спасс. Это в десяти километрах от Данилова. Сына Сашу она взяла с собой.

Пока Ленинградцы у нас жили, в апреле, к нам пришли Маруся и Володя Смирновы. Они плакали и просили маму принять их обратно в нашу семью. Мачеха им не давала хлеба, хотя паёк на них получала. Несколько дней они у нас жили, и мама ходила на станцию Пантелеево ругаться с отцом Маруси и Володи. Он работал начальником станции, но зарплату получал мизерную. От первой жены (она умерла) имел четверых детей и от второй жены столько же. Володя к отцу вернулся, а Маруся не захотела больше жить с мачехой. Папа устроил её в школу пионервожатой. Жить у нас на тот момент было тесно. Пришлось поселить Марусю у маминой подруги и дальней родственницы, Матрёны Никитичны Беляевой.

Многие наши родственники, в годы войны и после неё, оказались в очень сложной ситуации. Надо отдать должное моим родителям, они всем помогали, хотя самим было тяжело.

От Павлика с Января сорок второго года писем не было. Мы со страхом и надеждой встречали почтальона. В суровые годы войны почтальоны были заметными фигурами. И вот в один из майских дней сорок второго года, почтальон принёс извещение из военкомата, в котором говорилось, что Павел пропал без вести. Такие извещения нередко приходили к соседям и нашим знакомым. Это давало надежду, что Павлик жив. Однако бабушка очень расстроилась, и каждый день плакала. Сердце матери подсказывало – сына нет в живых. Обо всём написали в письме Глебу. Он приехал к нам и уговорил бабушку жить у него. Примерно через месяц пришло письмо от Глеба, в котором сообщалось о смерти бабушки. Её похоронили в Ярославле на Леонтьевском кладбище.

3 - Сообщение о гибели Павлика

Летом 1942 года, к нам в дверь постучали. Был выходной день, все находились дома. Я отворил дверь и увидел на пороге незнакомого солдата. Не решаясь войти, он спросил:

– Здесь живут Сержпинские? Я сослуживец Павла, он дал мне этот адрес.

– Да, здесь, проходи, – пригласил я его.

Молодой парень, лет двадцати пяти, сняв пилотку, неуверенно вошёл. Папа пригласил его в комнату, радостно суетясь. Мы, надеялись услышать что-то утешительное о Павлике. Но солдат не спешил садиться, и стоя, глядя в пол, произнёс:

– Он погиб на моих глазах.

Папа побледнел и сел на диван. Солдат тоже чувствовал себя не лучше. Я придвинул к нему стул, предложил сесть. Он сел, опустив голову. Мама заплакала, а я, нарушив паузу, спросил солдата:

– Как это случилось?

– У вас можно закурить? – не поднимая глаз, в свою очередь спросил он. Мама махнула рукой, вытирая слезу:

– Курите, курите…

– Паша дал мне этот адрес, чтобы рассказать родственникам, если с ним что-нибудь случится.

Комната наполнилась дымом, и запахом винного перегара, исходящего от солдата. Закуривая, он продолжал говорить:

– Меня зовут Николай. Я родом из Ярославля и работал тоже на резиновом комбинате. Я Павла знал, ведь он был начальником, а он меня не знал. Всех рабочих он не мог запомнить. Но потом, на фронте, мы стали друзьями. Он был пулемётчиком, а я вторым номером. Он был для меня и отец, и старший брат. Воевали мы вместе всего четыре месяца, но мне кажется, я знал его всю жизнь.

Солдат стряхнул пепел, в стоявшую на столе пепельницу и, затянувшись, выпустил под потолок клубы дыма.

– Погиб Паша первого апреля, в деревне Верзино, Смоленской области. Дело было так. Эту деревню брали то мы, то немцы. Она несколько раз переходила из рук в руки. В очередной раз мы выбили оттуда немцев и заняли старые окопы на берегу ручья. Ещё всюду лежал снег, мы замёрзли и выпили для сугрева. Нас разморило и мы уснули. Проснулись от взрывов, начался миномётный обстрел. Потом немцы пошли в атаку, а мы открыли по ним огонь из «Максима». Патроны в пулемётных лентах стали заканчиваться, и я отполз в соседний окоп, где лежал запасной ящик с патронами.

В это время, рядом с Пашей, разорвалась немецкая мина, и пулемёт замолк. Я бросил ящик, побежал к нему, чтоб помочь. Паша лежал на краю воронки, а вокруг весь снег забрызган кровью. Его ноги вместе с сапогами, по колено, были оторваны. Он ещё находился в сознании и велел мне стрелять. Но как стрелять, если пулемёт повреждён, патроны в ленту не заряжены и друг может умереть от потери крови. В нашем взводе ещё имелся ручной пулемёт, который сдерживал натиск противника. Я перетянул остатки ног раненому жгутом, чтобы остановить кровь, взвалил на спину и потащил в тыл, в деревню. Тащить приходилось, в основном, ползком, так как свистели пули и рвались мины. Паша то терял сознание, то приходил в себя и просил пристрелить. Он кричал от боли, и, скрипя зубами говорил: «Не дай мучиться, пристрели…. Всё равно я нежилец». Николай всхлипнул, когда говорил последнюю фразу.

– Но как я мог своими руками убить друга.

Он опустил голову, закрывая лицо пилоткой, его плечи вздрагивали. Мы тоже всей семьёй рыдали. Наплакавшись досыта, папа спросил:

– Что было дальше? Солдат вытер лицо пилоткой и сказал устало:

– Дальше я увидел возле деревни санитарную повозку.

Санитары собирали на поле раненых. А я кричал им. Но они уехали, не подождали. Пока я тащил Пашу, меня тоже ранило в руку, сразу я не почувствовал, только в рукаве появилась липкая кровь. В деревне мне удалось найти другого санитара, который перевязывал раненых в полуразрушенном, кирпичном доме. Он оказал нам с Пашей необходимую помощь, перевязал и послал меня за повозкой, так как моя рана была не значительна. Я вышел за околицу, догонять санитаров, а в это время немцы, с фланга, вошли в деревню. Через сутки наши батальоны вернули свои позиции, и я сразу пошёл в тот дом, где оставались раненые, там увидел их всех мёртвыми. Среди убитых был Паша и санитар. У всех краснели в головах пулевые отверстия. Стало ясно – это немцы их застрелили.

Выслушав до конца историю гибели нашего Павлика, мама с папой уговорили гостя с нами пообедать, накормили его отварной картошкой в «мундире». Её мы уже копали. Она подросла, но была ещё мелковата.

Потом мы проводили Николая на вокзал, папа попросил его сообщить в Ярославский военкомат, что Павел погиб, а не пропал без вести. Тот обещал всё сделать, приглашал нас в гости.

В следующий выходной день я съездил к Николаю, мама велела отвезти ему немного картошки. Я застал его в сильной депрессии: он никуда не выходил из дома, голодал. После лечения в госпитале, его состояние было на грани психического расстройства. Раны тоже беспокоили. Я помог ему оформить паёк, как инвалиду и сходил с ним в военкомат, где он при мне рассказал о гибели Павла. (В книге памяти музея Ярославского шинного завода записано, что Павел погиб первого апреля 1942 г. в деревне Верзино, Смоленской области).

После известия о гибели Павлика, я очень переживал. Перед моими глазами вставала картина боя, и как Николай тащит окровавленного Павла. Тяжело сознавать, что близкий мне человек умер в мучениях, защищая нас от обнаглевших фашистов. Я поклялся себе, что отомщу за него. Как только исполнится мне 18 лет, пойду в военкомат.

Восемнадцать лет мне исполнилось двадцать первого июля 1942 года. Мама со страхом ждала этой даты, но скопила денег и решила отметить мой день рождения, быть может, в последний раз.

В мирное время мы всегда отмечали дни рождения членов семьи, дарили подарки. Это был семейный обычай. Многие наши знакомые и соседи дни рождения никогда не отмечали.

На скопленные деньги мама купила на рынке за сто рублей каравай хлеба, на другую сотню килограмм мяса. Всего она потратила около трёхсот рублей. Зарплата налогового инспектора, в то время, составляла двести пятьдесят рублей в месяц. Из угощений было три блюда: перловая каша с мясом, винегрет и сладкий кисель из красной смородины. К этим закускам, разумеется, была и бутылка портвейна. На дне рождения присутствовали все члены семьи и приглашённые: тётя Павля, Олег Коровкин и Маруся Смирнова. Подарки я тоже получил: от родителей наручные часы, а от тёти Павли бритвенный прибор. За столом просидели до вечера. Тёте Павле необходимо было вернуться в детский дом в село Спасс, и мы с Олегом проводили её до места.

На обратном пути мы обсуждали наш военный план, как попасть на фронт. Восемнадцать лет Олегу исполнилось раньше, чем мне. Он хотел сразу подать заявление в военкомат, но я уговорил его подождать меня.

На следующий день мы вместе ходили в Даниловский военкомат и подали заявление с просьбой направить нас в воздушный десант. Такое решение мы приняли под впечатлением рассказов знакомого парня, десантника, вернувшегося домой после госпиталя. Несмотря на то, что он потерял ногу, его рассказы нас очень воодушевили. Нам казалось, что война – это сплошные приключения. Военная романтика влекла многих мальчишек на фронт.

Когда я пришёл из военкомата домой, то рассказал родителям о своём решении уйти на войну. Они, конечно, это не одобрили, а мама расплакалась, обозвала меня дураком. Дойдя до истерики, она отвесила мне хорошего подзатыльника. В этот же день она ходила в военкомат и забрала моё заявление. Ведь военком был папин приятель.

Олег ушёл на фронт без меня, а через пару месяцев на него прислали похоронку. Получилось совпадение, он, как и Павлик, погиб на Смоленской земле.

В августе ушёл добровольцем на фронт папа, и начались тревожные дни ожидания от него писем. Первые месяцы он служил в учебном полку пулемётчиком. У него была грыжа и возобновилась язва желудка, которую он перед войной подлечил. По состоянию здоровья, его перевели в штаб армии, на должность художника. Там он оформлял наглядную агитацию, писал лозунги, чертил военные карты. Перед знаменитой Курской битвой он переписывал карту-план боевых действий, с черновика начистовую. Черновую карту исчеркали генералы на совещании. Если бы папа ошибся, и не правильно нарисовал, то эту битву, наша армия могла бы проиграть. Двадцать седьмая армия, в которой он служил, участвовала в боях на Украинском фронте, потом в Венгрии, а войну завершила в Австрии.

4 – Направление на фронт

Осенью, меня послали в колхоз, вместе с другими служащими, теребить лён. Повестку из военкомата мне привёз посыльный, на трофейном мотоцикле, прямо в поле. Когда я взял эту бумажку в руки, мне стало жутковато, вся романтика куда-то исчезла, умирать не хотелось. Я вспомнил о недавней гибели Олега Коровкина, нашего Павлика, значит и мне придётся умереть. Эту реальность, в той ситуации, я отчётливо осознал, и в мыслях стал готовить себя умереть за Родину.

В тот же день мне надо было явиться в военкомат, поэтому я сразу поехал с мотоциклистом домой. Переодевшись в одежду похуже, потому что её всё равно придётся поменять на военную форму, я пошёл в военкомат, а потом на вокзал. Меня провожали мама и Саша с Вовой. Теперь они будут жить втроём.

Мама не плакала, но была очень серьёзной. Она вручила мне карандаш, тетрадь и просила писать письма, хотя бы одну строчку.

Привезли нас новобранцев в лес, недалеко от села Песочное, это километров тридцать от Костромы. Там мы сами копали для себя землянки, обустраивали свой быт.

Зачислили меня в учебный снайперский полк, входивший во вторую учебную бригаду. Прослужил там почти год, а летом 1943 года, меня перевели в Москву, в центральную школу инструкторов снайперского дела. Прибыл я туда уже с погонами сержанта и был назначен заместителем политрука роты. Командиром нашей роты в школе, был герой Советского Союза, известный снайпер с Ленинградского фронта, Владимир Пчелинцев. Так, в третий раз, я оказался в Москве, которая преобразилась на мирный лад, потому что фашистов уже гнали на всех фронтах.

Центральная школа инструкторов снайперского дела находилась на станции Вешняки на окраине Москвы. Поездом можно было доехать до Ярославского вокзала за пятнадцать минут.

Сержпинский Николай Сергеевич.

Как-то раз, будучи в городе в увольнении, я зашёл в фотоателье и сфотографировался, а фотографию отправил маме в письме.

Учили курсантов в снайперской школе тринадцать месяцев, по очень насыщенной программе. В то время в офицерском училище учили девять месяцев, нам же, после окончания учёбы присваивали звание не выше старшины. Занятия по стрельбе у курсантов были основными. Нас учили стрелять из всех видов стрелкового оружия, как нашего, так и трофейного.

Стоит ли рассказывать об учёбе в снайперской школе. Почти все дни там были похожи друг на друга, да и методы обучения, возможно, являются до сих пор государственной тайной. Одно надо сказать, что гоняли нас на совесть. Кроме стрелкового дела, большое внимание уделялось физической подготовке, а так же обучали немецкому языку, который я после восьми классов школы неплохо знал, и с интересом изучал.

В сентябре 1944 года, вместе с тридцатью курсантами, меня направили в одиннадцатую гвардейскую армию, входившую в состав третьего Белорусского фронта. В снайперской школе нам выдали трёх суточный паёк, смену белья и шинели из очень ценной английской шерсти. С вещевыми мешками, скрученными шинелями, но без оружия, (его выдали на передовой) мы добрались до штаба армии, в сопровождении офицера. Штаб одиннадцатой гвардейской армии находился на окраине небольшого городка, где-то за Минском. Через Минск мы проезжали и меня поразили масштабы разрухи в городе. Да и везде в Белоруссии следы недавних кровопролитных боёв были хорошо видны.

Когда мы прибыли на место назначения, нас построили перед штабом в шеренгу и велели ждать. К нам вышел командующий одиннадцатой гвардейской армией, генерал Галицкий Кузьма Никитович. Боевого генерала я увидел впервые. Держался он просто, не заносчиво и произвёл на меня хорошее впечатление.

Генерал выступил перед нами с короткой речью, рассказал о боевом пути армии, что она участвовала в разгроме врага под Москвой. Он так же поставил перед нами задачу на ближайшее будущее, это добиться превосходства над немцами в снайперских поединках, чтобы наши снайпера были лучше обучены и обладали высокими бойцовскими качествами. Галицкий поговорил с каждым курсантом, проходя вдоль строя. На это он потратил больше часа. Поравнявшись со мной, он спросил фамилию и откуда я родом. Услышав мою фамилию, поинтересовался, не поляк ли. Я ответил, что русский, но фамилия польского происхождения. Рядом с генералом шёл офицер, и он подал мне направление. В завершение нашего разговора Галицкий пожал мне руку и объяснил, что подчиняться я буду непосредственно командиру полка, подполковнику Приладышеву.

Когда Галицкий отошёл от меня и беседовал с другими курсантами, я прочитал выданное мне направление. В нём было написано следующее: «Старшина Сержпинский Н.С. направляется в пятую, гвардейскую, Городокскую, ордена Ленина, красного знамени и Суворова второй степени, стрелковую дивизию, в 21-й полк, на должность снайпера-инструктора. Использовать только по назначению».

Дивизия состояла из трёх стрелковых полков и полка артиллерии. То есть он выделил по одному снайперу-инструктору на каждый полк. Нас четверых, направленных в пятую дивизию, повезли, вместе с другим пополнением, на американской автомашине «студэбеккер». По мере приближения к фронту, всё отчётливее слышались раскаты грома, хотя грозовых туч на небе не было. На душе становилось тревожно и тоскливо. Я понимал, что и у моих попутчиков, такое же настроение. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я начал разговор с ними на отвлечённые темы. Всех троих курсантов, разумеется, я хорошо знал, а Толик Набоков был одним из моих близких друзей, приобретённых за период учёбы в снайперской школе.

Я спросил его, в какой полк он направлен и оказалось, что в артиллерийский.

– Значит, будем соседями, – сказал я другу. – Это хорошо, можно ходить в гости.

– Да вряд ли, – возразил Толик, – там не до гостей. На войну едем, а не на курорт.

Говорить на отвлечённую тему не получилось. Все думы были только о том, что ждёт нас на передовой. Много рассказов мы слышали от нашего командира и наставника Пчелинцева. Мне казалось, что я хорошо представляю войну, всё знаю о ней, но, даже ещё не приблизившись к фронту, стало ясно, что не совсем правильное было моё представление. Вот навстречу нам ехала грузовая машина, с открытым кузовом. На дне кузова плотно лежали раненые и громко кричали от боли, когда трясло на ухабах. Везли их словно дрова. Просёлочная дорога вела нас мимо сгоревших деревень. Женщины с детьми сиротливо стояли на пепелищах своих домов и со слезами на глазах смотрели нам в след. Ни кому до них не было дела.

Штаб пятой, стрелковой, гвардейской дивизии располагался в нескольких, палатках, защитного цвета, на краю леса. Сверху на палатках лежали ветки, для маскировки. Где-то за лесом, судя по частой, сливающейся в сплошной гул, стрельбе, разгорался бой. Солдаты возле палаток, спокойно курили, и казалось, не обращали внимания на стрельбу. Встретившие нас штабные офицеры, проверили документы и предложили поесть. После каши в снайперской школе, здешняя каша в рот не лезла. Она была не масленая, с каким-то болотным привкусом. Я вдруг вспомнил тех несчастных женщин с детьми, которые стояли возле дороги, на пепелищах, и подумал, что эта каша была бы для них самой вкусной. Пока мы ели, в двухстах метрах от палаток разорвались два снаряда. До этого мне приходилось видеть только взрывы бомб.

– Отсюда далеко до передовой? – спросил я местного старшину, старательно выскребавшего ложкой кашу из котелка.

– Не далеко, – ответил он, и, встав с бревна, на котором сидел, тревожно оглядываясь по сторонам, сказал:

– Пойдёмте, снайпера, я выдам вам инструмент, а то ложками будете воевать.

Через поле, старшина повёл нас, как он выразился, на секретный склад. Возле сгоревших домов небольшой деревеньки, был оборудован блиндаж, в котором и находился склад. Там выдали нам новые снайперские винтовки, в заводской смазке, патроны к ним, в том числе с зажигательными и трассирующими пулями. Ещё выдали каски, сапёрные лопатки, котелки и противогазы, которые потом не требовались, Немцы газ не применяли, соблюдали конвенцию. Противогазы, обычно, солдаты выбрасывали, а сумки использовали, клали туда всё необходимое.

К вечеру, из 21-го полка, пришли трое солдат за пополнением. Я попрощался с сокурсниками, за ними тоже пришли из других полков.

Вместе со мной, в 21-й полк, должны были идти ещё около пятидесяти солдат из числа пополнения. Всем нам выдали по ящику с боеприпасами. Мне достался ящик с противотанковыми гранатами. Такие я делал, работая на военном заводе, и знал, что ящик весит тридцать килограммов. Боеприпасы нам дали, чтобы по пути доставить на передний край фронта.

Идти надо было, когда стемнеет. И, дождавшись темноты, мы отправились в путь с тяжёлой ношей. Стрельба впереди, куда мы шли через лес, утихла, и лишь редкие пулемётные очереди нарушали тишину, да периодически в небо взмывали осветительные ракеты, свет которых просачивался сквозь деревья.

Лес, вскоре закончился и нам дали команду отдохнуть. Я сел на ящик и огляделся. При вспышке ракеты, заметил на краю леса большой штабель дров. Поначалу никто на него не обращал внимания, а затем кто-то испуганно вскрикнул:

– Братцы, в дровах люди!

Я подошёл поближе и разглядел среди брёвен торчащие головы, руки, ноги женщин, стариков и детей. В штабеле чередовались слои трупов, со слоями брёвен. Немцы, отступая, не успели их сжечь. Не раз мне приходилось читать в газетах о зверствах оккупантов, но тут я сам увидел звериную сущность фашизма.

Передохнув, мы двинулись дальше, растянувшись цепочкой. Солдаты шли след в след, чтобы не нарваться на мины. Мне было очень страшно. Неожиданно вверх взметнулась ракета, от чего я вздрогнул и, не дожидаясь команды, бросив ящик, залёг в мокрую от росы траву. Многие тоже залегли, и команда последовала:

– Ложи-и-сь!

Осветительная, белая ракета шипела над нами, и, догорая, медленно опускалась вниз. При её колдовском свечении было видно, словно днём.

Стрельба усилилась, я увидел, как над головой пронеслась стая трассирующих пуль. Когда ракета угасла, мы взяли ящики и бежали до следующей вспышки ракеты. У самого уха просвистели пули, я подумал: «Обидно погибнуть в начале своего боевого пути. А может это и к лучшему, сразу отмучиться…»

Страх перед смертью стал утихать из-за тяжёлой ноши. Это очень отвлекало. Я просто выбивался из сил. Кроме ящика, который я тащил перед собой, на плече висела тяжёлая винтовка, другое имущество тоже имело вес. Многие солдаты из нашей группы, отстали, они часто отдыхали.

Так, под свист пуль, мы добрались до траншей переднего края фронта. Было очень темно, и, если бы не осветительные ракеты, мы бы заблудились. К моему удивлению, траншеи были не глубокие, по пояс, и короткие. Всего один солдат копал, а остальные сидели или лежали возле траншей. Я обратился к сержанту, встретившему нас:

– Товарищ сержант, подскажите, где найти штаб полка?

Он посмотрел мои документы, хотя при слабом освещении ракеты, вряд ли что прочитал, и поручил солдату проводить меня. Мы пошли обратно в тыл, как мне показалось, к тому же лесу, откуда пришли. Передвигались перебежками, между вспышками ракет. Немцы, наверное, нас заметили и дали очередь трассирующими пулями. В темноте видно, как они впивались в землю рядом с нами.

– Ну вот, заметили, – с сожалением выдохнул из себя солдат, и спросил:

– В штаны не наложил?

Мне было очень страшно, даже дух захватывало, но я с обидой в голосе ответил:

– Что я трус, что ли…

– Здесь это с каждым бывает, не обижайся, – успокоил меня солдат.– На такое не смеются.

Штаб полка располагался в палатках, как и штаб дивизии, на краю леса. Часовой, не спросив документы, пропустил меня в палатку. Среди группы солдат и офицеров, командир полка допрашивал пленного. Переводчик переводил. Я тоже понимал немецкую речь, хотя не полностью, и меня это удивило, всё же настоящего немца слышал впервые.

Закончив допрос, командир полка заметил мою персону, и я протянул ему направление от Галицкого. Он быстро прочитал, и, взглянув на меня, с тревогой в голосе произнёс: «Извини, поговорим потом, танки идут».

После этого, в сопровождении солдат и офицеров, он ушёл. Пленного вывели из палатки следом за ним. Я успел разглядеть немца. Это был толстый ефрейтор. Он тяжело дышал, и от него неприятно пахло, Ещё долго в палатке стоял его запах.

Кроме меня, в штабе остались пятеро: седовласый капитан, старший лейтенант, младший лейтенант, и два солдата. Один солдат спал в углу, укрывшись шинелью, другой сидел с дисковым автоматом возле знамени. Видимо знаменосец.

Капитан и лейтенанты сидели в центре палатки на ящиках и смотрели на меня.

– Проходи, присаживайся, – показал рукой на ящик капитан.

Зазвонил полевой телефон, и он взял трубку:

– Алло, сто второй слушает. Так точно! Пленный подтвердил, что у противника три танка и рота пехоты…. Отобьёмся, подкрепления не надо….

Из этого разговора я понял, что звонил командир дивизии. Со стороны передовой, стрельба усилилась. Мне казалось, что в палатку могут попасть шальные пули или снаряд. Капитан предложил мне лечь на груду травы и веток.

– Отдохни, старшина, – сказал он так, словно ничего не происходит. Лежать, конечно, было спокойнее, и я с радостью улёгся, сняв с плеча винтовку и всё снаряжение. Тело ломило от усталости. Хотелось спать, но нарастающий шум боя не давал покоя. Какой уж тут сон, если снаружи было слышно, как пули ломали ветки деревьев, доносились шумы моторов и лязганье гусениц. Меня трясло мелкой дрожью, и я боялся, как бы не заметили этого другие. Возможно, трясло не от страха, а от озноба, ведь моя гимнастёрка промокла от пота, пока тащил ящик. Да и на улице похолодало.

Постепенно бой стал утихать. Капитан и младший лейтенант открыли консервы и нарезали хлеба.

– Старшина, присоединяйся, давай поужинаем, – пригласили они меня. Я тоже вынул из вещмешка остаток от пайка и присел рядом с ними. Капитан начал спрашивать, откуда я родом, кто мои родители, где работают. Мы разговорились и познакомились. Капитан Соколов был в полку начальником штаба, старший лейтенант Бирюков его помощником, а младший лейтенант Винокуров – командиром роты разведки. Он совмещал обязанности переводчика, так как хорошо знал немецкий язык, и недавно окончил разведшколу.

Капитан Соколов был пожилым человеком, с седой головой, а остальные на вид моложе тридцати лет. Капитан достал папироску:

– Пойдём, покурим, – предложил он.

– Я не курю.

– Тогда пиши домой письмо, скоро прибудет почтальон.

Капитан и лейтенанты вышли на улицу, а я послушал совета, достал из вещмешка карандаш и бумагу. Мне хотелось написать маме прощальное письмо, что, быть может, погибну, но писать такое передумал. Клонило ко сну, поэтому письмо получилось коротким и не складным: «Жив – здоров, прибыл на фронт. Не беспокойтесь». Ещё просил передавать всем приветы. В письмах нельзя было ничего писать лишнего: фамилии командиров, что происходит в полку, и так далее. Это являлось военной тайной. Немецкая разведка тоже не дремала, письма могли попасть к врагу. Пока я писал, Сергей Винокуров уже лёг на груду веток, подстелив свою шинель. Он предложил мне лечь рядом, а сверху укрыться моей шинелью, вдвоём будет спать теплее. Я лёг, но сразу уснуть не мог. В голову лезли всякие мысли. От собеседников я узнал, что завтра полк идёт в наступление. Возможно, завтра я погибну, и жить осталось мне не долго. Но мой внутренний голос успокаивал: «Это невозможно. Ведь мир существует, пока живу я. Если я умру, то весь мир исчезнет для меня во тьме»

5 – Знакомство с командиром полка

Первые дни на фронте, мне пришлось находиться при штабе, поскольку подполковник Приладышев забыл обо мне и в штабе не появлялся. Наша армия стремительно наступала, каждый день палатки перевозили на новое место, за десятки километров вперёд. По штабной карте было видно, что мы приближались к границе с Литвой. Эти дни я тоже не сидел без дела, помогал разбирать палатку, грузить штабное имущество на машину, а потом на новом месте разгружать.

Командир полка появился неожиданно, рано утром. Мы с Сергеем Винокуровым только успели сбегать в кусты по нужде, как следом за нами в палатку вошёл Приладышев. Мы вытянулись перед ним.

– Доброе утро, – поздоровался он и присел на ящик.

Начальник штаба, капитан Соколов, спавший в углу, поднялся и поздоровался с командиром за руку, как старый приятель.

– Пойдёмте на улицу покурим, – предложил он, и мы вышли из палатки. Подполковник задел фуражкой за откидную дверь, обнажив лысину. Фуражка упала с головы, покатилась по земле. Винокуров поднял её и подал командиру. При первой встрече я не успел, как следует разглядеть подполковника. Передо мной стоял седеющий, не бритый человек, среднего роста, с добродушным взглядом серых глаз. Он достал из полевой сумки пачку «Казбека», раздал всем по папироске и протянул мне:

– Закуривай.

– Спасибо, не курю, – смутился я.

– Глупо здесь беречь здоровье, – серьёзно произнёс Приладышев.

– Если ему дым не нравиться, так зачем курить, – вступился за меня начальник штаба.

– Как зовут то тебя, старшина? – поинтересовался командир, и его немолодое лицо засветилось доброй улыбкой.

– Николай Сержпинский.

– Ну и мудрёная у тебя фамилия. По пьянке не выговорить.

От него попахивало винным перегаром, лицо раскраснелось, было понятно, что он с похмелья. В снайперской школе нас, курсантов приучали к военной дисциплине, все командиры вели себя официально, строго требуя соблюдать Устав. Приладышев же выглядел простым мужичком, в помятом испачканном мундире, с недельной щетиной на щеках и под хмельком. И как это ни странно – он командовал огромным количеством людей, гвардейским полком. На фронте, наверное, командир должен быть проще, и Приладышев был типичным командиром, фронтовиком.

Пока мы разговаривали, из других палаток выходили бойцы, раздетые по пояс, поливали друг другу воду на руки и умывались. Кругом росли кусты. Палатки располагались в шахматном порядке, среди кустов, а за ними виднелся лес. Сентябрь время осеннее, с каждым днём становилось прохладнее, часто шли моросящие дожди, наводя тоску. Однако тосковать, было некогда. Окружавшие меня люди относились ко мне по-доброму.

Принесли с кухни в термосах кашу и чай. Начался завтрак. Мы с командиром, сидя на бревне, продолжали беседовать и одновременно ели. Он говорил на какие-то отвлечённые темы, а насчёт моих обязанностей пока умалчивал. Наконец, как бы боясь меня напугать, очень спокойно произнёс: «Сейчас у нас в полку осталось десять снайперов, а по штату должно быть тридцать. В ближайшее время нам надо пополнить снайперский взвод. Тебя, старшина, назначаю командиром этого взвода».

– Откуда прибудет пополнение? – поинтересовался я, вешая на ремень пустой котелок. Командир полка тоже закончил трапезу, закурил, и не спеша, стал разъяснять.

– Ты сам будешь обучать бойцов снайперскому делу. Наберёшь из каждого батальона по несколько человек, из лучших стрелков. А сейчас я познакомлю тебя со снайперами, если они окажутся здесь.

– Винокуров! – крикнул он, стоявшему неподалёку Сергею.

– Поищи снайперов, пусть сюда придут, все, кого найдёшь.

Вокруг палаток расположилось более ста солдат, в основном из разведроты. Будучи эти дни при штабе, я усвоил, что вокруг штабных палаток, всегда находятся какие-нибудь подразделения, из числа тех, которые непосредственно подчиняются командиру полка. Это разведчики, хозвзвод, санитарный взвод, отдельная сапёрная рота, и другие.

Пока Винокуров искал снайперов, мы с подполковником продолжали

беседовать, сидя на бревне.

– Вот что, Коля, ты не волнуйся, ко всему привыкнешь, – говорил он мне.

– Я с Гражданской войны обстрелянный, но всё равно бывает страшно. Так человек устроен. Только я в отличие от тебя научился сдерживать свой страх. И ты научишься. Я себя так успокаиваю. Какая разница, когда и где умирать, дома от болезни, или в бою – смерть везде одинакова. Умирать тоже когда-нибудь придётся, если даже сто лет проживёшь. Люди рождаются, чтоб умереть.

В это время к нам подошли Винокуров и пятеро солдат со снайперскими винтовками. У одного из снайперов были на погонах лычки сержанта.

– Товарищи снайпера, это ваш новый командир взвода, – представил меня подполковник. – Прошу любить и жаловать, за непослушание расстрел, – шутя, добавил он.

– А сейчас пойдите, постреляйте по мишеням. Даю вам на это час.

Всей группой мы отошли подальше, нашли подходящее дерево, прикрепили бумажную мишень и начали по очереди по ней стрелять. Ребята по мишеням стреляли хорошо. Не хуже меня. На небе появились вороны, и я решил показать свою квалификацию, чтобы снайпера меня оценили. Вороны летели на расстоянии более двухсот метров. Сложность стрельбы по летящему объекту, заключается в том, что надо ориентироваться быстро и оптический прицел не поможет. Я подстрелил сразу двух ворон. Ребята тоже стреляли, но не попали ни в одну. Когда мы вернулись, снайпера рассказали подполковнику о моей меткости. Он спросил меня: «Ты метко стреляешь из любого оружия?»

– Да, нас учили стрелять изо всех видов стрелкового оружия, в том числе и трофейного, – ответил я с уверенностью.

– Покажи нам что-нибудь такое, что мы не умеем, – попросил Приладышев и протянул мне свой пистолет «парабеллум». Я увидел на земле кусок телефонного провода, натянул его между берёз, и отсчитал двадцать шагов. Приладышев посмотрел на меня недоверчиво: «Ты думаешь, попадёшь?»

Я ничего не сказал и начал целиться. Вокруг собралось много солдат. В наступившей тишине послышался ропот: «Не попадёт…. У него рука дрожит…. Хвастается…» Раздался выстрел. Провод оборвался, и многие облегчённо вздохнули.

– Молодец, – сдержанно сказал подполковник, – попробуй ещё. Я снова натянул провод и опять попал.

– Давай и я попробую, – взял у меня пистолет командир. Я хотел связать провод и снова натянуть, но услужливые солдаты опередили меня. После этого подполковник Приладышев долго целился и промазал. Снова целился и опять мимо. Так он выпустил всю обойму, но не попал в провод.

– Мне простительно, я не снайпер, – оправдался он. И, похлопав меня по плечу, назвал это упражнение цирковым трюком.

– Тебе надо после войны в цирке работать, – пошутил подполковник.

Воодушевлённый успехом я предложил:

– Давайте я покажу другие упражнения; могу стрелять на бегу, в темноте на звук, с движущейся машины, в висячем положении вниз головой.

– В бою покажешь, или в другой раз, – сказал командир, – сейчас некогда. Он приказал всем разойтись и повёл снайперов в штабную палатку. Там он объяснил нам боевую задачу, расстелив на ящике свою помятую карту. Троих снайперов он направил в третий батальон, показал им на карте куда идти, а меня и ещё двоих ребят повёл сам, в первый батальон. Этих ребят звали Гришка и Санька. Хотя меня назначили их командиром, смотрели они свысока, подчёркивая, что я здесь новичок, а они уже бывалые.

Погода разгуливалась, облака рассеялись, и выглянуло солнце. Мы шли через молодой лесок, по едва заметной тропинке. Если бы не канонада, то можно бы подумать, что войны нет. Приближался октябрь, лес был ярко раскрашен желтизной листьев; очень красивое время года. Впереди послышалась пулемётная стрельба, и чем ближе мы подходили к передовой, тем чаще пули обламывали верхние ветки деревьев. Сам того не желая, я пригибался и вздрагивал. Саня это заметил и сказал, обращаясь к Григорию: «Новобранцев сразу видно. Они всё время ходят на полусогнутых». Приладышев услышал, и как старший строго заметил:

– Сам – то давно стал такой храбрый? Нам ещё в Гражданскую, товарищ Фрунзе говорил; «Настоящий герой никогда не хвастается своей храбростью и зря под пули без надобности не лезет».

Ребята смутились и дальше шли молча. Перед расположением батальона нас окликнули часовые, командир назвал пароль, и мы приблизились к траншеям, вырытым среди кустов, вблизи поля.

– Где ваш комбат? – спросил подполковник солдат, вскочивших с земли, когда мы подошли.

– Он на голубятне, – вполне серьёзно ответили они, указывая направление. Я не понял юмора, и думал, что действительно, где-то за кустами деревня, а там голубятня. Подполковник повёл нас в указанном направлении и на краю поля, я увидел стену из мешков с глиной, а из-за стены, в перископ, возвышавшийся над стеной, смотрел капитан. Устройство перископа было как на подводной лодке. Его ещё называли стереотрубой. Капитан стоял спиной к нам, а возле него сидели на корточках два солдата и ели из котелков. Они нехотя встали, увидев командира полка, устало приложили руки к каскам. Приладышев поздоровался с капитаном и представил меня:

– Это наш новый снайпер-инструктор.

Капитан протянул мне руку, приветливо улыбаясь. Из-под его тёмных усов блеснули ровные белые зубы. Молодой для такой должности, симпатичный, он как-то сразу располагал к себе. Мы обменялись рукопожатиями, а подполковник спросил:

– Сколько пулемётов обнаружено у противника?

– Пять огневых точек, – ответил капитан, – особенно беспокоит пулемёт под танком.

Командир полка прильнул к стереотрубе. Я попросил у капитана бинокль, а Саня с Гришей стали смотреть в оптические прицелы. Перед нами раскинулась низина. По военной карте было известно, что в низине должен протекать ручей, по которому проходила граница между Белоруссией и Литвой. В бинокль я разглядел ручей, заросший по берегам кустарником. Низина заканчивалась пологим берегом, на котором виднелись кучки свежей глины. Это брустверы немецких окопов. Ближе к ручью, не далеко от окопов, стоял танк, со звездой на башне. Капитан объяснил, что это советский танк, подбитый в сорок первом году. Местные жители рассказывали о большом бое, происходившем в здешних местах. С тех пор танк здесь и стоит, а немцы использовали его, установили под ним пулемёт.

– Да, это танк устаревшей марки, – уточнил подполковник. – Теперь такие не выпускают.

– Мы обстреливали танк из миномёта, но бесполезно, – сообщил капитан, – слишком много брони сверху.

Командир полка отошёл от перископа и подозвал меня поближе:

– Старшина, вся надежда на тебя, произнёс он, положив мне руку на плечо, и с озабоченностью добавил:

– Только будь аккуратнее, не нарвись на мины. Даю тебе в помощники вот этих двух балбесов, – показал он на Гришку и Саньку. – Ваша задача уничтожить пулемётчиков под танком. Там их двое или трое.

Нас проводили в расположение хозвзвода батальона, чтобы снарядить в путь. Всё лишнее из карманов и вещмешок пришлось оставить у старшины. Он выдал нам по пятнистому масхалату, по противотанковой гранате, по плитке шоколада и по фляжке с водкой. Пить водку для храбрости снайперам запрещалось, её выдавали на случай ранения, как обезболивающее и дезинфицирующее средство.

После этого, перебежками, мы спустились к ручью и спрятались за его глинистый берег. Немцы усилили стрельбу, возможно, заметили нас. Оказавшись в мелководье, чтобы не промочить сапоги, я поднялся на камень, пригнувшись от пуль. Мои зубы отбивали дробь, хотя я не озяб. Ребята, потянулись за фляжками с водкой, и спросили у меня разрешения сделать по три глоточка. Я кивнул головой в знак согласия, боясь, что отвечу им дрожащим голосом, и они уличат меня в трусости. С жадностью я отхлебнул из своей фляжки крупный глоток, отчего поперхнулся. Ребята тоже выпили, но спокойно, будто воду. Меня всего передёрнуло, до того противная была водка. Гриша заметил мою гримасу.

– Ты чего, Коля, никогда водку не пил? – спросил он.

– Пробовал, но та, какую пробовал, была помягче.

– Конечно, на фронт хорошую водку не пришлют, – высказал своё мнение Саня. – Солдата всё равно убьют, так зачем добро переводить.

Выпив понемножку, мы дополнили фляжки из ручья, чтобы нас не обвинили в нарушении приказа. Фляжки снова стали полные. Меня подташнивало, и я закусил кусочком шоколада. Жар разливался по всему телу, дрожь пропала. Я вспомнил о маскировке, нарвал торчащие над ручьём ветки кустарника и воткнул их в петли на капюшоне масхалата. Ребята повторили мои действия, тоже замаскировались, и наши головы стали похожи на пушистые кустики. От ручья до танка, под которым засели немецкие пулемётчики, было около трёхсот метров. По берегу, за мелким кустарником, начинались заросли высокой травы и бурьяна. Это позволяло скрытно подобраться к танку, но в то же время, колыхание травы, могло привлечь внимание противника. Саня нашёл промятый кем-то след в траве, подал нам рукой знак, и первым полез туда на четвереньках. Мы с Гришей полезли за ним. С немецких позиций часто стреляли, с русских позиций тоже, и над нашей головой посвистывали пули Мне, казалось, что стреляют именно в нас, хотя я понимал, что это обычная стихийная перестрелка. Сильного, сковывающего, страха я уже не испытывал, наоборот, мозг работал чётко. У меня был бинокль, который дал комбат, и я ждал момента, чтобы понаблюдать за противником. Местами трава оказывалась ниже, поэтому приходилось ползти по-пластунски, затем, если трава, вдоль промятого следа, становилась опять высокой, пробирались на четвереньках, хотя это не по правилам, но так быстрее. Я полз за ребятами последний, и, выбрав удобный момент, сказал им, чтобы остановились. Осторожно приподнявшись над травой, я стал наблюдать в бинокль. Танк всё ещё находился далеко от нас, примерно за двести метров. На таком расстоянии можно уже прицельно стрелять, но под танком в темноте немцев было не видно. Тогда я принял решение подобраться поближе и дал команду двигаться дальше.

Через несколько метров пути, Саня вдруг остановился и выругался, затем испуганным голосом крикнул:

– Здесь мина! Я чуть на неё не напоролся! Что будем делать?

Я предупредил ребят, чтоб не шумели и отползли назад.

– Давайте, я сам посмотрю, меня учили мины обезвреживать.

В примятой траве торчала противопехотная мина советского производства.

Обезвредив её, я сказал ребятам, что мы родились в рубашке, ведь могли все погибнуть.

– Наверное, ночью наши разведчики поставили, – предположил Саня.

По его бледному лицу было видно, что переволновался. Когда он стал закуривать, то руки у него тряслись. Затем он снял с ремня фляжку, и, отвинчивая с неё крышку, предложил:

– Давайте выпьем водки ещё по глоточку.

– Ты что. Нас под трибунал отдадут, – возразил я.

– Наивный ты человек, – усмехнулся он. – За осушение фляжки пока никого под трибунал не отдавали. Мы же по глоточку, чтобы нервы успокоить.

– Если выполним задание, даже к орденам представят, – уверенно добавил Григорий. Он тоже уже держал в руке свою фляжку и отвинчивал крышку.

Ребята выпили без моего согласия, а я не стал пить водку, но не из-за страха перед трибуналом, а чтобы не ослабла внимательность и меткость. Я к водке был не привыкший, и даже один глоток мог на меня подействовать.

С первого знакомства эти парни мне не очень понравились. Но сейчас я стал к ним присматриваться и чувствовал, что мы подружимся. Гриша располагал к себе больше, чем Саня, наверное, добродушной улыбкой и доверчивым взглядом. Обоим парням было по двадцать пять лет, но Саня выглядел старше за счёт седины на висках. По его поступкам и упрямству, было понятно, что по характеру он лидер. Такие парни мне не нравились, но тут друзей выбирать не приходилось.

Осмотревшись по сторонам, и оценив обстановку, я предложил ребятам:

– Давайте разделимся. Я возьму на себя пулемётчиков под танком, а вы отползёте на фланги, метров на сто от центра, и займётесь другими огневыми точками. Согласны?

Парни согласились и поползли в разные стороны, а я продолжал пробираться по промятому следу, который вёл пока к танку. «Кто этот след промял? – задавал я себе вопрос. – Может быть, наши солдаты хотели забросать пулемёт гранатами?» Между тем немецкие пулемётчики продолжали периодически стрелять короткими очередями. Видимо, у них патронов было много. Через несколько метров тропа закончилась. Трава здесь была примята на двухметровом пятачке, тут же я заметил пятна крови. Кого-то на этом месте ранило. Рядом находилась свежая воронка, на дне которой блестела вода. Приблизившись к танку, примерно на сто метров, я заметил под ним в проёме между гусениц, желтоватое пятно, которое то появлялось, то исчезало. Пулемёт грозно заработал, посылая пули над моей головой в сторону наших позиций. Рискуя попасть под огонь, я приподнялся над травой и взглянул в оптический прицел. Как и предполагалось, жёлтым пятном было лицо пулемётчика, но в тени под танком я не разглядел, как он выглядит. В этот момент в моём подсознании мелькнула мысль, что стреляю в живого человека, но многомесячные тренировки в снайперской школе автоматически настроили меня на заученные действия. Быстро прицелившись, я плавно нажал на спусковой крючок винтовки. Раздался выстрел, и пулемёт замолк. В прицел вновь заметил другое лицо, видимо, к пулемёту приблизился второй пулемётчик, и его тоже сразила моя пуля. Где-то на левом фланге прогремел одиночный выстрел. «Это, наверное, Гриша действует» – подумал я, и стал прислушиваться к правому флангу, но в этот момент вой снарядов и взрывы на немецкой стороне, всё заглушили. Наша артиллерия начала артобстрел. Некоторые снаряды взрывались, не долетая до немцев. Я испугался, как бы в меня не угодили, и пополз назад, надеясь спрятаться в той воронке, которую видел. Однако случайно наткнулся на старую воронку, заросшую высоким бурьяном. В фильмах кинохроники, обычно наши солдаты бегут в атаку с криками «УРА». Оглянувшись назад, я вдруг близко увидел красноармейцев, в касках, неторопливо и молча идущих в сторону противника. Их было очень много. Шли они с винтовками наперевес. По их шаткой походке, как они спотыкались, я понял, что бойцы были пьяные. «Неужели, с двухсот граммов фронтовых, их так развезло? – подумал я. – Пожалуй, они примут меня за Фрица и пристрелят». Решение пришло быстро. Я нарвал пучок травы, забрался в высокий бурьян на дне воронки и кинул на спину эту траву для маскировки. Затем, не шевелясь, стал ждать, будь что будет. К моему счастью, солдаты прошли мимо. Меня не заметили. Потом я смотрел им в след и на фланги, пытаясь увидеть Гришу и Саню. Что дальше делать, куда идти, командир полка об этом ничего не сказал. Из рассказов Пчелинцева – моего наставника в снайперской школе, мне был известен случай, когда снайпер заблудился, отстал от своего подразделения, и его расстреляли за дезертирство. Чтоб этого не случилось, я пошёл вперёд догонять атакующих. По пути спохватился и снял масхалат, оставаясь в шинели, чтоб быть похожим на красноармейца. Иначе тоже могут не понять, кто я такой. Впереди большой стрельбы не было, немцы сдавались в плен. Наши солдаты вытаскивали перепуганных Фрицев из окопов за шиворот, и пинками загоняли в строй. Многие из них и в шеренге продолжали стоять с поднятыми руками.

Приблизившись к окопам, я наткнулся на лежавшего немецкого солдата, который жалобно стонал. Вблизи он выглядел обычным парнем. И те пулемётчики, которых я застрелил, наверное, были тоже обычными людьми. Я понимал, что мне придётся убивать врагов, когда рвался на войну, и теперь, увидев раненого немецкого солдата, почувствовал весь ужас войны. Мысль о том, что немцы такие же люди, до этого случая, как-то не приходила мне в голову. Я их всех считал преступниками. Солдат очень страдал, но никто не оказывал ему помощь. Я спросил его по-немецки, куда он ранен. «В грудь», – ответил он, и я увидел в его глазах мольбу о помощи. Мне вдруг стало очень жалко этого молодого парнишку, никто не обращал на раненого внимания, и мне захотелось ему помочь. Немецкий солдат истекал кровью, гимнастёрка уже была багровой, и я сам не понял, как испачкал руки в его крови.

Наших раненых тут же перевязывали санитары и клали на носилки, а легкораненые с повязками, сами уходили в тыл. Подойдя к санитару, я попросил: «Перевяжи вон того немца, он ранен в грудь, жалко парня». Рядом стоял лейтенант и услышал, мои слова.

– Ещё чего…. Приказываю пристрелить фашиста, нечего с ним цацкаться, – зло произнёс он и выругался матом. – А тебя, старшина за сочувствие врагу, тоже надо расстрелять. Арестуйте его, – приказал он солдатам.

Трое бойцов отобрали у меня винтовку. Да я и не сопротивлялся. Только пытался объяснить им, что я новый снайпер-инструктор и подчиняюсь непосредственно командиру полка. Но с пьяными тяжело разговаривать. Раненого немца они застрелили, решили, что он всё равно помрёт.

Среди толпы солдат, я заметил Саньку и окликнул его. Он обрадовался, что я жив и спросил: «Гришку не видел?»

– Не видел, – ответил я. – Меня арестовали, Объясни им кто я такой. Саня знал этого лейтенанта и по-свойски, матюгаясь, стал доказывать, что тот ерундой занимается. Вскоре появился комбат Озеров, с которым я недавно познакомился. Он заступился за меня и приказал вернуть винтовку и всё, что у меня отобрали. Комбат выглядел совершенно трезвым, и когда мы отошли в сторону, зло сказал:

– Нажрались заразы…. Я потом разберусь, кто их так напоил…

Я спросил капитана:

– Что нам, снайперам, делать дальше?

– Выполняйте приказ командира полка.

– Мы пулемётчиков уничтожили, больше других указаний не было.

– Тогда действуйте по обстановке, – посоветовал комбат и ушёл наводить порядок в своём батальоне.

Пленных немцев уже построили в колонну, но не знали в какую сторону их вести. На обоих флангах шёл не затихающий бой, в небе летали наши и немецкие самолёты, гоняясь друг за другом. Мы с Саней нашли Григория среди группы пьяных бойцов, он тоже был заметно поддавши. Я спросил у него, чего он пил, не из своей ли фляжки? Но Гриша успокоил меня, что свою водку не тратил, а его угостили ребята. Вскоре батальон разделился по ротам и пошёл атаковать противника на левом фланге, где проходила шоссейная дорога. Мы последовали за всеми. Дорогу немцы хорошо укрепили, по бокам её стояли бетонные доты, а мост через ручей был взорван. Батальон окружил противника, прорвавшись к дороге. Завязался ожесточённый бой. Кругом дым, треск, крики. Солдаты бегут в атаку с бледными от ужаса лицами, тут же ругань и стоны раненых

Мы залегли возле дороги, вместе с другими бойцами, выслеживая в оптические прицелы свои жертвы, затем меткими выстрелами убили пулемётчиков в дотах. Вместе с нервной дрожью, у меня появился азарт. Всё происходило, как в тумане, или в страшном сне. Казалось, что вот сейчас проснусь, и этот кошмар закончится. В перестрелке я уничтожил ещё несколько солдат противника. В конце боя комбат отметил в наших снайперских книжках количество убитых нами немцев. Так было положено. Хотя это был мой первый серьёзный бой, я плохо помню подробности. Возможно, сказались полученные мною, в дальнейшем, три контузии.

Когда наши подразделения дорогу заняли полностью, то через ручей двинулась колонна танков. Переправившись на этот берег вброд, танкисты остановились и посадили к себе на броню роту бойцов. Затем на большой скорости помчались вперёд. А оставшиеся роты, пошли громить правый фланг. Мы с Саней и Гришей присоединились к колонне нашей дивизии, двигавшейся по дороге на запад, вслед за танками. Солдаты шли пешком, ехали на лошадях и на автомашинах. На шоссе нас с ребятами подобрала штабная машина. Начальник штаба Соколов, узнал меня и велел шофёру остановить. Я хорошо помню, с какой радостью и гордостью, что меня узнали, я садился в машину. Теперь можно было расслабиться и отдохнуть.

6 – На допросе у особиста

Освобождённый от фашистов литовский посёлок почти весь сохранился. Разрушенных домов здесь было не много. На штабной машине мы доехали до здания, где решили расположить штаб дивизии, и одновременно штаб двадцать первого полка. Здание это было старинное, кирпичное, в два этажа. Когда проезжали через посёлок, то я отметил, что по размеру он был меньше Данилова, примерно на треть. Много здесь имелось кирпичных домов. В центре стоял красивый костёл. Повсюду, на улицах толпились гвардейцы. Командиры устраивали их на постой в дома местных жителей, но сделать это было не просто: шутка ли, поселить дивизию, численностью около шести тысяч человек.

Возле здания, куда мы приехали, толпилось много солдат и офицеров. Они разгружали с машин ящики и коробки. На высокой черепичной крыше колыхался флаг с фашистской свастикой. Похоже, что здесь был немецкий штаб или комендатура. Двое красноармейцев полезли на крышу, и люди, стоявшие в низу, с интересом смотрели, как они скидывали ненавистный флаг и укрепляли свой, советский. Когда флаг был заменён, работа по разгрузке штабного имущества возобновилась. Спрыгнув с машины на землю, я обратил внимание на группу молоденьких девушек в военной форме. Они тоже несли какие-то вещи, а солдаты, суетясь вокруг них, предлагали свою помощь.

Близился вечер. Сквозь фиолетовые облака на западе, проглядывало багровое солнце. С той стороны громыхал удаляющийся бой. Привезли в термосах обед и одновременно ужин. Я с утра, как и большинство солдат, не ел. После сильного нервного напряжения во время боевых действий, силы иссякли, и очень хотелось кушать. Ужинал я в штабе, вместе с солдатами из разведроты. Их командира, Сергея Винокурова, не нашёл. Мы сдружились, и мне сейчас хотелось поделиться с ним своими впечатлениями и переживаниями.

О выполнении задания, я решил доложить командиру полка сразу после ужина. Его я нашёл в одном из кабинетов. О том, что немцы в спешке покидали это здание, свидетельствовали многочисленные вещи и мебель, оставленные повсюду. На некоторых дверях висели таблички на немецком языке.

Приладышев находился в компании незнакомых мне офицеров, среди них, в комнате был полковник. Как потом оказалось, это командир дивизии Волков. Офицеры пили водку и закусывали салатом из овощей. В комнате вкусно пахло луком.

– Товарищ гвардии полковник, разрешите обратиться к товарищу гвардии подполковнику! – громко произнёс я, приложив руку к пилотке. Полковник удивлённо взглянул на меня, и, жуя, сказал: «Разрешаю».

– Товарищ подполковник, ваше задание выполнено, пулемётчики уничтожены!

– Зачем так кричать,– улыбаясь, сказал Приладышев, – мне всё известно. С тобой хочет срочно побеседовать начальник особого отдела, гвардии майор Куликов. Найди его, он на втором этаже.

– Есть, – крикнул я, потом повернулся кругом, вышел, и радостный поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Там стал спрашивать, где находится особый отдел. Мне подумалось, что в особом отделе меня будут хвалить за мои заслуги. Встречный офицер показал мне дверь, где расположились особисты. Затаив дыхание, я вошёл в просторную комнату. Там за письменными столами сидели несколько офицеров и разбирали папки с документами. На полу стояли металлические переносные ящики для секретных документов. Такие же, я видел в штабе полка.

– Товарищ майор, вы меня вызывали? – обратился я к сухощавому пожилому военному, с погонами майора.

– Как ваша фамилия? – спросил тот, оторвавшись от своего занятия, и, услышав мой ответ, подтвердил, что вызывал.

– На вас, старшина, поступил донос о том, что вы сочувствуете фашистам. Было сегодня такое?

– Я просто обратился к санитару с просьбой перевязать раненого немца. Мне было его жалко. Ведь он стал пленным, а к пленным надо относиться гуманно, как приказал товарищ Сталин.

– Признайся честно, ты такой гуманный, из дворян? – задал вопрос майор. От этого вопроса я потерял дар речи и не знал что ответить.

– Не скрывай правду, от неё зависит твоя дальнейшая судьба,– продолжал майор, строго глядя мне в глаза. Я вспомнил совет Ларисы и стал отрицать.

– Никак нет товарищ майор, мои родители обычные служащие, а их родители были из крестьян.

– То, что ты скрываешь, уже наводит на подозрение. Имей в виду, если вздумаешь дезертировать, поймаем и расстреляем. Теперь ты будешь у меня в чёрном списке.

– Как же так, товарищ майор, – взволнованно сказал я, – сегодня в бою, я уничтожил десять фашистов. Среди них половина пулемётчиков. Сколько жизней наших солдат сохранилось, благодаря моей работе?

После этих слов, майор стал добрее и попросил показать ему мою снайперскую книжку. Там, после цифр, стояла подпись командира первого батальона, капитана Озерова. Посмотрев записи о результатах моих действий, майор отпустил меня, больше не сказав ни слова.

Расстроенный я вышел на улицу, постоять на крыльце, чтоб успокоиться. Было уже темно, и шёл моросящий дождь, нагнетающий тоску. Мне очень хотелось с кем-нибудь поговорить, высказать свои обиды, выговориться. Под навесом крыльца стояли двое часовых. Луч фонарика ослепил меня.

– Что старшина, не спится? – сочувственно спросил один из солдат.

– Да, не спится, сейчас постою немного и пойду отдыхать, – ответил я, снимая с плеча тяжёлую винтовку.

– Много Фрицев убил? – спросил второй часовой, увидев оптический прицел на винтовке.

– Десять Фрицев, в течение сегодняшнего боя. Но меня, не смотря на это, отругали за то, что я пожалел раненого немецкого солдата. Даже в особый отдел вызвали.

Рассказав часовым подробно, как всё происходило, я надеялся на сочувствие. Однако те сочувствовать не спешили. А стали меня убеждать, что я поступил не правильно.

– Сколько горя причинили немцы нашему народу, – говорили они. – Их нельзя жалеть. Бить их надо как бешеных псов.

Затем они предложили мне покурить, чтоб успокоить нервы и дали папироску. Я закурил, опираясь на винтовку, и спросил, в каком подразделении они служат. Как и ожидалось, это были разведчики.

– Откуда вы родом? – поинтересовался я.

Оказалось, что один из них был из Тулы, а второй из Данилова. От неожиданности, я даже не обрадовался, что передо мной земляк.

– Я тоже из Данилова, – сказал я удивлённо, и затем следующий вопрос к солдату. – А на какой улице ты жил?

– Я учился в школе в Данилове, а жил в деревне «Большое Марьино», – пояснил тот, и радостно обнял меня:

– Здорово, земляк! С сорок третьего года воюю, и ни разу Даниловцев не встречал. Не зря говорят – мир тесен.

Мы начали вспоминать Данилов, знакомые нам обоим места. До этой встречи я чувствовал себя очень одиноким, и вдруг рядом близкий человек. При виде земляка, в памяти возникло много приятных воспоминаний.

Мне стало хорошо на душе, словно увидел родственника. Мы радовались как дети. Наверное, целый час проговорили и разошлись, когда пришла смена караула. Звали солдата Степан. Мы решили встретиться на следующий день, но это было не суждено.

На другой день, всех снайперов, старых и новых, собрали в местном католическом костёле, как в клубе. Другого просторного помещения в селе не было. Перед нами планировал выступить командир дивизии, полковник Волков, но он задерживался. По его приказу в костёл привели пополнение, для снайперских взводов, из числа лучших стрелков, собранных со всей дивизии. Здесь вновь увиделись бывшие курсанты снайперской школы. Толик Набоков был с перевязанным лицом. В бою пуля попала в оптический прицел, и осколками стекла его поранило. Ранение оказалась не серьёзным, и он не пошёл в медсанчасть. Много поговорить нам не удалось, так как замполит дивизии выступил с политинформацией. Я любил такие лекции. В костёле слышимость была хорошей за счёт акустики. Убранство здесь меня не поразило, в православных церквях красивее, иконы и всё ценное, отсюда немцы увезли с собой, и смотреть по сторонам не на что, голые стены. Поэтому лекцию я слушал внимательно. Прибывший командир дивизии, прервал её на интересном месте. Он вручил при всех «медаль за отвагу», моему заместителю снайперского взвода, сержанту Салову. У него на счету было: более сорока, убитых солдат противника. Затем зачитал награды, присвоенные некоторым снайперам посмертно. После этого он познакомил нас с «новой» инструкцией по тактике работы снайперов. В снайперской школе нам её давно разъяснили. В инструкции было примерно следующее; на боевое задание снайпера должны ходить по двое, один в качестве наблюдателя – другой в качестве стрелка. Этими обязанностями они периодически меняются. На позиции можно находиться не долго, а если противник обнаружил, то нужно немедленно уходить. Немцы, например, работали чаще всего в одиночку. У одного снайпера от длительного наблюдения за объектом, зрение устаёт, и эффективность действий снижается.

За селом был полигон, оборудованный до нас немцами, и все пошли туда для занятий. Командир дивизии приказал обучать снайперов, пока не стемнеет. В моём взводе насчитывалось теперь тридцать человек, как и положено по штату. В основном это молодёжь, но были солдаты и постарше: от тридцати до сорока лет. Например, моему заместителю сержанту Салову, было сорок два года. Фамилии в списке, в большинстве русские, несколько украинских и белорусских, и лишь один был грузин, по фамилии Морбидадзе. Из всей толпы он выделялся своей крупной, коренастой фигурой и чёрными усами. По-русски он говорил плохо. И, когда я объяснял теорию, то он ничего не понял. Вместе с опытными снайперами, я развесил мишени на бревенчатой стене, которую специально соорудили немцы для стрельбища, и начались практические занятия. С Вахтангом Морбидадзе мне пришлось заниматься отдельно, пока остальные стреляли. Вёл он себя очень учтиво и часто извинялся, если не понимал моих объяснений. Между делом, я узнал от него, что до войны он женился, имел уже троих детей, хотя был меня не на много старше. Жил он в горном селении и занимался охотой в горах, поэтому метко стрелял.

Мне надо было идти смотреть мишени, поэтому сержанту Салову я поручил позаниматься с Морбидадзе. Велел ещё раз объяснить, как определять расстояние до цели. Не мог я предположить, что эти двое раздерутся. Пока я ходил к мишеням, за спиной послышалась возня, крики и ругань. Пришлось бежать обратно. Вокруг драки сразу же собралась толпа зрителей, и я с трудом их растолкал. Добравшись до эпицентра, я увидел лежавшего в нокауте Салова, а Морбидадзе с красным от злости лицом, ругался по-грузински. Несколько бойцов повисли у него на руках, удерживая от дальнейших действий.

– В чём дело? – спросил я у грузина.

– Я не виноват. Это он мою маму ругал, – опустив голову, проговорил тот. Наклонившись к лежащему сержанту, я увидел, как он открывает глаза. Его тут же подняли на ноги, а виновника драки удерживать перестали, так как он успокоился, и стоял в растерянности.

Драка происходила быстро, возможно, солдаты из других взводов ничего не заметили. Я решил замять этот инцидент. Пришлось объяснять грузину, что русский мат иногда служит лишь для связки слов, и без всякого смысла. Морбидадзе сказал, что у них на селе за такие слова, о матери, убили бы. С этого момента при Морбидадзе, никто не ругался матом.

В конце концов, солдаты помирились и пожали друг другу руки, но у них на лицах остались ссадины.

Вечером, Приладышев уже знал о случившейся драке, и ругал меня за то, что я ему не доложил.

– Необходимо Морбидадзе наказать, – говорил он, – пошли его на кухню, пусть там поработает денёк. Нельзя оставлять это безнаказанным.

Выполняя приказ, я направился во взвод, расквартированный в двух соседних со штабом домах. Снайпера были удивлены, каким образом мог узнать о драке командир полка, если с полигона никто не уходил. Все там находились до вечера. Это их озадачило.

Ночевать я остался в доме вместе с взводом, чтобы лучше познакомиться с новичками и с бывалыми снайперами. С первых дней пребывания на фронте, я усвоил, что здесь солдаты и командиры в своих взаимоотношениях не стеснены уставными требованиями, держатся между собой не принуждённо, по-товарищески. Иных отношений здесь и быть не могло, люди, идущие на смертельно опасные дела, остро ощущают малейшую фальшь и показуху, не прощают лож и трусость.

Чтобы не мешать хозяевам домов, мы вышли на улицу, развели костры и в котелках грели кипяток. Ребята не умело играли на трофейных губных гармошках, звуки которых навевали грусть, потому что были похожи на звуки русской гармони. Я вспомнил, как в колхозе, где перед отправкой в армию я теребил лён. Там молодёжь по вечерам собиралась на улице деревни вокруг гармониста. Эти воспоминания мне казались далёкими из какой-то иной жизни.

7 - Партийное собрание

Перед отправкой нашей дивизии на передовую, мне принесли сразу два письма из дома. Одно письмо было написано раньше, другое на неделю позже. Мама спешила сообщить, что получила письмо от Володи Смирнова. Он воевал рядом со мной, на третьем белорусском фронте, вот только не написал, в какой части. Адрес полевой почты мама прислала. По этому адресу письмо я Володе отослал, но ответа не получал. Может быть, полевая почта не сработала. Пытался я искать брата в своей дивизии, но Смирновых оказалось больше, чем Ивановых. Легче искать иголку в сене.

Ещё мама писала, что Маруся поступила учиться заочно в Даниловское педагогическое училище, которое мама тоже закончила, когда была ещё не замужем. Работала Маруся по-прежнему в школе пионервожатой. Про Сашу с Вовой мама сообщила, что в школе они учатся хорошо, но постоянно хотят есть, с продуктами проблема. То, что дают по продовольственной карточке, не хватает. Приходится ходить по деревням выменивать на вещи картошку. Вещей подходящих в доме не осталось. Эти новости меня очень расстроили, настроение испортилось, ведь я ничем не мог помочь самым близким мне людям.

С таким мрачным настроением я ехал, вместе со своими ребятами из снайперского взвода, в грузовой автомашине, покрытой брезентом. Настроение портилось ещё из-за погоды, дождь зарядил надолго, по-осеннему.

