Владимир Панин

Генерал Кинжал. Ленинградский меридиан

© Владимир Панин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Глава I. Представитель Ставки

Трудно выполнять свою работу в сложных и непростых условиях, но куда труднее выполнять чужие и непривычные для себя обязанности, к которым у тебя совершенно не лежит душа. И дело совсем не в том, что тебя точит червь сомнения, справишься или не справишься с полученным заданием. В первую очередь на тебя давит огромный груз ответственности за порученное тебе дело, а самое главное – за людей, попавших в твое подчинение.

Так думал генерал-лейтенант Рокоссовский, трясясь на штабной «эмке» по разбитым войной дорогам Волховского фронта, куда он был послан в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования по личному распоряжению Сталина.

Вылетев из Москвы на военном транспортнике под прикрытием истребителей в штаб командующего войсками Волховского фронта генерала Мерецкова, он совершил вынужденную посадку на запасном аэродроме из-за тумана, и теперь приходилось добираться до места на автомобиле.

Заступивший ему дорогу туман царил не только в воздухе, но и на земле, отчего автомобиль не мог разогнать скорость, рискуя налететь на встречный транспорт или полететь под откос в серую мглистую неизвестность.

Одним словом, было время подумать, чем, собственно говоря, Константин Константинович и занимался, не забывая при этом смотреть по сторонам. Хотя он и находился в тыловой полосе фронта, но война есть война, где никто, начиная от простого офицера связи и кончая представителем Ставки, не застрахован от всяких каверз и неожиданностей в виде встречи с вражеской разведывательной группой.

Спешно вызванный в Москву за новым назначением, генерал Рокоссовский полагал, что Верховный Главнокомандующий направит его на Юго-Западное направление, где советские войска под командованием маршала Тимошенко отступали под яростным натиском врага. С каждым новым днем интенсивность боев нарастала, и становилось очевидно, что именно юго-запад страны, а не Москва, как считала раньше Ставка, стал тем местом, где немцы начали свое главное стратегическое наступление летом сорок второго года. Под мощными ударами танковых соединений противника фронты Юго-Западного неудержимо отступали, заставляя Ставку отправлять для их спасения резервные дивизии, приготовленные для летнего наступления на иных направлениях.

Переброшенные в спешном порядке, они с колес вступали в ожесточенные и кровопролитные бои в районе Воронежа и Дона. Ценой больших потерь и усилий они задержали германские войска, рвущиеся к главной цели немецкого наступления – Сталинграду и Северному Кавказа, но это был временный успех. Враг продолжал наступать, и на фронте вновь наступали тяжелые времена, что по сложности и опасности положения не уступали лету и осени прошлого года, когда гитлеровцы неудержимо рвались к Москве.

Захваченные в конце июня 1942 года штабные документы противника дали советскому Генеральному штабу возможность увидеть лишь малую толику сложной мозаики замыслов немцев. Но и от того, что стало известно, волосы становились дыбом. По мнению исполняющего обязанности начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Василевского, главной целью немецкого наступления являлся захват нефтяных приисков Грозного и Баку, а также выход к Черноморскому побережью Кавказа и занятие портов Поти, Сухуми и Батуми.

В случае даже половинчатого исполнения этих планов можно было не сомневаться, что Турция забудет про свой нейтралитет и выступит на стороне Германии. Тогда СССР терял не только свой главный источник снабжения нефтью, но и один из путей, по которому в страну поступала основная часть военных поставок из Америки.

В этот непростой момент Сталин и принял у себя генерал-лейтенанта Рокоссовского, блестяще проявившего себя при обороне Севастополя. Молодой и талантливый генерал уверенно вошел в плеяду советских военачальников, которым предстояло сменить выдвиженцев Гражданской войны и, в конце концов, выиграть эту страшную войну.

С последней их встречи поведение хозяина кремлевского кабинета мало в чем изменилось. Несмотря на всю сложность положения под Воронежем и Ростовом, Сталин держался с гостем спокойно и уверенно, расточая привычное для важной встречи внимание и дружелюбие.

Едва Рокоссовский переступил порог кабинета, Верховный с радушной улыбкой подошел к генералу и тепло поздравил его с получением звания Героя Советского Союза. Затем учтиво усадил гостя в кресло и стал неторопливо и подробно расспрашивать о положении дел на Крымском фронте.

С прищуром глядя на потомка польских дворян, Сталин отчетливо видел, как изменился его собеседник. Сегодня перед ним сидел не просто генерал, которому вождь дал возможность проявить себя на поприще командующего фронтом, перед ним сидел человек, делами доказавший свою состоятельность как полководец.

– Вы хорошо проявили себя в Севастополе, товарищ Рокоссовский. Наша главная черноморская база, несмотря на все усилия немцев, устояла и продолжает прочно приковывать к себе вражеские дивизии, столь необходимые Гитлеру в его нынешнем летнем наступлении. В былые времена полководцу, добившемуся подобных успехов, полагались Георгий на шею или Владимир через плечо и громкое звание Севастопольский… – хитро усмехнулся вождь.

– Вы слишком высоко оцениваете мои личные заслуги перед страной, товарищ Сталин. Без четкой и грамотной работы работников штаба фронта и самоотверженной доблести рядовых защитников Севастополя, проявивших массовый героизм в борьбе с врагом, мне вряд ли удалось бы выполнить ваше поручение, – твердо заявил вождю Рокоссовский.

– Хорошо, оставим оценку ваших личных заслуг историкам, которые по прошествии лет будут по косточкам разбирать наши деяния. Скажите, как вы оцениваете положение наших войск в Севастополе и Керчи? Смогут они выдержать новое наступление противника, если оно случится в ближайшие недели или месяц?

– Несмотря на то что нам удалось не допустить полного захвата немцами Крыма, я расцениваю положение наших войск в Севастополе как откровенно сложное, товарищ Сталин. В их обороне есть одно очень уязвимое место в виде снабжения гарнизона людьми и боеприпасами, которое ведется главным образом по морю. Как показали прошедшие бои, их подвоз можно нарушить комбинированными ударами с моря и с воздуха, а затем путем непрерывных атак захватить ослабевший город. Пока с Севастополем не будет создано прочного сообщения по суше, эта угроза будет висеть над ним дамокловым мечом. Что же касается нового наступления немцев на Севастополь и Керчь, то в ближайшее время это вряд ли возможно. Согласно последним разведданным, Гитлер забрал из Крыма свою главную ударную силу – авиацию Рихтгофена. Крупных морских соединений, способных полностью блокировать Севастополь с моря, у немцев нет, а румынскому флоту это не под силу. Кроме этого, 11-я немецкая армия при штурме Севастополя понесла большие потери. Согласно данным разведки, пополнения, поступающие в Крым, в основном состоят из румын, которые, как известно, хорошие мародеры, но откровенно плохие вояки… – улыбнулся Рокоссовский.

– Верно, – согласился с ним Верховный Главнокомандующий. – Все свои силы немцы бросают в район Воронежа и Ростова с целью скорейшего выхода к излучине Дона и его низовью. Если генерал Голиков и маршал Тимошенко не смогут остановить их, создастся угроза как для Ставрополья и Кубани, так и для Севастополя и Керчи. Они в случае успешного наступления врага на Кавказ могут быть полностью отрезаны от главных сил фронта. Мы, конечно, побарахтаемся, постараемся остановить наступление гитлеровцев на Дону, но нельзя исключить и такого развития события. Что вы думаете по этому поводу?

Сталин требовательно посмотрел на Рокоссовского, ожидая конкретных предложений на высказанные им опасения, и генерал-лейтенант не оплошал. Без малейшей задержки, как будто только и ждал подобного каверзного вопроса, он подошел к расстеленной на столе карте и стал уверенно водить по ней карандашом, излагая свои соображения.

– В этом случае в первую очередь надо обратить внимание на отрезок полосы Темрюк – Крымское. Это направление наиболее опасное для баз снабжения наших войск в Керчи и Севастополе в случае прорыва немцев со стороны Ростова. Для защиты от танков и мотопехоты противника нужно создать участок прочной обороны с фронтом на север и опорой на Тамань и Новороссийск. Дальше к югу благодаря горам отражать наступление противника будет легче. Конечно, если немцы введут в бой свои горнострелковые соединения, возникнут дополнительные трудности, но и их можно нивелировать, заранее подготовив на этом направлении эшелонированную оборону.

– Хорошо, товарищ Рокоссовский, – кивнул головой Сталин, удовлетворенный четким и ясным ответом собеседника. – Я обязательно передам ваши соображения маршалу Буденному, чтобы он отдал приказ по скорейшему их созданию силами Закавказского фронта.

– Что, положение под Ростовом так плохо? – напрямую спросил вождя Рокоссовский, и тот не стал уходить от ответа.

– Сейчас там идут тяжелые и кровопролитные бои, с неясным исходом. Мы постоянно помогаем командующему фронтом живой силой и техникой, но, к сожалению, наши войска пока не могут остановить наступление врага на этом направлении. Если верить некоторым разведданным, достоверность которых вызывает определенное недоверие со стороны Генерального штаба, главным направлением немецкого удара этим летом является не Воронеж, не Ростов и не Москва. Гитлер намерен прорваться к Волге, захватить Сталинград, все нижнее Поволжье с Астраханью, занять Ставрополь и Кубань и, двигаясь вдоль Кавказа, взять под свой контроль грозненские и по возможности бакинские нефтяные промыслы.

Сталин говорил эти страшные слова спокойным, чуть бесстрастным голосом. В нем не было откровенного страха и волнения, но по блеску слегка прищуренных глаз и движениям пальцев, сжимающих пустую трубку, Рокоссовский догадывался, чего стоило вождю это внешнее спокойствие.

– Все ясно, товарищ Сталин, – сказал генерал, логично полагая, что сейчас ему будет предложено отправиться на Дон или Кубань для борьбы с наступающим врагом, однако Рокоссовский не угадал. У Верховного на него были иные планы.

– Это хорошо, что вам все ясно, товарищ Рокоссовский. Мы очень рады, что не ошиблись в вас, назначив по предложению товарища Мехлиса на пост командующего войсками Крымского фронта. Теперь за вас хлопочет другое высокопоставленное лицо, чей фронт остро нуждается в ваших полководческих способностях и таланте, – сдержанно усмехнулся Сталин, вспомнив недавний разговор по ВЧ с Ленинградом, в котором руководство осажденного города на Неве просило о скорейшем начале прорыва блокады. – Этим лицом является член Политбюро ЦК ВКП(б) товарищ Жданов, и Ставка решила удовлетворить его просьбу.

Объявив о новом назначении Рокоссовского, вождь принялся неторопливо набивать табаком трубку, ожидая от собеседника проявления несогласия по поводу принятого Ставкой решения, однако Рокоссовский молчал, и это откровенно порадовало Сталина. В его понятии человек, сумевший отстоять от врага Севастополь, имел моральное право обжаловать свое новое назначение, но генерал не проронил ни слова.

– Вас что, нисколько не удивляет ваше новое назначение? – прищурившись своими тигриными глазами, полюбопытствовал Сталин.

– Конечно же удивляет, товарищ Сталин, но я привык сражаться там, куда меня направляет Родина, – просто и коротко ответил Константин Константинович, чем ещё больше расположил к себе вождя советского народа.

«Молодец, хорошо держится», – подумал про себя вождь, неторопливо раскуривая свою знаменитую трубку, после чего стал неторопливо вводить генерала Рокоссовского в курс событий на северном участке советско-германского фронта.

– Как вы знаете, осенью прошлого года мы сумели остановить врага у порога города Ленина, но вот прорвать его блокаду у нас, к сожалению, не получилось. Ни осенью прошлого года, ни зимой и ни весной этого года, хотя генералы Федюнинский, Хозин и Мерецков очень старались. Иногда казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и блокада будет прорвана и город будет спасен от тех ужасов голодной смерти, на которую обрекли его гитлеровские мерзавцы, но увы… – с горестным вздохом констатировал Сталин и на секунду замолчал. По его лицу было видно, что с блокадой Ленинграда у Сталина связаны какие-то личные переживания, ставящие освобождение города на Неве чуть выше остальных военных проблем.

– Не буду скрывать, что мы посылаем вас на очень важный и трудный участок советско-германского фронта. Важный потому, что каждый день продолжения блокады Ленинграда – это десятки и сотни жизней людей, гибнущих не только от бомб и снарядов озверевших гитлеровцев, но и от тотальной нехватки продовольствия. За прошедшую зиму только от голода и холода в Ленинграде умерло почти четверть миллиона человек, и если блокада не будет снята к зиме, население города сократится ещё настолько же, если не больше. К сожалению, те пути подвоза грузов, что мы смогли на сегодняшний день создать, не позволяют нам доставить в город продовольствие в полном объеме, равно как и провести из него эвакуацию женщин, детей, больных и раненых.

Рокоссовскому было хорошо видно, что Сталину неприятно говорить об этом горьком факте, который, несмотря на все предпринимаемые им усилия, так и не был исправлен, и он ведет разговор об этом только для того, чтобы собеседник лучше понял весь ужас жизни осажденного города.

– Что касается положения дел на сегодня, то оно вам в общих чертах должно быть известно. Фашисты смогли не только остановить наступление войск Волховского фронта на Любань, но и окружили и разбили 2-ю ударную армию генерала Власова. Несмотря на все усилия командования фронта, из вражеского кольца смогла пробиться только малая часть сил 2-й ударной. Остальные либо погибли, либо сдались в плен. Местонахождение командующего армией генерала Власова уточняется, но скорее всего, он попал в плен к немцам.

Услышав о возможном пленении командарма, Рокоссовский напрягся, интуитивно чувствуя, куда может свернуть начавшийся разговор, но вождь не стал развивать эту тему. Человек, прошедший испытание «крымской мясорубкой», по мнению Сталина, не нуждался в дополнительном внушении.

– Ставка хорошо понимает всю сложность сложившегося положения вокруг Ленинграда. Войска двух фронтов с начала года вели непрерывные бои, но так и не смогли добиться стратегического успеха. В результате этого силы фронта истощены. Люди устали от боев, запас боеприпасов сократился, а часть техники уничтожена или вышла из строя.

В сложившейся обстановке не может быть и речи о проведении нового наступления с целью полного снятия блокады и восстановления прямого железнодорожного сообщения с Ленинградом через станцию Мга. Самое разумное в этой ситуации – это взять паузу, поднакопить силы и с наступлением зимы ударить вновь, однако осажденный город не может ждать. Не могут ждать старики и дети, женщины и раненые, все те, кого безжалостно душит костлявая рука голода, организованного фашистами. Поэтому принято решение попытаться прорвать блокаду города вдоль Ладожского озера и тем самым хоть немного, но облегчить тяжелое положение осажденных ленинградцев.

Сталин встал и подвел Рокоссовского к столику, на котором лежала нужная ему карта Ленинградского и Волховского фронтов с нанесенной на ней последней обстановкой.

– Самый краткий и простой способ прорвать оборону – это нанести по врагу встречный удар силами двух фронтов со стороны Шлиссельбурга и Липок, – вождь ткнул тупым концом карандаша в карту. – Однако, как показывает жизнь, краткий и простой путь не всегда бывает верным и правильным. Противник создал в этих направлениях прочную разветвленную и эшелонированную оборону и, благодаря небольшому расстоянию, имеет возможность в случае необходимости быстро подтянуть дополнительные силы к местам наступления наших войск. И вместо быстрого прорыва блокады есть вероятность возникновения позиционной войны, чему очень способствуют местные природные условия. Что касается состояния наших войск на Ленинградском направлении, то оно далеко не блестящее. В предыдущих боях с противником Ленинградский фронт полностью исчерпал свои наступательные возможности, и рассчитывать на полноценный удар с его стороны не приходится. Таким образом, вся тяжесть по предстоящему прорыву блокады ложится на войска Волховского фронта, но они понесли серьезные потери в живой силе и технике при попытке прорыва окружения 2-й ударной армии.

В связи с непростой обстановкой в излучине Дона и в районе Ржева Ставка не сможет помочь фронту резервами, необходимыми для достижения численного перевеса над врагом в живой силе и технике при наступлении. При проведении операции Волховский фронт будет иметь возможность нанесения только одного удара по обороне врага, который должен привести к прорыву и снятию блокады Ленинграда. Для нанесения новых ударов сил и возможности у него не будет.

Вождь положил карандаш на карту и жестом предложил генералу вернуться в кресло за столом для заседаний. Пока Рокоссовский шел к нему, Сталин окинул его спину внимательным цепким взглядом, как бы решая для себя, по силам ли его собеседнику решение подобной задачи.

С болезнью маршала Шапошникова и его отставкой с поста начальника Генерального штаба в отношениях Сталина с военными была пройдена важная веха. Старые кадры, вместе с которыми вождь встретил войну и худо-бедно смог пережить катастрофу второй половины сорок первого года, стали неудержимо уходить с арены событий.

Маршалы Ворошилов, Буденный, Кулик, Шапошников по тем или иным причинам покинули свои высокие командные посты. Из предвоенных «стариков» ещё держался Тимошенко, но с наступлением нового, 1942 года госпожа Фортуна отвернулась и от него. Маршал терпел одно поражение за другим, и участь его была предрешена. Наступала пора смены кадров, открывавшая дорогу наверх представителям другого поколения военных.

Они, так же как и уходящие военачальники, участвовали в Гражданской войне, но не командовали фронтами и армиями, а сражались рядовыми или в качестве младшего командного состава. Их было много, все они были разными, и Сталин энергично вел среди них поиски людей, способных успешно воевать в новых условиях войны.

Благодаря его усилиям уже поднялись звезды генералов Жукова и Конева. Начали свое восхождение генералы Василевский, Антонов, Штеменко. Блеснули своими талантами генералы Черняховский, Говоров, Малиновский, Гречко, но были и такие, что, получив от Верховного Главнокомандующего возможность проявить себя на высоких должностях, по тем или иным причинам не смогли оправдать его надежд. Ими оказались генералы Кузнецов, Пуркаев, Хозин, Болдин и многие другие.

Константин Рокоссовский впервые попал в поле зрения Сталина, когда под Смоленском из разрозненных соединений Западного фронта сумел создать «боевую группу», сыгравшую важную роль в срыве германского блицкрига в июле сорок первого года. Затем было успешное командование 16-й армией в битве за Москву и более чем удачный дебют на посту командующего Крымским фронтом.

Видя в молодом генерале незаурядную личность и талантливого командира, Сталин решил использовать его боевые способности на Ленинградском направлении, ставшем камнем преткновения для других выдвиженцев вождя. Зная сложности, которые могли возникнуть перед Рокоссовским на этом пути, он решил повысить статус генерала, дав ему большие права и вместе с тем большую ответственность. Рокоссовский должен был отправиться к месту своей новой службы в качестве представителя Ставки.

В подобном решении вождя была не только забота о своем выдвиженце, но и желание, чтобы генерал на себе почувствовал всю «прелесть» этого статуса. Те, кому это было положено по службе, доносили вождю, что военные негативно отзываются о представителях Ставки на фронтах, считая их некомпетентными «надсмотрщиками» за их деятельностью, присланными сверху.

– Мы сняли с поста командующего Ленинградским фронтом товарища Хозина и заменили его генералом Говоровым. Он хорошо показал себя в боях под Москвой. Будем надеяться, что он хорошо справится на посту командующего фронтом, однако для вхождения в курс дел ему нужно время, которого, как всегда, у нас нет.

Сидя за столом, Константин Рокоссовский внимательно смотрел на Сталина, который в отличие от него не сел на стул, а медленно стал расхаживать вдоль стола, держа в полусогнутой левой руке потухшую трубку. Вождь говорил неторопливо, как бы доверительно обсуждая с гостем существо вопроса, для решения которого его и пригласил к себе в кремлевский кабинет.

– К деятельности командующего Волховским фронтом генерала Мерецкова у нас нет серьезных претензий, – специально подчеркнул Сталин, полагая, что Рокоссовский наверняка знает о месячном аресте командующего фронтом в самом начале войны. Тогда некоторые из военных, арестованных перед самой войной и затем расстрелянных в октябре сорок первого года, дали на него показания, и дознаватели Лаврентия Павловича Берии не могли пройти мимо них. Генерал армии Мерецков был арестован, но вмешательство в дело маршала Шапошникова вернуло его в действующую армию.

– Он неплохо показал себя в сражении за Волхов и Тихвин, удачно начал наступление на Любань и, по заключению специальной комиссии, сделал все возможное для вывода частей 2-й ударной армии из окружения. Сейчас он занят подготовкой операции по прорыву блокады, однако у нас нет твердой уверенности, что он сможет сделать все возможное и невозможное для выполнения этой важной задачи. Мы считаем, что в этом ему будет очень полезна помощь такого хорошего специалиста, как вы, товарищ Рокоссовский. Поэтому Ставка назначает вас своим представителем на Ленинградском направлении.

Сталин сделал паузу, внимательно посмотрел на Рокоссовского в ожидании его реакции на сказанные слова, и на этот раз она последовала незамедлительно.

– Меня представителем Ставки?! Не знаю, справлюсь ли я на этом высоком посту, товарищ Сталин! – искренне удивился генерал, чем откровенно позабавил вождя.

– Почему не справитесь? Должны справиться. Вон в Крыму как командующий войсками фронта справились, а под Ленинградом как представитель Ставки и не справитесь… – Сталин непонимающе пожал плечами и повел рукой с трубкой.

– Однако это так неожиданно. Я – представитель Ставки. У меня нет опыта работы на этом посту, – заикнулся было Рокоссовский, но вождь моментально прервал его вопросом в лоб.

– Вы хотите, чтобы мы назначили вас на место генерала Мерецкого?

– Нет, но…

– Вот и прекрасно, – решительно отрезал вождь. – Ставке лучше знать, кого ставить своим представителем на столь важное направление, как Ленинград, товарищ Рокоссовский. То, что сомневаетесь, это, конечно, хорошо, но нужно всегда помнить, что не боги горшки обжигают, а люди. Кроме того, мы все время будем наблюдать за вами и в случае чего подскажем и поможем.

– Спасибо за высокое доверие, товарищ Сталин. Приложу все усилия, чтобы его оправдать… – Рокоссовский начал вставать из-за стола, но вождь быстрым жестом усадил его обратно.

– Будем считать вопрос о вашем назначении решенным. Вам следует отправиться к товарищам Мерецкову и Говорову. Посмотреть, как у них обстоят дела, оценить сложившую обстановку и дать Ставке свою оценку положения на фронтах. Ознакомьтесь с планом генерала Мерецкова по предстоящей фронту операции и доложите нам свое о нем мнение. Вполне возможно, что с чем-то из предложенного командующим фронтом вы не согласитесь. Мы будем рады услышать вашу оценку сил фронта, ваше мнение о плане операции и ваши по ней предложения, – с нажимом произнес вождь.

– Зная вас как грамотного человека, мы нисколько не сомневаемся, что все ваши замечания будут иметь под собой не личное субъективное мнение, которое должно понравиться начальству, а взвешенный и всесторонний анализ. Хочу также заверить вас, что без вашего согласия Ставка и Генеральный штаб не дадут добро на проведение операции по снятию блокады.

Внимательно слушая Сталина, Рокоссовский делал какие-то наброски на странице одного из блокнотов, лежавших на столе напротив каждого стула. Наблюдая за поведением собеседника, вождь обрадовался, что не ошибся в своем выборе. Улыбаясь, он подошел к генералу, который уже думал о том, что нужно сделать по решению поставленной перед ним задачи.

– Для успешного выполнения порученного дела мне понадобятся люди, на которых я могу полностью положиться… – обращаясь к своему собеседнику, Рокоссовский не просил и не требовал, а твердо и деловито ставил перед вождем условия, чем только его обрадовал. Сталин всегда считал, что уверенность в своих силах – залог грядущего успеха, и всегда был готов поддержать любые просьбы своих выдвиженцев.

– Как представитель Ставки, вы может взять себе в помощники кого угодно и сколько нужно, как из числа военных и гражданских специалистов Ленинградского направления, так и с других фронтов и округов. Даже, если надо, из Забайкальского или Дальневосточного округа. Вы там скажите, и всех необходимых вам людей доставят, куда будет нужно. – Сталин ткнул трубкой в сторону приемной.

– Тогда у меня все, товарищ Сталин, – решив для себя главный вопрос, привыкший работать со своей командой помощников и единомышленников Рокоссовский встал со стула. – Разрешите идти?

– Идите, товарищ Рокоссовский. Мы очень на вас рассчитываем и ждем от вас так нужного всем нам результата… – Вождь пожал руку назначенцу и доверительно коснулся пальцами его плеча, что считалось знаком расположения. – Самолет в ставку Мерецкого будет готов к вечеру, и у вас есть время, чтобы встретиться с семьей, – Сталин указал трубкой в сторону приемной. – Машина ждет вас у подъезда. Счастливого пути.

Тронутый подобным вниманием к себе, Рокоссовский не смог полностью совладать со своими эмоциями. Сосредоточенное за все время беседы лицо генерала предательски дрогнуло, и, стремясь скрыть нахлынувшие на него чувства, он вытянулся в струнку перед вождем.

– Большое спасибо, товарищ Сталин, – поблагодарил Рокоссовский Верховного Главнокомандующего и, получив одобрительный кивок головой, повернулся через левое плечо и покинул кабинет.

В приемной его выхода ожидали Василевский и Штеменко с последними данными о положении на фронтах. Лица их были напряжены и суровы, что говорило само за себя, однако не это поразило Рокоссовского. Вдоль стены сидело несколько человек, одетых в форму царской армии с золотыми погонами на плечах. Выглядело это столь необычно и даже неправдоподобно, что Рокоссовский не мог удержаться от вопроса.

– Что это? – обратился он к секретарю Сталина Поскребышеву, подавая ему список необходимых ему на Волховском фронте командиров.

– Образцы новой формы, – важно ответил тот, чем вызвал у генерала сначала откровенное удивление, а затем и восхищением Верховным. Заниматься образцами новой формы в столь сложное и напряженное время мог только человек, полностью уверенный в себе и неизбежной победе над врагом.

Все это Константин Рокоссовский тщательно перебирал в своей памяти, готовясь приступить к выполнению поставленной Сталиным перед ним задачи в столь непривычном для себя статусе представителя Ставки. Ни он, ни пославший его под Ленинград Верховный не знали, что в далекой от Москвы Восточной Пруссии вождь германской нации уже принял окончательное и бесповоротное решение по поводу судьбы города на Неве.

В тщательно охраняемом легендарном «Вольфшанце» Гитлер подписал специальную директиву для командующего группой армий «Север» Георга Кюхлера, недавно получившего за разгром 2-й армии Власова звание генерал-фельдмаршал. Она предписывала группе армий «Север» «до окончания лета сорок второго года взять штурмом город Петербург и установить по суше полномасштабную связь с войсками финского маршала Маннергейма».

По воле фюрера, считавшего себя способным к контакту и управлению потусторонними силами, предстоящая операция первоначально получила название «Волшебный огонь», но затем оно было изменено на «Северное сияние». Согласно плану операции, разработанному специалистами из ОКХ[1], предусматривалось прорвать немецкими войсками оборону Ленинградского фронта к югу от города и, соединившись с застрявшими на линии Сталина финнами, взять Ленинград в полное кольцо блокады. После чего немцы предполагали войти в город с востока, не встречая серьезного сопротивления.

Предстоящая операция была важной составляющей знаменитой директивы № 45, которая определяла всю немецкую стратегию на лето 1942 года. Сознательно отказавшись от активных действий в направлении на Москву, но дав возможность генералу Моделю проводить военные операции отвлекающего характера, Гитлер сосредоточил все свое внимание на севере и юге Восточного фронта, где германское оружие должно было одержать решающие победы.

На юге под командованием фельдмаршала фон Бока уже началось претворение в жизнь замыслов фюрера по проведению летней кампании сорок второго года, войска приступили к проведению операции «Блау», и начало этого наступления было вполне успешно. Что касалось севера, то затяжная ситуация вокруг Любанского выступа серьезно спутали карты Георгу Кюхлеру. Для отражения весеннего наступления 2-й ударной армии Советов было потрачено много сил и средств, и поэтому наступление на Петербург откладывалось на конец августа – начало сентября.

Первоначально для наступления на севере предполагалось использовать подразделения 11-й армии генерала Манштейна. Однако после неудачных действий в Крыму Кюхлер уже не мог рассчитывать на значительное пополнение своих сил.

Чтобы как-то компенсировать возникшую недостачу войск, было решено передать в распоряжение фельдмаршалу две дивизии, переброшенные из Франции и Австрии, а также все иностранные добровольческие подразделения войск СС. В их состав входили испанская «Голубая дивизия», боевые соединения СС, состоявшие из бельгийцев, голландцев, норвежцев, датчан, а также венгерская и словацкая дивизии. Все они в основном выполняли карательные функции по охране фронтового тыла от нападения партизан, но теперь наступило время пролить на фронте свою кровь ради интересов великой Германии.

В эти непростые и напряженные июльские дни обе стороны собирались нанести свой удар по противнику, чтобы окончательно разрешить проблему с Ленинградом. У каждой из них были силы и средства для реализации своих планов, но их количество не гарантировало им полный и быстрый успех. Предстояла кропотливая подготовка к схватке, в которой всё зависело от умения и храбрости солдат и их командиров, на чьи плечи, как обычно, ложился главный груз по претворению в жизнь планов верховного командования.

Глава II. Георгий Владимирович и Василий Иванович

Встречи с командующим Волховским фронтом генералом армии Мерецковым Константин Константинович ждал с определенным напряжением и опасением в душе. В некотором плане его чувства были сходны с чувствами больного, сидящего под дверью врача-стоматолога, когда ноги упрямо не хотят идти в кабинет, а голова понимает, что это нужно сделать.

В том, что Кирилл Афанасьевич встретит представителя Ставки отнюдь не с распростертыми объятиями, Рокоссовский был уверен ещё в Москве, когда садился в самолет. И дело тут было совсем не в нынешнем положении Константина Константиновича. Любой командующий фронтом видел в посланце из Москвы не столько помощника общему делу, сколько проверяющего и информатора. Недремлющее «око государево», что по своей сущности должно было обязательно найти ошибки и недочеты командования, публично указать на них и письменно доложить о них наверх, чем оправдать свое присутствие на фронте.

Перед войной восхождение по карьерной лестнице генерала Мерецкова мало чем отличалось от карьеры героя Халхин-Гола генерала Жукова. За Финскую войну, несмотря на допущенные ошибки в ходе боев, обернувшиеся серьезными людскими потерями, он получил звания Героя Советского Союза и сменил на посту начальника Генерального штаба маршала Шапошникова. При переаттестации, произошедшей в результате введения генеральских званий, Мерецков получил звание генерала армии, выше которого был только один маршал Советского Союза.

В январе сорок первого он уступил свое высокое место более хваткому и напористому Жукову, но это совершенно не означало опалу в отношении его со стороны Сталина. Мерецков не был отправлен на внутренний военный округ, как обычный «штрафник», а был оставлен в Москве. Ему было поручено составление мобилизационного плана на случай войны с Германией, воевать с которой высшее руководство стало готовиться сразу после стремительного разгрома немцами Франции.

Предвоенные аресты генералов стоили Мерецкову карьеры. Слова, сказанные им в задушевной беседе, что в случае победы немцев хуже не будет, а также многочисленные разоблачительные материалы о связи с делом Тухачевского сделали генерала гостем кабинетов следователей НКВД.

Аккуратно подшитый и подколотый материал позволял расстрелять генерала как «врага народа», но Сталин посчитал все это злостным наговором, и Кирилл Афанасьевич был отправлен на фронт. Там он кровью и потом искупил ошибки, допущенные при составлении мобилизационного плана и из-за своего длинного языка.

Неудачное проведение Любанской операции и попытки деблокировать 2-ю ударную армию были в основном на совести Мерецкова, и хотя Москва не сделала по ним серьезных оргвыводов, комфронта чувствовал себя не в своей тарелке. Он никак не мог позабыть, как в тот момент, когда наступление на Любань выдохлось, на должность командующего 2-й армии был прислан генерал-лейтенант Власов. Он отличился в битве за Москву, чувствовал поддержку Верховного и открыто говорил, что в скором времени разорвет блокаду Ленинграда и станет командующим войсками фронта.

Тогда судьба всё расставила по своим местам. Власов оказался главным козлом отпущения в провале операции, но теперь Москва присылает Мерецкову другого генерал-лейтенанта и с куда большими полномочиями. За его плечами была не только оборона Москвы, но и успешные действия по защите Керчи и Севастополя, и значит, он имеет право грозно стучать кулаком по столу, указывать генералу армии на его ошибки и по делу и без дела кивать на Ставку.

Тот же факт, что Рокоссовский, подобно Мерецкову, был гостем в кабинете следователя НКВД и был благополучно освобожден, никакой роли в отношениях между генералами не играл. Ибо почти каждый военный, прошедший подобное испытание, искренне считал, что именно с ним произошла трагическая ошибка, а все остальные были арестованы исключительно по делу.

Предчувствия не обманули Рокоссовского. При его появлении в штабе фронта он сразу ощутил напряженность, исходившую от командующего. Она проявлялась в колючем взгляде, в напряженной позе, в которой застыл Мерецков, едва он переступил порог его кабинета.

– С чем пожаловали к нам, товарищ Рокоссовский? – сдержанно поинтересовался у гостя комфронта. Обмениваясь рукопожатием с «варяжским гостем», он эффектно сверкнул созвездием своих пяти звезд в петлицах. На новеньком, с иголочки, мундире они гордо блистали по сравнению со скромными, потускневшими от походной жизни петлицами Рокоссовского. Вызванный в Москву прямо с севастопольских передовых, он не имел времени и возможности привести свою форму в товарный вид.

– Ставка прислала меня в качестве координатора подготовки и проведения операции по снятию блокады Ленинграда силами двух ваших фронтов. Москва придает предстоящему наступлению большое значение и высказывает надежду, что до наступления осенних дождей сухопутная связь с Ленинградом будет установлена.

– Если хотите, генерал-майор Стельмах немедленно введет вас в курс наших планов по освобождению Ленинграда, – важно произнес Мерецков, но гость любезно отказался от этого предложения.

– Благодарю вас, Кирилл Афанасьевич. Товарищ Сталин просил меня как можно быстрее ознакомиться с положением дел на вашем фронте. Благодаря материалам, полученным мною в Генеральном штабе, обстановка в общих чертах мне ясна и понятна, однако хотелось бы уточнить её непосредственно на месте.

Рокоссовский говорил прямо и открыто, искренне считая, что бумаги бумагами, а для получения всесторонней картины положения на фронте посещение передовой необходимо. Это было для Константина Константиновича непреложной аксиомой, но именно это стремление генерала узнать правду из первых рук моментально насторожило Мерецкова.

«Этот ещё похлеще Власова будет. Сразу бросился раскапывать все наши ошибки и недочеты, прикрывшись статусом представителя Ставки. Недаром Мехлис на него Запорожцу такое хвалебное письмо прислал. Чует мое сердце, хлебнем мы с ним неприятностей», – подумал про себя комфронта, стараясь при этом сохранить невозмутимость на лице.

– Что, даже обедать не станете? – обиженным голосом добропорядочного хозяина спросил Мерецков. – У нас все готово для дорогих гостей.

Константин Константинович не был большим любителем застолья в военное время, ставя во главу угла выполнение порученного ему дела. Однако долгая дорога и усталый вид адъютанта полковника Максименко заставили его принять предложение Мерецкого.

Обед, которым комфронта угостил своих гостей, по временным параметрам можно было смело отнести к обеду по-английски, ибо на дворе стоял поздний вечер. Знаменитые белые ночи хотя уже подходили к своему концу, ещё давали стойкий серый полумрак, и Рокоссовского подмывало немедленно отправиться на передовую, но генерал не стал лезть в бутылку. Отдав должное повару командующего, он пригласил начштаба Стельмаха на беседу для уточнения обстановки.

Столь необычное желание гостя не вызвало у начальника штаба фронта особой радости. Он, так же как и командующий, считал, что присланный из Москвы «варяг» будет усиленно выискивать недостатки в его работе.

Нехорошие предчувствия Григория Давыдовича оправдались с первых минут разговора. Развернув карту Синявинского выступа и увидев на ней обозначение 26-го армейского корпуса вермахта, Рокоссовский попросил Стельмаха назвать командира корпуса, рассказать все, что известно о его боевом пути и командирских способностях, а также перечислить воинские соединения корпуса.

Столь, казалось бы, простой вопрос сильно озадачил начштаба фронта. Начальника корпуса генерала от артиллерии Альберта Вординга после яростного перебирания бумаг он назвал, а вот что-нибудь, характеризующее его как командира, сказать не смог, к удивлению Рокоссовского.

– Как же так, товарищ Стельмах? Вы воюете с Вордингом с января этого года, а ничего не знаете о нем как о командире. О его сильных и слабых сторонах, предпочтениях и предубеждениях при ведении боевых действий. Он что для вас – «Железная маска»?

– У нас, товарищ Рокоссовский, к сожалению, нет разведчика в штабе врага, который мог бы нас подробно информировать о послужном списке командующего немецким корпусом, – с откровенной обидой ответил начштаба, чем вызвал у Рокоссовского откровенное недоумение. Ему очень хотелось сказать, что для того, чтобы ответить на поставленные им вопросы, совсем не нужен агент в ближнем окружении врага. Достаточно проанализировать его действия по срыву Любанской наступательной операции. Но врожденный такт и сдержанность не позволили Константину Константиновичу это произнести.

– Хорошо, назовите боевые соединения противостоящего вам корпуса. Количество входящих в него дивизий? Их численный состав, кто ими командует, имеются ли в нем моторизированные соединения? – зашел к делу с другого конца Рокоссовский, но вновь ответ начштаба был далек от того, что он хотел услышать. С большим скрипом Стельмах назвал три пехотные дивизии, что, по данным разведки, входили в состав корпуса, но имена их командиров были неизвестны. Равно как и наличие в корпусе моторизованных соединений противника.

– Как давно проводилась разведка на участке 227-й пехотной дивизии противника? Неужели взятые в плен «языки» не назвали своего командира дивизии? – продолжал забрасывать вопросами начштаба Рокоссовский.

– Затрудняюсь сказать точно, товарищ Рокоссовский. Примерно недели три-четыре назад, где-то так, – выдавил из себя Стельмах.

– Но ведь это явно устаревшие данные. Собираетесь наступать, а не знаете силы противостоящего вам врага. Как давно вы были на передовой в районе предполагаемого нанесения главного удара?