Сначала нас везли по хорошей, шоссейной дороге, а затем колонна свернула на просёлочную дорогу. Временами машины шли по ступицу в воде, по глубоким лужам. Брезент намок, стоило к нему прикоснуться, как вода в месте прикосновения текла ручейком. Двигались медленно, в течение нескольких дней. Часто машины застревали, и солдаты дружно их толкали. Но, несмотря на неблагоприятную погоду, поездка скрашивалась красотой природы, мимо которой проезжали. В Литве росло много прекрасных лесов, в большинстве сосновых. Здесь были озёра и реки, хорошие места для охоты и рыбалки. Но, конечно, всей Литвы мы не видели. Там, куда мы ехали, тяжело громыхало – это вели огневую дуэль советские и немецкие батареи. Снайпера заметно волновались, среди них было немало новобранцев.

Рядом со мной сидел худощавый парень. От скуки я начал с ним разговаривать, спросил его имя. Мы познакомились. Звали его Родион. Оказалось, что он до этого служил в учебном снайперском полку, возле Костромы, где начинал и я свою военную службу. Почти всю дорогу ехали молча, разговаривали между собой мало, каждый думал о своём, но в последний день разговорились и перезнакомились.

За километр до передовой весь личный состав дивизии высадили из машин, дальше пошли пешком. Наша дивизия должна была сменить другую дивизию, державшую фронт протяжённостью три километра. Я отыскал командира полка и спросил, куда мне вести взвод. Он велел расположиться возле штаба, а затем распределить снайперов по батальонам. Мои ребята помогали нести ящики со штабным имуществом. Поселились мы в готовых землянках, которые построили до нас, солдаты, уходившие теперь в тыл. Штаб, как обычно, обустроили на удалении от передовой, метров на пятьсот. Рядом со штабом полка, на этот раз, расположился и штаб дивизии.

Фотография из семейного архива. Партийное собрание.

В первые дни я занимался распределением снайперов по батальонам и организацией их работы на линии фронта. Проводил обучение новичков на практике, в боевой обстановке. Сам я очень уставал от беготни по батальонам. Тяжёлую винтовку приходилось перекидывать с одного плеча на другое. Плечи по ночам ныли.

Однажды, когда я вернулся в штаб полка, замполит, сообщил мне, что в шесть часов вечера состоится полковое партийное собрание, и мне тоже надо быть там. Ещё в снайперской школе я вступил кандидатом в члены ВКПБ (б). Собрание проводили прямо на улице, возле перелеска. На деревьях, окрашенных в осеннюю желтизну, висел большой портрет Сталина и различные плакаты – это называлось наглядной агитацией. Тут же прикрепили экран, чтобы после собрания показать фильм. Часы, которые мне подарили родители на день рождения, я потерял, оборвался ремешок, поэтому, чтобы не опоздать, я пришёл на собрание пораньше. Там уже были несколько человек вместе с замполитом. Он, увидев меня, крикнул:

– Старшина, подойди сюда! Я подошёл, отдал честь под козырёк, как положено. Замполит строго сказал:

– Тебе надо выступить. Расскажешь о своих делах, как снайпера воюют, какие у вас трудности.

Я пытался отказаться, но майор настоял на своём. Пришлось выступить. Написать выступление было не на чем, и я говорил без бумажки, собирая мысли на ходу. Получилось выступление не хуже, чем у других, мне даже аплодировали. После собрания смотрели фильм «Чапаев», а перед фильмом была короткая кинохроника.

Во время просмотра фильма на улице вначале сгустились сумерки, а затем совсем стемнело. Впереди, наискосок от меня на лавке, среди других бойцов, я увидел знакомое лицо, освещённое скользящим лучом кинопроектора. Где я этого солдата видел, ни как не мог вспомнить. Потом, на следующий день, вспомнил, что он очень похож на того парня, который преследовал меня возле Данилова, когда я нёс, возвращаясь из командировки, деньги, налоговый сбор. Возможно, это не он, просто похож.

После окончания фильма, я хотел подойти к солдату и поговорить с ним, узнать, откуда он родом, в каком подразделении служит, но меня отвлёк замполит, велел подойти к нему, а интересующий меня солдат ушёл.

Котов похвалил меня за выступление и поручил мне проводить политинформации в восьмой роте.

– Кто тебе давал рекомендации при вступлении в кандидаты ВКП (б)? – спросил он. Я с гордостью сообщил:

– Герой Советского Союза Пчелинцев.

– Скоро твой кандидатский стаж истечёт и тебе снова нужны будут три рекомендации. Так что на меня можешь рассчитывать, – пообещал майор Котов. Затем он достал из полевой сумки пачку фотографий и, выбрав несколько штук, дал мне. Этими фотографиями поделился с замполитом военный фотокорреспондент, а он со мной. Затем я эти фотографии отправил в письме домой.

8 – Красавица санинструктор

В первых числах октября наша армия задержалась на занятых позициях, южнее литовского города Вилкавишкис. Немецкая оборона проходила по западному берегу реки Шеймена. Оборонительные сооружения противник подготовил заранее, и сильно укрепил, поэтому наше командование вынуждено было остановить наступление и перейти к выжидательной обороне. В эти дни затишья, в 21-й полк, прислали молодую девушку, санинструктора, с погонами лейтенанта медицинской службы. Это была на редкость симпатичная блондинка. Её голубые глаза сразили наповал многих мужчин. О её красоте быстро разнеслась молва. Не только наш полк, но и вся дивизия сохла по ней. Многие притворялись больными, лишь бы найти повод познакомиться с этой красавицей.

Я не притворялся, а на самом деле простудился, ведь стояла сырая ветреная погода. Чувствуя сильное недомогание, я направился в медпункт, расположенный неподалёку от штаба, в просторном блиндаже.

Спускаясь по ступенькам в блиндаж, я почувствовал запах женских духов и запах лекарств, хлынувших мне в лицо вместе с тёплым воздухом. В медпункте было не многолюдно, несколько санитарок, ели горячие щи из глиняных мисок, так как привезли обед. Все эти женщины тоже были, в большинстве, молодые, но обычные, измотанные тяжёлой военной службой, и на них мало кто обращал внимание, как на женский пол. Редко с ними заигрывали.

– На что жалуешься боец? – с улыбкой спросила санитарка.

– Наверное, простудился, горло побаливает, и голова как чугунная,– ответил я охрипшим голосом.

В этот момент из-за ширмы, отгораживающей половину блиндажа, вышла она, о которой так часто приходилось слышать в последние дни, но не доводилось встречаться. Когда, я её увидел, то голове сразу стало легче. Девушка была так хороша, что я стеснялся на неё смотреть. Ей всё было к лицу: и новая офицерская гимнастёрка, стянутая в талии широким ремнём, и выглаженная юбка, плотно облегающая бёдра, и хромовые сапоги на стройных ножках.

– Так, давай я посмотрю твоё горло, – сказала она деловито и села на ящик рядом со мной. От её прикосновения меня бросило в жар. Пока она меня осматривала, в медпункт пришли ещё несколько солдат и офицеров. Некоторые из них нарочито кашляли, видно, что притворялись. Они начали шутить и пытаться с помощью юмора познакомиться.

Среди пришедших был и мой уже приятель, капитан Озеров. Мы с ним успели подружиться, так как я часто бывал у него в батальоне, и в часы затишья мы играли в шахматы. Увидев меня, он подковырнул:

– А ты, старшина не промах, вовремя заболел. Смотри, опередят тебя другие больные. Вон их сколько, и все при параде, с медалями. Женихи, да и только.

– Не тушуйся, Коля, – поддержал меня знакомый сержант, – здесь все инвалиды, у них понос, не дай бог, кашлянут, вот уж грохот будет…

От этих шуток санитарки дружно захихикали, а санинструктор строго сказала:

– Кто не болеет, прошу покинуть помещение. И все эти шутки не уместны! А вас, старшина, я направляю в медсанбат. Придётся там полечиться недельку.

Я, конечно, запротестовал. Как это в медсанбат, ведь мне некогда там прохлаждаться, надо обучать снайперов. Я попросил санинструктора дать мне лекарства, чтобы самому вылечиться.

– У меня нет ничего, кроме аспирина, – объяснила она. – У вас начинается ангина, и с этим не шутят.

– Николай, приходи ко мне в землянку, я тебя быстро вылечу, – весело сказал Озеров. – У меня есть хорошее средство.

– Это, какое средство? – поинтересовалась девушка. Она пыталась быть строгой, но её нежное, по-детски, лицо всё равно оставалось добродушным.

– Обычное народное средство, – игриво ответил капитан, – мёд с водкой. Хотите, и вас угощу.

– Я водку не пью.

– Тогда мёд покушайте.

В разговоре, санитарки назвали свою начальницу Светланой Сергеевной. Теперь её имя уже не было засекреченным. Всех присутствующих медсёстры прослушали и сделали выводы, что тяжелобольных нет. Мне, конечно, хотелось подружиться со Светланой, но где уж мне, старшине тягаться с капитаном. Было очевидно, что санинструктор отдаёт предпочтение Озерову. Она больше других уделила ему внимания, и не сводила с него глаз. Капитан Озеров был мужчиной видным, симпатичным, и возраст тридцать лет, вполне подходящий. А главное – это орден на его груди и несколько медалей.

После медпункта мы с Озеровым зашли в штабной блиндаж. Там застали на месте командира полка. Обычно, его трудно найти, но на этот раз повезло. Подполковник тоже сильно кашлял, и не только от табака. В такую погоду многие простужались. Я спросил у него разрешения подлечиться в гостях у Озерова. Он был не против, а, узнав о мёде, сам решил пойти в гости вместе со мной.

Начинало смеркаться, и вдалеке, над передовой, изредка взлетали осветительные ракеты. Отправились в путь мы большой группой. Приладышев взял с собой для охраны отделение автоматчиков, из роты разведки. Участились случаи вылазок немцев в наши тылы. Они совершали диверсии и брали языков. Их разведка тоже активно работала.

Землянка комбата Озерова была вырыта в склоне оврага, примыкавшего к реке Шеймене. До реки оставалось метров сто. На той стороне были немецкие позиции, и оттуда доносились редкие автоматные очереди. Рядом с землянкой комбата в ряд расположились другие землянки бойцов первого батальона. Место удобное, и замаскировано кустарником, росшим по всему оврагу. Вдоль этого берега реки проходила череда наших траншей. Я уже не раз там бывал.

Войдя в землянку, Приладышев спросил хозяина:

– Почему у тебя не топлено? Ведь сейчас не лето.

– Вы разве забыли, что мы топим только в ночное время?

– Да, помню. Дым может выдать ваше расположение. А ты не мог запастись углями? Уголь же горит без дыма, – в свою очередь упрекнул его Приладышев.

Смутившись, комбат крикнул:

– Баранов! Иди сюда!

Сидевший возле землянки часовой всё слышал и спросил:

– Что прикажете, товарищ командир. Затопить печку? Дрова сухие заготовлены.

Через несколько минут в железной печурке уже трещали дрова и в землянке появился едкий дым, от чего присутствующие закашлялись. Но когда печка раскалилась, то дымить перестала. На улице стемнело, и Озеров зажёг керосиновую лампу. В землянке стало уютно. В нашей компании оказались ещё два офицера – начальник штаба батальона и командир второй роты.

– Где ты столько мёда раздобыл? – полюбопытствовал Приладышев, глядя на пятилитровый бочонок.

– Есть тут в ближайшей деревне пасека. Пасечник принёс нам этот мёд, – пояснил комбат.– Он нам сочувствует, сам из партизан, хороший старик.

– Ну, давай, капитан, разливай водку, по кружкам да мёд по котелкам, – потирая руки, проговорил Приладышев.

Капитан всё это сделал, и Подполковник встал, держа в руках кружку:

– Предлагаю выпить за павших в боях наших товарищей. Вечная им память.

После этого все встали и выпили стоя, упираясь головами в низкий потолок. Затем закусили мёдом. Как водится, возникли бурные разговоры на разные темы. Начали с обсуждения боевых задач, а закончили женщинами. Я давно заметил, что в мужской компании всегда разговор заканчивается темой про любовь, про женщин. И тут стали обсуждать нашу новую девушку санинструктора. Озеров захмелев, откровенно признался, что влюбился в неё, как мальчишка.

– Ты же женат, – удивлённо посмотрел на капитана Приладышев.

– Я вдовец, – вздохнул Озеров. – Моя жена погибла во время бомбёжки, а дети умерли от тифа. Мне об этом тёща в письме сообщила, ещё в сорок третьем.

– Соболезную от всей души, – прижимая руку к сердцу, сказал Приладышев. – Извини, не знал. Только послушай моего совета: днём к санинструктору не ходи, её авторитет подмочишь.

Два дня мне разрешили отлежаться в землянке Озерова. Водка и чай с мёдом сделали своё дело, и мне стало легче. На третий день я вновь приступил к своим обязанностям, к обучению снайперов.

9 – Немцы перебежчики

В один из дней октября, я и двое снайперов, устраивали засаду на линии фронта, где располагался второй батальон. Одного снайпера звали Костя Смирнов, а другого Миша Скворцов. Оба они воевали больше года, и были недавно переведены в снайперский взвод. Сорокалетний Костя выглядел значительно старше, на все пятьдесят лет, поэтому к нему прилипло прозвище «Старик». Миша наоборот выглядел как школьник, и его прозвали «Студент», хотя в институте он не учился. У нас в полку многим давали прозвища. В моменты затишья на фронте солдаты любили пошутить, посмеяться друг над другом, чтобы снять нервное напряжение. Без шуток на войне нельзя, иначе с ума можно сойти.

И вот мы вырыли, как полагается, два окопа, основной и запасной. Всё это происходило на берегу реки Шеймена. Шириной она была метров десять, но не глубокая. В том месте, где мы расположились, можно перейти её вброд. Противоположный берег в темноте едва различался. Длинные ряды колючей проволоки, за которой были немецкие окопы, тянулись вдоль обрывистого берега. Днём хорошо видно амбразуры дотов и дзотов, которые врыты в берег, а ночью, когда не стреляют, можно услышать и понять немецкую речь. До их траншей от нашего места, было чуть больше ста метров.

Погода в ту ночь стояла пасмурная, темно, ни луны, ни звёзд на небе. Ракеты тоже редко запускали. Мы с ребятами взяли с собой одеяла, которые нашли в ближайшей деревне, и легли на краю окопа, укрывшись ими. В засаде без движения очень холодно, поэтому приходилось утепляться. Мы прижались друг к другу и так под одеялом согревались. Стали ждать рассвета, чтобы утром начать работать. Своё дело снайпера называли скромно «работой».

– Что-то я не могу согреться, зуб на зуб не попадает, – прошептал Костя Смирнов. Он явно намекал на фляжку с водкой. Я понял намёк, сам озяб и тихо сказал:

– Ну, выпей немножко, раз уж замёрз. Я тоже выпью, а то опять заболею ангиной.

Мы все выпили по чуть – чуть и тихо разговариваем.

– Надо теперь закурить, – шепнул мне на ухо Миша.

– Кури, только под одеялом, – разрешил я, – а то немцы огонёк от сигареты заметят и будут в нас стрелять. У Миши имелись трофейные сигареты, и он всех угостил.

– Расскажи, Старик, как ты летом к бабе на хутор ходил, – обратился Миша к Константину.

– Отстань, сейчас нет настроения. Давайте лучше вздремнём, что-то спать хочется, – проворчал тот.

Я согласился и предложил ребятам два часа поспать, а потом Миша меня сменит, и тогда я посплю. Так и решили. Снайпера быстро уснули и засопели. Меня тоже сильно клонило ко сну. На передовой было тихо, на противоположной стороне тоже спали. Стреляли где-то вдали на левом фланге. Вдруг закричала какая-то птица, и я очнулся, чуть не заснул. Надо бы вылезти из-под одеяла и прогнать сон, но не хочется покидать тёплое место. Я хорошо пригрелся и всё же чувствовал озноб, видимо, поднялась температура. Опасаясь, что могу уснуть против своей воли, разбудил Мишу. Тот с трудом проснулся, громко бормотал и чавкал, ворочался, запуская под одеяло холод. Дальше я ничего не помнил, потому что заснул.

– Не стреляйте, мы без оружия, – услышал сквозь сон я чей-то голос, совсем рядом.

Ребята заворочались, и я проснулся. Вновь в полголоса, с заметным акцентом из темноты сказали: «Мы перебежчики, хотим воевать против Гитлера». Снайпера разом скинули одеяла и начали испуганно искать винтовки, шарить руками вокруг. Вспыхнула далёкая ракета, слабо освещая небо. На его фоне я заметил два силуэта в нескольких шагах от нас.

– Хенде хох, ком хир, – выдавил из себя испуганно Костя немецкие фразы с русским акцентом. Силуэты высокого роста, с поднятыми руками подошли к нам почти вплотную. Мы с недоверием направили на них винтовки. Я велел Мише обыскать пришельцев. Он их обыскал и тихо проговорил: «Действительно оружия у них нет, в карманах только документы». Я предложил немцам сесть на одеяла и поговорить. Сказал эту фразу по-немецки, Они же говорили, в основном, по-русски.

– Откуда вы знаете русский язык? – спросил я.

– Мы служили в охране концлагеря для военнопленных и там общались с русскими. Язык изучали специально, на всякий случай. Пленных мы не обижали, а наоборот помогали: тайком носили им еду, водку и лекарства.

– Почему решили перейти на нашу сторону, и чем докажете, что делаете это искренне?

– Мы давно поняли преступную сущность фашизма и думали, как с ним бороться. Мы принесли вашему командованию ценную военную карту, и знаем расположение группы армий «центр», которые воюют против вас.

– Мне известно, что концлагеря охраняют эсэсовцы. Вы состоите в эсэс? – задал я каверзный вопрос.

– Да, мы состояли, но формально. В концлагере нас арестовали во время передачи продуктов русским, и хотели за это расстрелять, но потом отправили в штрафную роту на фронт. В пути, из вагона, мы сбежали и собирали разведданные для вас. Миша посочувствовал этим немцам и посоветовал скрыть свою принадлежность к эсэс, ведь эсэсовцев у нас часто расстреливали и даже вешали. Как потом я узнал, перебежчики так и сделали.

Константина и Мишу я оставил в засаде, а сам повёл немцев в роту разведчиков, прямо к Винокурову. По дороге немцы признались мне, что обнаружили нашу засаду сначала по огонькам сигарет, а затем слышали, как мы храпели, когда уснули. Я оправдался перед ними, что мы простужены, поэтому и уснули. Про себя я подумал, что мне везёт, ведь если бы на нас наткнулись другие немцы, то был бы печальный конец в моей биографии, и сделал соответствующие выводы. Но главный вывод, что я какой-то везучий. Уже несколько раз я мог быть убитым, но кто-то свыше отгоняет смерть от меня.

В блиндаж к Винокурову я привёл перебежчиков ещё до рассвета.

Часовой испугался не на шутку, когда я вышел из темноты с двумя здоровенными немцами.

– Это кто такие? – выпучив глаза, спросил он.

– Это свои немцы, – смеясь, объяснил я.

Винокуров спросонья тоже долго не мог понять, почему эти парни в немецких мундирах желают воевать на нашей стороне, хотя в других полках такие перебежчики имелись, человека три или четыре. После того, как Винокуров пообщался с немцами, я уговорил его оставить их в блиндаже до подъёма. Он согласился и нашёл место для сна своим странным гостям. Я тоже очень хотел спать и пошёл в землянку к снайперам.

Рано утром меня разбудили, командир полка вызывал срочно в штаб. Сонный, с опухшим лицом, вошёл я в блиндаж, где уже совещались офицеры. Они обсуждали план прорыва вражеской обороны. Здесь находился и Винокуров. Он успел до моего прихода доложить сведения, полученные от перебежчиков. Наш полк держал фронт на этот раз, протяжённостью не более трёхсот метров, а дивизия около километра. Напротив нас гитлеровцы заминировали места, где танки могут преодолеть реку. Дело в том, что западный берег реки Шеймены был крутой и обрывистый, только там, где русла, впадавших в реку двух оврагов, срезали обрывы, танки могли бы проехать. Но эти овраги, как раз были заминированы.

Командир дивизии полковник Волков, присутствующий на совещании, тоже выглядел усталым и опухшим. В его сузившихся глазах блеснул злой огонёк. Строго глядя на меня, он поставил задачу снайперскому взводу; обеспечить прикрытие сапёрам, которые будут разминировать проходы для танков и пехоты. Он сказал, чеканя каждое слово:

– Держите на прицеле все огневые точки, чтобы немцы боялись высунуться из окопов и дзотов.

А Приладышев добавил:

– Собери всех снайперов, даже тех, кто на отдыхе. В двенадцать часов начнётся наступление, и к этому времени должно быть всё сделано. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник, – ответил я.

– Надо говорить «гвардии полковник», – поправил меня сердито Волков. – И Приладышев пока ещё подполковник. Всё, старшина, иди, выполняй!

Про полковника Волкова я много слышал хорошего от бывалых солдат. Он, как и многие командиры, был участник Гражданской войны, до звания полковника дослужился в годы Отечественной войны. Это был храбрый и справедливый командир. После войны я знал, где он живёт и хотел с ним встретиться, но не успел, он умер в начале шестидесятых годов.

––

Погода в этот день разгулялась, светило солнце, окрашивая жёлтые верхушки деревьев в оранжевый цвет. Со стороны передовой стрельбы не слышно, началось затишье, что редко случалось на фронте. К землянкам меня вела живописная тропинка. По старой привычке я смотрел под ноги, надеясь встретить гриб, но в октябре грибов уже бывает мало.

Несмотря на хорошую погоду, я плохо себя чувствовал. Меня шатало, как пьяного, хотелось спать. В голову невольно лезли мысли, что зря я отказался лечиться в медсанбате, но было поздно жалеть об этом. Пересилив недомогание, я вошёл в землянку к снайперам.

Многие из моих подчинённых находились на позициях, и я поручил тем, кто был в землянке сходить за ними. Один из ребят никак не хотел выполнять мой приказ. Он сидел на нарах, и возмущался. «По инструкции мне положено отдыхать после работы», – говорил он. Я пытался ему объяснить, что это приказ командира дивизии, надо прикрывать действия сапёров, но парень упирался. Я психанул и дал ему подзатыльника.

Тот хотел дат мне сдачи, но Морбидадзе, стоявший рядом, удержал солдата и пригрозил, что даст ему по морде, если он будет бунтовать. Парню пришлось подчиниться, и он, недовольный пошёл выполнять мой приказ. Другие снайпера, конечно, тоже не отдохнули, большинство чихали и кашляли, были простужены, находясь в засадах, в любую погоду.

В короткий срок, я расставил снайперов напротив оврагов, по два человека, через каждые десять метров. В этот момент наша артиллерия начала бить по немецким передовым позициям. Дым и пыль клубились над рекой, закрывая обзор пулемётчикам противника, и нам тоже. Пулемёты стреляли наугад. Воспользовавшись такой ситуацией, снайпера улучшили свои укрытия, углубили окопы, замаскировались, как я учил. Наши артиллеристы выкатили лёгкие пушки на берег, и стали уничтожать огневые точки врага прямой наводкой. Потом в небе загудели бомбардировщики и штурмовики. Снижая высоту, самолёты сбрасывали бомбы на обрывистый берег противника, от чего большие глыбы песка и камней сползали в реку. В один бревенчатый дзот бомба попала точно. Я видел, как в реку падали доски, брёвна и части человеческих тел. Немцы, несмотря на нашу бомбардировку, изредка обстреливали нас из миномётов, но самолёты быстро обнаруживали миномётные батареи и накрывали их бомбовыми ударами. Под прикрытием дыма, стелившегося вокруг, действовали сапёры. Снайперам, тоже из-за дыма было не видно противника, и мы бездействовали. Но, когда самолёты улетели, а взрывы от снарядов продвинулись вглубь немецкой обороны, круша вторую линию их траншей, то дым рассеялся, и немцы открыли огонь по сапёрам. Теперь и для снайперов появилась работа. Я заметил на правом фланге метров за триста от нас, в песчаном обрыве уцелевший бетонный дот, и две амбразуры в нём. Пулемётчиков было не видно, только сверкали вспышки при стрельбе пулемётов, да из амбразур струился пороховой дым. Несколько наших сапёров были скошены пулемётными очередями. Меня охватило волнение, во рту пересохло, ноги подкашивались, и пришлось облокотиться на край окопа, чтобы не сползти на дно от внезапной слабости. В оптический прицел, напрягая зрение, я целился примерно минуту, затем выстрелил. Как и ожидал, пулемёт замолк. Я обратился, к стоявшему в окопе рядом со мной, снайперу, по прозвищу «Чуча», его настоящее имя, в суматохе забыл.

– Чуча, ты куда стреляешь? Стреляй вон по тому доту, на левом фланге. Эта цель важнее.

– Где он? Не вижу.

Я дал ему бинокль.

– Теперь вижу, – сказал он прищуриваясь. – А я стрелял по окопам. Одного немца, кажись, застрелил.

Этот молодой снайпер вполне соответствовал своему прозвищу. Я давно его приметил. Он выделялся среди солдат во взводе особой сонливостью. Ни кто так много не спал, как он. В буквальном смысле, он мог спать на ходу. Несмотря на этот недостаток, стрелял он очень метко, и всегда был спокоен, никогда не паниковал. Он один из многих, не курил. На фронте такое случалось крайне редко. Может быть, поэтому Чуча выглядел, как шестнадцатилетний пацан. Бледная нежная кожа на лице, розовые губы, как у девушки, делали его моложе своих двадцати лет.

Напарника Чуче не досталось, у нас во взводе в тот момент было не чётное число солдат, и я сам решил поработать с ним, а заодно проверить правильность его действий.

Вот, наконец, он выстрелил по доту, и пулемёт замолчал.

– Молодец, – похвалил я его. – Теперь можешь стрелять по окопам, пулемёты у немцев молчат. Пулемётчики уничтожены.

Я забрал обратно бинокль у Чучи и стал искать цель за колючей проволокой, где виднелись брустверы немецких окопов, а Чуча сел на дно нашей ячейки и задремал. Я вспомнил его имя и строго приказал:

– Виктор, не спать! Бой идёт!

– Я не сплю, а просто отдыхаю. Ты же сам учил, что стрелок отдыхает, когда наблюдатель ищет цель.

– Сейчас другая ситуация. Наша задача не давать противнику стрелять по сапёрам. Мы не в засаде, а в бою. Понял разницу?

– Понял, – ответил Виктор, вставая на ноги и пристраивая винтовку на бруствер. Его глаза, как всегда, были сонные и мутные, и не верилось, что в таком состоянии он может метко стрелять. Глядя на него, мне и самому захотелось спать. Ведь я тоже не выспался, полночи просидел в засаде с Костей и Мишкой. Однако сонливость, как рукой сняло, когда рядом оглушительно взорвалась немецкая мина.

Отряхнувшись от песка и пыли, после взрыва, я вновь взглянул в бинокль: по разминированному коридору двинулись вброд через реку наши танки, а за ними пехота. Дот напротив нас, по которому я стрелял, молчал, если там и был кто-то живой, то боялись высовываться. К этому доту пробирались красноармейцы из штурмовой группы. Такие группы создавались специально для уничтожения дотов и дзотов. Они карабкались по крутому склону, словно скалолазы. В бинокль, в первом из них, я узнал знакомого сержанта – героя Советского Союза. Фамилию его, я не помнил, но по внешности хорошо знал. Не первый раз уже видел его в бою. Он всегда был на опасных участках, храбро и умело действовал. Вот и в этот раз он ловко подобрался с боку к амбразуре дота и бросил туда гранату. Теперь наверняка там живых не осталось и угрозы для пехоты не будет.

Дальше, на вражеском берегу, за разорванной взрывами колючей проволокой, отстреливались из траншей гитлеровцы. В бинокль я заметил их головы в касках, торчащие над брустверами. Я приблизился к Чуче и на ухо ему сказал, чтобы он слышал в грохоте боя: «Стреляй тяжёлой пулей и прицел ставь чуть выше, потому что вода к себе пулю притягивает». Он кивнул головой и прильнул к винтовке.

В начале боя, у меня было вялое состояние. Мне хотелось лечь и уснуть, страха почти не было. Но потом возникло нервное напряжение, усталость исчезла, и я даже забыл, что болел. Многие бывалые солдаты замечали, что сильный нервный стресс лечит простуду.

10 - Неожиданная встреча

За один день, пятая стрелковая, гвардейская дивизия, преодолела шесть километров, и сосредоточилась на восточном берегу следующей литовской реки Шервинты. Это не широкая речка, наподобие реки Шеймены, на которой воевали ещё утром.

Командир полка приказал мне расставить снайперские пары вдоль реки. По карте я показал снайперам кто и, где должен занять позицию, напомнил основные способы маскировки. В моём взводе некоторые снайпера ещё слабо освоили снайперскую науку, и я вынужден был уделять им больше внимания, чем остальным. Надо было научить их правильно пользоваться компасом и картой, оптическим прицелом, быстро определять расстояние до цели и делать соответствующие расчёты, учитывая скорость ветра и другие факторы. Даже бывалые снайпера, которые уже давно воюют, часто делали ошибки. Особое внимание при обучении снайперов я придавал маскировке. От этого зависела жизнь стрелка. Даже лицо надо подкрашивать под цвет окружающей среды. Но не всегда солдаты моего взвода тщательно маскировались, многие пренебрегали этим, ленились, надеялись на авось.

Я решил проверить таких снайперов в первую очередь. Они расположились за грудой деревьев, поваленных взрывами снарядов, на берегу Шервинты. Деревья были вырваны с корнями во время артобстрела. Позиция удобная, тут же глубокие воронки, где можно спрятаться.

Костя Смирнов и Мишка Скворцов не ожидали моего появления. Константин часто покашливал, видимо от махорки, которую курил. Кашель немцы могли услышать, замаскировались они тоже плохо, и я сделал им замечание. Затем я пошёл вдоль реки, прячась за кусты, под свист пуль, к следующей паре.

Расположились снайпера, примерно, через двадцать метров от предыдущей пары, замаскировались тоже плохо, ограничились только масхалатами. Сам я замаскировался тщательно и был похож на пушистый куст, подобрался к ним так близко, что напугал своим неожиданным появлением. Затем заставил их тоже замаскироваться ветками.

– Ладно, продолжайте работать, – тихо сказал я, прилёг за поваленным стволом дерева рядом со снайпером, выполняющим роль наблюдателя, и стал смотреть в бинокль на противоположный берег реки. Второй снайпер отполз назад, чтобы покурить.

Вдруг, наблюдатель упал лицом на землю, не издавая ни каких звуков. Я подобрался к нему и убедился, что он убит. Пуля пробила ему череп, вошла над правой бровью и вышла из затылка. Мне стало страшно, сердце застучало. Я представил себя на его месте. Второй снайпер, в это время, сидел за вывернутым с корнем деревом и сворачивал самокрутку. Пришлось забрать из кармана убитого документы, (надо будет оформить похоронку) затем взял у него оставшиеся патроны.

– Ползи сюда, – подозвал я к себе второго снайпера. Он приблизился ко мне и побледнел, увидев убитого товарища. Затем стал смотреть в сторону немцев в оптический прицел.

– Будь осторожнее, – предупредил я его, – возможно, это немецкий снайпер убил нашего наблюдателя.

– Вижу цель, – сказал он и выстрелил из винтовки. Через несколько секунд, с того берега послышался ответный выстрел, и солдат ойкнул.

– Фу чёрт. В плечо ранило, – произнёс он, корчась от боли.

Я дал ему из его фляжки выпить водки.

– Водка разбавленная, – виновато произнёс солдат, и пришлось дать ему водки из моей фляжки. Потом я промыл рану водкой и перевязал плечо бинтами. «Это стрелял наверняка вражеский снайпер, по всем признакам, похоже», – предположил я вслух. Но вступить в единоборство с ним мне не пришлось, потому что на немецкие позиции обрушились взрывы советских снарядов. После артобстрела, прилетели бомбить гитлеровцев самолёты, в бой пошли наши танки, стоявшие до атаки в пятистах метрах от реки. Но атака не удалась. Понеся большие потери, танкисты отступили. Я не мог бросить раненого и остался с ним ночевать до утра. Ночью меня разбудил гул советских самолётов. Они летели бомбить вторые эшелоны противника. Раненый снайпер стонал, но держался. Я вновь перевязал его чистыми бинтами, и он уснул. Утром, только рассвело, вновь начался артобстрел передовых позиций противника. Мне казалось, что там не осталось никого живых. Но немцы продолжали огрызаться и вели по нашим позициям артиллерийский и пулемётный огонь. Причина была в том, что густой утренний туман, не позволял эффективно использовать артиллерию и авиацию. Полностью разгромить противника не удалось, хотя превосходство было у советских войск. Туман стал рассеиваться, и танки вновь двинулись в атаку. Так много танков я до этого момента не видел. Их было не менее полусотни. Один танк Т-34 нёсся прямо на нас, и мне ничего не оставалось, как выйти из укрытия, и махать руками, чтобы он не раздавил своих. Хорошо, что танкисты заметили нас и объехали. Они вброд преодолели реку, поднялись на крутой берег, разгромили окопы немцев и скрылись за высоким холмом. Пока я думал, что делать с раненым, появилась наша пехота, за ней, как обычно, двигались санитары. Я передал им раненого. Парню к этому моменту, стало хуже: у него поднялась высокая температура, и он бредил. Санитарка, немолодая женщина, посмотрела на меня, и с сочувствием сказала:

– Не переживай хлопчик, твой друг будет жить. Дай бог и тебе здоровья. Какие же вы юные ребята.

Она осмотрела раненого, сняла окровавленную повязку, посыпала чем-то рану и вновь перевязала чистым бинтом.

По карте десятивёрстке, которая у меня была, значилась дорога правее от того места, где я находился, и мост через реку. Я знал, что по дороге должны были двигаться батальоны нашей дивизии. Чтобы не отстать от своих, я пошёл в том направлении.

Погода разгуливалась, туман разогнал ветер, и выглянуло солнце. Создавалось впечатление, будто бабье лето настаёт. В тёплой шинели идти стало жарко, пришлось снять её и свернуть. Выйдя на дорогу, я присоединился к колонне красноармейцев. Лейтенант, шедший с боку, увидел меня и проверил мои документы. Кроме снайперской книжки в нагрудном кармане гимнастёрки, лежал мой кандидатский партбилет. Это тоже был значимый, весомый документ, с печатью. Лейтенант уважительно приложил руку к фуражке и вернул мне документы.

– Не подскажете, где идёт двадцать первый полк? – спросил я его.

– Так мы и есть этот полк, – удивился лейтенант.

– Извините, не узнал. Я недавно воюю, с сентября, ещё не всех знаю, – оправдался я. Лейтенант усмехнулся и добродушно сказал:

– Всех знать не возможно, главное знать командира. Кто командир нашего полка?

Я назвал имя и фамилию, и он спросил о других офицерах, служивших при штабе. Я тоже назвал их фамилии. Стало понятно, что лейтенант меня проверял, ведь документы можно подделать. Бдительность не излишняя в этих условиях.

Мост, обозначенный на карте, как я и ожидал, был разрушен. Пехота и техника преодолевали реку вброд. Спокойно продвигаться вперёд гвардейцам, пришлось не долго, немцы начали артиллерийский обстрел наших колонн. Когда перестали рваться снаряды, налетели неожиданно юнкерсы. Солдаты разбежались по полю вдоль дороги и залегли. Я тоже сорвался с места и побежал в поле. В эту минуту над головой раздался рёв пикирующего самолёта. Я упал на землю, затем взрывы бомб заглушили гул самолётов. Пролежав несколько минут на земле, я поднял голову: на дороге не было полуторки, за которой я шёл. Бомба попала точно в машину, и вместо неё дымилась воронка. Кругом лежали люди и куски разорванного железа. От воздушной атаки жертв было много: стонали раненые, а самолёты возвращались и вновь посыпали пулемётным свинцом с высоты. Спрятаться в открытом поле негде. Я догадался достать из вещмешка масхалат и прикрылся им. Может, это меня и спасло. Через некоторое время наши истребители отогнали вражеские самолёты.

Командиры рот и взводов стали подсчитывать потери, прибыли санитары. Зрелище было печальное: в подъехавшие машины, всех раненых погрузить не смогли – мест не хватило. Многие тяжелораненые скончались, не дождавшись помощи.

Тут произошла неожиданная встреча. Я помогал грузить раненых на машины и вновь увидел солдата, похожего на того парня, который хотел отнять у меня деньги. Он был ранен в живот, но находился в сознании. Меня он тоже узнал. Я спросил его; «Если бы ты меня тогда догнал, то что бы сделал?»

Он искренне признался, что убил бы и взял бы деньги. «Ведь мы в деревне ненавидели вас налоговиков», – пояснил он, и после этих слов умер.

Где-то впереди грохотал бой. Нас вновь построили в колонну, и повели дальше. Несмотря на потери, скопление наших войск на этой дороге было большое. На первый взгляд – тысяч десять солдат и офицеров. Вдоль дороги повсюду стояла разбитая техника, в большинстве немецкая. Мы прошли мимо нескольких сожжённых хуторов и вошли в крупный посёлок, тоже сильно разрушенный. Он назывался «Мала Сталавка». Передохнув там час, пошли вперёд, к посёлку «Обелуше». К этому времени я нашёл Приладышева и находился возле него, ожидая дальнейших указаний. В посёлок вошли с боем, неся потери. На землю уже опускались сумерки. Дивизия остановилась на отдых, настало время кормить солдат, и задымили походные кухни.

Я грелся возле костра, вместе со штабными офицерами, ожидая Приладышева. Он находился в автофургоне, где слушал доклады командиров батальонов по радиостанции. Когда он вышел из машины, я подошёл к нему.

– Товарищ гвардии подполковник, какие будут указания? Что делать дальше?

– Собери свой взвод на ночлег, и подсчитай потери, – сердито буркнул подполковник. – Завтра мне доложишь.

Несмотря на усталость, я стал ходить по посёлку, искать снайперов, среди сидящих у костров красноармейцев. Многие дома были разрушены, и ночевать собирались под открытым небом. До полной темноты мне удалось собрать всего двенадцать снайперов. Среди них были: помкомвзвода Салов, Саня с Гришей, Родион, Морбидадзе и другие ребята. От них я узнал: о двоих убитых и троих раненых бойцах. Где остальные мои снайпера не известно.

Для ночлега ребята облюбовали сохранившийся сарай, сколоченный из досок. В нём лежала солома, на которой мы заночевали. Как только рассвело, немцы начали контратаку, заставив нашу дивизию рассредоточиться по фронту и окопаться за селом. Я пошёл к Приладышеву на командный пункт, расположившийся в подвале полуразрушенного кирпичного здания. Добираться туда пришлось под взрывами мин и снарядов. В подвале собралось человек двадцать солдат и офицеров. Приладышев стоя разговаривал по телефону.

– Товарищ командующий, мы не можем наступать. Нет резервов. Противник атакует…

Увидев меня, он нервно сказал:

– Бери своих снайперов, и распредели их по окопам за селом.

Я доложил подполковнику, что у меня осталось только двенадцать человек, но он словно не слышал и махнул рукой, мол, иди отсюда. В этот момент в подвал пришёл командир дивизии Волков, со своими сопровождающими, и с обиженным видом сказал:

– Ко мне сейчас приезжал Галицкий с Завадовским, они очень ругались, зачем я в подвале сижу. Говорят, что надо видеть сражение и руководить боем. Заучили их в академии. Здесь нет ни высоких зданий, ни возвышенности. А немец бомбит так, что головы нельзя поднять.

Из воспоминаний Галицкого в книге «В боях за Восточную Пруссию»:

«Сложившаяся обстановка на правом фланге армии очень обеспокоила меня, и я выехал на командный пункт восьмого корпуса, чтобы разобраться во всём на месте. С командиром корпуса генералом Завадовским мы посетили 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которая вела бой на рубеже Кавкокальне – Кайри. Здесь мы установили, что дивизия остановлена массированным огнём немецкой артиллерии и контратаками танков.

Командир дивизии Волков доложил, что для продвижения вперёд необходимо подавить артиллерийские батареи противника. Если бы дело заключалось только в этом, то помочь им было бы не трудно. Но, к сожалению, основная причина неуспеха дивизии состояла не в этом. Она крылась в том, что части корпуса, были равномерно растянуты по фронту, не было создано мощной группировки на направлении главного удара. Кроме того, командиры и штабы управляли боем, в основном, из подвалов и щелей, т.е. не имея достаточного обзора и не видя боя. В результате, они в суть дела не вникали, обстановку детально не анализировали. Я приказал бесполезные атаки дивизией прекратить, и связался с командиром 1-й воздушной армии, уточнил вопросы авиационной обработки противника. Вскоре в небе раздался гул самолётов. Около 70 бомбардировщиков подвергли эффективной бомбардировке артиллерийские батареи и скопления танков врага».

Мне не хотелось выходить из подвала, но надо. Находясь на фронте полтора месяца, мне постоянно приходилось подавлять в себе страх. Вот и сейчас, я пересилил свой инстинкт самосохранения. Снайпера ждали меня в сарае с приказом о дальнейших действиях и с вестями о завтраке. Я добежал до сарая под свист пуль и взрывы мин. Когда я пришёл, они первым делом спросили:

– Сегодня нам пожрать принесут, или нет?

Я тоже почувствовал, что хочу очень есть, и поручил Морбидадзе сходить на ближайшую полевую кухню за термосом с кашей, предполагая, что другие мои подчинённые не послушают и не пойдут, а Морбидадзе лучше других подчинялся мне.

– Посылай со мной ещё кого-нибудь, – попросил он.

Тогда я велел Родиону сходить вместе с ним, но тот заартачился:

– Не пойду, почему всё время меня посылаешь?

Морбидадзе поднёс к его носу свой большой кулак и предупредил грозно:

– Не пойдёшь, будешь мой кулак кушать.

Когда они ушли, Санька ухмыльнулся:

– Нашему грузину надо присвоить фамилию Мордобидзе, а не Морбидадзе. Любит в морду давать. Всем эта шутка понравилась. Над сараем с воем пронеслась мина и рядом взорвалась. Но мы терпеливо ждали, спрятаться всё равно негде. Саня продолжал острить:

– Мордобидзе теперь будет у Колюхи вроде, как правая рука или, как особист. Если кто-то старшину не послушает, он даст в морду.

После этой шутки все дружно засмеялись. А сержант Салов сквозь смех сказал: «Что мы за народ. Нас бомбят, а мы ржём, как жеребцы.

Мне тоже захотелось посмешить товарищей, и я рассказал случай, как в Загорске во время бомбёжки одна бабка кричала: «Ой, ироды бандят, ой, бандят!» Хохот после моей пустой шутки поднялся ещё сильней. Это был смех, переходящий в истерику, разрядка после нервных стрессов. Вернулись Морбидадзе с Родионом не одни – с ними пришли ещё два снайпера, которых встретили возле кухни. Пока мы завтракали, над нами пролетели наши самолёты, и разбомбили позиции противника, вместе с его артиллерией. После этого стало совсем тихо.

Когда мы шли через посёлок на передовую, то по пути занесли на походную кухню пустой термос, там попили чаю, со смородинным листом. Вокруг кухни сидели, на развалине дома, бойцы и, закончив завтрак, спорили о том, сколько километров осталось до границы с Восточной Пруссией. Я достал из противогазной сумки свою карту и, подойдя к спорщикам, разъяснил им, что до государственной границы осталось чуть больше восемнадцати километров. Солдаты обрадовались и благодарили меня за хорошую новость.

Тем временем, грохот боя удалялся. Мы вышли за посёлок к окопам, но там уже никого не нашли, только похоронная команда собирала убитых. От окопов пошли дальше догонять наступающие батальоны.

На просёлочной дороге мы увидели странный костёр. Подойдя поближе, поняли, что это горит человек. Ребята остановились.

– Это немец горит, – уверенно сказал Гришка, – по сапогам видно, голенища широкие…

– Его, наверное, бензином облили, – предположил Салов.

– Почему так хорошо горит? Синим пламенем, как спиртовка. Ведь человек на пятьдесят процентов из воды состоит, – рассуждали мы.

– Наверное, проспиртовался, много шнапса пил, – пошутил кто-то из ребят. Справа виднелись горящие дома крупного населённого пункта. Встретившиеся нам солдаты подсказали, что здесь 83-я дивизия воюет. А нам надо идти левее, в сторону хутора. Пришлось идти туда, мимо груды разбитых и обгоревших танков, наших и немецких. В этом месте всё поле было усыпано убитыми и ранеными. Санитары грузили раненых, в том числе и немцев, на лошадиные повозки, тут же перевязывали. Среди санитаров было много молодых девчонок. Одна из них громко рыдала, видимо, ещё новичок, не привыкла к таким печальным зрелищам. Я старался держаться спокойно, но не смотрел на убитых, обходил их стороной. Снайпера тоже отворачивались, старались на них не смотреть. Каждый понимал, что и он сам может так же погибнуть и валяться в причудливой позе, с застывшими следами страданий на лице.

За хутором, судя по интенсивной стрельбе, продолжался бой. Над нашими головами свистели пули, заставляли пригибаться к земле. Дальше мы двигались короткими перебежками. Во время отдыха, я стал смотреть в бинокль, и за пятьсот метров от нас, заметил ряды колючей проволоки. За ней проходили траншеи врага. Метров за двести, от немецких траншей, под пулями, красноармейцы лёжа окапывались.

Мы подползли к ним и рядом стали тоже копать землю сапёрными лопатками. Я спросил местного солдата, чей это батальон. Он ответил:

– Здесь третий батальон капитана Уткина.

Этого комбата я знал, но сейчас искать его не уместно, надо сначала вырыть окопы, чтобы мои снайпера были в безопасности, а потом уж разберёмся, что делать дальше.

Грунт был песчаный, поэтому окопы до полутора метров глубиной, вырыли быстро, часа за два, и соединили их между собой неглубокой траншеей. Я тоже для себя вырыл окоп, хотя мог воспользоваться готовым окопом у ребят, но не стал злоупотреблять своим положением. Со стороны противника сильной стрельбы не было. Однако из пулемёта, периодически для острастки постреливали. Когда мы закончили окапываться, то по позиции немцев откуда-то из-за хутора, открыла огонь наша миномётная батарея. Ко мне в окоп как раз зашёл Григорий, посоветоваться насчёт харчей, решить, когда будем обедать. Время было уже далеко за полдень.

– Вот тебе и обед, – огорчился он, – услышав вой мин, – сейчас опять в наступление поведут.

– Пехота пусть наступает, а мы будем их догонять, – сказал я. – У нас и так большие потери, Всего четырнадцать человек осталось. Приладышев велел беречь снайперов.

Как предполагал Гриша, так и получилось. В бинокль я увидел, что колючая проволока у немцев, была взрывами разорвана в клочья, а в минном поле сапёры проделали проход. По этому проходу пошли сначала танки, а за ними пехота.

– Зря мы землю рыли, мозоли набивали, – ругались ребята. Но, как говорится, что ни делается – всё к лучшему. Батальоны захватили первую линию немецкой обороны. Мы перебрались туда, к ним. Через несколько сотен метров проходила следующая линия обороны противника. Захваченные траншеи были укреплены досками, здесь же имелись просторные блиндажи. Эти укрепления немец строил заранее. Теперь можно жить в более комфортных условиях. Стрельба постепенно стихла. Мы огляделись вокруг. Пыль и дым после боя ветер разогнал, и видимость стала хорошей. Повсюду валялись трупы гитлеровцев, окровавленные, раздавленные танками. Среди этого мяса, что-то шевелилось и стонало. Смотреть на страдальцев было невыносимо. Некоторые солдаты не выдерживали этих стонов и стали пристреливать немецких раненых, чтоб не травили душу. Мне сделалось плохо, к горлу подступила тошнота, и я отошёл в сторону, чтобы никто не заметил моей слабости. Бывалые солдаты вытаскивали трупы из траншей, расчищали территорию. Новички закрывали лицо руками, многие блевали. Вскоре появился комбат Уткин и поздоровался со мной. Я старался держаться спокойно, не выдавать своего состояния. Мы обсудили план действий снайперов.

Как было решено, я распределил ребят по ротам, вдоль окопов батальона, длиной более пятисот метров. Потом сюда прибыли и другие батальоны нашего полка. В их рядах обнаружились ещё шесть моих снайперов. Итого стало двадцать человек. А совсем недавно было тридцать. «Неужели десять стрелков выбыли из строя по причинам гибели и ранения?» – сокрушался я, и решил посоветоваться с моим помощником сержантом Саловым. Он ведь давно воюет. Я подошёл к нему и попросил закурить, чтоб начать разговор.

– А что же ты от табака отказывался, когда выдавали? – возмутился он, доставая мешочек с табаком.

– Да вот, нервы сдают, решил закурить, – оправдался я.

Мы с сержантом свернули из кусков газеты кулёчки, (цигарки) и закурили. Нервы мои действительно начали успокаиваться, после нескольких затяжек.

– Неужели у нас во взводе десять человек выбыло? Раньше случались такие потери? – спросил я Салова.

– Всяко бывало. Но сейчас вряд ли все десять выбыли, просто некоторые заблудились и оказались в других полках, – высказал предположение сержант, – подожди, скоро придут ещё несколько бойцов.

Жить в этих окопах, укреплённых досками, нам пришлось не долго. Все надеялись отдохнуть в просторных немецких блиндажах. Ведь они строили свои укрепления добротно и надолго, рассчитывали остановить советские войска на здешних рубежах. Нашим же солдатам не было смысла стараться, оборудовать свои землянки качественно – всё равно надо идти вперёд. Примерно через час, по радиостанции, поступил приказ о наступлении. При поддержке танков, преодолев вторую линию траншей противника, наша дивизия вышла на шоссе Карклупяны – Вирбалис. Длинная колонна двигалась по шоссе к городу Вирбалис. Впереди колонны ехал тральщик – это танк, таранивший перед собой платформу, чтобы обнаружить мины. Вдруг перед тральщиком раздался взрыв, и колонна остановилась. Одновременно из-за лесочка слева появились немецкие тяжёлые танки «тигры». Их было около десяти, они двигались на нас, стреляя из орудий и пулемётов. Паники в колонне не возникло, гвардейцы залегли, многие спрятались за танки и за автомашины. Я под свист пуль, спустился с дороги в кювет и там, словно в окопе, занял позицию. Снайпера по моему примеру расположились рядом со мной.

Наши, артиллеристы и танки открыли огонь по атакующим. В клубах пыли, за тиграми, я заметил немецкую пехоту, они стреляли на бегу, прижимая к животам свои автоматы.

– Ну, Коля, как настрой? – спросил меня Салов, лежавший рядом.

– Настрой хороший!

– А я, признаюсь, что-то струхнул, от неожиданности.

Я посмотрел на сержанта недоверчиво; на его лице, не было признаков страха. У меня же душа сжалась и по спине пошли мурашки, однако я взял себя в руки и дал команду:

– Передать по цепи, стрелять в первую очередь по командирам противника!

Снайпера повторили мои слова по цепи, и по их голосам было понятно, что они тоже испытывали волнение.

Танки двигались на нас строем, один из них уже горел. Ребята вели частую стрельбу по танкистам, покидающим горящий танк. У нас за спиной, на дороге, тоже от взрывов горела техника, стонали и кричали раненые. У немцев загорелся следующий тигр. Его мотор взревел, словно от боли, стальная громадина начала рывками метаться по кругу. Видимо, водитель, ослеплённый и задушенный дымом, плохо видел.

Вскоре эту атаку мы отбили, и немцы отступили обратно за тот лесок, откуда появились, оставив на поле несколько подбитых танков и десятки убитых. Раненых они унесли с собой. В нашем полку тоже были потери, но среди снайперов в этом бою потерь не было.

В том направлении, куда мы двигались по шоссе, горел какой-то населённый пункт. Весь горизонт затянуло дымом.

По рации командиру полка передали приказ, срочно выдвинуться к городу Вирбалису. Автомашин на всех не хватало, несколько разбитых остались позади на дороге. Пришлось большинству солдат полка бежать трусцой, за тихо ехавшими машинами. По колонне передали, что мы должны спешить на выручку восемьдесят третьей дивизии. Ей немцы угрожают окружением с фланга.

Второй день мы непрерывно наступали, солдаты заметно выдохлись. А тут ещё надо бежать при полном снаряжении. На ученьях всем приходилось участвовать в марш бросках, но этот совсем не такой. На ученьях бежали сытые, с шутками и подковырками, на привалах бывала шутливая возня. Но сейчас ноги не слушаются, некоторые солдаты спотыкаются, падают, другие их поднимают, и снова бегут, шаркая сапогами о булыжник дороги. В теле слабость от недоедания и недосыпания, но люди бегут, подстёгиваемые жёсткими командами охрипших командиров: «Быстрей, мать вашу. Не отставать!»

Примерно через час, полк приблизился к окраине Вирбалиса, и был встречен шквальным огнём немецкой артиллерии. В небе появились наши самолёты. Они быстро утихомирили вражескую артиллерию, и двадцать первый полк вошёл в город, с южной стороны. С севера вела ожесточённый бой восемьдесят третья дивизия.

«Воспользовавшись некоторым замешательством врага, 248-й полк, 83-й гвардейской стрелковой дивизии с севера, и 21-й полк 5-й гвардейской стрелковой дивизии с юга, снова бросились в атаку и в 13 часов ворвались в Вирбалис. Завязали там уличные бои. Заняв круговую оборону в центре Вирбалиса, немцы держали под обстрелом три центральные улицы».

(Из архива МО СССР ф. 773, оп. 41833, д.2 л.12.)

Вирбалис, видимо, был городом районного масштаба, на окраинах одноэтажные деревянные домики, а в центре стояли кирпичные, двухэтажные здания, плотно прилегающие друг к другу. Городишко не большой. На его окраинах мы не встретили серьёзного сопротивления, но центральные улицы немцы простреливали из пулемётов и пушек. Их пушки били прямой наводкой. Весь мой взвод из двадцати человек расположился в одном месте. Снайпера уничтожили два артиллеристских расчёта, и несколько пулемётчиков противника. Я понимал, что нужно распределить снайперов по всем направлениям наступления полка. Поэтому пошёл к штабному автофургону, стоявшему на окраине города, чтобы получить указания командира полка. В походных условиях он обычно находился там. В автофургоне были радиостанции, по которым подполковник Приладышев поддерживал связь с батальонами. Автофургон прятался во дворе кирпичного одноэтажного дома, крыша которого была разрушена. Под ногами повсюду хрустели битые стёкла. Возле машины толпились связисты из взвода связи, и я спросил их, здесь ли командир полка.

– Здесь, он пленного допрашивает, – сообщили солдаты, – пока к нему не велено ни кого пускать.

– Сколько сейчас времени? – поинтересовался я у знакомого парня.

– Половина пятого, – ответил он. – А что, старшина, у тебя разве нет часов?

– Я их давно потерял.

– Тогда пойдём в ту хату, у пленных Фрицев наверняка часы имеются.

В соседнем уцелевшем деревянном доме, под охраной двух красноармейцев, сидели около двадцати немецких солдат во главе с ефрейтором. Они молча встали, когда мы вошли. По-немецки я спросил:

– У кого есть наручные часы? Все молчали. После паузы, ефрейтор достал карманные часы на серебряной цепочке и протянул мне.

– Берите на память, Это швейцарские часы с драгоценными камнями, фирмы «Мозер». Я их сам нашёл у убитого товарища.

Я взял часы, поблагодарил ефрейтора, и вышел на улицу. «Сколько же владельцев у этих часов было?» – задал я себе вопрос.

В автофургоне Приладышев ругался матом, посылая неприличные фразы в эфир по радиостанции. Таким образом, он руководил боем. Когда я вошёл, он нервно спросил:

– Почему не появляешься на командном пункте? Где тебя черти носят? Твою мать… Мне уже звонят из первого батальона, там их фашистские снайпера здорово прижали. Посылай срочно туда своих оболтусов!

Находившийся в фургоне Винокуров, за спиной Приладышева улыбался и показывал мне гримасы, передразнивая командира. Этим он пытался подбодрить меня, и ему это удалось. Не впадая в панику, я сказал: «есть» и поспешил выполнять приказ. В незнакомом городе мы ориентировались плохо, поэтому я связался по рации из третьего батальона, где находились все мои снайпера, с другими батальонами, и попросил комбатов, сигнальными ракетами показать место их расположения. С помощью такой уловки, мне удалось быстро снайперов распределить по батальонам.

К восемнадцати часам наш полк, при поддержке танков и других воинских частей, вытеснил противника полностью из Вирбалиса. Не далеко от этого города, в деревне Шибейки, и вокруг неё, полк остановился на отдых и на ночлег.

11 – В засаде с Чучей и Родионом

У каждого человека случаются моменты, когда неизвестно от чего возникает страх, дикий животный страх. В основном такое явление бывает спросонья, если проснёшься в темноте, неожиданно, недоспавши. Помню, когда мне было лет пять или шесть, родители уложили меня вечером спать, а сами ушли в гости. Через некоторое время я проснулся. В комнате стоял полумрак, лишь из кухни пробивался тусклый свет от керосиновой лампы В. доме тишина, никого нет. На всю жизнь мне запомнилось это тяжёлое, невыносимое чувство страха, от которого сжимается сердце и перехватывает дыхание. Спасаясь неизвестно от кого, я забрался в шкаф с одеждой, и просидел там, пока не пришли родители.

И теперь, на фронте, периодически приходилось испытывать нечто подобное. От недосыпания нервы выматывались до предела.

Я спал в землянке на нарах, укутавшись с головой шинелью. Мне что-то снилось; казалось, что еду в вагоне поезда, и колёса постукивают «так, так, так, так…» Меня начал будить солдат: «Старшина, вставай…» Он тряс меня за плечо. Вставать не хотелось, я с трудом открыл глаза и не понял, где я нахожусь. Из головы совсем вылетело, что я на войне. При тусклом свете от коптилки, увидел силуэт солдата, и он мне показался чёртом. Зловещая тень метнулась по стене, и меня охватил дикий страх. Снова застучали колёса поезда, и вдруг я понял, что это стучит станковый пулемёт. От этого легче не стало, страх не проходил. Мне захотелось куда-нибудь спрятаться, я опять лёг и закутался с головой шинелью. Солдат ворчал: «Ну что ты, как маленький, давай просыпайся!» Сознание подсказывало, что нахожусь на войне, и здесь нельзя расслабляться. Но я не мог вспомнить, зачем надо вставать, ведь так хочется спать. Переборов себя, слез с нар и стал шарить на полу, где же сапоги. И до меня дошло, что сапоги на ногах, я спал в них. На других нарах храпели солдаты. Я сел и вспоминал, под этот храп, куда же мне надо идти. Вдруг меня там, в темноте убьют. Приходя в себя, вспомнил, что собирался пробраться, с двумя снайперами, на ничейную землю, устраивать засаду под покровом ночи. В ржавой печурке трещали дрова, в землянке было тепло и уютно. Снаружи доносились редкие одиночные выстрелы и короткие пулемётные очереди. В слабо освещённой землянке, я узнал в солдате того часового, которого просил разбудить меня, перед тем, как пошёл спать. Я спросил его:

– Снайперов разбудил?

– Да, они уже курят на улице, – произнёс он, широко зевая, и вышел из землянки. Я последовал за ним.

Эта ночь была очень тёмной, ни одной звёздочки на небе. Изредка, взлетавшие вверх осветительные ракеты, ослепляли неожиданной яркостью. Стараясь на ракеты не смотреть, я подошёл к двум силуэтам, стоявшим в траншее. По красной точке от папиросы, я понял, что один из них курит. Облокотясь на край не глубокой траншеи, солдаты тихо бубнили между собой:

– Башка болит. Вчера угостил меня земляк самогонкой, – жаловался один другому.

– А где он её взял?

– Да пёс его знает. Наверное, у местных, у литовцев.

Я узнал по голосам своих снайперов и подошёл к ним. Курившему парню, сделал замечание:

– Ты забыл, что тебя могут подстрелить по огоньку папиросы?

Услышав меня, солдаты присели на корточки, на дно траншеи.

– Старшина, может, не пойдём сегодня? – спросил с тоской в голосе один из них. Я знал, что зовут его Виктор, а по прозвищу Чуча. Имя второго, я спросонья никак не мог вспомнить, хотя в лицо его узнал.

– Война ждать не будет, Надо идти, – настаивал я. – Тем более что комбат в курсе, о наших обязанностях. Вы тёплые одеяла припасли или нет?

– Припасли матрас и два одеяла, – сообщил Чуча, – только сейчас ребята в землянке на них спят. Будить их что ли?

– Придётся будить, иначе мы замёрзнем. Ведь заморозки начались.

– Давай, Родион, иди, буди ребят, – сказал Чуча, обращаясь ко второму парню. Теперь я вспомнил, что второго звать Родион. От недосыпания совсем голова моя не соображала. Каждый раз спрашивать, как тебя зовут, тоже не хорошо.

Поняв, с кем, имею дело, я почувствовал себя увереннее. Когда Родион принёс матрас и одеяла, мы, пригнувшись, пошли в сторону укреплений противника. Их передовые окопы находились от нас далеко, метров за пятьсот. Ещё днём я приметил в бинокль несколько кустиков, за ними можно устроить засаду. В эту ночь погода была на редкость промозглая, с Прибалтики тянуло сыростью и чувствовалось приближение заморозков. Добравшись до места, я скомандовал:

– А теперь копать ячейки, в полный профиль. Приступайте!

– Зачем копать, – возмутился Родион, – за кустами нас и так не заметят…

– Хочешь выжить, копай, не пререкайся, – строго сказал я, – немцы могут обстрелять из миномётов, если нас обнаружат. Вот тогда окоп очень пригодится.

Парни начали работать, а я устроился на матрасе за кустом, чтобы наблюдать за противником. При редких вспышках ракет было видно, как дымили трубы печек немецких землянок. До меня дошёл запах этого дыма, вместе с запахом мясного супа. Так же несло гарью от пожаров. На немецкой стороне горели несколько населённых пунктов.

Снайпера тихонько ворчали между делом, хоть в полголоса, но я расслышал их разговор:

– Хорошо быть командиром. Мы роем как рабы, а он отдыхает.

– Воображает из себя генерала, а такой же пацан, как и мы…

Минут через двадцать меня пробрал холод. Приблизившись к ребятам, я велел Родиону идти на матрас в дозор, а сам заменил его, стал рыть землю, чтобы разогреться. Потом Родион с Виктором поменялись. Так, за три часа, мы вырыли две глубокие, во весь рост, ямы, со ступеньками, на расстоянии десяти метров друг от друга. Свежую глину, выложенную сверху, замаскировали травой.

Закончив дело, легли вместе на матрас и укрылись одеялами. Виктор сразу захрапел. Мы растолкали его и, чтобы не уснуть, решили разговаривать. Я поинтересовался, почему Чучу так прозвали. Он объяснил, что его фамилия Чукчин.

– Меня и в школе так звали, я уж привык, – вздохнул он.

– Старшина, а ты давно воюешь? – спросил меня Родион.

– Я же тебе рассказывал, когда мы ехали на машине, забыл? Повторю. На фронте нахожусь с пятнадцатого сентября этого года, а в армии с 1942 года.

– И как ты думаешь, доживёшь до победы, или нет?

– Я об этом не думаю, или стараюсь не думать. Будь, что будет…

Ребята на эту тему разоткровенничались. Родион упрямо заявил:

– А я уверен, что останусь в живых. Верю в судьбу. Мне по жизни везёт. Ещё в детстве я упал в колодец, и меня чудом спасли. Вот и теперь надеюсь на чудо.

Родион помолчал несколько минут, прислушался к далёкой пулемётной стрельбе и продолжал рассуждать:

– Знаете, я обязательно хочу пожить в мирное время, чтобы нервы успокоились. Мне кажется; мирная жизнь была очень давно; год служил в учебном снайперском полку, и на фронте уже месяц, но этот месяц для меня тянется, тоже как год. На войне, говорят, время имеет другие измерения. Теперь я ценю каждую прожитую минуту, каждый час, и жалко, если это прожитое время прошло напрасно, в мучениях, а не в удовольствиях.

– Каких же ты удовольствий хочешь? – полюбопытствовал я, ожидая, что он имел в виду любовные утехи. Ведь в подобных разговорах парни часто об этом трепались. Но он начал с другого:

– В мирной жизни есть много разных удовольствий. Например, вкусно поесть, хорошо выспаться, почитать интересную книгу, и, конечно любовь. Но я не хочу о ней рассуждать, любовь – это интимное и личное дело каждого человека. Виктор молча слушал, в его глазах, в отблеске светящейся ракеты, я заметил грусть.