– У нас для этого есть специальные офицеры, – с обиженной гордостью сказал генерал. – Они собирают нужные сведения, в случае необходимости назначают и проводят дополнительные разведывательные действия и докладывают мне и командующему.

– Все ясно… – вздохнул Рокоссовский, уже успевший оценить результативность подобных действий. Если офицеры были толковыми людьми, толк от их докладов был, он спасал множество человеческих жизней. А если офицеры в лучшем случаи были только хорошими исполнителями, тогда просто беда.

– Состояние разведки фронта меня полностью не устраивает. Для исправления ситуации необходимо провести срочный поиск «языков». Срок исполнения – недел, максимум полторы. Также необходимо подключить к разведке авиацию и обязательно установить на самолетах фотокамеры. Доклады летчиков – это хорошо, но необходимы конкретные подтверждения их слов. Все понятно?

– Так точно, – хмуро произнес Стельмах, записывая в блокнот распоряжения представителя Ставки.

– Вот и хорошо, а теперь давайте пробежимся по тем силам, что у вас есть… – предложил Рокоссовский, и тут дело пошло веселее. В отличие от сил противника, Стельмах хорошо знал свои собственные и отвечал на поставленные перед ним вопросы почти без запинки.

Московский гость не стремился поймать начштаба на неточностях и незнаниях. Он внимательно слушал собеседника, время от времени занося что-то в свой походный блокнот. К концу беседы обе стороны остались удовлетворены ею. Рокоссовский был доволен тем, что данные, полученные им в Москве, существенно не расходились с теми, что назвал ему начштаба. Стельмах был доволен тем, что проверка закончилась и можно было вытереть со лба противный пот, в который его вогнал проверяющий, но, как оказалось, это были только «цветочки».

На следующее утро, когда начштаба решил, что гроза миновала, «варяг» преподнес новый сюрприз. Рано утром, не ставя высокое начальство в известность, Рокоссовский отправился на передовую под охраной отделения автоматчиков. При этом место своего визита он выбрал не Гайтолово, где предполагалось нанести главный удар по врагу, а в район рабочего поселка № 8.

К несчастью для командира 365-го стрелкового полка подполковника Семичастного, никто из штаба фронта и дивизии не успел предупредить его по телефону о вояже нежданного гостя. Подполковник третий день предавался прелестям веселой жизни, закрывшись в блиндаже с фельдшерицей. На всякую попытку начштаба вернуть комполка к исполнению его прямых обязанностей он отвечал бранью, заставлял его пить вместе с ним водку, после чего прогонял из блиндажа к чертовой матери.

В то утро, когда нелегкая принесла генерала Рокоссовского в расположение штаба полка, разгул Семичастного уверенно набирал обороты. Комполка усиленно поправлял подорванное здоровье исходя из принципа лечения подобного подобным, и к моменту появления представителя Ставки он находился в скверном состоянии. Поэтому, когда адъютант доложил подполковнику, что из штаба к нему приехал неизвестный командир, Семичастный разразился бурной бранью и послал его по известному всем адресу.

Скажи адъютант, что за дверями блиндажа стоит генерал, да ещё из Москвы, комполка наверняка протрезвел бы хотя бы наполовину. Однако на Рокоссовском был изрядно потрепанный походный плащ, не позволивший никому разглядеть в нем большое начальство. Мало ли кто мог появиться на передовой в сопровождении боевого охранения в виде четырех солдат.

На повторный требовательный стук в дверь подполковник пришел в ярость и, схватив трофейный «вальтер», с громким криком «Так ты, гад, не уймешься!» выскочил наружу.

Неизвестно, чем могла закончиться встреча Рокоссовского с размахивавшим пистолетом комполка. Скорее всего, подполковника Семичастного застрелили бы приехавшие с генералом автоматчики, но Константин Константинович спас жизнь дебоширу. Смело шагнув навстречу с трудом стоявшему на ногах подполковнику, он громко крикнул ему: «Смирно!»

Требовательности и решимости в голосе Рокоссовского в этот момент хватило на десять генералов, отчего дебошир послушно опустил пистолет и даже сделал попытку вытянуться. Этого мгновения вполне хватило охране, чтобы подскочить к Семичастному и, вырвав оружие, скрутить его.

Событие было из рук вон выходящее. Подбежавший к блиндажу особист стал уверять генерала, что виновный будет наказан, но Рокоссовского это меньше всего интересовало. Вызвав трясущегося от страха начальника штаба, он приказал ему временно принять на себя обязанности комполка, а сам отправился в расположение одного из батальонов. Увиденное им безобразие со стороны командира полка заставляло думать Рокоссовского, что и в выбранном им батальоне он встретит нечто подобное. Принцип «каков поп, таков и приход», а также утверждение, что «рыба гниет с головы», во многих подразделениях РККА действовал четко. Однако батальон, в который направился генерал, видимо, был исключением из подобных правил, ибо в нем царил полный порядок.

Стоявший возле штаба батальона красноармеец, несмотря на сопровождение в виде автоматчиков, уверенно преградил дорогу Рокоссовскому. Вызванный же по его требованию комбат был трезв, опрятен, подтянут, и на груди его красовались винтовой орден Боевого Красного Знамени и такая же медаль «За отвагу».

– Командир батальона, капитан Петров Георгий Владимирович, – представился Рокоссовскому комбат, чьи черты лица свидетельствовали о его явном дальневосточном происхождении. Среднего роста, крепкий, он имел густые, коротко остриженные черные волосы, придававшие ему некоторое сходство с ежиком, но это нисколько не портило общего приятного впечатления.

Произношение комбата было чистым, без малейшего акцента, запинания или какого-либо говора, так, словно русский язык был его родным языком. Что касалось речи капитана, то она была правильной, выдавая наличие в его интеллектуальном багаже как минимум среднего образования.

Раскосые глаза смотрели на нежданного гостя требовательно и придирчиво, говоря, что их владелец – человек, привыкший отдавать приказы подчиненным и хорошо знающий себе цену. Одним словом, перед Рокоссовским стоял хозяин батальона не по должности, а по сути. Отлично знающий всю его внутреннюю жизнь, сильные и слабые стороны подчиненных и умеющий использовать их на благо общего дела.

Походный плащ Рокоссовского также не позволил комбату точно определить звание незнакомца, но по выправке и сопровождавшим его автоматчикам он без колебания отнес его к комсоставу.

– Прошу предъявить документы, товарищ командир… – Петров сдержанно козырнул и, положив руку на ремень, стал терпеливо ждать, пока Рокоссовский достанет из внутреннего кармана кителя удостоверение и развернет его.

– Представитель штаба фронта Рокоссовский Константин Константинович, – представился Петрову высокий гость, желая сохранить свое инкогнито, и комбат прекрасно его понял.

– Прошу в штаб, товарищ Рокоссовский, – Петров любезно указал гостю на дверь, а сам повернулся к часовому: – Продолжайте нести службу.

Сказано это было простым и будничным тоном, так, словно представители фронта приезжали к Петрову в батальон каждую неделю.

Оказавшись в добротно построенном блиндаже, Рокоссовский попросил комбата доложить обстановку на участке его обороны, и в ходе завязавшейся беседы генерал убедился в верности своего первичного впечатления. Капитан не только досконально знал положение дел в своем батальоне, но и имел хорошее представление о противостоявшем ему противнике.

На карте, представленной Петровым генералу, были нанесены не только передовые рубежи обороны врага с многочисленными огневыми точками, но и местонахождение второго рубежа немецкой обороны. Вместе с этим комбат рассказал, что противостоящие ему соединения 212-й пехотной дивизии вермахта занимают эти позиции с осени прошлого года и в своем составе имеют в основном средства огневой поддержки в виде минометов и артиллерии.

На вопрос гостя, откуда ему все это известно, Петров ответил, что эти данные получены в результате наблюдения за позицией противника, а также допроса взятых разведчиками пленных.

– А в штаб полка вы эти данные отсылали? – спросил Рокоссовский, хорошо помнивший, что на показанной ему в штабе полка карте четко нанесены были только передние траншеи противника, а все остальное – условно.

– Регулярно, товарищ генерал. Вот копия донесения, отправленного в штаб неделю назад… – комбат протянул Рокоссовскому вынутую из командирской сумки бумагу. При этом голос капитана звучал твердо и уверенно, а не заискивал, как это часто бывает у подхалимов при докладе высокому начальству.

– Все это хорошо, товарищ капитан, спасибо за службу, – сказал Рокоссовский, ознакомившись с донесением Петрова, – а теперь я хочу побывать на вашем наблюдательном пункте.

– Как скажете, товарищ генерал, – откликнулся на его слова комбат. – Только, пожалуйста, наденьте на себя плащ-палатку и каску. Фуражка у вас приметная, немецкие наблюдатели сразу заметят.

– Хорошо, давайте, – согласился Константин Константинович и, пока комбат доставал плащ-палатку, задал давно вертящийся у него на языке вопрос: – Давно воюете?

– С июля сорок первого, Псковский укрепрайон… – лаконично ответил Петров, не желая вдаваться в подробности.

– А за что орден?

– За Гвадалахару, – так же коротко ответил капитан и, протянув Рокоссовскому каску, сказал: – Идемте, товарищ генерал.

На наблюдательном пункте Петрова и в расположении его батальона Рокоссовский провел около двух часов, и за все это время у него не возникло ощущение того, что хоть в чем-то комбат не прав. Все сказанное капитаном в ходе наблюдения находило свое подтверждение.

Когда настало время уезжать, Рокоссовский неожиданно объявил Петрову свое решение относительно его командования в батальоне.

– В общем, так, товарищ капитан. Готовьтесь сдать батальон своему заместителю и отправиться в полк на должность начштаба.

– А как же майор Ерофеев? Что с ним случилось? – удивился Петров.

– Я назначил его на место подполковника Семичастного, отстраненного за неполное служебное соответствие… – не вдаваясь в подробности, пояснил Рокоссовский.

– Товарищ генерал, разрешите остаться на батальоне. Штабная работа не по мне, – попросил генерала Петров, чем вызвал у него недоумение.

– Почему у вас такое неправильное понятие о штабных работниках? По-вашему, там сидят одни бездельники и люди, не способные руководить войсками. Так?

– Никак нет, товарищ генерал. Штаб – это важный командный орган, призванный проводить всестороннее управление войсками, под руководством которого они должны громить врага и одерживать победу, – браво, как на экзамене, отрапортовал Петров.

– Что вы закончили? Какое у вас военное образование?

Для участника Гражданской войны комбат был молод и, значит, свои университеты явно проходил в мирное время.

– Только Академию имени товарища Фрунзе, – глядя мимо плеча Рокоссовского, доложил капитан.

– Так какого черта вы мне тут балаган в отношении штабной работы развели! Постыдитесь, товарищ капитан, – обиделся на собеседника Константин Константинович.

– Потому что хорошо знаю штаб нашего полка, товарищ генерал, – честно признался генералу Петров. – Спасибо за доброе слово, но всем будет лучше, если я останусь в батальоне.

Комбат тонко намекал генералу на толстые обстоятельства, но Рокоссовский был неумолим.

– Как представитель Ставки Верховного Главнокомандования я приказываю вам немедленно сдать дела и отправиться вместе со мной в штаб полка. А в отношении ваших опасений можете быть спокойным. Я здесь у вас буду долго. Все ясно? Вот и прекрасно, выполняйте приказ.

Все, что осталось за скобками этого разговора, очень быстро прояснилось в штабе полка, куда Рокоссовский специально заехал, чтобы объявить свое решение. Там уже был дивизионный особист майор госбезопасности Грушницкий, приехавший расследовать инцидент с Семичастным. Когда Рокоссовский упомянул имя комбата Петрова, он чуть было не подпрыгнул со стула.

– О ком вы говорите, товарищ генерал-лейтенант? – озабоченно спросил Рокоссовского особист голосом человека, желающего уберечь начальство от непоправимой ошибки. – Капитан Петров груб, заносчив и к тому же ещё и трус. В июле прошлого года за устранение от руководства вверенного ему полка приказом командира дивизии он был понижен в звании с майора до капитана.

– Комбат Петров не производит впечатления человека, способного устраниться от руководства, и тем более он совершенно не похож на труса, – решительно заявил Рокоссовский. – На чем были основаны предъявленные Петрову обвинения? Кто дал против него показания?

Генерал требовательно посмотрел на особиста, хорошо зная, как быстро и порой ошибочно принимались решения в отношении людей в июле сорок первого года.

– Против Петрова свидетельствовал его заместитель подполковник Шляпкин, – выдавил из себя Грушницкий, хорошо понимая, куда клонит представитель Ставки.

– И что Шляпкин? Занял место Петрова?

– Да, он был назначен на его место, но не успел вступить в командование. Пропал без вести под Сольцами.

– И что Петров? Снова устранился от руководства? – продолжал задавать вопросы Рокоссовский, интуитивно чувствуя слабость позиции особиста.

– Полк под руководством Петрова принял участие в нанесении контрудара по немцам, а после боев его остатки были отправлены на переформирование. За бои под Сольцами капитан Петров был представлен к ордену Красного Знамени, но командование изменило представление на медаль «За отвагу», – беспристрастно доложил вместо Грушницкого Ерофеев. – К тому же один из окруженцев, сержант Шарофеев, дал показания, что подполковник Шляпкин добровольно сдался в плен к немцам.

– Так почему же Петров до сих пор не восстановлен в звании и должности? Или за ним есть ещё прегрешения? – учтиво поинтересовался у особиста Рокоссовский.

– Его показания никто из окруженцев не смог подтвердить, да и сам сержант был убит через три дня шальным снарядом, – спокойным голосом ответил Грушницкий, давно уже для себя решивший вопрос с Петровым.

– Ну что же, мне все ясно. Александр Евсеевич, – обратился Рокоссовский к исполняющему обязанности комполка майору Ерофееву, – подготовьте приказ на Петрова, под мою личную ответственность. Честь имею.

Когда Рокоссовский вернулся в штаб фронта, командарма было не узнать. Он был во всем согласен с генерал-лейтенантом и заверил, что все выявленные им недостатки в ходе беседы с генералом Стельмахом будут устранены точно в назначенный им срок. Подобная метаморфоза со стороны Мерецкого была вполне объяснима и логична. При правильном и грамотном раздутии дела подполковника Семичастного этот случай мог дорого стоить командующему войсками фронта, но представитель Ставки не предпринял ни малейшей попытки сколотить для себя на этом деле капитал.

В рапорте, направленном на имя Сталина, к огромной радости Мерецкова, о нападении на Рокоссовского не было ни слова. Представитель Ставки ограничился замечанием об отсутствии на фронте хорошо налаженной разведки, указывал сроки исправления этой проблемы и извещал о своем намерении немедленно отбыть в Ленинград.

Командующий фронтом был очень рад отделаться «малой кровью» за прегрешения своих подчиненных и с радостью предоставил Рокоссовскому транспортник и истребительное прикрытие. В воздухе над Ладогой постоянно барражировали немецкие и финские самолеты, и подобная мера была необходима.

Ленинград, в отличие от Волхова, встретил Рокоссовского ясной погодой. Самолет представителя Ставки удачно миновал водные просторы Ладоги и благополучно приземлился на аэродроме. Там генерала уже ждала присланная из Смольного машина, но быстро добраться до штаба фронта Рокоссовскому не удалось. Едва он въехал в город, как начался мощный артобстрел немецкими осадными батареями жилых кварталов Ленинграда.

Выполняя приказ фюрера по уничтожению оплота «большевистской заразы» на Балтике, бравые канониры 18-й армии методично разрушали дома мирных горожан. Используя в качестве ориентира высокий купол Исаакиевского собора, немецкие осадные батареи целенаправленно вели огонь по городским кварталам, стремясь сломить волю осажденных ленинградцев. Желая если не принудить их к бунту против властей, то хотя бы сократить численность потенциальных защитников города.

Приученный к регулярным обстрелам и бомбежкам со стороны противника, при первых разрывах снарядов шофер, перевозивший Рокоссовского, проворно загнал автомобиль в один из городских дворов и проводил высоких гостей в ближайшее бомбоубежище.

Появление военных не вызвало большого интереса среди посеревших и осунувшихся от блокадных невзгод ленинградцев. Для них это было привычным явлением. Сколько их перебывало в убежищах, находясь в кратковременном отпуске, так как расстояние от передовой до тыла измерялось сотнями метров и длиной кварталов, трудно было сказать. На них уже не смотрели с надеждой на скорое освобождение от блокады. Военные стали простыми людьми, делавшими свой нелегкий труд, равно как те, кто стоял у станков на заводах или трудился в больницах и госпиталях города.

Единственная, кто обратил внимание на Рокоссовского и его спутников, была маленькая девочка, смело подошедшая к нему, невзирая на грозный вид генеральского ординарца Божичко. Блокада наложила и на её облик свой губительный отпечаток, и генералу было трудно определить, сколько девочке лет. Возможно, ей было пять, шесть, а то и все восемь или даже девять лет. В условиях постоянного голода дети плохо растут.

Единственное, что осталось неподвластным страшным лишениям блокады, был голос ребенка. Он был звонок как колокольчик, по-детски открытый, доверчивый, и когда девочка заговорила, Рокоссовский сразу вспомнил свою дочь. Так разительно были похожи их голоса, или ему просто казалось, что они похожи. После долгого пребывания на переднем крае, где смерть постоянно смотрит тебе в глаза, встреча с маленьким ребенком всегда рождает воспоминания о недавнем прошлом.

– Дяденька военный, а вы немцев прогоните? – спросил ребенок, с интересом разглядывая сидящего у стены Рокоссовского. Из всех военных она выбрала именно его, безошибочно определив по его лицу доброго человека.

– Прогоним. Обязательно прогоним, девочка, – без малейшей задержки пообещал он и как бы в подтверждение сказанных слов ободряюще улыбнулся.

– А вы когда немцев прогоните, скоро? – обрадованно сказала девочка, подошла и встала рядом с генералом.

– Надеюсь, что скоро, – ответил Рокоссовский и тут же перевел разговор со столь щекотливой для всех ленинградцев темы на другое направление: – А как тебя зовут, девочка?

– Таня, – важно ответила девочка. – Мне шесть лет.

– А где ты живешь, Таня? – Рокоссовский задавал самые банальные вопросы, что обычно задают в беседе с ребенком, и получил ответы, от которых у него кровь застыла в жилах.

– Живу я здесь, а раньше жила на Лиговке, пока наш дом бомбой не разбомбило, и мы сюда перешли. Потому что от дома ничего не осталось, одна воронка.

– А где твоя мама, где папа?

– Маму снаряд на улице убил, когда она за хлебом пошла, а папа ушел на фронт, и с самой зимы от него нет писем. Тетя Соня говорит, что это плохо, но похоронки не было… – девочка говорила эти страшные слова спокойно и буднично, и, глядя в её голубые глаза, генерал не понимал, повторяет ли она слова, сказанные взрослыми, не понимая их страшного смысла, или говорит так от горькой безысходности.

– Так значит, ты здесь совсем одна?

– Почему одна? – удивилась девочка. – Я живу с бабушкой Машей, братиком Мишей и Василием Ивановичем. У нас ещё дедушка Мотя был, но он уснул от голода и всю зиму в кладовке пролежал, пока его санитары не забрали.

Таня рассказывала Рокоссовскому привычную для войны историю, но от того, что это говорил ребенок, каждое слово резало ему сердце и душу подобно бритве.

– А кто такой Василий Иванович? Другой дедушка? – следуя простой логике, спросил Константин Константинович и тут же попал впросак.

– Почему другой дедушка? Василий Иванович – наш кот. Он наш главный кормилец, – гордо пояснила Таня.

– Как кормилец? Он вам что, еду домой приносит? – удивился генерал и снова оказался в неловком положении.

– Почему еду? – удивилась девочка, для которой понятие еда прочно ассоциировалась с хлебом и ничем иным.

– Василий Иванович нам всю зиму крыс ловил. Зимой, когда хлеба было совсем мало, он нам почти каждый день по четыре крысы приносил, а когда и целых шесть. Бабушка Маша из них холодец делала, и мы их ели. Благодаря Василию Ивановичу мы целый месяц продержались, когда у бабушки в очереди хлебные карточки украли. А вот дедушке крыс не хватило, и он уснул… – с сожалением вздохнула девочка, и от её вздоха у Рокоссовского свело скулы и тяжелый комок подкатил к горлу.

Ему, профессиональному военному, было трудно посылать на верную смерть людей, но он привык это делать, осознавая страшную необходимость. Однако слушать леденящие душу истории из уст ребенка для него было невыносимой пыткой.

– А что сейчас Василий Иванович делает, по-прежнему крыс ловит?

– Нет, летом он птиц ловит. Бабушка крошек насыплет хлебных на землю, а Василий Иванович рядом прячется. Как только голубь или воробей сядет, он на него бросается и давит, а мы из них потом шулюм делаем. Василий Иванович у нас настоящий добытчик, не то что лентяйка Муська у Митрофановых. Она им ни одной крысы не принесла, вот они её и съели.

От этих слов маленькой рассказчицы у Рокоссовского навернулись слезы, и, не желая показать их ребенку, он повернулся к своему ординарцу, за плечами которого висел вещевой мешок с продуктами.

– Божичко, дайте сюда все наши припасы, – приказал он, чем вызвал бурю эмоций на лице ординарца.

– Как это так все припасы, товарищ командир? Оставьте хоть трохи сэбе, – взмолился Божичко, но Рокоссовский был неумолим.

– Ничего, не последний кусок доедаем. Людям они нужнее.

Быстро убедившись, что в мешке нет ничего постороннего кроме еды, он затянул его горловину тесемкой и вернул ординарцу.

– Идите вместе с девочкой и отдайте мешок её бабушке в целости и сохранности. Вам все ясно?

– Так точно, товарищ командир, – унылым голосом подтвердил Божичко.

– Вот и хорошо. А немцев, Таня, мы обязательно разобьем и прогоним от города. Это я тебе твердо обещаю, – сказал Константин Константинович и нежно положил ладонь на хрупкое плечико девочки, ласково поцеловав её в темя.

Данное Рокоссовским обещание простой ленинградской девочке, с которой он больше никогда в жизни не встретился, было для него во сто крат важнее и значимее тех слов и заверений, которые он дал сначала Сталину, а затем и Жданову на приеме в Смольном. В самые трудные моменты операции по снятию блокады он жестко спрашивал с себя и своих подчиненных, все ли сделано для того, чтобы страдания простого ребенка были прекращены как можно раньше.

Глава III. Различие мнений

Узел прямой связи с Москвой, находившийся в обширном подвале Смольного, был оборудован по последним требованиям войны. Там уже не было специализированной телеграфной аппаратуры, связь по которой осуществлялась при помощи машинистки. С начала года в Смольный была протянута закрытая телефонная линия ВЧ, надежно оберегающая прямые разговоры Сталина с ленинградским руководством от посторонних ушей.

Рокоссовский отправился на пункт правительственной связи после разговора со Ждановым и Говоровым. В отличие от генерала Мерецкого, Рокоссовский был лично знаком с командующим войсками Ленинградского фронта, хотя их знакомство было омрачено некоторыми обстоятельствами, полностью не зависящими от обоих генералов.

Оно произошло поздней осенью сорок первого года, когда немцы неудержимо рвались к Москве на северном участке фронта, в том месте, где оборону держала 16-я армия под командованием генерала Рокоссовского. Тогда в «воспитательных целях», так сказать для поднятия боевого духа, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков привез в штаб армии командарма-5, Леонида Говорова.

– Что, немцы опять вас в шею гонят?! – начал разговор в привычной для себя безапелляционной манере Жуков. – Войск хоть отбавляй, а толку никакого! И все почему? Командовать не умеете!.. Вот у Говорова противника больше, чем перед вами, а он держит его, не пропускает к Москве, в отличие от вас. Вот, привез его сюда, чтобы он вас научил уму-разуму, объяснил, как надо воевать.

Сказанные слова командующего фронтом были обидны и несправедливы по отношению к Рокоссовскому, так как против его армии действовали почти все танковые дивизии противника, а против 5-й армии Говорова воевали исключительно пехотные. Жукову это было хорошо известно, но он посчитал нужным «взбодрить» Рокоссовского, публично столкнув его лбом с Говоровым.

Любой другой генерал на месте Константина Константиновича стал бы оправдываться или вступил с Жуковым в яростную перепалку, однако командарм-16 был сделан из иного теста. Вместо ругани или оправданий он с самым серьезным видом поблагодарил командующего за возможность поучиться у других, добавив, что делать это никогда не поздно.

После чего сел за стол с Говоровым и принялся обмениваться с ним взглядами на действия противника и высказывать мнения, как лучше ему противостоять. Жукову ничего не оставалось, как оставить генералов наедине, но прошло не более десяти минут, как дверь распахнулась и в комнату стремительно ворвался комфронта. Он подскочил к Говорову и срывающимся голосом закричал:

– Ты кто?! Ты кого приехал учить, Рокоссовского?! Он отражает удары всех танковых дивизий врага и бьет их! А против тебя пошла какая-то паршивая моторизованная дивизия и отогнала твоих… на десятки километров. Вон отсюда! Марш исправлять положение, и если это не сделаешь, расстреляю!

Оказалось, что противник бросил против 5-й армии свежую моторизованную дивизию и продвинулся в глубину обороны армии до 15 километров. Случилось это в отсутствие командарма Говорова, которого комфронта повез на «учебу» к Рокоссовскому.

Попав под беспощадный огонь критики Жукова, бедный Говоров не мог вымолвить ни слова. Побледнев как полотно, он быстро ретировался для исправления положения на фронте.

Как всякий воспитанный человек, Рокоссовский ни малейшим намеком не показал, что придает какое-либо значение той злосчастной встрече. Радостно пожав комфронта руку, он выразил уверенность, что два фронта смогут прорвать смертельное кольцо немецкой блокады Ленинграда.

Говоров ответил, что очень рад тому, что ленинградцам в помощь прислали такого военачальника, как Рокоссовский, отстоявшего Москву и Севастополь. Его слова нашли горячий отклик со стороны Жданова, первого секретаря обкома партии Ленинграда.

– Поймите, минимальная потребность города в продовольствии составляет тысячу тонн, – с жаром говорил он Рокоссовскому. – На Ладоге нет транспортных судов, способных регулярно доставлять в город продукты. В основном в Ленинград доставляют людей, вооружение, а обратно везут в эвакуацию стариков, женщин и детей. Все, что доставляется в город по воде – это мизер из того, что нам так необходимо. И летом, как это ни парадоксально звучит, у нас проблем со снабжением больше, чем зимой, когда постоянно действовала ледяная «Дорога жизни».

– То количество транспортных самолетов, которыми располагают Ленинградский и Волховский фронты, позволяет доставлять в город не более десяти тонн продовольствия в сутки. И это с учетом того, что самолеты не будут сбиты истребителями противника. После закрытия ледовой переправы немцы и финны стремятся установить прочный воздушный контроль над Ладогой. Только скорейший прорыв блокады сможет решить вопрос непрерывного снабжения Ленинграда продовольствием, – вторил первому секретарю обкома Говоров.

– Говоря о возобновлении снабжения Ленинграда, вы наверняка имеете в виду взятие под полный контроль железной дороги на Мгу. Это самый верный способ решения вопроса снабжения, но боюсь, что на сегодняшний момент маловыполним. Для возобновления прямого железнодорожного сообщения мало взять под контроль станцию Мгу и идущую через неё железную дорогу. Нужно отодвинуть от неё противника так, чтобы он не мог угрожать движению поездов ни артобстрелами, ни возможностью перерезать дорогу внезапным танковым ударом. А для столь масштабного наступления у Волховского фронта на сегодняшний день нет ни сил и ни возможностей, – честно признался Рокоссовский.

– Что же вы предлагаете? Сидеть и ждать, когда у фронта появятся такие возможности? – недовольно спросил его Жданов. – Судя по тому, как идут у нас дела под Ржевом и у Дона, они появятся не скоро, а затем осенняя распутица сделает наступление невозможным.

Первый секретарь Ленинградского обкома и по совместительству член Политбюро требовательно посмотрел на Рокоссовского, но тот не испугался его взгляда.

– Я считаю, что нужно быть готовым к тому, что придется вести железнодорожную ветку вдоль южного берега Ладоги, через Шлиссельбург на Липки. Это, конечно, не прямое сообщение через Мгу, но вполне разумный и действенный вариант.

– Спасибо за честный ответ, товарищ Рокоссовский. Возможно, что вы и правы, – быстро согласился с военным секретарь и проводил генерала в пункт связи.

Связь со Сталиным дали быстро, так, как будто тот только и делал, что сидел и ждал звонка своего посланца. В двух словах обрисовав ситуацию, Рокоссовский доложил вождю обстановку и рассказал о готовности Ленфронта более широко принять участие в предстоящей операции, чем планировала Ставка. Все сказанное генералом было разумно и действенно, но Сталин не согласился с этим предложением Рокоссовского.

– Ленинградцы рвутся поучаствовать в прорыве блокады, но Ставка имеет на этот счет другое мнение. Пусть генерал Говоров поможет вам артиллерией и авиацией, а главный удар будет наносить Волховский фронт. Не будем повторять прежних ошибок, после которых у семи нянек дитя оказалось без глаза, – Сталин говорил о прежнем решении Ставки, когда ради прорыва блокады Волховский фронт был объединен с Ленинградским фронтом. – Мы считаем, что у Волховского фронта достаточно сил для прорыва обороны немцев и разгрома их шлиссельбургско-мгинской группировки. По словам товарища Мерецкова, численность немецких войск не превышает четырех дивизий.

Вождь говорил с полной верой в правоту собственных слов, и мало кто из генералов, помнивших ужасы арестов 1937 и 1941 годов, рискнул бы ему перечить в разговоре, но Рокоссовский рискнул.

– Нельзя забывать тот факт, товарищ Сталин, что немцы занимают свои позиции почти десять месяцев и сумели создать прочную эшелонированную оборону. Для её прорыва одних пехотных соединений, которые составляют костяк 8-й армии, совершенно недостаточно.

– Вы это говорите мне, желая получить для 8-й армии дополнительные танковые соединения? Если это так, то сразу вас предупреждаю, что из этой затеи ничего не выйдет. Все наши танковые резервы мы отправили на юг к Дону и под Ржев. Там положение очень серьезное.

– Нет, товарищ Сталин, дополнительные танки вряд ли помогут в этом деле, учитывая лесисто-болотистую местность этого участка фронта. А вот дополнительная артиллерия и в особенности минометы очень помогли бы войскам 8-й армии при прорыве вражеской обороны.

– О каких минометах идет речь? Уточните, пожалуйста. Вы говорите о простых или гвардейских минометах?

– В первую очередь о простых минометах. Насыщенность стрелковых подразделений тяжелым вооружением крайне мала. В основном у пехотинцев винтовки, автоматы и пулеметы, а с их помощью взять хорошо укрепленные позиции очень трудно. Что касается гвардейских минометов, то их помощь в подавлении вражеских укреплений будет просто неоценима.

В словах генерала была истинная правда, но говоря её, Рокоссовский хорошо помнил, что Сталин питает слабость к артиллерии, и потому бил наверняка.

– Хорошо. Ставка подумает, как помочь вам с артиллерией. Пришлите заявку, что вам необходимо в первую очередь… – после секундного размышления сказал Верховный. – Пусть этим займется генерал Казаков. Он вместе с указанными вами специалистами уже прибыл в штаб Волховского фронта.

– Большое спасибо, товарищ Сталин, – поблагодарил вождя генерал, привыкший работать с проверенными людьми. – Можете не сомневаться, что вся выделенная Ставкой артиллерия будет использована с максимальной эффективностью, но этого мало. У противника в районе Синявино и Мги имеется разветвленная сеть дорог. По ним он может в любой момент перебросить к месту прорыва дополнительные подкрепления, что неизбежно приведет к затяжным боям. Чтобы не допустить этого, сковать противника в возможности маневра, необходимо наступление войск 55-й армии в районе Арбузова.

– Там у немцев крепкая оборона, в которой ещё с прошлого года простреливается каждый метр. Наступление на этом направлении приведет к неоправданным и ненужным потерям. Тут вы противоречите сами себе, – упрекнул в непоследовательности собеседника Сталин.

– Но и наши артиллеристы пристреляли каждый метр обороны противника, а если, как предлагает генерал Говоров, перебросить пушки с других участков фронта, оборону противника можно будет взломать и высадить десант.

– По-моему, вы утратили объективность, так необходимую для представителя Ставки, и пошли на поводу у ленинградцев, – жестко одернул вождь Рокоссовского, но тот твердо стоял на своем.

– Я только хочу лучше выполнить порученное мне задание, товарищ Сталин. Вы просили осмотреться и дать свою оценку положению фронта. Мое мнение, как представителя Ставки, для прорыва блокады Ленинграда необходимо совместное наступление двух фронтов, – четко доложил Константин Константинович, и в трубке повисла зловещая тишина.

Из-за чуткой мембраны телефона Рокоссовский хорошо слышал, как Сталин раздраженно вздохнул и бросил куда-то в сторону короткое слово «не понимает». Кто находился в этот момент в его кабинете, а уж тем более что он глухо произнес вождю в ответ, Рокоссовский не слышал. Однако по тону ответа точно определил, что человек выражает свое полное согласие с недовольством товарища Сталина генералом.

– Ставка не будет менять принятого ею решения, товарищ Рокоссовский, – жестко отчеканил вождь, отсекая всякую возможность для дальнейшей дискуссии. – Что касается приведенных вами аргументов, то мы предлагаем вам над ними ещё раз хорошо подумать. Всего доброго… – холодно молвил Сталин и повесил трубку.

– Ну что? – спросил Рокоссовского Говоров, хотя по лицу генерала можно было догадаться, что ответил ему вождь.

– Товарищ Сталин предлагает ещё раз обдумать наше предложение, – только и мог сказать ему Рокоссовский.

– Значит, он сомневается, – оптимистически прокомментировал его слова Жданов. – Думайте, товарищ Рокоссовский. Ищите нужные аргументы и отстаивайте свою точку зрения, если вы в ней полностью уверены.

Разногласие во мнении относительно проведения предстоящей операции у Рокоссовского были не только с Верховным Главнокомандующим, но и с комфронта Мерецковым. При обсуждении плана операции в штабе фронта два генерала не сошлись по двум очень важным моментам.

Первый из них заключался в намерении генерала Мерецкова вводить силы 8-й армии в три этапа. Сначала согласно плану операции в действие вступал 6-й гвардейский корпус генерала Битюкова силами четырех дивизий, задача которых заключалась в прорыве обороны противника. Затем в бой вводился 4-й гвардейский корпус генерала Гагена, который усиливал наступательную мощь соединений 8-й армии, а подразделения вновь созданной 2-й ударной армии должны были довершить начатое дело и соединиться с войсками Ленинградского фронта в районе Дубровки и Красного Бора.

План был замечателен, в чем-то даже хрестоматиен, но Рокоссовский выступил категорически против поэтапного введения войск.

– Все, что предлагает штаб фронта, уже было опробовано и применено в финскую кампанию и не имело успеха. Тогда, имея численное превосходство над противником, соединения Красной Армии не могли прорвать его оборону как раз из-за того, что действовали разрозненно. Только одна треть всех ударных сил была брошена на прорыв, а две трети стояли за их спиной и ждали момента, чтобы войти в прорыв. Когда же подразделения первого эшелона исчерпали свои силы, в бой вводились силы второго эшелона, но оборона так и не прорвалась.

– Считаю приведенный вами пример неудачным и неуместным, – взвился комфронта, как раз командовавший во время Финской войны советскими войсками на начальном этапе. – Тогда нам противостояли бетонные доты и укрепления, а здесь у немцев в основном деревянно-земляные укрепления опорного типа. Наши танки КВ и Т-34 после мощной артподготовки разнесут их в клочья, не оставят от них мокрого места! Или вы думаете по-другому?

– В том, что прорвут, пусть даже с потерями, согласен, но вот, что смогут с наскока захватить Синявинские высоты, очень сомневаюсь. Согласно данным воздушной и наземной разведки там у противника очень крепкая оборона, ориентированная именно на юг и юго-восток. Немцы ждут нас именно там, и значит, имеются минные поля, противотанковая артиллерия и многочисленные огневые точки. По мнению генерал-майора Орла, немцы легко смогут сначала выбить у нас танки, затем положат пехоту, и наступление захлебнется.

– У наших танкистов иное мнение. У немцев нет пушек, способных пробить броню КВ, а приданные нам соединения огнеметных танков Т-34 подожгут земельные укрепления противника, и немцы будут вынуждены отступить.

– Я очень сомневаюсь, что танки КВ смогут удачно наступать в лесисто-болотистой местности, а действия огнеметных танков хороши, когда противотанковые батареи противника полностью подавлены.

– Мы усилим соединение ОТ-34 самоходными орудиями и дивизионом гвардейских минометов. Этого вполне хватит, чтобы привести к молчанию вражескую артиллерию и под прикрытием дымовой завесы прорвать оборону немцев, – гнул свое Мерецков.

– Насколько мне известно, самоходных орудий у фронта очень мало, а что касается гвардейских минометов, то согласно плану операции весь свой боезапас они израсходуют уже в первый день наступления. Дальнейшее применение артиллерии, насколько я понимаю, командование фронтом не предусматривает вообще. Или меня не совсем верно информировали? – Рокоссовский требовательно посмотрел в сторону начальника штаба фронта.

– Нет, товарищ Рокоссовский, все верно. Артиллерия фронта должна обеспечить прорыв вражеской обороны, а дальше предполагается действовать по обстоятельствам, – выдавил из себя покрасневший Стельмах, которому было очень неуютно отвечать на неудобные вопросы представителя Ставки.

– Мне кажется, что Синявинские высоты – это не тот случай, когда можно действовать по обстоятельствам, – жестко подчеркнул Рокоссовский. – А вот если объединить огневую мощь первого и второго эшелона, то решение этой проблемы, на мой взгляд, пойдет быстрее и успешнее.

– Для этого, товарищ генерал, необходимо иметь плотность артиллерийского огня не меньше ста двадцати стволов на один километр, – подал голос помощник Рокоссовского генерал Казаков, – тогда как сейчас мы можем рассчитывать только на семьдесят стволов на километр.

– Значит, по-вашему, надо сливать все три эшелона в один? Ну, это же курам на смех, товарищ Рокоссовский! – возмущенно проговорил Мерецков и, ища поддержки, посмотрел на армкомиссара Запорожца, но тот не спешил встать на сторону комфронта. Одно дело поучать нижестоящих командиров и совсем другое дело спорить с представителем Ставки, который не просто жонглирует словами и понятиями, а сыпет их точно и по существу дела. Да и похвальное в адрес Рокоссовского письмо Мехлиса также играло свою роль.

– Никто и не предлагает сливать все воедино, Кирилл Афанасьевич. Генерал Казаков сказал об имеющейся проблеме, и только, – осадил комфронта Рокоссовский. – По моему приказу Василий Иванович составил и уже отправил заявку в Ставку на увеличение количества артиллерии фронта.

Мерецков хотел что-то сказать относительно столь неожиданной новости, но не успел. Генерал Казаков опередил его.

– Исходя из местных особенностей путей доставки, в заявке я сделал главный акцент не на орудия, а на минометы. Их проще и легче транспортировать к нам, а на местных складах есть запас мин в нужном количестве, как для полковых минометов, так и для дивизионных.

Попав под столь стремительный напор представителя Ставки, Мерецков стушевался, и, спасая положение, Стельмах предложил вернуться к рассмотрению обсуждаемого вопроса через несколько дней.

Другим камнем преткновения стало направление наступления соединений 8-й армии. Мерецков предлагал нанести главный удар в районе Гонтовой Липки с дальнейшим выходом к Синявино, Мге и Дубровке, изолировав таким образом шлиссельбургскую группировку противника от его главных сил. Комфронта твердо стоял на своем, утверждая, что предложенный им план самый правильный и оптимальный вариант прорыва блокады, однако Рокоссовский сразу увидел в нем несколько подводных камней.

– Вы предлагаете наступать на участке шириной в двенадцать – пятнадцать километров, полностью повторяя план Любанской наступательной операции, а также операции по деблокированию 2-й ударной армии, которые трагично закончились для нас. В обоих случаях немцы смогли одержать победу благодаря тому, что наши войска сначала не смогли, а затем не стали расширять место прорыва, надеясь, что, продвинувшись далеко в тыл противника, они заставят его отступить. Немцы же, удержав свои «поворотные столбы», смогли организовать контрудары по узкой горловине прорыва, отрезали наши наступавшие части, разом обесценив все одержанные нами успехи и победы… – Рокоссовский ткнул пальцем в карту, и сидевшие рядом с ним генералы с опасением и осторожностью посмотрели туда, куда он указывал.

Посланник Ставки говорил это так уверенно и убедительно, что от его слов работники штаба фронта моментально ощутили ветерок грядущих неудач.

– Даже если все будет так, как вы, Кирилл Афанасьевич, планируете, и шлиссельбургская группировка противника будет полностью отрезана, при узком коридоре прорыва немцам ничего не будет стоить ударить под основание нашего наступательного клина и отсечь его от основных сил. Думаю, что уже давно пришла пора научиться не наступать на одни и те же грабли, товарищи генералы.

– И что же вы предлагаете, товарищ Рокоссовский? Отказаться от предложенного штабом фронта плана и начать наступать у черта на куличках? Напрямик, через бурелом и болота, где противнику будет крайне трудно нанести контрудар по нашим флангам? – ехидно уточнил комфронта. – Предложенный нами план предстоящей операции рассмотрен и одобрен Москвой. Направление Гайтолово признано Генеральным штабом как откровенно перспективное. Вы что, не согласны с мнением руководства?

Мерецков уперся в стол руками, грозно выпятив свои генеральские петлицы и золотую звезду Героя, полагая, что Рокоссовский не рискнет оспаривать выдвинутые им аргументы, но он напал не на того человека.

– Как говорил граф Толстой, гладко вышло на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить, – блеснул знанием классики генерал. – Любой план может быть красив и привлекателен на штабных картах, но в первую очередь он должен быть жизнеспособным и исполнительным на деле. И именно для определения этих критериев Ставка меня к вам и прислала.

Генерал говорил без всякой патетики, спокойно, не повысив голос, и в этом все присутствующие ощутили его силу. Одернув и без того идеально сидевший на нем китель, слегка заведя левую руку за спину, он принялся водить указкой по карте.

– Лично я не считаю предложенный штабом фронта план сырым и недоработанным, – постарался смягчить свое заключение Константин Константинович. – В целом он правилен, но нуждается в некоторых изменениях и добавлениях. Мы с товарищем Малининым считаем, что коридор прорыва следует расширять, но не за счет растаскивания войск по участку наступления, а за счет нанесения второго удара в районе рабочего поселка номер восемь.

Рокоссовский вновь ткнул в карту, но теперь сидевшие за столом генералы не отстранились от неё, а потянулись к ней с интересом и даже азартом.

– Прорвав вражескую оборону на этом участке фронта и развивая наступление, войска 128-й дивизии встретятся с 6-м корпусом в районе рабочего поселка номер семь. Этим самым будет не только перерезан Путиловский тракт, но и взят в кольцо гарнизон поселка Гонтовая Липка, что приведет к почти двойному увеличению ширины полосы прорыва.

Оторвавшись от карты, Стельмах хотел задать вопрос о силах, но представитель Ставки упредил его.

– Для нанесения второго удара не придется привлекать дополнительные силы. Будет достаточно усилить 128-й дивизию за счет соединений 13-й гвардейской, отказавшись тем самым от лобового штурма Гонтовой Липки, – специально подчеркнул Константин Константинович. – После занятия рабочего поселка номер семь создается благоприятная ситуация для того, чтобы перерезать железнодорожное сообщение Синявино со Шлиссельбургом и нанести фланговый удар по позициям врага у Синявинских высот.

– Главная цель нашего наступления не Синявино, а Мга, – возразил Рокоссовскому комфронта. – Распыляя силы, мы рискуем погнаться за двумя зайцами и не поймать в итоге ни одного.

– Наступая на Синявино, мы не только расширяем фронт прорыва обороны врага, но и не позволяем противнику нанести контрудар по нашему правому флангу с целью окружения наших войск. Синявино – главный элемент немецкой обороны в этом месте, с падением которого она затрещит и развалится по швам.

– Мне кажется, что вы сознательно сужаете рамки операции, уделяя столько внимания Синявино, товарищ Рокоссовский, – наконец поддержал позицию комфронта Запорожец. – Ставка четко и ясно требует от нас взять Мгу и восстановить железнодорожное сообщение с Ленинградом. По данным разведки нам противостоят всего лишь четыре дивизии врага, чьи силы разбросаны от Мги до Шлиссельбурга, и для их разгрома достаточно будет нанесения одного удара.

Обозначение позиции армейского комиссара моментально разделило всех находившихся в комнате военных на своих и чужих. В роли своих выступали работники штаба фронта, к чужим относились сам Рокоссовский и прибывшие вместе с ним генералы.

Момент был очень скользким и опасным для общего дела, но представитель Ставки с достоинством вышел из этой ситуации.

– Насколько мне известно, Ставка требует в первую очередь прорвать кольцо блокады и восстановить сухопутное сообщение с Ленинградом, по возможности посредством железной дороги… – генерал посмотрел на Запорожца, ожидая возражений и поправок с его стороны, но тот промолчал. – Говоря, что мы уделяем слишком много внимания Синявино в ущерб Мге, вы, товарищ армейский комиссар первого ранга, не совсем правы. Немецкие пушки на Синявинских высотах держат под своим огнем железную дорогу на Мгу, и без их взятия регулярное движение по железной дороге невозможно.

– Синявино можно будет заниматься после взятия Мги и выхода к Неве в районе Ивановского, – выдвинул предложение начштаба, но его предложение не нашло понимания у Рокоссовского.

– Синявинский узел опасен в первую очередь возможностью нанесения удара противника по нашему правому флангу. Как немцы могут быстро перебросить резервы с одного места на другое и нанести внезапный удар, мы с вами прекрасно знаем. Этому нам у них учиться и учиться. Угроза удара немцами нам во фланг ослабнет только в том случае, если будет прервано железнодорожное сообщение Мга – Синявино.

– Правильно ли я вас понял, что вы предлагаете нам учиться у немецко-фашистской сволочи, – блеснув праведным гневом в очах, спросил Запорожец. – Нам, красным командирам, лучшим представителям рабоче-крестьянской армии, учиться у гитлеровцев?

Не имей генерал Рокоссовский опыта долгого общения с Мехлисом, возможно, он бы дрогнул и стал бы оправдываться перед Запорожцем, но он знал слабые точки членов Военного совета фронта.

– Учиться побеждать врага его же оружием призывал нас всех товарищ Сталин в своей речи от двадцать третьего февраля этого года. Только познав слабые и сильные стороны противника, мы сможем одержать полную и окончательную победу над немецко-фашистскими оккупантами… – процитировал Рокоссовский и с откровенным упреком посмотрел на комиссара.

– Вы неверно толкует слова товарища Сталина. Из их общей направленности вы делаете ошибочные выводы, – Запорожец важно поднял палец, но довести до конца свою речь он не успел.

– Хочу сказать, что в Главном танковом управлении принято решение об отказе от механизированных танковых корпусов и создании на их основе танковых армий по образцу противника, – подал голос генерал Орел, являвшийся танкистом.

– Мне об этом ничего не известно, – сварливо произнес комиссар, отчаянно пытавшийся сохранить лицо при плохой игре. Не нужно было иметь много ума, чтобы понять, что подобное решение ГТУ без одобрения вождя вряд ли бы приняло.

– Согласно плану выход наших войск к отрезку дороги Мга – Синявино должен произойти на третьи-четвертые сутки наступления, и, следовательно, вся надобность в нанесении второго удара отпадет, – как ни в чем не бывало вернулся к прежнему разговору Мерецков. Ему очень хотелось, чтобы Рокоссовский испугался Запорожца и стал бы сговорчивее, но сегодня был не его день.

– Кирилл Афанасьевич, вы готовы взять на себя ответственность на тот случай, если дорога на Синявино не будет перерезана и по прошествии времени совместным ударом немцы перережут двенадцатикилометровое основание нашего ударного клина? – поставил ребром вопрос Рокоссовский.

– К чему такие крайности, товарищ Рокоссовский! – возмутился комфронта. – На войне бывает всякое!

– Полностью с вами согласен, товарищ Мерецков! И вот чтобы не произошло этого всякого, мы и предлагаем нанести второй удар в районе рабочего поселка номер восемь, – разозлился Рокоссовский. На его лице появились красные пятна, но Константин Константинович не дал воли гневу. Осторожно поставив карандаш в стакан с другими карандашами, он повернулся к командующему войсками фронта. – Я вижу, что мы начали ходить кругами при обсуждении этой проблемы. Ни к чему хорошему это не приведет, поэтому я предлагаю поступить следующим образом. Ввиду полного разногласия каждый из нас представляет Ставке свой план операции, тщательно его обосновав. Есть другие предложения, товарищи? – властно спросил генерал, но ответом ему была только тишина.

– Раз других мнений нет, то не будем зря тратить время. Честь имею… – Рокоссовский плавно развернулся через левое плечо и покинул комнату совещания вместе с командой своих помощников.

Но не только среди советских военачальников не было единства, не было его и в штабе фельдмаршала Кюхлера, от которого фюрер требовал скорейшего взятия Ленинграда.

После возвращения из ставки фюрера из Вольфшанце и получения директивы о наступлении Георг Кюхлер вызвал к себе командующего 18-й армией генерал-полковника Линдемана.

Конечно, фельдмаршалу было приятнее обсуждать предстоящее наступление с начальником штаба группы «Север», податливым и уступчивым к воле командования Куртом Вегером. Генерал-майор ловил каждое слово командующего, в отличие от взявшего привычку после недавнего разгрома русской армии драть нос Линдемана, но что было делать. Тот находился во временном фаворе у Гитлера, и с его мнением приходилось считаться.

Кюхлер пригласил Линдемана к себе на беседу, чтобы в уютной обстановке обсудить, как и когда будет исполнена воля фюрера германского народа. В кабинете командующего гостя ждали непринужденная обстановка, аккуратно расстеленная на массивном столе карта, два мягких кресла и чашки с кофейником, из которого хозяин сам любезно налил ему кофе. При этом Кюхлер не пытался скрыть своей неприязненной настороженности к гостю, потенциальному претенденту на его место командующего группы армий «Север». Равно как и бывший до него на посту командующего фельдмаршал фон Лееб был сдержанно холоден к самому Кюхлеру до самой своей отставки.

В глубине души оба военных презирали Гитлера, считая его младшим чином, выкравшим генеральские сапоги, однако высокие звания, награды и прочие материальные блага, пожалованные им фюрером, заставляли генералов служить ему не за страх, а за совесть.

Для обоих взятие города на Неве было сходно с трамплином в большую жизнь. В случае падения большевистской твердыни на Балтике Кюхлер мог вписать свое имя золотыми буквами в историю немецкой армии как покоритель второй русской столицы, а Линдеман получал заветный маршальский жезл. Поэтому они приступили к обсуждению штурма города на Неве если не со сдержанной радостью, то с циничным прагматизмом.

Ничего нового они не изобрели, да и этого не требовалось. В штабе группы армий «Север» имелся старый план фельдмаршала Лееба, который тот не смог выполнить осенью сорок первого года.

Тогда, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением советских войск в районе Пулковских высот, немецкие войска остановились для перегруппировки сил. Многим тогда казалось, что эта заминка всего на несколько дней, а оказалось, что почти на год. Гитлер забрал танковые соединения для битвы за Москву, и фронт под Петербургом остановился. Теперь Кюхлер намеревался довести до конца намерения фон Лееба и захватить эти проклятые Пулковские высоты.

Нет, для этого Кюхлер не получал для группы «Север» ранее забранную Гитлером бронетехнику. Танки были необходимы на юге, где под напором группы армий «Юг» русские были отброшены за Дон и теперь, согласно уверению доктора Геббельса, в панике отходили к Сталинграду и Кавказу.

В помощь своим генералам фюрер был готов предоставить осадные орудия крупного калибра, хорошо себя показавшие, по его мнению, при штурме Севастополя.

– В том, что Севастополь не пал в конце июня, это полностью вина Манштейна, несмотря на его ранение, – говорил Кюхлеру Гитлер во время их встречи в походной ставке. – Ещё немного, и город пал бы к ногам немецких солдат, но сейчас это уже не так важно. Танки Клейста уверенно рвутся на юг и к началу августа займут Тамань. Это будет концом русских войск, засевших в Керчи и Севастополе. Полное кольцо блокады замкнется вокруг них, и они будут вынуждены капитулировать!

Забыв, что он не на трибуне, а в кабинете, фюрер взмахнул рукой, пытаясь придать мощный энергетический импульс сказанным им словам.

– Наши славные пушки не виноваты, что генералы их плохо использовали. С ними надо просто умело обращаться. Манштейн не смог взять целую крепость, я искренне надеюсь, что вы, Кюхлер, окажитесь удачливее его и с их помощью сможете привести к покорности Петербург. В ваше распоряжение будут переданы лучшие крупнокалиберные мортиры и гаубицы, находящиеся на вооружении вермахта. В том числе и главный бриллиант всей нашей артиллерии – самоходное орудие, знаменитый 628-миллиметровый «Карл», чей один только снаряд способен до основания разрушить большой бетонный бункер.

Список артиллерийских орудий, представляемых фюрером в распоряжение фельдмаршала, был действительно внушителен. В него кроме «Карла» входили 305- и 220-миллиметровые французские и немецкие мортиры, батарея 400-миллиметровых чешских гаубиц, двадцать две 155-миллиметровые полевые гаубицы и многое другое.

Когда Кюхлер знакомился со списком, он уже видел, как, собранные в единое соединение, они своим ураганным огнем сметают русскую оборону на Пулковских высотах и открывают солдатам вермахта дорогу к Неве и финнам, топтавшимся на берегу Онежского озера. После этого город со всеми защитниками будет обречен, и весь вопрос состоял в том, насколько у них хватит продовольствия и боеприпасов.

Показывая Линдеману список осадных орудий, выделяемых Гитлером, командующий подумал, что у того возникнут схожие с ним мысли, но тот оказался верен себе.

– Я рад за генерала Мортинека, что получит под свое командование столь мощную свору мортир и гаубиц, но присутствие в списке «Карла» меня, честно говоря, не радует. Он слишком громоздкий, медленно стреляет, и было бы лучше вместо его убойных «чемоданов» иметь батарею четырнадцатидюймовых орудий, – подал голос правды командующий 18-й армией, но она не пришлась ко двору.

– Не советую сильно распространять свое мнение относительно самоходного орудия «Карл», – менторским тоном произнес Кюхлер. – Фюрер души в нем не чает и любой недружественный выпад в адрес этого орудия воспринимает исключительно как личное оскорбление и никак иначе.

– Сколько нужных для армии орудий можно было создать вместо одного монстра, в чьей эффективности крушить вражескую оборону я сильно сомневаюсь!

– Я тоже испытываю определенные сомнения, но решение об отказе от «Карла» может принять только сам фюрер. Нам остается только ждать, когда он наиграется этой игрушкой… – фельдмаршал выразительно повел кофейной чашкой.

– Пушки пушками, но брать штурмом Пулково и идти навстречу этим ленивым финнам придется нашим солдатам. Было бы неплохо, если бы эти наши бравые союзники сделали хотя бы шаг навстречу нам и тем самым отвлекли бы на себя русских. – Линдеман подошел к карте и с негодованием постучал по ней пальцем.

– Увы. Фельдмаршал Маннергейм только и твердит, что его войска понесли серьезные потери, пытаясь прорвать русский укрепрайон на северных подступах к Петербургу. По словам генерала Гальдера, они так велики, что финны полностью отказались от наступательных действий. Они с головой ушли в оборону и даже не хотят поддержать наше наступление на Мурманск. Боюсь, что если они и сделают шаг нам навстречу, то только после того, как мы выйдем к Ладоге, – скептически усмехнулся Кюхлер.

– Хорошо, раз от финнов помощи не будет, тогда пусть дадут в помощь что-либо другое. Чем прикажете штурмовать укрепления русских? Имеющиеся у моей армии силы позволяют сидеть в обороне и удачно отбивать атаки врага, но вот идти с ними на штурм русских укреплений – невозможно.

– Изначально предполагалось, что нам будут переданы основные силы 11-й армии после падения Севастополя, но теперь, как вы понимаете, подобный вариант отпадает. Мне удалось убедить Гальдера отправить к нам часть сил корпуса генерала Фреттера-Пико, остальное придется изыскивать на месте.

– Вы хотите забрать часть войск из «бутылочного горлышка»? Но это серьезный риск, и вы знаете это не хуже меня. К тому же нельзя исключить, что русские готовят новый штурм наших позиций. Настырность и упрямство – неотъемлемая черта этих фанатиков и дикарей.

– Да, знаю, но боюсь, что обстоятельства не оставляют нам выбора, дорогой Линдеман, – вздохнул фельдмаршал и взял кофейник. – Вам ещё чашечку?

– Нет, благодарю, господин фельдмаршал… – генерал решительно отставил чашку в сторону, готовясь биться до конца за целостность 26-го армейского корпуса, защищавшего восточный периметр блокадного кольца.

– Зря. Натуральный бразильский кофе, подарок генерала Цейтлера, – похвастался Кюхлер и, взяв чашечку, с удовольствием отпил из неё глоток.

– А что касается 26-го корпуса, то никто не собирается полностью оголять его боевые порядки. Просто на время проведения операции предполагается провести ротацию войск. Естественно, частичную, – упреждая собеседника, уточнил фельдмаршал. – По решению фюрера, нам передаются иностранные части ваффен-СС. Испанцы, голландцы, бельгийцы и норвежцы. Они временно заменят часть наших соединений на восточном фасе укреплений «бутылочного горла».

– О какой замене может идти речь, господин фельдмаршал! Ведь перечисленные вами подразделения – это просто вооруженная банда. Они способны прекрасно воевать с мирными жителями, иногда это получается у них с партизанами и откровенно плохо с регулярными войсками русских!

– Вы излишне строги к нашим союзникам. Да, они и пальца не стоят немецкого солдата, но держать оборону могут. Их всех объединяет ненависть к русским, особенно испанцев.

– По-моему, излишне превозносить боевые способности этого сброда, за плечами которого нет ни одной важной победы. Замена ими немецких частей создаст слабые стороны в нашей обороне, ударив по которым русские смогут прорвать её.

– К сожалению, иного нам не дано, и придется исходить из того, что есть, – расставил все точки Кюхлер. – Кроме соединений ваффен-СС, ОКХ дает нам дивизию венгров, дивизию словаков и бригаду хорватов. Это, конечно, не германские части, но смею заверить, что дерутся они ничуть не хуже немцев. Я прекрасно понимаю, какой тяжелый выбор вам предстоит сделать, и потому предоставляю вам полную свободу действий в выборе соединений, попадающих под ротацию.

– Я категорически против того, чтобы трогали полицейскую дивизию СС, держащую участок обороны на отрезке Арбузово – Шлиссельбург. У меня есть подозрения, что русские предпринят новую попытку высадки десанта в этом районе.

– Хорошо. Я согласен с этим решением, хотя, если сказать честно, у меня есть свои виды на использование этой дивизии, – согласился с собеседником фельдмаршал с таким видом, как будто давал согласие на отсечение пальца на руке.

– Благодарю вас, – зло откликнулся Линдеман, быстро просчитавший маневр Кюхлера, уступая в одном, он обязательно настоит на своем в чем-то другом. – Я также против ротации сил, обороняющих южное побережье озера. Здесь самое тонкое место блокады, и мне кажется, что у русских может возникнуть соблазн ударить в этом месте, забросав наши окопы трупами своих солдат.

– Хорошо, мы не будем трогать группу «Восток» фон Скотти, равно как и соединения 223-й дивизии на участке Тортолово и Вороново, – Кюхлер с трудом выговаривал варварские названия русских поселений. – Тогда остаются тыловые соединения Мги и Синявино. Они на данный момент не задействованы в борьбе с русскими, и в случае необходимости мы сможем легко перебросить подкрепление по железной дороге.

Фельдмаршал ловко подвел Линдемана к нужному для себя варианту, не оставляя тому возможности отказаться или предложить другой вариант. Как говорится – у него все ходы были просчитаны.

Командующий 18-й армией некоторое время ради приличия постоял над картой, а потом был вынужден согласиться. В Синявино было решено отправить испанцев, а в Мгу – венгров и хорватов.

Глава IV. Дела московские, дела ростовские

Генерал Вальтер Модель летом 1942 года находился в фаворе у Гитлера. Назначенный на пост командира 9-й армией во время зимнего наступления русских под Москвой, он показал себя блестящим организатором и способным военачальником. Когда многим казалось, что все пропало и наступление противника уже не остановить, генерал сделал невозможное. Он смог не только создать заслон на пути вкусивших прелести побед советских армий, но и отразить их многочисленные попытки взять Ржев и Гжатск.

В своих обращениях к немецким солдатам 9-й армии доктор Геббельс назвал Ржев крепостью, закрывающей дорогу большевицким ордам на Берлин, и призывал их не отдавать её врагу.

Получив звание генерал-полковника и дубовые листья к Рыцарскому кресту, Модель был готов стоять насмерть и не позволить врагу продвинуться по направлению к немецкой столице ни на метр. Все немецкие военачальники признавали за ним звание мастера обороны, но честолюбивому Вальтеру этого было мало. Находясь ближе всех к русской столице, он не мог просто так сидеть и ждать у моря погоды. Удачно проявив себя в обороне, генерал хотел проявить себя и в наступлении, и Гитлер не мог ему в этом отказать.

Несмотря на то что главным направлением германского наступления был юг, фюрер посчитал возможным поощрить наступательные амбиции Моделя. Это не нашло отражения в общей директиве наступлений немецкой армии на Восточном фронте, но по большому счету не имело значения. Фюрер произнес на совещании ОКХ нужные слова, обращаясь к генерал-полковнику Гальдеру.

– Я не имею ничего против того, если 9-я армия проведет ряд наступательных действий под Ржевом. Помогите Моделю сделать это за счет сил с неактивных участков фронта группы армий «Центр».

Начальник штаба пытался протестовать, но Гитлер ничего не хотел слышать.

– Мне не хуже вашего ясно, что Модель не сможет взять Москву, Гальдер, – наставительно произнес фюрер генералу, чья полезность подходила к своему логическому концу. – Однако я считаю, что своими активными действиями он напугает Сталина и заставит его перебросить под Москву дополнительные силы, а это, несомненно, поможет нашим армиям, столь успешно наступающим на юге. Особенно группе армий «Б» генерал-полковника Вейхса, которой предстоит не только выйти к Волге и занять Сталинград, но и попытаться отрезать Москву с востока. Чтобы поворот её танков вдоль Волги на Саратов, Тамбов и Горький прошел как можно быстрее и эффективнее, нам нельзя пренебрегать никакой возможностью ослабить врага на этом участке фронта.

После этих слов вопрос о наступлении Моделя был полностью решен. Командующий 9-й армией получал полную свободу, к большому неудовольствию фельдмаршала Клюге. Командующий группой армий «Центр» считал, что главной задачей его войск на данный момент является исключительно оборона, а не активные действия, пусть даже местного значения.

– Это мы должны изматывать врага позиционными боями, а не пытаться продвинуться к Москве на десять километров! – негодовал Клюге, узнав о решении Гитлера, но ничего поделать не мог. Модель прочно оседлал конька удачи, и старый вояка мог только пожелать ему как можно скорее упасть лицом в грязь, справедливо говоря, что умение хорошо обороняться не означает наличие умения хорошо наступать.

«Добрые люди» заботливо пересказали Моделю слова Клюге, но они только позабавили генерала.

– Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, – уверенно заявил командир 9-й армии, составляя в штаб группы армий «Центр» наступательную заявку.

Вальтер Модель хорошо умел складывать два и два, и потому в его наступательных планах не было ни единого слова о нанесении удара в направлении Москвы. Нормальный прагматик, он предложил иное действие, которое полностью соответствовало понятию «локальная операция» и должно было привести к общему улучшению положения германских войск под Москвой.

Модель намеревался совместно с войсками правого фланга группы армий «Север» нанести два встречных удара в основание клина советских соединений, нависших над северными порядками 9-й армии, обороняющими Ржевский выступ.

Главными направлениями планируемого наступления генерал определил район городка Оленина, что располагался чуть севернее Ржева, и район Демянского выступа. После прорыва советской обороны и выхода на оперативный простор немецкие войска должны были встретиться в районе Торопца и Велижа и отсечь часть войск Калининского фронта. Операция получила кодовое обозначение «Смерч», и фельдмаршал Клюге, не найдя серьезных причин, позволяющих ему не поставить свою подпись под планом Моделя, отправил план в Берлин на рассмотрение в ОКХ.

Однако не только немцы собирались провести свое наступление в районе Ржева. Сосредоточив серьезные силы на Западном фронте на случай летнего наступления противника на Москву, но так и не дождавшись его, Верховное Главнокомандование решило само перейти к активным действиям в районе Ржева.

– Гитлер наступает на юге, а мы ударим в центре. Нельзя позволить немцам чувствовать себя вольготно в своих наступательных действиях. Надо если не остановить наступление врага полностью, то серьезно затруднить его и не позволить противнику спокойно перебрасывать резервы с неактивных участков фронта, – предложил Сталин, и исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал Василевский согласился с ним.

– У командующего Западным фронтом товарища Жукова есть достаточно сил, чтобы осуществить наступательную операцию местного значения. Танковый парк переданных ему соединений в своем составе имеет средние и тяжелые танки Т-34 и КВ, которым немцы по-прежнему не могут ничего противопоставить, – специально подчеркнул Василевский, но вождь немедленно его поправил:

– Пока нет, товарищ Василевский, но к концу года обязательно будут. Об этом нас предупреждают наши британские источники.

– Я не думаю, товарищ Сталин, что генерал Жуков будет штурмовать Ржев так долго. Ему будет достаточно перерезать сообщение Ржева с Вязьмой, и враг будет вынужден сам отступить из города.

– Будем надеяться, что командование Западного фронта правильно распорядится своими танковыми козырями, – усмехнулся Верховный Главнокомандующий. – А что у товарища Жукова с артиллерией?

– Плотность артиллерийского огня в районе наступления составляет сто двадцать орудийных стволов на километр, – немедленно откликнулся Василевский. – Этого вполне достаточно, чтобы прорвать оборону противника и открыть дорогу танковым корпусам на Сычевку и Зубцово.

– Значит, для проведения этой операции предполагается нанесение одного удара силами двух армий. Вы считаете, что этого хватит, чтобы освободить Ржев? – уточнил у Василевского Сталин. – Вот представитель Ставки на Волховском фронте товарищ Рокоссовский считает, что для проведения подобной операции следует наносить два удара, и твердо стоит на своем.

– У нас также предполагается нанесение по Ржеву второго удара силами Калининского фронта, и тоже силами двух армий.

– Значит, вы тоже за нанесение двух главных ударов, а не одного? – вождь требовательно посмотрел на генерала.

– В этом случае да, товарищ Сталин. Два одномоментных удара не позволят противнику в полную силу использовать имеющиеся у него резервы для отражения нашего наступления, тогда как прорыв фронта на одном участке не гарантирует полного успеха. Немцы мастера наносить контрудары в основание прорыва, и Любанская операция наглядный тому пример.

Верховный принял пояснение Василевского, но не был с ним до конца согласен. С начала войны он был третьим человеком, занявшим кресло начальника Генерального штаба, и Сталин не спешил принимать его слова на веру. Подобные действия были порождены отнюдь не его подозрительностью или недоверием к молодому генералу. Вера генсека в постулат, что в Красной Армии все спокойно и все хорошо, была серьезно подорвана самими же военными: сначала конфликтом на Хасане, затем боевыми действиями на Халхин-Голе и в Финской войне. Тогда вопреки бравым заявлениям военных все начиналось крайне плохо, и только вмешательство вождя с плотным контролем всех их действий и перепроверкой донесений давало нужные результаты.

Окончательно эта вера в военных у Сталина рухнула в самом конце июня сорок первого года. Тогда, после падения Минска, стало ясно, что вопреки всем заявлениям ни нарком обороны, ни начальник Генштаба не владели ситуацией на Западном фронте. После чего он был вынужден занять место Верховного Главнокомандующего, которое с огромной радостью отдал ему маршал Тимошенко.

– Не получится ли так, что вместо того, чтобы нанести врагу сокрушительный удар, мы с вами размажем кашу по тарелке? Не будет ли правильным передать командование всей операцией в одни руки командования Западного фронта? – напрямую спросил вождь собеседника, но тот с ним не согласился.

– Генерал Конев опытный командир, хорошо показавший себя в боях под Москвой, и я уверен, что он сумеет справиться с поставленной перед его фронтом задачей. Что же касается передачи всей операции командованию Западного фронта, то это, на мой взгляд, только усложнит управление войсками и затруднит выполнение директивы Ставки.

Смелость и убежденность в словах генерала импонировали Сталину, но за время постижения военных премудростей он успел убедиться, что данные качества не всегда гарантировали успех дела. В июле сорок первого года генералы Качалов и Еременко также были уверены в своих силах и твердо заверяли вождя, что непременно разгромят рвущиеся на восток войска Гудериана, однако в силу ряда причин не смогли этого сделать. Танковые соединения немцев заняли Смоленск и Киев, а из дававших обещание генералов один либо погиб, либо попал в плен, а второй получил тяжелое ранение и был вывезен из кольца окружения на самолете.

Тяжелые испытания сорок первого года научили Сталина не торопиться с оценкой окружавших его военных, и он ограничился тем, что скептически хмыкнул и, многозначительно посмотрев на Василевского, произнес:

– Будем надеяться, что этим летом товарищу Коневу и Жукову удастся сделать то, что они не смогли сделать зимой и весной этого года.

Среди тех войсковых соединений Западного фронта, что должны были осуществить наступление на Ржев и полностью очистить от врага северный берег Волги, был полк, в котором воевал майор Любавин. Вернувшись в строй после ранения осенью сорок первого, Василий Алексеевич в марте получил назначение в 20-ю армию, на должность начальника штаба полка.

От прежнего лейтенанта, каким он вступил в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии в далеком 1939 году, мало что осталось. Пройдя горький путь отступления от западной границы до Москвы, дважды попав в окружение, с честью выйдя из них с оружием в руках, в военной форме и с партбилетом в кармане, он стал смотреть на людей совсем по-другому своими миндалевидными карими глазами.

Известие о том, что его полку предстоит наступать, Любавин встретил откровенно скептически.

– Как наступать, если у нас в батальонах нет никакого опыта совместного взаимодействия пехоты с танками? Опять каждый будет наступать сам по себе, как наступали весной? – спрашивал Любавин у комполка полковника Музыченко.

– А это не ваше дело, товарищ майор. Прикажет командование идти в атаку, пойдете как миленький, с танками или без танков! – гневно восклицал полковой комиссар Правдюк. Он чувствовал себя неуютно рядом с комполка и его заместителем. У Музыченко на гимнастерке красовались орден Ленина и Красное Знамя Бухарской республики. Любавин имел Красную Звезда и орден Боевого Красного Знамени, а грудь комиссара сиротливо украшала медаль «20 лет РККА». Поэтому он стремился всячески подчеркивать значимость политической работы в полку.

– Что вы конкретно предлагаете? У нас нет возможности отрабатывать взаимодействие пехоты с танками побатальонно, да и времени наверняка осталось мало… – спросил Музыченко, у которого упоминание потерь полка в мартовских боях вызывало внутреннюю дрожь. Тогда, после «разборки полетов», полковник чуть было не лишился своего поста, и только благодаря заступничеству друзей по Гражданской войне ему удалось избежать серьезных наказаний.

– Можно ограничиться проведением такой обкатки повзводно. Для полка это вполне возможно, ну а лучше всего создавать отдельные штурмовые группы, которые будут выполнять конкретно поставленные цели.

– Штурмовые группы, что за ерунда?! – вновь встрял в разговор Правдюк.

– Это не ерунда, а боевой опыт. Танк огнем своих орудий подавит огневые точки противника, а движущиеся за ним солдаты прикроют его от гранатометчиков и прочего огня вражеской пехоты и противотанковых орудий.

– Штаб армии не присылал никаких приказов и рекомендаций по созданию штурмовых групп, и значит, все сказанное вами самодеятельность! – важно изрек комиссар, потрясая желтым от табака ногтем. – И хочу заметить – вредная.

– И чем же она вредна, позвольте спросить? – задал вопрос Любавин, чем вызвал откровенное раздражение у Правдюка своей вежливой манерой, которую комиссар про себя называл «буржуйской».

– Тем, что оторвет солдат от политзанятий и приведет к неоправданному расходу горючего, с которым в дивизии и так напряженное положение.

– Если следовать вашей логике, тогда и учения проводить не стоит, одни сплошные расходы.

– Учения проводить надо, товарищ Любавин, но только по приказу вышестоящего штаба. А если его нет, то и не надо заниматься самодеятельностью, – отчеканил комиссар и выжидающе посмотрел на комполка, ожидая поддержки с его стороны.

В целом Музыченко был согласен со словами Правдюка, но было одно «но». Полку предстояло наступать, и полковник очень боялся, что на этот раз, чтобы «удержаться в седле», старых связей может не хватить. Цену Правдюку он хорошо знал по его рапортам в штабы дивизии и армии, а у Любавина были боевой опыт и хватка. Именно благодаря этим качествам летом сорок первого года он получил в петлицу вторую шпалу от маршала Тимошенко и орден Красной Звезды.

– Я доложу комдиву о вашей инициативе, товарищ майор. Посмотрим, что скажет начальство, – подвел итог разговора Музыченко, примерно догадываясь, что скажет комдив, и в принципе оказался прав.

Генерал-майор Кузьмичев с определенной опаской воспринял инициативу, идущую снизу. Будь это до войны, он бы непременно вызвал к себе чересчур энергичного начштаба и разделал бы его, что называется, под орех за излишнее рвение. Однако когда то, о чем говорил майор, полностью совпадало с директивами, идущими с самого верха, зажимать инициативу «низов» было опасно, и поэтому Кузьмичев принял соломоново решение.

– Комдив внимательно изучил присланный вами рапорт, товарищ Любавин, – важно сообщил майору комполка на другой день. – Поднятый вами вопрос правилен, важен и очень своевременен. Генерал Кузьмин согласен с вами и приказал немедленно приступить к подготовке взаимодействия танков и пехоты в соединениях полка, под вашу личную ответственность.

Последние слова Музыченко произнес с видом начальника Тайной канцелярии, девизом которого было: «Доносчику первый кнут».

Доведя до начальника штаба волю «верхов», комполка надеялся увидеть на лице майора испуг или разочарование, но тот не доставил ему подобной радости. Для человека, прошедшего страшное горнило сорок первого года, слова Музыченко ассоциировались исключительно с тяжелой работой, которую взамечательный поэт Чуковский сравнил с вытаскиванием из болота бегемота.

Однако не только готовности к тяжелой работе приучил Василия Любавина прошедший военный год, но и одарил его знакомством с бюрократическим крючкотворством, на практике подтвердившим правильность житейского изречения, что без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек. Не отходя от кузни, он потребовал письменного подтверждения своих новых обязанностей и, только получив необходимую бумагу, стал действовать.

Пользуясь затишьем на передовой, Любавин снимал с каждого батальона по взводу и, невзирая на яростные крики помпотехов танковых взводов о нехватке горючего, приступил к учениям.

Больше всего трудностей и нервов было потрачено на то, чтобы добиться слаженности в действиях танка и бегущих за ним пехотинцев, а также преодоления страха вчерашнего крестьянина перед грозной ревущей машиной. После двадцать пятого раза все становилось на свои места. Пехотинцы дружно бежали вслед за танком, водитель которого выдерживал нужную скорость и не летел вперед на врага, как прежде.

Также худо-бедно, но у солдат ушла боязнь перед бронированным монстром. Они не только научились пережидать проход над своей головой грохочущего чудовища, сидя в окопе, но даже научились подавлять свой страх, лежа на голой земле и зажав в руке гранату. Когда танк проползал над ними, оглохшие и наполовину ослепшие от поднятой пыли, они находили в себе силы подняться на колено и швырнуть деревянный муляж гранаты в бензобак или в решетку мотора.

Не остались в стороне и танкисты, а точнее, то, как они вели свой огонь по противнику. Для уничтожения танка или орудия неприятеля они останавливали свою грозную машину, наводили пушку, стреляли и только потом двигались дальше. Все это в корне не устраивало майора.

– Поймите, – доказывал он командиру танкового взвода капитану Мартынову, – во время атаки танк не должен останавливаться. Танк встанет, пехота ляжет, и потом поднять её крайне трудно.