– А ты о чём думаешь? – спросил я его полушёпотом.

– Я не умею так складно говорить, как Родион, лучше послушаю.

– Ну, всё же?

– Что сказать. Я тоже жить хочу… Мне, кажется, что меня скоро убьют. Вот и всё…

– У тебя предчувствие? – спросил Родион.

– Почему предчувствие? Это должно случиться с большинством из нас. Каждый день гибнут наши бойцы, и до нас очередь дойдёт.

Я оглянулся на вырытые ямы, и мне показалось, что глина не достаточно прикрыта травой. При вспышках ракет это заметно. Решив прекратить наш грустный разговор, я предложил ребятам размяться и нарвать ещё травы, чтоб прикрыть глину. Виктор согласился, а Родион не захотел покидать пригретое место. Тогда мы вдвоём начали на корточках рвать траву. Я переместился в сторону от ямы, и в темноте наткнулся на что-то мягкое и тяжёлое. При появлении на горизонте ракеты, я увидел, что это мёртвый солдат, в шинели. При следующей, более яркой вспышке, я опознал в нём моего земляка Степана. От такой неожиданной встречи, мне стало не по себе. С тех пор, как мы с ним познакомились, больше не виделись. Что же случилось, почему он здесь? Степан служил в роте разведчиков и, наверное, при выполнении боевого задания, пуля настигла его в этом месте.

Утром я решил спросить у Винокурова, что же произошло. Он командир разведроты, и, наверное, в курсе. Родиону и Вите я сразу сообщил про обнаруженный труп земляка. На них это произвело гнетущее впечатление.

– Вот, видишь, до него очередь уже дошла, – с грустью произнёс Витя.

– Надо бы его похоронить, – сказал я.– После работы закопаем товарища в окопе. Получается, не зря рыли…

Где-то в нашем тылу раздался знакомый грохот артиллерии. Через несколько секунд, в небе над головой, послышался шум пролетающих снарядов, а затем, впереди, на немецкой территории, жёлтой зарницей вспыхивал горизонт. Выстрелы продолжались методически, через равные промежутки времени. На фоне вспыхнувшего горизонта, я заметил силуэты гитлеровцев. Примерно, за полторы сотни метров от нас, они что-то делали, часто приседая.

– Старшина, смотри, немцы, – прошептал Виктор. – Что они там делают? Черти полосатые…

– Может раненых собирают, а может, минируют, – предположил я.

– Придётся их убить, иначе они убьют нас, – высказал умную мысль Витя. – Такова война.

Я взял одно одеяло и отполз в сторону, метров на двадцать, чтобы дать снайперам самостоятельность. Про тонкости снайперского дела я им уже не раз объяснял.

В тылу у немцев разгорался пожар, освещая половину неба. Это давало возможность вести прицельный огонь. Видимость стала хорошая. Кроме того, начали интенсивно взлетать ракеты. Что-то намечалось. Не иначе, как заваруха, и это меня не радовало, ведь мы отошли от своих батальонов на приличное расстояние.

С противоположной стороны застрочил пулемёт – это давало возможность стрелять под шумок, и немцы наших выстрелов не услышат. Но снайпера что-то молчали. Тогда я выстрелил сам в силуэт немецкого солдата, и, по всей видимости, попал. Тот взмахнул руками, словно его неожиданно толкнули, и упал. Когда пулемёт перестал работать, наступила пауза, и вдруг мои снайпера выстрелили. Это противоречило всякой предосторожности. Я негодовал от возмущения, сразу подобрался к ним и начал ругаться:

– Сколько раз вам объяснять, нельзя стрелять, когда тихо. Ведь только что с их стороны работал пулемёт. Почему вы не стреляли?

Витя с Родионом молчали, их лиц в полумраке я не видел, но представлял, как они смутились, осознавая ошибку.

– Извини, старшина, мы совсем забыли эти порядки, – пробормотал Родион.

– Поздно извиняться, если немцы нас засекут, то никто нам не поможет. Наши далеко.

Высоко в небе, с восточной стороны, послышался тяжёлый гул самолётов. Гул нарастал, приближался и давал надежду на благополучный исход операции. Через несколько минут советские самолёты начали интенсивно бомбить вражеские позиции, немного левее от нашего места. Земля дрожала от взрывов, яркие вспышки сопровождались громовыми раскатами, но более резкими, чем в грозу. Мне приходилось бывать под бомбёжкой, и я представил, как скверно сейчас немцам. Жалости к ним не испытывал, но понимал, что среди них не только враги. Однако для бомбы все одинаковы, также как и для снайперской пули.

Родион с Витей воспрянули духом. Они решили, что делать нам теперь нечего, и надо уходить. Но я был против.

– Что это за учёба, – возмущался я, – пришли, полежали на матрасе, один раз стрельнули и домой…

По моему требованию, они до утра держали противника под прицелом. Ребята поняли ошибки, в дальнейшем действовали как надо, и сделали ещё несколько выстрелов. Перед рассветом похоронили Степана, и только после этого вернулись в свой полк.

12 – Полк вышел к границе Восточной Пруссии

На восходе солнца стало ещё холоднее, на поблёкшей траве белел иней, пожелтевшие кроны деревьев, озарили утренние лучи солнца, выглядывавшие из-за домов деревни Шибейки.

Насчёт Степана я с Винокуровым так и не поговорил. Вначале зашёл в штаб полка, а потом хотел найти Винокурова. Но командир полка велел мне идти в Вирбалис, в штаб дивизии, к начальнику особого отдела Куликову, разбираться с моими снайперами. Приладышев сообщил мне, что арестованы, пять заблудившихся снайперов. Приладышев и сам толком ничего не знал, и мне не мог объяснить, какова ситуация.

– В особом отделе сам разберёшься, – сказал он.

Подходя к Вирбалису, я достал из кармана часы и посмотрел на циферблат: было восемь часов утра. Со стороны переднего края гремел бой, по всей протяжённости фронта. На просветлевшем небе летали самолёты, одни высоко, другие проносились совсем низко. На некоторых я замечал фашистские кресты. Идти пришлось одному, от этого было жутковато. Перед городом меня остановил дозор проверить документы. Солдаты меня предупредили:

– Будьте, старшина, осторожны, в городе затаились вражеские снайпера, они уже многих наших солдат и офицеров убили.

Проходя по улице, я невольно отметил, что город сильно пострадал от недавних боёв. Не было ни одного дома, без следов пуль и осколков. Большинство жителей оставались в своих домах, поэтому среди них были многочисленные жертвы. Во время боя я как-то этого не замечал, а сейчас мне всё бросалось в глаза. Навстречу мне тянулись вереницы похоронных процессий из местных жителей. Кого везли на лошадиной подводе, а кого в гробу на ручной тачке. Женщины оплакивали своих близких, их плач слышался и на соседних улицах.

С помощью солдат из очередного патруля, штаб дивизии я нашёл в кирпичном здании, рядом с которым стояло несколько штабных фургонов и легковых автомобилей. Дальше, за углом, расположились танки и другая бронетехника.

Начальник особого отдела, майор Куликов, сразу меня узнал.

– Сержпинский, ты вовремя появился. Почему распускаешь своих снайперов? Их чуть не отправили под трибунал в двадцать шестой дивизии. Как они там очутились?

Я, недоумевая, пожал плечами, и постарался объяснить:

– Товарищ гвардии майор, наверное, они заблудились и оказались в соседней дивизии. Ведь наступление проходило очень стремительно, тут не мудрено заблудиться.

Майор был настроен решить эту проблему без трибунала. Мы сверили фамилии снайперов по моему списку, среди них чужаков не оказалось. Я торопился вернуться в полк, хотел выспаться, и достал свои карманные часы, чтоб посмотреть время. Майор поинтересовался:

– Что это у тебя за часы? Где ты их взял?

– Да недавно нашёл, – ответил я, решив скрыть их происхождение.

– Дай посмотреть, что тут написано? – попросил он, разглядывая часы. Я пояснил:

– Винокуров перевёл мне с немецкого, что написано «двенадцать драгоценных камней».

Майор с любопытством разглядывал карманные часы, и я предложил ему взять их себе. Мне хотелось задобрить этого опасного человека. Он обрадовался и без колебаний принял мой подарок. Затем мы сходили с ним в другое здание по соседству, где сидели под охраной арестованные снайпера. Им вернули оружие, дали наставление, чтобы больше не терялись, и отпустили со мной в свой полк.

Когда я вернулся в штаб полка, меня там увидел замполит майор Котов. Он поручил мне провести политинформацию во втором батальоне. Здесь я узнал, что наш полк пока в резерве, а в бой пошёл семнадцатый полк нашей дивизии.

Штаб полка находился в деревне Шибейки, а второй батальон за деревней. Проводить беседы послали не только меня, а ещё несколько офицеров. Замполит батальона распределил нас по ротам и отдельным взводам. Для беседы мне дали две газеты, и свежую листовку, выпущенную час назад. Рота солдат стояла толпой рядом с землянками, их было около восьмидесяти человек. Мне очень захотелось спать, но я пересилил себя и первым делом зачитал текст листовки, стараясь как можно громче. В ней было написано следующее:

«18-го октября 1944 года, комбаты Мирза Мамедов и Иван Казаков со своими гвардейцами из 171-го полка, 11-й гвардейской армии, первыми пересекли границу Восточной Пруссии».

(Из архива мин. Обороны СССР).

Сегодня было двадцатое число, и значит, это событие произошло два дня назад. Услышав новость, солдаты ликовали. Они радостно подбрасывали вверх каски и кричали, заглушая канонаду, доносившуюся с передовой.

Потом я прочитал некоторые статьи из армейской газеты под названием «Боевая тревога». Там говорилось о предстоящих трудностях по прорыву немецкой обороны вдоль границы с Восточной Пруссией. Оборонительные укрепления состояли из многорядных траншей и колючей проволоки. Все открытые места и дороги были заминированы. Там, где могли пройти танки, в землю врыты бетонные надолбы, или преграждали путь глубокие рвы. В приграничных районах все дома в населённых пунктах имели утолщённые стены с восточной стороны и окна узкие, как бойницы. Мощные укрепления немцы готовили по всей территории Восточной Пруссии заранее в течение десятков лет, а столица восточной Пруссии Кёнигсберг, был неприступной крепостью. Его бастионы строили не одно столетие. Оборону осуществляла достаточно сильная группировка.

Самое интересное из прочитанного материала было то, что ставка Гитлера, «волчье логово» находилась за семьдесят километров от границы, вблизи города Растенбург. Это обстоятельство подзадорило бойцов, они хотели поскорей добраться до фюрера и расправиться с ним. Что такое семьдесят километров – это же один танковый рывок и всё. За полсуток можно одержать победу над Германией. У всех присутствующих горели глаза от соблазна поскорее закончить эту проклятую войну. Однако до вечера наш полк в бой не посылали.

Я после проведённой беседы, ушёл в землянку снайперов и там заснул. Но солдаты возбуждённо разговаривали и мне мешали спать. Измучившись и отлежав бока на сучковатых досках, я пошёл в штаб узнать, что делать дальше. В кирпичном одноэтажном доме, с черепичной крышей, где размещался штаб, было многолюдно. Там я, наконец- то, встретил Винокурова, рассказал ему про Степана и спросил, при каких обстоятельствах он погиб. Тот объяснил, что проводили разведку, прощупывали оборону противника. Немцы заметили разведчиков и обстреляли. Убитых с собой унести ребята не смогли. Забрали только раненых.

– Обычная ситуация у разведчиков, – такими словами, закончил свои объяснения Винокуров.

– Ты тоже там участвовал? – возмущённо посмотрел я на него.

– Нет, разведку проводило одно отделение, из десяти человек.

– Зачем же так людьми рисковать, лезть на рожон?

– А как по-другому узнаешь, какие силы у противника? – оправдываясь, громко произнёс Сергей. – Это не нами придумано, такой метод и немцы применяют.

Я вспомнил про перебежчиков и поинтересовался:

– Как ведут себя мои немцы? Чем занимаются?

– Пока мы к ним присматриваемся, обучают нас немецкому языку, да игре на губных гармошках, – улыбаясь, сказал Винокуров. – Хорошо играют черти, приходи, как-нибудь, послушай.

После разговора с Сергеем, я хотел поговорить с командиром полка, но ему было не до меня – проводил совещание с командирами батальонов. Неожиданно прибежал радист с сообщением о том, что семнадцатый полк прорвал оборону противника и перешёл государственную границу. Тут же принесли приказ от командующего восьмого корпуса Завадовского: «Бросить все силы дивизии на закрепление успеха». Приладышев прервал совещание, и я понял, что надо идти готовить к выступлению снайперов.

«После овладения городом Кибартай, наступление 8-го гвардейского стрелкового корпуса стало развиваться более успешно. Части его 5-й гвардейской стрелковой дивизии уже в 15 часов пересекли государственную границу СССР, на участке пограничных столбов № 111 – 114 и вышли к укреплённым позициям на линии Эжеркемен – Ромейкен». (Из архива МО СССР. Ф. 358. оп. 5916, д.697, л. 96).

На автомашинах двадцать первый полк направился в сторону далеко громыхавшего боя. Часов теперь у меня не было, и пришлось спросить у моего помощника сержанта Салова, сколько времени. От него я узнал, что всего 17 часов. А казалось, что уже поздний вечер.

Двигался наш полк побатальонно, тремя параллельными колоннами. В хвосте тянулись отдельные роты и взводы, вместе со штабными машинами.

Впереди, перед колонной, гремели взрывы от фашистских снарядов, которые подняли облако дыма и пыли. После этого поступил приказ покинуть машины, и дальше солдаты пошли пешком. Грозная стена взрывов преградила нам путь. Но передовые отряды, замедлив движение, всё же вошли в эту чёрную от дыма и подброшенной земли, стену. Я удивился, что не испытываю страха, ведь мы идём навстречу смерти. У моих товарищей, лица тоже были спокойные, будто мы на учениях, а не в бою. Всем вместе, скопом, и умирать не так страшно. Однако когда снаряды начали рваться в двадцати шагах от нас, часто и густо, все залегли. Вокруг бушевал нарастающий грохот, комья земли сыпались сверху на головы, стуча по каскам. Одного снайпера ранило осколком в ягодицу, в мягкое место, и он отчаянно охал, сдерживаясь от крика. Звали санитаров, но они сами были прижаты к земле. Наши голоса тонули в грохоте. Вряд ли нас слышали. И тут охватил меня страх, сверлящий всё нутро. Хотелось вгрызаться в землю, чтобы спрятаться.

Советские солдаты окапываются под свист пуль. Фото из семейного архива.

Линия взрывов продвинулась дальше, в наш тыл, тогда все подняли головы и осмотрелись. Раненого ребята перевязали сами. В других подразделениях тоже появились раненые, и даже убитые. Над раненым снайпером Санька подшучивал:

– Представь, парень, если бы тебе снарядом яйцо оторвало, чем бы ты женился?… Тебе ещё повезло, что в зад не пуля попала, а осколок. Иначе подумали бы врачи, что ты убегал с поля боя, и не стали бы лечить. Раненому солдату, сейчас было не до шуток. Сморщив лицо от боли, он страдальчески улыбнулся:

– Тебе хорошо шутить, не тебя же ранило…

– У меня тоже было ранение, хуже твоего… Больше месяца в госпитале провалялся, – с достоинством, сообщил Санька.

По колонне передали приказ: «Продолжать движение!»

Я поднял своих бойцов и мы, отряхиваясь от грязи, пошли дальше. Раненых санитары собирали в подъехавший грузовик.

На помощь семнадцатому полку мы подошли ещё засветло. И надо сказать – вовремя. Полк нёс большие потери от непрерывного миномётного и артиллерийского обстрела. Командир дивизии по радио вызвал авиацию, которая подавила огневые точки противника, и взрывы прекратились. Семнадцатый полк отвели в тыл для отдыха. На ночлег мы остановились опять в бывших немецких окопах и блиндажах. Через километр, проходила их следующая линия обороны.

13 – В атаку ведёт генерал Галицкий

Утром, 19-го октября, наши батальоны после короткого отдыха, вновь пошли в наступление. Мне было приказано беречь снайперов, и мой взвод находился возле командного пункта, вместе с разведротой. Солдаты с интересом разглядывали всё вокруг, ведь мы уже на немецкой земле. Ничего нового здесь не заметили: такие же кусты, всё тот же суглинок на краю траншеи, и берёзка ни чем не отличается от нашей. Впереди за окопами, в которых мы находились, раскинулось просторное поле, по бокам окаймлённое полезащитными лесными полосами. В конце поля, на возвышенности, примерно за километр, стояли несколько деревянных домов, либо сараев немецкого хутора. Оттуда поле хорошо немцами простреливалось из пулемётов и миномётов. Но, не смотря на это, наши батальоны пошли в атаку, при поддержке танков. Первые два танка посреди поля подорвались на минах, а остальные стали отступать. Я наблюдал это из траншеи вместе со снайперами. Ребята болели за своих бурно, словно на футболе. Они, видимо, забыли, что это не спортивная игра, а смертельная схватка. Я сильно нервничал, стараясь это не показывать товарищам. Вернувшиеся к нам в траншею пехотинцы, принесли с собой раненых и матерились, из-за того, что начальство бездарно руководит боем. Они возмущались отсутствием артподготовки. Погода испортилась, и поэтому на авиацию не приходилось рассчитывать. Бой шёл везде: как с левого, так и с правого фланга. Возможно, артиллерии на всех не хватало. Рядом со снайперами в траншее находилась группа разведчиков. Они подшучивали над перепуганными солдатами, вернувшимися с поля боя. Наиболее острый на язык разведчик спрашивал бойца:

– Ну как, служивый, с тобой конфуз не приключился? В штанах сухо?

– Сухо, – буркнул обиженно солдат и, помолчав, попросил. – Скрути-ка мне цигарку, а то руки мои трясутся.

Через полчаса командиры вновь повели батальоны в атаку, подгоняя струсивших солдат угрозами расстрела на месте. Глядя на это, волнение ещё сильнее охватило меня, отчего спина взмокла, хотя было по-осеннему прохладно.

Я спустился по ступенькам в блиндаж командного пункта, чтобы успокоиться и узнать, какие будут распоряжения. Народу там было много, присесть негде. Приладышев смотрел в стереотрубу, торчавшую высоко над блиндажом, наблюдал за действиями батальонов. Связисты тянули провода телефонов вслед за наступающими батальонами, поэтому Приладышев мог держать связь с их командирами.

Зазвонил полевой телефон. Телефонист, веснушчатый парень, передал трубку командиру полка. Тот молча слушал, но потом закричал в трубку:

– Повтори, что ты сказал! Что? Убит Озеров? Принимай командование батальоном!

Я видел, как покраснела лысина у Приладышева, и не верил своим ушам: «Неужели тот самый Озеров, с которым мы сдружились?»

Затем позвонили из других двух батальонов, там тоже были убиты командиры. Из разговора Приладышева по телефону я понял, что гитлеровцы перешли в контратаку, а наши опять отступают. Встревоженные обострившейся ситуацией, офицеры вышли из блиндажа. Я последовал наверх за ними и спросил подполковника, что делать снайперам.

– Пусть остаются на месте, – взволнованно сказал он,

На поле в это время, вдалеке от нас, красноармейцы перебежками отступали. Стояла интенсивная стрельба, страшно было из траншей высовываться, а там, на поле ещё хуже. Наших солдат преследовали тоже перебежками гитлеровцы. Их фигурки издалека казались маленькими, и не уязвимыми. Вокруг них вздымались взрывы, но они продолжали бежать, падали и снова бежали.

Из нашего тыла хлопали выстрелы миномётов, мины со свистом отправлялись на поле, и там подымали вверх густые столбы земли и дыма, прикрывали отступающих.

Вскоре наши солдаты достигли спасительных траншей, преследовавшие их немцы, начали лёжа окапываться на небольшом расстоянии от нас. Всем снайперам было приказано вести истребительный огонь по противнику. Где-то близко шумно тарахтели моторами танки. Я не понимал, чьи танки, но вот из лесополосы выскочили немецкие, с крестами. Они на ходу стреляли из своих орудий по нашим траншеям. Сначала снаряды падали не точно, но потом взрывались совсем рядом, посыпая нас комьями земли и осколками. После каждого близкого разрыва, казалось, что следующий снаряд попадёт именно в меня. Я, как и другие, сел на дно не глубокой траншеи и зажал уши. Солдаты, сидевшие рядом, при каждом взрыве наклонялись, закрывая руками лицо, а затем, после взрыва, смущённо улыбаясь, виновато глядели друг на друга.

Положение становилось критическим. Связист из блиндажа сообщил, что нет связи со штабом дивизии, Приладышев срочно послал связного с просьбой о подкреплении. В течение часа, с помощью гранат и артиллерии эту атаку с большим трудом мы отбили. Связисты восстановили связь, и командиру полка позвонили, что к нам едет генерал армии Галицкий. Я в это время был рядом и слышал, как замполит Котов удивлённо сказал командиру полка:

– Зачем он едет? Лучше бы подкрепление прислал…

Немцы на поле продолжали окапываться, а на правом фланге, за лесополосой усиливалась стрельба. Что там происходило – из-за деревьев было не видно. Я немного успокоился и стал вместе со своими снайперами стрелять по гитлеровцам. Пули с их стороны свистели над головой и ударяли по брустверу.

Приехал Галицкий с командиром дивизии полковником Волковым, на трофейной машине. Одет он был в коричневую кожаную куртку, без погон и знаков различия. Волков тоже был без погон, но в своей форме, в офицерской шинели и галифе. Галицкий приказал всем до выгреба приготовиться к атаке. Из тыла по не глубоким ходам сообщения, пригибаясь, прибывали солдаты. Среди них я узнал повара, пришла и санинструктор Светлана. Это были люди из отдельных взводов и рот. В передовых траншеях и окопах стало тесно.

Я почти вплотную стоял возле командиров. Меня любопытные снайпера, подталкивая друг друга сзади, прижали к майору Котову. Всем хотелось посмотреть на Галицкого – командующего одиннадцатой гвардейской армией. Лица людей были испуганы, но в глазах светилось любопытство. Котов обратился к командующему:

– Кузьма Никитович, может, поставите бойцам задачу? Скажете пару слов для поднятия духа…

– Негде тут митинг устраивать, – с иронией сказал генерал,– не встать ли мне на край траншеи и речь толкнуть? Лучше передайте по цепи, что в бой поведёт Галицкий. Наша задача захватить хутор, расположенный на выгодной возвышенности.

Генерал немного помолчал и тихо добавил, оправдываясь перед Котовым: – Верховный главнокомандующий сам звонил мне, и высказал своё недовольство, что мы срываем график наступления.

После этих слов Галицкий присел на корточки и закурил трофейную сигарету. Я видел, как его руки мелко дрожали. Я тоже был в большом мандраже, во рту пересохло и стучало в висках. Я готов был достойно принять смерть, но не всё так просто, инстинкт самосохранения вызывал страх перед опасностью. Приладышев и командир дивизии Волков внешне держались спокойно. Но вот у Волкова на скулах заходили желваки, когда Галицкий докурил сигарету и приподнялся. Дождавшись подхода трёх наших танков, с развёрнутым знаменем полка мы пошли в атаку, с Галицким впереди, С разных сторон слышались команды, подгоняющие бойцов. Особенно часто кричали:

– Коммунисты вперёд!

Я остро ощутил в нагрудном кармане кандидатский партбилет, и выскочил из траншеи сразу вслед за Приладышевым, невольно прячась за его спину. Фашисты открыли шквальный огонь из автоматов и ручных пулемётов. За мной бежали мои снайпера. Увидев полтора тысячную толпу красноармейцев, немецкая пехота сразу же бросилась наутёк. Несколько «тигров» спрятались в лесополосе и открыли огонь из орудий, подбив наши танки, которые вспыхнули, словно были облиты керосином. Чёрный дым повалил в нашу сторону, прикрывая дымовой завесой. Галицкий дал команду залечь, другие командиры повторили его команду, и я упал на колючую щетину скошенной пшеницы. Вражеские танки, тем временем, поливали нас сильным пулемётным огнём. Следом за нами артиллеристы лошадьми тащили несколько пушек. Между ними и немецкими танками завязалась артиллерийская дуэль. Над головами солдат, с вихрем проносились снаряды. В результате, «тигры» горели, и у нас осталась только одна пушка. Среди красноармейцев уже были убитые и раненые. Раненые кричали, просили о помощи.

Из хутора, стреляли пулемёты, но Галицкий поднял нас в атаку. Очень страшно бежать под шквальным огнём. Пули, обжигая горячим воздухом, свистели вокруг. Хотелось упасть и вжаться в землю, но было стыдно сделать это, если такой человек, как командующий одиннадцатой гвардейской армией, продолжает бежать вперёд во весь рост. Наши миномёты открыли стрельбу по хутору, но пулемёты продолжали валить гвардейцев. Рядом со мной падали мои товарищи. Я видел, как упал командир полка Приладышев, казавшийся мне неуязвимым, затем командир дивизии Волков, а Галицкий продолжал бежать, даже не оглядываясь на нас. Я не чувствовал ног, и только думал о том, как ударит меня сейчас пуля прямо в сердце, и я провалюсь в бездонную темноту смерти. Но к моему удивлению, я добежал до хутора без единой царапины. Пулемёты перестали стрелять, но на флангах продолжался бой. В хуторе немцы, не успевшие сбежать, сдавались в плен, а мы осматривали разбитые минами деревянные строения и обнаружили, что бетонные доты были вмонтированы в два деревянных сарая. Это их маскировало от артиллерии и самолётов. В зарослях сада стоял кирпичный жилой дом. Его окна были узкие, как бойницы, а стены метровой толщины.

Кузьма Никитович, отдышавшись, оглядел гвардейцев, толпившихся вокруг. Их количество сильно убавилось. Он присел на бревно возле немецкого колодца, и устало сказал:

– Мы понесли большие потери, но надо было выполнять приказ верховного главнокомандующего… Спасибо, братцы за пролитую кровь, за службу Родине. В ближайшие дни все получат награды по заслугам.

Он тяжело встал, пошатываясь, и спросил:

– Где командир дивизии и командир вашего полка?

Я стоял рядом и ответил:

– Они там, на поле… Я видел, как они падали.

Галицкий посмотрел на меня, и мне показалось, что он меня узнал. Затем он повернулся к замполиту Котову:

– Товарищ майор, принимайте на себя командование полком. Срочно организуйте помощь раненым. После короткого отдыха, продолжайте наступление в сторону города Гумбинена.

Потом он сел в подъехавшую машину и отбыл в обратном направлении. Котов оставил роту бойцов на хуторе, а остальных повёл назад на поле, собирать раненых и оказывать им помощь. На поле уже находились санитары нашего санитарного взвода, под руководством санинструктора Светланы. Всё поле было густо завалено убитыми и ранеными. Стоял сплошной стон. Такое же количество убитых и раненых я видел в дальнейшем только при штурме Кёнигсберга. Подбитые танки продолжали дымить. Среди наших бойцов на поле лежали и немецкие солдаты. Котов велел им тоже оказать необходимую помощь. Подъехали санитарные машины и лошадиные повозки для раненых. Среди шума голосов выделился пронзительный девичий крик. Это санинструктор Светлана нашла убитого капитана Озерова. Они любили друг друга, и большинство знали об этом. Солдаты со слезами на глазах смотрели на эту душераздирающую сцену. Среди лежавших бойцов, я обнаружил знаменосца. Он был ранен в ногу и еле сдерживал стон, скрипел зубами. Я перевязал его и позвал брата близнеца, который оказался неподалёку со знаменем. По полю среди бойцов прошёлся слух, что Волков и Приладышев не убиты, а ранены. Всех это обрадовало. В моём снайперском взводе потери были тоже большие. Остались невредимыми шестнадцать человек. Среди погибших оказались Родион и Виктор. Мне даже не верилось, ведь ещё позавчера мы разговаривали с ними по душам, и Родион был уверен, что с ним ничего не случится. «Да, Витя прав, все мы погибнем, но в разное время», – подумал я, и стал мечтать об отдыхе, отгоняя мысли о смерти. Когда работу по оказанию помощи раненым закончили, и их увезли в тыл, полк расположился на отдых в лесополосе, на краю поля, политого кровью боевых товарищей. Похоронная команда уже рыла могилы для них, рядом у перелеска.

На флангах справа и слева, тоже бой затих. Но эту относительную тишину нарушали рыдания солдат и санитарок. Особенно выделялся один солдат. Он громко орал, как сумасшедший, визгливым, звонким голосом. Его долго приводили в чувство, били по щекам, поили водкой, а санитары давали нюхать нашатырь.

Облака поднялись повыше, сквозь них иногда выглядывало солнце. Погода стала лётной, и через некоторое время над нами пролетели советские самолёты бомбить позиции гитлеровцев. По краю поля, объезжая убитых, двигалась колонна наших танков. Ближайшая задача перед одиннадцатой гвардейской армией, как говорил Галицкий – это штурм крупных городов Шталлупенен и Гумбиннена. Оба эти города находились на железной дороге, идущей через границу из Литвы в сторону Кёнигсберга. До Шталлупенена, к концу дня, оставалось всего пять километров, а до Гумбиннена, по железной дороге, более двадцати километров.

14 -Охота на кабана

Взять с ходу город Шталлупенен нашей армии не удалось. Зато левее, в обход, с южной стороны, гвардейцы прорвались чуть ли не до самого Гумбиннена – крупного города Восточной Пруссии. Однако силы были ослаблены из-за больших потерь. По численности наш полк равнялся батальону, а батальон был как рота. Кроме этой проблемы возникли и другие. Например, вши. В бане мы давно не мылись и все солдаты завшивили. У меня тоже они были как в волосах, так и на теле, ползали и кусались. Тыловые службы от наступавших дивизий отстали, снабжение войск продовольствием и боеприпасами ухудшилось. До последнего времени я патроны не экономил, а теперь приходилось их беречь. Наша ослабевшая дивизия продолжала двигаться на запад, потому что сильного сопротивления пока мы не встречали.

Штаб дивизии расположился на ночлег вместе со штабом нашего полка, на окраине леса, в стороне от дорог и хуторов. Другие подразделения дивизии расположились на флангах, на расстоянии не более километра. Мы быстро установили большие палатки, стали искать дрова, чтобы в палатках затопить печки-буржуйки. Но эта задача оказалась не простой.

– Здесь ни каких сухих дров не найти, – с сожалением сказал адъютант исполняющему обязанности командира дивизии, полковнику Шеренгину. Он теперь командовал дивизией вместо полковника Волкова.

– Почему дров нет? – возмутился Шеренгин, – в каждом лесу полно сухих палок и хвороста.

– Ну, сами посмотрите, здесь чисто, как в парке…

Услышав этот разговор, майор Котов, подтвердил:

– Да, Иван Григорьевич, действительно лес очень чистый. Я уже осмотрел ближайшие места. Наши немцы – перебежчики пояснили, что этот лес принадлежал лично Герингу. Где-то здесь находится его вилла.

– Пошлите разведчиков, пусть обследуют лес. Может тут нам Фрицы засаду устроили, – приказал полковник.

Котов подозвал младшего лейтенанта Винокурова, находившегося в штабной палатке:

– Сергей, ты слышал приказ комдива?

–Так точно, товарищ майор. Но мои ребята уже всё кругом облазали, никого не обнаружили, а зайцев с куропатками настреляли. На ужин будет дичь.

После этого сообщения о дичи, полковник повеселел и сказал:

– Надо бы зверей покрупней настрелять, всех солдат зайцами не накормишь… Сержпинский, – повернулся он ко мне, – возьми своих снайперов и отправляйся на охоту. До темноты ещё время есть, может, кого-нибудь подстрелите…

Я был очень уставший. Ведь мы сегодня пешком по бездорожью, с перестрелками, прошли километров пятнадцать. Но делать нечего, приказ надо выполнять. Судя по карте, лес занимал большую территорию – пять километров в ширину и около десяти в длину. Я пошёл к снайперам, отдыхавшим у костра. Палатку они ещё не установили.

– Где вы дров нашли? – спросил я их.

– Здесь неподалёку обнаружили сарай. Сняли сухие ворота – вот тебе и дрова. Присаживайся, поешь с нами зайчатинки, – предложили ребята.

На костре они жарили заячье мясо, и ели его без соли. За солью на походную кухню бежать никто не хотел. От еды я не отказался, а когда поел, стало легче. Ведь только утром нас кормили, варёной картошкой, пустой, без масла.

– Гвардейцы – охотники. Кто пойдёт со мной на охоту? – спросил я, и объяснил, что комдив приказал подстрелить дичь покрупнее – надо весь полк накормить.

Снайпера молчали, и только виновато посматривали друг на друга. После не продолжительного молчания Григорий вызвался пойти со мной. Я знал, что до войны он был заядлым охотником. Нам выделили автомашину полуторку и двух солдат-автоматчиков в помощь. В лес мы въехали по просеке. Там уже был след от машины, наверное, немецкой. Проехали метров сто, слезли с машины и пошли пешком, а она медленно ехала за нами.

Когда мы вошли в лес, то я рассказал Григорию, что этот лес принадлежал помощнику Гитлера Герингу. На Гришу это произвело впечатление.

– Далеко мы забрались, – сказал он – может, скоро и самого Гитлера поймаем.

В начале лес состоял из вековых лип и дубов, могучих, сказочных деревьев, затем начался красивый сосновый бор. Действительно, в этом лесу было не привычно чисто, ни каких сучков или гнилушек нигде не валялось. Высокой травы и крапивы, тоже не было. Периодически просеку, по которой мы шли, пересекали другие просеки, очень прямые, со следами машин и телег. Осенний лес и чистый воздух успокаивали, я даже забыл о войне, но война периодически напоминала о себе далёкой канонадой и близкой стрельбой, эхом откликавшейся в лесу.

– Смотри, лосиный помёт, свежий, – пнул Гриша сапогом кругляши, похожие на сливы. Затем он показал мне следы кабана, и его помёт. Видели мы и медвежьи следы. Раньше я никогда на охоте не бывал и не знал повадки зверей, как надо на них охотиться.

– Вот тропа кабанов, – показал мне Гриша едва заметные вмятины на земле, присыпанные сосновыми иголками. – Кабаны ходят по ночам стаями на водопой и на кормёжку, – пояснил Гриша, с видом опытного охотника.

– Днём они прячутся в густых зарослях и их трудно отыскать, так что давай устроим здесь засаду, возле тропы. Дело к ночи и нам, может, повезёт.

Неожиданно на меня выскочил заяц, я хотел выстрелить в него, но Гриша меня остановил: «За зайцами, что ли пришли». Он мне объяснил, что охота на кабана опаснее, чем на вражеского снайпера. Раненый кабан может наброситься на человека очень быстро, и не успеешь увернуться. По его совету мы замаскировались в масхалаты и залегли за деревьями. Автомашину и солдат оставили подальше, на просеке, и предупредили, чтоб сидели тихо.

В лесу уже собирались сумерки, верхушки сосен качались и шумели от осеннего ветра, и под этот шумок я чуть не заснул. Но вот появились небольшие кабаны в сопровождении крупных родителей. Как учил Григорий, я выстрелил в самого крупного борова, метил ему в глаз, но попал в лоб, где очень крепкая кость. Гриша тоже стрелял в него. Кабан упал, а остальные убежали. Мы осторожно стали подходить к нему, это был крупный боров, килограммов на двести. Мы не дошли до него и пяти шагов, как он вдруг вскочил, и проворно скрылся в лесу. Тогда мы пошли по кровавому следу, который вывел нас на заболоченную поляну с высокой травой. Там, в траве, он и лежал. Задние ноги кабана не действовали, он смотрел на меня угрожающе, обнажив клыки. Я отскочил в сторону, а Гриша добил его. Пришлось идти назад за машиной, чтобы увезти добычу. На соснах Гриша ножом делал пометки, иначе не найдём дорогу. Близко машина подъехать не смогла, и мы впятером, вместе с шофёром, тащили тяжёлого борова волоком. Потом пришлось расчленить тушу и по частям загрузить в кузов. Сала у кабана не было – одно мясо. На обратном пути убили ещё двух козочек.

Всю добычу мы отвезли на кухню. В благодарность, командир дивизии устроил для охотников отличный ужин, с выпивкой. В штабной палатке собралось более двадцати человек: это сам Шеренгин, начальник штаба дивизии подполковник Чернов, начальник особого отдела майор Куликов и другие товарищи. Все уселись за длинным столом из ящиков, накрытым трофейным фарфором. В красивые фарфоровые чашки разливали из канистры спирт, который надо запивать холодной водой. Как обычно, пили за победу, за погибших товарищей и за дорогих женщин. Был тост и за охотников. В хмельном угаре велись интересные откровенные разговоры. Полковник Шеренгин до Волкова занимал должность начальника политотдела дивизии. По своим повадкам он напоминал школьного учителя. Собеседников часто называл по имени и отчеству, матом не выражался, как остальные присутствующие.

– Вам не кажется, Леонид Владимирович, что немцы заманивают нас в мешок, – говорил он начальнику штаба подполковнику Чернову. Тот заплетающимся языком сказал:

– Вы правы, товарищ гвардии полковник, я уже высказывал такие опасения сегодня утром по телефону начальнику штаба нашего корпуса. Он в свою очередь передал такие опасения выше.

К разговору присоединился майор Куликов, его все боялись, и, зная это, он иногда старался понравиться, критикуя вышестоящее начальство.

– Я считаю,– сказал он, – что Галицкий недооценивает нашей усталости, и хитрости фашистов. Они ещё достаточно сильны, и могут устроить нам окружение, как мы им под Сталинградом.

– Что вы, разве можно такое говорить, – съязвил Чернов, – вдруг на вас донесут куда следует…

– Я же не буду сам на себя доносить, – пошутил Куликов и громко захохотал.

Другие присутствующие разговаривали между собой, не слушая, о чём ведут беседу соседи. В палатке стало шумно от пьяных голосов. Я решил поговорить с Винокуровым и подсел к нему. Они с Гришкой сидели рядом, скучающе озираясь по сторонам.

– Скажи им, – показал Гришка на командиров, – пусть ещё нальют…

Винокуров усмехнулся: «Скажи сам».

Я похлопал «охотника» по плечу и говорю ему:

– Тебе хватит, пожалуй, ты и так пьяный. Шёл бы лучше спать, иначе завтра голова будет болеть.

Григорий нахмурился и ничего не ответил. Винокуров весь размяк после выпивки и раскраснелся.

– Комдив посылает меня завтра в разведку по немецким тылам, – сказал Сергей с довольным видом, глядя на меня. – Хочешь пойти со мной? Мне нужен снайпер для прикрытия, и ты знаешь немецкий язык.

Любой солдат в нашем полку, да и во всей армии, наверное, мечтал стать разведчиком. Про подвиги разведчиков, увенчанные романтикой и приключениями, писали в каждой фронтовой газете. Но от накопившейся усталости у меня вся романтика пропала, ни какого желания идти в разведку не было.

– Пошёл бы с радостью, – сказал я, – но командир полка не отпустит.

– А я сейчас договорюсь, – хитро подмигнул мне Винокуров и пошёл к майору Котову, который, в этот момент, вышел из палатки покурить.

Через минуту Сергей вернулся довольный и сказал:

– Вот и договорился. А ты сомневался. С сожалением я подумал, что если бы был Приладышев, то не отпустил бы меня. Вот, что значит другой командир.

15 – Поход в разведку с Винокуровым

В разведку мы отправились ещё до рассвета, группой из пяти человек.

Кроме меня и Винокурова, с нами шли: разведчик, по прозвищу «Монах» и два немца перебежчика, которых я несколько дней назад, привёл к Винокурову. С этими немцами мне давно хотелось поближе познакомиться, и теперь такая возможность появилась.

Однако меня в данный момент ничего не интересовало, потому, что сильно клонило ко сну. После сытного ужина поспать удалось всего три часа. От выпитого спирта в сон клонило ещё хуже. Как я все эти трудности переносил, понять сложно, наверное, молодость помогла, и большая жажда жизни.

Шли мы друг за другом, впереди Сергей, и замыкающим шёл «Монах». Было совсем темно, по времени пять часов утра. При необходимости Винокуров освещал путь фонариком.

– Мы не заблудимся? – спросил я его.

– Я ещё ни разу не плутал, потому, что умею ориентироваться на местности с помощью карты и компаса, – успокоил меня Сергей.

– Очень хочу спать, – сказал по-русски один из немцев, широко зевая. Вслед за ним начали зевать и все остальные.

– Дам вам часок поспать, когда перейдём через фронт – пообещал Винокуров. Он и сам не высыпался, так же воевал, не меньше других. За плечами у нас были большие мешки с немецким обмундированием, чтобы, на вражеской территории переодеться. После двадцати минут ходьбы мы вышли на пост нашего боевого охранения. Нас окликнули:

– Стой, стрелять буду!

Винокуров ответил, что свои, и назвал пароль. Два солдата, наставив на нас автоматы, проверили наши документы. Рядом, под кустами спали ещё несколько человек, громко похрапывая.

Винокуров спросил дозорных, далеко ли отсюда немцы. Они пояснили, что немцев не видать поблизости, лишь где-то за километр редко пускали ракеты. Пока шёл разговор, со стороны врага послышались далёкие автоматные очереди. Это укрепило уверенность в сказанном.

– Тогда пора переодеваться, – скомандовал Сергей.

Мы переоделись в немецкую форму, а свою спрятали возле столба электролинии. Место постарались запомнить, чтобы на обратном пути вновь переодеться. Мне солдатский мундир был великоват. Винокуров надел форму обер лейтенанта, а немцы одели свою бывшую одежду, которую предусмотрительный командир разведчиков сохранил. В процессе общения, я узнал имена наших немцев: одного звали Карл, а второго Отто. В душе я не доверял им и удивлялся, почему наши командиры такие доверчивые. Ведь немцы могли передумать воевать на стороне Советской Армии. Хотя, я вспомнил, что Отто и Карл участвовали, как и все, в атаке на хутор, когда в бой вёл генерал Галицкий. Они имели шанс погибнуть, или сбежать. Но тяжёлое испытание они выдержали. Во вражеской форме, пока не рассвело, мы обошли стороной два ближайших хутора, откуда доносилась немецкая речь. Потом Сергей завёл нас в лесок, где мы, не обращая внимания на осенний холод, легли спать. По пути прихватили по охапке сена из стога, и этим сеном укрылись. Дежурить ни кого не оставили, спали все мёртвым сном. Проснулись часа через три от гула самолётов. Не очень высоко, в солнечном небе, двигалась большая стая Советских бомбардировщиков. Спросонья я перепугался, увидев рядом солдат в фашистской форме. Успокоился, когда узнал в офицере Винокурова. Других ребят я сразу даже не узнал. В глубоких касках они были не узнаваемы.

– Куда теперь пойдём? – спросил я Сергея.

Он сидел на смятом сене с опухшим лицом, и, зевая, озирался по сторонам. Несколько минут он думал, а потом сказал:

– Сейчас сориентируюсь по компасу и карте, а потом двинемся дальше. Ты не бойся, всё будет хорошо.

Пока он колдовал над картой, ребята перекусили, взятым с собой хлебом. Я поинтересовался у солдата, почему его прозвали «Монахом».

– Я человек верующий, поэтому и прозвали. А ты веришь в бога? – спросил он меня в свою очередь.

– Бога придумали люди, – ответил я ему.

– А почему ты до сих пор жив, ты задумывался об этом? Ведь это бог тебя хранит.

– Это лишь случайность.

– Нет в жизни ни чего случайного. Всё предначертано. Бога нельзя увидеть, но его можно почувствовать,– пытался убедить меня солдат.

Доев кусок хлеба, и сняв каску, он несколько раз перекрестился, и в полголоса прочитал молитву. Отто и Карл внимательно слушали наш разговор. Карл, дождавшись, когда Монах закончит молитву, сказал:

– Мы тоже верующие люди, католики. Вера помогла нам понять, что война это зло. Она губит наш народ, ведёт его к пропасти.

Винокуров закончил разглядывать карту и, встав на ноги, скомандовал бодрым голосом: «Подъём! Приготовиться к маршу!» Мы поднялись, отряхнули с себя сено, и пошли за Сергеем на запад к следующему хутору. По пути он напомнил, чтобы теперь все говорили только по-немецки. Перед хутором нас остановил немецкий часовой и потребовал назвать пароль. Пришлось объяснять ему, что идём второй день из окружения, продвигаемся к своим. Часовой оказался доверчивым. Винокуров спросил его: «Не знаешь где наш 1121 полк? Мы отстали от своей части».

– Здесь такого нет, я из 1049-го полка.

– А как этот хутор называется?

– «Сюттенен», – ответил немецкий солдат. От него так же узнали, что здесь располагалась рота пехоты, поэтому мы поспешили уйти. Издали заметили окопы возле хутора, других укреплений не обнаружили.

Пока шли к следующему хутору, я разговаривал с Карлом, задавал ему вопросы, которые давно хотел задать.

– Скажи, Карл, в чём сила нацистской идеологии? Почему немцы поддались нацистам?

Карл немного смутился от такого вопроса, но постарался мне объяснить:

– Во-первых, не все немцы поверили в эту идеологию, – стал говорить он по-немецки, – во-вторых, творцы нацизма ссылались на видных учёных, выставляли свою идеологию, как научно обоснованную. Учёные обнаружили захоронения древних людей высокого роста, около двух метров, и назвали их Арийцами. Установили, что они были светловолосые, голубоглазые, очень развитые физически. Первоначально их обнаружили в средней Азии, затем в других местах, в том числе и в Европе. Предполагали, что появились Арийцы в горах Тибета, а оттуда постепенно переселялись через среднюю Азию в Европу. Нацисты считают, что Арийцы самая совершенная и развитая раса, что они создали все древние цивилизации, в том числе Египетское и Римское государство. Но с веками Арийцы перемешались с другими менее развитыми народами. Поэтому, нацисты хотят возродить Арийскую расу искусственно. Они планируют уничтожить не полноценные народы, а немцам завоевать мировое господство. Немцы, согласно их учению, более чистая нация, сохранившая черты Арийцев. Не случайно в эсесовцы берут, в основном, высоких и светловолосых людей. Многим немцам понравилась идеология фашизма, ведь приятно ощущать себя самым лучшим. Гитлер обещал, что у каждого немца будет много рабов, и каждый станет богатым хозяином.

– Вначале ты тоже верил фашистам? – спросил я Карла.

– Скажу честно, верил, – смущённо произнёс Карл.

– И когда перестал верить?

– Это произошло в концлагере. Я не смог воспринять, как должное, издевательства над военнопленными. Ужасно видеть все эти жестокости. Я не смог, и однажды вслух высказал возмущение своему напарнику Отто. Он оказался единомышленником, и мы решили действовать.

– А какие были издевательства над пленными? – вновь задал я вопрос.

– Лучше не спрашивай. – Ответил Карл. – Мне хочется забыть тот ужас, который пришлось видеть.

– Ну не бойся, расскажи, – не унимался я.

– Например, провинившихся узников, зимой, выгоняли на мороз, обливали водой, и люди умирали от холода в мучениях.

Последние слова Карл говорил со слезами на глазах, и я не стал больше любопытничать. Кроме того, время для разговоров истекло, так как наша разведгруппа вышла к очередному хутору. Подбирались к нему осторожно, пытаясь выяснить, есть ли там солдаты. Из-за кустов Винокуров смотрел в бинокль, а я в оптический прицел своей винтовки. Все взяли в разведку трофейные автоматы, а мне велели взять мою снайперскую винтовку. Ведь немцы тоже, при необходимости, пользовались трофейным оружием. Вполне нормально, что у меня, у немецкого солдата, была советская винтовка.

Винокуров, глядя в бинокль, высказал сомнение:

– Наверное, здесь военных нет. Ни кого не видно, и лошадь гуляет без привязи, какая-то приблудная, ест сено из стога. А ты ни кого не заметил?– спросил он меня.

– Нет, не заметил, – ответил я, и предложил. – Давай подожгу стог зажигательной пулей. Если в доме кто-то есть, то выбегут на пожар.

– Это не подходящая идея, – возразил Сергей, – надо кому-то из нас сходить туда, ведь мы в немецкой форме.

Сходить вызвался Отто. Он предположил, что там, может, найдёт что-нибудь поесть, сало, или ветчину. Все мы уже проголодались, так как взяли с собой хлеба совсем мало. Винокуров разрешил ему сходить. Мы видели, как он спокойно вошёл в дом, но долго не выходил. Тогда Сергей велел мне и Монаху сидеть в засаде, а сам вместе с Карлом, пошёл на хутор.

– Если мы тоже задержимся, и ты почувствуешь опасность, то поджигай сено в стогу, – уходя, дал он мне указание.

Начались томительные минуты ожидания. У Монаха были часы, и он смотрел на них, когда пройдёт полчаса. Пока ждали, то неоднократно слышали далёкую канонаду. Вблизи было тихо, а там шли бои. Несколько раз в небе пролетали самолёты, и наши и фашистские, ведь погода была лётной.

– Нет их, давай стреляй по стогу, – озабоченно вздохнул Монах, глядя на часы. Я зарядил в винтовку патрон с зажигательной пулей и выстрелил в стог, но сено не загоралось.

– Почему не зажигается? – удивился Монах. – Может, у тебя патрон отсырел?

– Такое не бывает, – возразил я, и зарядил второй патрон, последний, из зажигательных. «Если опять сено не загорится, то придётся нам идти на выручку», – мелькнула в голове мысль. От второй пули сено быстро вспыхнуло. Огромное пламя почти без дыма, наклонилось в сторону кирпичного дома, в котором находились наши товарищи. Слух улавливал треск горящего сена и ржание испуганной лошади, отбежавшей в сторону. Затем, с криками о пожаре из дома выскочили человек семь солдат. Среди них наших ребят не было. Я застрелил из снайперской винтовки двоих, а остальные убежали. Стог быстро прогорел, и мы с Монахом пошли к дому, выручать своих товарищей.

Осторожно вошли в крыльцо, прислушиваясь, что там внутри. За дверями голос Винокурова уговаривал кого-то по-немецки:

– Успокойся, положи карабин, мы тебе ничего не сделаем…

Монах, нахлобучив каску, резко открыл дверь, и вошёл в комнату, с автоматом наизготовку. Я последовал за ним. В углу, на чёрном, кожаном диване сидели наши трое разведчиков, со связанными руками, а, напротив, с карабином стоял немецкий солдат, молодой парнишка, бледный от волнения.

Он не успел отреагировать, и Монах выхватил у него карабин. Парнишка задрожал от страха, а Карл успокоил его, сказал, что мы ему ничего не сделаем.

– Мы быстро уходим отсюда, – сказал Винокуров, когда развязали ему руки.

– Надо поесть, суп остывает, – умоляли голодные разведчики.

На столе стояли тарелки с супом, который не успели съесть сбежавшие немцы, суп ещё дымился, а кроме него я увидел нарезанную ветчину и хлеб. Винокуров был тоже голодный, поэтому согласился ненадолго задержаться. А парнишку решили сразу отпустить; ему было шестнадцать лет, и за него очень просили Отто и Карл. Пока ели, ребята рассказали, как всё произошло.

Когда Отто вошёл в этот дом, немцы его сначала приняли за своего, но допросив, поняли, что это либо дезертир, либо русский разведчик. Отто не стал отрицать, надеясь, что его другие разведчики выручат, и попытался склонить этих немцев перейти на сторону Советской Армии. Мол, Гитлер маньяк, и не стоит за него погибать, и, что русские всё равно победят. Среди немцев, находившихся в этом доме, большинство были настроены дружелюбно к агитатору, но не все. Гитлер недавно издал приказ, расстреливать на месте каждого военного, кто захочет сдаться в плен, или перейти на сторону противника. Согласно приказу, даже рядовой солдат мог застрелить генерала. Поэтому, немцы друг друга боялись.

Я обратил внимание, что в доме с восточной стороны окна были узкие, как бойницы, а с других сторон нормальных размеров. Стены были метровой толщины. Наши немцы объяснили, что правительство Восточной Пруссии с семнадцатого века, доплачивало крестьянам в приграничных районах за такие толстые стены. По закону окна в домах и скотных дворах должны быть узкими. Такие меры принимались на случай войны. Восточная Пруссия с древних времён часто воевала со своими соседями.

Быстро перекусив, я прилёг на чёрный диван, чтобы отдохнуть хотя бы пятнадцать минут, пока разведчики доедают ветчину. Спать я хотел сильнее, чем есть, поэтому, как прилёг, так и уснул. Сказалось постоянное недосыпание. Не зря в Армии ходила шутка: «солдат может спать даже в луже».

Тем временем, немцы, сбежавшие от нас, опомнились и открыли огонь из стрелкового оружия по западным окнам дома, в котором мы засели. Разведчики выбежали на улицу, чтобы уйти от нападавших, и успели только крикнуть мне, чтобы я тоже уходил. Но я крепко спал и ничего не слышал, даже стрельбы. Винокуров понял, что я остался в доме, и приказал остальным ребятам принять бой, не давать противнику занять дом.

Одному из нападавших, удалось подобраться к дому со стороны сада, и бросить гранату в окно комнаты, где я спал. Разведчики храбро сражались и отогнали от дома немцев. Стол, за которым мы обедали, был разбит взрывом в щепки. Спинка дивана тоже была вся в дырах от осколков. Ребята вбежали в дом узнать, что со мной случилось. Я лежал как мёртвый, без признаков жизни. Винокуров проверил пульс и сказал, что я жив. Мне сделали искусственное дыхание, и я очнулся. Ребята были очень удивлены, когда я встал с дивана без единой царапины. Мне казалось, что я спал, но они говорили, что я был без сознания.

Моя голова кружилась, я шатался как пьяный, и Монах поддерживал меня, когда мы выходили из дома. Нападавшие на нас немцы, скрылись, стрельба закончилась, и Карл зашёл в сад посмотреть, кого он там подстрелил, может, этот немец ранен, и ему надо помочь. Оказалось, что он убил того парнишку, которого мы отпустили с миром. Он не понял наших добрых намерений и бросил в окно гранату. Карл очень переживал, о случившемся, и говорил:

– Не надо было этому парню лезть не в свои дела, затуманили ему голову фашисты…

Отто тоже расстроился, и рассуждал:

– Мне не понятно, как удаётся одному человеку заставлять миллионы людей убивать друг друга. Наверняка Гитлер связан с дьяволом…

Эти немецкие парни были честными людьми, попавшими в мясорубку войны. Они не пошли по течению, как многие другие, а поступали так, как им подсказывала совесть.

В Восточной Пруссии было хорошо развито земледелие: вокруг хуторов поля окаймляли лесные полосы, чтобы удерживать снег зимой, низкие болотистые места осушались с помощью мелиоративных систем.

Из хутора мы сразу же пошли в лесную полосу, где можно укрыться от посторонних глаз. Мы опасались, что фашисты будут нас преследовать. Во время пути у меня из носа пошла кровь, но не долго. Ребята сделали вывод, что у меня лёгкая контузия.

– Раз ты контужен, может нам вернуться в полк? – спросил меня, с озабоченным видом Винокуров.

Я отказался, и Отто взял мою винтовку, чтобы я шёл налегке, потому что меня шатало от слабости. Винтовка действительно была тяжёлой, по сравнению с немецким автоматом. Отто это сразу почувствовал, когда взял её, хотя он был крупным и физически крепким человеком. По заданию командира дивизии, нам надо было дойти до реки Роминте, это примерно пять километров. Для нас, уставших, это длинный и тяжёлый путь, тем более – надо вернуться обратно, к 16 часам, сегодня же.

Сначала мы старались не попадаться на глаза немецким военным. Шли по лесным полосам, но потом вышли на бетонную не широкую дорогу, соединяющую несколько хуторов. Просёлочных грязных дорог, как у нас здесь не было. Хорошие дороги позволяли немцам и нам быстро перебрасывать войска с одного места на другое.

По этой дороге, на которую мы вышли, отдельными группами, двигались беженцы. Они везли на лошадиных повозках, и на ручных тележках своё имущество, всё, что было жалко оставлять. Тут можно увидеть и швейные машинки, и детские коляски с игрушками. Среди беженцев шла небольшая группа солдат, без офицера, одни рядовые. Мы незаметно поравнялись с ними и разговорились. Оказалось, что они направлялись в полевой госпиталь своим ходом, все болели простудой. Мы им сказали, что тоже идём туда, но не знаем, где он находится. Эти солдаты обещали нам помочь найти госпиталь, ведь один из них оказался местным жителем и знал все дороги. В разговоре мы спросили, из какой они части. Солдаты сказали, что они из 547-й пехотной дивизии. Так, общаясь с немцами, мы узнавали расположение полков и дивизий противника, которые воевали на нашем участке фронта. Выяснили так же, что у немцев упадническое настроение, большинство из них не верят в свою победу. Не помогала им и пропаганда Геббельса, который обещал скорейшую победу за счёт применения нового, секретного оружия. Геббельс также запугивал свой народ, что если русские победят, то всех немцев переселят из Германии в Сибирь.

С немецкими солдатами разговаривали, в основном, Сергей, Отто и Карл. Мы с Монахом, как нам и велели, говорили мало, только в случае необходимости. Ведь у нас был заметен акцент, мы лишь отвечали на вопросы короткими фразами. За разговорами мы дошли до реки «Роминте», и обнаружили на западном берегу мощные оборонительные укрепления, замаскированные от разведки с воздуха. Обратно пошли другой дорогой, чтобы узнать новые сведения. В свой полк мы пришли вовремя. К моему удивлению, Винокуров нашёл то место, где мы спрятали своё обмундирование и документы. Результатами нашей разведки командир дивизии был не очень доволен. У него имелось много неясностей по поводу наличия сил у противника, и он ожидал, что мы приведём хорошего «языка». Полковник Шеренгин был интеллигентным и добрым человеком, поэтому ругать нас не стал, видел как сильно мы устали, и велел отдыхать.

16 – Норвежский нож и парабеллум

Вечером того же дня личному составу полка организовали помывку, в специально установленных для этого палатках. Вернувшись из разведки, я крепко спал во взводе снайперов и меня разбудил Костя Смирнов, чтобы идти мыться. Я с трудом проснулся и сел, но от недавней контузии, боль ударила мне в голову, в глазах потемнело. Состояние было тяжёлое: головокружение, тошнота, однако мыться надо, ведь я не был в бане со времени учёбы в снайперской школе. Всё тело чесалось из-за вшей. Иногда удавалось ополоснуться где-нибудь у пруда, или на речке, но это разве можно сравнить с баней. И сейчас мне хотелось лечь и уснуть, но я пересилил себя и с трудом пошёл вслед за Костей.

Мылись солдаты в нескольких палатках, в которых установили по две печки-буржуйки, и на них грели в больших казанах воду. Посреди каждой палатки вырыли канавки для стока воды, на землю положили брезент, чтобы ноги не зябли. Вода была привозная, и её выдавали ограниченно – по десять литров на человека, но и этому солдаты были рады.

Когда я вошёл в палатку, то сначала показалось жарко, а, раздевшись, почувствовал, как дует со всех сторон, особенно от двери, застёгнутой на пуговицы. Мылись одновременно несколько человек, из тазиков, имевшихся в полковом имуществе. Ни каких скамеек в палатке не было, тазики ставили на землю. От печки один бок припекало, а другой бок замерзал – вот так и мылись. После бани нам выдали чистое нательное бельё, а гимнастёрки и другое обмундирование оставалось прежним, поэтому вшей вывести не удалось. Но всё равно стало легче.

––

Рано утром полк подняли по тревоге, и мы отправились дальше на запад. За ночь я хорошо выспался и чувствовал себя вполне нормально, даже забыл, что собирался идти в медсанбат, лечиться от контузии. О ней мне всё же временами напоминала головная боль, которая быстро проходила.

Батальоны устремились вперёд при взаимодействии с танковым полком. Все пехотинцы сидели на броне танков, а остальные, вспомогательные подразделения, в том числе снайперский взвод, передвигались на машинах, по хорошим дорогам. Танки и пехота расчищали нам путь, быстро устраняя препятствия в виде незначительного сопротивления противника. Нашу пятую гвардейскую стрелковую дивизию направили в сторону города Гольдап, не в том направлении, куда мы ходили в разведку. Добытые нами разведданные пригодились другой дивизии.

Снайпера ехали в кузове автомашины «полуторки», и строили свои предположения о том, почему нас направили на Гольдап.

– Я считаю, что нашей дивизии поручат штурмовать бункер Гитлера, – рассуждал Санька. – Ведь от Гольдапа до города Растенбурга проходят две дороги: железная и шоссейная. Я это у Колюхи на карте видел.

Сержант Салов не согласился с ним и попросил меня:

– Старшина, посмотри, пожалуйста, на карте, сколько километров нам надо проехать до Растенбурга.

Я достал из противогазной сумки свою потрёпанную карту и стал по масштабу прикидывать расстояние.

– Крюк получается большой, – пояснил я. – До Гольдапа сорок километров, и от него до Растенбурга больше семидесяти. Гитлер не будет нас ждать в своём «волчьем логове», а в случае приближения наших войск улетит куда-нибудь на самолёте.

– А что, действительно немцы назвали ставку Гитлера «волчье логово»? – спросил Мишка «Студент».

– Да, именно так – ответил я. – В газетах давно об этом писали.

– Все фашисты волки, – в свою очередь пошутил Санька.

(Из энциклопедии В.О.В.) «Wolfschanze» – «Волчье логово» условное наименование места расположения ставки Гитлера в Восточной Пруссии, это в 1 км. от города Растенбург (Кентшин) Железобетонные бункеры, наполовину вкопанные в землю. 20 ноября 1944 года Гитлер бежал в Берлин и приказал все сооружения взорвать.

Наш разговор прервался из-за разгоравшегося впереди боя. Слышались раскаты орудийной стрельбы, и трескотня пулемётов. По краям дороги, по которой ехали наши машины, рос лес. Деревья почти полностью сбросили свои листья, и стояли серой стеной, печально покачивая ветками под порывами ветра. Колонна остановилась, и солдаты спрыгнули с машин, рассредоточились по лесу.

Мы со снайперами тоже вошли в лес, ожидая дальнейших распоряжений. Осенние запахи, знакомые мне с детства, напомнили о родном крае, о Даниловской природе. В небе собирались стаи грачей, улетающих на юг. Их шумный галдёж был таким знакомым, что защемило в груди, хотелось представить, что я нахожусь где-то не далеко от дома. Но мою фантазию останавливал нарастающий грохот боя. Видимо, от этого грохота, грачи быстро улетели, а вместо них в небе появились немецкие самолёты.

Автомашины быстро отогнали с дороги в лес и замаскировали специальными сетками, набросив ещё сверху ветки деревьев.

Набивая самокрутку табаком, Салов задумчиво произнёс:

– День ещё только начинается, а драка уже в разгаре… Что-то будет к вечеру…

– Может, и не доживём до вечера, – продолжил эту мысль Гриша.

Со стороны дороги крикнули: «Всем получить паёк!» И мы с готовностью пошли туда. Сразу в желудках засосало, ведь сегодня не завтракали. На дороге стояла, только что подъехавшая машина с ящиками в кузове, наполненными хлебом и консервами. Солдатам выдали суточный паёк и все тут же, в лесу позавтракали, оставив часть пайка на обед и ужин.

К полудню наша дивизия с боем вышла к реке Роминте, только километров на двадцать южнее и выше по течению, от того места, где мы были в разведке.

Снайперский взвод пока в дело не подключали, и мы шли в хвосте вместе со штабом и ротой разведчиков.

После недавнего боя часто встречалась разбитая и покорёженная техника. Ребята обратили внимание на подбитый советский танк, от него ещё шёл дымок. Полчаса назад бой закончился, и танк теперь стоял с повёрнутой башней и разбитой гусеницей, возле которой лежал убитый танкист. Его обгоревшее обмундирование свидетельствовало о том, что он покидал горящую машину и затем вражеская пуля, или осколок, оборвали его жизнь. Второй танкист перед смертью успел отползти от горящего танка на несколько метров. Снайпера остановились и сняли каски.

– Вечная память нашим товарищам, – опустив голову, сказал Салов, и, глядя на лежащего в не удобной позе танкиста, добавил:

– Хороший был парень. Мы с ним давно знакомы. Я часто с ним ходил в атаки, когда в пехоте служил и находился в танковом десанте. Танк он водил замечательно

Сержант склонился над танкистом и взял его документы, чтобы передать командованию. Я не знал, что надо говорить в таких случаях, да и не смог бы ничего сказать, потому что горло сдавило, и к глазам подступили слёзы.

Саня заметил моё состояние и громко сказал:

– Давайте не будем причитать, и оплакивать убитых. Мы не бабы. Пойдёмте дальше, а то отстанем от своих.