– Так что же нам – не стрелять из пушки?! – резонно возмущался Мартынов. – Так и катить на немецкие окопы, ведя огонь из одного пулемета?

– Почему не стрелять? Стреляйте, но на ходу, не останавливаясь.

– И много я попаду таким образом? Одним снарядом из десяти? Это не серьезно! – стоял на своем танкист, не желая ни на дюйм отходить от принятых канонов.

– Очень даже серьезно. Не обязательно попадать точно в пушку врага, капитан. Часто даже один разрыв снаряда рядом с орудием противника может нанести его расчету серьезный урон.

– А если не нанесет?! Что тогда?

– Даже если не нанесет урон расчету, то нагонит на него страху, они же живые люди. Снаряд не так быстро подадут, на землю упадут, наводчик собьет деление при наводке… – Любавин пытался втолковать танкисту взгляд с противоположной стороны брони, но все было бесполезно. Мартынов упрямо не хотел слышать его доводы, и тогда майор пошел иным путем. После очередного учения он собрал экипажи танков и задал им вопрос напрямую.

Вначале, как и ожидалось, все твердо стояли на позиции танкистских канонов, но затем в ходе разговора взгляды танкистов стали меняться. Любавин ловко поддел наводчиков в умении вести огонь с колес, и на другой день все они дружно принялись палить по макету пушки.

Естественно, что никто из них не добился попадания с первого выстрела, но третий или четвертый разрыв снарядов ложился если не точно в цель, то в опасной для неё близости.

Наблюдая за действиями танкистов, Василий Алексеевич очень радовался. Сейчас для него были важны не так результаты стрельбы, как тот факт, что люди услышали его и попытались осуществить предложенную им идею на практике.

Увидев, что столь важный психологический рубеж понимания между ним и танкистами преодолен, Любавин с удвоенной силой взялся за тренировки, отчаянно надеясь, что сумеет добиться устойчивых результатов до начала наступления.

Западный фронт генерала Жукова только собирался начать активные боевые действия, тогда как его южный сосед, Юго-Западный фронт маршала Тимошенко, уже вел с противником тяжелые оборонительные бои.

Сделав правильные выводы на основании трофейных документов, командующий фронтом начал своевременный отвод, когда массированным ударом немцы прорвали фронт в районе Волчанска. Пока одна часть немецких танковых соединений рвалась к Воронежу, а вторая двигалась к Старому Осколу в надежде окружить советские войска, маршал Тимошенко сумел отвести основные силы фронта из-под удара, включая тяжелое вооружение. Когда стальные клещи капкана захлопнулись, внутри них не оказалось той добычи, на которую рассчитывал фюрер.

– Русские научились сражаться, – с огорчением констатировал Гальдер, когда докладывал Гитлеру о том, что в захлопнувшемся котле нет советских войск.

– Скорее, научились правильно читать захваченные секретные документы. Я убежден, что именно этим обусловлены столь удачные действия Тимошенко, – не соглашался с ним фюрер. – Пока танки Гота заняты штурмом кварталов Воронежа, бросьте танкистов 40-го корпуса на Россошь. Пусть они если не окружат какие-нибудь русские части на Среднем Дону, то создадут угрозу оперативным тылам противника.

Согласно сообщениям берлинского радио из штаб-квартиры фюрера, бросок немецких танкистов на Россошь был очень успешен. Танковый батальон майора Вельтмана не только с ходу занял Россошь, но и сумел захватить переправу через реку Калитва. При этом не обошлось без специального отряда дивизии «Бранденбург», сумевшего нейтрализовать мостовую охрану.

Кроме того, немцами был пленен штаб советских войск в составе двадцати офицеров, преимущественно в звании полковников. Танкисты Вельтмана клялись и божились, что разгромленный ими под Россошью штаб был штабом самого Тимошенко, которому по счастливой случайности удалось бежать прямо у них из-под носа на штабной машине.

– Если бы не нехватка горючего, мы бы обязательно догнали и поймали самого главного сталинского маршала, но досадное стечение обстоятельств помешало нам продолжить преследование, – сокрушенно говорил Вельтман генералу Брайту, прибывшему в Россошь на следующий день.

В ответ Брайт только посочувствовал Вельтману. Скальп Тимошенко был бы не плох в качестве боевого трофея, но он не шел ни в какое сравнение с тем тактическим успехом, который одержали его танки. Они не только помогли остальным войскам вермахта сломить сопротивление советских войск в районе середины Дона, но и раскололи войска Юго-Западного фронта надвое. При этом южная часть войск потеряла связь со штабом фронта, что находился в это время в Калаче.

Сам фюрер пребывал в хорошем настроении, несмотря на то что, частично заняв Воронеж, немецкие части не смогли продвинуться дальше на Тамбов и Борисоглебск, как этого требовал план «Блау».

– Ничего страшного, – говорил Гитлер Кейтелю, обсуждая боевые действия вермахта на юге. – Не смогли повернуть на север в районе Воронежа, повернут у Богучар. Не повернут у Богучар, так повернут у Серафимовичей или Сталинграда. Главное, что русские отступают под их неудержимым натиском к Волге. И основная задача на текущий момент генерал-полковника Вейхса – не дать им остановиться! Гнать их и гнать, чтобы на плечах бегущих большевиков ворваться в Сталинград, сбросить их в Волгу и перетопить как крыс! Тем самым на весь мир больно шлепнуть Сталина по носу!

Пройдет время, и Гитлер будет потом очень жалеть, что в погоне за миражом скорого падения Сталинграда он не изъял у группы армий «Б» часть войск и не передал их в группу армий «А», как это первоначально предусматривалось оперативным планом «Блау». Уверенный в скором падении города Сталина, он считал, что вслед за ним падут Астрахань, Саратов, Ульяновск, Тамбов и что фельдмаршал Лист без труда захватит Кубань, Грозный и Баку.

Подобные действия вызвали несогласие со стороны командующего группами армий «Юг» фельдмаршала Бока. Он потребовал от главы ОКХ неукоснительного соблюдения первоначального плана, но фюрер никого не хотел слушать. Покинув сумрачные болота Восточной Пруссии, он переехал на украинские просторы в районе Винницы, в бункере с чудным названием «Вервольф» он наслаждался моментом победного триумфа. Его воинский гений бурлил с новой силой, он не желал слышать никаких возражений и потому с легким сердцем отправил несговорчивого Федора фон Бока в отставку для поправки здоровья.

События в южной части Восточного фронта позволяли фюреру считать, что вермахт одержал полную и сокрушительную победу над большевиками. И факты, позволяющие ему так считать, к сожалению, были.

Не имея опыта по созданию промежуточных рубежей обороны при отступлении, войска 9-й и 32-й армий Юго-Западного фронта попали под мощный удар 40-го немецкого танкового корпуса в районе Миллерово. Не сумев организовать прочную оборону, советские дивизии были смяты и окружены соединениями 1-й танковой армии в лице 3-го танкового корпуса генерала Маккензена, идущими на соединение с танками генерала Гейра. В результате этих действий левый фланг Юго-Западного фронта окончательно рухнул, что вызвало сильнейшее раздражение со стороны Ставки. В телефонном разговоре с Тимошенко вождь как никогда был резок и зол.

– Ставка считает недопустимым и нетерпимым, что Военный совет фронта вот уже несколько дней не представляет нам никаких сведений о судьбе 9-й, 24-й, 38-й армий и 22-го танкового корпуса. Из других источников Ставке стало известно, что войска окружены и пытаются с боями отойти за Дон. Однако ни штаб, ни Военный совет фронта упорно ничего не сообщают о судьбе окруженных войск. Взяты они в плен или сумели вырваться из окружения? В составе этих армий находилось примерно четырнадцать дивизий. Ставка хочет знать их судьбу, а также знать планы командования по стабилизации положения на стыке с войсками Южного фронта! – грозно изрыгала вопросы трубка в руке помертвевшего от напряжения маршала.

– Штаб фронта делает все возможное, чтобы как можно скорее установить полную картину положения в районе Миллерово, товарищ Сталин. К нам поступает масса противоречивых сведений, не позволяющих установить точную картину. Только по этой причине мы не смогли своевременно доложить вам о судьбе этих армий, – с трудом выдавил из себя маршал, напряженно смотря поверх лысины помертвевшего от страха Хрущева.

– Ставка не может ждать, когда вы наконец сделаете это. Доложите, что вам известно по окруженным частям на данный момент… – потребовал вождь.

– По непроверенным до конца данным в окружение под Миллерово попали соединения 9-й армии. Соединения 38-й и 24-й армий ведут ожесточенные бои в районе Никольского и Калитвы соответственно. Мы стараемся как можно быстрее восстановить связь с окруженными армиями, товарищ Сталин, но пока это не удается.

– В сложившейся обстановке будет правильным изъять 9-ю и 24-ю армию из состава вашего фронта и передать их Малиновскому. Что касается 38-й армии, то вы должны полностью сосредоточить на ней все свои усилия по восстановлению управления и вывести её дивизии к Дону на соединение с войсками 57-й армии, – приказал Сталин маршалу. – В сложившейся обстановке это максимум, чем Ставка может помочь фронту. Все остальное – это ваша забота и ответственность, товарищ Тимошенко.

Обрадованный маршал схватился за решение Ставки, как утопающий хватается за соломинку, но все его надежды были напрасными. По злой иронии судьбы войска, переданные под управление генералу Малиновскому, сумели вырваться из немецкого окружения и сохранили свои дивизии, чего нельзя было сказать о 38-й армии. Под удар немецких войск попало шесть дивизий, из которых пять прекратили свое существование.

Трагедия 38-й армии вкупе с неудачей харьковского наступления стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Сталина. Он снял маршала Тимошенко с поста командующего вновь созданным Сталинградским фронтом и заменил его генералом Гордовым.

Тем временем командующий Южным фронтом генерал Малиновский, выполняя приказ Ставки, отводил свои армии за Дон, который, по замыслу Ставки, должен был стать оборонительным рубежом на пути немецких войск. Москва не строила больших иллюзий, что потрепанные войска смогут остановить на восточном берегу Дона немецкую «паровую машину», но считала его серьезным рубежом, способным помочь выиграть время для подтягивания и переброски резервов.

Главным центром обороны на Нижнем Дону Ставка не без основания считала Ростов. После декабрьских боев город был основательно укреплен. Подступы к нему прикрывали минные поля, противотанковые рвы и надолбы, а также бетонные укрепления. Все это предполагало, что борьба за город будет долгой и сложной, но этого не случилось.

Не сумев разгромить соединения 9-й и 24-й армии, танковые соединения генерала Маккензена взяли реванш при штурме Ростова. Совершив стремительный рывок с плацдарма у Перебойного 19 июля, немецкие соединения уже утром 22 июля ворвались в пригороды Ростова.

Причина подобного успеха заключалась в том, что наступавшие немецкие дивизии были полностью моторизированы, тогда как обороняющие Ростов части 56-й армии имели в своем составе всего двадцать пять танков, из которых восемнадцать были Т-60 и Т-26. При этом отошедшие к Ростову соединения понесли серьезные потери в предыдущих боях и заняли оборону, не имея возможности как следует изучить свои участки.

Увязнув в уличных боях, немецкие танкисты должны были дожидаться подхода пехотных соединений. С их помощью они смогли взять город штурмом, за два дня сломить ожесточенное сопротивление защитников Ростова.

Особенно упорные бои шли в центре города, где немцам при помощи полевых орудий и штурмовых групп приходилось зачищать буквально каждое здание, каждый дом. Только утром 25 июля генерал Маккензен сообщил наверх, что Ростов полностью очищен от войск противника.

Сковав противника хоть на время боями под Ростовом, комфронта сумел отвести войска за Дон, но спасенные от окружения армии имели один, но очень существенный недостаток. Все они были малочисленными и не могли дать полноценный отпор нацеленному на преследование противнику. Общая численность войск Южного фронта не превышала 100 тысяч человек.

Кроме этого, в ходе отступления за Дон было оставлено противнику все тяжелое вооружение, включая гаубицы и минометы. В лучшем случае, что могли советские войска противопоставить танкам и моторизованным соединениям вермахта, это сорокапятки и семидесятишестимиллиметровые полковые орудия.

Впереди у отступающих войск к Кавказу была пролегающая через открытое на многие сотни километров пространство, на котором растянутые колонны были легкой добычей для авиации противника.

От полного уничтожения войск Южного фронта спасла директива Гитлера о временном изъятии у группы армий «А» двух танковых подразделений и передача их группе армий «Б» для скорейшего взятия Сталинграда, что, подобно магниту, притягивал к себе все помыслы фюрера.

Такое положение дел давало войскам генерала Малиновского спасительную передышку для отхода, но не более того. Разгромив Южный фронт, немецкие соединения получали возможность безостановочно продолжить наступление к Кавказу, захватывая территорию и ресурсы, затрудняя оборонительные действия советских войск на этом направлении.

Именно разгром войск Юго-Западного фронта, оставление Ростова и Новочеркасска без серьезного сопротивления и породили знаменитый приказ Ставки за № 227. В нем вся вина была возложена на командование фронтов, и вслед за маршалом Тимошенко был смещен со своего поста и генерал Малиновский.

Многие упреки, сказанные в его адрес Ставкой, были не вполне правомерными, но в любом поражении всегда виновен командир. Родион Яковлевич с честью выпил свою чашу позора, но не сломался и вскоре смог доказать блестящими победами ошибочность принятого в отношении него в июле 1942 года решения. Но все это будет потом, а пока фашистские захватчики рвались к Сталинграду, Кубани и Северному Кавказу, стремясь захватить их нефтяные и хлебные богатства, перерезать движение по Волге и захватить Новороссийск, ставший главной базой Черноморского флота.

Глава V. Подготовка «Северного сияния» и «Искры»

Артобстрел – это неизбежное зло при любой осаде, но при осаде Ленинграда большая часть выпущенных немцами снарядов падали не на оборонительные укрепления советских войск, а исключительно на сам город. Сотни и тысячи снарядов и мин еженедельно методично разрушали жилые районы города, который на всех картах противника обозначался как Санкт-Петербург.

Именно так по приказу фюрер обозначался город на Неве во всех штабных документах и картах вермахта и никак иначе. С самого начала войны Гитлер придавал захвату Ленинграда огромное значение, а после того, как немецкие армии не смогли взять его, он приобрел для фюрера сакральный смысл. Город, носящий имя вождя мирового пролетариата, должен был быть обязательно взят и до основания разрушен. Без этого вегетарианские котлеты не лезли в рот Гитлеру и минеральная вода не лилась в горло.

Подобно древнему оратору Катону, Гитлер неустанно повторял, что Ленинград должен быть разрушен.

– Мы должны любым способом уничтожить этот оплот большевизма на Балтике, и неважно, как это будет сделано. Штурмом, систематическим уничтожением города с земли и воздуха или путем измора – это все частности. Главное – стереть его с лица земли раз и навсегда! Ради этого мы провели тотальную мобилизацию в Германии и в союзных нам странах. Все собранное в результате этих действий должно обеспечить нам коренной перелом на Восточном фронте в кампании этого года против большевиков. Два их главных города на юге и севере страны – Сталинград и Петербург – падут, после чего основные военные действия в России будут завершены! Лишенные своих двух главных идеологических символов, русские полностью утратят веру в победу и обязательно покоряться нам! – торжественно вещал Гитлер, приводя в восторг Геббельса и вызывая плохо скрываемое раздражение у Гальдера.

Представитель прусской военной касты откровенно не одобрял фанатичное упорство Главнокомандующего сухопутных войск Германии в отношении Ленинграда. Его душе были ясны и понятны строки военных приказов и директив, издаваемых фюрером, но приказ о методичном уничтожении городской инфраструктуры Ленинграда огнем осадной артиллерии и бомбежками вызывал у Гальдера неприятие и раздражение.

Нет, господин генерал-полковник, как истинный ариец и член НСДАП, не испытывал и капли жалости или симпатии к противостоящему ему классовому врагу. Просто после сокрушительного провала немецкого блицкрига под Москвой он перестал верить в окончательную победу германского оружия над СССР, и даже громкие успехи фельдмаршала фон Бока на юге не могли переубедить его.

Чем больше он вчитывался в строчки докладов и рапортов, поступавших в ОКХ с Восточного фронта, тем для него было понятнее, что Германия втянулась в затяжную войну, выиграть которую у неё были откровенно мизерные шансы.

Гальдер очень боялся, что придет время, когда с него как с начальника штаба сухопутных сил жестко спросят за те бесчеловечные методы, которыми воевали соединения вермахта на территории СССР и других оккупированных стран. И привычные для военных объяснения «нам приказывали и мы всего лишь выполняли приказ» вряд ли будут приняты и поняты коммунистами. По этой причине он решил оставить столь опасный пост начальника штаба сухопутных войск Германии и стал себе позволять время от времени вступать в полемику с фюрером, в отличие от вечно покладистого главы ОКВ фельдмаршала Кейтеля.

Подобное поведение рано или поздно должно было привести к отставке Гальдера, и он, как истинный служака, подготовил себе замену в лице генерал-полковника Цейтлера.

– Лучше быть простым отставником с пенсией и мундиром, чем действующим начштабом ОКХ на скамье подсудимых, – рассуждал Гальдер, и с ходом его мыслей в той или иной степени было согласно большинство высших офицеров вермахта.

Свои мысли по поводу неудач на Восточном фронте были у командующего группой армий «Север» фон Кюхлера и командующего 18-й армией Линдемана. Возможно, они были также у ряда штабных офицеров группы армий «Север», но их точно не было в голове и сердце подполковника Герхарда Нейрата, в чьем ведении находилась дальнобойная артиллерия, регулярно терзавшая жилые кварталы Ленинграда.

Если бы ленинградцам показали лицо человека, что день за днем разрушает их родной город непрерывными обстрелами, то они бы крайне удивились и разочаровались. Ибо своим внешним видом подполковник Нейрат был ни капли не похож на тот образ врага, что был на тех многочисленных листовках и плакатах советского агитпропа, что украшали стены и заборы осажденного города.

Своим простым и открытым лицом подполковник больше всего напоминал обыкновенного школьного учителя математики, которым он бы мог стать, но не стал, соблазненный пламенными речами фюрера вступить сначала в рейхсвер, а затем в вермахт.

Испания и Чехия, Польша и Франция, Югославия, Греция и СССР были основными вехами военной карьеры Нейрата, сумевшего за неполные семь лет пройти путь от простого лейтенанта до подполковника. Падение Петербурга дало бы ему дальнейшее продвижение по карьерной лестнице и получение новых наград. Командующий всей осадной артиллерией генерал Мортинек не раз намекал на полковничьи погоны и Рыцарский крест, награда вполне достойная праведных трудов. Однако проклятый оплот большевизма на Балтике никак не хотел капитулировать подобно тому, как в свое время перед солдатами вермахта капитулировал Париж. Устояв осенью сорок первого, Петербург стал костью в горле у Герхарда Нейрата, не позволяя ему в полной мере наслаждаться благами жизни и цивилизации в виде долгосрочного отпуска с семьей или покупки загородного дома, на который вот уже несколько лет подполковник копил деньги.

По этой причине подполковник с особым рвением и старанием трудился по выполнению приказа верховного командования о принуждении врага к капитуляции посредством методических обстрелов осадной артиллерией. С этой целью он составил специальный план-график обстрела городских кварталов орудиями больших калибров, которого придерживался с неукоснительной точностью, невзирая ни на что.

Каждый день он что-то высчитывал, зачеркивал и дописывал на больших листах ватмана, специально прикрепленных на чертежной доске в его комнате. По прошествии времени Нейрат так втянулся в этот процесс, что он стал для него смыслом его дальнейшей жизни, сложной математической задачей, которую следовало разгадать и получить за это достойное вознаграждение, невозмутимо оставив за скобками тот факт, что все его выкладки и решения на бумаге уносят сотни и тысячи жизней в действительности.

Хладнокровно уничтожая каждый день мирных людей, Нейрат искренне считал себя хорошим гражданином и добропорядочным семьянином. Он очень любил свою жену Магду, двойняшек Анну и Марту, сына Георга и был внимателен и почтителен к своим родителям. Не была чужда подполковнику и простая человеческая сентиментальность. Нейрат никак не мог пройти мимо голодной кошки или брошенных щенят, считая своим долгом помочь им.

Одним словом, подполковник был обычным немцем, умевшим хорошо трудиться, считать каждый пфенниг, откладывая его на нужды своего семейства. При каждом удобном случае он отправлял своего шофера Шойбе в родной Гессен с очередной посылкой. В них было все, что господин подполковник смог найти на оккупированных германских рейхом территориях: продукты, вещи и различные предметы обихода.

Все, что доставлял шофер семейству Нейрат, фрау Магда принимала на «ура» и как настоящая немецкая жена находила применение каждой присланной ей мужем вещи. Даже если они имели некоторые дефекты, в виде дыр от пуль, штыков или осколков.

Об успехах и неудачах вверенных ему батарей Нейрат регулярно докладывал генералу Мортинеку. Как честный служака, он никогда не старался приукрасить свои успехи или преуменьшить удачи врага. Его рапорты были точными и емкими, безжалостно оставлявшими за скобками всё лишнее, не относящееся к выполнению поставленной перед подполковником задачи.

Подводя итоги второй декады июля, Нейрат был вынужден отметить, что русские начали понемногу, но переигрывать его артиллеристов в контрбатарейной борьбе.

– Генерал Говоров применил против нас простой, но довольно действенный прием. Не имея возможности эффективно бороться с нашими батареями под Санкт-Петербургом, он перебросил морем под Ораниенбаум несколько крупнокалиберных орудий, снятых с потопленных нашей авиацией линкоров. Общая численность русских пушек, по данным наших звукопеленгаторов, не превышает численности двух батарей. Однако своим появлением они начали доставлять серьезные хлопоты тылам наших дивизий, блокирующих этот русских плацдарм. Три дня назад генерал Кнаух позвонил в ставку Кюхлера, и по личному приказу командующего я был вынужден снять со своих позиций три батареи тяжелых гаубиц для ведения контрбатарейной борьбы на этом направлении… – с горечью человека, потерявшего кошелек, докладывал Нейрат.

– Действительно примитивный, но действенный прием. Нечто подобное есть в футболе. Когда в решающем матче к форварду приставляют персонального опекуна, тот начинает играть против другого игрока, и команда противника теряет сразу двух игроков, – согласился с ним генерал, вспомнив свои былые увлечения в мирной жизни. – Однако эта хитрость вряд ли поможет Говорову в ближайшее время. По приказу фюрера нам уже начали перебрасывать из-под Севастополя тяжелые гаубицы и мортиры. Согласно докладу коменданта Гатчины, первые батареи уже прибыли туда и ждут приказа о выдвижении к месту своего нового расположения, – успокоил Мортинек своего подопечного.

– Я смотрел предварительный список тяжелых орудий, которые должны будут поступить к нам. Там не только осадные орудия, произведенные в Германии, но также чешские мортиры, французские и русские гаубицы. Этого вполне хватит нам для того, чтобы каждая петербургская улица стала опасной при наших артобстрелах, а не отдельные их части, как об этом доносят наши агенты.

– Увы, мой дорогой Нейрат, но вся эта мощь обрушится не на городские кварталы Петербурга, а на его оборонительные рубежи. Фюрер приказал взять город штурмом до наступления дождей и ради этого согласился пожертвовать одной из своих любимых игрушек – самоходной мортирой «Карл».

– А знаменитую установку «Дору»?.. Её нам дадут? – с азартом спросил Нейрат, у которого от открывшейся перспективы заблестели глаза, однако радость его была преждевременна.

– В отношении «Доры» все покрыто мраком, – разочаровал его Мортинек. – Приказ о её участии в штурме Петербурга принимает лично фюрер, и по дошедшим до меня сведениям он испытывает определенные сомнения. Слишком много было всяких шероховатостей при использовании «Доры» в Крыму.

– Но применить такой огромный калибр против густо застроенного города сам господь бог велел. Одним выстрелом «Дора» снесет целый квартал, породит страх и ужас в сердцах русских и принудит их к капитуляции!

– Я полностью согласен с вами, подполковник. В Крыму орудие применяли исключительно против бетонных фортов, а здесь городские кварталы, по которым просто невозможно промахнуться. Эффект от обстрелов таких орудий, на мой взгляд, будет потрясающим, но последнее слово там… – генерал выразительно ткнул пальцем вверх и столь выразительно посмотрел на собеседника, что тот оставил всякие намерения по продолжению дискуссии о «Доре».

Как подлинному профессионалу, подполковнику очень хотелось посмотреть страшное оружие в действии, но, столкнувшись с трудностями, он быстро отыграл назад, действуя подобно лисе из басни про виноград.

– Конечно, жаль, если фюрер не даст согласие относительно участия «Доры» в обстреле Петербурга, но и без неё мы сможем одержать победу над русскими. Мне кажется, что для введения противника в заблуждение относительно наших наступательных планов следует провести отвлекающий маневр. Устроить маленькое огненное сияние силами наших осадных батарей против жилых кварталов Петербурга.

– Поясните, – с интересом произнес Мортинек. За время общения с подполковником он убедился, что тот может удивить необычным решением.

– Охотно, господин генерал. Я считаю, что силами секторов «В», «F» и «G» следует провести усиленный обстрел городских кварталов. Не один час, как обычно, а три-четыре часа. Это, естественно, вызовет в городе панику и переполох. Русские решат, что это начало штурма, и ошибутся.

– Тогда мы повторим обстрел, затем ещё, и когда начнется настоящий штурм, мы захватим их врасплох, – быстро подхватил идею Нейрата генерал. – Что же, учитывая то количество снарядов, что мы получим в преддверии штурма Петербурга, боеприпасов можно не жалеть. Однако вы не боитесь, что за три-четыре часа генерал Говоров сможет нанести ответный удар? Ведь, судя по его действиям в Ораниенбауме, он хорошо разбирается в артиллерии.

– Риск получить сдачу, конечно, есть всегда, однако у нас есть ряд преимуществ. Во-первых, удар по Петербургу будет нанесен ночью, что серьезно затруднит работу русской контрбатарейной службы. По нашим наблюдениям, она и днем не всегда эффективно действует, а ночью и подавно. Во-вторых, внимательный анализ всех ответных действий противника говорит о том, что он испытывает недостаток снарядов, как крупного, так и малого калибра. Приняв наш огонь за начало штурма, они окажутся перед выбором, как распорядиться своим ограниченным запасом снарядов. Вести контрбатарейную борьбу или обрушить их на нашу переднюю линию для срыва штурма… – Нейрат выжидательно посмотрел на генерала.

– Естественно, обрушат их на передний край. Тут не может быть двух мнений.

– Я придерживаюсь такого же мнения. Пройдет много времени, пока им станет ясно, что это просто обстрел, а не штурм, и наши орудия успеют покинуть свои позиции. Кроме этого, у меня есть один небольшой сюрприз для русских.

– Судя по вашему лицу, он не совсем им приятен.

– Согласно данным разведки, в секторе «G» у русских расположен крупный холодильный комбинат с большим запасом аммиака. При массированном обстреле можно попытаться разрушить емкости с газом, что вызовет массовую панику среди мирного населения, и русским просто будет не до контрбатарейной борьбы.

– Сюрприз хороший, но я бы не стал сразу выбрасывать этот козырь, а приберег до нужного времени. Очень может быть, что паника нам еще понадобится при настоящем штурме города, – предостерег Нейрата генерал Мортинек.

– Хорошо, господин генерал. Я вас понял, оставим комбинат на потом. – Подполковник черкнул в блокноте.

– Когда вы намерены дать первый концерт?

– Сразу, как только получу ваше одобрение.

– Считайте, что вы его получили, – после короткого раздумья произнес генерал. – Будем надеяться, что ваши расчеты окажутся верными.

Ночь с 27 на 28 июля надолго запомнилась осажденным ленинградцам. Отказавшись от привычного для себя дневного обстрела города, враг обрушил свой смертоносный град снарядов на спящий город. Целых три часа осадные орудия вели непрерывный огонь по жилым кварталам города, безжалостно разрушая их.

Советские артиллеристы пытались противостоять врагу, но действия их оказались малоэффективными. Как и предсказывал Нейрат, ночной артиллерийский налет не только застал их врасплох, но и лишил возможности вести эффективную контрбатарейную борьбу. Не имея опыта ведения огня ночью, они были вынуждены вести огонь большей частью наугад, ориентируясь на огненные сполохи в ночи.

Не помогла в этом деле защитникам Ленинграда и звуковая разведка. Она и прежде не раз запаздывала с определением координат фашистских батарей, а на этот раз потерпела сокрушительное фиаско. Когда начался обстрел, экипажи звуковой разведки спали, и пока они начали свою работу, пока записали и расшифровали пленку, затем передали полученные данные с нарочным в штаб, из-за обстрела была повреждена телефонная линия, ушло очень много времени. Только через полтора часа первые данные стали поступать на батареи, но время было безвозвратно упущено. Опустошив свои походные арсеналы до последнего снаряда, немцы спокойно отвели свои крупнокалиберные орудия, находящиеся на железнодорожных платформах, в тыл, передав эстафету стационарным батареям.

Но не только запоздалое начало работы звуковой разведки Ленинграда сковало руки ленинградским артиллеристам. Огромная какофония звуков, что одномоментно обрушилась на локаторы звуковой разведки, существенно снизила результативность контрбатарейной борьбы. Из-за неточностей полученных ими данных многие советские снаряды падали в стороне от вражеских батарей. А если учесть, что запас снарядов у советских артиллеристов действительно был ограничен, то их ответный огонь в эту ночь был малоэффективен.

Стремясь хоть как-то повлиять на обстановку, что во многом напоминала подготовку к штурму, генерал Говоров поднял в воздух авиацию. Однако действия советских летчиков, не имевших опыта ночных боев, также не дали желаемого результата. Тех, кто смог пробиться через заслон вражеских зениток и прожекторов и эффективно атаковать немецкие батареи, было очень мало.

Всю ночь, все утро и весь день советские войска провели в ожидании наступления противника, но ничего не произошло. От массированного удара врага погибло свыше тысячи человек и вдвое больше было ранено. Застилая улицы огнем и дымом, горели целые кварталы города, и пожарные не успевали справляться с огнем. Многие из тех людей, кого миновали взрывы и осколки вражеских снарядов, гибли в языках пламени или задыхались в удушливом дыму.

Когда о результатах ночного обстрела доложили Жданову, он немедленно позвонил Рокоссовскому и попросил ускорить прорыв блокады.

– Поверьте, Константин Константинович, такого ещё никогда не было с момента начала блокады. Пожарные ещё не закончили свою спасательную работу, но те цифры, которыми мы сейчас располагаем, говорят, что потери среди мирного населения исчисляются тысячами. Тысячами! – голос Жданова мгновенно возродил в сознании Рокоссовского образ маленькой девочки, которой он обещал прогнать немцев как можно скорее, и сердце военного протяжно заныло.

– Я прекрасно понимаю вас, Андрей Андреевич. Боль и страдания простых ленинградцев для меня очень близки, и это не просто слова, – генерал на секунду замолчал, стараясь унять чувство гнева и боль в груди. – Со всей ответственностью заявляю, что мы делаем все возможное, чтобы как можно скорее прорвать кольцо блокады и избавить город Ленина от угроз вражеских обстрелов и бомбежки.

– Спасибо, товарищ Рокоссовский. Ваши слова – это лучший бальзам для ран ленинградцев, полученных от вражеских обстрелов. Я непременно сообщу им их, – обрадовался Жданов, и разговор закончился.

Присутствующий при этом разговоре генерал Мерецков втайне усмехнулся, услышав обещания, данные Рокоссовским Жданову. До назначенного на 5 августа Ставкой начала операции оставались считаные дни, а по общему заключению, армии Волховского фронта не были готовы к наступлению. Предстоял тяжелый разговор о переносе начала наступления, и Мерецков был очень рад тому, что говорить об этом Сталину придется не ему.

Оставаясь командующим фронтом, он с ревностью смотрел на то, как представитель Ставки берет бразды подготовки операции «Искра» в свои руки. Причем действует он исключительно по собственному усмотрению, иной раз позволяя себе вольность идти вразрез не только с мнением комфронта, но и с мнением Москвы.

Для военного, быстро поднявшегося по служебной лестнице благодаря маховику репрессий и самому попавшего в их жернова, подобное поведение было немыслимо. В понятии Мерецкова, чтобы избежать угрозы нового ареста, нужно было как можно точнее выполнять полученные сверху приказы, а в случае их отрицательного результата уметь назвать причины, из-за которых это произошло.

Поведение Рокоссовского, пострадавшего от репрессий в гораздо большей мере, чем Мерецков, сильно раздражало и вызывало недовольство комфронта. Его свободное, без малейшего признака раболепия в разговорах со Ждановым поведение, его дерзостное упрямство и уверенность в своей правоте при обсуждении с вождем плана наступления – это постоянное и совершенно глупое, по мнению Мерецкова, хождение по краю пропасти. Всё это откровенно пугало Кирилла Афанасьевича и вызывало желание держаться как можно дальше от такого непонятного и непредсказуемого человека, как Рокоссовский.

Однако больше всего Мерецкого поразил один небольшой, казалось бы, малозначимый факт. Однажды, во время позднего обеда или раннего ужина, он заметил наличие в боковом кармане френча у Рокоссовского небольшого пистолета. На вопрос комфронта, зачем он его постоянно носит с собой, представитель Ставки прямо и честно ответил Мерецкову:

– Чтобы не попасть им в руки живым.

При этом интонация, с которой были произнесены эти слова, говорила о том, что под словом «им» генерал в равной степени подразумевал как гитлеровцев, так и советских чекистов.

Подобное открытие потрясло Мерецкова до глубины души. Поначалу он списал слова Рокоссовского на обычный разговорный пафос, однако потом ежедневное общение с генералом заставило Кирилла Афанасьевича отказаться от подобного вывода. Было видно, что московский гость в своих разговорах никогда не кривил душой, и слова о готовности застрелиться он говорил вполне искренне, как бы страшно они ни звучали. Открывшаяся правда с ещё большей силой потрясла комфронта, ибо сам он так и не знал, сможет ли покончить с собой, или нет. И это открытие не прибавило теплоты в отношениях двух военачальников.

Когда Сталин позвонил в штаб фронта и спросил Рокоссовского о подготовке к наступлению, Кирилл Афанасьевич также присутствовал при этом разговоре. Чувствительная телефонная мембрана позволяла ему хорошо слышать, что говорил Сталин своему представителю. Будь он на месте Рокоссовского, на вопрос о том, сколько следует наносить ударов, Мерецков бы давно согласился с вождем, но красавец «литвин» упрямо продолжал стоять на своем.

– Я по-прежнему считаю, товарищ Сталин, что нам следует наносить два удара. Это значительно расширит фронт прорыва обороны врага и затруднит нанесение контрудара противником по нашим флангам.

– Вы упрямый человек, товарищ Рокоссовский, – недовольно квакнула трубка, – может, вам стоит ещё раз хорошо подумать?

– В нашем положении, товарищ Сталин, это непозволительная роскошь, – отрезал генерал, чем привел в ужас сидящего за столом Мерецкого.

– Вы хорошо подумали? – почти что по слогам спросил вождь.

– Да, товарищ Сталин, – немного глухим от напряжения голосом ответил ему Рокоссовский, и в разговоре возникла напряженная пауза. Мерецков был уверен, что после этого вождь немедленно отзовет своего представителя в Москву, но этого почему-то не произошло.

– Два удара сильно ослабят наступательные способности фронта. Если вы надеетесь на то, что мы сможем дать вам дополнительное количество танков, то жестоко ошибаетесь. Все наши резервы задействованы на других направлениях! Мы не сможем дать вам ни Т-34, ни танки КВ… – голос Сталина был недовольным, но в нем не было прежней непреклонности и безапелляционности. Вождь пытался растолковать Рокоссовскому побуждавшие его к действиям причины, и это обрадовало и одновременно огорчало генерала.

Ещё со времен обороны Москвы он заметил за Сталиным следующую тенденцию: чем хуже шли дела, тем мягче становился он в разговорах с военными, а когда дела шли в гору, становился строг и требователен к ним.

– Хорошо, товарищ Сталин, согласны получить танковую помощь «Матильдами» и «Валентинами», – пошутил генерал, и вождь по достоинству оценил его слова.

– То, что представитель Ставки шутит – это хороший признак. Но если серьезно, товарищ Рокоссовский, вы уверены, что сможете прорвать оборону врага сразу на двух направлениях, без массированной поддержки средних и тяжелых танков? Как вы это намерены делать? Говорите честно, без всякого шапкозакидательства.

– При помощи артиллерии, товарищ Сталин. Очень надеюсь, что сто двадцать стволов на километр помогут нам прорвать оборону врага, – твердо заявил вождю Рокоссовский, и в разговоре вновь возникла пауза.

– А если количество орудийных стволов на километр будет увеличено до ста пятидесяти, то ваша уверенность вырастет ещё больше? – неожиданно для генерала спросил Верховный.

– Вы совершенно правы, товарищ Сталин, она ещё больше увеличится, но при условии наличия двойного боезапаса.

– Да, вам палец в рот не клади, товарищ Рокоссовский. Откусите всю руку, – хмыкнула в ответ трубка. – Хорошо, мы поможем вам и артиллерией и боеприпасами, но при этом должны быть уверены, что оборона врага будет прорвана и Ленинград будет деблокирован.

– Можете не сомневаться, при такой концентрации артиллерии оборона врага будет прорвана. Блокада будет снята, однако для того, чтобы слова не расходились с делом, я вынужден просить вас о переносе даты начала наступления на десять дней.

Слова Рокоссовского вызвали прилив удивления и непонимания у находившегося в комнате Мерецкова. Зачем, получив добро на проведение собственного плана, нужно было дергать начальство за усы и говорить о переносе наступления?! Правильнее и разумнее было бы говорить об этом потом, но Рокоссовский упрямо шел напролом. Комфронта с ужасом и даже с неким подобием злорадства ожидал гневной реакции Верховного, однако она вновь не последовала.

– Я недавно говорил со Ждановым, фашисты как с цепи сорвались. Обстреливают город так, как не обстреливали его даже при сентябрьском штурме прошлого года. Город несет очень большие потери в людях, товарищ Рокоссовский… – казалось, что вождь пытается пробудить в сердце собеседника жалость к попавшим в беду людям, но генерал твердо стоял на своем.

– Я тоже говорил с Андреем Андреевичем и твердо обещал ему сделать все возможное для скорейшего прорыва блокады Ленинграда, а не для очередной попытки её прорыва, товарищ Сталин. Причины, побудившие меня просить вас о переносе начала наступления, имеют под собой веские основания. Из-за особенностей местных природных условий у нас очень большие трудности с путями подвоза к передовой как артиллерии и боеприпасов, так и людского пополнения. Инженерные службы фронта днем и ночью работают над разрешением этой проблемы. Люди делают все возможное и невозможное, но начать наступление к назначенной Ставкой дате мы не успеваем, – честно признался Рокоссовский, и собеседник его услышал.

– Хорошо, товарищ Рокоссовский, будем считать, что Ставка согласилась с вашим предложением о переносе наступления, – с явной неохотой произнес вождь. Было слышно, что он что-то пишет на бумаге, а затем задал новый вопрос: – С вашим предложением по поводу двух ударов мы определились. Однако нам неясно, как вы намерены использовать в операции «Искра» силы Ленинградского фронта. Генерал Говоров стоит за нанесение отвлекающего удара на одном из участков фронта. Каково ваше мнение по этому поводу?

– Полностью согласен с тем, что контрудар нужен, но не в качестве отвлекающего, а в качестве вспомогательного удара. Поэтому наносить его надо не в начале операции, а в её середине, когда будет ясно, где и как следует сковать живую силу и технику противника. На начальном этапе операции помощь Ленинградского фронта может проявиться в поддержке нашего наступления своей авиацией. Немцы наверняка попытаются захватить превосходство в воздухе, и каждый присланный соседями самолет не останется без дела, – сказал Рокоссовский, вспомнив вражескую «карусель» в небе над Севастополем.

– Ваша озабоченность прикрытием с воздуха нам ясна и понятна. Однако тот факт, что вы ещё не определились с местом и временем проведения войсками Ленфронта наземной операции, вызывает откровенное непонимание. Вы что думаете, противник позволит вам спокойно выбирать, где ударить во время проведения операции?!

– Мы с генералом Говоровым уже определились, какими силами удар может быть нанесен. Все зависит от того, как быстро мы сможем взять Синявино и выйти на восточный берег Невы, товарищ Сталин. Тогда станет окончательно ясно, куда следует наносить удар из района Колпино: в сторону Мги или на южном направлении.

– Будем надеяться, что вы сможете быстро разобраться с этим вопросом и что ваше ожидание не сыграет на руку противнику. До свиданья, – попрощался Сталин и повесил трубку.

– Ставка согласна с вашим предложением относительно двух ударов? – требовательно уточнил Мерецков, хотя по обрывкам разговора он все прекрасно понял. Подобная привычка уточнять появилась у него после знакомства с сотрудниками Лубянки.

– Да, товарищ Сталин дал добро, обещал помочь с артиллерией и согласился перенести дату наступления на десять дней. – Рокоссовский вынул из бокового кармана кителя платок и промокнул им вспотевший лоб.

Этот жест болезненно уколол сознание Мерецкова. Правда, не столь своей барственностью, с какой «литвин» это сделал, сколько тем, что, говоря с вождем, Рокоссовский сильно волновался, но сумел отстоять собственные взгляды. Смог ли бы он так же твердо вести себя в разговоре со Сталиным, Кирилл Афанасьевич был далеко не уверен.

Закончив переговоры со Ставкой и отказавшись от предложенного Мерецковым обеда, Рокоссовский взял с собой генерала Орла и сразу выехал в район Гайтолово. Там ему предстояло получить ответ на один очень важный вопрос: смогут советские танки атаковать врага на просторах от речки Черной до Синявино или нет.

Соблюдая правила конспирации, отправляясь на передовую, генералы надевали простую командирскую форму без знаков различия. Менялись документы, машины и даже сапоги – одним словом, учитывалась любая мелочь, которая могла выдать в них высоких гостей.

Конечно, было проще оставаться в штабе и вызвать к себе на доклад командира танковой бригады подполковника Шкрабатюка, но война давно приучила Рокоссовского доверять собственным глазам, а не бравым докладам подчиненных.

По этой причине генерал сам отправился в расположение бригады, чьи танки должны были поддержать атаку цепей пехоты.

– Ну что, Спиридон Васильевич, пришли твои командиры к общему мнению? – спросил Шкрабатюка Орлов, вместе с Рокоссовским с интересом разглядывая полигон, на котором танкисты отрабатывали маневры вместе с пехотинцами.

– Пришли, товарищ генерал. Пройдут наши танки до Синявино, – уверенно заявил Орлу комбриг.

– Вот вы говорите, пройдут, товарищ подполковник, а у немцев на трофейных картах эта местность обозначена как непроходимая для танков, – вступил в разговор Рокоссовский, для наглядности развернув перед танкистом карту, добытую ему разведчиками. – Карта свежая, пять дней назад была по ту сторону реки.

Предъявленный аргумент был очень весом, но он не смутил комбрига:

– Вруны и перестраховщики, товарищ командир, те, кто рисовал эту карту. Пройдут мои танки, я в этом уверен.

– Не всякая лихость в дело, – покачал головой Рокоссовский. – Почему так уверены?

– Потому что сам лично объездил эти места и могу твердо сказать, что пройдет не только Т-50 с «бэтэшкой», но и Т-34.

– Загибаешь насчет тридцатьчетверки, Спиридон Васильевич, – не поверил комбригу Орел.

– Это легко проверить, товарищ генерал. Вон мой танк стоит, поедем, посмотрим, чья правда, – предложил Шкрабатюк.

– Давайте, – немедленно откликнулся Рокоссовский, – но только поедем не по полигону, где вам каждая кочка и взгорок знаком, а так, куда товарищ Орел скажет.

– Как скажете, товарищ командир, – согласился комбриг, принимая Рокоссовского за въедливого штабного офицера. По приказу подполковника экипаж покинул машину, и вскоре танк вместе с генералами двинулся вперед. На месте механика сидел сам Шкрабатюк, командирское сиденье занимал Орел, а Рокоссовский занял место наводчика, строго соблюдая конспирацию.

Комбриг оказался прав. Тридцатьчетверка уверенно проходила все те места, по которым Орел заставлял её проехать. Когда танк остановился, генерал первым спрыгнул на землю и от души пожал комбригу руку.

– Спасибо за отличную работу, Спиридон Васильевич, убедил.

– Скажите, а «Валентайн» или «Матильда» также смогут пройти? – спросил спрыгнувший с брони Рокоссовский.

– «Валентин» точно пройдет, а вот «Матильде» сюда лучше не соваться. Завязнет, как пить дать завязнет.

– Что совсем-совсем не стоит? Ведь такая сила. Броня чуть хуже, чем у «Клима»… – продолжал настаивать Рокоссовский.

– Завязнет ваша «Матильда» по ту сторону речки, товарищ командир, – сухо бросил комбриг, недовольный навязчивостью собеседника. Сразу видно – «штабная крыса», никогда в танке не ездил, в отличие от Орла, а туда же, с рассуждениями. – Огнем она ещё, может, и поможет оборону вскрыть, а дальше от неё толку нет. Через каждые полчаса придется останавливаться и гусеницы ломом прочищать.

– А если боковушки снять? – предложил Рокоссовский.

– Тогда через каждый час чистить придется, – отрезал Шкрабатюк, – не для наших условий эта машина, товарищ командир.

– Хорошо, убедили, Спиридон Васильевич, – улыбнулся танкисту Рокоссовский и пожал ему руку. – Очень надеюсь, что ваши танки на той стороне не оплошают. Успехов.

– Я тоже на это надеюсь, – сдержанно молвил Шкрабатюк, и гости удалились.

Было уже поздно, когда Рокоссовский прибыл в район рабочего поселка № 8, где планировалось нанесение второго удара. Верный своему принципу не сидеть в штабе, а потрогать все своими руками, генерал не стал останавливаться в штабе дивизии и сразу отправился на передовую, в расположение 365-го стрелкового полка.

Совершая подобные действия, Рокоссовский не только желал увидеть своего недавнего протеже – капитана Петрова, чей полк находился на самом острие планируемого удара. В штабе дивизии похвастались, что разведчики полка захватили важного языка, но не успели его отправить в штаб фронта. Пленным оказался майор инженерных войск Карл Магель, прибывший в Синявино по делам службы. Завершив инспекцию оборонительных рубежей Липок, рабочего поселка № 5 и Синявинских высот, он собирался вернуться в штаб генерала Линдемана, когда попал в руки советской разведгруппы.

Попал довольно банально. При возвращении из Липок его машина сломалась, не доезжая до рабочего поселка № 5, и майор был вынужден заночевать на хуторе, превращенном немцами в опорный пункт обороны. Командир обороны обер-лейтенант Зиберт угостил высокого гостя чем бог послал, отчего Магель стал часто бегать в туалет, где его и взяли разведчики капитана Сидоренко.

Доставленный за линию фронта, он дал довольно ценную информацию, но начальник разведки был опытным «кольщиком» и сразу почувствовал, что пленный что-то ему недоговаривает.

– Темнит он, Георгий Владимирович, чувствую, не все гад говорит, что знает, – уверял Сидоренко начштаба полка Петрова. – Помоги его дожать.

– Опять! – возмутился Петров, недовольный предложенной ему ролью, которая имела специфический характер.

– Ну надо, Владимирович. Ну вот как надо! – капитан провел ладонью по горлу. – Ну что тебе стоит Чингисхана показать? Раз-два, и он расколется! Нутром чувствую, что расколется.

– Иди ты знаешь куда! – взбрыкнул Петров, но разведчик вцепился в него словно клещ, и тот уступил.

Все дело заключалось в том, что в своем подавляющем большинстве немцы стали жертвами тотальной пропаганды доктора Геббельса, который усиленно вколачивал им в мозги страх перед «ордами монголов, служивших у большевиков».

Именно азиатская внешность Петрова вкупе с холодной невозмутимостью и знанием немецкого языка вызывала у пленных сильный страх. А когда «страшный монгол» начинал пугать их смертью в экзотическом исполнении, они были готовы рассказать все, лишь бы только выскочить живыми из его рук.

Магель не был исключением из этого правила. Четкий прусский выговор капитана, его обходительные манеры сначала обрадовали майора, несмотря на необычную внешность собеседника. Ведь любому немецкому офицеру было приятнее иметь дело с относительно культурным человеком, чем кровавым комиссаром или чекистом, что постоянно пьют водку, садистски пытают иглами и щипцами, а затем расстреливают всех попавших к ним в руки немцев, независимо от того, сказал он им что-либо или нет.

Ещё больше обрадовало майора, когда выяснилось, что Петров побывал в его родном городе Нюрнберге. Удобно расположившись на стуле, он начал перечислять улицы города, на которых ему довелось побывать, его знаменитые достопримечательности. Особенно собеседнику пришлось по душе пыточное устройство под названием «Железная дева», или «Большая Берта».

Единственное, что несколько пугало Магеля в этом разговоре – это полное отсутствие каких-либо эмоций на лице его собеседника. Речь Петрова была учтива, вежлива, но в то же время в узких азиатских глазах капитана сквозили жестокость и откровенная снисходительность в отношении пленного. И каждый раз, когда их взгляды встречались, по спине майора предательски пробегали мурашки.

Видя, что пленный доведен до нужной кондиции, не дожидаясь условного знака Сидоренко, Петров решил взять быка за рога. Прервав разговор и быстро пробежав взглядом листы протокола допроса, он произнес:

– Я внимательно прочитал все ваши показания, господин Магель. В описании ваших оборонительных рубежей вы довольно откровенны, но боюсь, что эти сведения не представляют для нас большого интереса. Все сказанное вами в большей части нам известно и вряд ли заинтересует высокое командование… – Петров сочувственно повел черными бровями и небрежно бросил на стол протокол допроса.

– Однако мне больше нечего вам сказать, господин капитан! – голос пленного был абсолютно искренен, но он не произвел на Петрова никакого впечатления.

– Мне очень жаль, господин майор, но всего этого… – капитан выразительно постучал пальцем по листам допроса, – совершенно недостаточно, чтобы отправить вас в лагерь для военнопленных офицеров. У нас большие проблемы со снабжением, и поэтому, согласно секретному приказу командования, вы подлежите незамедлительному уничтожению в прифронтовой полосе.

Петров говорил эти страшные слова обыденно, без каких-либо эмоций, слегка уставшим голосом, отчего в душе у пленного все разом оборвалось.

– Вы шутите, господин капитан, – заплетающимся языком произнес Магель, но стоило ему встретиться с холодным взглядом Чингисхана, как все слова разом застряли у него в горле.

– Не будем терять напрасно время, господин майор. Если у вас есть последнее желание, естественно в разумных пределах, то я, как исполнитель вашей казни, готов его выполнить.

– Вы, офицер, собираетесь лично меня убить?

– Да, лично я, и для этого у меня есть свои причины, – в голосе Петрова зазвучал металл. – В начале июля сорок первого года, в Риге, ваши солдаты захватили в плен мою жену с маленьким ребенком и расстреляли их как членов семьи командного состава.

Говоря эти страшные слова, Петров немного кривил душой. Его жена действительно оказалась на временно оккупированной германскими войсками территории Латвийской ССР, но сумела избежать ужасной участи, так как по национальности была латышкой и соседи её не выдали. Однако семья его хорошего друга Гоши Кравца действительно была расстреляна в Риге в полном составе, включая двухлетнего ребенка, и в этом случае капитан Петров говорил от их имени.

– Когда я узнал об этом, то поклялся отомстить за них, убить по сорок немецких солдат за каждого члена моей семьи. Вы тридцать девятый в моем списке. Первых двадцать пять я убил в бою, остальные были казнены мною из числа пленных, не подлежавших отправке в тыл, – безучастным голосом судьи вещал капитан, нагоняя на немца неимоверный ужас. – Каждому из них я предлагал выбор смерти: или от пули, или от моего фамильного клинка. Мой род ведет свое начало от самого великого Чингисхана, и быть им убитым – большая честь. Что бы вы ни выбрали, обещаю, что вы умрете быстро и без мучений.

– Зачем вы говорите мне эти страшные вещи, господин капитан?! Ведь то, что вы намерены сделать, достойно дикаря, но никак не цивилизованного человека! – взвизгнул Магель.

– Именно чудовищные действия ваших солдат на Рижском взморье и побудили меня позабыть о цивилизации и вернуться к своему природному естеству, – жестко ответил немцу Петров.

– Но ведь я не убивал ваших родных! Меня призвали в вермахт только в феврале этого года, – попытался апеллировать к логике и разуму своего собеседника Магель, но все было совершенно бесполезно.

– Для закона кровной мести это не имеет никакого значения. Важны только две вещи: ваша национальная принадлежность и служба в вермахте. Вам, как потомку древних тевтонов, подобное положение дел должно быть хорошо известно.

С каждым сказанным капитаном словом глаза у пленного стремительно вылезали из орбит, а лицо неудержимо бледнело. Приближался, как цинично называл его капитан Сидоренко, «момент потрошения».

– Вы так и не назвали свое последнее желание, поэтому обойдемся без него. Если хотите, можете написать прощальное письмо своей супруге и близким, – капитан учтиво положил перед пленным листок бумаги, карандаш и уставился на него пристальным немигающим взглядом. – Слово офицера, что сделаю все, чтобы оно попало в руки адресата.

Поданная Магелю бумага была условным знаком для не проронившего ни слова за время беседы Сидоренко. Выждав положенное время, он заговорил с Петровым, и тот, не отрывая от пленного полного превосходства взгляда, покачал головой.

– Мой помощник почему-то считает, что вы можете знать что-то важное, но я уверен, что он ошибается. Ведь у вас, простого майора инженерных войск, нет ничего ценного, что могло бы спасти вашу жизнь, – Петров неторопливо достал из кобуры «вальтер» и, сняв с предохранителя, привычным движением дослал в ствол патрон. – Я убью вас из своего любимого трофея, добытого мной в честной рукопашной схватке. Если хотите, можете помолиться, я подожду, если нет, прошу на выход.

Вид изготовленного к стрельбе пистолета переполнил чашу страданий майора Магеля.

– Нет! Нет! Мне есть, что вам сказать! Есть! – выкрикнул немец, но его слова никак не повлияли на выражение лица Петрова.

– Если вам есть что сказать, говорите быстрее, если нет – то примите смерть с осознанием того, что вас убьет потомок великого Чингисхана… – капитан встал и направил дуло пистолета на Магеля.

– В районе деревни Безрукавки ожидается прибытие орудия большого калибра! Это очень большая пушка, очень большая! Калибр снаряда не меньше полуметра! Для неё приказано приготовить специальную площадку и склад для хранения боеприпасов к ней. Запишите, что это я вам сказал! – потребовал немец, но его слова вновь не тронули Петрова.

– Подойдите к карте и покажите, где находится то место, о котором вы говорите, – потребовал он, не выпуская пистолета из рук.

Затравленно глядя на узкоглазого мучителя, Магель подошел к карте и, судорожно взглянув на неё, торопливо ткнул пальцем.

– Вот это место! Сюда должно прибыть это орудие для обстрела ваших позиций.

– Позиций или города? – немедленно уточнил Петров.

– Позиций. Точнее, Пулковских высот! Запишите, что это я вам сказал об этом! – настаивал Магель, тыча пальцем в листок бумаге.

– Запишем, запишем… – пообещал немцу Сидоренко, хорошо понимавший немецкий язык. Кивнув в знак благодарности Петрову, он приступил к основательному потрошению пленного. Интуиция разведчика его не обманула.

Когда Рокоссовский приехал в полк, протокол допроса уже был составлен по всей форме, и Сидоренко с гордостью положил листы с важными сведениями перед генералом.

– Если это правда, то немцы готовят штурм Ленинграда, делая главный упор на осадную артиллерию. Знакомый ход. В Крыму они тоже хотели взять Севастополь при помощи орудий больших калибров, но не получилось, – задумчиво произнес Рокоссовский, ознакомившись с протоколом допроса. – Спасибо за добытые сведения. Думаю, в штабе фронта разберутся с ними, а пока давайте вернемся на нашу грешную землю. Что дало наблюдение за передовой противника за последние дни? Есть признаки того, что немцы ждут нашего наступления на вашем участке обороны, капитан?

Комполка майор Ерофеев в этот момент отсутствовал в штабе, и ответ приходилось держать его заместителю.

– В том, что они предполагают возможность нашего наступления до наступления осенних дождей, я не сомневаюсь. Инспекционный визит майора Магеля наглядное подтверждение этому. Однако то, что ждут нашего наступления в полосе нашего полка и дивизии, далеко не факт. Нет никаких признаков, говорящих за появление на нашем участке обороны свежих подразделений противника.

– Так уж нет? Возможно, у ваших наблюдателей, что называется, глаз замылен? Такое явление, к сожалению, бывает сплошь и рядом, и не один, пусть даже хороший, наблюдатель от этого не застрахован, – усомнился Рокоссовский.

– Здешняя оборона врага состоит из опорных пунктов, товарищ командир. Много людей без увеличения их размеров в них не разместишь, да и болотистая почва к этому не располагает. Главные силы немцев находятся в районе Синявино, откуда они перебросят их на передовую сразу после начала нашего наступления.

– С немецкой обороной ясно. Будем считать, что вы правы и немцы нас здесь не ждут. Огоньком для прорыва переднего рубежа обороны мы вас поддержим, можете не сомневаться, – заверил Петрова Рокоссовский. – Меня интересует другое, как быстро дойдете до Синявино и как долго будете его брать? Учтите, много времени немцы вам не дадут. Перебрасывать подкрепления к месту прорыва они хорошо умеют.

– До Синявино дойдем, а вот чтобы быстро взять его и высоты силами одной пехоты – это вряд ли. Согласно показаниям пленных, Синявино и прилегающие к нему высоты хорошо укреплены противником по всем правилам обороны. С дотами, дзотами и прочими огневыми точками. Даже если мы прорвем оборону немцев к концу первого дня и выйдем к дороге, соединяющей пятый рабочий поселок с Синявино, рассчитывать на удачное продолжение наступления без поддержки артиллерии и танков не приходится. Только зря людей положим, – уверенно заявил Петров, глядя прямо в глаза своему собеседнику.

– На танки рассчитывать не придется, а вот с артиллерией попытаемся помочь. Что конкретно вы хотите получить в помощь для быстрого взятия Синявино и высот? – спросил Рокоссовский. Он был полностью не согласен с тем, что, согласно плану Мерецкова, поддержка артиллерии наступающих порядков пехоты предполагалась только в первые дни наступления, и ему важно было услышать аргументы нижестоящего звена.

– В идеале «катюши» хорошо «поют», а если нет, то обязательно батальонные минометы и «полковушки».

– Хорошо, минометы будут. Что-нибудь ещё? – Рокоссовский заметил искру смущения в глазах «Чингисхана». – Говорите, не стесняйтесь.

– Для прорыва обороны противника можно попробовать поставить дымовую завесу при помощи спецсредств. Немцы против нас такие снаряды применяли, и вполне удачно. Зная точное направление ветра и правильно поставив дымовую завесу, можно без особых потерь дойти до передних окопов. Кроме того, учитывая, что некоторые оборонительные сооружения противника сделаны из торфа, можно попытаться поджечь их при помощи ранцевого огнемета. В сорок первом немцы в Псковском УРе так наши доты брали.

– Хорошо мыслите, капитан. Обязательно постараюсь претворить ваши предложения в жизнь. – Рокоссовский принялся записывать в своем походном блокноте.

– Да, вот ещё что, – весело поднял глаза на Петрова генерал. – Я ознакомился с вашим личным делом и нашел, что выдвинутые против вас обвинения в августе сорок первого года полностью необоснованны, товарищ Петров. Мною отдан приказ о пересмотре вашего дела и восстановлении вас в прежнем звании. Не думаю, что это дело займет много времени.

Рокоссовский улыбнулся и протянул собеседнику свою крепкую и сильную ладонь.

– Спасибо, товарищ командир, – ответил Петров, из всех сил стараясь сохранить на своем лице видимость спокойствия.

Генерал-лейтенант Рокоссовский оказался способным учеником товарища Сталина, считавшего, что получивший перед боем поощрение человек будет сражаться с удвоенным упорством, желая оправдать доверие высокого командования.

Глава VI. Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте

Перенос начала любого наступления опасен не только законным недовольством и гневом высокого начальства, он также опасен тем, что в оставшееся время противник вдруг сумеет обнаружить ваши приготовления и встретит вас, что называется, во всеоружии. А то ещё хуже, вдруг выяснится, что он сам собрался наступать как раз в те дни, на которые была получена отсрочка, и все ваши прежние планы рушатся как карточный домик от дуновения ветерка. Или когда в дело неожиданно вступает третья сила, которая так подло и цепко вклинится в шестеренки запущенного вами механизма, что вместо ожидаемой четкой прыти он будет едва-едва работать.

Командующий Западным фронтом генерал армии Жуков сумел добиться от Сталина разрешения передвинуть начало наступления с 30 июня на 2 августа, найдя нужные для вождя аргументы, несмотря на недовольное ворчание генерала Василевского. Новый начальник Генерального штаба сразу усмотрел в действиях комфронта примитивную хитрость. Зная готовность немцев биться за Ржев до последнего, он решил первым пустить в наступление Калининский фронт генерала Конева и тем самым получить пусть небольшую, но фору в борьбе с противником.

Армии соседнего фронта своими наступательными действиями должны были на время отвлечь внимание противника и тем самым помочь Жукову нанести свой сокрушительный удар по обороне врага. Замысел по-своему был правильным, но все хитрости комфронта пошли насмарку из-за неожиданного каприза природы. Три дня перед наступлением в районе Погорелого Городища шли проливные дожди, и когда пришла пора идти в наступление, советским солдатам пришлось бороться не только с противником, но ещё и с непроходимой грязью и лужами по ту сторону реки Держа.

Мощная артподготовка, что началась ровно в 6 часов утра и длилась полтора часа, застала противника врасплох. Мины и снаряды уверенно накрывали всю переднюю линию немецкой обороны, разрушая траншеи, уничтожая ходы сообщения, подавляя выявленные огневые точки. Особенно сильно нагнали страху на врага залпы гвардейских минометов, феерично завершивших артиллерийскую канонаду советских войск. От каждого разрыва реактивного снаряда земля тряслась, наводя страх и ужас на немецких солдат первой линии обороны.

Удар по позициям врага был такой сокрушительной силы, что, когда штурмовые отряды на подручных средствах, лодках и паромах бросились форсировать реку Держа, противник оказывал им разрозненное, эпизодическое сопротивление. Высадившись на противоположный берег, советские воины быстро и уверенно стали захватывать опорные пункты немецкой обороны и подвигаться в её глубину.

Благодаря умелым действиям одной из штурмовых групп удалось захватить железнодорожный мост через реку Синяя и не позволить врагу его уничтожить. Охрана моста не успела привести в действие многокилограммовые мины, расположенные на бетонных опорах моста, благодаря смелости и отваге советских воинов. Быстрыми и решительными действиями они перебили мостовую охрану, а затем, ворвавшись на сам мост, перерезали провода к заложенным врагом минам.

Не подвели и штурмовые группы полка майора Любавина. Наступая вместе с танкистами майора Собакевича, штурмовые отряды быстро прорвали оборону врага и вышли в тыл немецкому гарнизону, оборонявшему Погорелое Городище. Под прикрытием танкового огня они принялись громить опорные точки вражеской обороны, а там, где поддержка танков была невозможна, уничтожали солдат противника в рукопашной схватке.

Многие командиры танков в пылу боя пренебрегали опасностью и, высунувшись из башни для лучшего обзора, руководили стрельбой орудий своих машин.

Столь смелые действия дали свои результаты. После ожесточенного трехчасового сопротивления немецкий гарнизон Городища большей частью был уничтожен, а его остатки сдались в плен. К вечеру первого дня наступления было освобождено Курьково, Матюгино, Старое и Раково. Оборона 46-го танкового корпуса немцев под напором сил 31-й и 20-й армии рухнула, что стало неприятным сюрпризом для генерала Моделя, уверенно отбивавшего атаки армий Калининского фронта на подступах к Ржеву.

Вначале он колебался, надеясь, что 46-й корпус сможет самостоятельно отбить атаки русских на свои позиции, но вечерние доклады полностью похоронили эти иллюзии. Модель быстро понял всю опасность, нависшую над всей ржевской группировкой 9-й армии, и отдал приказ о немедленном возвращении ранее отправленных под Демянск войск.

Видя, что оборона переднего края полностью рухнула, и стремясь спасти положение, он настоял на том, чтобы войска из-под Демянска отправлялись не по железной дороге или автомобильной автостраде, а на транспортных самолетах Ю-52, в район Сычевки.

Одновременно с этим Модель приказал остаткам 46-го корпуса отступать к рекам Гжать и Вазуза, на берегах которых планировалось создать новую линию обороны. Туда же, с согласия фельдмаршала Клюге, были отправлены три бронетанковые дивизии 9-й армии, которые должны были быть отправлены под Ростов.

К концу второго дня наступления войск Западного фронта немецкая оборона была прорвана на фронте 20 километров и в глубину на 30 километров. Преследуя отступающего противника, передовые соединения Красной Армии вышли к рекам Гжать и Вазуза, где вступили в бой с подошедшими резервами врага и занявшими по берегам рек оборону остатками 46-го корпуса.

Возникла опасность остановки наступления, но идущие вперед вместе с подразделениями пехоты танкисты генералов Гетмана и Соломатина смогли прорвать наспех созданную оборону врага, сумев без задержки переправиться на западный берег Вазузы, и создали в нескольких местах плацдармы. Вместе с ними передовые части 31-й армии вышли на подступы к Зубцову. Создались благоприятные условия для наступления на Сычевку и Ржев, но тут сыграла свою роковую роль погода.

Проливные дожди сделали непролазными дороги для артиллерии и машин с боеприпасами, горючим и продовольствием. Захватившие на Вазузе плацдармы войска были вынуждены перейти к жесткой обороне. Пока автомобили отчаянно боролись с раскисшими дорогами, мужественно продвигаясь вперед, враг получил столь важную для себя передышку.

Всего лишь суток хватило немцам, чтобы подтянуть резервы и, укрепив пошатнувшуюся оборону, 6 августа нанести мощный контрудар по советским войскам. Завязались ожесточенные встречные бои, в которых селения по нескольку раз переходили из рук в руки. Благодаря стойкости и мужеству солдат Красной Армии, враг не смог ликвидировать захваченные ими плацдармы. Все они не только остались в руках советских войск, но после ожесточенного боя ими был взят Зубцов. Успех был налицо, на этом наступление Западного фронта закончилось.

Во встречных боях с противником советские танковые корпуса понесли серьезные потери. Неожиданным соперником грозных КВ и Т-34 были отнюдь не столь привычные для них немецкие танки Т-3 и Т-4, которые советские танкисты легко громили во встречном бою. Танковый кулак генерала Жукова наткнулся на новинку немецкого танкопрома – самоходные орудия «Штурмгешюц», поступившие в танковые дивизии вермахта на Восточном фронте. Их 75-миллиметровые орудия успешно пробивали броню советских средних и тяжелых танков на расстоянии километра.

В одном из боев на подступах к Карамзино майор Любавин лично увидел действие этих немецких самоходок, поставивших жирный крест на наступательных планах комфронта Жукова.

К этому времени личный состав полка Василия Любавина заметно поменялся. Те танкисты и те пехотинцы, что в начале сражения лихо наступали сидя на броне танка и в нужный момент грамотно поддерживали друг друга огнем, давно выбыли из строя. С большим трудом, благодаря оставшимся старожилам, экипажи танков и прибывшее на замену пополнение находили общий язык и продолжали атаковать врага в едином строю.

Карамзино было важным транспортным узлом на пути к Сычевке, ключевому пункту немецкой обороны, и взять его было крайне важно. Подразделения полка Любавина наступали на него при поддержке танкового батальона, где большинство машин составляли средние и тяжелые танки. Казалось, что ничто не поможет советским солдатам взять Карамзино с наскока и дальше продолжить преследование врага, но тут в дело неожиданно вмешались неказистые пятнистые «шмакодявки».

Неизвестно почему, вместо того чтобы вести огонь из засады или какого-либо иного прикрытия, самоходки выкатились на открытую местность и принялись гулко стрелять по советским танкам.

Вначале Любавин не придал их появлению большого значения, решив, что это шаг отчаяния со стороны противника, пытающегося любой ценой помешать наступлению советских танков на Карамзино, однако дальнейшие события заставили его кардинально поменять свое мнение, так как огонь самоходок нанес серьезный урон идущим в атаку советским танкам.

Если ранее они покидали поле боя, только попав под огонь прямой наводки зенитных 88-миллиметровых орудий противника, то теперь выходили из строя от попаданий снарядов его самоходок. Причем эти попадания были опасны для советских танков не только когда они поражали их борта, но и когда попадали в мощный бронированный лоб машин.

С тяжелым сердцем, сжав бинокль руками и нещадно костеря неизвестно откуда взявшиеся у врага быстрее и подвижные штурмовые орудия, Василий смотрел, как они безжалостно кромсают броню тяжелых и неповоротливых «Климов». Почти каждый второй снаряд, выпущенный немецкими самоходками, либо выводил танк из строя, либо наносил ему повреждение, либо косил бегущие за танком цепи пехоты. При первых выстрелах солдаты моментально залегли, и снова поднять их в атаку было очень трудным делом.

Немного в лучшем положении были тридцатьчетверки и остальные легкие танки. Обладая большей подвижностью и маневренностью, они удачливо избегали попаданий вражеских снарядов, но когда это случалось, машины гибли безвозвратно.

Ответный огонь советских танкистов генерала Соломатина также наносил урон противнику. Остановившись, они смело вступали в единоборство с противником, но общий счет потерь боевых машин был в пользу немцев. К тому же эти потери были неравнозначными по своей ценности.

Стремясь хоть чем-то помочь наступающим танкистам, Любавин попытался по радио связаться с приданным полку гаубичным дивизионом, чтобы артиллеристы своим огнем накрыли зловредный вражеский заслон. Однако для выполнения этого приказа нужно было время, к тому же связь постоянно подводила из-за радиопомех. Командир дивизиона постоянно переспрашивал Любавина, а тем временем вражеские самоходки продолжали свое черное дело.

Неизвестно, чем бы закончился этот бой, если бы в него не вмешалось звено штурмовиков Ил-2. По милости начальства или счастливого случая, они оказались в этом квадрате и, обнаружив скопление вражеской бронетехники, смело её атаковали.

Их пули и снаряды разрушительным градом обрушились на немецких танкистов, которые не выдержали удар с воздуха. Уже после первого же захода штурмовиков самоходки дружно развернулись и покинули поле боя, хотя потери от огня советских летчиков были не столь уж велики.

Сидевшие за штурвалами «илов» пилоты не имели достаточного опыта точной стрельбы неуправляемыми реактивными снарядами, но даже этого оказалось достаточно, чтобы испугать фашистских танкистов. Мощные разрывы снарядов вблизи самоходок сильно пугали немецких танкистов, и они отступили, удовлетворенные тем, что сократили численность атакующих сил противника.

В этот день советские солдаты смогли достичь Карамзино и в ожесточенном сражении выбить засевших в селении немцев. Однако об их преследовании и продвижении дальше не могло быть и речи. Слишком серьезные потери понесли советские дивизии от боев с противником.

Однако не только «Штурмгешюц» доставил много проблем советским наступающим соединениям. Не менее неприятным сюрпризом было появление у немцев 75-миллиметрового противотанкового орудия ПАК-97/38. Его снаряды, в отличие от прежних «дверных колотушек», могли пробивать броню советских машин на расстоянии километра и так же, как штурмовые орудия, снимали свой процент в борьбе с советскими механизированными корпусами.

Все эти «сюрпризы» помогли немцам остановить наступление советских дивизий на топких берегах Вазузы. С каждым днем встречные бои все более приобретали черты позиционного сражения. Идущая вместе с танками пехота несла неоправданные потери от огня вражеской артиллерии, неподавленных огневых точек и противопехотных мин, которые немцы обильно установили перед своими позициями. В результате чего пехотинцы залегали, танки были вынуждены действовать самостоятельно, что самым плачевным образом сказывалось на результатах наступления.

Для продолжения наступления можно было создать из потрепанных корпусов один мощный кулак и ударить на Сычевку, а затем и на Ржев, перерезав важную дорогу между этим двумя пунктами, как и замышляла Ставка, благо оборона врага не была крепкой и монолитной. Однако после недолгого размышления генерал Жуков отказался от этой идеи.

На левом фланге его наступавших войск создалось опасное положение в районе села Карманово. Согласно немецкой штабной классификации, Карманово было «угловым столбом», местом, откуда можно было нанести удар во фланг наступающим армиям Западного фронта и разгромить их, что Модель и намеревался сделать в самое ближайшее время.

Пока две танковые дивизии сдерживали наступление советских армий на Вазузе, две другие танковые дивизии стали атаковать наступательные порядки советских войск в районе села Карманово, и с каждым днем их натиск становился все сильнее и сильнее. Нужно было принимать решение: продолжить наступление на Сычевку или заняться обороной Карманово, и Жуков сделал свой выбор в пользу последнего.

Прекратив наступление на Сычевку и Ржев, он повернул свои главные силы на юг и обрушил их на атакующего врага. Встречные бои, как правило, бывают жесткими и бескомпромиссными. Каждая из наступающих сторон пытается переломить исход боя в свою пользу, не останавливаясь перед потерями.

В течение недели войска 20-й армии и танкисты Соломатина буквально прогрызали немецкую оборону по направлению к селу Карманово. В яростных и ожесточенных боях с непрерывно контратакующим противником советские войска продвигались по 1–2 километра в день. К исходу 17 августа советские войска с трех сторон подошли к Карманово, но враг не собирался отступать. Генерал Модель приказал своим солдатам держать «поворотный столб» до конца, и засевшие в Карманово немцы были готовы любой ценой выполнить приказ своего любимого генерала.

Солдаты и офицеры 35-й пехотной дивизии свято верили, что с юга подойдут главные силы 39-го танкового корпуса и помогут им отбросить противника. Силы действительно шли, но русские опередили их появление буквально на день.

Совершив перегруппировку сил, группа генерал-лейтенанта Тюрина в составе танкистов генерала Соломатина и 2-го кавалерийского корпуса утром 20 августа с трех сторон атаковала Карманово и к полудню полностью очистила населенный пункт от немецко-фашистских оккупантов.

После взятия «углового столба» противника Жуков умело создал у врага иллюзию того, что намерен продолжить наступление на Гжатск, тогда как на самом деле повернул свои силы на Сычевку. Комфронтом очень надеялся, что сможет выполнить план Ставки, но это ему не удалось.

Пока главные силы фронта брали Карманово, противник смог создать полноценную оборону на берегах Вазузы и Гжати, подтянув пехотные соединения. Два дня непрерывных боев не привели к прорыву обороны противника, и Жуков был вынужден отдать приказ о прекращении наступления.

В августовском сражении под Ржевом обе противоборствующие стороны понесли серьезные потери. Войска Западного фронта не могли выполнить поставленную перед ними боевую задачу, но и 9-я армия генерала Моделя не могла осуществить честолюбивые замыслы своего командующего. Для отражения наступления Жукова фельдмаршал Клюге был вынужден не только задействовать все имеющиеся у него резервы, но и запросить у Гитлера дополнительные силы.

– Мой фюрер, если группа «Центр» в ближайшие дни не получит подкрепление, мы будем вынуждены оставить Ржев. Оборонять город у нас практически нечем, – заявил Клюге по телефону начальнику ОКХ во время очередного разговора с ним. – Это не только мое мнение. Его полностью разделяет и генерал Модель. Многие батальоны его дивизий, обороняющие Ржев, по своей численности являются ротами. Неприятель атакует наши боевые порядки, не считаясь с потерями, до шести раз за день. Наши гренадеры держат свои позиции, но число их потерь неуклонно растет.

Клюге сумел мастерски нарисовать трагическую картину, и Гитлер был вынужден откликнуться на его призыв. Фюрер отдал приказ о переброске под Ржев соединений элитной танковой дивизии «Великая Германия», так необходимой под Сталинградом.

К этому времени события возле города, носящего имя вождя Страны Советов, принимали отчаянный характер. Немецкие войска под командованием генерала Паулюса неудержимо рвались к Волге, и Сталин решил задействовать своего кризис-менеджера – генерала армии Жукова, который 24 августа передал командование Западным фронтом генералу Коневу, а сам спешно вылетел из Москвы в Сталинград.