––

На противоположном берегу реки немцы хорошо укрепились, и дивизия остановилась. Командир полка приказал мне распределить снайперов вдоль фронта по берегу, протяжённостью около километра. Мне тоже надо было находиться вместе со своими бойцами, и я выбрал более других знакомую мне снайперскую пару, состоящую из Сани и Гришы. Моё душевное равновесие стало не устойчивое, сказывалась контузия. С этими бывалыми солдатами я чувствовал себя увереннее.

Берега реки Роминте здесь не крутые, как ниже по течению, а пологие. Мы выбрали место для засады за кустами на небольшом склоне, в двадцати шагах от воды. Пробирались туда осторожно, в масхалатах, чтобы немцы не заметили. Их траншеи и ряды колючей проволоки виднелись на том берегу. На левом фланге слышался гул боя. Издалека, автоматная трескотня, напоминала треск сухого хвороста, подброшенного в костёр. Среди этой плотной стрельбы выделялись чёткие и строгие пулемётные очереди. На нашем участке фронта частой перестрелки не было.

Снова рыли ячейки, проклиная солдатскую долю. Саня вырыл яму по пояс и решил, что достаточно.

– Всё, хватит, не зимовать же мы здесь собираемся.

Он улыбнулся краешками губ, глядя на меня, как я вяло копаю, и предложил:

– Давай подсоблю, а то нашему командиру как-то не к лицу в земле копаться.

Я почувствовал себя неловко и смущённо проговорил:

– У меня после контузии слабость, и голова что-то разболелась, поэтому и отстаю от вас.

Мой окопчик был вырыт только по колено. Немцы периодически стреляли, и приходилось копать то лёжа, то пригибаясь, возможно, они нас за кустами, сбросившими листья, заметили.

Поплевав на ладони, Саня начал углублять мой окоп, а я лежал рядом, так как вдвоём копать было тесно. Он ловко орудовал короткой сапёрной лопаткой, выбрасывая наверх песчаный грунт. Гриша тоже закончил обустраивать свой окоп и подобрался к нам.

– Как крот роет, – кивнул он в сторону друга, наблюдая за его проворной работой. Гриша нравился мне своей простотой, его круглые глаза преданно смотрели на меня. Саня тоже стал мне близким человеком, хотя первое впечатление о нём было не очень хорошее. Он был упрям и остёр на язык, однако пользовался большим авторитетом не только во взводе, но и во всём полку, был очень общительным, имел много друзей.

Я смотрел, как он копает и обратил внимание на проступающую седину, на его висках. «Видать пришлось страху натерпеться, от того и поседел», – подумал я и спросил, когда он закончил работу:

– Саня, а ты давно воюешь?

– С сорок второго года, от самой Москвы топаю и всё пешком, – с присущим ему юмором ответил он.

– А в снайперском взводе, сколько времени состоишь?

– За месяц до твоего прихода перевели. А до этого всё в пехоте матушке служил. Я ведь с Алтая. С детства охотничьим делом занимался – вот и зачислили меня в снайпера. Гришка тоже охотник, он из Сибири. Ты ведь из Иркутской области? – уточнил Санька у друга, вылезая из окопа. Григорий утвердительно кивнул головой и показал на фляжку, висящую на ремне у Сани.

– Когда твой спирт пробовать будем?

– Хоть сейчас, только воды нет, запивать нечем…

Пить спиртное в боевой обстановке по всем инструкциям снайперам категорически запрещалось, но я не мог ребятам запретить, потому что один раз уже разрешил. Они это поняли и пользовались моим слабым характером. Несмотря на то, что я их командир, они ещё предложили мне на реку за водой сходить. Григорий дал мне свою пустую фляжку, и я согласился, неудобно было отказаться, подумают, что трушу. Путь к реке очень сложный, немцы близко и могут заметить. Я выбрал длинный, но менее опасный маршрут, по руслу ручья, который был притоком реки левее от нашего места.

Благополучно я дополз до воды, и в камышах увидел убитого немецкого офицера. У него на ремне висел нож в ножнах, и я взял его себе. Заодно снял с ремня кобуру с пистолетом и сумку с патронами. Лицо немца было молодое и симпатичное. Я старался на него не смотреть, но всё равно его лицо отпечаталось у меня в памяти. Он долго являлся в моё сознание, когда я пользовался его вещами, и это портило настроение.

Воду я во фляжки набрал, и, вернувшись, стал показывать ребятам свой трофей. Они мне искренне позавидовали: нож оказался старинным, норвежским, из очень качественной стали. Этим ножом я потом даже брился. Он постоянно висел у меня на ремне в ножнах, и в самом конце войны я его потерял, остались только ножны. Пистолет, «парабеллум», тоже был ценным трофеем. Я о нём не мог даже и мечтать. У нас в полку такие пистолеты имелись лишь у троих или четверых человек.

– Колька, ты молодец, что добыл редкий трофей, – воскликнул Санька, – это событие надо отметить!

Парни налили понемножку спирту в котелки, моим трофейным ножом открыли банку американских мясных консервов и приготовились выпить.

– Подождите, – остановил я их, – вдруг спирт отравлен. Ведь ты, Санька, спирт нашёл где-то случайно, в немецкой бутылке, верно?

– Его уже пили, не бойся, можешь и ты попробовать, – успокоил меня Санька. – Спирт тебе поможет от контузии – это испытанное лекарство.

Я решил выпить, чего бояться – всё равно убьют, не сегодня, так завтра. Я уже смирился со своей судьбой и готов был умереть, такая обречённость снижала страх, иначе можно сойти с ума, если постоянно бояться. Как бы в подтверждение моих мыслей, у самого уха просвистели пули. С вражеской стороны усилилась беспорядочная стрельба. Мы вынуждены были слезть в мой окоп и там выпивать, сидя на корточках, поскольку окоп не глубокий. У нас за спиной, на берегу, в траншеях, расположились гвардейцы первого батальона. Они тоже открыли ответный огонь по немцам, и те быстро успокоились. Сидя в окопе мы разговорились. Саня поковырял пальцем песчаную стенку окопа и задумчиво произнёс: «Эх, сколько я земли перерыл, пока воюю…»

– А где тебе пришлось рыть свой первый окоп? – спросил Гриша.

– Каждый солдат помнит свой первый бой и первый окоп. Было это возле подмосковной деревни. Земля тогда была замёрзшая, сапёрная лопатка звенела, даже искры летели от ударов о землю.

Я боялся, что товарищи захотят ещё выпить, и хотел оказать этому сопротивление, но они поели, покурили и сами решили начать работать.

– Пора за дело, – сказал Санька, и мы, выбравшись из окопа, спрятались за кусты. Так было заранее задумано. Наблюдать за противником из засады пришлось не долго. С немецких позиций к реке перебежками пробирались четверо солдат.

– Фрицы водички захотели, – полушёпотом произнёс Санька, – вон и термос волокут…

Мне надо было перехватить у Саньки инициативу, и я в полголоса скомандовал:

– Двоих первых я беру на себя, третьего застрелит Саня, а четвёртого Гриша. Ясно?

– Так точно, товарищ командир, – почти хором тихо ответили парни.

Немцы ползком пробирались по склону берега, их хорошо было видно. Серые фигуры выделялись на фоне осенней, жёлтой травы. Меня снова начала мучить жалость, быть может, это хорошие люди, а мы их убьём. Но в ответ таким мыслям я вспомнил убитых танкистов, которых мы недавно видели. Они покидали горящую машину, а эти немцы их не пожалели и застрелили.

Наши выстрелы прозвучали как приговор, словно единая автоматная очередь. Все четверо фашистских солдат лежали не подвижно.

Предчувствуя, что будет ответ с той стороны, я дал команду укрыться в окопах. Спрятались мы своевременно. По нашим кустикам немцы сначала стреляли из пулемёта, а затем послышался вой мин, уже знакомый мне с предыдущих боёв. Взрывы подняли столбы земли в десяти метрах от нас.

– Надо уходить! – крикнул я, и первым побежал в сторону траншей батальона. Снайпера последовали за мной. Траншеи находились не далеко, и мы благополучно добежали, не смотря на пулемётный и миномётный обстрел. Результаты нашей работы необходимо было отметить в снайперских книжках, поэтому мы обратились к первому попавшемуся нам на глаза офицеру. Он стоял в траншее в фуражке, не опасаясь быть замеченным вражескими снайперами. Им оказался тот самый старший лейтенант, который хотел меня расстрелять за сочувствие раненому немцу. Я его сразу узнал, он меня тоже. Когда мы к нему обратились, то он возразил, разводя руками:

– Я же не видел ваших действий. Найдите свидетелей, тогда подпишу.

– Ты мне не веришь? – возмутился Санька. – Мы же с тобой третий год вместе в окопах вшей кормим!

После этих слов офицер смутился и проговорил:

– Ладно, давайте свои снайперские книжки.

Он достал из командирской сумки карандаш и стал расписываться, старательно выводя буквы. Саня ему диктовал:

– Старшине запиши двоих. Он уже около сотни Фрицев уничтожил, но не успевает результаты записывать. Бывает не до этого. Подсчитай, сколько у него сейчас записано убитых фашистов?

Офицер посчитал, шевеля губами:

– В книжке зафиксировано всего двадцать, а с этими будет двадцать два.

Затем виновато посмотрел на меня и, протягивая мне снайперскую книжку, проговорил:

– Старшина, ты не обижайся за тот случай, сам понимаешь, был пьяный.

Я не ожидал подобного извинения, заверил, что уже всё забыто, и мы пожали друг другу руки. В книжке я прочитал его подпись «Капитан Карпов». Такая же фамилия была у маминой дальней родственницы в Данилове, поэтому я запомнил его фамилию. Сразу я не обратил внимания на погоны Карпова. На них красовались четыре звёздочки капитана. Оказалось, что он теперь капитан и командует батальоном, вместо погибшего Озерова. На войне многие офицеры быстро продвигались по служебной лестнице, и могли дослужиться до высокого звания, если повезёт и не убьют.

17 – Дважды мог погибнуть

В город Гольдап наша дивизия не входила. Его штурмовали другие части. Двадцать первый полк теснил немцев вдоль железной дороги, ведущей в Растенбург.

Я ехал на штабной автомашине в кузове, крытом брезентом, по шоссе параллельно железнодорожной насыпи. Колонна остановилась в небольшом посёлке, а по Российским понятиям в деревне, так как домов здесь было не больше двадцати. На краю этого населённого пункта находилась производственная мастерская, во дворе которой стояли два комбайна и другая сельхозтехника. Дома тут были, в основном, кирпичные, от боевых действий они почти не пострадали, лишь на некоторых крышах я заметил расколотую пулями черепицу. Исполняющий обязанности командира полка, майор Котов, приказал устроить командный пункт и штаб в крайнем доме. Разведчики обследовали все дома и доложили, что жители ушли.

Не успели мы разгрузить штабное имущество, как радисты принесли радиограмму с приказом от Галицкого: «Отступить на исходные позиции». Котов по радио пытался связаться с ушедшими вперёд батальонами, но связи с ними не было. Тогда он отправил несколько человек из разведроты найти батальоны и вернуть их сюда.

Я спросил майора, что делать теперь снайперам, и он велел мне подождать в штабе, до выяснения обстановки. Имущество полностью с машин разгружать не стали, сгрузили лишь самое необходимое, возможно, придётся менять дислокацию.

Пока я отдыхал, сидя на диване, в дверях появился подполковник Приладышев. Вид у него был посвежевший, он только слегка прихрамывал.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – бросился ему на встречу Котов. – Быстро вы подлечились.

Приладышев радостно обнял его, затем стал обниматься со всеми, кто находился в комнате, в том числе и со мной. Он смущённо сообщил:

– Я самовольно покинул госпиталь, хотя врачи меня ещё не спешили выписывать. Рана моя почти зажила…

Приладышев после этих слов снял сапог и показал нам забинтованную ногу, на чистом бинте виднелась кровь.

– Пустяки, заживёт… – произнёс он. – Рана не значительная.

– А что с командиром дивизии? Где он лечится? – спросил Приладышева начальник штаба Соколов.

– Он лечится в том же госпитале, где лечился я, – пояснил подполковник,– когда его выпишут не известно.

– Хорошо отдохнули? – вновь поинтересовался Соколов.

– Надоело валяться, все бока отлежал. Единственная была радость – это молоденькие санитарки вокруг. Смотреть на них приятно. Ущипнёшь иную девицу за заднее место, и душа радуется. Много ли старику надо…

За разговорами прошло больше часу. Котов забеспокоился, что отправленные на поиск батальонов солдаты, не возвращаются.

– Может батальоны попали в окружение? – предположил он.

– Вряд ли, – уверенно проговорил Соколов. – Если бы они попали в окружение, то нам было бы слышно шум боя, но пока тихо.

– Сержпинский, может, ты сходишь до следующей станции? – вопросительно посмотрел на меня Майор. – Это километра три. Если их там нет, то возвращайся назад.

– А что, больше послать некого? – вмешался Приладышев.

– Да ладно, схожу, – согласился я и вышел на улицу. Мне не хотелось ставить в неловкое положение Котова перед Приладышевым.

День заканчивался, сгущались сумерки, и стало подмораживать. Я шёл по железной дороге быстрым шагом, чтобы не озябнуть. С северной стороны от Балтики дул холодный, сырой ветер. Пройдя расстояние с километр, я озяб и решил пробежаться. Как только прыгнул со шпалы на шпалу – раздался выстрел, и я почувствовал, ожёг около головы. Шапка упала. Мне удалось быстро скатиться с насыпи с противоположной стороны выстрелу. Стало понятно – стрелял снайпер. Пробежав вперёд, я выглянул из-за насыпи. Немец, наверное, решил, что убил меня, и спокойно вылезал из воронки от снаряда. Он находился в тридцати метрах от меня, и я сразу выстрелил. Мой не состоявшийся убийца упал вниз лицом, словно залёг, и не шевелился. Я боялся, что он притворяется, зарядил патрон с трассирующей пулей и сделал контрольный выстрел. Было видно, что пуля попала ему прямо в голову, затем я пошёл смотреть его винтовку. В снайперской школе нас учили стрелять из трофейных снайперских винтовок. И надо отметить, что наша винтовка стреляет дальше и более прицельно, но у немецкой винтовки мне нравилось то, что она была на килограмм легче нашей. Мне приходилось много ходить пешком, из батальона в батальон, поэтому я взял его винтовку и патроны к ней, давно о такой мечтал. Вернулся за шапкой и обнаружил на ней дырку. Снайпер промахнулся во время моего прыжка по шпалам. Дальше я пошёл по шоссе.

Становилось темнее, и меня охватил страх, всё же шёл один в чужом не знакомом, месте. За каждым придорожным кустом чудился вражеский снайпер. Но вот из-за поворота, вдали появилась колонна солдат, были слышны громкие голоса, но слов не разобрать. Я посмотрел в свой бинокль, чтоб понять, кто это, наши или немцы. Бинокль сильно увеличивал, в идущем впереди колонны человеке, я узнал капитана Карпова. Моё сердце радостно застучало: «свои».

Поравнявшись с колонной, я спросил Карпова:

– Какие здесь в колонне батальоны? Вас ищет командир полка.

Карпов сказал мне, что об этом знает от посыльных, и что идут назад только два батальона, а третий, вместе с ротой сапёров на станции. Они сильно пьяные и не могут идти.

– Почему же так произошло? – удивился я.

– На станции обнаружили цистерну со спиртом, вот они и накушались, – объяснил капитан.

В разговоре я заметил, что капитан, и другие солдаты, были тоже выпивши. Поэтому они и разговаривали возбуждённо и громко. Свою прежнюю снайперскую винтовку, ставшую лишней, я отдал знакомому солдату. Он давно просил меня принять его во взвод снайперов.

Затем ко мне подошёл один из разведчиков, которого посылал майор Котов искать батальоны. Я попросил его, чтобы он сходил со мной на станцию, а то одному неповадно. Тот согласился. Его фамилия была Рябов.

Приблизившись к станции, мы услышали редкие выстрелы и лай собак. Рядом со станцией располагался такой же по размеру населённый пункт, как и предыдущий. Навстречу нам попались два пьяных бойца.

– Что там за стрельба? – спросил я.

– Да просто ребята резвятся, – ответили они и спросили, кто мы такие. Мы сказали, что посыльные от майора Котова, и что надо срочно третий батальон с этой станции эвакуировать.

Солдаты проводили нас до той самой цистерны, в которой нашли спирт. Из неё, через пулевые отверстия, струилась жидкость, а красноармейцы терпеливо ждали, когда она нальётся в подставленную тару. Вокруг я увидел много лежавших бойцов, уже напившихся не в меру. И те, что передвигались на ногах, тоже были готовы свалиться.

Я воспользовался случаем, и наполнил свою фляжку спиртом. В другом вагоне, как подсказали солдаты, находились продукты. Мы с Рябовым набрали полные вещмешки печенья, сигарет и консервных банок со шпротами. На картонных коробках было по-немецки написано, что это подарки солдатам от женщин Берлина.

Я перевёл Рябову, и он пошутил: «Всё правильно, Мы тоже солдаты. Значит, подарки нам адресованы».

С новым командиром третьего батальона, старшим лейтенантом Борисовым, я уже был знаком. Когда я его отыскал, то совсем стемнело. Он оказался не трезвее своих солдат. К нашему удивлению, на станции горели электрические фонари на столбах. Советская армия неожиданно здесь появилась, и немецкое командование не успело отреагировать.

При тусклом освещении мы стояли на перроне под фонарём и разговаривали. Я начал убеждать командира батальона, что надо срочно эвакуировать солдат назад.

– Это приказ Приладышева, – говорил я. – Он вернулся из госпиталя, и может отдать тебя под трибунал, если что-нибудь случиться.

– А что может случиться? Наши танки прогнали немцев к чёрту на кулички. Их даже не слышно,– успокаивал меня, раскрасневшийся командир батальона.

– У нас нет никого на флангах, – продолжал я объяснять ситуацию, – батальон могут окружить и пьяных солдат передушат голыми руками.

Борисов призадумался и сказал:

– Попытаюсь найти машиниста из местных жителей. Гражданские не все сбежали. Может быть, на поезде батальон доставим в полк.

Рядом со мной стоял Рябов и, слушая наш разговор, ёжился от холода. Я тоже продрог. Когда комбат ушёл, мы решили зайти в ближайший дом, чтобы перекусить и погреться. Рябов даже успел глотнуть спирту, а мне очень хотелось попробовать консервы из шпротов. До войны, в Данилове, мы их иногда покупали. Предположив, что командир батальона не скоро решит поставленную задачу, и без нас солдаты не уедут, мы с Рябовым постучали в закрытые двери кирпичного, одноэтажного дома. Нам ни кто не открывал. Я крикнул по-немецки, чтобы открыли, и что мы ни чего не сделаем плохого. Но дверь не открывали. Тогда выстрелом из парабеллума пришлось сбить замок. Я первым вошёл в дом, подумав, что там никого нет. В темноте зажёг спичку и прошёл в прихожую. Меня обдало домашним теплом, пламя спички осветило в темноте верхнюю одежду, висевшую на вешалках. Тут я заметил детские и женские пальто и курточки. Вдруг сзади меня кто-то обхватил и начал душить. На мне было много всего навьючено, один вещмешок со шпротами чего стоил, я не мог нормально сопротивляться. «Где же Рябов?» – задыхаясь в объятиях, с ужасом подумал я. А чья-то рука, уже доставала из кобуры мой парабеллум. Но вот, нападавший человек отпустил меня, и свалился на пол.

Рябов громко выругался, осветил помещение зажигалкой и, в его руке блеснул финский нож, который он тут же вытер об одежду лежавшего мужчины.

– Я не мог стрелять в темноте, пришлось ножом, – проговорил он спокойным голосом, и затем, увидев выключатель, зажёг электричество.

Человек в клетчатой рубашке лежал неподвижно на полу, а под ним быстро растекалась лужа крови. Рябов проверил все комнаты и сказал:

– Ну вот, теперь нормально поужинаем, как культурные люди, за столом.

Первое, что мне бросилось в глаза – это чистота и уют в комнате. Обитатели этого дома, наверное, хорошо жили до войны. Мебель здесь была хоть и обычная, но новая, а в просторном буфете, за стеклом, стояло много красивой посуды. Над столом, за который мы сели, висел жёлтый, симпатичный, абажур. Я не отреагировал на случившуюся трагедию; к частым убийствам и смертям стал привыкать, достал из вещмешка трофейную еду, открыл норвежским ножом шпроты и стал есть. Рябов тоже открыл консервы своим ножом, которым только что убил человека. Финку он даже вытер плохо. Я хотел ему об этом напомнить, но промолчал, только подумал, что люди ко всему привыкают.

Ещё не успели мы закончить трапезу, как на улице кто-то крикнул по-немецки: «Ганс, ты дома? Выходи, дело есть!» Мы переглянулись и взялись за оружие. В дом, топая сапогами, вошли комбат Борисов, два солдата и немец в кожаной курточке и фетровой шляпе. Немец оторопел, увидев в прихожей, лежавшего в луже крови, хозяина этого дома.

– За что вы моего соседа убили? – воскликнул он, и его лицо искривилось от ужаса.

– Ганс был хорошим, мирным человеком, он и комара не обидит, – причитал немец. Дальше он бормотал какие-то фразы, которые я не понял.

По-немецки я объяснил ему всё, что произошло.

– Не надо, старшина, оправдываться, – остановил меня комбат.– Они первые войну начали, а на войне всякое случается…

Я перевёл слова Борисова. Фриц, так звали этого гражданского, стоял, понурив голову. Он не слышал меня, его мысли были заняты другим. Затем он снова начал говорить плаксивым голосом:

– У Ганса жена и трое детей, два дня назад он отправил их в эвакуацию, а сам остался здесь по приказу коменданта. Ведь он машинист. Где вы теперь найдёте машиниста…

– А ты кем здесь работаешь? – спросил я Фрица.

– Я простой кочегар, бросаю уголь в топку паровоза. Я никогда паровозы не водил, – объяснил немец.

Всё это я перевёл комбату и высказал своё мнение, что Фриц должен знать, как управлять паровозом, просто теоретически.

– Тогда объясни ему, – сказал комбат, – если он не повезёт нас, в поезде, за машиниста, то будет расстрелян.

Услышав угрозу из моих уст, Фриц угрюмо задумался и, в конце концов, согласился.

На станции стоял эшелон из десятка вагонов, среди которых была цистерна со спиртом. Многие вагоны оказались пустыми, и мы стали туда загружать пьяных солдат. Тех, кого не удалось привести в чувство, затаскивали на руках ходячие солдаты. Иногда заносили на носилках, словно раненых. Чтобы контролировать машиниста, мы с комбатом сели в паровоз, я в качестве переводчика. В топке паровоза разожгли с помощью дров уголь, после чего появился пар. В движение стальную машину привели не сразу, потребовалось время, чтобы Фриц разобрался в рычагах, и чтобы пар набрал силу. Наконец, поехали на восток, постепенно набирая скорость.

– Мы, даже можем на этом паровозе уехать домой, в Россию, – пошутил я.

– Не получится, – возразил Борисов. – В СССР железнодорожная колея шире на десять сантиметров, чем в Европе.

Мои нервы к концу событий требовали разрядки, и я решил глотнуть спирту. Комбат был тоже не против, составить мне компанию. Но вдруг, вспомнив что-то, он меня спросил:

– Ты, в котором часу набирал спирт?

– Наверное, около восемнадцати часов, потому что быстро темнело, – ответил я.

– Дело в том, что перед этим в цистерне утонул наш боец, – рассказал мне о несчастном случае Борисов. – Этот боец хотел ведром через люк зачерпнуть спирт и сунул туда голову. От спиртового газа он потерял сознание и свалился прямо в люк. Так что я спирт пить не буду, брезгую.

Узнав об этом, я вылил спирт из окна паровоза. Эшелон двигался медленно, со скоростью чуть быстрее пешехода. На освещённой фарами дороге, через рельсы пробежал заяц. Я подумал, что где-то здесь меня чуть не убил вражеский снайпер и рассказал комбату о моём поединке с ним.

– Тебе здорово повезло, – удивился Борисов. – Жаль, что нечего выпить по такому случаю. – Ты сегодня дважды мог погибнуть, – напомнил он мне.

Минут через двадцать, тридцать поезд подъехал к станции, где располагался штаб полка. Машиниста мы поблагодарили и отпустили домой, но идти назад ночью он побоялся, остался ждать до утра. Пьяные солдаты крепко спали в вагонах, их тоже оставили там досыпать.

Приладышев вместе с Котовым и другими штабными офицерами, ждали меня, сидя за столом, уставленным пустыми бутылками из-под трофейного пива и пустыми тарелками после закуски. Их глаза были уже сонные, но, увидев меня, они оживились и засыпали вопросами. Я рассказал всё по порядку: и о поединке со снайпером, и про пьяный батальон, и про то, как меня хотел задушить Ганс. Пришедший со мной комбат Борисов только поддакивал, и немного дополнял мой рассказ. Приладышев, объявил ему выговор за пьянство и за то, что не выходили на связь по рации.

– У нас на рации аккумулятор разрядился, – оправдывался комбат. – А выпить я разрешил по случаю праздника «седьмое ноября». Спирт крепкий, и некоторые солдаты не рассчитали своих сил.

– Седьмое ноября только будет завтра, – поправил его Приладышев. – Запутался ты Петрович в числах.

Начальник штаба Соколов, между тем, разглядывал мою трофейную снайперскую винтовку и норвежский нож.

– Молодец, старшина, – удивлённо качая седой головой, говорил он.

– Недавно воюет, а весь обвешался трофейным оружием. Таким ножом даже бывалые бойцы не могут похвастаться.

Приладышев закончил отчитывать комбата, и его строгое лицо смягчилось, когда он посмотрел на мои трофеи. Я, вдобавок, ещё разгрузил свой вещмешок со шпротами, печеньем и сигаретами. Всё это добро выложил на стол.

– Да-а-а, не ожидал я, что ты, Коля, быстро освоишься. И с виду ты, теперь, не пацан, каким выглядел первое время. Буду представлять тебя к награде.

Произнёс эту фразу Приладышев с подчёркнутым удовлетворением от моей работы. Разговаривая, все присутствующие закурили трофейные сигареты, которые я принёс. Выпуская из ноздрей дым, Соколов говорил:

– Каждый раз, когда я курю немецкие сигареты, то убеждаюсь, что наши папиросы лучше. У немцев табак гниловат. Чувствуете, гнилью отдаёт?

– Всё равно надо трофейные сигареты использовать, – возразил Котов. – Не выбрасывать же добро. (В немецкой армии были только сигареты, а в советской – только папиросы и табак для самокруток)

Затем Приладышев посмотрел на мой парабеллум и спросил:

– Патроны у тебя к нему есть?

– Да, я взял у немца патронташ, там патронов на три обоймы.

– Мне нравиться парабеллум, – продолжал Приладышев. – У него отдача меньше, чем у нашего «ТТ». И прицельность лучше. Стрелять из него можно, как из автомата, очередями. Хотя это не выгодно, патронов всего восемь в обойме. Я стреляю одиночными выстрелами. Ну ладно, пора ложиться спать, – сказал он зевая. – Ты, Николай, можешь здесь переночевать…

Я лёг в другой комнате, на кровать без матраса, подстелив свою шинель. Уснул не сразу. В голове прокручивались все события сегодняшнего дня. Вспомнил родных и свой дом: «Как бы хотел я сейчас хоть на миг оказаться дома, посмотреть, что там делается. Дал бы Саше с Вовой пострелять из оружия, вот бы обрадовались… Мне в их возрасте, тоже хотелось пострелять и повоевать. Но теперь мне почему-то воевать не хочется, а надо… Мой долг Родину защищать…»

Вспомнил, что командир полка обещал представить меня к награде: «Возможно, орден дадут…» С такими мыслями я незаметно заснул.

18 - Меня приняли в партию

В декабре истекал срок моего кандидатского стажа в члены ВКП (б). Майор Котов напомнил мне об этом, и сказал, чтобы я попросил рекомендации ещё у двоих коммунистов. Всего надо три, одну рекомендацию написал он мне сам. Другие рекомендации мне дали Приладышев и Салов. Они мне давно обещали.

Партийное собрание полка проходило в бывшем длинном производственном здании, переделанном под казарму. К тому времени дивизию перевели в другое село. Войска часто перемещали, чтобы сбить с толку разведку противника. Коммунистов и кандидатов в полку оказалось около ста человек. Все расселись на нижних нарах казармы, а президиум собрания расположился за столом в конце этого длинного помещения.

Я, конечно, волновался. Ведь будут задавать всякие вопросы, как на экзамене. В президиуме сидели Котов, Приладышев, сержант и два рядовых солдата. В повестке дня были следующие вопросы: «О боевых задачах, стоящих перед полком», и «приём в партию». По первому вопросу выступил командир полка Приладышев. Он встал с места, надел очки, и стал читать своё выступление, которое было больше похоже на лекцию.

«Товарищи!» – начал он и, взглянув на присутствующих, продолжал: «После активного наступления наш третий Белорусский фронт временно перешёл к обороне. Мы все с нетерпением ждём приказа о дальнейшем наступлении. Сейчас в полку проводится боевая и политическая учёба, прибывает пополнение. Роты и батальоны по численности приближаются к штатной норме. В целом, на советско-германском фронте, обстановка складывается в пользу Советского Союза. Вся территория нашей страны, кроме маленькой Курляндии, освобождена от противника. Военные действия ведутся в странах Восточной Европы. Для тружеников тыла появилась возможность наращивать производство и восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Положение фашистской Германии ухудшилось. Она потеряла почти всех своих союзников: Финляндию, Румынию, Венгрию. Во всех оккупированных Европейских странах усиливается антифашистская борьба. В гитлеровской армии нарастает упадническое настроение, однако противник ещё достаточно силён и способен оказывать упорное сопротивление. Группа армий «Центр», на которую Гитлер возлагает оборону Восточной Пруссии, состоит из одной танковой и двух полевых армий. Она насчитывает пятьсот восемьдесят тысяч солдат и офицеров и двести тысяч ополченцев. Нам предстоит разгромить врага и установить на его территории свободное демократическое государство с народной властью».

Далее докладчик рассказал о задачах по боевой подготовке в каждом подразделении полка. Я с интересом слушал доклад и ещё раз убеждался в том, что победа будет за нами.

«Но какой ценой добьёмся мы победы? – задавал я себе вопрос. – Увижу ли я этот радостный момент? Сколько ещё людей погибнет?»

После доклада никто выступать не стал и перешли к следующему вопросу. Первое заявление о вступлении в партию рассмотрели от погибшего младшего сержанта Голубцова. Его приняли в партию посмертно без кандидатского стажа. Когда очередь дошла до меня, то я вышел к столу президиума, как это делали другие, и приготовился отвечать на вопросы.

– По какой причине вступаете в партию? – задал формальный вопрос начальник штаба Соколов, сидевший на ближайших нарах.

– Хочу быть в первых рядах строителей коммунизма, и быть примером для беспартийных солдат в бою, – отчеканил я заученный ответ. Так же отвечали до меня и другие вступающие в партию.

Приладышев, пристально посмотрел на меня и произнёс громким голосом, чтобы слышали в конце длинной казармы:

– Скажи своими словами, что тебя побудило вступить в партию?

Я на какое-то мгновение растерялся, и мои слова получились не связанные одной мыслью. С задних рядов казармы крикнули:

– Говори громче, не слышно!

Тут я вспомнил наш разговор с Павликом и почти прокричал:

«В партию я вступаю потому, что верю в коммунистические идеалы,

а точнее, убеждён, что наступит такое время, когда не будет войн, люди станут жить лучше, не будет денег. Восторжествует коммунистический лозунг: «каждому по потребности, и от каждого по способности». Чтобы настало такое счастливое время, мы разобьём фашистов. Мой дядя, Сержпинский Павел Николаевич, погиб в сорок втором году под Смоленском, и я мщу за него, продолжаю начатое им дело. Он тоже был коммунистом!»

После моих слов, все присутствующие аплодировали. Председатель собрания Котов встал и, обращаясь к собранию, громко спросил:

– Какие будут предложения по заявлению товарища Сержпинского?

– Предлагаем принять! – крикнули несколько человек.

– Кто за то, чтобы Сержпинского принять в партию, прошу проголосовать.

Все дружно подняли руки. Приладышев встал из-за стола и поздравил меня со вступлением в партию. Затем он вручил мне медаль «За боевые заслуги».

Я немного был разочарован, ожидал более высокой награды. Такие медали были у каждого третьего солдата. Но потом, после войны, эта медаль для меня стала самой ценной, так как она висела у меня на гимнастёрке, и я прошёл с ней сквозь огнь и воду, в прямом смысле этих слов.

19 – Я расстрелял врага по приказу командира

В один из декабрьских дней, ближе к новому году, я прибыл в штаб полка, расположенный в соседнем хуторе, чтобы доложить подполковнику о готовности моего взвода сдать экзамен. Приладышев собирался лично проверить навыки в стрельбе моих подчинённых. Кругом уже лежал снег, но его было не много. Зима в этих краях отличалась от нашей зимы, частыми ветрами и оттепелями. В тот день стояла безветренная и не очень морозная погода. Со стороны фронта уже несколько дней не доносилась канонада. Наступило затишье, и ни что не предвещало неприятностей, настроение было хорошее, я насвистывал «Катюшу».

В хуторе стояло три дома, один заняли под штаб, а в других жили разведчики из роты Винокурова. Местных жителей не было. В штабе собралось несколько человек офицеров, пришедших туда по разным причинам: обычно, это что-нибудь просить у командира полка, или вызвали для отчёта. Когда я вошёл, Приладышев разговаривал с капитаном Карповым, а старшина из хозвзвода начал их перебивать, задавать свои вопросы.

– Подожди, давайте разговаривать по очереди, – остановил командир полка старшину.

– Вставай в очередь, – заворчали на него другие офицеры. – У нас тоже важные проблемы, не только у тебя.

О чём шёл разговор, не помню, но во время него в соседней комнате, куда дверь была закрыта, послышалась возня и какое-то странное хрипение. Приладышев встал из-за стола и заглянул в ту комнату, чуть приоткрыв дверь. Его лицо переменилось, побледнело, он закричал:

– Сюда, скорее!

Мы все бросились в комнату; там, на полу лежал знаменосец, а из его перерезанного горла, с храпом, хлестала кровь.

– Где знамя?! – ужаснулся Приладышев.

Знамени в комнате не было. Окно было распахнуто, морозный воздух заполнял помещение и шторы, висящие рядом, колыхались. Карпов подбежал к окну и выглянул наружу.

– Следов на снегу нет, – сообщил он.

Капитан Соколов, тем временем, склонился над умирающим знаменосцем:

– Позовите кто-нибудь врача, надо спасать парня!

– Бесполезно, помочь уже нельзя, – сказал Приладышев. – Лучше позовите его брата, он отдыхает в соседней комнате. И надо искать знамя, иначе наш полк расформируют, а меня отдадут под суд.

Капитан Карпов отодвинул возле окна штору, и мы все увидели, стоявшего за ней человека, высокого роста, с ножом в одной руке и со знаменем в другой. С минуту, мы в растерянности смотрели на него. Это был молодой мужчина в гражданской одежде, спортивного телосложения, с бычьей шеей и с бандитским лицом. Он тоже смотрел на нас. Выйдя из оцепенения, Карпов выхватил пистолет из кобуры, а человек с ножом бросился к окну, пытаясь вскочить на подоконник и убежать. Но Карпов схватил его и ударил пистолетом по голове. Мужчина упал без сознания. В это время пришёл брат-близнец лежавшего в луже крови знаменосца. Ему объяснили, что произошло. Он, спросонья, ни как не мог осознать трагичность этого события. Лежавший на полу брат дёргался в предсмертных судорогах. И вот близнец, опомнившись, с яростью бросился на убийцу, который лежал рядом. Но Приладышев его остановил:

– Подожди, надо сначала допросить. Занесите фашиста в ту комнату, – сказал он офицерам.

Несколько человек потащили его, приговаривая: «Ну и тяжёлый бугай»

Прежде, чем привести в чувство убийцу, его связали, и, когда он открыл глаза, то посадили на стул.

– Кто ты такой? Зачем убил знаменосца? – задал ему вопрос подполковник.

– Ихь ферштее нихьт. (Я не понимаю) – ответил тот по-немецки.

Винокурова поблизости не было и переводчиком пришлось быть мне. Немец на вопросы отвечал не охотно. Выяснилось, что он был хозяином этого дома. Убить знаменосца его никто не заставлял. На это он решился сам. В доме его сразу не обнаружили, так как он прятался в подвале.

– Всё ясно, – тихо произнёс Приладышев. И обращаясь к брату убитого знаменосца, сказал:

– Ну вот, теперь можешь врезать этому негодяю.

Тот не решительно подошёл и ударил связанного немца. Но немец не упал. Этот удар был слабоват. Тогда офицеры налетели на убийцу, повалили на пол и пинали его ногами. Избили сильно. Всё лицо было у него в крови. Потом командир полка приказал мне расстрелять фашиста во дворе. Почему он приказал расстрелять именно мне, не знаю. Может, из-за того, что я был снайпером…

На шум, в штаб пришли двое часовых с трофейными автоматами. Я взял у одного из них автомат, чтобы не тратить патроны в моей винтовке. Вместе с часовыми я вытолкал немца во двор. Он прошёл несколько шагов, и я выстрелил короткой очередью ему в спину, в область сердца. Но здоровяк не упал, а повернулся ко мне лицом. В его глазах я прочитал удивление и боль. Я вновь выстрелил, он опять не упал, а сделал два шага в мою сторону. Это лицо мне запомнилось на всю жизнь. Тонкие волевые губы, широкий подбородок и голубые глаза. Наверное, типичный ариец. Он никак не хотел умирать. Я в третий раз нажал курок, но в автомате закончились патроны. Второй часовой из своего автомата уложил арийца. Он несколько минут дёргался связанный на снегу, и даже развязал себе руки, Я как заворожённый смотрел на него. Он попытался встать, но я добил его из парабеллума в голову. В окно, из штаба смотрели Приладышев и другие офицеры. Они были поражены крепким здоровьем и жаждой к жизни этого немца.

Я не испытывал жалости к убийце нашего товарища. Этих симпатичных знаменосцев – близнецов любили во всём полку. Наоборот, меня охватывал гнев. Но убить человека, всё равно трудно. Тем более, вблизи. Одно дело застрелить на большом расстоянии из снайперской винтовки – другое в упор, глядя ему в глаза. Когда я вернулся в штаб, меня всего трясло. Капитан Соколов сочувственно налил мне в кружку водки, и я выпил её залпом.

Пока не началось новое наступление, каждый вечер, перед сном, появлялось в моём сознании лицо убитого мной немца.

Приладышев, и присутствующие в штабе офицеры, бережно выносили тело погибшего знаменосца на носилках. Командир полка распорядился, обращаясь к начальнику штаба:

– Товарищ капитан, подготовьте приказ о торжественном прощании с нашим боевым товарищем. Мы должны похоронить его с почестью, перед всем полком. После этого Приладышев, стараясь быть спокойным, продолжил вести разговор с офицерами. Когда очередь дошла до меня, он укоризненно сказал:

– Что ж ты с первого выстрела не убил этого фашиста? Устроил здесь представление. Ну, ладно. Дня через три будет твоему взводу экзамен. Готовься.

––

Экзамен намечался на тридцатое декабря. Нашу дивизию опять перевели в другое место, на территорию Литвы, во второй эшелон резерва, рядом с городом Кибартай. Но экзамен так и не состоялся. За мной пришёл посыльный и передал, что надо явиться в штаб на совещание. Штаб находился на другом конце посёлка, в котором нас расквартировали.

Был лёгкий морозец. Я шёл по посёлку, и снег поскрипывал у меня под сапогами. Посёлок находился возле железной дороги, было слышно, как пыхтели паровозы и подавали гудки. Мне вспомнился Данилов, там тоже был железнодорожный узел, и так же гудели паровозы. От паровозного дыма на снегу виднелась копоть. Это напомнило мне детство, и вкус снега, когда я брал его в рот, прокопчённый, горьковатый. Задумавшись, я не заметил, как подошёл к штабу полка, расположившемуся в длинном кирпичном здании. В нём до войны была школа. Об этом свидетельствовали парты, стоявшие, как на улице, так и в самом здании. В бывшей школе теперь размещались не только штаб нашего полка, но и все штабы полков пятой стрелковой гвардейской дивизии. Прибывших командиров подразделений собрали в актовом зале, где на сцене стояла новогодняя ёлка.

На совещании я встретил своих товарищей, снайперов-инструкторов из других полков. От них я узнал, что Костю Рыжова комиссовали, в связи с ранением. Теперь нас осталось в дивизии трое. На совещание приехал генерал-лейтенант, командующий нашим восьмым гвардейским стрелковым корпусом, Завадовский М.Н. В состав корпуса, кроме нашей, входили ещё две дивизии. Генерал выступил с длинной лекцией о международном положении. Мне запомнилось из его лекции главное событие, что уже формируется международный трибунал, чтобы судить Гитлера и других военных преступников. После лекции Завадовский представил собравшимся нового командира дивизии, сидевшего рядом с полковником Шеренгиным, за столом президиума. Это был генерал-майор, добродушный на вид, с бородкой, как у Калинина.

– Приказом командующего 11-й гвардейской армии, – читал текст на листке бумаги Завадовский, – командиром 5-й, гвардейской, стрелковой дивизии назначен генерал-майор Петерс Георгий Борисович.

Потом он зачитал приказы о других кадровых назначениях и перестановках. Для меня и офицеров нашего полка стал неожиданностью перевод подполковника Приладышева командиром 53-го полка, входившего в состав 18-й гвардейской Краснознамённой стрелковой дивизии. О причине перевода сказано не было. Я привык к Приладышеву и очень сожалел, что его теперь рядом не будет, хотя 18-я дивизия находилась от нашей дивизии не далеко. Исполняющим обязанности командира 21-го полка оставался опять майор Котов.

20 - Бой за старинный замок

Новый 1945-й год 11-я гвардейская армия встретила в состоянии повышенной боевой готовности. Всякие выпивки строго запретили, в армии навели жёсткую дисциплину. Каждый день проводилась боевая учёба, и свободного времени не хватало, даже для того, чтобы написать домой письмо.

Утром, 13 января 1945 года, земля задрожала от ударов тысяч советских орудий. Началось массированное наступление на протяжении ста километров, по фронту с Восточной Пруссией. Эти артиллерийские залпы были слышны и у нас в тылу. Одиннадцатую гвардейскую армию держали пока в резерве, но перебросили поближе к фронту.

В результате упорных боёв до 19-го января советские войска заняли крупные немецкие города Гумбинен и Инстербург, через которые проходили железная и шоссейная дороги в сторону Кёнигсберга. Немцы отчаянно сопротивлялись, но всё же при безвыходном положении, сдавались в плен. Исключением были власовцы и эсэсовцы. Они знали, что их могут расстрелять, если попадут в руки красноармейцев, и поэтому дрались до конца, с отчаянием обречённых.

Меня в составе отборной группы из одиннадцати человек снайперов послали блокировать старинный замок, в котором засели власовцы, под командованием эсэсовских офицеров. Точно не помню, в каком месте находился этот замок, по-моему, в Инстербурге. Ныне этот город переименован в Черняховск. Город уже был полностью занят советскими войсками, а из замка продолжали отстреливаться.

Наша группа была собрана из разных полков пятой дивизии. Формировали её из лучших снайперов, командиром назначили Витю Орлова, с которым мы учились в снайперской школе. Туда же включили и Толю Набокова, снайпера-инструктора из артиллерийского полка. Не хватало лишь Кости Рыжова, демобилизованного по ранению, а так все сокурсники были бы в сборе. Из моего взвода в группу попали Гриша и Вахтанг Морбидадзе.

Привезли нас в полуразрушенный город ночью. Была сильная метель, но в городе ещё местами продолжались пожары, и пахло едким дымом. От пожаров снег на улицах растаял, и как весной были лужи. Невольно я обратил внимание на глубокую воронку, на дне которой блестела вода, а по краям желтели одуванчики. Из-за пожаров в городе стояла плюсовая температура, стелился влажный туман вперемешку с дымом. Деревянный дом, мимо которого пришлось идти, продолжал гореть, но его никто не тушил. Языки пламени из окна лизали стену. Огонь быстро её осваивал, закреплялся и полз на крышу. Дальше мы шли мимо развалин кирпичного дома, рядом с ним зияли авиационные воронки и валялись столбы электролинии, с оборванными проводами. Пахло тухлятиной, видимо, от фрагментов человеческих тел, торчавших из завалов.

Нас встретил комендант города и разрешил отдохнуть до рассвета. Мы устроились в уцелевшем здании, где жили солдаты из комендантской роты.

За месячный период тыловой жизни, я отвык от ощущения постоянной опасности, поэтому волновался. К тому же было неприятное чувство, ведь придётся убивать своих соотечественников, хоть и власовцев. Из-за всего этого я плохо выспался и утром вышел на построение с тяжёлой головой. Возле комендатуры, кроме нашей группы, построилась в четыре шеренги комендантская рота.

– Равняйсь! Смирно! – скомандовал командир роты, бравый капитан в каракулевой папахе, с большими усами, как у маршала Будённого. Витя Орлов продублировал для нас такую же команду.

Из здания вышел комендант города, с погонами подполковника, а капитан строевым шагом подошёл к нему и доложил:

– Товарищ подполковник, комендантская рота и снайперская группа построены!

– Вольно! – командирским, натренированным басом, сказал комендант. – Ваша задача сменить сейчас тех бойцов, которые держат в окружении замок. Через пять часов вас подменят. А пока вам надо не выпускать из кольца засевших в замке гитлеровских бандитов, и при возможности уничтожать их. Здание представляет собой историческую ценность, поэтому мы воздержимся от применения артиллерии и авиации. Потом комендант лично повёл нас к замку, который находился не далеко, на городской площади, окружённый рвом. Замок был заметно повреждён бомбардировками. Его зубчатые башни имели выбоины и трещины, а левая половина была сильно разрушена. С другой стороны от нас, замок граничил с рекой, которая сейчас стояла подо льдом.

Осаду держали снайпера и бойцы из другой комендантской роты. Они сидели в кирпичных зданиях вокруг замка, нацеливая пулемёты, и снайперские винтовки на осаждённых. На одной из улиц я заметил советский бронетранспортёр и самоходное орудие. Бойцы, которых мы сменили, рассказали, что вчера вокруг замка стоял целый полк. Но его отправили на передовую.

Усатый капитан стал распределять снайперские пары и бойцов роты по засадам. Меня капитан поставил в засаду с Толей Набоковым, моим другом по снайперской школе. Капитан, разумеется, не знал, что мы давние друзья, всё получилось случайно. У нас в казарме снайперской школы и кровати стояли рядом, мы с Толиком часто делились самыми сокровенными мыслями, любили разговаривать перед сном.

Вместе с нами, в засаду капитан поставил четверых бойцов. Им он приказал дежурить на первом этаже, возле станкового пулемёта, доставшегося от предыдущих солдат. Нам он велел занять позицию на втором этаже.

Я спросил капитана:

– Сколько человек засели в замке, и как они вооружены?

– Примерно их около трёхсот человек, вооружены стрелковым оружием, пулемётами и фаустпатроны имеют.

– А почему они не стреляют и ничего не предпринимают?

– Спроси чего-нибудь полегче, – сердито буркнул капитан и ушёл.

– Они, наверное, боеприпасы берегут, – предположил Толик.

На втором этаже, как и на первом, в окнах все стёкла были выбиты, на полу валялся всякий мусор, и под ногами хрустело. Жильцов в доме, естественно, не было, да и во всём городе местных жителей мы не заметили. В квартире, куда мы вошли, мебели осталось много, но царил беспорядок и резал нос запах от нечищеного туалета. В разбитые окна проникал сырой воздух, смешанный с дымом, дули сквозняки. Одеты мы были тепло: на ногах валенки с кожаными подошвами, брюки ватные, под шинелями телогрейки, на голове шапки-ушанки. Но, несмотря на это, мы зябли, потому что сидели без движения.

Войдя в комнату, я первым делом достал из вещмешка бинокль и осторожно подошёл к окну. Толик тоже стал смотреть в свой бинокль из соседнего окна. Замок находился от нас на расстоянии не более ста метров. Из-за начавшейся снежной вьюги и дыма, видимость была плохой, но всё же я разглядел, что большинство окон в замке были узкие, примерно тридцать сантиметров шириной.

– Давай я буду наблюдателем, а ты стрелком, через полчаса поменяемся, – предложил Толя.

– Ладно, – согласился я и сел в удобное кресло, смахнув с него снег, который надуло в окно. Мы некоторое время молчали. Потом Толя спросил:

– Тебя не гнетёт такая ситуация, ведь стрелять придётся в русских.

– А что мы можем изменить? Пусть эти власовцы сами за себя волнуются. Надо было думать, прежде чем вступать в немецкую армию.

– Да знаешь, Коля, может солдат попал в плен и решил, что от власовцев легче будет перебежать к своим. Но никак не получилось это сделать. Вот и засосало человека в болото.

Я закурил, помолчал, и, выпуская дым, сказал:

– Да уж, война странная штука. Немцы переходят к нам, русские к ним. Идёт борьба за выживание. Не все становятся героями. Но мне кажется, я бы застрелился, но в плен бы не сдался.

– Я тоже, – тихо сказал Толя грустным голосом. Мысли о смерти всегда расстраивали его. Ещё в снайперской школе он высказал мне теорию, будто после смерти человек вновь рождается. Его душа вселяется в новорождённого ребёнка. Такая теория его успокаивала.

– Помнишь, как мы рассуждали о смысле жизни, – напомнил я ему о наших разговорах перед сном.

– Помню. Но теперь я думаю иначе, – сказал Толя. – Война заставляет мыслить серьёзнее, не с личной позиции, а с общественной. Человеческое общество бессмертно, по сравнению с жизнью отдельно взятой личности. Поэтому, задача каждого человека, принять меры для продолжения рода человеческого, чтобы бессмертие продолжалось.

– Значит, моя задача дать жизнь потомству? – спросил я.

– Не обязательно. Если ты погибнешь, за тебя это сделают другие. Твоя задача, как солдата, принять меры для нормального развития общества в целом. Что мы сейчас и делаем.

– Это верно, – согласился я. – Если Гитлер победит, то человечество забредёт в тупик. Не станет развиваться в лучшую сторону.

Мы замолчали. Мне захотелось размяться, и я подошёл к окну, посмотрел на улицу. Вьюга поутихла. Толя продолжал смотреть в бинокль.

– В окнах замка иногда появляется свечение, – произнёс он. – Это, наверное, зажигают спички, чтобы прикурить. Можешь меня подменить? Я уже устал.

– Конечно. Иди, отдыхай.

Толя отошёл от окна, сел в нагретое мной кресло, а я стал наблюдать в бинокль, прислонив свою винтовку к стене рядом, чтобы успеть схватить её, в случае необходимости. Внимательно осматривая каждый метр территории напротив нашей засады, я никаких следов на снегу не заметил. От белого снега, выпавшего недавно, глаза быстро уставали, и приходилось отрываться от бинокля, смотреть без него.

– Откуда-то дымом понесло, – встрепенулся Толя.

– Ты же сам куришь, – усмехнулся я.

– Да нет, это дым от горящего дерева, с лестницы несёт.

Теперь и я почувствовал дым, наполнявший комнату. Он валил из окон первого этажа нашего дома и через дверь со стороны лестницы. Мы с Толей не выдержали и пошли смотреть вниз, что происходит. Оказалось, что солдаты затопили печку на первом этаже, но дымоход был засорён, печка стала дымить. Пришлось огонь загасить снегом. Солдаты огорчились – не удалось погреться. Ноги у всех промокли, начали зябнуть.

– Давайте во дворе, за домом, разведём костёр, – предложил один из бойцов.

Мы поддержали это предложение. За домом стояли поленницы дров, и валялся различный хлам. Ребята разожгли хороший костёр и стали ходить туда по очереди греться. В очередной раз я возвращался на своё место после обогрева и увидел, что Толя оставил свой пост, болтал с солдатами на первом этаже.

– Ты чего здесь? Придёт капитан, и будет ругаться, что покинул пост.

– Не придёт, – успокоил нас пожилой пулемётчик. – Не бойтесь, сидите с нами, вместе веселее Я знаю повадки нашего капитана, он уже давно спит.

Этот пожилой солдат с седыми усами мне очень напомнил конюха из одного колхоза в Даниловском районе. Когда я ездил в командировку, будучи налоговым инспектором, то приходилось ночевать у того конюха, так как задержался до вечера и с деньгами идти обратно в тёмное время не решился. Поэтому этот человек меня сразу расположил к себе, и мне захотелось узнать, откуда он родом, просто поговорить с ним. С первого этажа так же было видно пространство перед замком, и мы остались, по очереди наблюдали в окно, одновременно разговаривая с солдатами на разные темы.

– Появилась цель, – взволнованным голосом сказал Толя, глядя в оптический прицел винтовки.

Я тоже взглянул в бинокль, в том направлении, куда была направлена его снайперка, и увидел медленно движущийся белый комок. Несомненно, это ползёт человек в масхалате. Он двигался правее нашего расположения.

– Что будем делать? – спросил Толя.

– Если бы он хотел сдаться или шёл на переговоры, – стал я рассуждать, – то махал бы белой тряпкой. А раз пробирается тайком, то значит имеет враждебные цели. Так что выполняй приказ, стреляй.

Толя долго целился, стрелять не спешил.

– Ну, чего медлишь? – спросил пулемётчик.

– Я видел его лицо. Это точно русский парень.

– Вчера эти предатели убили много наших солдат, когда полк пытался взять замок штурмом, – сказал пожилой боец. – Их нельзя прощать.

Другой пулемётчик поддержал пожилого, и сказал, что власовцы хуже немцев. Но Толя опустил винтовку и чуть не плача произнёс: «Не могу!»

Некоторое время, я тоже стоял в растерянности. Вспомнил, как меня вызывал особист, за то, что я пожалел раненого немца. Сейчас повторяется нечто подобное. Дело пахнет трибуналом, надо стрелять, иначе пулемётчики нас обвинят в самых страшных грехах.

Я снял с плеча винтовку и стал целиться из глубины комнаты, чтобы противник не заметил отблеск оптического прицела.

– Отойди, Толя, от окна, не мешай, – сказал я спокойно, хотя на душе было очень скверно, будто приходиться стрелять в родственника. Мой палец в меховой перчатке от волнения онемел и не хотел меня слушаться. С большим трудом я нажал на курок. В комнате выстрел прозвучал громким хлопком. Запахло порохом.

Один из бойцов запел в блатной манере: «Напрасно старушка ждёт сына домой, ей скажут, она зарыдает…»

Пожилой зло одёрнул его: «Замолчи! Ты сейчас допоёшься!»

У меня на душе стало ещё тяжелее. Взглянул в бинокль: там, куда я стрелял, уже ничего было не видно, белый бугорок исчез, сравнялся со снегом.

– Не высовывайтесь в окна, – предупредил я пулемётчиков. – Сейчас могут ответить снайпера с той стороны.

И через мгновение пуля царапнула ниже уха молодого бойца, не успевшего отреагировать на моё предупреждение.

– Это их снайпер, – почти хором сказали мы с Толиком, и, посоветовавшись, решили вступить с вражеским снайпером в игру. Опыт подсказывал – без хитрости врага не победишь. Пулемётчикам дали поручение высовывать шапку из другого окна, и посоветовали сменить позицию, а сами поднялись на второй этаж. Теперь настала очередь моего напарника быть стрелком. Толя устроился в глубине комнаты, оперев винтовку о стол. Я тоже осторожно осматривал замок в бинокль, но замок молчал, словно там никого не было. Обычно, во время долгого наблюдения за противником, мысли начинают уходить в сторону, вспоминается что-нибудь из прошлой жизни, внимательность притупляется. Но вот, из замка раздался выстрел, я даже вздрогнул. Толик тоже встрепенулся и спросил:

– Ну что, заметил, откуда стреляли?

– Примерно. Точно не засёк, – ответил я. – Надо ждать следующий выстрел.

Мы поменялись ролями. Я отдыхать не стал, а приплясывал вдали от окон, чтобы согреться. К костру не пошёл – можно прозевать цель. С первого этажа пришёл солдат и сообщил, что предыдущим выстрелом ранен пожилой пулемётчик в плечо.

– Вы его перевязали? – спросил я солдата.

– Конечно, но ему очень плохо, кровь всё равно сочиться сквозь бинты.

– Отведите его в тыл к санитарам, – посоветовал я.

Когда солдат ушёл, снова из замка стреляли. Толя засёк снайпера и сам выстрелил в него, чтобы тот не успел спрятаться. Я тоже его видел в бинокль, в узком окне зубчатой башни, даже заметил на лбу пятно крови, перед тем, как тот исчез. Значит, Толя попал, вражеский снайпер был убит.

Расслабляться мы не стали, могут на той стороне остаться другие снайпера. Наши опасения подтвердились: из замка вскоре раздался одиночный выстрел, потом ещё несколько. Из других домов, в которых наши устроили засады, послышались ответные выстрелы. Перестрелка с каждой минутой усиливалась. По всей видимости, у противника снайпера были не опытные, так как клевали на приманки в виде высовывания шапок. Мы с Толей подстрелили ещё двоих.

В ходе перестрелки, длившейся более часа, трое солдат с первого этажа, оказались ранеными. Тот, который был ранен легко, сходил за санитарами, и других раненых эвакуировали из зоны боевых действий. Пулемёт остался без присмотра, поэтому мой напарник ушёл к пулемёту, а я продолжал сидеть на втором этаже.

В следующий момент из замка выбежали солдаты в немецкой форме, их численность быстро нарастала. Пулемёт с первого этажа бил короткими очередями. Толику приходилось экономить патроны, ведь он действовал один, и некому было заряжать пулемётные ленты. Из других пулемётов наши стреляли длинными очередями, власовцам пришлось залечь во рву. Они тоже интенсивно нас обстреливали, в том числе из пулемётов, расположенных в замке. И вот, они поднялись во весь рост, и пошли на нас в атаку, стреляя на ходу.

Меня от волнения трясло мелкой дрожью, бросало то в жар, то в холод. Власовцы могли за считанные минуты преодолеть не большое расстояние до наших домов, но их вновь прижали к земле пулемётные очереди. Я торопился, и почти не целясь, убивал тех, кто мог убить меня. Они продвигались вперёд ползком, с упорством обречённых. Пули через окна попадали в моё помещение, с визгом рикошетили о стены. В комнате стало пыльно из-за обрушившейся штукатурки. Мне хотелось куда-нибудь спрятаться или лечь на пол, но я пересиливал страх и продолжал стрелять.

Наконец, противник не выдержал и начал отступать короткими перебежками, унося раненых. На площади перед замком осталось около сотни убитых. Сколько человек я убил, трудно сказать. Судя по истраченным патронам – может быть двадцать, но, учитывая, что мог ранить или промазать, то вдвое меньше.

Как только стрельба прекратилась, усатый капитан привёл нам смену, и мы отправились на отдых. Уставшие, испачканные побелкой и штукатуркой, мы с Толей, пригибаясь, побежали в сторону от замка, припоминая дорогу к тому зданию, где ночевали. Когда замок стало не видно, (шёл крупный снег, и его скрыли дома) пошли шагом. От этой пробежки мы немного согрелись, и, переводя дух, Толя сказал: «Ведь в Гражданскую войну тоже убивали русские русских, и никого совесть не мучила. А сейчас как-то не по себе…»

После этих слов, шальная пуля ударила в стену кирпичного дома, и, выбивая искры, срикошетила. Толик охнул, опустился на колени, судорожно заглатывая раскрытым ртом воздух. На снегу появились алые капли крови. Я нагнулся к нему и испуганно спросил: – Тебя зацепило?

Задыхаясь, он выдавил: «В спину, под сердце…» Его лицо побелело, и он упал без сознания. Кровавое пятно на снегу быстро увеличивалось. Вокруг никого не было. Я понял, что одному мне раненого не дотащить, хотя до места оставалось три минуты ходьбы. На мне навешано, кроме оружия, всякое снаряжение, на Толе тоже. Всё это сковывало и затрудняло движение. Поэтому пришлось бежать за подмогой. Вернувшись с другими снайперами за раненым, мы проверили его пульс, он не прощупывался. Мы надеялись, что Толя жив и перетащили его в натопленное помещение. В это время другой товарищ сбегал за санитаром, тот пришёл сразу, как только внесли раненого в дом. Санитар осмотрел его и развёл руками: «Ничем помочь не могу. Он мёртв».

– Как же так? – не верили ребята. – Надо позвать врача.

– А я и есть врач. До войны работал фельдшером, а теперь даже операции делаю, на практике стал хирургом…

Снайпера сняли шапки. Затем пришли другие товарищи из оцепления на отдых. Вместе с ними пришёл и Витя Орлов. Узнав печальную новость, они тоже сняли шапки, столпились вокруг мёртвого Анатолия, лежавшего в одежде на кровати. Как мне показалось, все выглядели безразличными и усталыми. Наверное, привыкли к гибели товарищей. Только Виктор стоял хмурый, на его шее надулись жилы, и было видно, как плотно он сжал зубы.

Мне не верилось, что нашего друга не стало. Он лежал со спокойным выражением лица, словно спал.

Кто-то вызвал автомашину из похоронной команды. Виктор спросил солдат, выносивших на носилках Толика:

– Скажите, где похороните нашего товарища?

– Как обычно, за городом, в братской могиле, – ответил один из солдат.

После не долгого отдыха, нас вновь капитан привёл к замку продолжать осаду. В нашей группе осталось девять человек, из одиннадцати. Кроме Толи Набокова выбыл ещё один снайпер из семнадцатого полка. Его тяжело ранило в прошлом бою.

В этой смене капитан по моей просьбе поставил со мной в засаду Вахтанга Морбидадзе.

Наступили сумерки, дело близилось к вечеру. По предыдущему опыту я предложил пулемётчикам, дежурившим с нами, развести во дворе костёр. Когда я вышел в свою очередь к костру погреться, то совсем стемнело. Где-то рядом периодически запускали осветительные ракеты. Мороз усиливался, а пожары в городе все прогорели. Небо очистилось от дыма, и стало видно звёзды. Появившаяся на небе луна, осветила белый снег не хуже ракет, только тени от домов сохраняли темноту. Вместе со мной к костру вышел погреться солдат из пулемётного расчёта. Он приблизил руки к огню, а автомат ППШ положил рядом на снег. Обычно ходили греться по двое, так безопаснее.

Откуда-то на небе появились облака и закрыли луну. Осветительных ракет тоже не было, наступила кромешная тьма. Лишь костёр освещал двор своим красноватым светом. Развалины соседнего здания казались другими, чем днём. Их зловещие силуэты, похожие на скалы, настораживали, а наступившая тишина пугала. Солдат с опаской посматривал по сторонам, я тоже чувствовал себя не очень уютно. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, мы начали разговаривать, немного рассказали о своей довоенной жизни, о боевых делах, в общем, кратко познакомились.

Вдруг в стороне, возле поленницы дров, метнулась тень. Мой собеседник от неожиданности схватил автомат и крикнул:

– Стой, стрелять буду!

Я всё же подумал: «Откуда здесь может появиться враг, если он в кольце? Возможно это кто-то из своих». На всякий случай я тоже достал из кобуры свой парабеллум. За поленницей что-то упало, но никто не отвечал. Тогда солдат дал в ту сторону очередь из автомата, и поленья полетели от удара пуль.

– Не стреляйте! – истошно закричал не известный человек. Через минуту он вышел из-за поленницы с поднятыми руками, в красноармейской форме.

– Вы чего ребята? Я в туалет за дровами сел, – испуганно сказал он.

– Что-то мне твоя личность не знакома, – прохрипел автоматчик.

– Ну как же, мы с тобой в одной роте служим.

На выстрелы прибежали другие солдаты, как с нашего поста, так и с соседнего, они узнали этого парня: он был из новобранцев.

– Получается, чуть своего не застрелил, – с досадой в голосе произнёс мой сосед по костру. – Ты тоже виноват: надо было нас предупредить, что здесь по нужде садишься. Туалет устроил…

Прибежавшие бойцы, окружили костёр, чтоб погреться и начали оживлённо рассказывать случаи из своей практики. Оказалось, что на войне подобных случаев бывало много, когда по ошибке стреляли в своих солдат. Этому парню ещё повезло, что жив остался.