Бои за Ржев вступали в новую фазу. Новый командующий, чьи войска сумели приблизиться к Ржеву с севера на расстояние семь километров, решил продолжить наступление. Уже через два дня, перегруппировавшись, войска 30-й армии начали наступление к северу от освобожденного Зубцова и медленно, но верно стали теснить врага.

Под ударами советских войск немцы были вынуждены очистить северный берег Волги и отойти к Ржеву. Бои вокруг города носили крайне ожесточенный характер. За каждую деревню, за каждую высотку шли упорные сражения, часто переходящие в рукопашные схватки.

К 1 сентября советские войска сумели переправиться на южный берег Волги и, ударив встык державшим здесь оборону немецким дивизиям, ворвались в город, который немцы превратили в настоящую крепость. Каждый его дом был приспособлен к круговой обороне, а улицы Ржева были перегорожены надолбами, проволочными заграждениями или баррикадами из мешков с песком.

Начались кровопролитные уличные бои, в которых брали вверх русские солдаты. Их штурмовые группы при поддержке огня 76-миллиметровых орудий сначала подавляли огневые точки немцев опорных пунктов обороны, а затем брали их штурмом.

Казалось, что судьба города предрешена, но присланные Гитлером подкрепления смогли остановить наступление советских частей. После многочасовых кровопролитных боев пехотные соединения немецких дивизий при поддержке танков и САУ «Великой Германии» к 6 сентября восстановили свой контроль над городом Ржевом и его пригородами.

Пыл сражений под Москвой угас и полностью сошел на нет, тогда как напряженность на севере и юге огромного советско-германского фронта уверенно набирала обороты.

Подобно Ржевской операции, наступление на Синявино также не началось в назначенный срок. На Военном совете фронта 13 августа между Рокоссовским и Мерецковым произошел серьезный конфликт, который не перешел во что-то более серьезное только благодаря такту и выдержке генерал-лейтенанта. Причиной разногласий между комфронта и представителем Ставки стало обсуждение доклада генерала Казакова, согласно которому выходило, что артиллерия фронта все ещё не была готова к проведению операции.

– На сегодняшний день у нас всего один неполный комплект боеприпасов на орудие или миномет. Для успешного проведения операции необходимо минимум полтора комплекта. Без этого мы не можем начать проведение операции, и нам надо просить Ставку о её отсрочке, – высказал свое мнение на военном совете Рокоссовский, чем породил дружное негодование у комфронта и члена Военного совета фронта.

– Вы понимаете, что вы говорите?! – возмущался Мерецков. – У артиллерии фронта хватит сил прорвать оборону противника и открыть дорогу наступающим подразделениям танков и пехоты. Это я заявляю со всей ответственностью!

– Второй раз просить Ставку о переносе срока наступления – это значит признаться в собственной неспособности руководить войсками фронта! – уверенно вторил ему Запорожец. – Подобные действия не достойны коммуниста и командира.

– А достойно коммунисту и командиру оставлять идущих в бой солдат без огневой поддержки?! Фронт они прорвут, а вот как будут брать Синявино и Мгу? – засыпал вопросами своих оппонентов Рокоссовский. – Чем они будут подавлять оборонительные пункты немцев? Стремительным броском на их пушки и пулеметы под громкое «ура»? Доклад генерала Казакова прямо говорит, что артиллерия фронта не сможет помочь им своим огнем в течение недели.

– Танки помогут наступающим войскам взять опорные пункты врага под Синявино и Мгой. Ваш генерал Орлов усиленно занимался подготовкой их взаимодействия друг с другом, вот и посмотрим, чему и как он их научил! – с обидой выпалил комфронта.

– Как бы хорошо они ни были бы подготовлены, без поддержки артиллерии взять сильно укрепленные позиции противника крайне трудно.

– У меня складывается впечатление, что вы заранее пытаетесь подвести базу под неудачные и неумелые действия своего подчиненного. Вы что, не верите в силу и храбрость советских солдат и офицеров, товарищ Рокоссовский? – грозно спросил Запорожец. Вопрос был очень и очень щекотлив, но члену Военного совета фронта не хватало харизмы мучителя генералов Льва Захаровича Мехлиса. Ну никак не нагонял товарищ армейский комиссар своим видом и голосом страх и отчаяние на представителя Ставки.

– Тут дело не в вере в храбрость наших солдат и офицеров, товарищ Запорожец. Главное – сделать все для быстрого разгрома врага и при этом попытаться сохранить жизни людей, как этого постоянно требует от нас в своих приказах товарищ Сталин.

– Товарищ Сталин говорит по возможности, ставя на первое место разгром врага и освобождение нашей Родины от немецко-фашистских оккупантов! Это надо понимать, товарищ Рокоссовский. Именно в этом и заключается наш главный коммунистический долг… – Запорожец привычно завел любимую пластинку, но Рокоссовский не позволил ему перевести заседание Военного совета фронта в партийное собрание.

– Свою главную задачу как коммуниста и командира я вижу в том, чтобы умело соединить первое со вторым. И для этого считаю необходимым перенести начало наступления фронта ещё на семь дней.

– А Военный совет фронта единогласно против этого! – горячо воскликнул Мерецков, и Запорожец поддержал его, энергично тряся россыпью звезд армейского комиссара первого ранга на своих петлицах.

– Подобные действия просто недопустимы! – армкомиссар требовательно посмотрел на начальника штаба, и Стельмах поспешил высказать аналогичное мнение. – Ну совершенно недопустимы, товарищ Рокоссовский.

– Очень хорошо, – неожиданно для своих оппонентов произнес Рокоссовский. – Стороны высказали свои взгляды и не пришли к единому мнению, остается доложить об этом разногласии вышестоящему командованию.

Красавец «литвин» говорил это без всякой рисовки, не пытаясь своим высоким положением оказать давление на несогласных с ним командиров. Он решительно подошел к столу с телефонами и взял трубку аппарата, обеспечивающего прямую связь со Ставкой.

Когда Рокоссовский заговорил со Сталиным, комиссар и командующий фронтом злорадно переглянулись. Запорожец был уверен на все сто процентов, что сейчас на голову строптивого генерала обрушиться лавина праведного гнева и заслуженных упреков, однако ничего этого не произошло.

Возможно, Сталин высоко ценил мнение своего представителя и полностью ему доверял в военных вопросах, возможно, он был занят куда более важными делами, чем начало наступления Волховского фронта, но зубодробительного разноса, на который рассчитывали Мерецков и Запорожец, с последующими выводами не последовало.

То, что Верховный был недоволен его просьбой о новом переносе, Рокоссовский отчетливо ощущал с первой минуты разговора. Недовольство вождя сквозило в том, как он говорил со своим посланником. В том, как он растягивал слова, задавая Рокоссовскому тот или иной вопрос, как покряхтывал, слушая ответы генерала.

Все это было, но оно так и не сложилось в категоричный отказ со стороны Сталина в переносе начала наступления. Выслушав доводы Рокоссовского, вождь взял небольшую паузу, которая показалась генералу невыносимо долгой.

Сжав телефонную трубку рукой, с окаменевшим лицом он напряженно вслушивался в звенящую тишину, ожидая вердикта Верховного Главнокомандующего. Рокоссовский отчетливо слышал, как на том конце провода вождь вздохнул и безапелляционным тоном произнес:

– Думаю, для исправления всех перечисленных вами проблем хватит и шести дней, товарищ Рокоссовский.

– Да, товарищ Сталин, мы обязательно уложимся в этот срок, – глухим голосом произнес Константин Константинович, до конца не веря в свой успех.

– Я на это очень надеюсь… – холодно отчеканил Сталин. Затем, выдержав паузу, чтобы собеседник до конца проникся недовольством вождя в его адрес, сдержанно спросил: – У вас ко мне все, товарищ Рокоссовский? – после чего попрощался и повесил трубку.

Звонок Рокоссовского очень расстроил Сталина. И дело тут было совсем не в звонках и докладах Жданова о тяжелом положении Ленинграда. На всей фронтах, где Красная Армия сражалась с врагом, не было громкого и значимого успеха. Не было победы, которую можно было торжественно явить своему народу и без стеснения показать господам западным союзникам.

С началом немецкого наступления на юге России они подобно ужам на сковородке извивались вокруг начала открытия второго фронта, упорно не желая не только называть конкретную дату, но даже приблизительный срок.

Вопреки ожиданиям Сталина Западный фронт под командованием Жукова не оправдал возложенных на него надежд. Южный и Юго-Западный прекратили свое существование, и из всех важных направлений огромного советско-германского фронта оставался только Волховский фронт.

Чутье политика подсказывало Сталину наличие у Рокоссовского большого полководческого таланта. Именно поэтому вождь и согласился на повторный перенос начала операции «Искра», несмотря на тот жесткий цейтнот, что был порожден чередой военных неудач на фронтах страны.

Справедливо считая, что любому таланту надо помогать и грамотно его поощрять, он при этом строго взвешивал на весах граны этой помощи и поощрения, дабы не было их слишком много. И удовлетворяя просьбу Рокоссовского о переносе даты наступления, вождь без колебания придержал приготовленное в отношении генерала поощрение.

Положив трубку на рычаги аппарата, он переложил из одной папки в другую подготовленный Ставкой приказ о присвоении Константину Рокоссовскому звания генерал-полковника. Верховному Главнокомандующему не было жалко для своих полководцев ни наград, ни званий, ни иных других почестей. В высокой политике, где он вращался, это по большому счету не имело серьезного значения. Просто товарищ Рокоссовский слишком высоко поднял ставки, и проявлять к нему благосклонность без получения с его стороны весомых результатов было совершенно неправильно. Следовало немного подождать, а терпением товарища Сталина бог не обидел.

Глава VII. Наши штыки на высотах Синявино, наши штыки под Мгой

Наступление Волховского фронта началось рано утром 21 августа, как и было обещано Ставке её представителем и командующим фронтом. Ровно в 6 часов загремели, загрохотали грозным рыком артиллерийские орудия, громко заухали и пронзительно засвистели минометы.

Почти два часа они утюжили боевые порядки противника, а на последних минутах артподготовки к ним подключились реактивные гвардейские минометы. Выбитые с таким трудом генералом Рокоссовским для предстоящего наступления, они должны были уничтожить все то, что не смогли уничтожить обычные артсистемы, максимально расшатать оборону и открыть дорогу наступающей пехоте с танками.

Именно по их вступлению в бой бывалые немецкие солдаты Восточного фронта точно определяли скорый конец артобстрела и начало атаки на их траншеи и окопы.

Два генерала, два военачальника внимательно следили за продолжительностью артобстрела. Один в штабе, возле телефонного аппарата, не выпуская из руки вспотевшую трубку, другой на дивизионном наблюдательном пункте, держа в руках хронометр и время от времени наклоняясь к стереотрубе. У каждого из них был разный подход и разное ви́дение проведения операции, но оба они горели ненавистью к немецко-фашистским захватчикам и были полны решимости их разгромить, в меру своих сил и способностей.

Возможное наступление со стороны противника во второй половине августа месяца немецкое командование не исключало, но не там и не такими силами, которыми оно было начато в действительности. Исходя из шаблонного мышления и опыта прежних операций, Линдеман ожидал удара противника вдоль железнодорожной дороги на Мгу, с нанесением отвлекающих ударов на других участках фронта. Поэтому, когда в штаб армии стали поступать сообщения о начавшейся активности противника в районе Тортолово и Вороново, а также Гайтолово и рабочего поселка № 8, это не вызвало у Линдемана серьезного опасения.

– Русские явно хотят отвлечь наше внимание от Петербурга. После разгрома армии генерала Власова у них нет сил для полноценного наступления с целью прорыва блокады. Все нынешние действия генерала Мерецкого – это не что иное, как отчаянная попытка добиться хотя бы минимальных успехов на этом участке фронта, – заявил Линдеман в разговоре с Кюхлером, докладывая фельдмаршалу о начале боевых действий в районе «бутылочного горла», и тот был схожего с ним мнения.

– Принуждая Мерецкого наступать, Сталин пытается играть ва-банк откровенно слабыми картами, – согласился Кюхлер с генералом. – Видимо, война против нас мало чему научила русских, если они в третий раз наступают на одни и те же грабли. Однако не стоит забывать, что доведенный до отчаяния противник может сделать самый неожиданный, непредсказуемый шаг, а русские как раз славятся именно этим.

Последние слова Кюхлер специально сказал на тот непредвиденный случай, если у Линдемана что-то пойдет не так.

– Можете не сомневаться, господин фельдмаршал, я полностью держу руку на пульсе событий. И пока какой-либо опасности для положения наших войск в «бутылочном горле» не вижу, – заверил фельдмаршала командующий, отлично понимавший все скрытые пассажи в словах своего собеседника.

– Успехов, – коротко промолвил Кюхлер и отключился, предоставив Линдеману право самому решать возникшие у него проблемы, о которых к вечернему докладу появились свои тревожные звоночки, однако в штабе 18-й армии их предпочли не заметить.

Немцев нисколько не насторожила та легкость и быстрота, с которой подразделения противника заняли поселок № 8. При поддержке танков два полка 128-й стрелковой дивизии прорвали передовые опорные пункты противника и, окружив с двух сторон поселок № 8, ворвались в него.

Находившийся в нем вражеский гарнизон был захвачен врасплох. Завязался бой, в котором вместе с пехотой приняли активное участие и танкисты на английских «Матильдах» и «Валентайнах». Благодаря их огню было уничтожено несколько дотов и дзотов противника, потеря которых заставила немцев отступить.

Хронометр генерала Рокоссовского показывал час по полудню, когда на НП дивизии пришла радостная весть, что рабочий поселок № 8 взят и полностью очищен от противника. Радости комдива не было предела, но Рокоссовский быстро осадил его.

– Не следует думать, что победа у вас в кармане, полковник. Немцы обязательно будут контратаковать и попытаются вернуть себе позиции. Передайте комполка Ерофееву, чтобы был готов к отражению атаки противника. Немцы, скорее всего, ударят по его батальонам со стороны рощи Круглой, на участке которой мы не стали проводить наступление. Будь я на месте командира дивизии, то обязательно бы так сделал.

– Комполка Ефремов выбыл из строя по причине ранения. Его заменил майор Петров, но у него нет командного опыта. Может, в такой важный момент стоит дать шанс подполковнику Семичастному, товарищ Рокоссовский? – с надеждой в голосе спросил Рокоссовского комдив, но тот был непреклонен.

– Не уверен в том, что это правильное решение, товарищ полковник. А что касается Петрова, то этот бой покажет, есть у него задатки командира полка или нет.

Та простота и легкость, с которой общался Рокоссовский с комдивом, создала у полковника ложную иллюзию, и тот попытался доказать представителю Ставки ошибочность его мнения относительно майора Петрова. Однако взгляд, брошенный на него Константином Константиновичем, заставил комдива покорно увянуть.

Весь оставшийся день полковник только и ждал известий о разгроме полка Петрова, но этого не случилось. Выставленные комполка наблюдатели вовремя засекли приготовления противника для контратаки. Около трех рот немецких солдат при поддержке четырех легких танков собирались атаковать левый фланг полка, но грамотные действия майора Петрова сорвали наступление фашистов. Вызванный им артиллерийский огонь по месту скопления вражеских солдат обратил их в бегство, а идти без поддержки пехоты в атаку немецкие танкисты не рискнули.

Когда Петров доложил на КП о разгроме противника, Рокоссовский лично поздравил его с успехом, но одновременно с этим высказал неудовольствие по поводу дальнейшего медленного продвижения.

– То, что сорвали контратаку немцев, хвалю, но это не повод для долгого топтания на одном месте. Почему ни один ваш батальон не продвинулся вперед по направлению рабочих поселков номер пять и номер семь? Надо максимально использовать наметившийся у вас успех, пока противник не успел создать новые рубежи обороны перед вами. Немцы не тот противник, от которого можно ожидать малейшей поблажки. С завтрашнего рассвета вам следует при поддержке танков возобновить наступление и выйти к названным мною рубежам. Вам все ясно?

– Так точно, товарищ Константинов, – подтвердил Петров. Все цифровые кодовые обозначения в соединениях фронта были разобраны, и чтобы не вносить в работу связистов путаницу, Рокоссовский решил взять этот кодовый псевдоним, – но у нас есть определенные проблемы с выполнением вашего приказа.

– Какие конкретные проблемы? – недовольно спросил Рокоссовский.

– Нашему продвижению к рабочему поселку номер семь мешает сильный артиллерийский огонь из рощи Круглой. После отступления немцев мы пытались их преследовать, но наткнулись на сильный заградительный минометный огонь. Кроме этого, возникли проблемы с использованием английских танков в лесистой местности. Они не могут подобно нашим танкам с ходу таранить и валить деревья и с трудом двигаются по бездорожью.

– Справиться с огнем из рощи Круглой мы вам поможем в самое ближайшее время, – следуя требованиям секретности при ведении разговоров по телефону, Рокоссовский не мог сказать, что данный опорный пункт будет подвергнут бомбардировке и удару свежими силами, – а вот что касается танков, то больше чем взвод Т-34 дать вам, к сожалению, не смогу. Постарайтесь при выполнении боевой задачи обойтись своими силами.

– Есть обойтись своими силами, – откликнулся Петров, и на этом их разговор завершился. Рокоссовский с чистым сердцем оставил КП 365-й дивизии и направился в расположение 19-й и 24-й гвардейских дивизий, где также наметился определенный успех.

Обе дивизии успешно преодолели речку Черную и, не встречая серьезного сопротивления со стороны противника, заняли первую линию траншей немецкой обороны. Дальнейшее продвижение стрелковых соединений комдива Баринова было остановлено сильным пулеметно-минометным огнем из глубины обороны. Пехотинцы немедленно залегли, и только появление танковой роты позволило продолжить атаку.

Благодаря поддержке танков, которые своим метким огнем подавили огневые точки противника, советские солдаты смогли приблизиться ко второй линии вражеских траншей и после непродолжительной схватки занять их.

Обрадованный успехом комбат Пушкин попытался продвинуться в глубину обороны врага, но встретил плотный артиллерийский огонь второй линии обороны противника и был вынужден отойти. Вскоре его батальон подвергся контратаке со стороны немцев, которая была успешно отражена метким огнем из автоматов и скорострельных винтовок. Также свою лепту в разгроме врага пулеметно-орудийным огнем внесли и танкисты.

В общей сложности соединения дивизии Баринова смогли продвинуться вперед на полтора километра и встали, так как быстрому продвижению танков мешал густой лес.

Тот же лес мешал и соединениям комдива Кошевого, наступавшего южнее 19-й гвардейской дивизии, но они смогли продвинуться на запад дальше своих соседей. Этому успеху способствовало два факта. Во-первых, дивизия Кошевого наступала на стыке обороны двух немецких дивизий – 227-й и 223-й, на участке, который немцы считали непроходимым для танков. Во-вторых, в результате артобстрела был уничтожен штаб полка, державшего оборону на этом направлении. Лишившиеся командования и связи немецкие солдаты не смогли оказать должного сопротивления атакующим их танкам и пехоте. Во второй половине дня оборона врага была прорвана по всей её глубине, и разбитые немецкие соединения были вынуждены отойти по направлению Синявино.

К радости командования Волховского фронта из-за плохой информированности немцы посчитали успехи двух советских дивизий незначительными и все свое внимание сосредоточили на районе Тортолово и Машкино. Наступление действующих там советских дивизий было очень неудачным. Соединения 265-й дивизии после артиллерийского удара смогли прорвать переднюю линию обороны противника, но в дальнейшем не продвинулись ни на шаг, несмотря на поддержку тяжелых танков.

Когда взвод танков КВ прорвал оборону немецкого гарнизона Тортолово, пехотинцы не поддержали атаку танкистов. В гордом одиночестве четыре бронированные громады дошли до западной оконечности поселка и были вынуждены остановиться. Огнем своих орудий они стали уничтожать доты и огневые точки врага, расшатывая его оборону, но их действия вновь не получили никакой поддержки со стороны пехоты. Заняв передовые траншеи немцев, пехотинцы и не помышляли о продвижении вперед, не пытаясь охватить оборону противника с флангов.

Активные действия танкистов были прерваны орудийным огнем противника, в результате которого два «Клима» были выведены из строя. Немецкие снаряды не смогли пробить броню советских танков, но серьезно повредили траки их гусениц. Экипажи машин попытались исправить повреждения, но шквальный пулеметный огонь врага, который велся со всех сторон, не позволил им это сделать. После недолгих переговоров с остальными экипажами было принято решение покинуть подбитые танки. Раненые были переправлены в уцелевшие машины, а остальные танкисты остались в своих танках в ожидании прихода подмоги, благо толщина брони и вооружение позволяли им отражать атаки неприятеля.

При попытке прорыва в расположение своих войск один из танков был подбит. Брошенная ему под гусеницу граната также повредила траки, и он встал в десятках метров от переднего края немецкой обороны.

Командир уцелевшего танка при помощи кулака, пистолета и громкого голоса сумел убедить командира батальона пехоты предпринять атаку для спасения экипажа поврежденного танка. Своим пушечным огнем КВ сумел подавить ближайшие огневые точки противника, а следовавшие за ним пехотинцы подобрались к поврежденной машине. Грамотно организовав огневое прикрытие, они позволили танкистам починить гусеницу, и обе машины благополучно вернулись в расположение батальона.

Судьба оставшихся в тылу врага танкистов была не столь удачна. Ночью они попытались пробиться через оборону противника, но попав под огонь немецких пулеметчиков, все погибли.

Такая же картина произошла и при штурме поселка Машкино соединениями 286-й стрелковой дивизии. Заняв передние траншеи противника, пехотинцы не поддержали атаку приданных им танков. Танкисты свободно прошли всю вражескую оборону вдоль и поперек и, обнаружив отсутствие за собой пехоты, вынуждены были повернуть назад. По счастью для себя, они не стали вступать в позиционную борьбу с немцами и на скорости сумели благополучно проскочить их гудящую смертоносным огнем оборону.

Именно эти неудачные действия, а также присутствие тяжелых танков, укрепили Линдемана во мнении, что противник наносит свой главный удар именно в направлении Мги, а все остальные удары имеют отвлекающий характер.

Оценивая ситуацию, сложившуюся к концу дня, командующий 18-й армией посчитал, что держащие оборону дивизии смогут собственными силами сдержать наступательные действия русских. Поэтому он не стал задействовать резервы, которых у него было не особенно много.

Кроме боев на восточном краю «бутылочного горла», в штаб Линдемана поступили сообщения от командиров соединений дивизии СС «Полицай», держащих оборону у его западного основания. Они доносили об активизации войск Ленинградского фронта в районе села Ивановское в виде разведки боем. Всё это наводило командующего на мысль, что русские будут привычно наступать вдоль железной дороги Мга – Ивановское с целью прорыва блокады Ленинграда и окружения немецких войск в районе Шлиссельбурга.

Одним словом, к вечеру в штабе Линдемана царило благостное настроение, чего нельзя было сказать об атмосфере в штабе Волховского фронта. Там опять возник серьезный конфликт между Мерецковым и Рокоссовским по поводу дальнейшего наступления соединений фронта.

Точкой разногласия между двумя военачальниками стала Гонтовая Липка, а точнее сказать, войска, которые должны были её брать. Согласно первоначальному плану операции, наступление на этот участок немецкой обороны было поручено 3-й гвардейской дивизии, переданной в состав 2-й ударной армии по решению Ставки. Однако из-за позднего прибытия её соединений на Волховский фронт, по настоянию Рокоссовского, наступление на этом направлении было отложено на одни сутки.

Эта отсрочка позволила стрелкам гвардейцам занять отведенные им позиции на восточном берегу Черной речки согласно диспозиции, утвержденной комфронта, однако у представителя Ставки на них были свои планы.

– Я считаю, что 3-ю гвардейскую дивизию надо вводить в прорыв на участке 128-й дивизии. Пока её соединения зачищают оборону рабочего поселка номер восемь и развивают наступление в направлении пятого рабочего поселка и Гонтовой Липки, комдив Мартынчук должен наступать в направлении рабочего поселка номер семь, создав тем самым угрозу окружения и для Гонтовой Липке и для рощи Круглой, – разумно предлагал Рокоссовский, но Кирилл Афанасьевич не хотел об этом слышать. Комфронта твердо стоял за нанесение дивизией лобового удара по обороне противника.

– У комдива Мартынчука хватит сил не только взять Гонтовую Липку, но и полностью разгромить оборону противника на данном участке фронта. После падения Гонтовой Липки и рощи Круглой у немцев образуется такая дыра, что быстро её заткнуть они просто не смогут, и отказываться от такой возможность никак нельзя! – решительно заявил Мерецков, и Стельмах с Запорожцем дружно поддержали мнение своего командующего.

– Я бы полностью согласился с вашим предложением, если бы комдив Мартынчук хотя бы немного знал обстановку участка фронта, где ему предстоит наступать. По сути же дела его дивизия прибыла на голую кочку. Его соединения наверняка плохо ориентируются на местности и вряд ли смогут быстро взломать оборону противника.

– Вы ставите под сомнение силу и способности гвардейской дивизии, специально присланной нам Ставкой для прорыва вражеской обороны?! – гневно отреагировал Запорожец.

– Я хочу, чтобы те немногочисленные силы, что прислала нам Ставка, были использованы с максимальной пользой, товарищ армейский комиссар. Серьезного превосходства над противником в живой силе и технике у нас нет, так как все основные резервы направлены под Ржев и Ростов, – начал загибать пальцы Рокоссовский. – На серьезную помощь со стороны ленинградцев нам рассчитывать также не приходится. Максимум, чем они могут нас поддержать – это своей авиацией и артиллерией. Чудо-оружия, что способно за считаные дни или часы уничтожить немецкую оборону, в распоряжении Ставки нет и не предвидется. Поэтому нам остается следовать славной тактике Александра Васильевича Суворова и научиться бить врага не числом, а умением. Это трудно, но это нам по силам и обязательно поможет нам освободить Ленинград от тисков фашистской блокады.

Столь неправильное поведение представителя Ставки сильно озадачило и даже в некоторой степени напугало командующего войсками фронта и его помощников. Обычно посланцы Москвы надзирали за правильностью исполнения приказов Ставки, информировали её о положении дел на фронте отдельно от комфронта, но никогда не лезли в вопросы тактики и стратегии. Мерецков справедливо полагал, что это удел ответственности Военного совета фронта и только его, однако генерал Рокоссовский стремительно рушил привычный стереотип посланца Москвы, чем в определенной мере поражал руководство фронта.

– Также я категорически против нанесения по обороне противника лобового удара, когда наметилась возможность его окружения. В прошлом году мы много раз прибегали к подобному приему и, как правило, несли большие и неоправданные потери. Сегодня сорок второй год, Кирилл Афанасьевич. Нам нужно извлекать уроки из своих горьких ошибок и неудач и, опираясь на опыт, бить врага, как призывает нас товарищ Сталин, а не надеяться только на мужество и героизм наших солдат, а также русское авось… – Рокоссовский умело ввернул цитату из речи вождя, и Мерецков спасовал.

Случись этот разговор до начала войны, и он бы попросту размазал по стенке посмевшего пререкаться с ним нижестоящего оппонента. Но сейчас перед Рокоссовским стоял совершенно иной генерал, жестко приученный жизнью не только властно стучать кулаком по столу и по лицам несогласных с ним людей, но и тщательно прикрывать свою спину.

– Как представитель Ставки, вы можете вносить любые предложения в действия войск фронта, Константин Константинович. Если вы настаиваете на изменении боевой задачи для 3-й гвардейской дивизии, я соглашусь с этим, но прошу занести в протокол, что члены Военного совета фронта не поддерживают это предложение, – вильнул комфронта, чем вызвал легкую улыбку на лице Рокоссовского.

– Делайте так, как считаете нужным, – коротко бросил он и покинул Совет. В этот момент Рокоссовского больше волновало дело, а не бумажное крючкотворство. А дела на фронте шли не совсем так, как ему того хотелось. Вместо обещанного массивного удара с воздуха по роще Круглой фронтовое командование ВВС отправило на задание только одну эскадрилью бомбардировщиков под прикрытием истребителей. В её состав в основном входили старые машины типа СБ и модернизированные самолеты Су-2.

Чтобы летчики лучше ориентировались в сплошном зеленом массиве, артиллеристы, по предложению комполка майора Петрова, обозначили месторасположение противника белыми ракетами. Дружно взметнувшиеся в сторону врага, они помогли краснозвездным машинам в их атаке по позициям врага, однако урон от него оказался ниже, чем ожидалось. Летчики смогли уничтожить лишь две минометные батареи противника и вывели из строя около одного взвода пехоты противника. Когда два батальона дивизии Мартынчука попытались взять штурмом вражеские позиции, они были отбиты благодаря плотному пулеметному огню и минным полям, прикрывавшим подходы к ним.

Впрочем, неудавшийся штурм рощи Круглой был единственной неудачей в этот день для советских подразделений, наступавших в районе рабочего поселка № 8. Введенные в прорыв основные соединения 3-й гвардейской дивизии при поддержке батальона танков сумели глубоко вклиниться в расположение тылов противника и выйти на подступы к рабочему поселку № 7.

Танковый батальон капитана Новосельцева, используя замешательство противника, смог прорвать вражескую оборону, состоящую из дотов, огневых гнезд и нескольких рядов проволочных заграждений. Однако дальнейшие наступательные действия танкистов не поддержала уставшая пехота, и они благоразумно отошли, предпочтя безумству храбрых – целостность своих танков.

Когда же взаимодействие между танкистами и пехотинцами было достигнуто, благоприятный момент для атаки был упущен. По местам сосредоточения советских подразделений открыли огонь гаубичные батареи Синявинских высот, и атака захлебнулась, едва начавшись.

Также хорошо продвинулся вперед и 365-й полк майора Петрова. Сломав, сопротивление опорных пунктов врага при поддержке роты легких танков старшего лейтенанта Заслонова, батальоны полка вышли к рабочему поселку № 5, где встретили ожесточенное сопротивление противника.

Благодаря разветвленной системе ходов сообщения, десятку дзотов, ориентированных на восток, и минных полей, немцы смогли остановить продвижение советских соединений. Когда же майор Петров попытался обойти вражеские позиции с севера и перерезать идущую на Шлиссельбург железную дорогу, его подразделения были контратакованы батальоном пехоты противника со стороны Липок.

Все эти действия немцев были также поддержаны сильным артиллерийским огнем гаубичных батарей с высот Синявино. Неизвестно, чем бы закончилось это сражение, если бы пехотинцы не получили помощь со стороны танкистов. Быстро сориентировавшись в завязавшемся бою, танкисты развернули башни своих машин в сторону атакующего врага и открыли шквальный огонь из своих пушек и пулеметов.

Встретив столь яростное сопротивление, немцы отошли, и через некоторое время по советским войскам вновь ударила вражеская артиллерия. Нет ничего горестнее и обиднее, чем лежать, пытаясь найти укрытие от разрывов вражеских мин и снарядов в постоянно хлюпающей под ногами земле, не имея ни малейшей надежды получить помощь от своей артиллерии.

Немецкие батареи с педантичной точностью прочесали в течение сорока минут все указанные в заявке квадраты. Казалось, что там ничто живое было не в силах уцелеть, но когда батальон майора Крамергофа повторил атаку, дорогу ему преградили поднявшиеся из земли советские солдаты.

И вновь совместный огонь танков и пехотинцев заставил врага отступить, неся серьезные потери. И вновь, пытаясь отыграться за неудачи своих товарищей, ударили орудия германских батарей, но на этот раз их огонь был недолгим. Главной причиной столь короткого действия немецкой артиллерии была советская авиация. Попав под удар вражеских батарей, майор Петров затребовал по радио поддержку с воздуха и, к собственному удивлению, быстро её получил.

При других обстоятельствах его переданная по радио заявка неизвестно как долго гуляла бы по штабам, ожидая согласования и утверждения, но присутствие на КП дивизии генерала Рокоссовского дало ей «зеленый свет». В течение получаса было принято положительное решение, и на помощь атакованному полку вылетели истребители. Звено И-16 и Пе-3 с их пулеметно-пушечным вооружением вряд ли представляло серьезную угрозу для тяжелых батарей противника, имевших хорошую маскировку и зенитное прикрытие, однако сам факт появления в воздухе советских самолетов вызвал у немецких артиллеристов большую тревогу, и они поспешили прекратить обстрел соединений Петрова.

Не отстали от своих соседей и дивизии Баринова и Кошевого. Получив подкрепление из второго эшелона, Баринов смог полностью прорвать оборону врага и продвинуться вперед на семь километров, обойдя с юга Гонтовую Липку и приблизившись к рабочему поселку № 7 со стороны Путиловского тракта.

Успехи дивизии Кошевого были более весомые и значимые. Смяв фланг обороны 223-й дивизии вермахта, подразделения дивизии вырвались на оперативный простор и подошли к южным окраинам Синявино. Там они наткнулись на хорошо укрепленные немецкие позиции, прорвать которые с ходу не удалось. Благодаря хорошему обзору с Синявинских высот, немецкие гаубичные батареи смогли быстро создать перед цепями атакующей советской пехоты непреодолимый огневой заслон и заставить её отступить.

Одновременно с этим соединения дивизии продвигались на запад, по направлению реки Мойки и озера Синявинское. В связи с тем что главные силы дивизии были нацелены на Синявино, продвижение советских частей в этом направлении было не столь быстрым и успешным, но для второго дня наступления это можно было считать серьезным тактическим успехом.

Что касается Мгинского направления, то большого продвижения вперед здесь так и не было достигнуто. Все, чего смогли добиться 265-я и 11-я стрелковые дивизия в результате ожесточенных боев, это захват части поселка Тортолово и моста через реку Черную в районе Мишкино. Главной причиной этого топтания было по-прежнему пресловутое отсутствие взаимодействия танков и пехоты. Пехотинцы плохо поддерживали действия танкистов своим огнем, неся в свою очередь потери от пулеметов противника. В результате этого раскардаша силы танковых батальонов неудержимо таяли от огня вражеской артиллерии, а продвижение пехоты вперед было мизерным.

Примерно по той же схеме происходило наступление соединений 286-й дивизии в районе Воронова. В результате лобового удара советские солдаты заняли селение, но вот продвинуться дальше не смогли. Сказались большие потери, понесенные батальонами при прорыве передней линии вражеской обороны.

Неудачи советских войск под Вороново и топтание у Тортолово продолжали создавать в штабе Линдемана ложную иллюзию, что главным направлением удара Волховского фронта остается Мга. На все сообщения командира 227-й дивизии Лидерса о наступлении противника Линдеман отвечал, что это отвлекающие удары и генерал может справиться с ними своими силами.

Только после известия, что под удар советских войск может попасть штаб 366-го полка, чьи батальоны защищали Гонтовую Липку и рощу Круглую, Линдеман отдал приказ об отправке на помощь 227-й дивизии трех батальонов пехоты, из которых до адресата добрался только один. Остальные два батальона были задействованы в обороне Синявино, а также для удержания отметки 30.8 в районе Синявинского озера, где сходились проселочные дороги.

Узнав об этом, Линдеман заявил, что больших сил он пока выделить не может. На гневный упрек Лидерса, что часть солдат присланного батальона не имеют винтовок и патронов к ним, командарм разрешил ему перенаправить свои претензии в штаб ОКХ к генералу Гальдеру.

К концу второго дня наступления в штабе Мерецкого при подведении итогов действий фронтовых соединений вновь разгорелся жаркий спор между командующим войсками фронта и представителем Ставки. Каждый из спорщиков по-своему оценивал результаты начала операции и по-разному видел дальнейшее развитие наступления.

Давая оценку действиям сил фронта, Кирилл Афанасьевич считал, что время введения в сражение войск второго эшелона ещё не наступило. Это, по мнению Мерецкова, следовало делать только после взятия Синявино и рабочего поселка № 7 и ни днем раньше. В противовес ему Рокоссовский считал, что 4-й гвардейский корпус нужно вводить в дело немедленно и промедление сыграет свою пагубную роль в дальнейшем развитии всего наступления фронта.

– Ожидая взятия Синявино и рабочего поселка номер семь силами первого эшелона, мы играем на руку противнику, позволяя втягивать себя в затяжные бои. При такой выжидательной тактике немцы успеют перебросить к месту нашего наступления свежие силы и сведут к нулю все достигнутые нашими войсками успехи… – не соглашался с комфронта Рокоссовский.

Не было понимания между двумя военачальниками и относительно дальнейшей роли артиллерии в наступательной операции. Мерецков полагал, что «бог войны» полностью сделал свое дело, помогая пехоте и танкам прорвать оборонительные порядки немцев. Дальше, в понимании генерала армии, подвижные соединения танков и пехоты должны были продолжить наступление при поддержке авиации. В противовес ему Константин Константинович считал подобную позицию вредной и очень опасной.

– Сейчас, только при полной и всесторонней поддержке артиллерии, можно будет выбить врага из Синявино и отрезать Шлиссельбургскую группировку от основных сил противника. Как бы нам ни хотелось, но нужно признать очевидные факты. Танкисты и пехотинцы не смогут быстро и эффективно подавить все опорные точки немецкой обороны и одержать над ними победу.

– Для оказания всесторонней помощи со стороны артиллеристов нет снарядов. Большая часть их ушла на прорыв немецкой обороны, и на сегодняшний день на складах остались жалкие слезы, – роптал Мерецков, забывая, что именно из-за нехватки снарядов Рокоссовский дважды добивался переноса начала наступления.

– В ваших словах только доля правды. Снарядов действительно мало, но если действовать избирательно и с умом, то этими «жалкими слезами» можно нанести врагу серьезный урон. Нельзя оставлять танки и пехоту без поддержки артиллерии только из-за того, что на складах мало снарядов. Ждать, когда их станет достаточно, непозволительная роскошь для любого наступления.

Каждая из сторон приводила в свою пользу новые и новые аргументы но, в конце концов, стороны пришли к компромиссу, предложенному Рокоссовским. Посланец Ставки брал под свой личный контроль избирательное применение артиллерии, а Мерецков получал фору в один день перед введением в наступление войска второго эшелона.

Как ни убеждал командующего фронтом Рокоссовский, что дивизии Баринова и Кошевого без дополнительных сил не смогут взять Синявино и выйти к реке Мойка, Мерецков был непоколебим. При этом уверенность у него была столь велика, что он смог склонить на свою сторону Сталина, обсуждая с ним положения дел на фронте и планы дальнейшего наступления.

Видя подобное положение дел, Рокоссовский не стал упорствовать и полностью сосредоточился на действии дивизий, ведущих наступление южнее Липок.

Главная задача следующего дня виделась ему во взятии рабочего поселка № 7 силами дивизии Мартынчука. С этой целью Рокоссовский приказал перебросить комдиву, под свою личную ответственность, дивизион гвардейских минометов.

Учитывая неспокойную обстановку и непрерывные контратаки немцев со стороны Липок и рабочего поселка № 5, это был довольно рискованный шаг. Потеря даже одной реактивной установки неизбежно порождала череду всевозможных разбирательств с обязательным наказанием виновного.

Благоразумный Мерецков никогда бы не совершил подобный шаг, однако красавец «литвин» хорошо знал и представлял то, ради чего он так рисковал. Для прикрытия столь ценного объекта Рокоссовский выделил дивизиону специальную роту охраны из автоматчиков и поднял в воздух эскадрилью истребителей для защиты гвардейцев от ударов вражеских бомбардировщиков.

Смелый и опасный рейд «катюш» завершился полным успехом. Выпущенные реактивные снаряды по позициям врага ещё взрывались и грохотали, а танки и пехотинцы, следуя строго выверенному Рокоссовским хронометражу, устремились в атаку.

Подавляющее большинство дзотов и огневых точек противника были разрушены или повреждены огнем реактивных минометов, а те, что уцелели, были уничтожены из танковых орудий и пулеметов. Гораздо труднее приходилось штурмовым группам, на плечи которых легла зачистка домов поселка от засевших в них немецких солдат. Используя подземные ходы сообщения, они легко перемещались из подвалов одного дома в другой, нанося внезапные удары в спину советским солдатам, со стороны, казалось, полностью зачищенных участков вражеской обороны.

Только быстрая и слаженная работа танкистов и приданных им штурмовых отрядов с «сорокопятками» позволила солдатам полностью сломить сопротивление врага и продолжить свое наступление. Ближе к обеду рабочий поселок № 7 был взят под полный контроль советских войск, в результате чего три батальона 366-го полка, обороняющие рощу Круглую и Гонтовую Липку, оказались отрезанными от Синявино.

Правда, полной блокады советские подразделения создать не смогли. Как ни пытались соединения дивизии Баринова замкнуть кольцо окружения с юга, перерезать путиловскую узкоколейку они не смогли. Обороняющие к ней подступы немцы стояли намертво, но и попытки противника перебросить в Гонтовую Липку свежее подкрепление жестко пресекались огнем советских подразделений. Их огонь был столь плотен, что к окруженным батальонам подполковника Венглера не смогла пробиться даже бронетехника в составе трех танков и одного бронетранспортера. Меткие выстрелы из противотанкового ружья повредили мотор идущего первым бронетранспортера, отчего он встал, намертво перекрыв остальным машинам небольшой просвет дороги. Опасаясь, что его танки постигнет такая же судьба, командир отряда лейтенант Книсс решил повернуть назад.

Дав для очистки совести несколько залпов по засевшим вдоль дороги советским солдатам, танки трусливо отступили. Как было указано в рапорте лейтенанта, по причине «полной непригодности дороги к продвижению танков в сложных условиях».

Пока дивизия Мартынчука штурмовала поселок № 7, 128-я дивизия мужественно отражала контратаки немцев со стороны Липок. Напор врага был столь сильным, что главный опорный пункт русской обороны «Егерская сопка» находившаяся между рабочим поселком № 8 и рабочим поселком № 5, несколько раз переходил из рук в руки.

Не просто было и защитникам рабочего поселка № 8. Внезапным ударом немцы смогли захватить часть домов поселка, и только своевременный ввод по приказу Рокоссовского танковой роты и батальона пехоты помог советским солдатам удержать этот важный рубеж. После упорной и отчаянной схватки немцы были полностью выбиты из поселка, и все их дальнейшие атаки ничего им не принесли.

Положение было напряженное, но при всем при этом комдив 128-й дивизии наседал на Петрова, яростно требуя, чтобы он атаковал рабочий поселок № 5.

– Почему не выполняете приказ командующего и не начинаете штурма немецких позиций?! Почему тянешь с атакой, Петров?! – грозно вопрошал в телефонную трубку комдив, но майор оставался глух к его гневу.

– Большие потери в батальонах и неподавленные огневые точки вражеской обороны не позволяют полку вести наступательные действия. Приказ командующего будет исполнен только после того, как артиллерией будут подавлены пулеметные гнезда врага. Гнать людей на убой ради формального исполнения приказа считаю невозможным, – отчеканил Петров, чем сильно озадачил командира. Сначала он не понял всего, что сказал собеседник, а затем его охватил праведный начальственный гнев.

– Ты что, Петров, белены объелся?!! – взревела телефонная трубка. – Артиллерии нет и не будет, понятно?! Весь боезапас расстрелян, и когда он пополнится, неизвестно!

Комдив остановился, чтобы перевести дыхание и вдохнуть воздуха, но Петров не стал ждать продолжение разноса.

– Я дважды подавал вам заявку на спецсредства для постановки дымовой завесы, товарищ комдив. Когда они будут доставлены? – корректно уточнил майор, ещё больше распыляя негодованием командирскую душу.

– Ты мне зубы не заговаривай, умник чертов! Если через час полк не начнет наступление, то к вечеру пойдешь под трибунал! Лично расстреляю перед строем! Ты меня понял?! – комдив попытался вложить в свои слова всю ту гамму чувств, которые переполняли его в этот момент, но это оказалось напрасным. Петров не испугался трибунала и ответил вопросом на вопрос, подобно сынам гордого южного народа.

– А что, за неоправданные потери людей меня под трибунал не отдадут?

От подобного неуважения со стороны подчиненного у комдива сдали нервы, и он высказал все, что он думает как о самом Петрове, так и его родителях, с неподражаемым использованием русского фольклора.

В ответ майор заявил, что готов исполнить приказ комдива только после получения от него письменного приказа.

– Что?! – изумился комдив. – Тебе что, моих слов недостаточно?

– Ведя подобные разговоры открытым текстом, вы нарушаете режим секретности, установленный приказом командования фронта. Прошу прислать письменный приказ, для того, чтобы я мог его обжаловать перед вышестоящим начальством после его исполнения.

Как в этот момент комдив жалел, что вместо майора на должности комполка не было послушного командному голосу подполковника Семичастного. Окажись Петров сейчас рядом с ним, комдив лично бы отдал его в руки особистов, но зловредный майор был на передовой, а комдив продолжал пребывать на старом КП.

– Сволочь! – в сердцах крикнул он своему невидимому собеседнику и бросил трубку телефона.

Находившийся рядом телефонист принял на себя все силу командирского гнева, который комдив был просто обязан на кого-то излить. Унизив и растоптав стоявшего перед ним навытяжку солдата, комдив почувствовал, что ему стало легче, но вместе с этим в его душу вполз и страх.

Он прекрасно понимал, почему ненавистный майор так ведет себя в отношении него.

«Подхалим и лизоблюд! Подлизался к Рокоссовскому, вот и держит хвост пистолетом, гад!» – подумал про себя комдив, и мысль о представителе Ставки ещё больше его напугала. Все командиры дивизий и корпусов хорошо усвоили, что московский «варяг» не собирается сидеть в теплом штабе, а постоянно курсирует из одной части к другой. И очень может быть, что в самое ближайшее время он появится на КП дивизии.

Комдив собрался мысленно перекреститься от перспективы встречи с «москвичом», но едва он только подумал об этом, как послышался голос часового, стоявшего за дверью:

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

После чего она открылась, и в её проеме показался Рокоссовский.

– Доложите обстановку, – потребовал у комдива представитель Ставки. – Что у вас с отметкой 40.3? В чьих руках находится эта сопка, наших или немцев?

– Согласно последнему донесению капитана Башматова, отметка 40.3 занята нашими войсками, товарищ генерал-лейтенант. Донесение поступило полчаса назад, – отрапортовал комдив и застыл в напряжении, ожидая каверзного вопроса со стороны Рокоссовского. В первый день наступления тот поймал комдива на незнании обстановки и публично пристыдил его в этом. От снятия с должности комдива спасло начавшееся наступление и взятие дивизией рабочего поселка № 8. Теперь, глядя в глаза Рокоссовскому, комдив испытывал сильный душевный дискомфорт.

– Понятно. Что ещё? – опытным взглядом Рокоссовский определил по лицу собеседника наличие у того проблем.

– Ещё? – комдив на секунду задумался, а затем решил сказать правду-матку о ненавистном майоре. – Ещё комполка Петров отказывается наступать на немецкие позиции в рабочем поселке № 5, пока не получит артподдержку и спецсредства для постановки дымовой завесы. Я предупредил его, что за неисполнение приказа он пойдет под трибунал, так Петров потребовал приказ в письменном виде, – нажаловался комдив с видом оскорбленного праведника, но его слова имели обратный эффект.

– Заявка комполка Петрова на спецсредства была подписана мной ещё до наступления. Вы отследили её исполнение? Где сейчас спецсредства? – засыпал вопросами комдива Рокоссовский, от чего у того сделался вид человека, проглотившего каленые гвозди.

– Выясним, товарищ генерал. Сегодня же выясним, – торопливо защебетал комдив, чем вызвал откровенную неприязнь у представителя Ставки.

– Выяснить нужно было ещё вчера, а сегодня немедленно доставить их майору Петрову, чтобы тот мог штурмовать рабочий поселок номер пять малыми силами, – Рокоссовский требовательно посмотрел на комдива. – Я очень недоволен вами, товарищ полковник. Доставка спецсредств и организация штурма рабочего поселка номер пять – под вашу личную ответственность.

Получив столь мощный импульс, комдив сделал все, чтобы треклятые средства были как можно скорее доставлены в полк к майору Петрову. Страх подмывал его отправиться на КП майора и лично проследить за атакой вражеских позиций, но в последний момент он отказался от этой идеи. Немцы вновь атаковали Егерскую сопку и восьмой рабочий поселок, и комдив остался на своем КП.

Отсутствие начальства нисколько не сказалось на штурме немецкой обороны пятого рабочего поселка. Зная, благодаря сведениям, полученным от Магеля, место расположения минных полей и дзотов, Петров смог успешно прорвать оборону противника.

При постановке дымовой завесы возникли определенные трудности из-за отсутствия опыта. Клубы дыма поползли на позиции противника под определенным углом и не полностью накрыли передний край вражеской обороны, но проведя быструю переориентацию штурмовых групп, Петров смог добиться желаемого.

Под прикрытием серого тумана солдаты, следуя за танками, смогли быстро преодолеть проволочные заграждения противника, забросать оказавшиеся на их пути дзоты гранатами и вступили в рукопашную схватку с врагом.

Сидя за рядами колючей проволоки, в траншеях с огневыми точками и в опорных пунктах обороны, немецкие солдаты чувствовали себя уверенно. Но когда непроницаемое облако, вместе с грохотом наступающих танков и громкие крики «ура!», накрыло их с головой, решимости у солдат фюрера заметно поубавилось.

Как ни пытались офицеры удержать командование над своими подразделениями, как ни кричали на солдат унтер-офицеры, желая сохранить дисциплину, страх перед русскими штыками, способными в любой момент вынырнуть из серого небытия, сделал свое дело.

Вражеский гарнизон был полностью выбит из рабочего поселка № 5, и сколько потом немцы ни пытались вернуть утраченные позиции, сделать это они не могли. Плотный огонь из автоматического оружия вместе с огнем минометов всякий раз останавливал атакующие цепи немецких пехотинцев, а меткий огонь из противотанковых ружей и танковых орудий помог остановить наступление бронетехники противника.

Не помогло даже участие в одной из атак взвода новых танков T-IV, вооруженных 75-миллиметровой пушкой. Казалось, что устоять против этих машин, не имея даже «сорокапяток», невозможно, но советские солдаты смогли сотворить маленькое чудо. Ведя непрерывный огонь по гусеницам одного из танков, расчет ПТР сержанта Седых смог остановить вражескую машину.

Вторым героем дня стал снайпер Шверубович, чей меткий выстрел по смотровым щелям танка сразил водителя, и бронированная махина, вильнув в сторону, встала, подставив свой бок под огонь подошедшего к месту боя взвода Т-34.

Потеряв сразу две машины, обер-лейтенант фон дер Гольц испугался и приказал оставшимся машинам покинуть поле боя. Оказавшись без поддержки танков, пехотинцы сначала остановились, а затем отошли.

Фортуна в этот день полностью сопутствовала солдатам 128-й дивизии. Они прочно держали оборону и отражали атаки противника на всем протяжении северного периметра советского прорыва. Рабочие поселки № 8 и № 5, а также Егерская сопка, прозванная немцами «холм полководца», остались в руках советских солдат, несмотря на все усилия противника.

Другим подарком для наступавших войск Волховского фронта было то, что соединения дивизии генерала Кошевого, преодолев упорное сопротивление врага, ворвались на юго-восточные окраины Синявино и прочно там закрепились. Только яростный огонь неприятельских гаубиц, простреливавших все подступы к Синявино, не позволил советским солдатам полностью занять поселок.

Одновременно с этим был достигнут успех и в районе Синявинского озера. При поддержке танков подразделения дивизии сбили заслон противника и продолжили свое движение на запад по направлению реки Мойки и Мги.

Все эти успехи порождали радость в высоких штабах Путилово и Москвы, но вместе с тем появлялось осознание того, что эти победы войск первого эшелона были последними. Сломав оборону противника и потеснив его по ряду направлений, они полностью выдохлись, утратив свою ударную силу. В наступлении наметилась пауза, но к измотанным и поредевшим войскам уже спешили на помощь соединения 2-й ударной армии, вовремя выдвинутые вперед волей генерала Рокоссовского. Начиналась новая фаза операции «Искра», которая по силе, мощи и кровопролитию превзошла свою предшественницу Любанскую операцию.

Глава VIII. Дела кавказские и сталинградские

Жарко было на торфяных просторах вокруг Синявино, но в сто раз жарче на безграничных степных просторах Приволжья и Северного Кавказа. Выполняя приказ фюрера, немецкие войска яростно рвались к Сталинграду, Грозному, Новороссийску и Туапсе, сминая все на своем пути гусеницами бронированных машин. И если в излучине Дона положение было тяжелым и, истекая кровью, советские войска под натиском превосходящих сил противника медленно отступали по направлению Волги, то на Северном Кавказе положение было просто катастрофическим. Там советские войска просто бежали под натиском войск группы армий «А».

Ейск и Сальск, Тихорецкая и Кропоткин, Краснодар и Армавир, Ставрополь и Элиста падали к ногам противника подобно переспелым грушам под порывами ветра. Наследник Южного фронта Северо-Кавказский фронт также стремительно разваливался под ударами танковых соединений врага, не сумев задержать его наступление ни на берегах Куго-Еи и Егорлыка, ни Челбаса и Кубани.

Приехавший в августе месяце на переговоры Черчилль в беседе со Сталиным выразил огромное беспокойство по поводу «сложного положения на юге России». Британский премьер выражал озабоченность боями на подступах к Сталинграду, но больше всего его волновало положение на Кавказе. Ведь именно там не только решалась судьба этой летней кампании 1942 года, но могло оказаться – и всей войны в целом.

Войска фельдмаршала Роммеля стояли в шаге от Александрии, и появление немецких войск в Закавказье наносило серьезный удар по британским интересам на всем Ближнем Востоке. В оккупированных Британией Иране и Ираке по-прежнему оставались сильны прогерманские настроения, да и французская администрация Сирии не вызывала у Лондона особого доверия.

– Сведения, которыми располагает британская сторона по поводу быстроты продвижения немецких войск по направлению Грозного и Баку, вызывают у нас сильные опасения. Мы, конечно, нисколько не пытаемся умалить силу Красной Армии, разгромившей немцев под Москвой, но Имперский Генеральный штаб оценивает возможность пересечения армией Гитлера Кавказского хребта как довольно высокую, – откровенно признал Черчилль, настороженно посматривая в лицо советского вождя.

Услышав об опасениях британского «союзника», Сталин приказал принести в свой кабинет специально приготовленный для этой беседы макет Кавказских гор. Взяв в руку указку, он стал показывать Черчиллю существующие перевалы и пояснял, какие меры приняты для защиты того или иного места. Кроме этого, он довольно откровенно обрисовал положение войск от Воронежа, где немцы были прочно остановлены советскими войсками, и до излучины Дона, где успех был на стороне противника.

Все это в целом произвело на британского премьера должное впечатление. Он уехал домой с твердым убеждением, что с обороной Кавказа и подступов к Сталинграду дела у советского лидера обстоят неплохо, но действительность была несколько иной.

Разговаривая с Черчиллем, советский лидер не опустился до откровенного обмана ради сиюминутной выгоды. Все, что он говорил, было правдой, но только правдой, так сказать, декларативной.

Для того чтобы декларация превратилась в конкретные дела, требовалось предпринять срочные меры, которые Сталин и совершил. Кроме отправки на юг новых военных соединений Ставка в экстренном порядке укрепила руководство этих жизненно важных направлений командными кадрами. Под Сталинград в качестве первого заместителя Сталина был отправлен генерал армии Жуков вместе с новым начальником Генерального штаба генерал-полковником Василевским и членом ГКО Маленковым.

Им было поручено любой ценой остановить наступление 6-й армии Паулюса, чьи передовые соединения находились от берегов Волги и пригородов Сталинграда менее чем в ста километрах. Задача была сложной, трудной, но выполнимой. Немецкий бронированный кулак имел свою ахиллесову пяту в виде слабых флангов, на которых находились итальянские и румынские войска.

Удачное нанесение контрудара позволяло не только остановить наступление противника, но и отсечь «вытянутый к Волге палец». Нужно было только правильно определить место нанесения удара, но перед этим необходимо было остановить неприятеля, измотать его силы на подступах к Сталинграду.

Имевшему такой опыт советскому генералитету это было вполне под силу, и отправка на берега Волги двух лучших представителей военной элиты была логичным и понятным шагом. Однако выбор Сталиным человека на роль спасителя Северного Кавказа для многих военных оказался непонятным, вызвав откровенное удивление и даже несогласие с решением вождя. Ибо в качестве представителя Ставки на Кавказ был отправлен нарком НКВД Лаврентий Павлович Берия.

– Никто, кроме тебя, не сможет справиться со сложившимся там положением, Лаврентий. Езжай и без нужного нам результата не возвращайся, – коротко напутствовал вождь генерального комиссара государственной безопасности. – Немцы ни в коем случае не должны пересечь горы, ни в одном месте. Ни на Тамани, ни под Новороссийском, ни под Сухуми или Грозным. Нигде, иначе у Турции появится соблазн ввязаться в войну на стороне Германии, и тогда на Кавказе мы будем вынуждены вести войну на два фронта.

– Военные будут недовольны таким решением, – начал Берия, но вождь прервал его недовольным взмахом руки.

– Когда нужно спасать положение, абсолютно не важно, кто это будет делать, главное, чтобы был толковый и решительный исполнитель. Знаменитый Юстиниан, видя, что полководец Велизарий плохо воюет с готами, заменил его придворным советником Нарсесом и, как оказалось, не прогадал, – неожиданно привел Сталин пример из военной истории и хитро посмотрел на наркома. – Думаю, что ты мало в чем уступишь этому Нарсесу по своим способностям и деловым качествам.

– Можете не сомневаться, товарищ Сталин. Сделаю все, что только будет в моих силах, – преданно заверил вождя собеседник, но тот остался недоволен таким ответом.

– Нет, Лаврентий, этого мало. Я бы сказал, преступно мало, – покачал головой Сталин. – Надо выполнить приказ Родины во чтобы то ни стало. Ведь не зря мы даем в твои руки почти генерал-губернаторские полномочия. Это позволит тебе использовать для выполнения задачи в первую очередь местные силы и возможности, о которых ты прекрасно осведомлен лучше любого генерала. Мы, конечно, тебе кое-чем поможем, но не рассчитывай на многое. Сейчас все имеющиеся у нас резервы идут к Сталинграду. Не удержи мы этот город, и Гитлер повернет вдоль Волги на север. На Саратов, Куйбышев, Ульяновск, Тамбов и Горький. Попытается зайти к Москве с востока.

Вождь многозначительно посмотрел на Берию, и тот его прекрасно понимал. На его стол регулярно ложились донесения о неспокойном положении как на границе, так и за её пределами. Японцы усиленно наращивали численность Квантунской армии для удара по Приморью и Забайкалью. В Афганистане подняли голову остатки басмаческих банд, а в Стамбуле немецкий посол фон Папен активно уговаривал турецкого президента если не начать военные действия против СССР, то закрыть глаза на проход боевых кораблей итальянского флота в воды Черного моря.

Против его зловредной и опасной деятельности специалисты Лаврентия Павловича пытались предпринять ряд тайных действий, но судьба хранила германского дипломата, и он продолжил свои уговоры, правда с постоянной оглядкой.

– Удачи тебе, Лаврентий. И береги себя… – напутствовал вождь своего соратника, и тот покорно в путь потек, чтобы задать фашистам жару.

Отправляя Лаврентия Берию на Кавказ, Сталин хорошо знал, что делает. Бывший секретарь Закавказья лучше любого посланника Ставки и ответственного работника отлично знал все особенности и возможности кавказских республик для отражения наступления врага.

Из-за боевых действий в районе Сталинграда Берии вместе с его командой пришлось лететь в Тбилиси окружным путем вдоль восточного побережья Каспия.

Со встречавшими его командующим фронтом маршалом Буденным и членом Военного Совета Кагановичем он был холодно сдержан, отчего Лазарь Моисеевич не удержался и напрямую спросил наркома:

– Снимать приехал?

То катастрофическое положение, что сложилось на подступах к Кавказскому хребту, вкупе с появлением наркома НКВД не без основания порождало у членов Военного совета фронта подобные мысли, но они оказались ложными.

– Работать надо, Лазарь, а не о шкуре своей трястись, – раздраженно бросил ему Берия и, пожав руку Буденному в качестве подтверждения своих мирных намерений, направился к ожидавшим их машинам. Жилистый и энергичный, в поношенном дорожном плаще, он совершенно не походил на того шефа тайной полиции, о котором много говорили в столичных и куйбышевских кругах, где в это время находился весь дипломатический бомонд.

Желая увидеть, как изменился Тбилиси за время его отсутствия, Берия отказался ехать в закрытом лимузине и уселся на заднее сиденье открытой «эмки». Все время поездки нарком внимательно смотрел по сторонам и время от времени издавал глухие гортанные звуки, то в знак одобрения, то в знак недовольства.

По приезде в штаб фронта он собрал совещание, на котором, по требованию Берии, обстановку на фронте доложил не комфронта Буденный, а командующий Северной группой войск генерал Масленников. Подобное действие было вызвано не желанием наркома унизить легендарного маршала, а тем, что генерал был бывшим работником НКВД и после недавнего назначения на пост командующего группой войск регулярно информировал своего бывшего шефа о положении вещей.

Лаврентий Павлович внимательно выслушал короткий доклад генерала, после чего взял быка за рога.

– В общем, сражение за Ставрополье и Кубань мы пр…ли. Будем смотреть правде в глаза, товарищи…

Каганович попытался не согласиться с выводами наркома, но тот только блеснул стеклами своего пенсне в его сторону, и Лазарь покорно увял.

– Сейчас наша цель не дать немцам перейти горы, и первое, что нужно сделать для этого, приступить к созданию инженерно-саперных отрядов, задачами которых будет минирование дорог, подготовка к взрыву скал и затопление территории. Для этой цели необходимо привлекать как местные кадры, так и саперов отступающих частей. В бою от них сейчас толку мало, а вот для создания обороны они на вес золота. Главное направление наступления немцев – Моздок, Грозный и Баку, и поэтому там должно быть сосредоточено основное внимание этих саперных частей, – сказал нарком, но с его утверждением не согласился начштаба Северной группы войск генерал Антонов.

– Бакинское направление – одно из главных направлений наступления врага. Кроме них немцы силами 17-й армии наступают на Тамань и Анапу, а силами отдельного 49-го горнострелкового корпуса через Главный Кавказский хребет – на Сухуми и Кутаиси. – Начштаба подал эту реплику, чтобы напомнить о важности Черноморского побережья Кавказа, но это вызвало недовольство наркома.

– Умный, да? – Берия недовольно повернул голову в его сторону, однако Антонов стойко выдержал его взгляд. – На Сухуми идут горные стрелки, на Анапу – общевойсковая армия с румынами и словаками, а вот на Баку движется основная ударная сила немцев, 1-я танковая армия. Так где немцы наносят свой главный удар – на востоке или на западе?

– Падение Тамани и Анапы сильно осложнит и без того тяжелое положение Севастополя, товарищ нарком, – вступил в беседу исполняющий обязанности командующего Черноморским флотом адмирал Исаков.

– Падение Севастополя даст немцам лишь контроль над Крымом, а взяв Грозный и Баку, Гитлер получит нефть. Нашу нефть! Поэтому Бакинское направление для нас сейчас самое важное. Это понятно?! – гневно воскликнул нарком, но затем быстро остыл и заговорил в спокойном тоне:

– Как член ГКО и как представитель Ставки считаю, что в сложившихся условиях командование армиями, отвечающими за это направление, следует передать грамотным и проверенным товарищам. Конкретнее – на должность командарма формируемой 58-й армии предлагаю назначить генерала Хоменко… – Берия сделал едва заметную паузу, и тотчас встал для представления приехавший с ним бывший начальник пограничного округа. – На должность командарма 44-й армии предлагается генерал Леселидзе.

Названного наркомом человека на совещании не было, но присутствующие его хорошо знали.

– Эти кандидатуры я буду представлять товарищу Сталину в своем вечернем докладе, – известил нарком членов Военного совета фронта, и сидевшим командирам стало ясно, что нарком не зря останавливался в Грозном.

– А кого вы планируете на должность командиров 46-й и 56-й армий? – немедленно отреагировал Антонов, считавший отстранение с поста командарма генерала Сергацкого несправедливым.

– К генералам Козлову и Рыжову у нас нет претензий, но обязательно появятся, равно как и к вам, если ваши действия создадут угрозу захвата и перехода врага через перевалы, – коротко отрезал Берия и властно посмотрел в сторону Антонова.

Он не имел ничего против этого военного, но нарком очень не любил, когда принятое им решение пытались оспорить, не имея для этого существенных фактов. А то, что за заботой о судьбе генерала Сергацкого стояла кастовая порука, Берия прекрасно видел по лицу генерала.

С самого начала войны, когда громкие заверения военачальников о том, что враг будет разбит на границе и отброшен на свою территорию, оказались несостоятельны, у наркома сложилось к большинству из них стойкое предубеждение.

Смотреть на военных сверху вниз наркому позволяли его пограничники. Ни один отряд, ни одна застава с началом войны не отступили от границы без приказа под напором многократно превосходившего их противника. Именно на пограничников и соединения внутренних войск НКВД и собирался в первую очередь опереться нарком в битве за Кавказ.

На совещании в Грозном, узнав общее положение дел, Берия приказал организовать четыре особых оборонительных района: Владикавказский, Грозненский, Нальчикский и Махачкалинский, которые должны были закрыть дорогу немецким войскам на Грозный и Баку. В каждый из районов направлялась дивизия войск НКВД, чьи командиры подчинялись лично наркому.

После того как они брали под свою защиту подступы к перевалам и горным проходам, дивизия лишалась права на отступление. Даже в случае отхода полевых войск с оборонительных позиций чекисты должны были оставаться на своих местах до поступления приказа об отходе от наркома или командующего Северной группой войск генерала Масленникова. Либо исходя из сложившейся обстановки войскам разрешалось отойти на фланг и занять оборону до получения последующего приказа.

Кроме этого, для обороны перевалов и проходов Главного Кавказского хребта создавались оперативно-чекистские группы, начальники которых одновременно являлись руководителями обороны данного горного района. В задачу этих оперативных групп входила не только защита перевалов, но и поддержание спокойствия и правопорядка на прилегающих к ним территориях, защита от действий незаконных бандформирований и прочих фашистских пособников. Помощь местным чекистам в выполнении этого пункта должны были оказать сотрудники НКВД, прилетевшие с наркомом из Москвы. Подобный приказ, к сожалению, был горькой необходимостью. По мере приближения к Кавказу частей вермахта все смелее поднимали головы те, кто был обижен советской властью и видел в Гитлере вождя, что поможет им вернуть на Кавказ былые порядки.

Вся это огромная машина была отлажена наркомом ещё в Москве и запущена в действие в Грозном за несколько часов его там пребывания.

Но не все военные виделись Берии в откровенно негативном свете. Умело оценивая людей по их деяниям, нарком без раздумий вставал на их сторону. Видя, как умело воюет командарм 12-й армии генерал-майор Гречко, защищая подступы к Темрюку, он предложил пополнить его войска моряками Азовской флотилии. Под давлением немецких войск моряки оставили свою базу в Ейске и перебазировались в Тамань.

– Думаю, флот не будет возражать, если мы временно переподчиним моряков Азовской флотилии командарму 12-й армии? – обратился нарком к адмиралу Исакову. – За Темрюк предстоит серьезное сражение, а лучше и храбрее моряков на всем побережье трудно кого-либо найти. Тем более что ни в Азовском, ни в Черном морях воевать им пока не с кем.

Едва нарком заикнулся о флотилии, адмирал хотел высказать свое несогласие об использовании моряков не по прямому назначению. Флот понес существенные потери при обороне Одессы и Севастополя, но, услышав похвалу из уст Берии, переменил свое мнение. В данный момент армия и флот делали одно дело, обороняли Кавказ, и говорить о специфике действий не приходилось.

Обиженный грубоватым напором наркома, генерал Антонов сдержанно молчал, ожидая, когда Берия закончит свой кавалерийский наскок по армиям и штабам, однако тот был неистощим. Раздав всем сестрам по серьгам, он обратился к самому Антонову с совершенно необычным для генерала вопросом:

– Сколько у вас числится на бумаге горно-стрелковых дивизий?

– Всего три и ещё одна в стадии формирования, – с едва заметной заминкой ответил начштаба, но чуткое ухо собеседника это сразу уловило, и на его лице появилась скептическая улыбка.

– И в чем их отличие от обычных стрелковых дивизий? Наличие в стрелковых дивизиях лошадей? – спросил нарком и, не дожидаясь ответа, продолжил: – К сожалению, у нас нет таких соединений, которые бы обладали подготовкой для войны в горах. А у немцев такая дивизия есть – «Эдельвейс» называется, и в ней собраны люди, которые знают горы не понаслышке. Вот так.

Слова Лаврентия Павловича были крайне неприятны для генерала, но на данный момент они были горькой правдой. Дивизии только на бумаге значились горно-стрелковыми, а на деле таковыми не являлись. Антонов изо всех сил старался не залиться краской стыда и тем самым доставить радость наркому, но у того подобного и в мыслях не было. Выявив проблему, Берия не собирался топтать виноватого, а тут же предложил способ её разрешения.

– Правильно будет, если эти горно-стрелковые части мы пополнил уроженцами местных селений. И не одного-двух человек на роту, а лучше на взвод или отделение. Люди родились в горах, знают все особенности, да и защищать будут свои дома и деревни, а не шататься без дела по тылам… – предложил нарком, и ни у кого из участников совещания не возникло возражений против его предложения.

– А что касается «Эдельвейса», то нам следует создать свое специальное подразделение по типу ОМСБОНА. Привлечь к этому делу лучших инструкторов по альпинизму, чтобы наши горные стрелки были не хуже немецких.

– Такую часть быстро не создашь, – с сомнением вздохнул Буденный, посчитавший нужным вставить свои пять копеек в разговор. – Альпинисты всегда были штучным товаром, а хороший альпинист в особенности.

– Чем раньше начнем, тем быстрее создадим, – не согласился с ним нарком. – Я уже отдал приказ об их сборе и отправке в Сухуми и Орджоникидзе. Думаю, месяца, максимум полтора, нам должно хватить для создания такого подразделения. Опыт уже есть.

– Почему туда, а не в Тбилиси? – удивился Антонов.

– Ближе к фронту. Когда бой за горой грохочет, больше о деле думаешь, а не о том, какое вино будешь пить на ужин и чем его закусывать станешь, – жестко пояснил нарком и немигающим взглядом посмотрел на адмирала. Орджоникидзе и Сухуми он определил в качестве центров формирования, так как там имелись довоенные базы подготовки альпинистов, но слова о вине и шашлыке были далеко не лишними. Уютный Тбилиси, не знавший бомбежек и прочих ужасов войны, одним своим мирным видом и комфортом отвращал высокое начальство от повседневных горестных мыслей.

Столица Грузии была дорога и самому Лаврентию Павловичу, который в свое время вложил в ее благоустройство огромное количество средств, пота и нервов. И потому Берия стремился не допустить прихода войны в Тбилиси, сосредоточив все военные приготовления на дальних подступах к нему.

– Считаю, что настал момент объявить на территории Закавказских республик военное положение, – вступил в разговор Лазарь Каганович, но нарком его инициативу не поддержал.

– Нет, Лазарь. Военное положение объявлять рано, а вот мобилизовать население на строительство оборонительных рубежей Махачкалы, Дербента и Баку самое время. Равно как и начать организовывать работу тыла в помощь фронту, – подпустил шпильку Берия, намекая на плохую активность представителя Ставки в Закавказье.

– Что ты имеешь в виду? – сразу насупился Каганович. – Поясни.

– Наступлением на Волгу и Кавказ фашисты практически отрезали нас от главных сил страны. Войска по морю идут из Астрахани в Красноводск, а затем в Махачкалу и Грозный. Я летел сюда через Актюбинск и Баку. При таком положении дел каждый снаряд, каждый патрон или мина станут для нас на вес золота, и это совершенно неприемлемо.

– И где же выход? Что ты конкретно предлагаешь?

– Наладить выпуск военной продукции на местных предприятиях, своими силами. Со снарядами пока трудновато, но вот выпуск мин и патронов – это можно начать прямо сейчас. Думаю, что для заводов Тбилиси, Кутаиси, Еревана и Баку такая задача по плечу. Кроме этого, товарищ Сталин разрешил использовать на наши нужды часть военных грузов, что поступают из Америки и Англии через персидские порты. Но только часть… – нарком предупреждающе поднял палец.

Появление Берии на Кавказе сразу принесло свои положительные плоды. Нарком не только наводил страх на ленивых и нерадивых работников одним своим присутствием, но и безотлагательно приступил к решению многочисленных повседневных проблем.

Резкий в выражениях и требовательный к людям, видя, что человек пытается сделать порученное ему дело, нарком тем не менее всегда старался помочь работнику, если в этом была нужда. Окунувшись с головой в работу, он постоянно говорил людям, с которыми приходилось общаться: «Если вы не успеваете сделать порученную работу к указанному сроку, скажите об этом честно. Мы вам поможем, но если вы будете врать и тянуть резину, мы вас накажем, по всей строгости военного времени».

Между тем немецкие войска уверенно подошли к кавказским перевалам. Как и предсказывал Берия, свой главный удар фельдмаршал фон Клейст нанес по Грозненскому и Бакинскому направлениям. Завязалась отчаянная и кровопролитная борьба за Моздок и Прохладный. Пять дней советские войска под непрерывными налетами авиации и артобстрелами противника отражали его непрерывные атаки на свои позиции. Ценой огромных потерь немцам удалось захватить эти два стратегически важных города, но на этом их наступательный потенциал иссяк.

Отойдя на правый берег Терека, советские войска успешно отразили все попытки врага организовать на нем плацдармы для нанесения удара по Орджоникидзе. Одновременно с этим были сорваны все атаки немцев по направлению к Нальчику.

Столкнувшись с яростным сопротивлением войск Закавказского фронта, враг был вынужден на две недели прекратить боевые действия на этом направлении.

Не менее упорные и бескомпромиссные бои шли и в районе черноморского побережья. Войска 18-й и 56-й армий вели ожесточенные бои с соединениями 17-й немецкой армии, пытавшимися продвинуться к югу от захваченного Краснодара и Майкопа. Вступив в кровопролитные и затяжные бои, немцы смогли достичь станций Северская и Горячий Ключ. Продвинуться дальше немцам не позволили ни поддержка авиации с танками, ни численное превосходство.

Особенно тяжелые бои шли на подступах к Темрюку. Войска генерала Гречко уверенно отражали атаку румынских войск по нескольку раз за день. Моряки Азовской флотилии помогали пехотинцам, как огнем своих орудий, так и высадкой десанта в тылу противника.

Только вступление в бой немецких подразделений, снятых фельдмаршалом Клейстом с других направлений, помогло противнику продвинуться вперед. Под напором превосходящих сил противника поредевшие дивизии 12-й армии отошли к самому Темрюку и заняли заранее приготовленные оборонительные позиции по линии Темрюк – Крымская.

Несмотря на удачный отход, положение войск генерала Гречко было непростым. Немецким войскам нужно было пройти небольшой отрезок суши, чтобы сбросить советских солдат в море и полностью прервать всякую связь осажденной Керчи с Большой землей. Прекрасно понимая значение удерживаемого ими плацдарма, красноармейцы и краснофлотцы буквально вросли в землю, оказывая упорное сопротивление непрерывно атакующим частям противника. За один день они успешно отразили девять атак противника, не позволив врагу ни на шаг продвинуться вперед.

Не имея в большом количестве бронетанковых соединений, немцы обрушили на защитников Тамани артиллерию и авиацию вкупе с румынскими батальонами, которые они гнали в атаку как на убой.

Раз за разом штурмуя советские позиции, противник планомерно расшатывал оборонительные порядки генерала Гречко, пытаясь прорваться то в одном, то в другом месте. Поредевшие от предыдущих боев дивизии, несмотря ни на что, держались, но Андрей Антонович прекрасно понимал, что натянутый как струна фронт может лопнуть под ударами врага. И тогда генерал обратился за поддержкой напрямую к Берии.

– То, что держишь оборону и не отступаешь без приказа – молодец, а вот то, что оборона твоя рухнуть может – плохо. Этим ты не только Тамань в руки врагу отдашь, но и Керчь с Севастополем погубишь. В чем особенно остро нуждаешься? Только сразу говорю, войск у нас пока мало, – предупредил собеседника Берия, но тот о пополнении даже не заговорил.

– Нас очень сильно донимает авиация и артиллерия противника, товарищ нарком. Вражеские самолеты ходят над нашими позициями как у себя дома, голову поднять не дают, но это не самое страшное. Хуже то, что из-за нехватки боеприпасов мы не можем на равных вести контрбатарейную борьбу. Забрасывают нас немцы снарядами.