Пока разговаривали у костра, из замка начали стрелять, и мы разошлись по местам. Морбидадзе хоть и южный человек, но греться к костру не ходил. Он был весь во внимании, почти не отрывался от оптического прицела. Из одного окна замка начал бить короткими очередями пулемёт. В темноте хорошо были видны огни от выстрела. Вахтанг хотел подстрелить пулемётчика, но промазал, видимо, глаза устали от длительного наблюдения. Я прицелился чуть выше огненных вспышек и выстрелил. Пулемёт замолк. Вахтанг понял, что я попал и огорчённо спросил:

– Ты как целился? Брал выше или прямо?

– Конечно, целился выше огней, потому что голова пулемётчика над пулемётом. В это время с другой стороны замка разгорался бой, а с нашей стороны выстрелов больше не было. Мы продолжали наблюдать за площадью перед замком, ведь под шумок могли пробраться солдаты противника сквозь оцепление. На площади чернели многочисленные трупы убитых и можно тихо проползти между ними, рассчитывая, что мы спутаем живых солдат с трупами, если двигаться медленно. Однако власовцы до этого не додумались, и мы не заметили никакого движения.

Бой с противоположной стороны замка продолжался более часа, а затем выстрелы удалились куда-то вглубь города и затихли. Потом я узнал от солдат комендантской роты, что не большой группе власовцев удалось с той стороны прорвать окружение и уйти от преследования. Оставшихся власовцев в замке, добил специальный штурмовой отряд, прибывший из армии генерала Баграмяна.

В эту же ночь ранили моего второго сокурсника по снайперской школе Витю Орлова. Его отправили в госпиталь, и мы с ним больше не виделись.

В группе снайперов, среди рядовых, я остался один старшим по званию, и мне пришлось взять на себя командование группой. Я сходил к коменданту города, после завершения операции, и спросил, как нам теперь вернуться в свою дивизию. Комендант при мне позвонил в штаб 11-й гвардейской армии. Ему разъяснили, как найти 5-ю гвардейскую дивизию, а он разъяснил мне. На своей полуторке, на которой приехали, мы покинули город.

21 – Снайперская группа заблудилась

Когда мы отправились в путь, погода испортилась, началась метель. Снайпера залезли в кузов автомашины, крытый брезентом, а меня уговорили сесть в кабину. По карте я определял маршрут нашего движения, показывал водителю, куда надо ехать. Как мне сказал комендант, пятая гвардейская стрелковая дивизия через два дня должна штурмовать город Тапиау. Вся шоссейная дорога, по которой мы ехали, была забита советскими войсками. Шириной шесть или семь метров, дорога не могла обеспечить высокую проходимость. Часто случались пробки. Заглохнет какая-нибудь машина или танк, и никак их не объехать. Приходилось часто стоять, ждать, когда пробка рассосётся.

Ехали целый день. Я давал ребятам по очереди греться в кабине, а сам сел в кузов. На вынужденных стоянках грелись у костров. Как-то на одной из остановок, солдаты поймали бесхозную корову, надоили в котелки парного молока, и мы пили его, сидя у костра.

Ночевали в большом посёлке, в доме вместе с хозяевами. Немецкое население всё чаще оставалось в своих домах: бежать уже было некуда. Искать ночью дивизию не рискнули – впереди громыхал бой. Решили поиски продолжить на рассвете.

Утром, мы с Григорием, вышли на дорогу и остановили легковую автомашину, шедшую в обратном направлении от фронта. В ней сидел капитан и, козырнув, я обратился к нему:

– Товарищ капитан, мы возвращаемся с задания, вот документы. Вы не подскажете, где находится пятая гвардейская дивизия?

Капитан посмотрел приказ о командировке надвое суток, выданный нам в штабе дивизии и нахмурился. На приказе, напечатанном на машинке, стояла печать дивизии. Этот документ выглядел очень убедительно, но капитан посмотрел и наши личные документы.

– Ваши бумаги в порядке, – сказал он, внимательно разглядывая нас. – Я скажу, где ваша дивизия, сам оттуда еду. Скоро увидите регулировщицу на развилке дорог и спросите её, как доехать до «Вегендорф». Там штаб восьмого корпуса и пятой дивизии. Капитан козырнул и, закрывая дверцу машины, сказал водителю: «Поехали».

Мы тоже сели в свою полуторку и двинулись в путь. Регулировщица, симпатичная девушка, объяснила, что нам надо ехать влево, по ответвлённой от большака второстепенной дороге. По большаку ехало много военной техники в сторону фронта, а на этой дороге мы были одни. На снегу второстепенной дороги отпечатались свежие следы автомашин и гусениц танков. Шёл снег, значит, техника проехала недавно.

Я сверил путь с картой, и мы отправились дальше. На этот раз я сидел в кабине. От разогретого двигателя в кабине было тепло и уютно. На несколько минут, я закрыл глаза, решил отдохнуть. Сразу же вспомнил родных. Как-то там папа воюет, как мама с Вовой и Сашей поживают. Что-то давно от них нет писем. Мысленно я перенёсся домой в Данилов. Мне казалось, что там я не был уже целую вечность. Призвали меня в армию в сорок втором году, а сейчас сорок пятый – значит, дома не был около трёх лет. Охваченный ностальгией, я совсем расстроился, и, чтобы не думать о доме, открыл глаза, стал смотреть по сторонам. В том месте мы проезжали мост через реку. На карте я не видел реки на нашем пути, и у меня ёкнуло в груди: «Неужели проехали мимо нужного места?» Меня охватило волнение, достав из противогазной сумки карту, я решил ещё раз сверить маршрут.

Вдруг шофёр толкает меня в бок и показывает мне пальцем на танки, двигающиеся к нам по полю, метров за триста от дороги. Я взглянул в бинокль, висевший у меня на груди, и ахнул: «Это же немецкие тигры». Я сообщил об этом шофёру и велел ему развернуться назад, но дорога была узкая, по бокам глубокие кюветы, быстро не получиться. Танки могли расстрелять нас из орудий, поэтому, я принял решение бросить машину, а самим бежать к реке, чтобы спрятаться за крутыми берегами.

Шофёр переменился в лице, побледнел, и стал круто поворачивать руль вправо. Я нащупал в кармане шинели гранату «лимонку», если машина сейчас застрянет в кювете, то придётся отбиваться гранатами. Но тут же вспомнил, что лимонка не причинит «тигру» никакого вреда. К счастью, машина удачно переехала кювет, и я спрашиваю водителя: «Ты куда? Давай бросим машину и спрячемся на реке». Но он не остановился, а ничего не говоря, помчался по снежной целине вдоль реки. «Ну, пускай едет, – подумал я, – пока не забуксует» Оглянувшись назад, увидел, как танки уже подъезжали к дороге. На поле снегу было не много, и мы смогли проехать метров сто, пока колесо не попало в яму. Машина заглохла. Где-то в мыслях я терзал себя, что прозевал маршрут, в пути расслабился, задремал. И теперь подставил своих ребят под удар. Наверное, мы проехали вперёд наших войск. Одно меня утешало, что моей вины ребята не поймут.

Я выскочил из кабины, шофёр следом за мной. Немецкий танк выстрелил, и снаряд пролетел мимо машины, взорвался далеко впереди. Я крикнул снайперам, сидевшим в фургоне:

– Фашистские танки! Всем покинуть машину!

Шофёр, матюгаясь, вытащил из кобуры пистолет. Тигры уже выезжали на мост, а один двинулся в нашу сторону. Снайпера без паники выпрыгивали из машины, они даже не видели, закрывшись брезентом, что происходит снаружи. В нескольких метрах от нас находился берег реки. Она была не широкой с обрывом у самой воды.

– Всем к реке! – дал я команду. – Берег с обрывом, танку не переехать!

Снайпера стали прыгать с обрыва, поднимая снежную пыль.

– Убери ты свой пистолет, – с усмешкой крикнул Григорий шофёру, – против танка пистолет не поможет! Гриша держался спокойно, меня это удивило. Мне, например, было страшно, сердце бешено билось, в ожидании чего-то ужасного.

На речном льду валялись несколько трупов, припорошенных снегом. Кто это были, русские или немцы, не понять. Наверное, недавно здесь был бой.

Танк снова выстрелил из пушки, и на реке взрыв поднял столб воды, она разлилась по всему льду.

– Хлопцы! Там бункер и дверь открыта! – крикнул с украинским акцентом один из парней.

В склоне противоположного берега я увидел большую бронированную дверь, как у гаража. В большой двери, маленькая дверь, и она была приоткрыта. Мы в панике, по льду, залитому водой, бросились к спасительному бункеру. Танк, в это время, столкнул с берега полуторку и медленно поворачивал пушку в нашу сторону. Машина покатилась, с берега и встала на льду вверх колёсами.

– Не толкаться, по очереди заходите! – кричал я, и последний заскочил в тёмное помещение.

Как только закрыл за собой тяжёлую, из толстого железа дверь, меня оглушил сильный удар. Это танк выстрелил по бронированным воротам. Взрыв откликнулся острой болью в голове, уши заложило. На зубах хрустело от поднявшейся пыли. Танк сделал ещё выстрел и уехал. В воротах имелась смотровая щель, и через неё, я увидел, что танка на берегу нет, крикнул ребятам об этом, но не расслышал своего голоса, оглох. Минут через пятнадцать я открыл дверь, свет с улицы наполнил помещение. Снайпера тоже все оглохли. Они что-то говорили, размахивали руками, но не понимали друг друга.

На цементном полу бункера валялись звенья от гусениц, чернели пятна от машинного масла. Значит, здесь прятали немцы свою бронетехнику. На первый взгляд в бункер могли поместиться четыре или пять танков. В центре потолок подпирали несколько квадратных колонн. Возле последней колонны, на стуле, сидел человек в лыжном костюме. Он понял, что мы его заметили, и спокойно направился к выходу. Солдаты попытались его задержать, но он раскидал их, применив приёмы рукопашной борьбы. Был этот человек не высокого роста, худощавый. Раскидав снайперов, он выскочил из бункера. Морбидадзе побежал за ним, я крикнул, чтобы стрелял по ногам, но он убил его в голову, не расслышал меня, а сам не сообразил.

– Зачем застрелил! – ругался я – лучше бы ранил, может это переодетый офицер, привели бы языка в дивизию.

Снайпера обыскали убитого, но никаких документов и оружия у него не нашли. Глухота у нас начала постепенно проходить, и мы гадали: кто же это такой, может, спортивный тренер, мастер по рукопашному бою или немецкий дезертир?

Я вышел из бункера и осмотрелся по сторонам. На восточной стороне шёл бой, а на дороге появилась колонна автомашин с солдатами. От бункера до дороги каких-нибудь сто пятьдесят метров, даже без бинокля видно, что это немцы. В связи с таким обстоятельством, мы вынуждены были отсиживаться в бункере, пока колонна не проедет. Ноги у нас стали зябнуть, валенки промочили, когда бежали по залитому водой льду. Погреться негде, надо терпеть. Ребята приплясывали от холода и бегали по бункеру.

– Положение наше не понятное. Почему мы нарвались на немцев? – спросил меня шофёр.

Снайпера тоже недоумевали: «Что это за река? Сколько километров мы проехали?» «Старшина, посмотри на своей карте, где мы находимся?»

Я достал карту:

– Вот дорога, по которой мы ехали, – стал я размышлять вслух. – А вот город Тапиау, куда двигается наша дивизия. Можно перевернуть машину на колёса и попытаться вернуться назад, где идёт бой.

– С машиной проблема, – высказал сомнение шофёр. – Она помята и бензин, наверное, вылился. И где мы поедем, если на дороге немцы? Ехали мы не долго, километров десять, не больше.

Я молчал, а про себя думал: «Что же делать?» «И зачем я задремал, вот растяпа! Теперь придётся расхлёбывать. Может, мне сказать правду ребятам?» Но мои мысли прервал Григорий.

– Дело обычное, – спокойно сказал он, – немцы прорвали фронт, и перешли в контратаку. Они часто контратакуют, такая у них тактика.

После его слов я передумал каяться и вынес на обсуждение коллектива сиюминутное предложение:

– Давайте, пойдём по реке вниз по течению. Она впадает в реку Прегель, не далеко от Тапиау. Мы на реке не заблудимся, и встретим свои части.

– Сколько километров до Прегеля? – спросили ребята.

– По карте напрямую, чуть больше пяти, – ответил я.

– Ты у нас старший – ты и решай.

В нашем отряде, состоящем теперь из девяти человек (вместе с шофёром) все были старше меня по возрасту. Я, наверное, самый молодой, но имел звание старшины, остальные были рядовые. Трудно командовать в боевой обстановке, нести ответственность за других людей, и принимать решение. В этот момент я боялся не за себя, а за снайперов. Если они погибнут, мне придётся отвечать перед командованием. Из этих солдат, я хорошо знал только Григория и Вахтанга, остальных видел третий день. Ведь наш отряд был сборный из представителей снайперских взводов дивизии, но зато состоял из самых лучших снайперов.

Наконец, колонна немцев скрылась за поворотом, и мы пошли по льду, вдоль реки. Снегу на реке было не много, но всё равно идти труднее, чем по ровной дороге. Периодически поднимались на берег, чтобы осмотреться вокруг, поэтому шли медленно, соблюдая осторожность. Мы не боялись столкнуться с немцами, могли принять бой, даже с превосходящими силами, но рисковать в слепую, не имели права.

Вскоре увидели впереди сараи и дома населённого пункта. Поднялись на берег и стали наблюдать в бинокли. В процессе наблюдения обнаружили там, среди домов, боевую технику с крестами, и решили обойти посёлок стороной.

На обход посёлка по бездорожью ушло много времени, и когда вновь вышли на реку, начали сгущаться вечерние сумерки. Мороз усиливался. Мне показалось, что было не менее двадцати градусов ниже ноля. Лицо сильно мёрзло, ноги в сырых валенках тоже, но спина вспотела от длительной ходьбы. Мы стали думать о ночлеге и где бы погреться. Примерно через час станет совсем темно.

– Вон сарай, – показал на видневшийся в стороне сарай, снайпер из семнадцатого полка. – Давайте в нём переночуем.

– Мы же там замёрзнем, – возразили другие.

Спорили не долго, пришли к общему мнению, что лучше переночевать у костра, под обрывом возле реки. В такой мороз немцы сюда не сунутся.

– Где найти сухих дров? – спросил один из ребят. На него сразу все накинулись: «Что за вопросы, сарай разберём…» Сарай ломать пошли все вместе. Орудовали сапёрными лопатками и ножами. Потом каждый принёс к месту ночёвки по охапке дров. Не успела наступить ночная мгла, как костёр уже полыхал во всю мощь. Мы расположились вокруг него, подложив под себя принесённые доски, и с удовольствием грели ноги. Согревшись, продолбили на реке прорубь, набрали в котелки воды и кипятили её на огне. В вещмешках у большинства солдат нашлась еда, а у кого запасов не оказалось, с ними поделились.

– Трудно воевать в такой мороз, – сказал шофёр, прикуривая от уголька, вынутого из костра.

– А мы люди привыкшие, здесь большинство охотники, – поддержал тему Гриша. – У нас в Сибири морозы похлеще, так мы в лесу ночевали, зарывшись в снегу. Находишь сугроб побольше, и делаешь в нём нору. В шубу закутаешься и хорошо…

Солдаты начали вспоминать случаи из своей охотничьей практики, а один бывалый снайпер поведал о трудностях в первый год войны. Тогда морозы отличались особой суровостью и больше всего страдали от него Фрицы. Наши солдаты более привычные к морозам, хотя при сорокаградусном морозе и нашим доставалось. Я вспомнил Павлика. Он на себе испытал тяготы морозной войны. Николай упоминал в своём рассказе, что у него и у Павла были отморожены пальцы на ногах и руках, но в госпиталь они не пошли, продолжали воевать.

– Старшой, пора спать, назначь кого-нибудь дежурить, – обратились ко мне солдаты.

Я растерялся и не знал, с кого начать. Тогда шофёр предложил свою кандидатуру: «Назначай меня, я всё равно не смогу заснуть». Одет он был не так тепло, как снайпера и сидел близко у костра, ёжился от холода.

– Ладно, заступай на дежурство. Если что, буди меня…

Вокруг костра снег подтаивал, и я подложил под себя ещё доску. Один бок припекало, а другой замерзал, приходилось часто поворачиваться. Вскоре я пригрелся и уснул. Сказалась усталость после перехода по снежным полям и оврагам.

– Старшина, горишь! – толкал меня в бок дежурный.

Я проснулся. Костёр сильно полыхал, видимо в него подбросили дров. Пола моей шинели горела. Я затушил её снегом и почувствовал, как в кармане что-то жжёт. Там лежала граната-лимонка. Она сильно накалилась, и я отбросил её в сторону, в снегу она зашипела. Кроме дежурного, не спали ещё двое, от моей возни проснулись и остальные.

– Эх, жалко шинель, – горевал я, – она из ценной английской шерсти, такую мне уже не выдадут…

– Радуйся, что не взорвался, – говорили ребята, – а то сейчас был бы уже на небесах. И мы вместе с тобой.

До рассвета ещё два раза ходили за дровами, но спать уже никто не мог. Коротали время в разговорах, да пили горячий кипяток. Утром на восточном направлении послышалась артиллерийская стрельба, в стороне от этого места. Река протекала с юга на север, параллельно фронту. Фронт только на военной карте проходит непрерывной линией. В реальности же, особенно в зимнее время, и, когда противник при отступлении ещё не достиг заранее подготовленных оборонительных рубежей, сплошной линии фронта нет. Бои обычно идут вдоль дорог и в населённых пунктах. В нашем же случае, справа находился посёлок, который мы обошли. За лесочком мы его не видели. С восточной стороны перед нами раскинулось поле метров на триста, а дальше, за полем, виднелся лес.

Как мы и предполагали, грохот боя приближался к посёлку – это примерно, в километре от нас. С левого фланга сильной стрельбы не было. Когда в посёлке стрельба утихла, то из-за лесочка прямо на нас вышли отступающие гитлеровцы. С каждой минутой их становилось всё больше, мне показалось, что не менее батальона солдат. (Около пятисот человек). Часть из них были одеты в маскировочные белые халаты.

У меня уже не возникало вопроса «что делать», так как снайпера приготовились дать бой, тем более что патронов у нас имелось в достатке. И мы рассчитывали на паническое настроение противника. Вопрос лишь возникал в том, как близко подпускать врага. «Бывалые» снайпера настаивали открыть огонь на большом расстоянии. Это вызовет панику среди движущейся на нас толпы, и в случае опасности, мы успеем от них скрыться. Я послушал совет «бывалых» и дал команду открыть огонь. Меня била мелкая дрожь, но скомандовал я ровным голосом, научился в таких ситуациях держать себя в руках. В мой оптический прицел попал солдат, вот в крест оптики угодила его голова, и я нажал на курок. Всё, готов, упал. Следующий…

Немцы сразу не могли понять, кто и откуда стреляет. Оставшиеся в живых метались по полю, как загнанные волки. Снайпера продолжали уменьшать их численность. Вслед за солдатами противника из лесочка выбежали красноармейцы. Окружённые гитлеровцы начали сдаваться в плен, а на поле осталось, примерно, около пятидесяти убитых и раненых. Раненые громко стонали и кричали.

В разгар боя я чувствовал гордость за себя и за своих товарищей, но потом, когда увидел поле, усыпанное телами людей, хоть и врагов, моё настроение испортилось, охватила тоска. Ребята тоже были в подавленном настроении. К кровавой бойне трудно привыкнуть. Нас встретил знакомый офицер и показал дорогу в посёлок.

Мы пошли туда мимо убитых и раненых немцев. На них старались не смотреть. В посёлке встретили бойцов из 17-го полка нашей дивизии. Там же расположился штаб дивизии, в сохранившемся кирпичном одноэтажном доме. Посёлок оказался крупным, а когда вчера вечером я смотрел на него в бинокль, то представлял его намного меньше. Почти во всех домах оставались местные жители. Их послали собирать раненых немецких солдатах, чтобы оказать им помощь, иначе они замёрзнут.

Генерала Петерса в штабе не было, и мне велели ждать. Его кроме меня дожидались несколько офицеров, они обсуждали нового командира дивизии, и, как заядлые сплетники, в полголоса, язвили в его адрес.

Один из офицеров с усмешкой сообщил:

– Говорят он латыш по национальности и родственник тому Петерсу, который был помощником у Дзержинского, поэтому он и до генерала дослужился.

Другой офицер предостерёг:

– Ты поменьше о нём болтай, он в НКВД служил. Недавно собственноручно двоих солдат застрелил, за то, что пьяные были.

Когда дверь в комнату, где мы сидели, открылась, и вошёл человек в папахе, с красными лампасами на брюках, все встали. Лица офицеров приняли серьёзные выражения. Теперь я рассматривал генерала вблизи. Он был худощавый, с интеллигентным лицом, на котором красовались усы с закрученными кончиками, а подбородок прикрывала короткая бородка клинышком. Пройдя в смежную комнату, где сидели штабные офицеры, он, не глядя на нас, строго спросил:

– Кто первый ко мне? Проходите.

До меня очередь дошла не скоро, и я успел вздремнуть, сидя на стуле. Войдя в комнату к командиру дивизии, заметил, как офицеры уставились на мою обгоревшую шинель. Генерал терпеливо выслушал мой не краткий доклад и улыбнулся, когда я объяснил про шинель, как она обгорела.

– Получи сегодня же новую, – сказал он спокойно и строго добавил. – Будешь теперь обучать снайперов всей дивизии, пока не пришлют замену выбывшим инструкторам. Временно переходишь в моё подчинение. Ясно?

– Так точно, – ответил я.

В этот же день, в посёлок прибыл 21-й полк, и я доложил майору Котову о моём переподчинении командиру дивизии. Он развёл руками:

– Ну что ж, начальству виднее, передай свои полномочия Салову.

После этого, я нашёл дом, где поселились снайпера моего взвода, и передал приказ сержанту Салову о том, что он временно назначается командиром снайперского взвода.

Следом за мной во взвод пришёл Серёга Винокуров. Он выглядел усталым и с ходу мне сообщил:

– Петерс велел тебе сегодня ночью идти с разведчиками для прикрытия, и возьми ещё двоих надёжных снайперов. Дивизии нужны разведданные, а добыть языка второй день не удаётся. Разведчики засекли немца, который один охраняет какие-то ящики. Как стемнеет, будут брать его живым.

– Ты тоже пойдёшь с нами? – спросил я Сергея.

– Нет, я ухожу в разведку в Кёнигсберг. Хотел и тебя взять с собой, но Петерс не отпускает.

– А кто с тобой идёт?

– Нас будет пятеро. Троих ты знаешь. Пойдёт Монах, Карл и Отто.

Винокуров устало зевнул: «Пойду отсыпаться…»

Я тоже очень хотел спать, но сначала решил сказать Саньке и Гришке, что им надо идти ночью в разведку. Гришка собирался обратиться в санчасть, плохо себя чувствовал, но я увидел его в бодром состоянии вместе с Санькой. Они обрадовались, моему появлению и предложили выпить вместе с ними трофейного красного вина. Но я отказался и предостерёг их:

– Лучше не рискуйте. Говорят, что Петерс сам застрелил двоих солдат, когда застал их за распитием спиртного.

– Да ерунда, врут, наверное, – не поверили парни.

– Об этом я узнал сегодня в штабе дивизии, офицеры меж собой обсуждали. Я ещё хочу вам сообщить, что Петерс посылает нас троих с разведчиками для прикрытия. Этот приказ мне сейчас передал Винокуров.

Парни, услышав такую новость, нахмурились и убрали бутылку. Они возмутились, почему именно их посылают, ведь много свободных снайперов в дивизии. Я свалил на Винокурова, будто он рекомендовал их Петерсу.

– Ну, Винокуров! – злобно проговорил Санька. – Припомню ему всё. Он об этом пожалеет…

Чтобы исправить положение, я сказал, что Винокуров рекомендовал их, как самых лучших. Такая лестная характеристика ребят успокоила.

22- Поход за языком

Вечером, после дневного сна, мы собрались возле штаба дивизии, а перед приходом туда получили лыжи, боеприпасы и белые масхалаты. Собравшаяся группа состояла из десяти разведчиков, троих снайперов и двоих солдат с ручным пулемётом. Всего пятнадцать бойцов. Возглавил группу капитан – начальник разведотдела дивизии. К нам вышел из штаба сам генерал и дал напутствие, чтобы без языка не возвращались. Капитан провёл короткую перекличку, и мы, встав на лыжи, поскользили по хрустящему снегу. Маршрут проходил через знакомую нам реку, мы даже пересекли наши недавние следы. Где-то за полкилометра от реки, вышли к заграждению из колючей проволоки. Мороз опять усилился, но разгорячённые ходьбой на лыжах, солдаты на холод не жаловались, от них только пар валил. Уже совсем стемнело, и вблизи от нас часто запускали осветительные ракеты, иногда на небе из-за облаков выглядывала луна. Метров за сто от ограждения на краю леса, стоял большой сарай, возле которого возвышалась груда ящиков. Капитан рукой показал на кустарник, и мы спрятались за него, присев на корточки.

– Ваша задача, – объяснил он мне в полголоса, – сидеть здесь и, в случае, если нас фрицы заметят, прикрыть своим огнём. Пулемётчики будут в твоём подчинении. Задача ясна?

– Так точно, вас понял, – тоже тихо ответил я.

Разведчики перестригли колючую проволоку, взятым с собой инструментом, оставили лыжи у нас, и поползли к сараю во главе с капитаном. В белых халатах они сливались со снегом. Вскоре, даже в бинокль, их стало не видно.

Вспыхнула в вышине очередная ракета, слышалось её шипение, кругом стало светло, как днём. Я, стоя на коленях, продолжал смотреть в бинокль. На фоне сарая разглядел немецкого часового. Он не прохаживался, а стоял на месте, переминаясь с ноги на ногу. Как мне показалось, с момента ухода разведчиков, прошло много времени, я даже стал зябнуть, не смотря на тёплую одежду. Саня с Гришей тоже ёжились от холода и что-то сердито бубнили между собой. В бинокль я заметил, как часовой снял свой бушлат, повесил его вместе с автоматом на сучок дерева, и куда-то ушёл, видимо, в туалет.

Луна спряталась за облаками, долго не показывалась. Но вот, она неожиданно выглянула из-за облаков и, словно ракета, осветила всё вокруг. Её свечение усиливалось белизной снега, даже резало глаза. В этот момент, со стороны сарая, прозвучала автоматная очередь, нарушая ночную тишину.

– Это наши стреляют, из ППШ, – определил Санька по звуку вид оружия.

– Значит, что-то случилось, – предположил Гриша.

Потом до нас донеслись крики и отрывистые команды на немецком языке. Поднялась сильная стрельба. Откуда стреляли, мы сразу не могли понять. В бинокль я заметил, выбегающие из леса, тёмные фигуры и дал команду открыть огонь по противнику. Наши пулемётчики дали длинную очередь, затем отползли в сторону, как учили, и с новой позиции опять открыли огонь. Снайпера выстрелили по разу, а когда немцы залегли, их стало не видно, и мы перестали стрелять.

Вскоре разведчики вернулись к нам, неся двоих раненых. Капитан сообщил, что на поле остались ещё двое убитых. В сумерках я не видел выражение лица капитана, заметил лишь в свете луны гневный блеск его глаз, и в голосе услышал раздражение и досаду. По его команде мы надели лыжи и, под свист пуль, быстро поехали прочь. Раненые разведчики, которых тащили на развёрнутых халатах, постоянно стонали.

– Аккуратней, не трясите так… – со стоном просил один из них.

Когда немцы перестали стрелять, капитан приказал остановиться и перевязать раненых. Я не понимал, что произошло, почему сорвалась вся операция по захвату языка, но спрашивать капитана не решился. Ребята тоже не спрашивали. Однако, отдышавшись, капитан сам начал рассказывать.

Среди десяти разведчиков оказался один новичок из числа пополнения, которого звали Ромка. Капитан решил обучить его брать языка. Основная группа залегла в тридцати метрах от сарая, а капитан, вместе с Ромкой, подполз ближе, рассчитывая схватить часового, когда он вернётся после туалета. Но вот вышла луна, и Ромке показалось, что ряд деревьев, это цепь фашистских солдат. Со страху он выстрелил в деревья из автомата. Часовой, конечно, после этого на пост не вернулся.

Мы слушали капитана, а раненый боец, без злости, задыхаясь от боли, произнёс:

– Всё из-за этого Ромки, дурака, я теперь мучаюсь. Убить бы его, мало.

– Ладно, потерпи, до свадьбы заживёт, – успокоил раненого капитан, а нам стал объяснять, что надо говорить, если комдив будет спрашивать.

– Всю правду нельзя говорить, иначе он расстреляет Ромку. Скажете, что нарвались на засаду, и пришлось отстреливаться. На войне всякое бывает.

Один из разведчиков, крупного телосложения, наклонив голову, всхлипывал, как ребёнок. Видимо, это и был Ромка. А капитан продолжал нас убеждать:

– Вы, наверное, тоже не сразу стали опытными и храбрыми солдатами. Ромка ещё наверстает упущенное, он парень крепкий…

Я был вполне согласен с капитаном и очень стал уважать его, но некоторые солдаты продолжали ворчать, в том числе и Санька. Он вспомнил, как при обороне Москвы, таких слюнтяев пристреливали.

В посёлок мы вернулись глубокой ночью. Раненых разведчики сразу унесли в медсанбат, а капитан пошёл докладывать комдиву, остальные дожидались его возле штаба. Через несколько минут из штаба вышел офицер и крикнул:

– Кто здесь старшина-снайпер?

Я отозвался, и он сказал, что командир дивизии велел зайти. В штабе было тихо, видимо, большинство его обитателей спали. Петерс сидел за столом в белой нижней рубашке и в галифе, в руках вертел пистолет. На столе горела свечка, при её свете, глаза генерала гневно блестели, волосы, и борода были взъерошены. Затем он вышел из-за стола и подошёл к капитану. Тот стоял перед ним навытяжку. Не глядя на меня, генерал спросил:

– Старшина, ты был с разведчиками?

– Так точно, товарищ гвардии генерал майор, – ответил я и вытянулся по стойке смирно.

– Расскажите, как всё было?

Я изложил версию капитана, при этом заикаясь от волнения. Петерс выслушал меня и выругался отборным матом. После этого он ударил капитана по лицу пистолетом и зло сказал:

– Если к утру, ты не приведёшь мне языка – повешу.

Перепуганные, мы с капитаном быстро вышли на улицу. У капитана из разбитой губы текла кровь. Солдаты, ожидавшие нас, в один голос спросили:

– Что сказал генерал?

Капитан показал на разбитую губу, и кратко сообщил о случившемся в штабе. Ребята ему посочувствовали и вызвались идти с ним снова за языком. Мы сели на лавочку и стали размышлять, строить план действий. Я, не имея опыта, помалкивал, а Санька дал пару дельных советов. Сам капитан воевал с первых дней войны, был опытным охотником за языками, за что имел награды и повышения по службе. Он выслушал все советы и принял окончательное решение: «Пойдём на шоссе, которое в тылу у немцев, и будем ловить одинокую машину». Из шестнадцати человек теперь нас оставалось восемь, так как солдаты, уносившие раненых в медсанбат, вернуться не успели.

По карте нашли ближайшее шоссе в тылу у немцев и на лыжах быстро устремились в нужном направлении. Санька взял запасные лыжи, которые вёз за собой на верёвке. Я спросил его:

– Зачем тащишь лишние лыжи?

Он хитро посмотрел на меня и пояснил:

– А может кто-нибудь из нас сломает лыжи, или пленного заставим ехать, чтобы на себе не тащить.

На этот раз проезжали поле, на котором лежали убитые снайперами немцы. Я вспомнил, что среди них были и раненые. Стонов уже было не слышно, видимо, раненых подобрали.

Примерно, через километр пути наша группа наткнулась на колючую проволоку. Опять пригодился опыт и смекалка. Чтобы не возиться долго, накинули на колючую проволоку, взятые с собой старые шинели, и по ним перелезли через заграждение. По гулу моторов машин и бронетехники, мы поняли, что идём в правильном направлении.

Ориентируясь по карте, капитан вывел нас к месту, куда и планировали. Спрятавшись за кустарником, мы стали наблюдать за дорогой, проходившей не далеко от нас. Периодически, не смотря на ночное время, по шоссе двигалась немецкая военная техника, но одиноких автомашин не было. Пока мы ехали к месту, капитан разъяснил каждому из нас план действий и кому, что делать.

В засаде ждали несколько часов, наконец, появилась долгожданная одинокая легковушка. Других машин вблизи не слышно, и капитан дал команду: «Вперёд».

Все, кроме меня, поехали на лыжах в сторону шоссе, а я, как и планировали, стал смотреть в оптический прицел, дожидаясь легковушку. Она быстро приблизилась. Рядом с водителем мельком я заметил пассажира, но разглядывать его было некогда, и я выстрелил в голову водителя. Машина повернула и застряла в кювете, из неё с поднятыми руками вылез офицер. Капитан всё продумал, и велел мне выстрелить в руку предполагаемому языку, если он возьмётся за оружие. Но он сопротивления не оказывал, мне стрелять не потребовалось. Саня заставил пленного встать на запасные лыжи, и мы быстро доставили его в штаб дивизии. Таким образом, ещё до рассвета, капитан отчитался перед генералом. Немец оказался штабным офицером и дал ценные сведения о расположении войск противника.

23 – Уничтожил вражеского снайпера в городе Тапиау

По поручению командира дивизии я начал обучать девять снайперов, прибывших в дивизию из снайперского учебного полка, в качестве пополнения. Дивизия продолжала наступать, поэтому учёба проходила непосредственно в боевой обстановке.

Мы ехали ночью в грузовой автомашине, вслед за наступающим семнадцатым полком. Я уступил кабину снайперу, заболевшему простудой, а сам в кузове спал мёртвым сном на плече солдата. Мороз уменьшился, и хорошо спалось на свежем воздухе.

Вдруг поднялась стрельба, солдат с трудом растолкал меня. Я никак не мог проснуться. Снайпера выпрыгивали из кузова машины, а рядом послышалась команда: «Приготовиться к бою!» Голос командира молодой, мальчишеский. Я последний выпрыгнул из кузова на снег и осмотрелся. Было раннее утро, сумерки ещё не рассеялись, лишь посветлел на востоке горизонт.

Впереди нашей автомашины, остановилась вся колонна полка, солдаты из взвода пехоты, суетились поблизости. Младший лейтенант, голос которого я слышал, пытался организовать круговую оборону и расставлял бойцов по местам. Его бледное, юное лицо выражало растерянность, видимо, полк попал в засаду. Он увидел нас и показал, где нам занять позицию.

– Снайпера! Идите туда! – махнул он рукой в сторону кювета.

Над головой свистели пули, мы упали на снег, но откуда и кто стрелял, не поняли. Кювет был до края засыпан снегом, поэтому стали углубляться, орудуя сапёрными лопатками. Взвилась ракета, её свет выхватил из темноты стену леса, оттуда трещали автоматные очереди. В вышине взвыли мины, их вой заканчивался взрывами в лесу, на территории нападавших. Значит, били наши миномёты. Один из моих снайперов выстрелил в сторону противника.

Я спросил его:

– Куда стрелял?

– Туда, – растерянно махнул он рукой.

– Снайпер не должен стрелять наугад, у тебя не пугач, а снайперская винтовка, – сделал я ему замечание. Ребята были ещё не обстреляны, этот бой был для них первым.

Через некоторое время немцы отступили. 17-й полк, в котором я временно находился, входил в крупный посёлок. Впереди виднелись одноэтажные дома с красными черепичными крышами. Крыши были высокие, крутые, и снег на них не задерживался. Черепица симпатично смотрелась на фоне заснеженных деревьев, окружавших дома. Этому посёлку повезло, он полностью сохранился, здесь ни один дом не пострадал от боевых действий. Наша колонна остановилась на улице посёлка, и мы вышли из машин. Уже светало. Снайпера заметно продрогли, и я постучал в дом, стоявший напротив. На мой стук открыл дверь испуганный пожилой немец.

– Что желаете, господин унтер-офицер? – спросил он по-русски с акцентом.

Я объяснил ему по-немецки, что нам надо погреться, и мы ничего плохого не сделаем. Хозяин вежливо пригласил нас войти. В тесной комнате, я увидел человек десять гражданских – это женщины с детьми и двое парней призывного возраста. Хозяин объяснил, что это родственники, беженцы из других мест. Снайпера вошли в дом следом за мной и в прихожей отряхнули снег с валенок. Они не уверенно осматривались, держа винтовки наготове, а женщины испугались и ушли в другую комнату.

В комнате, куда мы зашли, стояла обычная мебель, в том числе, стол, диван и несколько стульев. Мы сели вокруг стола, и я попросил хозяина дать нам чаю или простого кипятку. Чаю, конечно, не нашлось, хозяин принёс большой чайник с горячим кипятком. Солдаты по моей команде достали из вещмешков пайки и принялись завтракать. Пока кушали хлеб и консервы, запивая горячей водой, я задавал вопросы новичкам, пытаясь выяснить уровень их подготовки по теории.

– Кто ответит мне на такой вопрос: в кого надо стрелять снайперу, если фашисты толпой идут в атаку? В тех, кто идёт впереди или в задних солдат?

Парни перестали есть, задумались.

– Можно я отвечу, – поднял руку, как в школе, молодой парнишка.

– Ну, отвечай.

– Конечно в тех, которые идут последними, чтобы атакующие не поняли, что стреляет снайпер. А чтобы устроить панику, то надо стрелять в передних, и лучше в офицеров.

– Правильно, молодец, – похвалил я парня.

– Следующий вопрос: как лучше замаскировать винтовку зимой?

Другой солдат поднял руку, но все почти хором сказали: «Винтовку надо обмотать бинтами».

– Вы не плохо подготовлены. Молодцы. Осталось на практике применить знания, – сказал я, удовлетворённый коротким экзаменом.

В это время на улице посигналила машина, предупреждая, что пора ехать. Я встал из-за стола, достал из своего вещмешка банку американской тушёнки и спросил:

– Кому не жалко, можете поделиться с женщинами продуктами, мирное население голодает.

Большинство ребят, по моему примеру, выходя из дома, оставили на столе хлеб и тушёнку. Хозяин видел это, и со слезами на глазах благодарил нас.

Колонна двинулась дальше. За посёлком горел сарай, из которого доносился рёв быка. Солдаты пожалели его, открыли дверь и выпустили на волю. Бык был огромен и страшен. Через километр, за посёлком, колонна вновь попала под обстрел противника. Солдаты, покинув машины, залегли, и в этот момент, наши танки догнали колонну красноармейцев. Последний танк, поднимая снежную пыль, фыркнув мотором, остановился возле нашей группы. Танкист в чёрном комбинезоне высунулся по пояс из верхнего люка и крикнул, приветливо улыбаясь:

– Эй, пехота! Айда в атаку!

Затем танкист убрался в башню, и танк, не спеша, набирая скорость, начал стрелять на ходу. За передними танками уже побежали бойцы семнадцатого полка, я тоже поднял снайперов, и мы побежали, прячась от пуль за броню. Хотя Петерс велел мне беречь новичков, я решил немножко дать им почувствовать боевую обстановку, понюхать пороху. Не хорошо бы получилось, если бы снайпера не приняли участия в атаке.

Впереди что-то горело, и образовалась дымовая завеса. Неожиданно, из-за облака дыма, выскочил «Фердинанд» – самоходное орудие, и сразу выстрелил. Танк, за которым мы бежали, загорелся. Другой советский танк в свою очередь подбил «Фердинанда». Наши танкисты начали покидать горящую машину, охая и матюгаясь. Мы помогали им вылезать из переднего люка.

– Уйдите от танка! – орал чумазый танкист. – Сейчас рванут боеприпасы!

Я растерянно оглянулся на своих подчинённых, они, хоть и новички, действовали смело, никто из них не паниковал, некоторые стреляли в немцев, покидающих горящий «Фердинанд». Наши танкисты все получили ожоги, а один из них потерял сознание. Мы оттащили их подальше от горящего танка, но он так и не взорвался. К танкистам подбежали под свист пуль две девчонки-санитарки. Ребята были поражены их храбростью. Девушки словно не замечали, что кругом страшная стрельба, рвутся снаряды. Их храбрость воодушевила нас, и мы побежали дальше. Но вот пуля насмерть сразила одного моего снайпера, и я приказал своим подчинённым залечь. В дальнейшем я рисковать снайперами не стал, а повёл их в хвосте наступающей пехоты. Кроме меткой стрельбы, я должен был обучать снайперов и хорошим бойцовским качествам. В этом бою я убедился, что все они храбрые и отважные бойцы.

К середине дня полк занял следующий посёлок, расположенный на берегу реки Дайме. Противоположный берег, крутой и обрывистый, был сильно укреплён. Немцы построили там доты в два этажа, со стенами метровой толщины. Занятый советскими войсками, на этой стороне реки, посёлок местами горел, некоторые деревянные здания сгорели ещё до нашего прихода. В центре стояли кирпичные двух этажные дома, из подвалов которых вылезали местные жители. Они со страхом глядели на нас. Это в основном женщины, дети, старики и инвалиды. Старушки выглядели так же, как и наши, в косынках или платках на головах. Некоторые молодые женщины были в дорогих шубках и модных меховых шапках, но выглядели жалкими от подвальной пыли и грязи.

Вот навстречу нам, из ворот кирпичного, полуразрушенного дома, вышла группа женщин. Все они были плохо одеты, и я подумал, что они очень похожи на русских колхозниц. Увидев нас, они радостно бросились к нам с объятиями:

– Наши! Наши! – кричали они со слезами на глазах. – Спасибо вам ребята, вы нас освободили из рабства!

– Кто вы такие? – спрашивали смущённые снайпера.

– Мы русские, из Псковской области. Нас немцы насильно, в сорок втором году, пригнали сюда. Таких, как мы здесь много.

Я чувствовал себя неловко, ведь освобождали посёлок другие солдаты, мы лишь следовали за ними. Женщина, обнимавшая меня, успокоилась и застенчиво отошла в сторонку. Сколько ей лет, было трудно определить; по морщинкам на лице можно дать лет пятьдесят, но молодые глаза подсказывали – ей гораздо меньше. Ведь жилось им все эти годы не сладко.

– Вы не пугайтесь нас, мы не старухи, – как бы поняв наши мысли, говорили женщины. – От голода мы плохо выглядим.

– Разве вас немцы не кормили? – спросил один из снайперов.

– Мы работали у кулака, и он кормил нас хуже, чем свою скотину. Хлеб редко давал, а кормил ошпаренной брюквой или картофельными очистками и прочей дрянью. Если заметит, что кто-нибудь из нас поест каши у поросят, то сильно бил.

– Вот гад! – возмутились ребята, – будем теперь мстить за вас всем Фрицам…

– Нельзя весь народ равнять, – сказали женщины. – Многие соседи нам сочувствовали, давали поесть. Особенно жалостливые немецкие детишки.

– А этот кулак здесь живёт? – спросил я, показывая на разрушенный дом, из ворот которого вышли женщины.

– Нет, его усадьба находится в километре от посёлка, – наперебой объясняли они, – как только красная армия приблизилась, он собрал своё золотишко, и удрал, а жену и ребёнка бросил на произвол судьбы. Он к ним тоже плохо относился.

Снайпера спросили приметы бывшего хозяина, может, попадётся где-нибудь на глаза. Тогда будет привлечён к ответственности по законам военного времени. На прощание мы отдали женщинам оставшуюся тушёнку, они были очень голодные, а нам продукты ещё должны были выдать.

Под впечатлением от встречи с соотечественницами, снайперская группа направилась к реке Дайме, где в траншеях уже засели красноармейцы, и вели огонь по противоположному берегу. Здесь для снайперов появилась настоящая работа. Я расставил их вдоль берега по два человека, как положено, на протяжении километра, проинструктировал и напомнил им теорию. В бинокль я с интересом разглядывал немецкие доты, несколько раз стрелял по амбразурам. Я уже много слышал про этот, так называемый, Хайльсбергский укреплённый район, построенный вдоль западного берега реки Дайме, и теперь видел всё наяву. Линия укреплений тянулась от города Тапиау, вдоль Дайме на сорок километров. Эти укрепления немцы начали строить ещё в первую Мировую войну, и считали их неприступными.

––

Из книги Галицкого К.Н. «В боях за Восточную Пруссию». (Стр. 274 – 275)

«В ночь на 23 января боевые действия в полосе 11-й гвардейской армии ни на минуту не прекращались. Гвардейцы 5-й дивизии, 8-го корпуса, овладели с ходу крупным опорным пунктом и узлом дорог Грюнхайн, к 5 часам вышли на восточный берег Дайме и Прегеля. Сапёрные подразделения подготовили деревянные щиты для усиления льда и организации переправ. В 13 часов 30 минут, правофланговый 17-й полк, стремительным броском не смотря на ожесточённый огонь и крайне слабый покров льда, преодолел реку и ворвался на юго-восточную окраину Тапиау. Этот сравнительно небольшой город, расположенный на крутом, западном берегу реки, немцы превратили в мощный опорный пункт, состоящий из системы долговременных огневых точек, траншей, проволочных заграждений и минных полей».

Рывок полка был удачен, но артиллерия и танки остались за рекой. Два батальона 21-го полка к 14 часам форсировали реку Прегель юго-восточнее Тапиау и захватили небольшой плацдарм, глубиной 50 – 60 метров на её южном берегу. Попытки продвинуться дальше успеха не имели. Артиллерия дивизии, действовавшая с северного берега реки, не могла вести прицельного огня по дотам. Их пришлось уничтожать штурмовым группам.

Целые сутки я провёл со снайперами из пополнения. Закончив занятия с ними, как было приказано, я прибыл на дивизионный командный пункт, расположенный на окраине Тапиау, в одноэтажном деревянном доме с высокой крышей. Когда я поднялся по дощатой лестнице на чердак (мансарду) командного пункта, Петерс смотрел в стереотрубу, вмонтированную в крышу дома. Таким образом, он руководил боем, и видел, что происходит, если не всё, то частично. Я уважал его за храбрость, ведь шальная мина или снайпер могли убить его. Рядом с ним находились несколько офицеров и знакомый мне полковник Шеренгин. Они стояли в неудобной позе, пригнувшись за мешками с песком. Я ещё подумал: «Где могли зимой найти песок?» Но сам тут же догадался, что, вероятно, с немецких занятых укреплений. На душе у меня было тревожно: как Петерс отреагирует, когда я ему доложу, что один снайпер погиб.

Увидев меня, генерал обрадовался:

– Старшина, ты вовремя появился. Нас кто-то обстреливает, возможно, немецкий снайпер. Выбери себе у окна, за мешками позицию и постарайся решить эту проблему.

– Я хотел вам доложить о проделанной работе.

– Потом доложишь.

Осторожно подобравшись к окну, я отцепил от своего ремня каску, (был в шапке) и медленно стал её высовывать. Через мгновение пуля со звоном ударила по каске.

– Точно снайпер. Сейчас буду искать, откуда он стреляет. Вы не могли бы ещё раз высунуть каску? – обратился я к адъютанту генерала. – А я залезу на крышу соседнего дома, и буду охотиться на снайпера.

– Всё сделает как надо, – поручился за своего адъютанта генерал.

Под пулями забрался я на ближайшую крышу, накинул на голову капюшон белого масхалата, спрятался за кирпичную трубу и осмотрелся вокруг. Стреляли со всех сторон, и было не понятно, где проходит линия фронта, иначе говоря, линия соприкосновения с войсками противника. Прикинул, где бы мог спрятаться вражеский снайпер, и свистнул, как договаривались, чтобы адъютант высунул каску. Многие дома в это время в городе горели. Облака дыма клубились повсюду, и видимость была плохая. Всё же, мне удалось засечь одинокий выстрел, предполагаемого снайпера. Он стрелял с чердака метров за шестьдесят – семьдесят от нас, с территории занятой нашей дивизией. Смелый был этот снайпер, надо отдать ему должное. Но мне пришлось его убить, таковы законы войны. Довольный своей работой я возвращался назад и в дверях командного пункта встретил Серёгу Винокурова.

– Здорово, Сергей! – обрадовался я. – Какими судьбами здесь?

– Мне к начальнику разведотдела надо, – объяснил Винокуров. – Сказали, что он здесь на КП.

– Расскажи, как провёл разведку в Кёнигсберге? Удачно, или нет?

– Сначала доложу капитану, а потом и с тобой поболтаем, – пообещал Сергей.

Он зашёл на первый этаж, а я поднялся на мансарду, докладывать генералу. Командир дивизии похвалил меня за снайпера и велел одному из офицеров записать его на мой счёт в снайперскую книжку. Про то, что у меня погиб новобранец, он отреагировал без особых эмоций:

– У нас каждую минуту гибнут бойцы, это плохо, – сказал он. – Надо при возможности беречь людей.

– А куда прикажете мне идти сейчас?

– Подожди пока внизу.

Я спустился по лестнице и вновь столкнулся с Винокуровым, он поднялся к генералу и несколько минут с ним разговаривал. Затем, когда он освободился, мы с ним вышли на веранду и там закурили.

– Ты знаешь, я сейчас убил немецкого снайпера. Он совсем близко подобрался и обстреливал КП.

Винокуров посмотрел на меня c таким выражением лица, мол: «Ну и что тут особенного?»

– А как ты сходил в разведку? – спросил я его.

– Моими разведданными начальство не довольно, им всегда мало, – с обидой произнёс Сергей, и выдохнул струю дыма от трофейной сигареты. – Кёнигсберг, это крупный город, и всё там не обойдёшь и не узнаешь. А были мы там только два дня.

– И как вы туда пробрались?

– Нас перебросили на самолёте, прыгали с парашюта в лес, на полуостров, за пять километров от города. Нам дали документы, будто мы корреспонденты из Берлина. Ходили по городу с фотоаппаратом, брали интервью, фотографировали. Без происшествий не обошлось: на второй день, когда мы пробрались в форт Панарт, наш разведчик «Монах» вдруг заболел простудой. У него поднялась высокая температура, и мы ему дали стакан водки с перцем. В бреду он начал говорить по-русски. Спасло то, что немцы того подразделения сильно напились и не обратили внимания на его бред.

– Из-за этого вы, наверное, раньше вернулись?

– Да, конечно. Нам по заданию дано было пять дней. Но рисковать мы не могли, за два дня и то набрали много ценной информации. Отто и Карл вели себя отлично, как настоящие антифашисты. Без них мне было бы в сто раз труднее. Они среди немцев чувствовали себя, как рыба в воде.

Закончив курить, мы вернулись с веранды в тёплое помещение и там продолжили разговор. В это время в дом вошла группа офицеров во главе с командиром нашего восьмого корпуса, генерал-лейтенантом Завадовским. Все, кто находился в комнате, вытянулись по стойке смирно.

– Здравствуйте, товарищи. Вольно, – не громко сказал генерал и поднялся к Петерсу на мансарду. Через несколько минут они вместе с Петерсом спустились к нам. Завадовский устало сел на стул, закуривая, а Петерс встал возле него, хотя стул ему один из офицеров пододвинул.

– Товарищ командующий, – озабоченно говорил Петерс, – меня беспокоит положение 21-го полка. У них большие потери. Нужно подкрепление.

– Они докладывали вам о причинах тяжёлого положения, когда была связь? – спросил Завадовский.

– Докладывали. Причина всё та же. Нет артиллерийской поддержки. Артиллерия осталась на том берегу, а немцы контратакуют танками. Силы не равные. Полк может не выдержать и отступить на исходные позиции. Разрешите ввести в бой 12-й полк?

Завадовский задумался, затягиваясь сигаретой. Его покрасневшие сонные глаза, слезились от дыма. Петерс стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу, но сесть на стул, без разрешения командира, не решался.

– Ладно, – согласился Завадовский. – Дайте им в подкрепление один батальон. Вы же понимаете, Георгий Борисович, резервов у меня тоже нет. Случись чего, и мы можем оголить фронт. У немцев здесь стянуты большие силы, даже больше, чем у нас. Но мы наступаем за счёт злости и энтузиазма рядовых солдат.

Последняя фраза Завадовского навсегда засела у меня в памяти. Действительно, боевой дух наших солдат был невероятно высок. Когда Завадовский уехал, Петерс косо посмотрел на нас с Винокуровым:

– Вам разве делать нечего?

Зазвонил полевой телефон, телефонист передал трубку генералу, но связь оборвалась. Воспользовавшись паузой, я обратился к нему:

– Товарищ генерал, разрешите отправиться в 21-й полк.

– Хорошо. Отправляйтесь оба. Сейчас я дам команду направить туда батальон подкрепления, с ними вдоль реки и доберётесь.

24 – Уличные бои за город Тапиау

Вместе с Винокуровым и с подкреплением, я вновь оказался в своём родном полку. Когда полк вошёл на окраину города Тапиау, то я встретил Гришу и Саньку. Было радостно видеть своих друзей живыми и невредимыми. В первой половине дня немцы не жалели ни снарядов, ни патронов, но потом их сопротивление ослабло, и мы быстрее начали продвигаться вперёд, к центру города. Я пытался сравнивать этот город с Даниловым, но всё здесь было не такое, единственное сходство – это не высокие здания, не выше двух этажей, и много деревянных домов. Кроме того, я никак не мог представить свой Данилов горящим и разрушенным.

От дыма пожаров было трудно дышать. Почему много домов горело, не понятно, авиация не работала, из-за облачности. Возможно, немцы их сами поджигали, чтобы нам ничего не досталось.

В центре города, как и в Данилове, стояли кирпичные дома. Многие из них не горели, сохранили свой первоначальный облик. Меня заинтересовала их готическая архитектура, со своей формой окон, оригинальной лепниной на стенах и высокими крышами, с мансардами. Если бы не стрельба и опасность, подстерегающая на каждом шагу, то я ознакомился бы с этой архитектурой более подробно. Каждый дом в центре города приходилось брать с боем, почти везде сидели в засадах вражеские снайпера, и нашим снайперам надо было их обнаруживать и побеждать. Руководить всеми снайперами в условиях боя я не мог, они раскиданы были по разным местам, и каждый действовал по своему усмотрению.

Во второй половине дня мой желудок почувствовал сильный голод, я не ел со вчерашнего дня, и пришлось попросить что-нибудь из еды у товарищей. На мою просьбу Григорий отреагировал нервозно:

– А ты что, самый голодный у нас? Свой паёк сожрал и теперь на мой паёк заришься! Хитёр бобёр.

– Получилось так, потому что я отдал свой паёк вчера русским женщинам, которые были у немецкого кулака в рабстве, – оправдался я.

Про немецких женщин я говорить не стал. Гриша сразу подобрел, снял со спины вещмешок, пошарил там, на дне, извлёк чёрствый кусочек хлеба и отломил от него половинку:

– На, больше у меня ничего нет.

Санька тоже достал последний сухарь и поделился со мной. Мы спрятались во дворе двухэтажного кирпичного дома, и, сидя на скамейке, грызли чёрствый хлеб. Воды во фляжке у меня тоже не осталось, не догадался налить в запас, когда был на командном пункте.

Вокруг нас стреляли. В тылу, за нашей спиной, оставались отдельные группы немцев, они продолжали сопротивляться, засев в домах. Вдруг, послышалось знакомое лязганье гусениц – это наши танки Т-34 появились на улицах города. Значит, переправу через реку уже наладили.

Сухари мы доели, и захотелось пить. Воды у ребят тоже не оказалось. Я взял в рот горсть чистого на вид снега, но он оказался горьким, с неприятным запахом гари. Пришлось его выплюнуть.

– Спасибо за обед, пошли воевать, – сказал я друзьям, вставая со скамейки.

Мы вышли на улицу, осторожно прижимаясь к стене дома. За тремя танками, тихо ехавшими по центру улицы, шли красноармейцы. Впереди танков несколько сапёров очищали путь от мин. Другие группы двигались вдоль домов, наблюдая за окнами противоположных зданий. Мы присоединились к ним. Один из идущих впереди бойцов, упал скошенный пулей. Я слышал одиночный выстрел из окна дома метров за пятьдесят от нас.

– Это опять снайпер! – крикнул кто-то, и все солдаты попрятались во дворах домов, их, словно, ветром сдуло.

Мы с Гришей и Саней тоже забежали в двери открытого подъезда. Затем мы оказались в квартире, с окнами, выходящими на ту сторону улицы, где засел вражеский снайпер, и стали выслеживать его. Наш танк обстрелял здание, в котором снайпер находился, и за несколько минут с ним было покончено. Мы осмотрели квартиру, в надежде найти что-нибудь съестное, но безрезультатно.

– А голод не тётка, – глотая слюну, произнёс Санька.– Пойду, схожу к старшине батальона, у него должен быть энзэ. Вы меня подождите здесь.

Саня ушёл, нырнув в проём стены соседнего разрушенного дома. Поблизости, за грудой брёвен отдыхали солдаты, у них тоже продуктов не осталось. Один знакомый парень поделился со мной только глотком воды из фляжки. Прошло много времени, Саня не возвращался, и мы с Гришей пошли его искать. По пути спрашивали знакомых солдат, не видели ли Саню, но ни кто его не видел. Так мы прошли несколько кварталов по задымлённому городу, и сами заблудились, оказались среди солдат из другой дивизии. Когда нам попадались убитые, то обыскивали их, однако еды не находили. Многих уже до нас обыскали, да и мало кто оставлял надолго запасы. Обычно, большинство рассуждали так: «Я лучше погибну сытым, чем голодным». Поэтому, выдаваемый паёк на сутки, съедали сразу. Мне удалось только найти у немецкого мёртвого солдата одну галету (сухое пресное печенье) и две целые сигареты. Курево у нас тоже закончилось. Удовлетворённые хотя бы этой находкой, мы с Гришей зашли в обгоревший кирпичный дом. Снаружи была минусовая температура, а здесь от нагретых пожаром стен, исходил жар. Обуглившиеся, уцелевшие балки перекрытий ещё дымили. Мы с Гришей сели на тёплые кирпичи, закурили и хором закашлялись. При этом шутили над собой, что кругом и так дымно, а мы зря трофейные сигареты тратим.

В наше убежище пришли несколько красноармейцев с банками консервов и стали есть, а с нами не поделились.

– Сходите в немецкий госпиталь, – отмахнулись они от нас.

Солдаты объяснили, как туда пройти. Госпиталь находился в подвале двухэтажного здания, наискосок через дорогу. Когда мы перебегали улицу, то нас обстреляли из автоматов короткими очередями. Рядом, шёл бой. Войдя в подвал, увидели двухъярусные кровати, на которых лежали раненые солдаты вермахта. Как в любом госпитале пахло лекарством и кровью, со всех сторон раздавались стоны. Понятно, что эти раненые, ещё полчаса назад, воевали и стреляли в наших солдат.

Медсёстры и врачи испуганно смотрели на нас. По-немецки я спросил: «Где у вас лежат продукты?» Пожилой врач, вышедший из соседней комнаты, с окровавленными руками, видимо хирург, сказал, что почти всё забрали русские солдаты, осталось только вино и шоколад.

Мы набрали шоколаду, несколько бутылок французского вина, с красивыми этикетками, сложили всё в вещмешки и собрались уходить. Но тут в подвал вломилась группа пьяных красноармейцев. Судя по бушлатам, они явно были не из нашей дивизии, потому что у нас все носили шинели. Во главе группы первым вошёл лейтенант, на вид лет тридцати, с красным от пьяного угара лицом.

– Ну, что, Фрицы, обосрались! – заорал он, держа палец на курке трофейного автомата.

Многие раненые подняли головы и с ужасом смотрели на агрессивно настроенных красноармейцев. Я понял, что лейтенант хочет стрелять, и подошёл к нему:

– Приказ Сталина слышал? С пленными надо обращаться гуманно, – попытался я его остановить.

– Плевал я на все приказы! – зло орал лейтенант, – фашисты убивали наших раненых, и я буду мстить.

Другие солдаты, пришедшие с ним, тоже были настроены решительно. Пожилой солдат подошёл к ближайшей койке и выстрелил в раненого. Я не дал ему выстрелить в другого раненого, крикнув почти в ухо:

– Подожди судить в слепую, может тут новобранцы, и не успели сделать ничего плохого!

– А мы будем смотреть документы, кто, сколько воевал, – проговорил он заплетающимся языком.

Мне захотелось выхватить у солдата винтовку, но Гриша потянул меня за рукав:

– Пошли отсюда, с ними бесполезно разговаривать.

Когда мы вышли на улицу, в подвале раздалась автоматная очередь, и последовал женский визг. Это, очевидно, медсёстры кричали, а стрелял лейтенант. Душа моя кипела от возмущения, и в то же время, я боялся заступиться за немцев, опять на меня могут донести в особый отдел. Приходилось успокаивать себя тем, что, возможно, среди этих раненых есть убийца Павлика. Ведь немцы его тоже убили в беспомощном состоянии. Хотя это маловероятно, что тот убийца здесь, как правило, на войне за виновных расплачиваются не виновные.

Гриша тоже был возмущён и с досадой произнёс:

– Надоела эта жестокость. Иногда наши поступают как фашисты, думают, что война всё спишет…

Мы опять перебежали улицу, но на этот раз нас не обстреляли. Бой удалялся, лишь где-то рядом посвистывали шальные пули. В городе продолжались пожары, снег таял, мои валенки промокли. Вернувшись на прежнее место, в сгоревший дом, мы с Гришей солдат не застали, о них напоминали лишь пустые банки из-под консервов. Я снял валенки и прислонил озябшие ноги к тёплой кирпичной стене, а Гриша стал разводить костёр из головёшек и углей.

Костёр из углей горел ярко, почти без дыма. Валенки сушились у огня, а мы ели шоколад и запивали слабым вином, вместо воды. Немецкий шоколад я не раз пробовал, он был горький и много его не съешь.

Пока кушали шоколад, на улице послышались голоса, говорили по-русски. Я вышел посмотреть, не идут ли знакомые солдаты из нашего полка. Действительно, среди этой группы было несколько знакомых лиц. Они шли не организованной толпой в сторону удалявшегося боя. Я предложил, двоим бойцам из роты разведчиков выпить с нами, надеясь, что у них найдётся какая-нибудь закуска. Они согласились и зашли к нашему костру. Григорий тоже узнал этих парней, недавно с ними мы ходили за языком. Одного звали Вася, а другого Дима. Они обрадовались, увидев на кирпичах несколько бутылок вина.

– Какие этикетки красивые! – воскликнул Дима. – Попробуем, соответствует ли содержимое.

– Вино, как лимонад, – объяснил я. – Мы его уже пробовали. А у вас есть чем закусить?

Парни достали из вещмешков по краюхе хлеба, и пиршество началось. В этот момент за другой стеной дома, со стороны двора, послышалась немецкая речь. Голоса казались женскими. Я дал знак товарищам, чтобы молчали, а сам прислушался. За стеной спорили, кому стрелять в русских из фаустпатрона. Я перевёл шёпотом, о чём там говорят, и велел разведчикам обойти стену с левой стороны, а мы с Гришей пошли с правой стороны. На улице уже стало смеркаться, поэтому нам удалось незаметно подкрасться к немцам и схватить их. Это были четверо мальчишек, лет двенадцати, а один из них был постарше и повыше ростом. Мы отобрали у них фаустпатрон, обыскали карманы и нашли пистолеты. Маленьких пацанов отпустили, дав им лёгкого пинка, и велели идти домой к мамке, а того, постарше, задержали и привели к костру. Парнишка спокойно стоял перед нами, русскими солдатами, которых он считал врагами. Отблески костра освещали его детское лицо и одежду. Длинные рукава зимнего пальто висели почти до колен, шапка тоже была ему велика. Я задал парнишке вопрос по-немецки:

– Сколько тебе лет?

– Скоро будет пятнадцать, – ответил он, смело глядя мне в глаза.

– Ты нас ненавидишь?

– Да, от вашего снаряда погибла моя мама и младшая сестрёнка.

После этих слов, губы его слегка дрогнули.

– А где сейчас твой отец? – вновь задал я вопрос.

– Он погиб на восточном фронте в сорок третьем году.

– У меня в сорок втором году тоже родственники погибли, – сказал я. – Тётя Мария умерла с голоду, а дядя Павел погиб на фронте. Его, наверное, твой отец раненого застрелил.

Парнишка испуганно замотал головой:

– Не мог мой отец так поступить. Он был добрый!

Я всё перевёл ребятам, и они, вздыхая, посочувствовали этому юному немцу. У Гриши даже выступили слёзы на глазах.

– Жалко пацанов… Они ведь ни в чём не виноваты, – произнёс он тихо.

Дима посоветовал мне: «Пускай он поест с нами, голодный, наверное».

Я предложил парнишке присесть к костру и отломил от своего не большого куска хлеба половину. Ребята тоже поделились. Затем мы взяли по бутылке вина, и я спросил немца, будет ли он выпивать. Он мотнул головой в знак согласия. Ему тоже открыли бутылку, и он по нашему примеру стал пить из горлышка.

Вино всем понравилось, слабое и сладкое, с ароматом винограда. Давно меня мучила жажда, и я выпил всю бутылку, вместо воды. Когда осушили несколько бутылок, то заметно захмелели. Немец тоже захмелел, и даже стал дружелюбнее поглядывать на нас. Василий кивнул на него и сказал: «Сегодня на моих глазах такого же пацана наши солдаты убили, за то, что он из фаустпатрона танк поджёг».

– Этот не успел ничего сделать, пусть живёт, – махнул я рукой.

– Правильно, – согласились ребята.

– Спроси немца, кто их, пацанов, заставил стрелять в русских, – попросил меня Гриша, и я перевёл мальчишке вопрос.

– Никто нас не заставлял, – ответил он. – Мы нашли фаустпатрон и решили стрельнуть.

Мальчишка явно лукавил. Мы ему не поверили, но больше об этом спрашивать не стали. Затем мы узнали, что зовут его Вилли, и до недавнего времени он учился в школе в шестом классе. Я попытался объяснить ему, что во всех его бедах и несчастьях виноваты не русские, а фашисты, которые напали на Советский Союз. И, как мне показалось, убедил в своей правоте.

Когда наша краткая беседа закончилась, я сказал, вставая с кирпичей:

– Пора идти, выполнять свой воинский долг.

– А что делать с этим пацаном? – кивнул Гриша в сторону немца.

Я немного подумал и объяснил ребятам своё решение:

– Вы идите, догоняйте полк, а мне надо к командиру дивизии. Заодно и Вилли отведу в пункт оказания помощи населению.

Парни это одобрили, и мы разошлись в разные стороны.

В городе было достаточно светло от пожаров и осветительных ракет, хотя уже наступила ночь. С неба сыпалась снежная крупа. Мы шли с Вилли в сторону пожара, впереди горел дом. Ближе к нему снег на земле таял, а снежная крупа от жары становилась дождём. Валенки у меня так и не просохли, и я подумал: «Не промочить бы валенки ещё хуже». Поэтому мы стали обходить пожар стороной. Вилли не узнавал свой город, с трудом ориентировался. Всё вокруг изменилось: между домами часто встречались траншеи, глубокие воронки и завалы от разрушенных зданий. Трупы убитых ещё никто не убирал, среди военных лежали мирные жители.

Мне запомнились два эпизода; вот, из-за дома выбежала дворняжка на трёх лапах, скуля и прихрамывая. Из её разорванного бока сочилась кровь. Парнишка увидел страдалицу, и его лицо искривилось от жалости. Он попросил меня пристрелить собаку, чтобы не мучилась. Мне тоже было очень жаль эту псину, и я застрелил её из парабеллума. А за глубокой воронкой мы наткнулись на труп женщины. Как у многих покойников, её лицо было белое, а нос заострился и казался слишком большим. Она лежала на спине, раскрыв глаза, а из живота торчали кишки. Зрелище не приятное. Вдруг, её глаза моргнули. Вилли это тоже заметил, но промолчал. Я на какое-то мгновение остановился, моя рука машинально потянулась к кобуре. Однако сознание подсказывало, что, быть может, её найдут санитары, и она выживет, нельзя стрелять даже в безнадёжных раненых. В тот момент, я почувствовал, что мне её было меньше жалко, чем собаку. Что со мной произошло? Почему так? От бывалых солдат приходилось слышать, что на войне больше жалко животных, чем людей. Я уже много убил вражеских солдат, привык к смерти, и стал относиться к этому спокойно.

На одной из улиц вели пленных немцев. Они имели жалкий побитый вид, шли медленно, подгоняемые окриками конвоиров. Я услышал разговор двоих пленных и понял, о чём они говорят.

«Теперь мы останемся живы, и когда-нибудь вернёмся домой» От встретившихся нам красноармейцев, я узнал, что на соседней улице собирают местных жителей, чтобы эвакуировать в безопасное место. Я отвёл туда Вилли, и пожелал ему дальнейшей жизни без войны.

На командном пункте дивизии, я вновь встретил Серёгу Винокурова. Он был очень злой. Таким я его ещё не видел. Он ходил взад, вперёд и ругался матом.

– Что случилось? – удивился я.

– Представляешь, эти штабные крысы решили всех немцев перебежчиков отправить в лагерь для военнопленных. Якобы, это приказ верховного главнокомандующего. Не может этого быть, Сталин не мог издать такой приказ. Просто, где-то в штабах армии генералы страхуются…

– Значит, Отто и Карла тоже отправят в лагерь?

– Конечно, их уже увезли! – возмущался Винокуров.

– Давай поговорим с Петерсом, он человек влиятельный, может ещё не всё потеряно? – предложил я Сергею

Но командира дивизии на месте не оказалось, он уехал на передовую. Полковник Шеренгин нам объяснил, что Петерс в курсе дела, сам в гневе, но вынужден подчиниться приказу. Шеренгин нам сообщил ещё такой факт, что Петерс был лично знаком со Сталиным, и собирался написать ему письмо, о заслугах наших немцев.

25 – Знакомство с немкой Мартой

Прошло несколько дней. В конце января 1945 года 11-я гвардейская армия вышла к Балтийскому морю с юга от Кёнигсберга и отрезала его гарнизон от центральной Германии. Вплоть до конца февраля наше наступление приостановилось, но войска часто меняли свою дислокацию. Одни подразделения выводили в тыл на отдых, другие посылали на линию фронта вместо них.

В конце февраля штаб нашего полка расположился в нескольких километрах от предместий Кёнигсберга, в небольшом, сохранившемся посёлке. Здания там оказались совсем не разрушены: целы стёкла в окнах, не тронута черепица на крышах. К вечеру мороз усилился, кроме того дул сильный, пронизывающий ветер. Поэтому нам очень повезло, ночевать будем в тепле.

Меня майор Котов поселил вместе со штабными офицерами и группой разведчиков в двухэтажном, кирпичном доме зажиточных немцев. Взвод снайперов разместили в соседнем здании.

Женщины, живущие без мужчин, встретили нас с большими опасениями, но, поняв, что мы их не обидим, быстро осмелели. Я очень хотел спать и ушёл на второй этаж в комнату, где уже разлеглись на кровати и диване разведчики. Мне пришлось лечь на полу. Только я закрыл глаза и хотел уснуть, как пришёл Серёга Винокуров. Он был навеселе и толкнул меня в плечо:

– Пойдём на кухню, скоро будет ужин готов. Немки картошку варят и жарят рыбу. За-а-пах – на весь дом!

– Я ужинать не буду, спать хочу, – сказал я, не поднимая головы.

Сергей наклонился ко мне и по-немецки произнёс, чтобы разведчики не поняли: «Дурак, проспишь всё на свете. Мы можем очень близко познакомиться с немками».

Пришлось встать и протереть глаза. Винокуров был в приподнятом настроении, много шутил. Подмигнув мне, он снова по-немецки спросил: «Хочешь, я тебя с немкой познакомлю? Их в доме три, все симпатичные, им на вид лет по двадцать. Выбирай любую…»

Я отказался, сказав, что дом битком набит солдатами, уединиться всё равно негде, поэтому знакомиться не интересно.

– Ты знаешь, что думает петух, когда бежит за курицей? Он думает, не догоню, так разогреюсь… – пошутил Винокуров.

В комнате стоял сильный запах от прелых портянок и сырых валенок, но ворвавшийся дух жареной рыбы заглушил неприятные запахи, и мне сразу захотелось есть. Кроме того, Серёга так пристал, что я уступил и пошёл за ним на первый этаж, где находилась кухня и столовая.

На кухне в белых платочках суетились женщины. По-немецки Винокуров попросил у них пить, а сам, поглядел на меня хитрыми глазами и тихо спросил: «Какая девушка тебе больше нравится?»

Я ничего не ответил, взял стеклянный стакан и стал пить воду, которую подала нам одна из немок. На кухне топилась печь, на её плите в большой сковороде жарилась рыба, рядом в кастрюлях что-то варилось. Вместе с молодыми девушками готовила ужин женщина лет пятидесяти. Она руководила молодыми, строго давала указания. Винокурова немки уже знали, он с первых минут заселения в этот дом выступал в роли переводчика.

Кроме нас с Винокуровым, здесь находились ещё двое – это майор Котов и капитан Соколов. Эти офицеры плохо знали немецкий язык, объяснялись с немками, в основном, жестами, как немые. Капитан жестикулировал руками, смешно выпячивая губы. Девчонки хихикали, смущённо отворачивались.

Капитан попросил Винокурова: «Переведи – нас будет двадцать человек. Значит надо накрывать на стол на двадцать персон».

Сергей перевёл и предложил женщинам свою помощь. Рядом с кухней находилась большая комната – столовая. Мы сдвинули вместе несколько маленьких столов в один длинный стол, разложили, как в ресторане, тарелки, ложки и вилки.

Судя по просторному зданию, было понятно, что хозяева до войны жили не бедно. В доме имелись туалет с унитазом и ванная комната. Кроме печей здание обогревалось батареями водяного отопления от котельной, пристроенной к дому. По распоряжению командира полка Котова, солдаты затопили котельную, чтобы нагрелась вода, и можно было помыться в ванной.

К нам на кухню часто заглядывали солдаты и офицеры, но Котов прогонял их «Не мешайте готовить!» – ворчал он. Я поинтересовался у него: «Откуда рыба?»

– Из реки вестимо, – шутливым тоном пояснил майор. – Её взрывчаткой глушили на реке Прегель, когда вчера мимо проезжали.

– Мы не правильно реку называем, – сообщил Винокуров. – Местные жители называют её «Преголи», и это название не склоняется. Соколов раздражённо махнул рукой:

– Какая разница! У нас в военных картах «Прегель» написано, так и будем называть.

Винокуров спорить не стал и пошёл помогать девчонкам. Он крутился возле них, и между делом вёл разговоры. Я тоже присоединился к нему, очистил несколько луковиц, слушал немецкую речь и почти всё понимал. Иногда я вставлял в разговор своё слово, поддерживал беседу. Настроение моё было плохое, не такое, как у Винокурова, потому что понимал – этим девушкам неприятно общаться с нами. Оружие мы не оставляли ни на минуту, снайперская винтовка всё время висела у меня на плече. Иногда я ставил её рядом на пол. Конечно, женщины видели, что я снайпер, и могли предполагать, что уже убил некоторое количество их соотечественников, да и других присутствующих военных они могли в этом подозревать.

Улыбались девушки нам искусственными улыбками, пытались быть вежливыми и учтивыми. Такая натянутая обстановка меня не радовала. На кухне мы находились более часа и узнали в разговорах много информации о немках. Оказалось, что одна из девушек была дочерью хозяйки этого дома, вторая её племянницей, а третья снохой. Сын хозяйки, с её слов, находился в Кёнигсбергской тюрьме, а муж недавно умер от сердечного приступа, очень переживал за сына. Кроме того, он являлся владельцем конезавода. Его лошадей фашисты отбирали за минимальную цену на военные нужды. А когда сына арестовали за связь с антифашистами, то завод полностью конфисковали. Парня не расстреляли только благодаря родственным связям с большими чинами в гестапо. Что сейчас происходит с сыном, хозяйка не знала и, рассказывая эту историю, всплакнула.

– Скорей бы война закончилась, – говорила она, смахивая слезу, и успокоившись, спросила:

– К концу года война закончится, или нет?

– Советская армия приближается к Берлину, – сообщил Винокуров, – так что, возможно, она закончится через два месяца.

Женщины удивлённо посмотрели на него, видимо, не поверили.

Когда ужин был готов, всех солдат и офицеров позвали в столовую. Женщин тоже пригласили с нами поужинать. Они поначалу отказывались, но Винокуров их уговорил.

Перед тем, как приступить к приёму пищи, командир полка сообщил печальную новость: «Погиб 18 февраля командующий третьим белорусским фронтом Черняховский, возле города Мельзак от осколка снаряда. Вместо него назначен на эту должность маршал Василевский. Он теперь будет руководить штурмом Кёнигсберга».

Солдаты жалели Черняховского, он пользовался большим уважением в войсках. Однако присутствие молодых женщин отвлекало от грустных мыслей. Сидя за длинным столом, гвардейцы с любопытством разглядывали немок. Майор Котов заметил, как я смотрю на племянницу хозяйки, и тихо мне сказал: «Среди немок нет симпатичных, наши девушки в сто раз лучше…» Я пропустил мимо ушей его слова. Мне эта девушка очень понравилась. Из разговоров стало известно, что звали её Марта. Девушки, наверное, специально испортили свои причёски, оделись в плохую одежду, чтобы не приставали к ним военные. Но я всё равно разглядел, скрытую под старым мятым халатом, стройную фигуру племянницы хозяйки, а из-под лохматых волос выглядывало её вполне симпатичное личико, с округлыми по-детски щёчками.

В начале мы ели рыбный наваристый суп. Мой сосед слева, лейтенант Горбунов, брезгливо копался в тарелке. Он ел в супе только картошку, а рыбу оставлял.

– Ты, почему рыбу не ешь? – удивился Котов.

– В реке много трупов, а рыба ими питается, – произнёс лейтенант с брезгливым выражением на лице.

За столом все слышали его слова, но продолжали активно работать ложками. Голодным солдатам трудно аппетит испортить. После супа опять ели рыбу, но только жареную. Всё было вкусно, наелись досыта. Солдаты, выходя из-за стола, благодарили женщин. Некоторые знали, как это сказать по-немецки и говорили: «Danke». А майор Котов даже поцеловал руку хозяйке, словно истинный интеллигент. Немки были тронуты таким добрым к ним отношением и совсем осмелели.

После ужина сначала скопилась очередь возле туалета, потом возле ванной комнаты. На помывку я стоял в очереди за Винокуровым. Впереди него были три человека, а в ванной уже мылся командир полка. Выйдя оттуда, посвежевший, он предупредил нас:

– Мойтесь побыстрее, чтобы всем успеть помыться. Утром пойдём в наступление.

Его слова навели меня на грустные мысли: «Снова в бой. Опять смерть будет рядом, возможно мне придётся погибнуть, как погибли многие мои товарищи». Пока я стоял в очереди, вспомнил Олега Коровкина и погибших снайперов из моего взвода, имена некоторых из них уже начал забывать.

Помылся я наскоро, много воды в ванну не набирал. За свою короткую жизнь на тот момент, в ванной я мылся второй раз. Впервые это было, когда мы ездили с родителями в гости к Глебу в Ярославль, ещё до войны. Но, в тот раз, в сорок первом году, воду горячую отключили, поэтому помыться в ванной у него не удалось.

После мытья спать мне хотелось меньше, и я решил пообщаться с девушками. Они сидели вместе с Винокуровым на кухне и тихо беседовали. Перед ними на столе лежал альбом с фотографиями, на который падал свет от керосиновой лампы. Увидев меня, девушки смутились и замолчали. Я спросил их: «Можно присоединиться к вашей компании?»

– Конечно можно, вы хорошо говорите по-немецки, – сказала приветливо Марта. Она посмотрела на меня, своими голубыми глазами, с нескрываемым любопытством.

– Приятно перед боем пообщаться с симпатичными девушками, быть может, в последний раз, – грустным голосом произнёс я.

– Не надо отчаиваться, верьте в удачу, – попыталась успокоить меня сноха хозяйки.

Мне показалось, что говорила она искренне, хотя мы были представителями враждующих сторон. Ведь женщины во все времена являлись миротворцами, в отличие от воинственных мужчин.

Я присел на стул рядом с Сергеем и взглянул на фотографии в альбоме. На одном снимке были изображены мужчина с женщиной и с ними девочка лет десяти. Марта объяснила, что девочка – это сидящая с нами Гретхен, а с ней, её родители. Теперь мне стало понятно, что дочку хозяйки звать Гретхен. Она мило улыбнулась.

– В то время, когда мы фотографировались, – сказала задумчиво она, – всё было прекрасно. Мы не могли даже представить, что начнётся война, и люди станут убивать друг друга.

– А кто тот офицер? – показал Винокуров на фотографию на следующем листе альбома.

– Это мой отец, – покрывшись румянцем, тихо произнесла Марта.

– Он где сейчас, на фронте? – спросил я.

– Он должен быть в Кёнигсберге. Он служит в гестапо, но мы его давно не видели и не знаем, что с ним, – упавшим голосом пояснила она.

– Вот это удача! – воскликнул Сергей. – Через вас, Марта, мы можем его привлечь работать на нашу разведку. И это спасёт ему жизнь.

Девушка обрадовано посмотрела на него:

– А как можно это сделать?

– Детали мы обсудим потом, – пояснил Винокуров и спросил. – Можно мне взять его фотографию?

– Да, конечно, берите… – растерянно проговорила Марта, не понимая, для чего нужна фотография.

Около часа просидели мы с Сергеем на кухне, беседуя с девчатами. Приходилось часто выпроваживать назойливых солдат и даже офицеров, желавших пообщаться с женским полом. Никто из них немецкий язык не знали, поэтому мы были вне конкуренции. Чем больше я разговаривал с Мартой, тем больше она мне нравилась. Мы рассказали друг другу о себе и обменялись адресами, надеясь переписываться после войны. Я сообщил ей Даниловский адрес.

Вскоре пришли к нам на кухню майор Котов и хозяйка дома. Майор заявил, что будет ночевать здесь, на кухне, и велел всем, кроме Винокурова, удалиться. Наверное, хозяйка попросила его об этом, ведь она переживала за безопасность девушек. Женщины решили не спать, а заняться приготовлением пищи для нас на утро. Я уже размечтался провести ночь с Мартой, но обстоятельства изменились. Винокуров предложил мне выйти на улицу покурить перед сном, Одевшись, мы вышли на крыльцо. Там стояли двое часовых, страдающих от мороза. Они обрадовались нашему появлению, и мы отпустили их в дом погреться. Мороз сразу почувствовался. Его усиливал ветер со стороны Балтики. Пришлось шинель застегнуть на все пуговицы.

Кругом стояла ночная тишина, только иногда перекликались часовые, да мирно лаяли собаки. На небе ни звёзд, ни луны, кромешная тьма, лишь из окон дома падал на снег слабый свет от керосиновых ламп и свечей. В некоторых окнах свет стал гаснуть, солдаты ложились спать.

26 – Гибель снайпера Морбидадзе

Утром все проснулись от нарастающего гула самолётов. Облака рассеялись, погода стала благоприятной для авиации. Многочисленные группы английских бомбардировщиков летели в сторону Кёнигсберга. От их грозного гула шли мурашки по коже, и гордость охватывала за наших союзников и за свою армию. Невольно вспоминались слова из песни: «Нерушимая, непобедимая…» Но сразу настроение переменилось, когда я увидел хозяек этого дома.

Женщины, как и обещали, приготовили нам завтрак, лица у них были сонные и грустные. Командиры после завтрака построили на улице колонны солдат, грузовики тарахтели, отогревая моторы. Немки вышли из дома проводить нас. Мы с Винокуровым подошли к девушкам попрощаться, обменялись с ними несколькими фразами. Капитан Соколов поторопил нас:

– Всё ребята, хватит лялякать по-немецки, задерживаете колонну.

Я пожал Марте руку, а она на прощание поцеловала меня в щёку. Больше мы с ней не виделись, хотя, я её часто вспоминал.

Сразу с утра, дивизия отдельными колоннами, двинулась вперёд, к очередным оборонительным линиям немцев. Передовые отряды сходу преодолеть эти укрепления не смогли и завязались упорные бои. Наш полк в бой пока не вступал, мы находились во втором эшелоне.

На следующий день меня вместе с Санькой и Морбидадзе послали в третий батальон 17-го полка на передовую линию фронта. Там доставляли много неприятностей снайпера противника.

Собирались в дорогу мы в спешке. Нашли только белые масхалаты и боеприпасы, а лыжи хранились в другом месте, и идти туда было уже некогда. Зато Вахтанг успел прихватить детские санки с перинами. Их он нашёл в брошенном немецком доме. Перины снайпера иногда использовали в своей практике, чтобы не так холодно было лежать в засаде на снегу.

Идти на передовую линию фронта надо было около двух километров. В проводники нам прислали солдата из того батальона, куда мы направлялись. Он шагал впереди нашей группы с дисковым автоматом ППШ, его поясной ремень оттягивали гранаты и прочее снаряжение. За мной шёл Вахтанг, а замыкающим был Санька. Пробирались мы по бездорожью, по колено в снегу.

Убитые советские солдаты. Фотография из семейного архива.

Минуя редкий кустарник, вышли на поле, усыпанное убитыми советскими солдатами. Трупы лежали хаотично, иногда группами. По позам и лицам убитых солдат можно было понять, как вёл себя тот или иной боец в последние минуты жизни. В основном это были молодые симпатичные ребята. Вот один боец лежал вниз лицом, а за ним тянулся многометровый кровавый след. Видимо, он умер не сразу, а раненый полз, истекая кровью. От проводника я узнал, что бой здесь был вчера вечером. Второй батальон семнадцатого полка потерял около сотни человек, пока штурмовали высотку. «А вот и дзот», – подумал я, увидев его развалины. Из этого дзота, наверняка, стрелял пулемёт, а солдаты шли в бой подгоняемые командирами. Наконец, мы миновали страшное и не приятное место. Со стороны передовой уже отчётливо доносилась стрельба.

Морбидадзе за моей спиной тяжело дышал, словно старик от одышки. Затем мне показалось, что он всхлипывает, и я обернулся. Он наклонил голову и вытер лицо рукавом белого масхалата. Я хотел спросить, что с ним происходит, но передумал, решил сделать вид, что ничего не заметил. Понятно, что на Вахтанга подействовал вид убитых солдат. Я тоже не остался равнодушным от всего увиденного.

– Коля, я скоро погибну, – сказал он каким-то не своим голосом.

Я хотел ответить ему шуткой, но ничего смешного в голову не пришло. Тогда я начал рассказывать исторический факт, о котором услышал вчера от Котова, чтобы отвлечь ребят от грустных мыслей.

– Вы знаете, ведь наши предки уже брали Кёнигсберг, – стал я громко говорить, чтобы все мои спутники слышали.

Снайпера растянулись в цепочку, и, услышав мои слова, догнали меня и пошли рядом.

– Это, какие предки? – поинтересовался Санька.

– В 1758 году русские полки разбили армию Прусаков и со знамёнами вошли в Кёнигсберг.

– А кто командовал этими войсками? – спросил меня солдат-проводник.

– Командующим был генерал Багратион.

– Не русский что ли?

– Не знаю, наверное, – ответил я.

Морбидадзе уже начал успокаиваться и с гордостью произнёс: «У нас в соседнем селе жили Багратионы, значит, этот командующий был грузин».

– Ни чего удивительного, возможно и грузин, – согласился я. – Ведь среди грузинов много знаменитых и храбрых людей.

Слово «храбрых» я специально подчеркнул, усилив слово голосом, чтобы воздействовать на Вахтанга. Санька это понял, с усмешкой взглянул на меня, но промолчал.

Вслед за проводником мы подошли к не широкой роще. Могучие деревья, как солдаты, стояли рядами. Сами они не могли так вырасти. Это был рукотворный парк. Роща находилась на возвышенности, и за деревьями, вдали открывалась панорама огромного города, с его предместьями.

– Что там за город? Может быть, Кёнигсберг? – спросили ребята.

– Да, это Кёнигсберг и есть, – ответили одновременно я и проводник.

По краю рощи, со стороны поля, протянулась глубокая траншея, бывшая немецкая. В роще были красноармейцы. Ползком мы стали пробираться к траншее. На дне выступила вода, не смотря на мороз, поэтому солдаты, прятались за деревьями, а в траншею не спускались. Мы подползли к двум бойцам. Они за толстым деревом грели руки над немецкой каской, разведя в ней костерок. Перед ними раскинулось обширное поле, на другом конце которого стоял хутор. Перед городом было много мелких населённых пунктов, укреплённых дотами, траншеями, минными полями, они представляли для нас серьёзные препятствия.

– Где ваш командир? – обратился я к солдатам.

– Где-то здесь, мы его с утра не видели, – заикаясь от холода, ответил один из них, и затем сердито спросил:

– Поесть принесли?

У нас в карманах лежали куски хлеба, которые удалось наспех прихватить с кухни. Мы поделились с бойцами и поползли дальше, волоча за собой санки с перинами. Поскольку мы были в масхалатах, а перины имели полосатую окраску, то издалека видны были, вероятно, только перины. Следующие два солдата с ручным пулемётом, тоже не знали, где их командир. Ребята сильно замёрзли, о чём свидетельствовали красные лица, и сырость под носами. Они часто сморкались и кашляли. Один из них посетовал:

– Фашистские снайпера не дают нам высунуться. Вы то, в белых халатах, а нас в шинелях, хорошо видно. Уже многих наших поубивали, сволочи. Вы поздновато пришли.

Мы поползли дальше. Вдруг, со стороны поля, раздался одиночный выстрел. Пуля выбила клочок пуха из перины, ветерок подхватил пушинки и понёс их по снегу. Морбидадзе и Санька в полголоса проговорили: «Это снайпер стрелял…»

Бросив перины, мы осторожно подползли к следующей группе солдат, сидевших в траншее. Чтобы не промочить валенки, они накидали на дно много снегу. Там, среди товарищей, лежал раненый и тихо стонал. Увидев нас, пожилой солдат, с лычками сержанта, проворчал: «Надо же, к нам снайпера явились, сподобились». И, кивнув головой в сторону немцев, проговорил: «Ваши клиенты давно вас ждут». На его рыжих усах я заметил льдинки. На вид ему было лет пятьдесят.

Я спросил бойцов, заметили они или нет, где засели немецкие снайпера.

– Примерно там… Вон у того бугорка, – показал рукой усатый. – Мы туда били даже из миномётов, но всё напрасно. Фрицы продолжают действовать.

– Спасибо и на этом, папаша, – поблагодарил я сержанта.

– Какой я тебе папаша, – возмутился он, – мне ещё сорока лет нету.

– Ну ладно, извини. У меня к тебе просьба: если мы убьём фрицев, то будь свидетелем, чтобы ваш командир батальона, или другой офицер, записали нам результат работы в снайперские книжки. Ладно?

– Это будет сделано. Но вы сначала их убейте, – с недоверием глядя на меня, сказал сержант.

Я послал Саню и Морбидадзе в разные стороны, на фланги, а сам остался на месте, сделал в снегу на краю траншеи бойницу, положил туда винтовку и стал смотреть в бинокль. Солнце светило нам в спину, так что сильного блеска оптики мне бояться было не надо, но зато для немцев это хуже. Им солнце светило прямо в лицо. Прошло немного времени и вот, со стороны поля раздался выстрел. Я заметил в том месте, откуда стреляли, облачко порохового дыма или пар от дыхания снайпера, но его самого не видно. Я взял винтовку и прицелился в то место. Затем блеснул оптический прицел противника, и я выстрелил. Попал или нет, уверенности не было, поэтому решил сменить позицию, отошёл правее по траншее, ближе к Вахтангу. Он, услышав мои шаги, посмотрел в мою сторону, слегка поднял руку, что означало: «Будь осторожнее». Затем он вновь взглянул в оптический прицел и нажал на курок. Куда он стрелял, я не видел, но через мгновение, с противоположной стороны, прозвучал ответный выстрел, и Вахтанг, охнув, свалился на дно траншеи. Солдаты, находившиеся рядом, склонились над ним.

– Живой. Ранен в голову, позовите санитара! – крикнул кто-то из них.

Я тоже подошёл. Моё сердце сжалось. «Неужели рана серьёзная?»

Из красного пятна на лбу друга текла кровь. Я вспомнил, как он сегодня нервничал и даже плакал, скрывая от меня слёзы. Теперь я понял, что у него были не хорошие предчувствия, поэтому и хандрил.

Прибывший санитар перевязал Морбидадзе, и красноармейцы перенесли его вглубь парка, а потом на носилках доставили в полевой госпиталь. Нам с Санькой хотелось сопровождать друга, мы очень переживали за него, но надо было довести дело до конца, уничтожить вражеских снайперов. Сколько их было на поле перед позицией батальона, никто не знал.

– Как будем действовать? – спросил меня Санька.

– Ловить на живца, – сказал я, докуривая папироску.

Мы сидели на дне траншеи и курили. Я размышлял вслух:

– Мой учитель Пчелинцев рассказывал, как он охотился на немецкого снайпера, профессионала. И мы будем действовать так же. Эти немцы профессионалы. Я чувствую, что они не простые. Поэтому надо взять тебе, Саня, вторую винтовку, которая осталась от Вахтанга и выставить её, вместе с шапкой на бруствер, где-нибудь рядом. А я буду наблюдать и вести охоту. Только ты немножко шевели винтовкой, чтобы оптика давала отблеск. Сам не высовывайся.

– Хорошо, командир, понял.

Санька сделал, как я говорил, и началась охота. Время тянулось долго и томительно. Ему надоело бездействовать, и он поручил солдату шевелить винтовку. А сам тоже стал наблюдать из траншеи в оптический прицел своей винтовки, замаскировавшись по всем правилам. Наши винтовки были заранее замотаны бинтами, приклады покрашены белой краской. Лица мы тоже намазали мелом, чтобы сливались с белыми масхалатами. Эти меры себя оправдали. Вскоре нам удалось убить немца. Больше никто с той стороны не стрелял. Мы долго выжидали и пришли к выводу, что опасаться некого. Однако солдаты всё равно боялись высовываться, и тогда я вылез из траншеи. Потом Санька сходил на поле и принёс три немецкие снайперки и документы убитых фашистов.

На следующий день я узнал, что Морбидадзе умер на операционном столе, не приходя в сознание.

27 – Действия снайперов на подступах к Кёнигсбергу

В конце февраля я обучал прямо на передовой двоих снайперов, недавно поступивших ко мне во взвод. Одного звали Тимофей, другого Петька. Тимофей воевал уже два месяца, был обстрелянным и спокойным бойцом. Его перевели ко мне во взвод, как способного, меткого стрелка. Второй снайпер был родом из Белоруссии, совсем молодой парнишка, ему недавно исполнилось восемнадцать лет. Я заметил в его поведении мальчишескую подвижность и не дисциплинированность. Он любил стрелять без разрешения, палил куда попало, за что получал выговора и подзатыльники. Особенно меня насторожило то, что его, якобы, метко стрелять научил немецкий лейтенант в период оккупации. Петька сам сказал мне это по секрету и просил никому не говорить.

Тимофею я поручил накануне ночью заготовить на ничейной земле окоп, а Петру не доверил, потому что он ещё ни разу не был на передовой, и за ним нужен контроль. На следующий день, утром, мы втроём отправились туда. От землянки до траншей надо было идти метров триста. Пока шли, я напомнил снайперам теорию, часто шутил, подбадривал их и себя. Были мы, как и полагается, в белых масхалатах, при полной маскировке. Впереди, на немецкой стороне, виднелся хлебный элеватор. Петерс ещё два дня назад приказал мне уделять этому объекту особое внимание. Немцы брали оттуда муку, возили её на машинах или на телегах в Кёнигсберг. Окраины города нам тоже было видно, а в бинокль даже можно разглядеть возвышавшиеся в центре многоэтажные здания.

Во время нашего пути на передовой стреляли редко. Приблизившись к советским траншеям, и дальше, по нейтральной территории, мы продвигались по-пластунски. В белых масхалатах благополучно добрались до места. Оказавшись в окопе, сразу нервно закурили. Ребята заметно волновались. Место для засады Тимофей выбрал правильно, я его за это похвалил. Окоп он вырыл просторный, в полный профиль, выброшенную глину замаскировал снегом. От нашей засады до вражеских траншей каких-нибудь восемьдесят метров, даже иногда ветерок доносил до нас обрывки немецкой речи.

– Я не думал, что так будет страшно, – говорил Петя, сидя на дне окопа, на ступеньке из глины.

– Когда начнём стрелять? – спросил он меня.

– Скоро, – произнёс я, как можно спокойнее, показывая новичкам, что мне не страшно. – Наша задача уничтожать немцев, приезжающих на элеватор. Место возле него открытое, хорошо просматривается.

Я протянул свой бинокль Тимофею:

– Будешь наблюдателем. А ты, Петька, будешь стрелком.

– Есть, товарищ командир, – не громко ответил Тимофей, осторожно высунулся из окопа, пристроил на бруствере винтовку и стал смотреть в бинокль.

Мы с Петром продолжали сидеть на дне окопа и курили. Чтобы не скучать, я завёл с ним разговор, задавал вопросы о его жизни во время оккупации.

– Немцы сильно обижали местное население?

– У нас не очень, – начал рассказывать Петька. – В нашей деревне располагался взвод немецких солдат. Они охраняли дорогу и какой-то военный склад.

– Ты мне говорил, что тебя научил стрелять немецкий лейтенант. Как это случилось?

– Да всё обычно. Он влюбился в мою сестру Дашку и жил у нас в доме, как её муж, хотя они не расписывались. Мне он часто давал пострелять из разного оружия, даже из снайперской винтовки.

– А как он себя вёл, нагло или нет? – Фриц был хорошим парнем, жаль, что его убили. Когда к деревне приближался фронт, то Фриц вместе со своим взводом с белым флагом пошёл сдаваться русским, и прямо за деревней его застрелили.

– Почему застрелили? – недоумевал я. – Если шли с белым флагом, то как-то странно получается…

– Немцы потом сказали, что его застрелил в спину немецкий солдат, – объяснил Петя. – Бабы в деревне жалели Фрица, а Дашка плакала, говорила, что забеременела от него.

– Ну и как, уже родила?

– Наверное, родила. Писем я ещё из дома не получал, у нас почта не работает. После немцев ещё не наладили.

За разговорами время шло быстрее, Тимофей устал, захотел покурить и попросил его подменить. Теперь наблюдал за противником Петька. Присев рядом со мной на дно окопа, Тимофей проговорил задумчиво:

– Петька поведал нам историю прямо как у Ромео и Джульетты.

– У кого? – не понял я.

– Это писатель Шекспир написал такую пьесу про двоих влюблённых. Их родня враждовала между собой, а они любили друг друга. Не читал что ли?

– Про Шекспира слышал, но не читал.

Тимофей втянул в себя дым из папиросы, и, выпуская его, задумчиво произнёс:

– Это великая трагедия, что мы с немцами убиваем друг друга. До войны мне довелось побывать в Германии, и должен сказать, что немцы очень порядочный народ.

– По какому случаю ты там побывал? – полюбопытствовал я.

– Мой отец работал в Советском посольстве в Берлине. Мы там жили больше года. Потом его отозвали на Родину и посадили на двадцать лет, как врага народа. Он так и не понял за что. Кто-нибудь донёс…

Тимофей вдруг изменился в лице:

– Что-то я разоткровенничался. Извините, товарищ старшина, не говорите никому. Вы поймите меня, здесь мы на волоске от смерти, и хочется быть откровенным, как с близким другом.

– Можете меня считать своим другом, – успокоил я Тимофея и Петю, – обращайтесь ко мне на «ты». Ты, Тима, правильно говоришь, ведь мы на волоске от смерти, и должны доверять друг другу. Без крепкой дружбы на войне нельзя. А что касается немцев, то мы тут ничего не изменим, убивать их придётся, иначе победит Гитлер.

В это время Петька вдруг захотел покурить и выхватил изо рта Тимофея папироску. Тимофей стерпел это и закурил другую, последнюю, из пачки «казбека». Однако на Петьку нашло озорство, он отнял у Тимофея и вторую папиросу. Между ними началась возня. Тимофей пытался восстановить справедливость. При этом Петька громко хохотал, забыв, что мы находимся на передовой. В тот момент стрельбы поблизости не было.

– Прекрати хохотать, – ворчали мы на него, – немцы услышат.

Пришлось дать ему по шее, подзатыльника не отвесишь, он был в каске, скрытой под капюшоном масхалата. После затрещины, Петька успокоился, докурил папиросу и продолжил наблюдать за противником. Вдруг он выстрелил. Я спросил, куда он стрелял. Он ответил, что по изоляторам на столбе электролинии. Пришлось сделать ему предупреждение. Однако через некоторое время, он вновь выстрелил по птичкам, сидящим на проводах. Я в это время сворачивал самокрутку, так как папиросы закончились, а Тимофей перематывал портянку. Моя зажигалка была у Петьки, и на моё требование отдать зажигалку он не ответил, а продолжал стоять, облокотившись на край окопа. Тогда я дёрнул его за полу шинели, и он безжизненно сполз вниз. На лбу у него, чуть выше глаз, фонтанчиком текла кровь. Сомнений не было: вражеский снайпер засёк нашего непослушного товарища и расправился с ним. Так недисциплинированность бойца, стоила ему жизни. В дальнейшем, на всех своих занятиях, я рассказывал снайперам этот случай.

Тимофей от неожиданности был сильно напуган. Ему ещё не приходилось бывать в подобных ситуациях.

– Что ж ты, Петька, натворил, – говорил он со слезами на глазах. По рассказам Тимофея я понял, что он воспитывался в культурной семье, и был очень чувствительным и сентиментальным по своему характеру.

– Ладно, Тима, не расстраивайся, – пытался я его успокоить. – Давай думать, как отомстить за Петьку.

И тут я решил поговорить с ним по-немецки, чтобы отвлечь от грустных мыслей, и проверить, знает ли он этот язык, если жил в Германии. Как и следовало ожидать, он ответил мне на чистом немецком языке, с Берлинским произношением.

– Почему же ты не пошёл в разведчики? – спросил я его.

– А как я объясню, почему знаю немецкий. Начнут докапываться и узнают, что я сын врага народа. С такими, как я, не церемонятся, сразу отправили бы в штрафбат.

– Хочешь, я поговорю с Винокуровым, мы с ним друзья. Объясню ему твою ситуацию, он поймёт и не выдаст тебя.

– Да не надо, скоро и так война закончится. Поздно переходить в разведчики, – отказался Тимофей.

Его настроение быстро ухудшалось, к горлу подступала тошнота, из-за близости мёртвого товарища. Видя это, я разрешил ему выпить несколько глотков водки из фляжки. С собой у нас был шоколад, и он закусил шоколадом.

План действий у меня давно созрел, и я ждал, когда успокоится Тимофей.

Правее от нашего окопа, метров за десять, были кусты, возле которых воронка от снаряда. Когда водка подействовала на Тимофея, и он стал спокойнее, я снял каску с головы убитого Петра и велел Тимофею высовывать её из окопа на сапёрной лопатке, а сам отполз в воронку. Началась игра с фашистским снайпером. Он долго не стрелял, но, наконец, не выдержал и выстрелил по каске. Я заметил его и отомстил за товарища.

Вернувшись в окоп, я забрал у Петра документы, фляжку с водкой и винтовку. Больше ничего у него ценного не было. Я велел Тимофею ночью с другими солдатами вернуться сюда и похоронить в окопе Петра. Так часто хоронили погибших солдат на фронте.

––

В марте, когда начал таять снег, со мной произошёл неприятный случай рядом с этим местом, напротив элеватора.

Командир дивизии Петерс решил проверить работу снайперов. Он смотрел в стереотрубу с наблюдательного пункта, устроенного на бугре, за триста метров от передовой. По своему устройству наблюдательный пункт похож на блиндаж, с окнами-амбразурами над поверхностью земли. Из этих окон хорошо просматривалась окрестность возле элеватора, а в стереотрубу, торчащую над блиндажом, было видно ещё дальше.

Чтобы показать хорошую работу, я привлёк к делу своих лучших снайперов Гришку и Саньку. Ночью мы вырыли ячейку на нейтральной земле, метров за тридцать от наших траншей, взяли с собой две перины для утепления, и до рассвета лежали на перине возле окопа, а другой периной укрывались. Как стало рассветать, сбросили перины в окоп, чтобы прикрыть выступавшую воду на дне. В небольшом термосе у нас был взят с собой горячий сладкий чай, и мы позавтракали чаем с белым хлебом. Только закончили завтрак, как к элеватору подъехали немцы на лошади, запряжённой в телегу.

Ребята сразу высунулись из окопа, и я им сказал, что, возможно, Петерс уже наблюдает за нами. Это не по правилам. Надо кому-нибудь одному вести наблюдение за противником.

Ошибку быстро исправили, наблюдать в бинокль стал я сам, а ребята в окопе спорили, в кого надо сначала стрелять, в лошадь или в ездоков. Я им сказал, что будем стрелять одновременно и в лошадь и в ездоков. Немцев приехало трое. Среди них был уже знакомый нам по прошлым делам бородатый мужичок с красным носом. Он очень напоминал русского пьяницу, и мы решили его не убивать. До этого убивали у него только лошадей. За весь март застрелили не менее пяти лошадей, а когда немцы приезжали на машинах, то поджигали их зажигательными пулями, стреляя по бензобакам. В основном, немцам удавалось без препятствий вывезти из элеватора хлеб, только тёмной ночью, и то между вспышками осветительных ракет. От нас до элеватора было около пятисот метров. Поэтому требовалось большое снайперское мастерство, чтобы попасть в цель.

Немцы начали грузить на телегу мешки с мукой, и я дал команду стрелять: Гришке в лошадь, а нам с Санькой по ездокам.

– Только не стреляй в бородатого, – напомнил я Саньке.

– А если Петерс спросит: почему его упустили? – беспокоился Санька.

– Скажем, что нас трое, а целей четыре. Вот и не успели.

Выстрелы прозвучали, как единый хлопок. Лошадь и двое немцев упали, а бородатый мужичок, взмахнув руками, убежал за здание элеватора. Для отвода глаз, я выстрелил в него с опозданием. При желании, конечно, могли бы его застрелить.

Со стороны врага на нас обрушился шквал ответного огня, но стреляли они наугад, видимо, не засекли наше место. Мы отсиделись на дне окопа, и когда стрельба утихла, продолжили по очереди наблюдать за противником.

Пока у нас шло всё хорошо. Но когда стал наблюдателем Санька, то он допустил ошибку: выстрелил по котелку, стоявшему на краю немецкой траншеи. В ту же секунду по его каске звякнула пуля. Возможно, это вражеский снайпер. Мы долго не высовывались из окопа, но потом я решил начать искать, откуда мог стрелять немец.

Погода разгулялась, на небе по-весеннему светило яркое солнце. Снег таял. Приняв решение, я отполз в воронку, находившуюся за несколько метров от окопа. Пока туда добирался, в меня выстрелил снайпер, но промахнулся. Гриша засёк его и метким выстрелом уничтожил врага.

На дне воронки оказалась вода, прикрытая тонким льдом и свежим снежком. Я ничего не заметил и провалился туда, зачерпав в сапоги воды. Пришлось вернуться назад. В окопе я стал выжимать воду из портянок и почувствовал, как сильно озябли ноги. Я сказал ребятам, что надо возвращаться в свою траншею, иначе могу заболеть, и так горло уже второй день побаливает.

– Возьми мои сухие портянки, – предложил Гриша. – Петерс, наверное, ещё не ушёл, и у нас могут быть неприятности. Парни уходить не соглашались, и я, пригнувшись, побежал к нашей траншее один, до которой добежал за несколько секунд, всё же она была близко. Но пока бежал, немцы обстреляли меня из пулемёта.

Встретившийся в траншее солдат передал, что меня требует к себе генерал. С дрожью во всём теле пришёл я на наблюдательный пункт. Кроме генерала там ещё находился командир нашего полка. Петерс был в ярости и обрушил на меня отборный мат.

– Ты что, такая мать, вытворяешь? Бегаешь под пулями, как мальчишка не обстрелянный, и снайперов своих бросил! – орал он.

– Товарищ гвардии генерал майор, – стал я оправдываться, – у меня промокли ноги, и горло болит, могу сильно заболеть…

– Надо думать головой, тебя чуть не подстрелили, как лося бешеного! Сейчас бы валялся мёртвый, а ты боишься заболеть! Идиот! За такие дела бить надо!

Я боялся, что он будет меня бить, но всё обошлось благополучно. Потом майор Котов говорил, что Петерс хотел меня бить, но пожалел. Петерс успокоился и тихо спросил: «Почему вы убили лошадь?»

– Чтобы немцам не на чем было возить муку, – объяснил я.

– Это, пожалуй, разумно. А зачем стреляли в котелок?

– Чтобы запугать немцев в траншее, чтоб боялись высовываться.

– Это не правильно, – сказал генерал. – Вы этим раскрыли свою позицию. Лошадь убили по делу, а вот по котелку стреляли, как не опытные сопляки.

В конце разговора генерал сообщил, что подготовил на меня представление на орден «Красного знамени», но теперь придержит его. Сказал, что я ещё не дорос до ордена. Затем он пожал мне руку и разрешил идти отдыхать.

Вечером вернулись в землянку из засады Санька и Гришка. Несмотря на усталость, сразу стали меня спрашивать:

– Ну что говорил генерал? Сильно ругался?

Я рассказал им всё, как было; и о том, что генерал хотел меня бить, и что ругал за выстрел по котелку. Санька испуганно спросил:

– А ты сказал ему, что это я стрелял?

– Нет, он даже не спросил.

– Вот зараза. Привык солдатам морды бить, как в царской армии, – возмущался Санька. – Был у нас в батальоне такой офицер «Держиморда». Это ещё в сорок третьем году. Солдаты ночью в траншее тихо зарезали его и все дела. Вот и Петерс дождётся. Если он меня изобьёт, то я его застрелю из снайперской винтовки. Сделаю по-тихому. Никто меня не разоблачит.

Я попытался оправдать Петерса:

– А как в боевой обстановке поддерживать дисциплину? Конечно в казарменных условиях, в воинской части, можно посадить провинившегося солдата на гауптвахту, или дать наряд в не очереди. А в боевой обстановке нет гауптвахты. Наряд в не очереди на фронте будет только в радость, если на кухне. Остаётся одно наказание – расстрел. Если по каждому пустяку расстреливать, то некому будет воевать.

– Это тоже верно, – согласились со мной ребята.

В землянке жили семь снайперов. Это все мои лучшие друзья. Сержант Салов присутствовал при нашем разговоре, остальные ушли на боевое задание. Санька предупредил нас, чтобы мы держали язык за зубами и никому не говорили об угрозе в адрес Петерса. Мы с пониманием дали обещание молчать.

––

В нашей дивизии были большие потери после предыдущих боёв. И нас перевели во второй эшелон, за три километра от передовой, а вместо нас прислали полноценную дивизию. Двадцать первый полк разместили в немецком посёлке, в котором была железнодорожная станция. В кирпичном здании небольшого вокзала и расположился штаб.

В штабе полка я встретил Серёгу Винокурова, вернувшегося из Кёнигсберга, куда ходил в разведку. Мы оба обрадовались встрече и стали обмениваться своими новостями.

– Тебе привет от Марты, – улыбаясь, сказал он.

– Где же ты её видел? – удивился я.

– Мы с ней вместе переправлялись через линию фронта в Кёнигсберг, чтобы склонить на нашу сторону её отца.

– Ну, и как? Получилось?

– Если бы не получилось, то я сейчас не стоял бы перед тобой. Очень тяжело было его уговорить. Это закоренелый фашист. Капитан гестапо. Марта молодец. Очень старалась и убедила отца, что Германия войну проиграет.

– Где же она сейчас?

– Осталась там, в Кёнигсберге. Через неё капитан передаст необходимые сведения о расположении войск. А ты бы знал, как сильно бомбят город! – скорчил гримасу Винокуров и закрыл голову руками. – Это ужас… Я думал, что погибну там от наших же бомб. Сначала бомбили советские самолёты, потом прилетели англичане, их сменили американцы. Весь центр разрушен. Уцелевших зданий осталось не много.

– Как же ты спасался?

– Забежал в бомбоубежище, вместе с гестаповцами. К тому моменту капитан уже согласился на нас работать. Эта бомбёжка сильно напугала его, и он поверил в своё поражение окончательно. Немцы там живут в страхе, пьянствуют постоянно.

Мы долго разговаривали, и перед расставанием Серёга показал мне секретный приём, как нанести смертельный удар рукой противнику. Он мне часто при встречах показывал разные приёмы рукопашного боя, но они мне так и не пригодились.

На гимнастёрке у Винокурова появилась ещё одна награда – орден «Красного знамени». Я сразу не заметил, и на прощание поздравил друга с этой наградой.

28 - Новый командир 21-го полка

В конце марта 1945 года подготовка к штурму Кёнигсберга подходила к завершению. В дивизию прислали других снайперов-инструкторов, вместо выбывших, и теперь я занимался только со своим взводом. В штабе полка приходилось бывать каждый день, докладывать командиру о проделанной работе и получать новые поручения. И вот однажды утром, в штаб пришли Петерс и незнакомый майор. Все присутствующие встали и вытянулись перед генералом. Он снял фуражку, небрежно бросил её на стол и представил нам майора:

– Это ваш новый командир полка. Его зовут Устинов Иван Михайлович, прошу любить и жаловать и выполнять его приказы. А теперь вы все представьтесь командиру и назовите свои должности.

Майор был среднего роста, сухощавый, с фигурой кадрового военного. Он стоял рядом с Петерсом, в напряжённом ожидании.

Первым, как положено, назвал свою фамилию и должность майор Котов. Затем по старшинству рассказали кратко о себе другие офицеры – я познакомился с новым командиром полка последним, как самый младший по званию среди командиров подразделений, оказавшихся в этот момент в штабе.

Устинов тоже рассказал свою краткую биографию. Он был человеком старой гвардии, участник первой мировой войны, участник следующих войн, на которых вырос от рядового до офицера. Выглядел он сейчас усталым, на его худых щеках выделялись глубокие морщины. Острым взглядом он окинул собравшихся офицеров, и сказал:

– Буду рад воевать в одном полку с вами, товарищи. Наслышан о ратных делах ваших, и постараюсь оправдать доверие командования.

– Присаживайтесь, – сделал жест рукой Петерс, – потолкуем немного.

Когда все сели, генерал стоя продолжал говорить:

– Вы, наверное, слышали, что при штабе армии построили макет города Кёнигсберга. Художники долго трудились, здания хоть и маленькие, но точная копия подлинных домов. Их создавали из дерева и папьемаше. Те здания, что разрушались в ходе бомбёжек, на макете тоже разрушали. Макет занимает площадь более сорока квадратных метров. Это впечатляющее зрелище. Завтра по графику, вашим командирам всех подразделений, необходимо ознакомиться с маршрутами, по которым предстоит воевать. Надо знать хорошо ориентиры, чтобы не заблудиться в незнакомом городе.

Петерс подошёл к карте, висевшей на стене. Весь он был педантичен и важен, закрученные на кончиках усы и аккуратная бородка, делали его похожим на генерала царских времён. Он взял указку и стал показывать направление удара нашей дивизии. Его голос звучал чётко, называя номера корпусов, дивизий и полков.

– На наших флангах, – сказал он, – будут воевать, справа восемьдесят третья дивизия, а слева первая Московская дивизия, которая пойдёт на пригород Панарт, а мы вместе с восемьдесят третьей дивизией, пойдём на пригород Розенау. Но вначале надо разгромить форт номер десять. Всё это вы наглядно увидите на макете.

Петерс оторвался от карты и строго взглянул на присутствующих, как бы проверяя, слушают ли его. В комнате стояла тишина, было слышно, как пролетела муха, проснувшаяся после зимы, да стёкла в окнах дребезжали от далёкого гула канонады. Генерал отошёл от карты, присел на стул и достал из кармана листок бумаги. Тишину вновь нарушил его не громкий, но резкий голос:

– Прошу не заблуждаться, товарищи, насчёт противника. Он ещё коварен и силён. Данные разведки свидетельствуют о том, что он сосредоточил за крепостными стенами Кёнигсберга многочисленный гарнизон, насчитывающий около ста тридцати тысяч солдат и офицеров, плюс сто тысяч оставшихся в городе жителей. Гарнизон хорошо вооружён. У них имеется до четырёх тысяч орудий и миномётов, сто восемь танков и штурмовых самоходных пушек. С воздуха Кёнигсберг прикрывают сто пятьдесят пять самолётов, базирующихся на аэродромах возле Пилау и на косе Фрише-Нерунг. У нас, конечно, сил больше, но обороняться легче, чем наступать. Поэтому вам надо всячески поддерживать в своих подразделениях высокий боевой дух. Только так мы сможем победить.

– Разрешите задать вопрос? – привстал со своего места капитан Карпов.

– Ну, спрашивай.

– Правда, что привезли трофейную пушку на двух платформах, самую крупную в мире?

– Откуда ты узнал? – насторожился генерал. – Ведь её привезли под брезентом, соблюдая все меры скрытности. Кто тебе разболтал военную тайну? За это трибунал полагается…

– Что вы, товарищ генерал, никто не разболтал. Я сам эту пушку видел на станции, и узнал её, потому что воевал под Москвой и всё помню.

– Что ты помнишь?

– Наш двадцать первый полк участвовал в захвате этой пушки у немцев. Я там тоже был. Немцы хотели из неё обстреливать кремль, но так и не сделали ни одного выстрела. Они дали пушке женское имя «Дора». Я всю историю пушки знаю.

– Интересные факты ты рассказал, – спокойно произнёс генерал, и строго добавил, обращаясь ко всем:

– Раз уж вы, товарищи, услышали о пушке, то держите это в тайне. Из гигантской пушки планируем стрелять по фортам. Нельзя допустить, чтобы немцы узнали. Разбомбят её с воздуха или из дальнобойной артиллерии.

Когда генерал отпустил всех и велел заниматься обучением солдат, я сразу пошёл смотреть на пушку. Тут же, рядом с вокзалом, стояли несколько эшелонов. Большинство платформ и вагоны были пустые, их разгрузили. А на некоторых платформах ещё стояла техника, прикрытая брезентом. Из-под брезента кое-где проглядывали стволы танков и обычных пушек. Технику охраняли усиленные наряды часовых, поэтому я близко не подходил. «Дору» нельзя было не заметить. На стоявших вплотную двух железнодорожных платформах, возвышалась гора, прикрытая брезентом. Полностью она не была прикрыта, не хватило брезента, и я обратил внимание на торчавший ствол диаметром, примерно метр, а может быть и больше. Какие же там были снаряды, трудно вообразить.

Снайпера из моего взвода жили рядом с вокзалом, в просторном деревянном доме, построенном на немецкий манер. В доме была высокая крыша с мансардой, в гостиной стоял красивый камин. После боевых действий дом пришлось подремонтировать, вставить стёкла в окна, в комнатах смастерили нары, чтобы спать. Во взводе к тому времени было много новичков. В этот день я повёл, как обычно, взвод на стрельбище, а в доме остались только два дневальных.

Погода стояла пасмурная, моросил мелкий дождь со снегом. Здесь, рядом с морем, климат был влажный, с частыми туманами и ветрами.

– Опять соплистая погода, – проворчал Салов.

Я ему возразил:

– Зато не надо опасаться самолётов. Нет худа без добра.

– Какие упражнения сегодня будем отрабатывать? – спросил он.

– Всё то же, что и вчера – стрелять на бегу.

Когда пришли на место, и я объявил, что надо продолжать совершенствовать мастерство в стрельбе на бегу, ребята огорчились. Они считали, что уже хорошо освоили это упражнение. Было холодно от сырости, и я решил начать занятия с бега по развалинам дома. Солдаты разогреются и это пригодиться в бою в условиях разбитого города. Для тренировок я выбрал единственный в посёлке, полуразрушенный, кирпичный, двух этажный дом. Остальные дома мало пострадали. В этом здании крыша сгорела, стояли голые стены с пустыми, без рам, окнами. Здесь постоянно тренировались солдаты полка, но сегодня никого там не было.

Занятия на развалинах прошли не удачно. Стены обледенели, и снайпер Петров, который поступил к нам во взвод в ноябре сорок четвёртого года, поскользнулся и свалился с высоты. Петров сломал себе ногу, охал от боли и досадовал, что не сможет воевать в Кёнигсберге. За последние месяцы он стал опытным и метким стрелком. Его на носилках отнесли в медсанчасть, а потом отправили в госпиталь. Вечером я доложил о случившемся командиру полка Устинову. Он спокойно сказал мне, что и на ученьях бывают потери. Это нормально. Я про себя подумал: «Возможно, парень останется жив, если не примет участие в штурме Кёнигсберга».

––

Штурм назначили на шестое апреля. Об этих боях у меня остались самые тяжёлые воспоминания. Потом казалось, что до штурма Кёнигсберга я по-настоящему и не воевал. Пятого числа ученья прекратили, командование позволило личному составу дивизий, которые будут в первом эшелоне, отдохнуть. Командирам приказали провести в подразделениях митинги, партийные и комсомольские собрания. Погода в этот день разгулялась, земля содрогалась от бомбардировок Кёнигсберга. Последние дни советские самолёты часто бомбили противника, пользуясь хорошей погодой. Это усиливало надежду, что мы победим. Наша авиация имела значительные преимущества перед фашистской авиацией.

Вначале провели митинг всего полка, прямо на улице. Перед строем выступил майор Устинов, рассказал о задачах, и о положении на всех фронтах. Когда он сообщил, что советские войска приблизились к Берлину, то все солдаты бурно ликовали. После митинга разошлись по своим подразделениям. На ужин выдали по двести граммов водки, для успокоения нервов и улучшения сна перед боем. На мой взвод водку получал я сам, и принёс её в канистре в дом, где мы жили. За Петрова мне тоже удалось получить лишнюю порцию, потому что он ещё числился в списке. Ребятам я решил про водку не говорить, чтобы раньше времени не просили. Убрал канистру в укромное место.

Настроение у большинства солдат было приподнятое, но некоторые наоборот грустили. Всё же, не на парад пойдём, а в бой, в самое пекло. После обеда комсорг, рядовой Караваев, предложил провести открытое комсомольское собрание. Я поддержал его. Во взводе было шестнадцать комсомольцев и два коммуниста – это я и сержант Салов.

Я попросил слова и зачитал «Обращение к войскам от военных советов третьего Белорусского фронта и 11-й гвардейской армии». В нём говорилось:

«Боевые друзья, гвардейцы! На штурм Кёнигсберга! Во имя полной победы над врагом. Родина приказывает нам разрубить последний укреплённый узел Восточной Пруссии, сокрушить крепость Кёнигсберг и завершить разгром восточнопрусской группировки гитлеровских войск. Стремительно штурмуйте и разбивайте укрепления врага. Смело врывайтесь на улицы города и всеми средствами громите вражеские опорные пункты, ломайте сопротивление противника. Славные воины штурмовых отрядов и групп, бесстрашно штурмуйте город Кёнигсберг, дерзко блокируйте вражеские форты, доты, разбивайте его бастионы. Настойчиво ведите бой за каждый дом, очищайте квартал за кварталом, очищайте весь город, беспощадно уничтожайте проклятых фашистов до полного их истребления».

Солдаты бурно обсуждали предстоящий штурм города-крепости. Каждый старался подбодрить товарищей и себя тоже. Комсорг дал слово, что не пожалеет жизни и первым пойдёт в атаку. Мишка по прозвищу «Студент» вдруг закрыл лицо рукавом гимнастёрки и вышел из комнаты. Несколько человек, пошли за ним, начали его спрашивать:

– Что с тобой? Ты не заболел? Но он стал всхлипывать, распустил сопли. Его привели обратно на собрание, и комсорг пристыдил его:

– Ты же комсомолец, постеснялся бы рядовых солдат!

– А комсомольцы разве офицеры? – с иронией подметил Санька. Сам он не был комсомольцем.

Его шутка всех развеселила. А я вступился за Михаила, охарактеризовал его, как храброго солдата, и сказал, что нервный срыв может случиться с каждым. После этого он начал успокаиваться. Тут я вспомнил, что вечером придут почтальоны, и сообщил об этом ребятам. Они засуетились, начали писать домой письма. Мишка подошёл ко мне и попросил:

– Николай, помоги мне написать письмо девушке, я видел, как ты пишешь. У тебя красивый почерк.

– Мне тоже надо домой письмо написать. Пиши сам. Ведь ты грамотный студент, – отказался я.

– Какой студент? Это Санька меня так прозвал, но я на него не обижаюсь. У меня всего пять классов образования. Да и в школу я ходил не часто, до неё надо было идти от нашей деревни восемь вёрст. Отец инвалид, без ноги, мне приходилось помогать матери управляться со скотиной. Какая уж тут учёба.

– Нет, всё равно пиши сам.

Но Мишка не унимался:

– С этой девушкой я не знаком, и хочется не разочаровать её. Помнишь, в декабре нам выдавали шерстяные носки? Так вот, в носках я и нашёл от неё письмо. Вот, почитай, – протянул он мне помятый листок бумаги с линейками, видимо, из ученической тетради. Я взял листок, стал читать. Красивым, ровным почерком было написано следующее:

«Уважаемый военный! Пишет вам Мария Голованова из города Грязовца, Вологодской области. Я учусь в десятом классе, мне 17 лет. Эти носки я вязала сама по призыву нашей городской комсомольской организации. Специально купила овечью шерсть на рынке. Если вы молодой и храбрый боец, то напишите мне письмо. Я буду очень рада. Воюйте хорошо и оставайтесь живым!» Далее был написан подробный обратный адрес.

– Что же ты ей сразу не ответил? Носки то уж, наверное, давно износил.

– Да всё сомневался. Думал, убьют меня. Зачем зря девчонку тревожить.

– А из-за чего сегодня нюни распустил?

– Жалко мне себя стало, да так, что мочи нет. Ведь я ещё не целованный. Умру, так и не узнаю женской ласки, – последние слова Мишка произнёс со слезами на глазах. Его нижняя губа задрожала, и он еле сдерживался, чтобы вновь не разрыдаться.

– Да ты не один такой. Нас много не целованных, – пытался я его поддержать. – Ладно, давай напишу письмо. Диктуй.

Вместе мы придумывали текст, несколько раз переписывали заново. Хотелось написать много, но побоялись, что цензура не пропустит.

«Здравствуй, уважаемая Машенька! (С таких ласковых слов мы решили начать наше творение). Пишет тебе снайпер с 3-го Белорусского фронта Скворцов Михаил. Большое тебе спасибо за носки, они очень мне пригодились. В январе и феврале погода здесь была морозной и ветреной, но тёплая одежда, сшитая заботливыми руками наших женщин, согревала меня и всех солдат. Твои шерстяные носки меня тоже хорошо согревали, когда я часами лежал на снегу в засаде, выслеживал врага и меткими выстрелами уничтожал его. Все эти месяцы я помнил о тебе, и представлял тебя стройной, красивой девушкой с доброй душой. Если останусь в живых, то после войны обязательно постараюсь увидеться с тобой. Мне 20 лет, я тоже комсомолец. До войны работал в колхозе, помогал родителям в домашнем хозяйстве. Гулять было некогда, и любимой девушкой не обзавёлся. Сразу не смог тебе написать, потому, что не было времени для писем. Наша дивизия стремительно наступала. Сегодня мы отдыхаем, а завтра снова в бой. Буду рад, если напишешь ответ. Как твои дела в школе? Какие планы на будущее? Желаю тебе, Машенька, успехов в учёбе и крепкого здоровья!

С уважением, красноармеец Скворцов Михаил».

В конце Мишка указал свой домашний адрес и номер полевой почты. В конверт письмо запечатывать не требовалось, обычно, его складывали в треугольник, текстом вовнутрь, а военный почтальон ставил свой штамп рядом с обратным адресом.

На Мишкино письмо я потратил много времени и своё письмо домой писал второпях, чтобы успеть до ужина. Ещё хотел написать письмо Марте, но сомневался, работает ли на этой территории почта, и не знал, как отреагирует наша цензура. Поэтому писать не стал.

Ужин принесли дежурные. В термосах было картофельное пюре и селёдка. Вместо чая полковые повара приготовили компот из сухофруктов. Ужин получился праздничный, с выпивкой.

Посреди большой комнаты у нас стоял длинный стол, который ребята сами смастерили, чтобы на нём мог обедать весь взвод. С болью в душе я вспоминаю этот вечер. В тёплой компании произносились тосты и велись задушевные разговоры. Мы понимали, что многие из нас скоро погибнут, но старались об этом не думать.

Когда я принёс к столу термос с водкой, ребята радостно загалдели.

– Хороший праздник нам командование устроило! – потирая руки, произнёс сержант Салов. – Я давно хочу выпить, аж душа горит…

– Сколько грамм на человека нам выдали? – спросил меня Гришка.

– Как всегда по двести, – ответил я.

Обычно, пищу по котелкам из термоса, раздавал Салов. И в этот раз традиция соблюдалась. Водку же делить доверили мне.

Перед выпивкой я попросил слова, и произнёс тост, который давно держал в голове.

«Товарищи! – Начал я. – Предлагаю выпить за наш успех в штурме Кёнигсберга. Эта водка чиста, как слеза божьей матери, крепка, как Советская власть. Смерть фашистам!»

– Очень хороший тост, – похвалили меня ребята. – Ты просто как поэт.

– Тост не я придумал, слышал в других подразделениях…

Водку договорились выпивать не сразу, а растянуть на весь вечер. Следующий тост произнёс Салов. Он предложил выпить за погибших снайперов и перечислил большой список. Не забыл назвать фамилии Родиона и Чучи. Спать легли поздно, когда к нам на свет зашёл офицер и дал команду «отбой».

29 – Бой за паровозное депо на окраине Кёнигсберга

Шестого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года, рано утром, начался штурм Кёнигсберга. Пятую гвардейскую стрелковую дивизию перебросили ближе к передовой. Мы прошли вдоль железной дороги и заняли готовые траншеи. Впереди нас, передний край, держала двадцать шестая дивизия. Железная дорога, возле которой мы находились, проходила в Кёнигсберг мимо форта № 10. Наша артиллерия вела непрерывный обстрел, дальних и ближних позиций противника. Тишины ожидать не приходилось, наоборот, грохот нарастал с каждой минутой.

Только мы расположились в траншеях, как земля содрогнулась от мощного взрыва, выделявшегося в общей канонаде. Это стреляла в десятый форт с насыпи железной дороги пушка «Дора». Как потом рассказывали, у немцев от этого взрыва, пошла кровь из носа и ушей. Они сразу выбросили из бойницы белый флаг и сдались в плен. Около трёхсот солдат и офицеров вышли из форта, еле волоча ноги. Они с покорностью шли, построившись в колонну, и бросали в кучу своё оружие. Но, как выяснилось, сдались не все, около ста немецких солдат, находившихся в задней казарме десятого форта, не пострадали от взрыва и стали оказывать сопротивление.

Мощная артиллерийская обработка передовых немецких траншей, по всему фронту, длилась четыре часа. Не захваченный полностью десятый форт блокировали, и 26-я дивизия продвинулись на километр вперёд, преодолевая упорное сопротивление врага, окопавшегося на поле перед городом. Нашу дивизию держали пока в резерве.

Левее позиции 26-й дивизии стояли одноэтажные дома пригорода, а впереди раскинулось большое поле, за которым начинался другой пригородный посёлок Кёнигсберга.

Местность, в районе боевых действий, представляла собой равнину, с небольшими пологими возвышенностями. Ещё кругом лежал снег, но уже проглядывали кое-где проталины, а ближе к городу снег был серым от копоти. Из-за не прекращавшихся пожаров, дым клубился над городом и пугал наступавших своей зловещей чернотой. Солдаты в наших траншеях с мрачными лицами, смотрели на далёкие взрывы, и никто не разговаривал, все молчали. Каждый о чём-то думал.

Я смотрел в бинокль, и, когда артиллерия прекратила огонь, то увидел, как из-за домов посёлка, выскочили немецкие танки, а за ними бежали плотные цепи солдат. Их тёмные фигурки хорошо видны на фоне снега. Они сгруппировались и, прячась за танки, продолжали наступать, не смотря на сильный огонь 26-й дивизии.

Вдруг в небе с шумом, над нашими головами, промчались молнии. Это летели снаряды «Катюш». Они падали на то поле, где шли в контратаку немцы. Когда взрывы прекратились, то все увидели чёрное поле. Снег растаял, и от немцев ничего не осталось, даже танки исчезли.

Нам выдали заранее водку, и теперь разрешили выпить перед наступлением. Каждый пил из своей фляжки и закусывал мясными консервами. Утром выдавали паёк, рассчитанный на двое суток, и теперь, солдаты ели досыта, стараясь не оставлять на обед и ужин, потому что не было уверенности, что удастся дожить даже до ужина, тем более до завтра. Предчувствия у многих солдат были не напрасны. Когда наша дивизия пошла в атаку, то нам в спину стали бить пулемёты и миномёты немцев из десятого форта, спереди и с флангов тоже нас интенсивно обстреливали. Бежать по полю под пулями и взрывами мин, было очень страшно. Каждую минуту падали товарищи, кричали раненые. Впереди виднелись какие-то производственные здания. Голова кружилась от водки и от страха. Я даже забыл, что там, куда мы бежали, находилось железнодорожное депо, в котором ремонтировали паровозы. Места предстоящих боёв я хорошо представлял, изучая макет города, однако теперь всё было, как в тумане. Мне казалось, что я нахожусь в кошмарном сне, и он скоро закончится.

Мы выбежали на поле, по которому недавно били «Катюши». Ноги проваливались по колено, а местами и глубже. Вместо земли там была горячая пыль, в ней попадались куски плавленого металла и человеческие кости. Удивительно, что кости не сгорели. В одном осевшем, на половину расплавленном танке, с залитой металлом башней, я увидел торчащие из люка волосы танкиста. Я подумал, продолжая бежать: «Почему, металл расплавился, а волосы остались?»

Из ближайшего здания начал стрелять в нас пулемёт. Дивизия вынуждена была залечь в пыль, она не защищала от пуль. Пыль забивалась в стволы винтовок и автоматов, затрудняла дыхание, попадала в рот, хрустела на зубах. Снайпера не растерялись и убили пулемётчиков. После этого мы захватили возле железной дороги несколько зданий, и траншеи вокруг них. Немцы отступили за вагоны эшелонов, стоявших на нескольких железнодорожных путях, параллельно друг другу. Наша дивизия заметно уменьшилась. Позади, на поле, осталось более тысячи убитых и раненых советских солдат. Такое количество убитых я видел второй раз. Почти столько же погибло, когда генерал Галицкий вёл нас в атаку на хутор прошлой осенью.

С утра погода была пасмурная, к середине дня вышло солнце, но его закрывали клубы дыма, лишь изредка ветер разгонял дым, и неожиданно выглядывало солнце. Воспользовавшись погодой, прилетели самолёты с красными звёздами на крыльях и начали бомбить передовые позиции противника. Одна бомба по ошибке была сброшена на своих. Погибли красноармейцы, сколько человек, не известно. Из-за дыма лётчики не видели цель, поэтому сбрасывали бомбы вслепую.

Я находился в траншее рядом с капитаном Карповым. Он обратился ко мне, чтобы я послал снайперов в два кирпичных дома, оттуда удобно вести охоту на противника. За этими домами располагались железнодорожные пути, полностью занятые товарными вагонами. Дальше стояли мастерские депо.

Возле меня были не все снайпера, уже имелись потери. Несколько человек из моего взвода остались лежать на поле, в том числе и сержант Салов. Про его гибель мне сообщил Санька. В суматохе атаки я даже не успел подсчитать потери. Теперь я отдышался, и голова перестала кружиться. Страшный сон перешёл в реальность.

Оглядев снайперов, я ткнул пальцем в первых, попавшихся мне на глаза:

– Ты и ты, пойдёте в правое здание. А вы, пойдёте в левое. Ваша задача уничтожать всех фашистов, но в первую очередь, стреляйте в офицеров. И не забудьте почистить стволы винтовок от пыли.

Солдаты сказали: «Есть», и, пригнувшись, побежали выполнять приказ. В этих кирпичных зданиях уже засели бойцы из первого батальона. Я вместе со снайперами находился в траншее. Вокруг было много нарыто траншей, ходов сообщений и построено блиндажей. Противник тщательно готовился к отражению нашего наступления.

Мне полагалось обратиться к командиру полка за координацией действий снайперов, но где искать командира. Немцы опомнились после обстрела нашей артиллерии и начали сопротивляться. Над головой завыли мины, и рядом прогремела серия взрывов. В бинокль я искал расположение нашего командного пункта, но не мог его найти. Началась не предусмотренная ситуация, как это бывает в бою. Создавалось впечатление, что дивизией и полком никто не управляет. Хорошо, что в траншее со мной был командир первого батальона капитан Карпов.

– Товарищ капитан, – обратился я к нему, – что делать остальным снайперам? Командира полка не видать, может он погиб, тогда вы дайте мне указание.

– С чего ты взял, что майор Устинов погиб? – недовольно взглянул на меня Карпов. – Накаркаешь, на нашу голову.

Немного подумав, он дал мне совет:

– Распредели снайперов по траншеям напротив депо, и здесь оставь двоих.

– Григорий, оставайся здесь. Остальные пойдёмте со мной, – приказал я ребятам.

По глубоким ходам сообщений, мы начали продвигаться вдоль железнодорожных путей. Я расставил снайперские пары через каждые 30 – 40 метров, помог выбрать позицию, замаскироваться, дал инструктаж, и вернулся обратно в траншею к Карпову. Себе я оставил напарником Григория.

В это время немцы осмелели и обстреливали нас из-под вагонов. Они залегли совсем близко, так, что можно было докинуть гранату, но из-под вагона, лёжа, далеко не кинешь. В нашей траншее народу было мало, а сзади нас, во второй траншее, бойцы толпились в тесноте. Один солдат крикнул тем, которые сидели в траншее за нашей спиной: «Идите сюда, если не трусы!» Но никто к нам перебежать не осмелился. Немцы интенсивно стреляли, не давали высунуться. Мы с Гришей убили сначала немецкого снайпера, затем стреляли по немцам, прятавшимся за колёсами вагонов. Замаскировались мы простым способом: вместо касок надели зимние шапки серого цвета, они сливались с серым снегом и землёй. Лица у нас тоже были грязные, серые.

Григорий, пригибаясь, приблизился по траншее ко мне и предложил:

– Давай обойдём немцев с фланга, ребята говорят, что есть хода сообщения через железную дорогу.

За спиной Григория, тоже пригнувшись, стоял солдат. Он видел на правом фланге такой ход и предлагал нас проводить. Мы пошли мимо капитана Карпова и поведали ему наш план. Он его одобрил и обещал организовать огневую поддержку. Я заметил, что он был пьян, и мне показалось, что еле стоял на ногах. Пили водку перед атакой все, но от нервного напряжения быстро трезвели. Возможно, он воспользовался своим положением и выпил больше других.

Солдат-проводник показал нам не глубокий ход, в виде узкой канавы, а сам с нами туда лезть отказался. Я первый, на четвереньках, стал пробираться по этой канаве, прокопанной под рельсами, перпендикулярно железнодорожной линии. Основной отряд немцев оставался левее, а в этом месте со стороны вагонов никто не стрелял. Григорий ещё оставался в глубокой траншее и смотрел, как я лезу, пачкая о глину бока шинели. Вдруг, с немецкой стороны, в этой канаве появился автоматчик и, приподнявшись, передёрнул затвор автомата, чтобы выстрелить в меня. Гриша опередил фашиста и сразил его из своей винтовки.

Я перебрался на другую сторону под рельсами. Немцев поблизости не было, но метров за тридцать от меня лежал, прячась за колесо вагона, немецкий солдат. Остальные гитлеровцы лежали цепью гораздо дальше. Они часто палили из автоматов, от чего их выстрелы сливались в сплошной грохот. Я решил, что из-за этого шума мои выстрелы будут не слышны, и стал с фланга уничтожать солдат противника, их было хорошо видно. Ко мне присоединился Григорий, и ещё двое красноармейцев. Когда фашисты нас заметили, их оставалось совсем не много. Один из них в нас выстрелил и попал Григорию в оптический прицел винтовки. Осколки стекла поранили ему подбородок, и кровь текла ручейком. Я сказал ему, чтобы он шёл в тыл к санитарам, но Гриша отказался. Немцы поняли, что мы их всех здесь перебьём и отступили. Моя винтовка была немецкая, патроны мне никто не выдавал, а я сам их добывал в бою. Вот и в этом бою пополнил свои запасы из сумки убитого немецкого снайпера. У него я нашёл кроме обычных, патроны с трассирующими и зажигательными пулями.

Когда мы уничтожили отряд немцев, то стрельба с их стороны заметно ослабла. Стреляли уже из-под других вагонов, стоявших параллельно. Я видел, как капитан Карпов вылез из траншеи, и, обернувшись лицом к своим бойцам, крикнул хриплым голосом:

– Вперёд, в атаку!

Но на его команду никто не отреагировал, Тогда он снова крикнул:

– Коммунисты вперёд!

Красноармейцы стали выскакивать из траншей и, с криками «ура» побежали к вагонам. Начался бой за вторую железнодорожную линию, заставленную вагонами, затем за третью. Сколько их было перед депо, я не считал. К вечеру мы ворвались в депо, и немцы оставили мастерские без боя, отступив в заранее подготовленные траншеи. Депо было просторное, как заводской цех. Здесь стояли несколько паровозов, вокруг них валялись разные тяжёлые стальные детали. За одну из них я запнулся и ушиб ногу.

У батальона получилась передышка. Грише я помог перевязать бинтом подбородок, и он предложил обратиться к Карпову, чтобы тот отметил в наших снайперских книжках количество уничтоженных нами немцев. По истраченным патронам мы посчитали, что каждый из нас уничтожил по тридцать фашистов. Снайпера зря патроны не тратили. Но капитан сначала сказал: «Дайте отдышаться». Затем ни у кого не нашлось карандаша, и он пообещал сделать запись позднее, когда будет возможность.

Но такой возможности не оказалось, потому что Карпов погиб во время контратаки противника, которая вскоре началась. Без командира, разрозненные отряды красноармейцев, стали отступать. Немцы получили подкрепление, и на их стороне оказался численный перевес. Где была остальная часть нашей дивизии, не понятно.

Я мог даже попасть в плен в этом бою, потому что сидел в засаде в конторе, на втором этаже депо, и не заметил, как наши солдаты отступили. Я увлёкся стрельбой по бегущим к депо немцам, а когда опомнился, то по лестнице уже слышался топот их сапог. Мне пришлось почти в упор из парабеллума застрелить троих солдат, поднимавшихся ко мне на второй этаж. В другую группу гитлеровцев я бросил гранату, и, воспользовавшись задымлённостью, прячась за паровозы, быстро пробежал мимо немцев. Из-за дыма они меня не разглядели. В мастерской, в этот момент, что-то горело, всё помещение заволокло густым дымом, и это меня спасло. От усталости и нервного состояния я находился в полусне, всё словно происходило не со мной. Отступая и отстреливаясь, наши бойцы вернулись в прежние траншеи, в которых сидели солдаты из других батальонов. Отступившие бойцы со злостью накинулись на них с кулаками, ругаясь матом.

– Вы, почему не пришли к нам на помощь! Все наши жертвы и усилия пропали даром!

Солдаты растерянно оправдывались, что от командования не поступало приказа, что они тут не причём.

По траншеям и ходам сообщения я, вместе со своим взводом, пошёл искать командира полка, заглядывал в блиндажи, спрашивал встретившихся на пути бойцов. Неожиданно, рядом с траншеей, взорвалась мина. Услышав её свист, я едва успел присесть. Ребята, шедшие за мной, крикнули: «Мишку студента ранило!» Все бросились к нему. В его, залитом кровью, лице я не сразу узнал того парня, которому на кануне помогал писать письмо девушке.

Ребята говорили: «Ему пол черепа снесло». Мишку, с окровавленной головой, под руки привели в ближайший блиндаж, там оказалась санитарка, перевязывавшая раненых. Она с ужасом посмотрела на человека без верхней части черепа. Было хорошо видно сильно повреждённый мозг, однако жизнь раненого ещё продолжалась. Он даже что-то не внятно отвечал на вопросы растерявшейся санитарки и спокойно сидел напротив неё без посторонней поддержки. Но его жизнь продолжалась считанные минуты. Внезапно он упал и умер. Всё происходило на моих глазах. Наука, наверное, не смогла бы объяснить это чудо, когда человек продолжает жить и отвечать на вопросы при отсутствии части мозга.

Когда я шёл дальше искать командира полка, то постоянно думал о Михаиле Скворцове. Он был моим хорошим товарищем, и теперь его не стало. От пережитого в эти роковые минуты, грудь сдавило, на глаза наворачивались слёзы. Снайпера тоже молчали, старались сдерживаться от не нужных эмоций. Командира полка я нашёл в блиндаже вместе с командиром дивизии. Они сидели за столом с несколькими офицерами и склонились над картой, лежащей перед ними. Часовые не хотели меня впускать, но я оттолкнул их и заглянул в блиндаж. Устинов и Петерс заметили меня и велели зайти.

– Старшина, ты откуда?

– Из первого батальона. Там капитан Карпов убит, – сообщил я, едва сдерживаясь от слёз.

– Почему отступили от депо? – спросил строго Петерс.

Я рассказал всё по порядку, как захватили депо, как я чуть не попал в плен и удачно ушёл от немцев.

Генерал нахмурился и с досадой произнёс:

– Карпов не побеспокоился, не заставил связистов провести связь с командным пунктом. Тебе майор, я бы устроил мордобой, но эту ошибку спишу на твою неопытность. Командиру надо управлять боем, а не сидеть в блиндаже.

Петерс встал из-за стола, нервно ходил взад – вперёд.

– Кого назначишь командиром первого батальона? – спросил он Устинова.

– Даже и не знаю, – развёл руками майор. – Может, вы подскажете, товарищ генерал?

– Подскажу. Вот сидит здесь старший лейтенант Коваленко. Его и назначим.

Коваленко в растерянности встал, и, глядя на Петерса, начал возражать:

– Да я в первом батальоне и людей то не знаю. Моё дело снабжением заниматься. Я не боевой офицер.

– Дела по снабжению передашь своему помощнику, а в батальоне у тебя будут другие помощники. Там есть опытные офицеры, но они между собой спелись и нужен человек со стороны, чтобы держать дисциплину. Всё, принимай батальон, это приказ!

Коваленко встал, на его лице было выражение испуга, но больше он не произнёс ни слова, даже формального «есть». Командир полка повёл его в первый батальон, чтобы представить бойцам. Я задержал Устинова за руку и спросил:

– А мне, товарищ майор, со своим взводом что делать?

– Действуй так же, – ответил он и вышел из блиндажа, вслед за Коваленко.

Я хотел тоже идти, но Петерс спросил меня:

– Старшина, потери во взводе есть?

– Со мной сейчас только 17 человек, – вытянулся я перед генералом. – Все потери мне не известны. Возможно, кто-то оказался в других подразделениях, но знаю, что погибли пятеро и трое ранены.

Генерал покачал головой и махнул рукой: «Иди». В траншее, возле блиндажа поджидали меня снайпера. Я разъяснил им задачу, что сейчас снова будем штурмовать мастерские депо и нам надо действовать так же, как и при первом штурме.

До глубокой ночи шёл бой, при освещении ракет и пожара. От взрывов снарядов горели некоторые вагоны, а вдали горели дома посёлка Розенау. Депо захватили, и до утра нам удалось поспать часа четыре. Во многих местах, не далеко от нас, продолжались бои всю ночь, а нам повезло, что удалось отдохнуть.

Утром пришла весть, десятый форт сдался.

30 – Бой за пригород Кёнигсберга Розенау

Седьмого апреля продолжались упорные бои за пригород Кёнигсберга, посёлок Розенау, который располагался вблизи депо. Это был крупный населённый пункт. Вместе с нашей дивизией, с левого фланга, вела бой двадцать шестая дивизия. Артиллеристы поставили орудия на прямую наводку и эффективно уничтожали огневые цели противника.

Мы с Гришей находились в третьем батальоне, который воевал впереди основных отрядов 21-го полка. Другие два батальона шли следом, берегли силы. Дома здесь, на окраине, в основном деревянные, дачного типа, окружённые садами. Из одного такого дома интенсивно стреляли. Мы с Григорием стали уничтожать гитлеровцев, ведущих огонь из окон. После этого, оставшиеся в живых немцы, уже боялись высовываться, и стрельба прекратилась. Под нашим прикрытием в дом вошли бойцы, мы зашли следом за ними, надеясь немного передохнуть и поесть. В доме находились двое мужчин в гражданской одежде и две женщины. Бледные от страха они ждали своей смерти. Возле окон лежали трое убитых гитлеровцев. Стреляли не трое, а больше, в том числе с чердака. Там возле мешков с песком, валялись гильзы. Мы стали спрашивать гражданских лиц, кто стрелял с чердака. Они говорили, что стреляли только эти трое, которые убиты. Мы сделали вид, что поверили, и сели за стол доедать оставшийся паёк. Немцев тоже пригласили с нами покушать. Они не ожидали от нас такой доброты, и в свою очередь поставили на стол бутылку вина, принесли солёной капусты и ветчины. В общении с ними я был переводчиком, и старался быть дружелюбным, хотя все понимали, что случись чего, опять будем стрелять друг в друга. Я догадывался, ведь эти парни и девушки тоже стреляли в нас, но мне на это было наплевать. В следующем доме получилась такая же ситуация. Только, что от туда стреляли, а, когда в дом вошли красноармейцы, то военных не, оказалось, были там одни гражданские лица без оружия. Среди гражданских, в основном, находились молодые парни.

– Где прячете оружие? – спросил немцев капитан Борисов, командир третьего батальона. Он был ранен в руку, и его перевязывали товарищи. Я перевёл немцам вопрос. Они с серьёзным видом начали отрицать, что не стреляли, и оружия в доме нет.

Капитан приказал солдатам обыскать дом. Долго искать не пришлось, оружие и гимнастёрки нашли, где попало и даже в постели под одеялом. Среди карабинов был фаустпатрон. Из-за ранения капитан плохо себя чувствовал, он взял с собой немцев, их было человек восемь, двоих красноармейцев, и пошёл в тыл, чтобы самому обратиться в санчасть, и заодно сдать немцев в плен. Фаустпатрон велел немцам взять с собой. Основная группа шла впереди, а капитан и два красноармейца шли сзади. Только они отошли от дома, как немец, нёсший фаустпатрон, споткнулся и упал. Фаустпатрон взорвался. Двоих немцев разорвало на куски, остальные получили ранения, а капитана и красноармейцев, осколки не задели. Всё это произошло на моих глазах.

К нашему отряду в поддержку прибыли два самоходных орудия и танк. Дальше посредине улицы торчали бетонные надолбы, врытые в землю, и мешали технике проехать. Сапёры заминировали надолбы и взорвали.

Здания в центре посёлка были кирпичные, двух-трёх этажные. Каждый дом представлял собой крепость, окна заложены кирпичом, из окон-бойниц стреляли противотанковые пушки, строчили пулемёты. Много хлопот доставляли вражеские снайпера. Чтобы продвинуться вперёд, самоходные артиллерийские установки издалека уничтожали спрятанные в домах пушки гитлеровцев. Наши самолёты, воспользовались лётной погодой, тоже выискивали, как ястребы, добычу.

Когда артиллерия противника уничтожена, вдоль стен домов проходят бойцы и снайпера, внимательно всматриваясь в противоположные здания, чтобы вовремя засечь вражескую засаду. Вместе с ними идут сапёры, они расчищают дорогу для техники, от мин и заграждений.

Я шёл вместе с пехотинцами вдоль стены кирпичного дома и наблюдал за противоположным кирпичным зданием. В оконном проёме мансарды заметил пулемётчика, устанавливающего ручной пулемёт. Он хотел в нашу группу стрелять, но я опередил его. Вдоль стены противоположного нам дома с солдатами шёл Гриша. Мы с ним работали в паре. Остальные снайперские пары действовали с тыла, издалека выслеживали и уничтожали пулемётчиков и вражеских снайперов. Тактика ведения уличного боя была отрепетирована ещё в марте на учениях.

За нами шли другие группы бойцов. Они входили в дома и вели бой внутри, порой за каждую комнату. Вот из углового здания, расположенного за сто метров от нас, застрочил пулемёт. Пули свистели вокруг и рикошетили от стены. Наш танк сделал несколько выстрелов, и пулемёт замолк.

Из подворотни с противоположной стороны улицы фаустник поджог наш танк. Из него повалил густой дым, а из нижнего люка начали вылезать танкисты. Красноармейцы поймали фаустника, пожилого немца в гражданской одежде, сильно избили, а потом пристрелили. Фаустников наши солдаты ненавидели, они причиняли войскам значительный ущерб.

Уличный бой требовал большого напряжения и внимательности. Следующий дом, вдоль стены которого, следовало пройти, горел. Он был кирпичный, но внутри всё деревянное. Мне на каску сверху, упала горящая головёшка, летели искры и угли.

Город бомбили самолёты, чёрный дым закрыл небо, и стало темно, как ночью, лишь свет от пожаров рассеивал темноту. Этот дым накрыл и Розенау. Большого страха я не ощущал, но нервы были на пределе.

Генерал Галицкий писал в своих воспоминаниях: «Над городом поднялся полуторакилометровый густой столб чёрного дыма и пыли. Это было захватывающее зрелище. Такого мощного удара авиации до этого дня я ещё не видел никогда».

Через несколько часов, наш батальон заменил другой батальон. Пришла снайперская пара, состоящая из Кости Смирнова и Саньки.

– Идите в тыл, – сказал мне Санька. – Теперь наша очередь пробивать оборону Фрицев.

Третий батальон вышел из боя. Центр Кёнигсберга сильно горел, ветер нёс оттуда дым и гарь. Дышать становилось тяжело, хотелось куда-нибудь спрятаться и отдышаться. Мне надо было найти командира полка, чтобы согласовать с ним действия снайперов, и я стал спрашивать встретившихся офицеров, где находится командный пункт. Меня направили в нужную сторону, дали солдата-проводника, но он не сориентировался, вместо подвала, где располагался КП, привёл меня в другой подвал. Там прятались мирные жители, среди которых было большинство детей разных возрастов. Со мной шли несколько командиров подразделений, в том числе старшина из роты сапёров. Это не молодой, крупный мужчина, с рыжеватыми усами. Все мы выглядели ужасно: шинели грязные, местами обгоревшие, лица закоптелые, как у шахтёров. Естественно, что прятавшиеся в подвале люди, испугались нас.

– Сколько же здесь детей! – воскликнул усатый старшина. – Чем дети то провинились перед господом богом? Ведь тут кромешный ад.

Другой офицер зажал нос, и, спускаясь по лестнице, сказал:

– Да в этом подвале газовая камера, они все задохнутся. Углекислый газ тяжелей воздуха, он стелится по земле и опускается в подвал. Надо бы их вывести наверх, хоть там и не свежий воздух, но всё же лучше дышится.

Большинство детей в подвале спали или были без сознания от угара. Взрослые тоже имели бледный и болезненный вид. Они настороженно смотрели на нас, не понимая, о чём мы говорим. Свет от коптилки высвечивал их испуганные лица. Усатый старшина присел на корточки перед детьми, и улыбнулся, сверкнув зубами, как негр. Он протянул руку к маленькой девочке, чтобы погладить её по головке, но мать испуганно отодвинула её. Девочка открыла глаза и сказала: «Папа». У немцев маленькие дети часто родителей зовут, так же как и русские, «мама» и «папа». На старшину это произвело впечатление, на его глазах выступили слёзы

– Она совсем, как моя дочка, – с умилением произнёс он.

Старшина вытер слёзы рукавом шинели, от чего на его лице копоть ещё хуже размазалась.

– Мадам, вы не бойтесь, у меня тоже есть дети, киндеры. Вам надо выходить из подвала.

Я перевёл женщине слова старшины, и та успокоилась. Другие женщины стали повторять друг другу: «У русского солдата есть такая же дочка»

Рядом сидел пожилой немец, с морщинистым лицом, и я попытался объяснить ему, что в подвале скопился угарный газ и надо выйти наверх, однако немец не понимал. Я не знал, как будет по-немецки «угарный газ». В конце концов, немец меня понял, и передал наше предложение всем находившимся в подвале людям, они зашевелились, потихоньку начали подниматься на поверхность. Старшина взял на руки понравившуюся ему девочку, и, целуя её, понёс к выходу. Мать не возражала.

Сделав доброе дело, мы пошли дальше искать нужный нам подвал. Кругом было темно, мои спутники не имели часов и спрашивали друг друга, сколько времени.

Старшина зачем-то отошёл в сторону к домам и подорвался на мине. Меня по щеке ударил кусок его тела. Я почувствовал не приятный запах содержимого кишечника, судорожно начал искать на земле, чем бы вытереться, нашёл лоскут от гимнастёрки, вытер лицо. А шедшего с нами младшего лейтенанта, от взрыва ранило в грудь осколком. Мы положили его на снятую, одним из офицеров, шинель и потащили на командный пункт, который вскоре нашли.

Я сильно устал, хотелось спать, а ещё больше, хотелось есть. Майор Устинов руководил боем, не отходя от полевого телефона. Постоянно возникали проблемы, которые командир полка должен быстро разрешать. К нему было трудно подступиться, он всё время был занят. Тут же на полу, спали солдаты и офицеры. Я прилёг на грязные тряпки в подвале и мгновенно уснул. От нервного напряжения усталость накапливается быстрее. Но спал я не долго, меня разбудили, сообщив о смене дислокации. Связисты снимали телефонные аппараты, сматывали провода, другие солдаты выносили из подвала всё ценное имущество; ящики с боеприпасами, мешки с обмундированием и хлебом. Всё это погрузили на машины, сели туда сами и поехали через посёлок в сторону громыхавшего боя. На какое то мгновение, ветер разогнал густой дым, солнце пробилось сквозь него и стало светло. Но затем вновь надвинулись клубы дыма, и ночь опять закрыла всё вокруг.

На окраине посёлка полк собрался в одну колонну, затем двинулся в сторону горящего Кёнигсберга. Впереди находилась третья линия крепостных сооружений противника. Из разговоров начальства, я узнал, что перед нашей дивизией поставлена задача: прорвать эту линию обороны и выйти к реке Прегель, протекавшей через весь город, и впадавшей в Балтийское море. Однако сходу прорвать укрепления немцев нашей дивизии не удалось. Несмотря на сильную бомбардировку, немцы сохранили свои артиллерийские расчёты и пулемёты, которые обрушили на нас шквальный огонь. Вновь мы понесли потери, особенно в технике. Около десятка танков горели перед старинным немецким фортом.

31 – Сражения на улицах Кёнигсбеога

В ночь, с 7-го на 8-е апреля, все три дивизии нашего восьмого гвардейского стрелкового корпуса, продолжали попытки прорвать оборонительную линию противника, за которой начиналась окраина Кёнигсберга, состоящая из одноэтажных домов. Дальше виднелись многоэтажные здания. Окраина сильно от бомбёжек не пострадала, основной бомбовый и артиллерийский удар наносился по центру города.

В эту тяжёлую ночь никто из солдат и офицеров не спали, даже те, которые находились в резерве. Утром, крепостные сооружения, советские самолёты подвергли сильной бомбардировке, и восьмой гвардейский стрелковый корпус преодолел этот рубеж. По приказу командира полка, я распределил снайперские пары по четырём штурмовым группам, которые двигались с боем вдоль двух параллельных улиц. Мне майор Устинов велел находиться на командном пункте в резерве. Мой напарник Гриша тоже был вместе со мной.

Командный пункт и одновременно наблюдательный пункт устроили на мансарде двухэтажного кирпичного дома. Это здание десять минут назад красноармейцы отбили у врага. Состояние у меня было полусонное, хотелось спать, но пока шли к зданию, рядом вдруг взорвался снаряд, и сонливость исчезла.

Связисты на новом месте установили телефонную связь. Вот связист, по приказу командира полка, стал крутить ручку полевого телефона, чтобы дозвониться до третьего батальона, но безрезультатно. Майор понял, что связь оборвалась, и приказал связисту:

– Сбегай в третий батальон, и передай мой приказ, чтобы расчистили проход в баррикаде, а то танки задерживаются. Ну, живо!

Семёнов, неуклюжий, мешковатый парень бросился бежать выполнять приказ, но запнулся и покатился с деревянной лестницы. Я засмеялся, а Устинов так сердито глянул на меня, что я поперхнулся.

В это время зазвонил телефон другой линии. Второй связист передал майору трубку. По разговору я понял, что звонил командир дивизии.

Устинов растерянно отвечал: «Так точно, я уже распорядился. Сейчас нахожусь на новом эн пэ. Есть усилить группировку…»

Бой шёл среди двухэтажных зданий, стоявших за квартал от нас. Командиру полка надо было разобраться в ситуации на месте, и он велел идти с ним двум офицерам и нам с Гришей. Немцы интенсивно стреляли вдоль улицы из танка, вкопанного в землю. Пришлось пробираться дворами, внутри квартала, часто перелезать через заборы. Здесь повсюду лежали убитые солдаты и мирные жители, недавно тут шёл бой. За каждым забором и сараем ещё час назад укрывались эти, теперь мёртвые люди. На талом снегу, прикрывшем битые кирпичи, лежала раненая девушка. Её одежда была в крови, она стонала, со страхом глядя на нас. Устинов посмотрел на неё и развёл руками: «Всем не поможешь. Надо воевать».

– Давайте хотя бы в дом её занесём, – предложил Гриша. Устинов с досадой махнул рукой, мол: «несите», и мы с Григорием понесли девушку, я за ноги, а он подхватил её под плечи. Поблизости стонал маленький мальчик, лет шести. Лейтенант тоже взял его на руки. Рядом стоял двухэтажный дом, во дворе которого, мы наткнулись на наших артиллеристов с пушкой сорок пятого калибра. Их было трое. Увидев командира полка, они вытянулись, поднося руки к каскам.

– Вы что тут сидите? Почему не воюете? – возмутился Устинов.

Артиллеристы стали оправдываться:

– Немецкие снайпера убили командира нашего дивизиона и лошадей, которые тащили пушки. Другие артиллеристы с пушками во дворах на той стороне улицы.

Устинов посмотрел на меня с укором:

– А почему твои снайпера не дадут отпор? Где они?

– Не знаю, вы мне приказали быть возле вас, – оправдывался я.

– Ладно, искать их, нет времени. Займись сам вместе с Григорием уничтожением фашистских снайперов. Потом доложишь мне о результатах. Раненых он велел занести в здание, перед которым мы находились, А сам с офицерами пошёл дальше. Григорий осторожно взял у лейтенанта стонущего ребёнка, а мне пришлось одному нести девушку. Артиллеристы увидели это и помогли мне. Дом был многоквартирный. На первом этаже вдоль коридора, при свете зажигалки, мы увидели несколько дверей отдельных квартир. Затем мы постучали в одну из них, и дверь сразу же открыли. Передо мной стояла пожилая женщина, а в комнате, в полумраке, я увидел большое количество гражданских людей. Видимо, из центра города, где часто бомбили, они перебрались на окраину. Бомбоубежищ поблизости не было, и люди оставались в доме.

– Извините, – спокойно сказал я. – Вы не подскажете, куда можно положить раненых мальчика и девушку?

Говорить я старался по-немецки без акцента, и это произвело на женщину впечатление. Опешив, она оглядела меня с ног до головы, и спросила: «Вы немец?» В комнате все люди тоже с удивлением смотрели на меня.

– Нет, я русский, но изучал немецкий язык.

– Вы первый русский обращаетесь с нами вежливо и говорите по-немецки хорошо, – сказала женщина доброжелательным тоном. – Несите раненых в следующую квартиру, там у нас лазарет. Она проводила в соседнюю по коридору комнату. В полумраке здесь кто-то стонал. Потом, когда артиллеристы ушли, я попросил женщину показать нам, как пройти на чердак.

– Всё покажу, только там опасно, вы рискуете попасть под пули, – с беспокойством проговорила она.

Затем женщина взяла в квартире светильник-коптилку и, освещая путь, пошла впереди меня по тёмному коридору. Гриша с хмурым видом следовал за нами и тихо мне сказал: «У этой немки родственники наверняка воюют, она сейчас нас заведёт на мины. Не доверяй ей».

– Какой ей смысл нас вести на мину, – возразил я, – если на чердаке мина рванёт, то весь дом рухнет.

Женщина производила впечатление обычной труженицы. Одета она была просто, как и русские женщины в пожилом возрасте.

В конце коридора она показала дверь, за которой находилась лестница на второй этаж. Потом она повернулась ко мне и тихо, с опаской проговорила:

– Вы меня не выдавайте, на втором этаже прячутся двое наших мальчиков, они дезертиры и им грозит виселица, если попадут в руки немецких офицеров. Им будет безопасней сдаться вам в плен.

– Спасибо, что предупредили, – поблагодарил я и спросил:

– А там ещё кто-нибудь есть?

– По-моему никого, все ушли на первый этаж, тут безопасней…

Я поблагодарил женщину, и она вернулась в свою квартиру, затем я рассказал Грише о дезертирах. Он насторожился, вынул из кобуры пистолет. С опаской мы поднялись на второй этаж, держа оружие наготове.

Во всех квартирах на втором этаже, куда заходили было пусто, но в одной из них мы нашли этих «мальчиков», как выразилась добрая женщина. Мальчики, дрожа от страха, вылезли из кладовки с поднятыми руками, оба высокого роста, крепкого телосложения. Одеты они были в гражданскую одежду. Я спросил их, где оружие. Они пояснили, что спрятали его под кроватью, завернув в одеяло.

– Что будем с ними делать? – спросил я Григория.

– Пусть идут к чёрту. Они же в гражданской одежде.

Я сказал немцам, чтобы спустились на первый этаж и сидели вместе с другими немцами в любой квартире. После этого мы поднялись на чердак-мансарду. Там тоже было темно, в небольшие окна едва проникал мутный свет. Стёкла и рамы в окнах сохранились, и мы их открыли, чтобы стрелять. Гриша хотел зажечь зажигалку, чтобы осветить помещение, но я остановил его – нас могут заметить, если в окнах мансарды появится свет.

«Откуда могут стрелять вражеские снайпера? – рассуждал я. – Наверняка тоже с чердаков и с близкого расстояния. Всё же плохая видимость из-за дыма».

Крыша здесь была из толстой черепицы, она сохранилась, несмотря на стрельбу. Возможно черепица, в какой-то мере, защищала нас от пуль. Мы устроились у окна с северной стороны. Вражеских солдат сразу не обнаружили, зато наших хорошо было видно, как они перебежками продвигались вдоль улицы, прячась за разные укрытия, состоящие из противотанковых надолб и других нагромождений. Около сотни гвардейцев пробрались внутрь квартала, рядом с нашим домом. Примерно, с восьмидесяти метров от нас, по ним открыли огонь немцы из пулемёта. Пулемётчиков мы быстро уничтожили. Затем стали замечать снайперов, которые вели прицельный огонь с чердаков ближайших домов, как я и предполагал. Мы их тоже перестреляли без особого труда, видимо, они были плохо обучены.

Из окна я наблюдал, как несколько красноармейцев подобрались с фланга к танку, до башни врытому в землю. Это тот танк, который очень мешал продвижению полка. Гвардейцы заложили возле него взрывчатку, потом спрятались за дом, подожгли бикфордов шнур и танк взорвали. Он не мог двигаться, поэтому танкисты являлись смертниками. Фашисты часто использовали смертников: например, приковывали пулемётчиков цепями возле бойниц.

Выполнив свою работу, мы с Гришей спустились с чердака, и вышли на улицу. Во дворе артиллеристов и пушки уже не было. Дым, словно густой туман, продолжал закрывать небо. Пахло гарью, и тяжело было дышать. Со всех сторон слышалась стрельба. Среди треска стрелкового оружия, выделялись выстрелы пушек и взрывы снарядов.

Стоя возле крыльца, чтобы успокоить нервы, мы решили закурить. Дрожащей рукой Гриша взял у меня папиросу из пачки «Казбека», прикурил от моей папиросы, и с наслаждением вдыхал дым хорошего табака. Этот момент мне почему-то запомнился. Мы вновь шутили, что и так дымно, а мы курим.

– Если выживу, то буду рассказывать своим детям, как мы тут воевали, – высказал я, пришедшую в голову мысль.

– Доживём ли до такого времени? – вздохнул Гриша.

– Это как судьба распорядится, я готов умереть, но и пожить ещё хотелось бы. Пока мне везло и тебе тоже.

Постояв немного, мы пошли в обратном направлении по улице, в сторону командного пункта.

Постепенно гвардейцы теснили врага, углубляясь в огромный город. Ближе к реке стояли трёх – пяти этажные здания, ещё не сильно разрушенные. Вспоминая макет города, я отмечал точность изображения на макете этих зданий.

Со вчерашнего дня гвардейцы ничего не ели, пайки закончились, да и некогда было думать о еде. Всё же мы не удержались и зашли в «кафе», когда увидели такую вывеску на стене дома с выбитыми стёклами. Как и следовало ожидать, там не нашлось даже крошки хлеба.

Фотография из семейного архива. Бой в Кёнигсберге.

В Кёнигсберге стояли на улицах белые трамваи, они хорошо сохранились, казалось, что трамвай ждёт пассажиров и скоро поедет дальше.

По распоряжению командира полка я собрал снайперов в группу. Их осталось пятнадцать человек. Не только полк, но и вся дивизия сократилась, примерно вдвое. Потери были большие. Об этом я слышал из разговора между Петерсом и Устиновым. В план действий дивизии были внесены коррективы, в связи с уменьшением численности личного состава. Наш полк сосредоточили на одной улице, а по плану должны были воевать на двух параллельных улицах. Кольцо вокруг обороны врага сужалось, и можно было позволить нашим войскам плотнее группироваться.

В полдень, подсчитав потери, дивизия вновь пошла в наступление. Немцы отчаянно сопротивлялись, приходилось драться не только за каждый дом, но и за каждую квартиру. Впервые, я увидел, как применяли огнемёты. Из пушек танков сначала стреляли по верхним этажам зданий, вынуждая немцев спускаться вниз, а затем из огнемётов стреляли в проёмы окон, заливая огнём первые этажи и подвалы. После такой атаки гитлеровцы, которые уцелели, выбегали из здания сдаваться в плен. Однако такой метод применяли не часто, ибо увеличивалось число пожаров, и без того задымивших всё вокруг.

Авиация тоже продолжала бомбить город. Наши самолёты кружили в небе, выискивая артиллерию противника.

Генерал Галицкий в своих воспоминаниях писал:

«С наблюдательного пункта корпуса нам было видно, как один из штурмовых отрядов 21-го полка 5-й гвардейской стрелковой дивизии ведёт уличный бой. Впереди продвигается танк, ведя огонь по огневым точкам противника, за танком – самоходное орудие, обеспечивающее огнём продвижение танка. С каждым танком идут по два-три сапёра для расчистки пути в завалах или разминирования проходов. Примерно на линии танка, прижимаясь к стенам домов, движутся цепочкой стрелки. Их задача – обстрел противоположных домов, уничтожение автоматчиков противника, появляющихся на балконах, в окнах и на чердаках домов. С особым вниманием они следят за подвалами, входными дверями и подъездами. Вовремя заметить и уничтожить фаустника – очень важно в таком бою. За атакующими группами продвигаются группы закрепления и огнемётчики. Стр. 416».

Я шёл по улице с троими снайперами, которых оставил в резерве. Это были Гриша Санька и Тимофей. Мы должны были по приказу командира полка выдвинуться для подкрепления на слабый участок боевых действий. Рядом шли и другие резервы полка. Впереди, через квартал, грохотал бой. Количество пожаров уменьшилось, видимость улучшилась, и мы стали свидетелями, как мирные жители вытаскивали из обгоревшего, многоэтажного здания своих сограждан. Подвал, в котором они прятались, залили огнём наши огнемётчики. Многие сгорели заживо, оставшиеся в живых получили ожоги разной степени. Женщины и дети со стонами и плачем тащили еле живых людей. У одной девочки кожа на ножках вся слезла от ожога до мяса. Видя это тяжёлое зрелище, у многих бойцов на глазах появились слёзы. С нами шёл командир полка Устинов. Он сказал майору Котову: «Надо прекратить использовать огнемёты. Передайте командиру роты огнемётчиков, чтобы применяли свои средства только по моему приказу. Нельзя допускать, чтобы страдали женщины и дети».

Мне было очень плохо. На земле валялись листки бумаги. Желая отвлечься от этого кошмара, я поднял один листок и прочитал заголовок на немецком языке. Оказывается, это были листовки, которые с наших самолётов сбрасывали немцам. Ребята тоже заинтересовались и попросили меня перевести на русский язык. Посреди улицы стоял белый трамвай, мы зашли в него, сели на мягкие сиденья и я хотел начать читать, но у меня сильно заболела голова и желудок от голода и от нервов тоже. Я передал листовку Тимофею и сказал: «Читай, Тимоха, ты лучше меня знаешь немецкий».

«Офицеры и солдаты! – начал он читать листовку. – Ваше командование обрекло вас на бессмысленную гибель. В этот критический для вас час ваша жизнь зависит от вас самих. Складывайте оружие и сдавайтесь в плен».

Санька прошёлся по трамваю и нашёл старинную тросточку. Он постучал ею по сиденьям, по металлическим поручням. Трость выдержала удары – не сломалась. Саня взял её с собой.

Навстречу двигалась колонна пленных немцев, как бы подтверждая силу агитации листовки. Мы вышли из трамвая и с интересом разглядывали поверженных врагов, которые недавно стреляли в нас, а мы в них. Колонна шла медленно, солдаты еле передвигали ноги. Красноармеец-конвоир весело покрикивал: «А ну, пошевеливайтесь, Фрицы! Шнель, шнель!»

Неожиданно Санька крикнул, глядя на пленных: «Стас, ты как тут оказался? Да не отворачивайся, я тебя узнал!» Солдат в немецкой форме ни чем не отличался от остальных: с такой же щетиной на щеках, в потёртой испачканной форме. Невозможно поверить, что это русский. Однако Санька обратился к конвоиру и попросил отдать ему этого пленного. Конвоир даже не спросил: «Зачем?» И сказал: «Забирай». Саня за рукав вытащил солдата из колонны и ударил тросточкой по спине.

– Предатель! – кричал он. – Я тебя сразу узнал. Мы же с тобой в одной школе учились!

– Выслушай меня, пожалуйста! – плачущим голосом произнёс солдат на чистом русском языке. Но Санька нанёс ему несколько ударов тросточкой по голове. Шапка с головы слетела, и солдат упал. Санька продолжал неистово бить односельчанина на глазах у пленных и красноармейцев. Все остановились и, как заворожённые смотрели на эту сцену. Солдат уже лежал без движения, а Санька продолжал наносить удары, затем он отбросил тросточку в сторону, опустился на колени и затрясся в рыданиях.

– Ну что уставились! – закричал на пленных конвоир. – Шнель. Шнель!

Колонна пленных двинулась с места, а красноармейцы из нашего полка продолжали молча стоять. Когда Санька поднялся с колен и вытер слёзы, к нему подошёл незнакомый боец и робко спросил: «За что ты его так?» Санька сразу не ответил, а наклонился к лежавшему односельчанину и проверил пульс, потом повернулся к солдату и громко, со злостью сказал:

– А он заслужил, власовцами становятся добровольно, поэтому собаке собачья смерть.

В это время кто-то крикнул, что третьему батальону надо идти штурмовать вокзал. Стоявшие вокруг бойцы были из третьего батальона и толпой двинулись через перекрёсток, по пересекающей улице, в сторону железнодорожного вокзала. Я, недолго думая, повёл своих снайперов вслед за третьим батальоном. Улица, по которой мы шли, вела в гору.

От едкого дыма стало тяжело дышать, некоторые дома горели. В этом месте стояли высокие многоэтажные здания. Под ногами солдат хрустели битые стёкла и кирпичи, кругом были завалы.

Кроме дыма в воздухе летала кирпичная пыль. От неё наша одежда и лица имели красноватый вид. Все строения в Кёнигсберге были построены из красного кирпича, поэтому от взрывов и появилась эта красная пыль, разносимая ветром.

Я посмотрел на ребят, на их чумазые лица и понял, что я так же выгляжу.

Снайпера молчали и старались не смотреть на Саньку, лицо которого выражало горе и стыд. Как бы оправдываясь перед товарищами, он, тяжело вздохнув, проговорил:

– Я не хотел его убивать, всё как-то само собой получилось. Нервы ни к чёрту. И зачем я эту тросточку подобрал.

Гриша положил свою руку Саньке на плечо и, желая успокоить его, сказал: «Ты правильно сделал. Я бы тоже так поступил».

– Эх, озверели мы, – тихо произнёс Тимофей, – насмотрелись на зверства немцев и сами становимся такими же.

Больше мы к этому разговору не возвращались. Вскоре батальон приблизился к месту ожесточённого боя. Здесь сражались бойцы из, поредевшей, 43-й дивизии, в третьем батальоне тоже оставалось около ста пятидесяти человек.

Перед нашей позицией открывалась территория сильно разрушенных зданий. За ними проходила железная дорога, а справа стояли дома, примыкающие к железнодорожному вокзалу. Солдаты 43-й дивизии из крайних к развалинам домов обстреливали немцев. Периодически гитлеровцы контратаковали при поддержке своей артиллерии. Красноармейцы едва сдерживали эти натиски. Всё открытое пространство густо усыпали трупы убитых. Они лежали на талом апрельском снегу непонятными тёмными силуэтами, и трудно было разобрать, русские это или немцы.

Не успели мы занять позиции, как налетели наши самолёты и начали бомбить вокзал и всё вокруг. Иногда бомбы падали близко от нас. Красноармейцы опасались, что бомбы с советских самолётов могут попасть в своих солдат, такое бывало не раз. Когда бомбардировка закончилась, то мы пошли в атаку. Рядом с разрушенным вокзалом, был сквер, в котором в окопах засели немцы, и вели автоматную стрельбу.

Я распределил снайперов по флангам, чтобы уничтожать в этом сквере солдат противника. В оптический прицел было хорошо видно, как из окопов высовываются глубокие каски немецких солдат, стреляющих из автоматов, но их лиц невозможно было разглядеть из-за дыма.

Через полчаса этот отряд, примерно из тридцати человек, нами был уничтожен. Патроны в моей трофейной винтовке закончились, и я пошёл смотреть в сквере у немцев, нет ли патронов. К моему ужасу, убитые нами солдаты противника, оказались совсем дети, в возрасте пятнадцати, шестнадцати лет. Поэтому мы с ними так быстро справились. Патронов для винтовки я не нашёл и взял у них автомат, иначе воевать будет нечем. Вернулся я к своим ребятам с тяжёлым настроением, жить даже не хотелось.

У Гриши опять повторился случай с попаданием пули в оптический прицел. Снова придётся менять винтовку. На этот раз осколки стекла поранили ему щёку. Я рассказал товарищам, что мы воевали с необученными школьниками. Это снайперов тоже не обрадовало.

– Пусть смерть этих мальчишек будет на совести фашистов, – сказал, нахмурив брови, Тимофей. – Мы не знали, кто в нас стреляет. Фашисты затуманили им головы, а мы тут не причём…

Очистив территорию вокзала от гитлеровцев, красноармейцы пошли в сторону реки Прегель, как и предусматривалось планом операции. В нашем смешанном отряде собрались бойцы из разных полков и дивизий. Так уже бывало в уличных боях и в других городах. Руководить боем в большом городе очень сложно, солдаты часто теряют ориентир, и связь со своим полком, неожиданно оказываются в соседнем подразделении. К нашей снайперской группе прибился снайпер из 134-го полка. Мы не стали его прогонять, проверили его снайперскую книжку, и он шёл вместе с нами. Патроны к своей винтовке я затем быстро нашёл.

Недобитые гитлеровцы в спешке отступали, переправлялись через реку, а их отступление прикрывали миномёты, стрелявшие с противоположного берега. Вокруг нас хаотично со свистом падали мины, гремели взрывы. Мы старались прятаться за стены обгоревших каменных зданий, перебежками продвигались вдоль улицы. Осколки выбивали куски кирпича из стен, оставляя крупные щербины. Один из осколков ранил под правую лопатку нашего нового снайпера из 143 полка, и он со стоном упал на груду битого кирпича. Ребята перетащили его внутрь ближайшего здания, а я дождался санитаров, шедших сзади батальона. Санитарка, молодая девушка, по приказу санинструктора, пошла за мной в дом, оказывать помощь раненому. Условий в этом пыльном, разбитом помещении не было, и раненого положили на шаткий стол, стерев какой-то тряпкой пыль. Там было холодно, но пришлось его раздеть по пояс и положить на живот, чтобы осмотреть рану. Парень уже много потерял крови и его колотило от холода. Он со стоном всхлипывал и просил спасти его.

– Сестричка, сделай что-нибудь, не дай мне умереть, – заикаясь от холода, умолял он. – Я жить хочу, очень хочу…

– Надо осколок вытаскивать, – сделала вывод санитарка, осмотрев рану на спине парня.

Она выглядела растерянно, руки её мелко дрожали, когда доставала из санитарной сумки пинцет и скальпель. Тем временем, кровь из раны продолжала струиться, и на столе появилось алое пятно, оно быстро увеличивалось. Девушка взглянула на мою фляжку.

– Нужна водка.

Я снял с ремня полупустую фляжку, там осталось не более двух глотков, и протянул ей. Больше ни у кого водки не осталось, всю выпили. Спирт у неё тоже закончился.

Санитарка смочила в водке кусок бинта, обработала рану и стала копаться в ней скальпелем и пинцетом. Солдат закричал от боли и потерял сознание. С большим трудом она извлекла осколок, и стала зашивать рану.

Я смотрел на окровавленное тело и представил себя на его месте. От таких мыслей мне стало страшно.

Теперь надо было идти воевать, но раненого на одну санитарку не бросишь. Пока мы с ним возились, прошло около часа.

– Тимофей, останешься помогать сестричке, – приказал я одному из снайперов, – а мы пойдём догонять батальон.

Тимофей недовольно сказал: «Есть». И мы втроём ушли. Планом штурма Кёнигсберга предусматривалось, что 5-я стрелковая гвардейская дивизия должна выйти к левому руслу реки Прегель, напротив острова, а затем форсировать её и очистить остров от неприятеля. Батальон догонять не пришлось, бой шёл в пятидесяти метрах от здания, где мы находились. Время было около одиннадцати часов ночи. Но без часов, которые были только у Саньки, мы бы не узнали, какое сейчас время суток. Дым по-прежнему закрывал небо, а свет от пожаров освещал всё вокруг.

Подойдя к зданию, где наши бойцы вели бой внутри, за каждую квартиру, при свете пожара, мы увидели, как из окна третьего этажа выбросили голую женщину. Она упала на землю вблизи от нас, широко раскинув руки. Женщина была мертва. Мы смотрели на её красивое тело, с грустью думая; «Кто же убил её, наши или немцы?»

32 – Меня засыпало землёй и контузило

В ночь, с восьмого на девятое апреля, наша дивизия заняла позицию напротив острова. Река Прегель выше по течению, за городом, делится на два рукава, «Альтер-Прегель» и «Нейер-Прегель», которые в центре города сливаются и образуют остров между рукавами. Сама река широкая, до двухсот метров, а её рукава, чуть уже, от ста, до ста пятидесяти метров. Через реку в Кёнигсберге было построено семь каменных мостов, соединяющих части города.

От пожаров ночь стала похожа на прошедший день. Многие бойцы путались во времени. Днём из-за дыма стоял полумрак, а ночью свет от пожаров обеспечивал видимость такую же, как и прежде.

Мы засели в многоэтажных домах, стоящих у самого берега реки. Её берега здесь были укреплены камнем. Например, как в Питере, укреплены берега каналов. От воды до верха берега расстояние полтора метра. Это усложняло форсирование реки: к воде подобраться сложно, и с плота или с лодки высоко выбираться наверх. С противоположного берега, из кирпичного дома, в нашу сторону, стрелял пулемёт. Мы, вместе с Гришей и Санькой, получили приказ командира полка, уничтожить пулемётчика. Видимость была плохая, поэтому результата добились не сразу.

Когда пулемёт замолк, первый батальон пошёл по каменному мосту, половина которого со стороны немцев была взорвана. Меня, вместе со снайперами, тоже послали с батальоном, в нём осталось солдат чуть больше сотни. На середине реки, к мосту была причалена небольшая баржа, на ней и рассчитывали переплыть оставшуюся часть реки. Вновь застрочил немецкий пулемёт, видимо, заменили убитого пулемётчика. Мы успели добежать до второго пролёта моста и залегли. Пули свистели у самой головы, рикошетили, выбивая искры из бетона. Следующий пролёт был наклонён к воде и командир батальона кричал, чтобы солдаты спускались перебежками к барже. Снайпера вновь убили пулемётчика, однако в нас теперь стреляли из карабинов и автоматов. Под свист пуль мы спускались к барже, но, чтобы на неё залезть, надо было спуститься по краю обрушенного моста, цепляясь за разные выступы и детали.

– Быстрее, братцы, быстрее! – услышал я сзади себя голос комбата.

Солдаты начали спускаться, двое сорвались и упали в ледяную воду. Наверное, они были сражены пулями, так как быстро скрылись под водой. Я перекинул винтовку за спину и начал спускаться вниз, цепляясь за выступы. Вдруг нога сорвалась с камня, и я повис на руках, держась за металлическую арматуру. Обратно я подтянуться не мог, сил не хватало. Посмотрел под ноги, заметил подходящую глыбу, но до неё надо допрыгнуть, чуть левее. Собрался с силами, набрал в грудь воздух, и, раскачавшись, бросил себя на эту глыбу. Прыгнул удачно. Спиной прижался к толстой ферме, немного отдышался и осмотрелся. Внизу бурлит вода, обтекая обрушенные в неё детали моста. Кругом стреляют, цвикают пули, кричат и матерятся в отчаянии люди. Вижу, как несколько бойцов уже прыгают на баржу.

– Колька! – крикнул мне Григорий, – давай быстрей сюда!

Он уже был на барже, добравшись туда по более удачному маршруту. Другие снайпера в общей массе солдат затерялись из моего поля зрения. Я посмотрел наверх: солдаты карабкаются один за другим, кто как умеет.

Наконец, все добрались до баржи, лишь несколько убитых бойцов остались на мосту. Чтоб баржа поплыла, её все вместе оттолкнули от моста, и течением нас прибило к берегу. Вновь начал стрелять вражеский пулемёт, но мы уже были на берегу и успели добежать до полуразрушенных зданий. Солдаты вошли вовнутрь, убили пулемётчиков и взяли в плен несколько десятков гитлеровцев. В этом бою на берегу, мы с Гришей хорошо поработали. Город пылал в огне. Я взглянул на Гришу: его лицо было грязное от сажи. Значит, я выглядел также. Запах копоти, кирпичная пыль – всё это въелось в нашу кожу и одежду.

– Пошли к реке, умоемся, и воды во фляжки наберём, – предложил я Грише, и мы вернулись к реке. В это время гвардейцы уже переправлялись на плотах, лодках и на той барже, на которой переправились мы. Разрушенный мост начали восстанавливать, солдаты перекрывали брёвнами промежутки между сваями.

Мы нашли место, где берег был разрушен снарядом, и спустились к воде. По реке шла шуга, больших льдин не было. Мы стали умываться, и я увидел крупную щуку, выхватил из кобуры пистолет и застрелил её. Из щуки пошла икра, но достать щуку из воды не получилось. Мы были очень голодные, не ели вторые сутки. Набрали во фляжки из реки воды и пили воду, жажду утолили, но голод усилился до такой степени, что желудки заныли. Мы стали заходить в уцелевшие здания, надеясь в них найти, что-нибудь поесть. Остров уже полностью захватили наши, об этом нам сообщили встретившиеся знакомые солдаты. В домах было темно, для освещения мы использовали бензиновые зажигалки. Потом зажигали факел, который смастерили из тряпки, намотанной на палку, и вымоченной в мазуте. Этот мазут мы обнаружили возле подбитого фашистского танка. Наконец, нам улыбнулась удача: в двухэтажном кирпичном доме мы нашли не выдержанный сыр и жёлтый сахарный песок. В этом же доме, при свете найденной свечи мы ели сыр и запивали сладкой водой. Еды было маловато, голод продолжал мучить. Потом я стал искать командира полка, чтобы получить задание к дальнейшим действиям. Гриша ходил со мной, остальных снайперов в суматохе переправы мы потеряли. В центре острова, по подсказке солдат из нашего полка, удалось найти Устинова. Он находился в подвале разрушенного дома, вместе с группой солдат и офицеров. Над подвалом самого здания не было, возвышалась лишь груда кирпичей.

Спустившись в подвал по лестнице, я увидел в свете коптилки, деревянные столбы, подпиравшие потолок. Видимо, здесь скрывались от бомбёжки немцы и укрепили перекрытия брёвнами, как в шахте. На каменном полу, лежали грязные матрасы и одеяла, на них спали солдаты и офицеры, не снимая шинелей. Устинов не спал, разговаривал с майором Котовым. Увидев меня, он спросил:

– Сколько у тебя, старшина, осталось снайперов?

– Точно не знаю, видел только восемь человек, – ответил я устало. Мне хотелось спать. Я еле стоял на ногах. Но Устинов, не обращая внимания на моё состояние, велел разыскать всех снайперов, они потребуются утром, чтобы прикрывать переправу солдат через второй рукав Прегеля. Пришлось искать снайперов, ходить по ближайшим подвалам, спрашивать солдат, сидящих у костров, не видал ли кто моих ребят. Таким образом, удалось найти одиннадцать человек. Я разместил всех снайперов в кирпичном доме, в одном месте, чтобы потом не искать.

Доложив командиру полка Устинову о количестве солдат в снайперском взводе, я лёг спать в подвале, где находился сам командир. Поспать удалось не долго, через час всех разбудил сам Устинов. Он велел готовиться к форсированию реки. Солдаты и офицеры вышли из подвала на улицу и разошлись по своим подразделениям. Люди были измотаны, не ели и не спали вторые сутки. Я был тоже в сонном состоянии. Возле подвала сохранилась деревянная скамеечка, уцелела, несмотря на то, что сам дом был разрушен. Чтобы взбодриться ото сна, семь человек из разведроты, (я их хорошо знал) сели на эту скамеечку и закурили. Мне места не досталось, я лёг радом на землю, и тоже закурил. В эти ночные часы стрельба кругом поутихла, но всё равно изредка стреляли, да слышались с севера громовые раскаты артиллерийских залпов. Это продвигалась с боями 43-я армия, навстречу нашей 11-й армии. Пожары не прекращались, огонь полыхал со всех сторон, освещая силуэты разрушенных зданий, мрачно зияющих пустыми глазницами окон. Почти во всех окнах отсутствовали рамы и стёкла. Пока курили, в нас что-то попало. Я ничего не успел сообразить, лишь понял, что умираю. «А умирать не страшно» – мелькнула мысль. Ещё я где-то читал, что, умирая, люди вспоминают о матери и об отце, но думать о родных не хотелось. Я до конца не понимал, что со мной случилось, не слышал мину и взрыва, в моих глазах появился интересный свет, он удалялся от меня всё дальше и дальше. Я почувствовал, как от меня уходят руки и ноги, стало легко и хорошо и ничего не больно.

Очевидцы рассказывали, что нас всех засыпало землёй. Солдаты вместе с санитаркой начали раскапывать пострадавших. Из семи человек, сидевших на скамейке, только двое были живы. Они имели множество осколочных ранений, другие пятеро погибли на месте. Только я отделался лёгкой контузией.

Санитарка сделала мне искусственное дыхание, и, когда я очнулся, спросила: «Как чувствуешь себя, гвардеец?»

– Голова болит и слабость, – ответил я.

– Пока полежи, а я перевяжу раненых, – сказала санитарка и отошла к ним. Потом, вернувшись, она меня не обнаружила, я ушёл, ничего не соображая, и не помню куда. Это была вторая контузия, за время моего пребывания на фронте.

Очнулся я на перекрёстке двух улиц. Угловой дом горел, и меня привёл в чувство жар, исходивший от огня. Ко мне подошли двое: подполковник в фуражке и капитан в каске.

– Ты, чей будешь. Старшина? – строго спросил подполковник.

– Не помню ничего, – ответил я растерянно.

Винтовки у меня в руках не было, только на ремне висел парабеллум и норвежский нож.

– Может он дезертир? – предположил капитан.

– Похоже, он контуженный, без шапки, весь грязный, и глаза безумные, – сделал вывод подполковник.

Обратившись ко мне, он громко спросил: «Ты из какого полка, парень?»

– Из двадцать первого полка, пятой дивизии, – вспомнил я свою принадлежность к этим воинским подразделениям.

– Тебя контузило?

– Наверно. Не помню, голова болит.

– Покажи документы. Они у тебя есть?

Я расстегнул шинель и достал из нагрудного кармана гимнастёрки партбилет и снайперскую книжку. «Вот посмотрите».

– Теперь я тебя узнал, – радостно воскликнул подполковник. – Ты снайпер-инструктор. Тебе повезло, что не далеко ушёл, твой полк рядом находится.

Подполковник с капитаном мне тоже показались знакомыми, но я не мог вспомнить, где я их видел. Потом вспомнил, что подполковник был командиром 24-го артиллерийского полка, входившего в состав нашей дивизии. Он подозвал двоих солдат, стоявших поблизости, и велел проводить меня в 21-й полк. Там меня сразу определили в подвал, где лежали раненые. Санитарка, откопавшая меня, подтвердила, что я был контужен, и мне разрешили поспать. В этом же подвале я увидел Григория, он пришёл на перевязку. Его царапнула шальная пуля за плечо, рана не значительная. Мы вместе отсыпались до утра. На рассвете, девятого апреля, за ранеными приехала автомашина, чтобы увезти в госпиталь. Мост полностью наладили. Мы с Гришей отказались ехать и пошли искать мою винтовку, в то место, где меня засыпало землёй от взрыва. Винтовка лежала на поверхности земли, видимо её откопали вместе со мной. Рядом лежали мёртвые солдаты, убитые миной. Их невозможно было узнать, так сильно изрезали осколки, знакомые мне прежде лица. Зрелище печальное.

В это время наш полк начал форсировать Нейер Прегель. Со стороны реки гремел бой, и мы с Гришей пошли туда, чтобы принять участие в переправе. На той стороне реки дома были особенно сильно разрушены. Стояли отдельные части стен. В одном куске стены я насчитал пять этажей. Оконные проёмы просвечивали на фоне пожара и задымлённого неба. Слева, на противоположной стороне, сквозь дым, просматривался старинный королевский замок с высокой, девяносто метровой башней, с зубчатым верхом. Этот замок я хорошо разглядел на макете Кёнигсберга, но в натуральную величину он производил особое впечатление. Несколько советских самолётов кружили в этот момент над замком и по очереди сбрасывали на него бомбы.

Когда мы подошли к реке, то один отряд уже переправился на противоположный берег и закрепил там канат, вдоль разрушенного моста. Держась за канат, и подтягиваясь за него, на лодках и плотах переправлялись другие бойцы. Чтобы забрать следующую партию солдат, средства переправы возвращались назад.

Мы с Гришей сели в вернувшуюся лодку. В ней находился один солдат, который управлял лодкой. И так, втроём, мы поплыли навстречу взрывам, подымавшим столбы воды. Из развалин, с флангов, нас активно обстреливали из стрелкового оружия и артиллерии. Пуля царапнула мою левую руку, и я почувствовал, как горячая, липкая кровь потекла, смачивая рукав гимнастёрки. На рукаве шинели появилась дырка. Я не успел Грише сказать, что меня ранило, как в лодку попал снаряд, пробил дно и взорвался в низу. Лодку разнесло в щепки, но нас осколки не задели, однако лёгкую контузию мы получили все трое. (Это была моя третья контузия). Очутившись в ледяной воде по самые уши, я почувствовал под ногами дно, так как мы были не далеко от берега.

Выбравшись из воды, на берегу зашли в сильно разрушенный дом и развели костёр из головёшек от пожара, чтобы просушить одежду. Потом, раздевшись, я перевязал себе руку. Солдаты из разведроты, проходившие мимо, посочувствовали нам, промокшим насквозь. В одних кальсонах мы плясали от холода вокруг плохо горевшего костра. Партбилет и снайперская книжка у меня сильно намокли, партбилет я оставил, чтобы потом поменять, а снайперскую книжку пришлось выбросить, в ней не возможно было что-либо прочитать, и она вся расползлась, как промокашка. На тот момент в ней был зафиксирован результат моей работы, в количестве восьмидесяти четырёх убитых солдат противника. В дальнейшем, я воевал без снайперской книжки. Солдаты, посочувствовавшие нам, нашли где-то немецкое нижнее бельё и принесли к костру. Мы одели к телу чистые трофейные кальсоны и белые рубахи, а сверху свою одежду, которую кое-как подсушили.

Голова моя сильно болела, я плохо себя чувствовал, хотелось спать. Казалось, что этот кошмар ни когда не закончится, и я впервые подумал: «Как хорошо было бы умереть…»

С туманом в голове, с помощью Григория, я нашёл командира полка. Он увидел, что мне совсем плохо и выделил из неприкосновенного запаса полбуханки хлеба и банку мясных консервов. Этими продуктами я поделился со своими снайперами, которых оказалось в резерве пять человек. Остальные воевали. Бой шёл не далеко, через квартал от нас. Устинов сказал, что немцы дерутся отчаянно, как наши в Сталинграде, защищают каждый дом и каждую квартиру.

Скушав мой паёк, ребята не наелись и пошли по домам искать съестное. В каком–то доме нашли сухой горох, а затем мы зашли в немецкий госпиталь, расположенный в подвале. Немцы со страхом смотрели на нас. Кто-то из снайперов предложил перестрелять Фрицев в их двух этажных нарах, но я запретил это делать. В госпитале продуктов не нашли, там были бутылки вина, с красивыми девушками на этикетках. Набрали в вещмешки вина, и пошли кушать. Зашли в квартиру, где стояла не тронутая мебель, сидя на мягких креслах, пили сладкое вино и закусывали сухим горохом. После этого у меня сильно болел желудок. Никогда раньше он так не болел. Видимо тогда образовалась язва желудка, которая меня мучила в дальнейшем.

Пожары продолжались, город сильно горел, дышалось тяжело. В одном подвале засыпало заживо около сотни немецких солдат и офицеров. Выйти оттуда они не могли, задыхались без воздуха. Устинов приказал моим снайперам раскопать выход из подвала. Ребята копали и ругались: «Они бы не стали русских солдат выкапывать, а наш командир слишком гуманный». Когда подвал откопали, немцы с поднятыми руками стали выходить на поверхность. Они шатались от слабости, некоторых выводили под руки.

Пока снайпера копали, я отдыхал, сидя в сторонке. У меня была сильная слабость. Ребята сочувствовали мне и говорили, чтобы я шёл в медсанбад. Но я не мог так поступить, потому что считал, что не сильно болен, что скоро мне станет легче. В армии солдаты презирали тех, кто отлёживался в госпитале по пустяковым ранениям и контузиям. Я и сам ненавидел и осуждал таких солдат.

Устинову кто-то позвонил по телефону, и он радостно сообщил нам, что произошла встреча двух дивизий, двигавшихся навстречу друг другу. Это с севера части 43-й армии, и с юга части нашей 11-й армии. Таким образом, сомкнулось кольцо вокруг войск противника, оборонявших город.

Моральный дух у немцев сразу же упал, их сопротивление стало слабеть. По улице, мимо нас, потянулись вереницы пленных. Советская авиация перестала активно бомбить Кёнигсберг, потому что кольцо сжималось. Мирное население радовалось, что бомбардировка города ослабла, у людей появилась надежда на лучшее.

Во второй половине дня мосты через Прегель подлатали, по ним к центру подтянулись танки и другая техника. Но главным успехом было то, что приехали полевые кухни. Я поел тёплой каши, попил компоту, и мой желудок успокоился, самочувствие стало налаживаться.

Когда солдаты, находившиеся в резерве, поели, надо было накормить тех, кто был в бою. Меня с пятью снайперами, и второй батальон, Устинов послал подменить воюющих гвардейцев. Бой шёл на подступах к площади, где стоял бронзовый памятник Бисмарку. Улицу, по которой мы шли, преграждали баррикады и завалы из кирпичей. Немцы использовали хлам от разрушенных зданий, заваливали им улицы, чтобы танки не могли проехать. Кроме того, часто попадались надолбы и противотанковые ежи. Даже лёгкие пушки наши артиллеристы не могли протащить через эти многочисленные преграды. Вся тяжесть уличного боя легла на плечи простого пехотинца.

Я вновь стал воевать в паре с Гришей. Мы сильно сдружились и опекали друг друга. К сожалению, я не запомнил его фамилию. В одном из многоэтажных домов, во время боя, в полумраке, мы услышали русскую речь и матюги. Они звучали со стороны квартир, занятых немцами. Нас разделял рухнувший от бомбы лестничный пролёт.

– Парни, вы кто такие? Власовцы что ли? – крикнул им Гриша.

– Да! А что? В плен нас возьмёте, не расстреляете?

– Примем вас, если немцев уговорите сдаться! – крикнул я, в свою очередь.

Стрельба с их стороны утихла, и я спустился этажом ниже предупредить наших бойцов, что, возможно, немцы сейчас сдадутся в плен. Так и получилось. Примерно через полчаса, из занятой немцами части огромного здания стали выходить с поднятыми руками около трёхсот солдат и офицеров противника. Среди них было несколько полковников и один генерал. Как потом выяснилось, этот генерал командовал дивизией.

К вечеру пожары стали затихать, дым рассеялся, город осветило весеннее солнышко. Предчувствуя конец сражения, красноармейцы не берегли боеприпасов, стреляли с азартной расточительностью. Грохот стоял неимоверный. Мы с Гришей засели на верхнем этаже какого-то здания. По улице шли, в сопровождении красноармейцев, два кинооператора. Мы потом видели, как во время боя они снимали документальный фильм.

Из окна дома, в котором мы находились, я искал в оптический прицел, куда бы выстрелить; убил одного гитлеровца, другого, третьего, и вдруг в окне соседнего здания, заметил парня очень похожего на меня. Я взглянул в бинокль, чтобы лучше разглядеть. Он одет был в немецкую форму и, высунувшись по пояс, стрелял из автомата. Удивительно, но это был мой двойник. Я не смог его убить, а выстрелил ему в плечо. После этого парень спрятался и больше не высовывался. Я рассказал Грише о случившемся, но он скептически отнёсся к моему рассказу и предположил, что мне просто почудилось.

– У контуженых такое бывает, – усмехнулся он.

Однако я не мог успокоиться, и строил всякие предположения. Через несколько минут после того, как я выстрелил в двойника, стрельба прекратилась, наступила непривычная тишина. Командир батальона получил приказ по телефону, прекратить огонь. Нам крикнули с нижнего этажа, что гитлеровцы капитулировали.

Внизу из домов стали выходить немцы с поднятыми руками. Я сказал Грише: «Пойду искать своего двойника, интересно, кто он такой».

– Не придумывай, зачем это тебе нужно, – отговаривал меня Григорий.

И всё же я стал спускаться по лестнице в низ. На улице уже скопилось много народу. Немцы и красноармейцы толпились вперемешку. Было странно видеть такую сцену: только что они убивали друг друга, и теперь мирно закуривают, обмениваются какими-то фразами. Ведь за время войны враги вынуждены были изучить хотя бы несколько выражений на языке противника. «Дас криг ист цу энде» – выкрикивали русские. А немцы по-русски: «Война есть плохо». «Мы хотим мир». «Гитлер капут». Затем немецкие офицеры построили своих солдат в колонну, и она медленно двинулась вдоль загромождённой улицы, под охраной красноармейцев-конвоиров. Я всматривался в усталые, умиротворённые лица пленных, пытаясь увидеть своего двойника, но так и не нашёл его.

Встретившийся нам знакомый капитан рассказал, как капитулировало фашистское командование. Комендант Кёнигсбергского гарнизона, генерал Лаш просил сохранить ему жизнь, в обмен на капитуляцию, а сохранить жизнь своим подчинённым он забыл попросить. Слушавшие капитана солдаты, смеялись. Их забавляло, что фашистский генерал сильно перепуган и думает лишь о собственном спасении.

В своих мемуарах, после войны, Лаш писал: «Защитники Кёнигсберга, в первые два дня, держались стойко, но русские превосходили нас своими силами и брали верх. Они сумели скрытно сосредоточить такое большое количество артиллерии и авиации, массированное применение которых разрушило укрепления крепости и деморализовало солдат и офицеров. Никак нельзя было раньше предполагать, что такая крепость, как Кёнигсберг, так быстро падёт».

– Пойдём, посмотрим на замок, – предложил я Григорию, и мы пошли в сторону зубчатой башни, заманчиво выглядывавшей из-за развалин многоэтажных зданий. Толпы солдат бродили по улицам. Они, как и мы, с интересом разглядывали поверженный город. На обгоревших стенах домов кое-где сохранились элементы лепнины и дорогих скульптурных украшений. Центр, хоть и был сильно разрушен, но чувствовалось, что до войны это был красивый и богатый город.

Вскоре мы вышли к маленькой, тесной площади, загромождённой противотанковыми надолбами. За площадью стоял королевский замок, построенный из красного кирпича. Его стены, трёх метровой толщины, были заметно повреждены бомбами и снарядами. В воздухе ещё пахло гарью и кирпичной пылью. Над массивными воротами замка блестел огромный круг – это были часы. Они ещё шли и показывали девятнадцать часов.

Все красноармейцы, и мы в том числе, были грязные, пропитанные гарью и кирпичной пылью. Чтобы умыться все шли к реке. Из подвалов вылезали мирные жители, измученные, с пришибленным видом. Они ещё не пришли в себя после стрельбы и бомбёжек. Солдаты угощали их корочкой оставшегося хлеба. Пожилые мужчины гордо отказывались от еды, а от табака не отказывались. Но вот, в центр города привезли продукты и походные солдатские кухни с горячей кашей и щами. В первую очередь кормили женщин и детей, а потом кормили военных и всех остальных.

На одной из улиц, мы наблюдали забавный случай. По дороге шёл пьяный солдат с клеткой канарейки в одной руке и с бутылкой вина в другой руке. На голове у него была шляпа-цилиндр. Навстречу по улице ехала легковая машина с открытым верхом, на которой сидели советские офицеры. Увидев пьяного солдата, старший офицер велел остановиться, и вышел из автомашины, расстёгивая кобуру пистолета. На его брюках все увидели ярко красные лампасы. В толпе, стоявших на улице военных, я услышал возгласы: «Да это же маршал Василевский!» Солдат всё понял и вытянулся по стойке смирно.

– Кто такой? – строго спросил Василевский.

Солдат не растерялся и выпалил:

– Русский Иван за границей!

Стоявшие вокруг военные засмеялись, маршал тоже засмеялся, сел в машину, и она поехала дальше.

В центре Кёнигсберга трудно было найти место для отдыха. Большинство дивизий отвели на окраины, где больше сохранилось уцелевших домов. Там советские солдаты отсыпались. Пока мы шли по городу, то видели на стенах фашистские агитационные плакаты: «Храбрость и доблесть», «лучше смерть, чем Сибирь!» Фашисты пугали свой народ, что коммунисты вывезут немцев в Сибирь.

Всю ночь при свете прожекторов и автомобильных фар, шли по одним улицам советские дивизии, по другим бесконечные колонны пленных. Был издан приказ, чтобы из города все вышли, оставили только сапёров. Они должны были навести в Кёнигсберге порядок.

33 - Я попал в госпиталь

Где-то за городом наша дивизия остановилась на привал. Я очень устал и хотел спать. В деревянном доме, куда зашли солдаты, мне не хватило места, и я заснул на брёвнах, валявшихся во дворе. Ночь была холодная, меня припорошило снежком. Озябнув, я проснулся, слез с брёвен и подошёл к костру. У костра солдаты мне сообщили, что мой полк ушёл. На брёвнах, под снежным одеялом, меня товарищи не заметили и не разбудили. Солдаты сказали, что полк прошёл через поле в лес. Там они будут строить землянки для себя и для прибывающего пополнения.

Неподалёку от костра, находилась палатка с красным крестом. Я плохо себя чувствовал: болела голова и горло. Наверное, простудился, когда искупался в ледяной воде Прегеля. Я зашёл в палатку, попросил у медсестры каких-нибудь пилюль от ангины, но она дала мне градусник, чтобы измерить температуру. Я сел на ящик и засунул себе под мышку холодный градусник. В палатке, на матрасах лежали раненные, некоторые стонали. При мне двоих вынесли из палатки, положили на лошадиную повозку и увезли в госпиталь.

Медсестра проверила мой градусник, температура была за сорок.

– Старшина, я направлю тебя сейчас в госпиталь, со следующим рейсом, – сказала она.

Но меня это не устраивало, я решил удрать, вышел из палатки и упал без сознания. В дивизионный лазарет-распределитель меня доставили тоже на лошади. Лазарет состоял из десятка больших двухмачтовых палаток, выгоревших на солнце. Палатки были перегружены ранеными и больными, поэтому устанавливали дополнительную палатку. Пожилой, солидный врач осмотрел меня и спросил: «Ранения или контузии были?»

– Были, но не значительные, – ответил я.

– Вот рана на руке у тебя, дружочек, загноилась, надо её вскрывать и обрабатывать йодом. И щека твоя дёргается от контузии. С этим не шутят. Быть может, оно и пройдёт, но пока с нервами твоими не всё в порядке.

Врач повернулся к медсестре, стоящей рядом и велел ей сделать мне укол. Затем он стал осматривать следующего раненого, лежащего на носилках. Этого парня привезли вместе со мной. Лицо его было землистым, а губы серыми, почти чёрными. У него в бедре застрял осколок от мины, и началась гангрена.

Врач осмотрел раненого, покачал головой и сказал, что надо его срочно оперировать. Парня унесли санитары в операционную.

На следующий день, когда я проснулся, то увидел его на соседней койке. Он чувствовал себя совсем беспомощным – не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не повернуться. Он не морщился от боли, а лишь на время закрывал глаза. Парня побрили, и он стал выглядеть моложе и симпатичнее.

Когда я выходил из палатки в туалет и вернулся назад, он обратился ко мне: «Слушай, братишка, давай поговорим».

– Давай, – согласился я.

– Ты боишься смерти? – спросил он.

– Нет, не боюсь.

– Да не может быть. Все боятся. Просто ты хочешь выглядеть храбрее других… Признайся, скажи честно, боишься?

– Правда, не боюсь, – убеждал я его. – Мне уже доводилось в Кёнигсберге умирать, и это не больно и не страшно.

Я рассказал солдату свою историю, как меня засыпало землёй рядом с воронкой от мины. После этого он мне поверил.

– Спасибо, брат, что успокоил меня. Теперь и мне будет спокойнее умирать. Скорее бы отмучиться…

В палатке находились ещё несколько металлических кроватей, на которых лежали раненые и больные. Они слышали наш разговор. Лежавший рядом со мной другой солдат, лет тридцати пяти, с папиросой во рту, вмешался в разговор и попытался успокоить моего собеседника: «Слушай, парень, не надо думать о смерти, ты будешь жить, тебе сделали операцию и всё у тебя заживёт. Вот уж мать обрадуется, когда домой приедешь…»

– Домой я уже никогда не приеду, – с горечью в голосе произнёс, тяжело раненный солдат, – я слышал разговор врачей. Они сказали, что гангрена распространяется, и жить мне осталось не долго. Врачи думали, что я не слышал.

– Всё равно, верь в спасение, молись богу, – не унимался сосед по койке.

– Как молиться, если нет сил, поднять руку.

– А ты молись в мыслях, или вслух…

Некоторое время все молчали, только в конце большой палатки кто-то стонал, всхлипывая, словно ребёнок.

– Вот я умру, и никто меня не вспомнит, кроме матери, – продолжал говорить тяжелораненый. – У меня даже нет ни одной медали. От меня на земле ни какого следа не останется, мои кости сгниют, мать тоже умрёт, и всё. Получается, что и не жил?

Я не знал, как возразить этому парню, всей душой чувствовал, что есть правильные слова, но от контузии и от высокой температуры, моя голова плохо соображала. Вместо меня хорошо сказал другой солдат, лежавший с нами в палатке:

– Мы штурмовали все вместе Кёнигсберг и взяли его. Это и есть память о нас. Конечно, имя каждого солдата в отдельности, не останется в истории, но мы единый советский народ, и это наша общая победа. Кстати, я по национальности украинец.

Когда солдат закончил говорить, сразу несколько голосов поддержали его: «Правильно… Ты точно сказал…»

На следующий день, в мучениях, тяжелораненый солдат умер.

В госпитале я пролежал неделю. За это время в нашей палатке умерли ещё двое. Очень тяжело было видеть смерть этих парней, хотя на фронте я уже всего насмотрелся.

В конце недели снова пришёл врач, осмотрел меня, и сказал, что всё нормально, здоровье моё налаживается, и скоро я поеду домой, в связи с контузией меня демобилизуют. День выдался солнечный, на улице стало тепло, как летом, и врач разрешил мне выйти из палатки без гимнастёрки, чтобы позагорать. Я вышел в брюках, раздетый по пояс, и сел на старые носилки, из которых сделали лавочку. На улице собралось много выздоравливающих пациентов госпиталя, люди радовались хорошей погоде и говорили о скорой победе. Один лейтенант, однако, высказал опасение, что у Гитлера может вскоре появиться сверхмощное оружие, поэтому надо быстрее добить его. Лейтенант служил в армейской разведке, был осведомлён обо всех проблемах, связанных с завершением войны. Теперь мне стало понятно, почему наше командование так торопится закончить войну, не жалеет ни солдат, ни техники. Ведь у фашистов уже было разработано атомное оружие. Оставалось только наладить производство. В тот период, словосочетание «атомное оружие» никто не произносил. Ещё не знали, что это такое.

Госпиталь располагался вблизи посёлка. На полях вокруг уже весь снег растаял, только в кустах и в тени, ещё белели снежные островки. Яркое солнце и голубое небо создавали весеннее настроение. Но, сообщение лейтенанта из разведки о «сверхмощном» оружии, которым Гитлер угрожает всему миру, не выходили у меня из головы. Я решил сбежать из госпиталя, чтобы воевать до полной победы.

Кто-то среди раненых стал играть на аккордеоне. Услышав музыку, из посёлка пришли женщины, польки и француженки. Они находились у немцев в рабстве и ещё не смогли уехать на родину. В госпитале их подкармливали. Мужчины стали приглашать женщин танцевать, начались возле палаток танцы. Я надел гимнастёрку, чтобы спрятать своё худое тело и пригласил молодую польку на очередной танец. Она хорошо говорила по-русски, её белокурые волосы развевал лёгкий ветерок, а в голубых глазах появился весёлый блеск. Мне она очень понравилась. После танца полька попросила меня похлопотать за неё перед главным врачом госпиталя, чтобы он принял её на работу. Но главврач отказал мне, объяснив это тем, что госпиталь объект военный и сюда принимают на работу людей проверенных.

В этот же день в госпиталь приехали солдаты из нашего полка навестить раненых однополчан. Среди них были мои знакомые. Я взял своё оружие на складе, сел в машину и уехал в 21-й полк. Не нашёл только свою шинель, которая была грязная и драная. Её, наверное, выбросили.

34 - Последние дни войны

Пока я лежал в госпитале, майору Устинову присвоили звание подполковника. Я при встрече поздравил его с повышением, а он спросил:

– Сам из госпиталя удрал, или ребята уговорили?

– Конечно сам. Хочу воевать до конца, – ответил я.

– Ну, и дурак, – с довольным видом сказал Устинов и распорядился, чтобы мне выдали новое обмундирование.

На взятии Кёнигсберга война в Восточной Пруссии ещё не закончилась. Предстояло нашим войскам овладеть военно-морской базой Пиллау – последним оплотом гитлеровцев в этом регионе. Сейчас этот город называется «Балтийск». От Кёнигсберга до Пиллау вели параллельно железная дорога и шоссе, а на полуострове, на подступах к крепости, дороги проходили через сосновый бор. И вновь, увидев сосны, я вспомнил наш Даниловский лес под названием «Горушка». Там были такие же стройные сосны, с таким же чудным запахом хвои. Мои родители любили гулять на Горушке и часто брали с собой меня. Когда наши войска шли через лес, то параллельно с нами двигались немецкие полки. Со всех сторон гитлеровцы отступали к портовому городу, чтобы уйти по морю в центральную Германию. Иногда с моря нас обстреливали вражеские корабли и подводные лодки. Подводные лодки после стрельбы сразу уходили под воду. На море и на суше шёл ожесточённый бой. Ночью, с железнодорожной насыпи, мы увидели город, его обстреливали из пушек и «катюш».

Наступило тихое весеннее утро. Стрельба на несколько минут прекратилась. Солнце быстро поднималось над горизонтом, веяло свежестью, а на лесных лужайках, на молодой ярко зелёной траве, блестела роса. Выйдя из лесной зоны, 5-я гвардейская стрелковая дивизия пошла в атаку на город Пилау и попала под обстрел своих «катюш». Потерь удалось избежать, так как быстро связались с артиллерией по рации и «катюши» стрелять перестали.

Перед городом мы увидели большую и глубокую воронку, в неё вошёл бы двухэтажный дом. Солдаты гадали, отчего возникла эта воронка. Пришли к выводу, что таких мощных бомб и снарядов не существует, очевидно, здесь был склад боеприпасов, который взорвался.

Наша дивизия вначале шла во втором эшелоне, затем и мы вступили в уличные бои. Сражения в городе для нас уже стали привычными, и к вечеру город был в руках советских войск, лишь старая крепость не сдавалась, да на море изредка случались стычки между кораблями и катерами.

На отвоёванных улицах зажглись костры, солдаты грелись и отдыхали. На окраине Пиллау обнаружили настоящую баню. В ней мылись до нас немцы, то есть это здание предназначалось для такой цели. Прежде мы мылись в не приспособленных для этого помещениях. Баню затопили, нагрели воды, и солдат по очереди стали запускать на помывку. Я дождался своей очереди и пошёл мыться. Здесь произошёл невероятный случай: в бане мы встретились с моим двоюродным братом Володей Смирновым, который жил в нашей семье в Данилове. Мы оба были раздеты. Я уже помылся и собирался уходить, очень торопился, чтобы не отстать от своего полка. Полк посылали в обход города в сторону пролива Зеетиф. Володя наоборот, только что вошёл.

– Коля, это ты? – неуверенно обратился он ко мне.

Я тоже в недоумении смотрел на брата. Володя возмужал, подрос и был не очень похож на того Володю, которого я видел в последний раз в 1942 году.

– Вовка, здравствуй, – обнял я его. Он был потный, пропахший гарью, на лице пятна грязи и синяки.

– Извини, я тороплюсь. А ты, в какой части служишь?

Володя мне назвал номер своей дивизии и полевой почты, но я потом забыл. Из-за контузии память стала плохая. Запомнил только, что он воевал в армии генерала Баграмяна. Он проводил меня в раздевалку, и мы наспех поговорили. Обменялись какими-то фразами, не имеющими значения, а главного не успели сказать, растерялись.

После войны мы виделись только два раза. Володя и письма потом не писал, не навещал нас в Данилове. Я понимал, что он был обижен на маму, за то, что она в войну отказалась его приютить в нашей семье. Но на то была очень серьёзная причина, и у Володи был отец, который работал и мог о нём позаботиться. О его дальнейшей судьбе мы узнавали от родственников.

Под впечатлением от встречи с братом, я побежал догонять полк. Догнал своих солдат возле парка. В парке стояла на колышке табличка с предупреждением, что парк заминирован. Два бойца увидели убитого немца, на нём часы на цепочке и бросились снимать; один из них взорвался, а второй продолжал осторожно пробираться к трупу. Снайпера, затаив дыхание, смотрели, как он пробирался, взял часы и благополучно вернулся. Санька первый ударил его, отобрал часы, и другие тоже били солдата за жадность. Побили не сильно, но ему было обидно.

Затем полк вышел к заливу Фришес – Хафф. Не далеко, в заливе, затонули подбитые баржи, на мелком месте торчали из воды их каюты и мачты. Возле барж плавали морские мины (много тонн), матросы осторожно вытаскивали их. Если бы мины взорвались – от города ничего бы не осталось.

Не доходя до уцелевшего жилого массива, полк остановился на привал. Командир полка велел проверить дома, расположенные по заливу, чтобы узнать, есть ли там немецкие солдаты. Боевых действий в этом месте не было. Мы с помощником начальника штаба Бирюковым, и шестеро солдат, пошли выполнять приказ. Между домами обнаружили бункер с пушками, там прятались женщины и дети. В одном доме обнаружили двоих гражданских, мужчину и женщину. Я по-немецки спросил женщину, есть ли в других домах фашистские солдаты, но она уклонилась от ответа. Мужчина, очевидно, её муж, стал со мной разговаривать. Он не уверенно говорил, и я решил проверить другие дома, а этого немца взял с собой. Другие солдаты и помощник начальника штаба боялись заходить в дома, поэтому я пошёл один с немцем. Проверили много домов и солдат не обнаружили. С немцем, который ходил со мной, я познакомился, его звали Генрих. Он был инвалид, после фронта, немного говорил по-русски. Воодушевлённый моим хорошим отношением к нему, он пообещал угостить нас самогоном, сбегал домой и принёс бутылку самогона и три бутылки сиропа из смородины. Мы пригласили Устинова и в сарае стали пить самогон, запивая сиропом. Закусывали солёными огурцами, которые принёс Генрих и нашим хлебом. Генрих тоже с нами пил и много съел хлеба.

Где-то, среди домов, прозвучал выстрел, мы насторожились. Устинов послал снайпера Петрова проверить, что там произошло. Самогон оказался крепким, как спирт, у нас у всех поехала крыша. Петров долго не приходил. Устинов послал помощника начальника штаба посмотреть, куда он запропастился. Оказалось, что Петров стал стучаться в один из домов, ему не открывали. Тогда он решил перестрелить замок из винтовки. За дверями стояла женщина, и он её нечаянно застрелил. Свидетелем всего этого был пожилой немец, который возмущался и жаловался подполковнику. Устинов разозлился и хотел арестовать снайпера, чтобы передать его в трибунал. Но я уговорил его этого не делать, ведь солдат не нарочно застрелил женщину. Все мы были сильно пьяные. Я подарил командиру полка свой парабеллум в благодарность за снайпера, но, будучи трезвым, наверное, не стал бы дарить такой ценный трофей.

Затем, пошатываясь, все вышли на берег залива, который превратился в кладбище потопленных кораблей. Из воды торчали мачты, а на мелких местах виднелись части кают и бортов. У самого берега покачивалась на волнах немецкая каска. Я хотел бросить в потопленную лодку гранату, но Устинов остановил меня: «Ни к чему зря гранаты тратить. Что за баловство!» И тут он увидел вдалеке, возвышавшийся берег не большого острова, на котором немецкие солдаты то появлялись, то исчезали. Возле нашего берега плавала прицепленная за верёвку, единственная уцелевшая лодка. Подполковник хотел послать Генриха на этой лодке, проверить, что там за немцы, но он отказался, испуганно говорил, что там много солдат и он опасается за свою жизнь. Мы его пьяную речь не поняли, продолжали уговаривать. Наконец, он согласился, если с ним поплывут ещё кто-нибудь. В лодку сели я и ещё трое солдат. Я встал спереди, спиной к острову, а ребята гребли вёслами. Через некоторое время, их лица изменились, и они перестали грести. Я повернулся и увидел на берегу около десяти гитлеровцев, смотревших на нас, опершись на карабины. Я сразу протрезвел. В голову пришла мысль: «Вот и мой черёд настал умирать, а умирать то не хочется…» Солдат снял портянку и подал мне: «Помаши, будто мы парламентёры». Я помахал, а немцы продолжали наблюдать за нашими действиями, к ним подходили другие, их становилось на берегу всё больше. Кто-то из ребят предложил выбросить в воду партийные и комсомольские билеты, но я не разрешил.

Когда мы вышли на берег, то попросили закурить, стараясь держаться спокойно. Немцы тоже с нами закурили. Ко мне подошёл офицер и потребовал сдать оружие. Я отказался и объяснил ему по-немецки, что мы парламентёры, прибыли с предложением для них, сдаться в плен. Тогда офицер сказал, что нас ждёт командир батальона, и проводил в блиндаж. Пока шли, видели траншеи закрытые сеткой, чтобы с воздуха было не видно. В укрытиях заметили пушки и миномёты.

В блиндаже за письменным столом сидел немецкий майор в фуражке. Я держал на плече свою винтовку, а под шинелью нащупал гранату и почувствовал себя спокойнее. Трое красноармейцев тоже пришли со мной, а Генрих остался в лодке.

Мы вошли в блиндаж, майор встал из-за стола, пожал мне руку и предложил сесть на стул, а моим ребятам на лавку. Затем велел, находившимся там немцам, оставить его с нами одного и они удалились.

– Сколько тебе лет? – спросил он меня по-немецки.

– Двадцать, – ответил я.

– Я подумал, ты старше. Выглядишь, как тридцатилетний. А где до войны жил?

– В Ярославской области, в районном городе Данилове.

Майор снял фуражку, поправил рукой прилизанные тёмные волосы и продолжал говорить спокойно, словно мы старые знакомые.

– В мирное время я долго работал торговым представителем, часто ездил в Киев и общался с русскими. Интересно, ты правильно говоришь по-немецки, без акцента. Но твой словарный запас ограничен. У тебя родители немцы?

– Нет, я в школе изучал немецкий язык, и моя бабушка знала четыре иностранных языка, в том числе и немецкий. После этого он начал говорить по-русски, объяснив это тем, что мои ребята будут знать, о чём мы говорим.

И вдруг он резким тоном спросил:

– Зачем пришли?

– На переговоры.

– Врёшь. Вы с оружием и пьяные. Вы случайно сюда приплыли…

Я взглянул на своих солдат, они сидели с красными лицами, видно, что выпивши. Весь блиндаж наполнился винным перегаром. Пришлось сказать майору правду:

– Господин майор, нас угостил самогонкой Генрих, который сидит в лодке. Мы, действительно выпивши, и мы не знали, что вас на острове много, мы думали, что здесь человек десять дезертиров прячутся. Командир полка послал меня и этих солдат посмотреть, кто тут бегает по острову, а если удастся поймать кого-либо, то привезти назад на лодке.

Майор очень серьёзно посмотрел на меня, опустил глаза и сказал:

– Большинство наших солдат готовы сложить оружие, но есть среди нас фанатики, они убьют и вас и меня.

Затем он крикнул в сторону дверей:

– Курт, зайди сюда!

В блиндаж заглянул солдат с испуганным лицом, он видимо подумал, что тут назревает заваруха, и держал автомат наготове.

– Позови оберлейтенанта! – властным тоном произнёс майор.

Солдат исчез, и через минуту в блиндаж забежал молодой оберлейтенант, держа руку на кобуре пистолета. Он, значит, тоже был рядом, если так быстро появился.

– Где командир батальона и эсэсовец? – спросил майор оберлейтенанта.

– Они у себя в бункере, – ответил тот.

Майор стал звонить куда-то по телефону. Что там ему сказали, мы не слышали. Он схватился за голову, склонился над столом и так сидел несколько минут. Офицер и мы, волнуясь, смотрели на него.

Подняв, голову он произнёс по-немецки:

– Командир батальона и эсэсовец удрали на катере, а нас бросили…

Я перевёл ребятам эту фразу. Они обрадовались и сказали, что теперь легче будет уговорить остальных солдат сдаться. Майор пояснил свою озабоченность. Он был помощником командира батальона, а командир артиллерии ему не подчиняется, и у них теперь больше нет катера. На берег не на чем будет переправляться.

– Советские войска штурмуют центр Берлина, война скоро закончится, – сказал я, пытаясь внести ясность.

Майор оживился и спросил:

– Правда, что Гитлер убит? В чьих руках Пилау?

– Про Гитлера я не осведомлён, а Пилау заняли советские войска, сопротивляется пока только крепость. Её сейчас усиленно бомбят, – пояснил я, прислушиваясь к канонаде.

В этот момент над нами возник знакомый гул самолётов. В блиндаж вбежали два солдата, с возгласами: «Русские самолёты летят на нас». Я посоветовал помахать белой простынёй, и майор отдал солдатам аналогичный приказ. Самолёты сделали круг над островом, лётчики увидели белый флаг, и улетели. Потом Устинов мне говорил, что самолёты вызвал по рации он, опасаясь, что мы попали к немцам в плен.

Вошёл в блиндаж другой офицер и сообщил, что двоих фанатиков из молодёжной организации «гитлерюгенд» разоружили и взяли под арест. Теперь встал вопрос, на чём переправляться на берег. У немцев было две лодки на вёслах и у нас одна. Затем начали спорить, как немцам плыть, с оружием или без него. Я разъяснил, что, если они сдаются добровольно, то их поместят в специальный лагерь, где будут лучше условия, и как закончится война, их отпустят домой. Но для этого надо сдать советскому командованию оружие, чтобы соблюсти эту формальность.

Был полдень. Переправа немцев на лодках продолжалась до вечера. Я удивлялся их дисциплинированности, они терпеливо сидели на берегу и без разрешения не отлучались даже в туалет. У них была возможность сбежать, оказавшись не на острове, но никто из них не попытался. Несколько немцев жили в ближайших населённых пунктах. Могли они воспользоваться оружием, ведь у всех на берегу при себе оружие оставалось, кроме арестованных двоих парней из «гитлерюгенд». Один из немцев спросил меня, почему у меня винтовка немецкая. На винтовке была надпись: «Всё для немцев». Я не стал ему ничего объяснять. В последней лодке прибыл майор. Командир полка Устинов поздоровался с ним за руку. Они дружески поговорили, закурили. Потом немецкий майор приказал всем построиться и сдать оружие, солдаты побросали на землю карабины, сумки с патронами и гранаты.

Устинов поручил мне конвоировать пленных, сказал, что их надо оформить, как добровольно сдавшихся и вручил мне направление, написанное от руки, но заверенное печатью. В помощь выделил пятерых автоматчиков. (Наш полк, тем временем, пошёл воевать на морскую косу «Фрише – Нерунг»).

Сопровождать немцев до лагеря надо было почти до самого Кёнигсберга, и мы шли всю ночь с отдыхом. На привале я заснул. Проснулся от какой-то возни возле меня. Немецкий майор мне сказал: «Не беспокойся, спи. Мы тебя охраняем. Один фашист хотел тебя убить ножом, но мы его самого убили». Когда пришли к месту назначения, майор на прощание подарил мне свои наручные часы.

35 – Окончание войны

Свой полк я догнал на попутной машине. Он двигался в сторону города Данцига, который находился рядом с Польской границей. Многие солдаты шли пешком, и на привале Санька стал всех уговаривать выпить водки, но её ни у кого не было. Поблизости располагались немецкие войска, мы их уже не ощущали врагами. Ребята решили сходить к немцам за водкой, и я пошёл с ними, чтобы быть переводчиком. Шли мы двумя группами, одни впереди, другие отстали.

Было видно уже немецкие блиндажи и траншеи, как вдруг раздался знакомый свист, и впереди упала мина, затем вторая упала сзади нас. Значит, следующая упадёт посередине. Мы залегли и, когда обстрел закончился, то пошли назад. Те солдаты, которые отстали, лежали окровавленные: получили осколочные ранения, а Санька был убит. Он первый бой принял за Москву, прошёл всю войну и в последние дни погиб.

Немцам мы захотели отомстить, завязался ожесточённый бой, но они быстро замахали белым флагом, и командир полка велел прекратить огонь. Немцы сдались в плен, а того офицера, который приказал в нас стрелять, наши солдаты сначала избили, а потом застрелили.

Ночью на привале я спал. Проснулся из-за беспорядочной стрельбы и криков, небо освещали ракеты, было видно, как днём. Я выскочил из палатки, и спросил подполковника Устинова, смотревшего на падающую красную ракету: «Почему стреляют? Что случилось?» Его глаза блестели от слёз, и он тихо, сдавленным голосом сказал: «Война закончилась, сынок».

––

После окончания войны, 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию, как и другие войсковые подразделения, оставили на территории Восточной Пруссии. Я продолжал проводить занятия со снайперами, которых во взводе, с пополнением, стало 28 человек. Наш полк, вместе со штабом дивизии, располагался на берегу какой-то немецкой реки, (название не помню) и у снайперов имелась хорошая лодка. Солдаты решили наловить рыбы, чтобы улучшить свой рацион питания. Они заплыли на лодке на середину реки, зажгли бикфордов шнур, прикреплённый к противотанковой мине, и бросили её в воду. Она быстро пошла ко дну, и лодка оказалась в зоне взрыва, мощность которого была большой силы, поэтому рыба не всплыла, осталась на дне. Командир дивизии узнал о взрыве, что снайпера чуть не погибли, и отдал лодку шоферам из транспортного батальона.

Как-то раз, взвод шёл на стрельбище по берегу реки, и я увидел, что человек на том берегу, машет руками. Я узнал его, он служил при штабе дивизии. Он кричал, чтобы его перевезли на лодке. Наша лодка была привязана цепью к столбу, и я из винтовки перестрелил замок. Рядом со штабной палаткой стояли другие палатки, в том числе и палатки шоферов. Они думали, что кто-то ворует лодку и начали в меня стрелять, когда я отплыл от берега. Пришлось прыгнуть в воду, спасаясь от пуль. Снайпера вступились за меня, начали стрелять в шоферов, прижали их к земле, не давая им подняться. Перестрелку услышал командир дивизии Петерс. Он как раз отдыхал и выскочил из палатки босиком, в нижнем белье. Стрельба прекратилась. Я перевёз офицера через реку, и он сказал генералу, что я поступил правильно. Тогда Петерс бил шоферов, стрелявших в меня.

Примерно в июле, в дивизию с опозданием поступили награды из Москвы: это медали и ордена, несколько ящиков. Солдаты и офицеры уже знали, какими медалями и орденами будут награждать, представления о наградах были отправлены заранее. Мне вручили медаль «за отвагу» и медаль «за взятие Кёнигсберга». Всего у меня стало три боевые награды, вместе с медалью «за боевые заслуги». В 1946 году я получил медаль «за победу над Германией»

В конце августа 1945 года, меня вызвал в штаб командир дивизии, к нему приехал посланник от Галицкого. Он сообщил, что меня направляют на учёбу в Москву в военное училище. После окончания я мог бы работать за границей, в посольстве, военным атташе. Учиться там четыре года. Либо можно ехать в Ригу, где учиться два года на военного политработника.

Учиться я не мог из-за контузии – плохо запоминал прочитанное, не было памяти. Поэтому я выбрал Рижское военное училище. Полковник очень торопился, его ждала машина, и мне сразу пришлось с ним ехать. Я даже не успел попрощаться с товарищами, взять свои вещи и подарки.

В Риге я проучился один год. От занятий меня освободили, чтобы рисовать наглядную агитацию. Я признался начальнику училища, что могу рисовать и не могу учиться. В училище оформлял различные стенды, рисовал с фотографий портреты вождей и военачальников. Это портреты Сталина, Ленина, членов политбюро, маршалов: Жукова, Рокоссовского, Конева, полководцев: Суворова, Кутузова, Нахимова, Александра Невского. Центральные улицы Риги и Кёнигсберга (переименованного в Калининград) были украшены этими портретами, крупных размеров. В Риге я познакомился со своей будущей женой Татьяной. Она в этом городе служила в военном госпитале санитаркой, а потом поступила на курсы бухгалтеров. В дальнейшем мы поженились. Нас расписал начальник военного училища. Он имел такие полномочия.

В мае 1946 года я заболел и попал в госпиталь с язвой желудка. После этого, из военного училища меня отчислили по состоянию здоровья, и в Данилов, к родителям, я вернулся с женой.

Эпилог

Читателю, наверное, интересно узнать, как сложилась дальнейшая судьба Сержпинского Николая Сергеевича. Мне, его сыну, не сложно рассказать об отце, и всё же, есть не известные для меня периоды в его жизни, поскольку родители в дальнейшем разошлись, и мы жили врозь.

Вначале папа с мамой поселились в семье его родителей, в городе Данилове, Ярославской области. Жили родители, как и прежде, в доме напротив Преображенского пруда. В январе 1947 года, родилась моя старшая сестра Лариса. Мама нянчилась с ней, а папа работал, как и до войны в райфинотделе. Но долго он там выполнять обязанности налогового инспектора не мог из-за болезни желудка, и дедушка устроил его в школу учителем рисования и черчения, несмотря на то, что он не имел педагогического образования. Учителей не хватало. В этот период продолжался голод, Лариса от плохого питания была слабая, часто болела. Мама боялась, что дочка может умереть, не крещёная, и понесла её в церковь. Вскоре Лариса умерла в шестимесячном возрасте. Моя бабушка, мать отца, Сержпинская Софья Семёновна, в смерти Ларисы обвинила маму. Она говорила, что когда её крестили, то простудили, это и привело к смерти. После потери внучки бабушка невзлюбила сноху и между ними начались ссоры.

В сентябре 1948 года, родился я. Мама уговорила мужа уехать жить в город Торжок, где жили её родственники. Она хотела выйти из-под влияния свекрови. В Торжке (Калининской области) они прожили полтора года.

Папины родители скучали о сыне и о внуке, в письмах звали жить к себе. Наконец, мама согласилась вернуться в Данилов, и мы вновь оказались в семье бабушки и дедушки. Главой семьи являлась бабушка. Она была очень энергичной и властной женщиной, умела вкусно готовить из самых обычных продуктов, успевала и на работе и дома. Работала она бухгалтером в райфинотделе. Среди сотрудников на работе она пользовалась большим уважением. Соседи тоже относились к ней по-особенному. Не редко ходили к ней жаловаться друг на друга, словно она большой начальник. Было в её внешности и в поведении что-то начальственное. Дедушка, как и до войны, учил детей в школе рисованию и черчению. Всего он отработал учителем более сорока лет. В нашем районном городе его почти все знали, ведь многие у него учились. Уроки рисования и черчения он вёл по своему методу, разрешал свободно ходить по классу и смотреть, как другие ученики рисуют. Такой метод усиливал стремление нарисовать лучше соседа. Дедушка был очень вежливым, не повышал ни на кого голос. За это ученики его любили.

В августе 1952 года родился мой брат Саша. Я помню, как мы с папой ходили в родильный дом навещать маму. Она показывала нам Сашу в окно. Папа вновь устроился в школу на должность учителя рисования и черчения. Постепенно отношения между мамой и бабушкой опять начали ухудшаться. Бабушке не нравилось, что мама не всё умеет в домашнем хозяйстве, считала её неряшливой и медлительной, папе внушала, что они друг другу не пара. Мама всё принимала близко к сердцу, иногда плакала. Она по своему характеру была очень ранимой, реагировала на любые замечания свекрови.

Когда Саше исполнился год, мои родители переехали жить в село Макарово, расположенное на дороге Данилов – Вологда, за десять километров от Данилова. Мама устроилась в колхоз счетоводом, а папа в школу – вёл уроки по военной подготовке и преподавал рисование.

Я запомнил несколько эпизодов. В школе папа взял мелкокалиберную винтовку и принёс её к дому пострелять. Стал показывать соседу, как он метко стреляет. Сначала застрелил ворону, сидевшую на трубе. Потом он перестрелил бельевую верёвку возле дома, тем самым очень удивил соседа.

Отношения у них с мамой, в тот период были хорошие. Папа называл её ласково: «Танечка». В Макарове со мной и с Сашей нянчилась девочка, лет четырнадцати. Прожили мы в деревне не более полутора лет, а затем вернулись опять жить к бабушке и дедушке.

В мои детские годы я запомнил отца улыбчивым жизнерадостным человеком. Он любил пошутить за обедом, рассказать какой-нибудь анекдот. Язва желудка часто заставляла его сидеть, согнувшись от боли, но боль быстро отступала, и он вновь становился весёлым и не унывающим.

В Данилове мама стала работать на промкомбинате кассиром, выдавала зарплату рабочим. От промкомбината, стоявшего на берегу речки Пеленды, ей надо было преодолевать не большой подъём в гору, когда возвращалась домой. Помню, что мама всегда с одышкой поднималась по этой улице, видимо, у неё начиналось заболевание сердца. Когда я ходил в старшую группу детского сада, мама впервые попала в больницу.

Отец, работая в школе, влюбился в пионервожатую, Крюкову (Смирнову) Тамару Ивановну. А через год, в 1956 году, у них родилась Сонечка, моя сестра.

Тамара Ивановна была разведена, и от первого брака имела дочь Валю. Несколько месяцев папа дома почти не ночевал, и мама подала заявление на размен квартиры. Жить вместе со свекровью она уже не могла. Нам дали две «квартиры», если их так можно назвать, в кирпичном двух этажном доме, на улице Циммервальда. Жильё это было не благоустроенное с печным отоплением, без водопровода. Воду приходилось носить с колонки за квартал от дома. Маме дали однокомнатную квартиру, а старикам – двухкомнатную. Эти квартиры были, напротив, через общий коридор на втором этаже. Мы с Сашей постоянно бегали к дедушке с бабушкой. Мы любили их. Они в нас тоже души не чаяли. Помню, что папа очень переживал развод с мамой и хотел, чтобы она отдала детей ему. Мама написала жалобу в ЦК КПСС Хрущёву. Он на её жалобе написал: разобраться и исключить из партии. Папу вызывали в Даниловский райком партии, и ругали за уход из семьи. Когда он уехал из Данилова в другой город, то на новом месте не встал на учёт в райкоме и автоматически выбыл из партии.

Мы с Сашей ещё не воспринимали распад семьи, как трагедию и не переживали. Бабушка с дедушкой во многом заменяли нам родителей. Одежду почти всегда нам покупала бабушка, и питались мы чаще у неё, чем у мамы. Наши квартиры располагались через коридор, напротив. Дедушка хорошо зарабатывал по тем временам. Он часто выполнял заказы по оформлению наглядной агитации, вёл уроки по рисованию и черчению сразу в двух школах. Бабушка тоже работала служащей в райфинотделе.

Папа с новой семьёй уехал жить в Новосибирскую область, Тамара Ивановна училась заочно в педагогическом институте. Она в школе стала преподавать русский язык и литературу, а папа рисование. Учителя летом имели длительный отпуск, и они всей семьёй почти каждое лето приезжали в Данилов, ведь и у Тамары Ивановны здесь тоже жила мать. В связи с этим, мы с Сашей периодически виделись с отцом, он ночевал у бабушки с дедушкой и мы тоже. Мама нам не препятствовала.

Сержпинский Н.С. с этюдником на природе возле Данилова. 1965 год.

Папа в тот период изменился характером, стал серьёзным, редко шутил. Много курил, почти не вынимал изо рта папиросы. Болезнь желудка не переставала его беспокоить. Ел он мало, заметно исхудал. По этой причине он работать не мог, делал всё через силу, но к врачам обращался редко. Алименты мы получали от него по 15 – 25 рублей в месяц на двоих. Мама не верила, что отец мало зарабатывает, подозревала, что он укрывает истинные заработки, и писала жалобы во все инстанции. Его здоровье вызывало тревогу у бабушки, так как папа несколько раз падал в обморок (очевидно из-за контузии), и его часто тошнило из-за язвы желудка. Врачи его пугали, что может язва перейти в рак, но эффективного лечения не назначали. О контузии у него доказательств не было, врачи только разводили руками. Папа стеснялся слова «контуженный» и редко об этом вспоминал. Своей новой жене он вообще не рассказывал о войне. Она узнала о контузии мужа только, когда с ним случился инсульт.

Лечился он, в основном, народными средствами. Например, бабушка готовила ему настойку из столетника с мёдом и с вином. На какое-то время это ему помогало. Надо отметить, что отец никогда не злоупотреблял спиртными напитками. После частых фронтовых пьянок, он не стал пьяницей, как многие бывшие солдаты.

Когда папа с семьёй переехал жить в город Змеиногорск, Алтайского края, там он хорошо подлечился местными травами и мёдом. Но жили они там не долго, и переехали в город Барнаул, где мучились от жилищной проблемы, снимали жильё в частных домах, не раз приходилось съезжать с квартиры, искать другое жильё – всё это накладывало свой отпечаток на здоровье отца. В тот период и материальное положение его семьи складывалось не лучшим образом.

На фотографии картина Сержпинского Николая Сергеевича. 1965 год.

12 июня 1966 года умерла мама. Отец на похоронах не был, но через бабушку звал нас с Сашей жить к себе. Мы предпочли остаться у бабушки с дедушкой, учитывая сложное материальное положение в папиной семье. Мне уже было 18 лет, а Саше 14, и мы всё понимали. Я учился в Рыбинском лесном техникуме, там получал стипендию, и бабушка с дедушкой помогали мне материально.

В конце шестидесятых годов папа и Тамара Ивановна получили работу и квартиру в научном городке сельского хозяйства, в пятнадцати километрах от Барнаула. Квартира трёхкомнатная, благоустроенная. Я у них там бывал в гостях не раз. Рядом с посёлком находился дачный участок с домиком. Работали они по своей специальности, в местной школе.

Наиболее интересные письма родственников я храню на всякий случай, и вот, папины письма помогают понять его жизнь, его удачи и проблемы. К сожалению, бабушка не сохранила папины письма с фронта. Цитирую его письмо адресовано моему брату Саше, он дал мне почитать, а я сохранил.

«12.10.1970 год. Здравствуй дорогой Сашенька! Вот я снова работаю и верчусь, как мельница, с утра до вечера. Еле выбрал время для письма. Вообще весь этот год, думаю, пройдёт в таком же темпе. Я планирую серьёзно заняться мазаикой по дереву (маркетри) на тему сельского хозяйства, чтобы найти сбыт. Маркетри мало распространённый вид декоративного искусства, и мне нужна будет помощь советом. Очень тебя прошу, организуй мне адрес Юры Анкудинова. Он ведь специалист в области маркетри. Сейчас в живописи у меня перерыв из-за безденежья. Долгов столько, что страшно. Как-то выползать надо. Веду занятия с детьми в изостудии по государственной программе. Набрал ребят в две группы, все способные и заниматься с ними интересно. Как твои дела с армией? Привет от Вали, она недавно приезжала из института на три дня. От тёти Тамары привет и от Софьюшки. До свидания. Твой папа»

Через несколько лет отец поменял трёхкомнатную квартиру в научном городке на двухкомнатную квартиру, в центре Барнаула. Дочь Валя закончила в Новосибирске архитектурный институт и её направили архитектором в город Томск. Дочь Софья вышла замуж за военного, и они жили в военном городке, но спустя несколько лет муж уволился из армии и они получили квартиру в Барнауле, не далеко от родителей. Всё вроде бы складывалось в жизни папы хорошо, но не хватало здоровья и образования. По этой причине он мало зарабатывал, делал всё через силу. В семидесятые годы он задался целью вступить в союз художников, много рисовал масляными красками, ходил на этюды, совершенствовался, как художник, участвовал в выставках. Формально его приняли в союз, но заказов давали мало, заработать себе на жизнь он там не имел возможности. Его не считали полноценным художником, так как у него не было специального, художественного образования. Чтобы как-то выделиться из общей массы художников, папа осваивал редкие направления в творчестве: занимался барельефной скульптурой, чеканкой по меди, маркетри. Его картины и другие произведения художники высоко ценили, но продать всё это удавалось за копейки, а иногда папа просто дарил свои работы родственникам или друзьям. Часто его обманывали руководители организаций, для которых он выполнял заказы, платили ему меньше, чем обещали, а договор подряда он не заключал – верил на слово. Возможно, другой бы на его месте отчаялся, но он был оптимистом, надеялся на лучшее.

В июле 1981 года Саша ездил к папе, и они ходили в поход на Алтайские горы. Папа любил природу, и путешествовать по красивым местам. В письме он посетовал, что во время похода с Сашей скверно себя чувствовал, болел желудок, поэтому не везде смогли побывать.

При встречах мы с ним беседовали на разные темы. Папа был эрудированным человеком, работая в школе, мог красноречиво говорить и увлечь собеседника. Он и раньше, видимо, обладал таким даром. Не зря на фронте ему поручали проводить среди бойцов политинформации. Он много в жизни повидал, встречался и дружил с интересными людьми, разбирался в политике. Например, на мой вопрос, как он относится к выносу Сталина из мавзолея, он ответил положительно, хотя в войну преклонялся перед гением вождя. Он верил, что в будущем будет Коммунизм, в его понятии – это в первую очередь подлинная, а не мнимая демократия во всех уголках Земли.

В детстве я меньше скучал об отце, чем, будучи взрослым. Наверное, потому, что почувствовал в нём не просто родного человека, а в первую очередь друга, близкого мне по духу, одинаково воспринимавшего, как и я, окружающий мир. Ведь не у всех отцов и сыновей бывает такое совпадение интересов и взглядов. Такое же совпадение было у нас и с дедушкой Сержпинским Сергеем Николаевичем, моим полным тёзкой. С ним я больше общался, чем с отцом, и они с бабушкой Соней были для меня вторыми родителями, потому что в период распада нашей семьи они взяли на себя трудную ношу по воспитанию внуков.

Когда папа приезжал ко мне, или я к нему, то бросалась в глаза его старая поношенная одежда. Мы с Сашей понимали, что это от бедности и при возможности ему помогали. Он ходил в одном и том же костюме везде: на работу в школу, и в нём же дома рисовал. Раньше, бабушка (его мама) что-нибудь ему покупала из одежды, а когда я стал работать, то периодически дарил ему рубашки, носки. Однажды отдал свой свитер (его связала мне моя жена, и я успел его только примерить). Часто высылал папе бандеролью подарки на день рождения, в том числе масляные краски для занятия живописью. К отцу тоже без подарков не ездил. Посылал что-нибудь с братом Сашей, который чаще меня бывал у папы, потому что имел льготы по бесплатному проезду один раз в год, на дальние расстояния. Саша работал в милиции. Мы вместе с ним заочно окончили юридический институт, я был юристом на предприятии, а брат вышел на пенсию в звании подполковника милиции

В 1986 году папа серьёзно заболел: с ним случился инсульт, парализовало правую руку и правую ногу. По телеграмме Тамары Ивановны, в Барнаул поехал Саша, а я по семейным обстоятельствам не смог его навестить. Съездил к нему только в 1988 году, вместе с Сашей и его дочерью Таней. Тогда была последняя наша встреча, мы оба это чувствовали. Папа даже меня спросил: «Ты приедешь ко мне на похороны?»

– Скорей всего не смогу, – ответил я. – Ведь от Ярославля до Барнаула путь не близкий, билеты на поезд дорожают, а на самолёт тем более.

Он не обиделся, отнёсся с пониманием. Чувствовал он во время нашей встречи себя бодрее, чем до этого. Даже поехал с нами на дачу, которая находилась на берегу реки Обь. По словам Тамары Ивановны, за время болезни, он впервые поехал на дачу. Прежде, он даже из дома редко выходил.

Папа пишет картину левой рукой после инсульта. Фото 2003 год.

С собой мы взяли этюдники, а Саша рыболовные снасти. Пока он ловил рыбу, мы писали этюды с реки Обь, такой же широкой и могучей, как и наша Волга. Между делом мы разговаривали. Я спросил его разрешения написать о нём повесть. Папа был не против, и рассказал мне эпизод из своей фронтовой жизни. Мне он уже этот эпизод раньше рассказывал, но я уточнил некоторые подробности. Имена и фамилии своих товарищей он не смог вспомнить, но детали тех событий, помнил до мелочей, что меня удивило.

Затем мы с ним собрались домой, и полезли вверх по крутому склону берега. Тут он меня снова удивил: от Сашиной помощи отказался. Сказал: «Пусть ловит рыбу». Папа, как раненый солдат, ползком упорно лез в гору, волоча правую руку и правую ногу. Я помогал ему и тащил наши этюдники. Его левая рука подтягивала его так, словно он ничего не весил. Я переживал, что он может навредить своему здоровью, и просил не торопиться, но папа упрямо преодолевал метр за метром. Мне показалось, что я больше устал, чем он. Берег Оби был очень высокий и крутой. Надо отметить, что и до болезни папа показывал свою отличную физическую подготовку. Он мог ходить на руках вниз головой, и стоять на одной руке, в виде буквы «Т», когда тело держится горизонтально полу. Такие упражнения он демонстрировал и в свои шестьдесят лет. До инсульта он весил 60 килограммов, при росте 168 см., был худым, но мускулистым человеком. Во время пребывания под капельницей, в течение недели, когда случился инсульт, папа ничего не ел, и от этого у него зарубцевалась язва желудка, и он перестал курить. Теперь он мог кушать всё.

Я его спросил: «Отчего у тебя случился инсульт? Ведь должна же быть какая-то причина». Папа согласился: «Да причина была. Видимо, поднялось артериальное давление. К концу дня разболелась голова. Во сне в ту ночь, я вновь видел, как меня засыпало землёй в Кёнигсберге. В этот момент меня и парализовало».

Когда отец заболел, то не мог писать и разговаривать. Письма вместо него писала нам с Сашей Тамара Ивановна. В письме от 18 июня 1986 года она сообщала:

«С восьмого мая, после больницы, отец находится дома под наблюдением двух врачей: терапевта и невропатолога, вызываемых на дом. По их рекомендации мы занимаемся усиленно лечебной гимнастикой и массажем, терпеливо учимся говорить по букварю».

Во время нашей встречи, я хорошо понимал папу, он говорил хоть и заторможено, но внятно. А при разговоре по телефону, я не всегда его понимал, и Тамара Ивановна переводила мне смысл его слов. Надо отдать должное Тамаре Ивановне. Она не жалела своих сил, хотя сама была не вполне здорова, но очень старательно ухаживала за мужем. Соня тоже часто ходила к родителям, помогала им во всём.

30-го августа 2005 года, ко дню города Барнаула, состоялась папина персональная выставка. Вначале выставка проходила на улице во время массового гулянья Барнаульцев, а затем продолжилась в клубе «Трансмаш». На открытии выставки рассказывали биографию отца, вручили ему подарки: набор красок, мольберт, чайный сервиз и белую розу. В этот день его и Тамару Ивановну, возили на легковой автомашине. Такое внимание стало для отца зарядом бодрости. О нём писали местные газеты, и в интернете появилась статья под названием «Волны земной жизни». Так папа назвал свою выставку.

Пятого марта 2007 года отец умер на 83-м году жизни. Мы с Сашей узнали об этом из телеграммы, которую прислала сестра Соня. Мы решили не ездить на похороны, так как путь длинный и могли не успеть. Послали деньги. Организацию похорон и основные расходы взял на себя военкомат.

Несмотря на болезнь, папа прожил полноценную жизнь, пусть с ошибками, но достойно. Жил хоть и в бедности, но с увлечением. В тяжёлый для страны период перестройки государство не забывало о заслугах фронтовиков, папа имел хорошую пенсию. Под конец жизни он перестал чувствовать нужду, его значимость в семье повысилась. Каждый год его бесплатно лечили в военном госпитале, поэтому он и прожил почти восемьдесят три года. Тамара Ивановна писала в очередном письме:

«Приближается сороковой день смерти отца, и всё более и более ощущается его отсутствие: не с кем поделиться впечатлениями, обменяться мнением, посоветоваться, вспомнить молодые годы – всё это умерло вместе с ним. Теперь часто плачу. Первые годы нашей совместной жизни я принимала его за романтика, и мечтателя, потом пришла к выводу – больной человек, инвалид. Хотя инвалидности ему не давали, да он и не стремился к этому. О полученных на фронте контузиях, он мне раньше не говорил, и сообщил только через сорок лет совместной жизни, когда сработала бомба замедленного действия. Он боялся взять на себя ответственность за семью, постоянно ожидая последствий от контузий. Учителя в школе называли его фанатиком – человеком страстно влюблённым в искусство, отмечали, что он обладает большим влиянием на учеников. Письма ваши и телефонные разговоры были для отца лучом света. Он любил вас, своих сыновей, нежно, всей душой».

Через год, после смерти мужа, 14 февраля 2008 года, Тамара Ивановна тоже умерла от тяжёлой болезни. Подводя итог жизненного пути фронтовика, надо отметить, что последствия войны, не оставляли его в покое. Война снилась ему, преследовала, шла по пятам. Главная страница в его биографии – это участие в победе над фашизмом. Потомки никогда не забудут подвиги своих отцов и дедов, спасших мир от фашистской чумы.

Content

Сержпинский Сергей Николаевич Снайпер-инструктор

От автора

1 – Гости из Ленинграда

2 – Начало войны

3 - Сообщение о гибели Павлика

4 – Направление на фронт

5 – Знакомство с командиром полка

6 – На допросе у особиста

7 - Партийное собрание

8 – Красавица санинструктор

9 – Немцы перебежчики

10 - Неожиданная встреча

11 – В засаде с Чучей и Родионом

12 – Полк вышел к границе Восточной Пруссии

13 – В атаку ведёт генерал Галицкий

14 -Охота на кабана

15 – Поход в разведку с Винокуровым

16 – Норвежский нож и парабеллум

17 – Дважды мог погибнуть

18 - Меня приняли в партию

19 – Я расстрелял врага по приказу командира

20 - Бой за старинный замок

21 – Снайперская группа заблудилась

22- Поход за языком

23 – Уничтожил вражеского снайпера в городе Тапиау

24 – Уличные бои за город Тапиау

25 – Знакомство с немкой Мартой

26 – Гибель снайпера Морбидадзе

27 – Действия снайперов на подступах к Кёнигсбергу

28 - Новый командир 21-го полка

29 – Бой за паровозное депо на окраине Кёнигсберга

30 – Бой за пригород Кёнигсберга Розенау

31 – Сражения на улицах Кёнигсбеога

32 – Меня засыпало землёй и контузило

33 - Я попал в госпиталь

34 - Последние дни войны

35 – Окончание войны

Эпилог