– Снарядами, к сожалению, помочь не могу, – честно признался нарком. – С авиацией попытаюсь, а вот со снарядами пока никак.

– А я и не прошу у вас снарядов. Нам бы бомбардировщиков, чтобы они раскатали вражеские батареи как бог черепаху и на время лишили противника огневой поддержки. Только благодаря ей румыны продолжают штурм наших позиций. Как только пушки смолкнут, пусть даже на время, атаки прекратятся.

Просьба генерала нашла отклик в сердце наркома. Во-первых, ему льстило, что к нему обращался не свой чекистский генерал, а чисто армейский. Во-вторых, Гречко был пусть вынужденным, но протеже наркома. В-третьих, армия генерала занимала очень важный участок обороны, держать который нужно было до последнего, и помочь ему было необходимо.

С авиацией, особенно с истребителями, у командования Закавказским фронтом было не особо густо, но Берия нашел выход. Пользуясь разрешением Сталина брать на нужды фронта часть военных грузов, идущих через Каспий, Лаврентий Павлович положил руку на двенадцать «аэрокобр», что прилетели в Баку из Тегерана.

Данный вид американских истребителей не особенно понравился англичанам из-за ограниченных возможностей ведения боя на больших высотах. Поэтому они с радостью передали их советской стороне по линии ленд-лиза, из состава своих частей, занявших южную часть Ирана.

Ещё не покрашенные в защитный цвет и без опознавательных красных звезд, по приказу Берии они были перегнаны британцами в Сухуми, где ими немедленно занялись советские летчики.

Сколько нужно времени пилотам, чтобы разобраться в чужой технике? Неделя, две, месяц? Советским пилотам хватило двух суток, да и как могло быть иначе, когда враг яростно штурмует перевалы Кавказа и каждый день, подаренный авиации противника своим бездействием, подобен смерти.

В тот день появление в небе машин без опознавательных знаков вызвало недоумение с обеих сторон, но только временное. Когда неизвестные самолеты, прикрывая действия пикирующих бомбардировщиков Пе-2, смело вступили в бой с превосходящими их силами немцев, ни у одного из зрителей этого боя не осталось сомнения, чьи пилоты находились за их штурвалами.

В результате боя советские летчики недосчитались трех машины и еще две получили повреждения, но вражеской артиллерии был нанесен серьезный ущерб. Не одной батареи не досчиталось немецкое командование группы армий «А», слушая вечерний доклад своего штаба.

Вслед за «пешками» по врагу ударили ещё и штурмовики. Благодаря самоотверженному мужеству пилотов, прочно приковавших к себе истребителей противника, «илы» получили возможность на свободную охоту. И пусть по времени она была недолгой, но сам факт удара с неба полностью лишил румынских вояк наступательной инициативы. Как и ожидал генерал Гречко, враг был вынужден прекратить свои атаки на Темрюк и перешел на этом участке фронта к обороне, пусть даже и на время.

Переброска большей части авиации на защиту Тамани неожиданно аукнулась в тылу, причем на самом высоком уровне. Во время посещения подразделений 46-й армии автомобили членов Военного совета фронта маршала Буденного и адмирала Исакова попали под удар вражеской авиации.

По счастливой случайности их атаковал одиночный истребитель «мессершмитт», совершавший свободную охоту по эту сторону Кавказского хребта. Имея ограниченный запас горючего и всего одну бомбу, он произвел две атаки на штабные машины, в результате которых погибли два автоматчика и был серьезно ранен адъютант маршала. Сам Семен Михайлович не пострадал. Выпущенные по нему вражеским самолетом пули либо прошли мимо, либо запутались в его густой легендарной бурке. А вот адмиралу Исакову повезло меньше. Он получил серьезное ранение в ногу, которую, несмотря на все старания хирургов, пришлось ампутировать.

Когда Сталину доложили о случившемся, он вылил свое недовольство на Берию, который мужественно перенес этот неприятный момент.

– Из всего случившегося я делаю вывод, что охрана передвижения членов Военного совета фронта поставлена из рук вон плохо. И все из-за того, что высшее руководство фронта пренебрегло элементарной осторожностью, решив, что находящийся по ту сторону Кавказского хребта враг их не достанет, – злился Сталин, и злился вполне обоснованно.

– Какая была необходимость поездки сразу двух членов Военсовета? Проверка подготовки наступления, которого нет? Или желание лично проверить создание оборонных рубежей? Так для этого вполне достаточно одного человека. К чему подобное нарочитое пренебрежение к противнику, это лубочное геройство? Я недоволен тобой, Лаврентий, и делаю тебе замечание. Надеюсь, что ты примешь его к сведению и сделаешь все надлежащие выводы… – гневалась трубка, но ненадолго. Будучи деловым человеком, Сталин быстро отделял зерна от плевел и судил людей по их делам.

– Клейст уперся лбом на Тамани и Малгобеке. Он, конечно, ещё будет барахтаться по направлению Грозного и Баку, но без танков, которые забрал у него Гитлер для Паулюса, это будет очень сложно сделать, – высказал свою оценку положения дел Сталин, и нарком был полностью с ним согласен. Наступательный натиск врага был сбит, и теперь нужно было не допустить серьезных ошибок в позиционной войне.

– Есть серьезное опасение, что противник нанесет массированный воздушный удар по бакинским промыслам, создав сильный кулак бомбардировочной авиации. На месте Гитлера я бы именно так и поступил, и с этим мнением согласен Черчилль. Поэтому надо сделать все возможное, чтобы не дать возможности врагу лишить нас нефти. Для защиты Баку от удара с воздуха задействуйте все силы 45-й армии и зенитные соединения Тбилиси. Там нет нефти, и значит, на данный момент его ценность вторична, – с тяжким сердцем констатировал вождь. – Мы получили твою телеграмму с предложением о снятии командарма 9-й и 47-й армий Марцинкевича и Котова, а также начальника штаба Закавказского фронта генерала Субботина и начальника тыла фронта Ищенко. В этом есть острая необходимость?

Последние слова являлись отголосками жалоб Сталину в адрес Берии со стороны маршала Буденного и генерала Тюленина.

– Генерал Марцинкевич – командир весьма ограниченный и безынициативный человек. Возможно, в мирное время его присутствие на посту командарма ещё как-то допустимо, но в условиях войны исключено. Генерал Котов при встрече выглядел совершенно растерянным и подавленным человеком. При докладе обстановки постоянно врал, и мне приходилось его постоянно уличать в незнании положения дел. Что касается генерала Субботина, то он крайне слабый организатор, имеющий плохую память, и не может спросить со своих подчиненных. Неудивительно, что создание обороны на подступах к Тереку было полностью провалено. Я предлагаю переместить их на менее ответственные участки работы.

– Ставка согласна с твоим предложением, – после недолгого раздумья произнес Сталин, удовлетворенный тем, что грозный нарком занимается делом, а не ищет скрытых заговорщиков и вредителей. – Что ещё?

– Очень прошу, товарищ Сталин, утвердить мое предложение наркому Микояну о срочном пересмотре продовольственного пайка солдат, сражающихся в горах, в сторону увеличения его питательности. За счет включения в него дополнительного числа мясных консервов, сгущенного молока и шоколада.

– Ставка уже утвердила это предложение и для быстроты его исполнения считает возможным вскрытие складов неприкосновенного запаса, находящихся на территории Грузии, Дагестана и Азербайджана. В условиях гор голодный человек всегда плохо воюет, а это недопустимо.

– Спасибо за понимание, товарищ Сталин.

– Каково настроение людей в тылу? Как горские районы, воюют?

– Настроение среди трудового населения хорошее. В большинстве все прифронтовое население с пониманием отнеслось к призыву идти на строительные работы. Число уклонистов от мобилизации не превысило трехсот человек. В отношении же бандформирований… то благодаря грамотным действиям местных чекистов под руководством московских коллег обезврежено 1742 человека, имевших на руках оружие, и 961 бандит был уничтожен. В ряде горных районов положение продолжает оставаться сложным и неспокойным, но нам их легче блокировать, чем приводить к спокойствию в нынешних условиях, – уверенно, не заглядывая в бумажку, доложил нарком.

– Как долго ты планируешь там ещё оставаться, Лаврентий? Может, пора возвращаться в Москву?

– О возвращении рано говорить. Ещё слишком много проблем в организации правильной работы тыла и фронта, товарищ Сталин. Что касается обстановки на фронте, то к началу сентября немцы обязательно возобновят свои наступательные действия.

– Хорошо, Лаврентий, оставайся, – согласился с Берией вождь и повесил трубку специальной связи, чтобы затем позвонить по внутренней связи.

– Хрулев на месте? – спросил он у Поскребышева.

– Да, товарищ Сталин. Ждет в приемной.

– Пусть заходят, – разрешил вождь, и вскоре в его кабинет вошло несколько человек, одетых в необычную для представителей РККА военную форму.

Главным отличием от привычной военной формы было наличие на живых манекенах золотых погон, из-за которых двадцать пять лет назад их обладателей, не задумываясь, пускали в расход. Теперь же, восстанавливая государственность, Сталин решил вернуть этот важный атрибут военной формы, и это для него был так же важно, как и сама война.

Сражение за Кавказ было страшным и ужасным, но сражение под Сталинградом было в разы страшнее и ужаснее. Особенно от военных действий пострадало мирное население города, угодив под чудовищную бомбежку со стороны германских люфтваффе.

Армада гитлеровских стервятников 23 августа совершила налет на Сталинград, обрушив свой смертоносный груз на мирные кварталы города. Первыми по городу ударили самолеты, груженные фугасными бомбами. Под их ударами жилые многоэтажные дома обрушивались как карточные домики, погребая под своими пылающими развалинами несчастных людей. Одна из бомб попала в местный зоопарк, и её осколки на месте убили любимца жителей слона Бумбо.

Вторая волна самолетов обрушила на Сталинград град зажигательных бомб. Удар был точно спланирован, и вся эта страшная масса обрушилась на частный сектор, состоявший в основном из деревянных построек. Стояла жаркая погода, и ветер с Волги разносил бушующее пламя по всему городу. С юга на север шел этот страшный вал огня, сжигая все на своем пути.

Около ста тысяч мирных жителей погибло в этот день под ударами фашистских стервятников, на которых за этот «подвиг» обрушился щедрый дождь из крестов и медалей. Подобная нарочитая жестокость, по мнению гитлеровцев, должна была вызвать страх и ужас в сердцах советских граждан, но вместо этого породила у них злость и ненависть к немецким оккупантам и их союзникам.

Каждый километр, каждый шаг по направлению к Волге давался им дорогой ценой. Чем ближе был Сталинград, тем сильнее и упорнее становилось сопротивление в виде массового героизма его защитников.

Отражая атаку врага, из расчета одной из батарей 620-го артполка в живых остался только один заряжающий сержант Суханенко. Рискуя жизнью, он не покинул свой боевой пост и в одиночку продолжал вести огонь по врагу, даже когда осколком снаряда ему повредило правую руку.

Отбивая атаку прорвавшейся колонны немецких танков, батальон морской пехоты имел в своем распоряжении только противотанковые ружья и бутылки с горючей смесью. В неравном бою с бронированными чудовищами пало много матросов, уничтоживших их ценой собственной жизни. Так, комсомолец Михаил Паникако бросился на вражеский танк с двумя бутылками зажигательной смеси, и когда он поднял одну из бутылок над головой, в неё попала шальная пуля. Пламя в одно мгновение охватило матроса, но, несмотря на невероятную боль, он продолжил атаку, добежал до танка и бросил бутылку на решетку моторного люка. Атака врага была отбита.

Славный сын Дагестана пулеметчик Ханпаша Нурадилов в боях на подступах к Сталинграду с немецко-фашистскими захватчиками уничтожил больше 900 солдат противника и пал смертью храбрых на поле боя.

Такова была хроника обороны Сталинграда, что по масштабности и размаху превзошла все известные сражения в мировой истории.

Глава IX. Запасные варианты

– В общем и целом наступление развивается успешно, товарищ Сталин. Войска фронта вышли к Синявино, Келколово, Михайловскому и, успешно отразив контратаки противника, в ближайшие дни намерены продолжить наступление с целью овладения станцией Мга. Одновременно с этим штабом фронта ведутся консультации с комфронта Говоровым о нанесении силами его фронта встречного удара в районе Ивановского на Мгу вдоль Кировской железной дороги, – бодрым голосом докладывал командующий войсками фронта, но Верховный Главнокомандующий не торопился с ним соглашаться.

– Вы говорите радостные вести, товарищ Мерецков, однако у товарища Рокоссовского несколько иное мнение. Он считает, что Волховский фронт несколько запоздал с вводом в действие сил второго эшелона, а также настаивает на более широком использовании артиллерии при наступлении пехоты, в чем Ставка с ним полностью согласна. Без поддержки со стороны артиллерии пехотинцы если и смогут выполнить поставленную перед ними задачу, то ценой неоправданных потерь. Не стоит экономить на боеприпасах, когда речь идет об успехе всей операции. Скупой всегда платит дважды, – подвел резюме вождь, и в его последних словах генералу показалась скрытая угроза.

Те, кто имел знакомство с дознавателями из НКВД, при разговоре с вождем всегда предпочитали дуть на воду, и Кирилл Афанасьевич не был исключением.

– У нас с генералом Рокоссовским действительно есть разногласия по тактике проведения операции, но на войне это нормальное явление, – заявил Мерецков, успевший изучить и понять характер представителя Ставки. Рокоссовский, если считал это нужным для дела, мог напрямую обратиться к вождю, но при этом он не пытался обвинить комфронта в некомпетентности и не требовал его снятия с должности. У Константина Константиновича были свои нравственно-моральные рамки, переступить через которые он не мог ни при каких обстоятельствах.

– Главное, чтобы эти тактические разногласия не помешали бы вам одержать стратегическую победу, – усмехнулся вождь. – Вы говорите о необходимости нанесения силами Ленфронта встречного удара в районе селения Ивановское, а товарищ Рокоссовский считает нужным нанести удар в районе Невской Дубровки. Что вы скажете по этому поводу?

– Генерал Рокоссовский хочет идти по пути наименьшего сопротивления, предлагая нанести удар по Невскому пятачку. Мы же точно следуем указаниям Ставки прорвать блокаду Ленинграда и восстановить сообщение города с Большой землей по Кировской железной дороге, – ловко спрятался за приказ Ставки Мерецков.

– Однако пока вы будете наступать на Мгу, остается серьезная угроза удара по вашему правому флангу со стороны шлиссельбургской группировки немцев. Вы ведь не считаете, что Линдеман и Кюхлер будут сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за вашим продвижением вперед. Они и так дали вам хорошую фору в четыре относительно спокойных дня.

– Все это так, товарищ Сталин, но мы твердо верим в силу наших бойцов и командиров, в их способность быстро и полно разгромить врага.

– Вы не на партийно-политическом докладе у товарища Мехлиса, а говорите с Верховным Главнокомандующим, – одернул собеседника Сталин. – Мы хотим знать ваше мнение: нужно наносить встречный удар в районе Невской Дубровки или нет?

– Два встречных удара наверняка приведут к распылению сил фронта и срыву поставленных перед фронтом задач, – осторожно высказался Мерецков. Он был уверен, что Сталин согласится с ним, но в сознании вождя относительно военного искусства произошли определенные перемены.

Видя, что привычные шаблоны наступления часто не срабатывают, он стал благосклонно относиться к иным тактическим предложениям со стороны того или иного военачальника. К сожалению, они не всегда приносили ожидаемый результат, но при этом подавший идею генерал не подвергался репрессиям. В случае неудачи виновника переводили на второстепенные должности или отправляли в отдаленные места для продолжения несения службы. Вождь считал, что репрессии в отношении руководства Западного фронта и группы высокопоставленных генералов ВВС – это тот максимум, который был возможен в условиях войны.

– А вот товарищ Рокоссовский считает, что не приведут, и генерал Говоров, как ни странно, согласен с ним…

Эта новость сильно озадачила комфронта, и он стал лихорадочно думать.

– В таком случае я думаю, что удар по Невской Дубровке можно будет считать запасным вариантом основного плана наступления, – предложил Мерецков, на ходу сориентировавшись на слова вождя.

– Мы тоже склоняемся к тому, чтобы разрешить представителю Ставки товарищу Рокоссовскому подготовить этот вариант действия. Не стоит ему в этом мешать, товарищ Мерецков.

Комфронта принял слова Верховного к исполнению и полностью сосредоточился на наступлении в южном направлении, оставив север на попечении Рокоссовского, с которым у Кирилла Афанасьевича было совершенно разное понимание обстановки.

В то время, когда своей главной задачей Мерецков видел продвижение вперед, представитель Ставки сосредоточился в выбивании «поворотных столбов» противника, видя в них угрозу флангового удара врага по советским наступательным соединениям. Главной такой опасной точкой на севере генерал Рокоссовский считал селение Гонтовую Липку и рощу Круглую, прозванную немцами Орлиной. Именно отсюда, по мнению Константина Константиновича, враг мог нанести сокрушительный удар в основание наступательного клина фронта, и его следовало уничтожить как можно скорее.

По предположительным данным разведки в каждом из опорных пунктов немцев находилось до двух батальонов пехоты. Они намертво стояли на своих позициях, несмотря на то что были обойдены советскими войсками с флангов и дорога, соединяющая их с гарнизоном Синявино, насквозь простреливалась.

Желая сохранить численность рядов своих наступательных дивизий, при штурме хорошо укрепленных позиций врага генерал Рокоссовский пошел на необычный, а для многих откровенно рискованный шаг. Он приказал обрушить на противника все силу артполков и дивизионов 2-й ударной армии, включая гвардейские минометы. Здесь он столкнулся с упорным сопротивлением со стороны командующего фронтом, искренне считавшего недопустимым столь расточительный расход остатков боеприпасов фронта. И вот здесь генерал Рокоссовский использовал свое высокое служебное положение в полной мере. Он буквально продавил это решение, под свою личную ответственность.

Готовясь к штурму рощи Круглой и Гонтовой Липки, Рокоссовский отошел от привычного шаблона, перенеся начало наступления на десять часов утра. Привыкшие к тому, что русские всегда начинают штурм с первыми лучами солнца, немцы были застигнуты врасплох начавшейся атакой.

Ровно час советская артиллерия буквально молотила по небольшой возвышенности посреди зеленых просторов из гаубиц и минометов, а также полевых орудий. Желая добиться нужного результата, Рокоссовский собрал всё, что имелось в его распоряжении, на время даже оголив оборону позиций у рабочего поселка № 8.

Ровно час в расположении немецкой обороны взрывались и грохотали мины и снаряды, а в самом конце ударила реактивная артиллерия. За несколько минут две батареи гвардейских минометов выпустили свой боевой запас снарядов, после чего быстро покинули свои позиции. Риск попасть под ответный огонь врага или стать жертвой его воздушного налета был очень велик.

Земля ещё гудела и стонала от разрывов реактивных снарядов, а штурмовые отряды уже шли на приступ Орлиной рощи. Не имея возможности поддержать наступательные действия пехоты бронетехникой, Рокоссовский настоял на придаче штурмовым отрядам трех огнеметных танков, относящихся к спецсредствам. Присутствие их сыграло свою роль в штурме вражеских позиций. Из-за особенности болотистой местности немцы не имели полноценных рубежей обороны с окопами и траншеями и были вынуждены создавать свои защитные укрепления из торфа. Когда советские солдаты бросились на штурм позиций противника, огневые точки немецкой обороны не были полностью подавлены, и в некоторых местах по ним ударили пулеметы.

Точно попасть в пулеметное гнездо струей огня дело трудное и почти невыполнимое. Здесь должно удачно сочетаться мастерство наводчика и водителя, но на этот раз на стороне красноармейцев была третья сила в лице природы. От выпущенных танками струй огня сухой торф быстро загорелся, и вскоре немцам пришлось вести борьбу на два фронта: с огнем и атакующим противником.

При проведении атаки два из трех огнеметных танков получили повреждения, но свое дело они сделали. Советские штурмовые отряды прорвали оборону врага и ворвались в рощу Круглую. Видя бедственное положение отряда подполковника Дреслера, гарнизон Синявино попытался помочь ему, но высланное в Орлиную рощу подкрепление встретило на своем пути серьезные трудности. Весь Путиловский тракт, по которому двигалась колонна, простреливался с обоих флангов, что не позволило немцам помочь окруженному подразделению.

Когда колонна, невзирая на потери, все же смогла приблизиться к Орлиной роще, спасать уже было некого. Весь гарнизон либо погиб от огня противника, либо попал в плен. Спаслось всего два десятка человек, сумевших пробраться в расположение своих частей окольными путями.

Не менее трагична была судьба гарнизона Гонтовая Липка. Он, так же как и отряд подполковника Дреслера, подвергся атаке и потому не мог в трудный момент поддержать огнем своих соседей. Оказавшись в полном окружении, немецкий гарнизон оказал упорное сопротивление. Бой шел за каждое строение, превращенное немцами в опорный пункт, за каждый метр свободного пространства.

Проявляя смекалку и находчивость, пехотинцы включали в состав своих штурмовых групп пушки «сорокапятки», присутствие которых в бою было просто незаменимо. Легкие, они быстро доставлялись расчетами к месту боя и метким огнем подавляли огневые точки противника.

Кроме них свою лепту в штурм Гонтовой Липки также внесли и огнеметные танки. Не обращая внимания на огонь засевших за торфяным укрытием немцев, они приблизились на расстояние выстрела и подожгли часть вражеских укреплений.

Действие танкистов было столь удачно, что руководивший штурмом комбат Рукосуев доложил наверх о том, что дни фашистского гарнизона сочтены, но, как оказалось, он несколько поторопился.

Командир гарнизона подполковник Венглер и не думал отступать. Оказавшись в тяжелом положении, он затребовал помощи и вскоре получил её. Первыми по атакующим советским подразделениям ударила авиация, чей бомбово-пулеметный огонь вывел из строя два огнеметных танка и лишил штурмовые группы Рукосуева важного козыря. Вторыми на помощь гарнизону из Синявино смогли пробиться подкрепления в виде двух самоходок. Державшие под огнем дорогу пулеметчики лейтенанта Трифонова смогли отсечь идущую вслед за ними пехоту, а вот против бронетехники были бессильны.

Появление самоходок и удар авиации укрепили боевой дух немецких солдат, и они с утроенной силой и энергией принялись сражаться с противником. Неизвестно, чем и как закончилось бы это сражение, если бы наступление на Гонтовую Липку не курировал генерал Казаков. Едва только в небе над поселком появилась вражеская авиация, Василий Иванович тут же связался с Рокоссовским, который в свою очередь позвонил в штаб 14-й воздушной армии и устроил разнос.

Нет, он не крыл трехэтажным матом и не грозил трибуналом и расстрелом перед строем, но его звенящий от гнева голос оказал на летчиков аналогичное воздействие. Все дело заключалось в том, что командование воздушной армии клятвенно обещало авиационное прикрытие наступающим на Липку частям, но, как это часто бывало на войне, слова разошлись с делом.

К моменту звонка Рокоссовского все истребители были заняты прикрытием «илов», атакующих вражеские заслоны южнее озера Синявинское. Все, что у него было в это момент – неполная эскадрилья «пешек» из смешанного полка.

Бросать пикирующие бомбардировщики без прикрытия истребителей – большой риск, но высоким генералам не раз приходилось рисковать жизнями своих подчиненных, прикрывая собственные огрехи. «Пешки» появились в небе над Гонтовой Липкой в самый критический момент боя и своим пулеметно-бомбовым огнем сумели переломить его исход в свою пользу.

Так, удачно сброшенная бомба повредила одну из прорвавшихся к гитлеровцам самоходок, разорвавшись в опасной близости от её борта. В самый решающий момент она встала посреди немецких позиций и стала жертвой огня советских «сорокапяток», что отважно вступили в смертельную дуэль с противником. Одно из орудий было уничтожено прямым попаданием вражеского снаряда, второе под градом осколков и пуль потеряло весь свой расчет. Третье расстреляло весь свой боезапас, но, несмотря на это, советские артиллеристы смогли привести к молчанию обе немецкие самоходки.

Другим важным моментом бомбежки Пе-2 стало то, что под их удар попал штаб 366-го полка, и это самым фатальным образом отразилось на судьбе обороняющих Липку немецких соединений. От взрыва советской бомбы получил тяжелое ранение командир полка Венглер, а его заместитель майор Зальц был убит, что привело к дезорганизации управления обороняющимися соединениями. Оно стало разрозненным, каждый взвод дрался сам за себя, и через полтора часа яростной схватки Гонтовая Липка пала.

Удары с воздуха всегда опасны для воюющей на земле пехоты, а удары штурмовой авиации опасны вдвойне. Ибо, как бы ни был опытен и храбр пехотинец, он вряд ли выдержит обрушившийся на него пулеметно-пушечный огонь штурмовика, сдобренный бомбами и реактивными снарядами. Особенно, когда вражеский самолет поливает тебя всем своим могучим арсеналом, не раз и не два пролетая буквально у тебя над головой. Если к этому прибавить утверждение геббельсовской пропаганды, что за штурвалами русских штурмовиков сидят смертники или сумасшедшие, легко понять тот страх и ужас немецких солдат из заслона у Синявинского озера.

Подвергнувшись массированным налетам советских «илов», они в страхе бежали прочь при первой же атаке стрелков 24-й гвардейской дивизии. Умело взаимодействуя с приданными им танковыми соединениями, пехотинцы не только оттеснили противника к реке Мойке, но даже смогли форсировать водную преграду и захватить плацдарм на западном берегу.

Когда Мерецкову доложили об этом успехе, он искренне обрадовался и потому, когда в ответ на его доклад генерал Рокоссовский заявил, что не может разделить его радости, Кирилл Афанасьевич изумился и даже обиделся.

– Я прошу вас объясниться, товарищ генерал-лейтенант. Мы что, здесь в бирюльки играем?! – гневно воскликнул комфронта, напрочь позабыв, что его собеседник является представителем Ставки.

– Ваше наступление на Мгу носит второстепенный характер. Руководимые вами войска приблизились к Мге, но так и не смогли взять под контроль поселок Михайловский, а это значительно ухудшило бы положение немецких частей, обороняющих Вороново и Поречье. 4-й гвардейский корпус, несмотря на все свои усилия, не смог перерезать дороги, ведущие к Синявино из Келколово. А о сегодняшней атаке на Синявино я не знаю, что и сказать. Как так, взять поселок, отбросить врага, а потом отступить из-за отсутствия у солдат боеприпасов?

Разговор между двумя генералами шел по телефону, и Мерецков не мог видеть лица собеседника, а только догадывался, каким оно было в этот момент.

– Я не знал об этом, товарищ Рокоссовский, – сразу сдал назад Мерецков. – Вам, видимо, сообщили о причине отступления наших солдат раньше меня. Этот факт, конечно, откровенно возмутителен, и мы с ним обязательно разберемся, но война есть война, на ней всякое случается. Прошу понять меня правильно. А то, что мы ведем свое наступление на Мгу, то здесь в первую очередь мы выполняем приказ Ставки.

Комфронта старался придать своему голосу максимум искренности, но Рокоссовский не желал ничего слушать.

– Линдеман уже начал переброску подкреплений в Мгу и Синявино. Данные воздушной разведки в один голос говорят об этом. Немцы успешно наращивают свои силы на всех направлениях нашего наступления, и с каждым днем будет все труднее выбить их с занимаемых позиций. И вместо того, чтобы как можно быстрее занять Келколово и отрезать от основных сил Шлиссельбург, Липку, Синявино и первый городок, вы упрямо поворачиваете 2-ю ударную армию на Мгу и тем самым распыляете силы фронта.

– Я выполняю приказ Ставки и лично товарища Сталина… – начал генерал, но собеседник оборвал его:

– Я тоже выполняю приказ Ставки и товарища Сталина и считаю, что своими действиями вы теряете возможность отрезать Шлиссельбургскую группировку врага от его основных сил, выйти к Неве и тем самым прорвать кольцо блокады.

– Ленинградский фронт завтра начнет наступление на Ивановское, и это не позволит Линдеману свободно перебрасывать резервы с одного участка на другой. Оказавшись между двух огней, немцы не смогут эффективно защищать Мгу, а с её падением наступит крах всего этого участка обороны противника.

– Я бы не был столь уверен в этом. Немцы – мастера вести оборонительные бои, а учитывая, какое значение противник придает Ленинграду, можно смело утверждать, что враг будет сражаться за каждый метр этой территории. Вы согласны с этим?

– Согласен, товарищ Рокоссовский, но по-прежнему считаю, что взятие Мги – основная задача нашего наступления, – продолжал стоять на своем Мерецков.

– Я буду вынужден сообщить о наших разногласиях в Ставку.

– Сообщайте, это ваше право, – смелость прорезалась в голосе комфронта. – Если Ставка изменит свою директиву относительно Мги, я подчинюсь, а до этого буду выполнять полученный приказ.

Оказавшись в столь непростой ситуации, Рокоссовский очень надеялся, что Сталин поддержит его, но Верховный не торопился принимать окончательное решение. Слова Мерецкова о том, что наступление Говорова сможет переломить ход операции в нашу пользу и Кировская железная дорога будет полностью освобождена, были просты и понятны и грели душу вождю. Однако и в словах своего представителя председатель Ставки видел много разумных доводов, и он решил подождать результата наступления ленинградцев.

Наступление, на которое Сталин и Мерецков возлагали серьезные надежды, началось на шестой день операции «Искры» и началось по привычным для немцев шаблонам. В шесть часов утра ударила артиллерия, а через полтора часа пошли в атаку танки и солдаты.

Быстро убедившись, что русские пошли в наступление, командующий немецким гарнизоном Ивановки майор Миллер приказал отвести солдат из передовых траншей на запасные позиции, чем в разы уменьшил губительность воздействия артиллерии противника. Кроме этого, на результативность стрельбы серьезно влиял тот фактор, что артиллеристы били исключительно по площадям в надежде на легендарное русское авось. Работа разведки и артнаблюдения с целью выявления важных целей в обороне противника была поставлена плохо, и это снижало эффективность работы советских батарей, имевших скудный запас снарядов.

Когда же огонь прекратился и загремело русское «ура!», немецкие пехотинцы быстро вернулись в свои передовые траншеи и оказали упорное сопротивление всей своей огневой мощью. Стоит ли говорить, что результаты наступления первого дня были более чем скромные. Успех был достигнут в ряде мест за счет умелых совместных действий танков и пехоты, но это были единичные случаи. Поселок Ивановское так и не был полностью занят в первый день наступления из-за упорного сопротивления врага.

В последующие дни успех наступления был достигнут не за счет правильного и умелого управления войсками командованием, а благодаря мужеству и смелости личного состава. Неизвестно, как долго выбивали бы фашистов из их хорошо укрепленных опорных пунктов и какой ценой, но на второй день моряки и пехотинцы совершили подвиг. Под огнем врага торпедные катера Балтфлота высадили десант в устье реки Тосна, создав угрозу соединениям противника, находившимся на западном берегу реки.

Как немцы ни контратаковали, как ни пытались сбросить десант в реку, все их попытки оказались неудачными. Советские солдаты не только вгрызлись в землю, но своими постоянными контратаками пытались расширить зону плацдарма. Оказавшись меж двух огней, Миллер не стал рисковать своими солдатами и отступил на восточный берег Тосны с минимальными потерями.

Благодаря этому, село Ивановское перешло под полный контроль советских войск, но когда они попытались продолжить наступление на Пеллу и Отрадное, встретили яростное сопротивление солдат полицейской дивизии СС. Имевшиеся у них на вооружении самоходные орудия прекрасно справлялись не только в качестве противотанковых пушек, но и простой артиллерии. Защищая Отрадное, они быстро выбили то небольшое количество советских танков, что наступало на немецкие позиции, а затем обратили в бегство атакующую пехоту.

Неудачи 268-й стрелковой дивизии стали причиной разговора между Сталиным и Рокоссовским, произошедшего вечером второго дня наступления ленинградцев. Разговор был непростым с самого начала, ибо обычно вождь звонил генералу, а в этот раз Рокоссовский сам позвонил в Ставку, пользуясь своими полномочиями.

– Пробуксовка войск Ленинградского фронта под поселком Отрадное наглядно говорит о том, что они не смогут выполнить заявленные ими задачи в назначенные сроки, товарищ Сталин. Настала пора принимать решение по повороту главных сил 8-й армии на Синявино. Если мы не сделаем этого сейчас, то упустим время и сорвем операцию, – честно признался Рокоссовский.

– Вы не верите в то, что наши войска смогут взять Мгу и прорвать блокаду, товарищ Рокоссовский? – холодно спросил его вождь.

– Тут дело не в вере, а в объективной оценке обстановки, которая складывается не в нашу пользу при кажущихся успехах. За два дня интенсивных боев мы не смогли продвинуться ни к Мге, ни к Келколово. Я считаю, что нужно временно приостановить наступление на Мгу и повернуть главные силы фронта на север для взятия Синявино и окружения немцев в Шлиссельбурге.

– Ваша позиция нам понятна, – с расстановкой произнес вождь, – но есть вероятность того, что, увлекшись взятием Синявино, войска фронта получат в спину контрудар противника и не смогут его отразить из-за слабости обороны южного фланга.

– Такая угроза действительно есть, но судя по сложившейся на фронте обстановке, в ближайшие дни Линдеман не сможет организовать сильный контрудар по южной линии нашей обороны, – твердо заявил Рокоссовский.

– А если Линдеман вопреки нашим расчетам и ожиданиям все же сумеет нанести свой контрудар, можете ли вы дать твердые гарантии, что наша оборона сможет ему противостоять? Что она не рассыплется под ударами врага, как это неоднократно было в прошлом и даже в нынешнем году? – напрямую спросил генерала Сталин.

Услышав столь опасные вопросы, многие советские военачальники моментально пасовали перед вождем, но Константин Константинович с честью выдержал этот нелегкий экзамен. Нисколько не увиливая и не прячась за цветастыми фразами, он сказал:

– Да, я готов дать такие гарантии, при условии, что вся противотанковая артиллерия южного фланга обороны будет подчинена генералу Казакову.

– Это хорошо, что вы так уверены в своих рассуждениях, товарищ Рокоссовский. Будет с кого спрашивать… – В трубке было хорошо слышно, как Сталин усмехнулся. – А что касается кандидатуры генерала Казакова, то Ставка не имеет ничего против этого. Более того, после прочтения его докладной записки по устройству противотанковой артиллерийской обороны Ставка считает, что предложенную схему нужно вводить в войска как можно скорее. Так это и передайте Василию Ивановичу при встрече.

Верховный Главнокомандующий замолчал, что-то прикидывая в уме, а затем, приняв решение, неторопливо продолжил:

– Хорошо, товарищ Рокоссовский. Будем считать, что ваша аргументация нас убедила. Передайте Мерецкову, чтобы он временно прекратил наступление на Мгу и начал поворачивать войска на Синявино немедленно, не дожидаясь получения приказа Ставки. Я так понимаю – время не ждет?

– Спасибо, товарищ Сталин. Время действительно не ждет, – обрадовался Рокоссовский. Он посчитал, что главное в разговоре с вождем уже позади, но собеседник был иного мнения.

– Пожалуйста, товарищ Рокоссовский… – Сталин сделал маленькую паузу и задал вопрос, которого Рокоссовский давно ждал и в чем-то опасался: – Скажите, а как вам работается с генералом Мерецковым? Есть жалобы, претензии к его работе?

От этих слов Рокоссовского как кипятком обдали, и он был очень рад, что вел разговор со Ставкой один на один.

– В данный момент у меня нет жалоб или претензий к работе командующего фронтом, генерала Мерецкова. У нас с ним нормальные товарищеские отношения, а те споры и разногласия, что иногда возникают между нами – это рабочие моменты, имеющие место в любой работе. – Рокоссовский старался говорить спокойным голосом, но рот его предательски быстро высох уже после первого предложения.

– Рад это слышать. Очень надеюсь, что эти рабочие моменты, как вы их называете, не повлияют в конечном итоге на результат операции «Искра». Успехов вам обоим, – пожелал Сталин и повесил трубку.

В этот момент его сильно подмывало сообщить своему представителю, что он подписал приказ о производстве Рокоссовского в генерал-полковники, но он не стал этого делать. Настойчивость и упорство, с которыми генерал отстаивал и продвигал свои идеи вопреки мнению Ставки, несколько раздражали Сталина.

«Раз он такой умный, пусть делом докажет собственную правоту», – подумал вождь и, аккуратно отложив в сторону карту южной части Приладожья, вернулся к карте Сталинградской области, от которой Рокоссовский оторвал его своим звонком.

– Я внимательно слушаю вас, товарищ Василевский, – сказал Сталин, повернувшись лицом к новому начальнику Генерального штаба. – Каковы успехи у товарища Жукова и Еременко? Когда они смогут нанести контрудар и остановить наступление Паулюса?

Сложно и напряженно было в ставке генерала армии Мерецкого, но не меньше тревоги и опасений возникало в ставке фельдмаршала Кюхлера. Ему также предстояло решить непростую задачу, что делать дальше. Отправить часть выделенных ему сил для штурма Ленинграда на помощь Линдеману либо начать штурм согласно ранее утвержденным срокам проведения операции?

Будучи истинным представителем старой прусской школы, прежде чем принять то или иное решение, Кюхлер намеревался получить поддержку командования ОКХ, которое в этот момент было представлено в Цоссене генерал-полковником Гальдером. Находящийся в Виннице фюрер с головой ушел в битву за Кавказ и Сталинград, передав ведение иных направлений Восточного фронта начальнику Генерального штаба сухопутных сил.

Кюхлер обстоятельно доложил Гальдеру о положении дел, но вопреки ожиданиям помощи от него так и не получил. Конечно, как начальник Генерального штаба Гальдер мог самостоятельно принять столь нужное фельдмаршалу решение, но обстоятельства не позволяли ему сделать это.

Хитрый штабист чувствовал, что его карьера вышла на финишную прямую, и генерал хотел достойно покинуть свой высокий пост, с сохранением мундира, пенсии, поместья и прочих привилегий. Поэтому лишний конфликт с Гитлером ему был совершенно не нужен. Фюрера очень раздражало положение на южном фланге Восточного фронта, и дергать без особой нужды за хвост тигра Гальдер не хотел. Слишком много перед его глазами было примеров, когда после долгих трудов человек за минуту лишался всего из-за несправедливого гнева припадочного ефрейтора.

– Решайте сами, фельдмаршал. Из вашего штаба обстановка лучше видна, чем на моих картах, – хитро вильнул в сторону Гальдер. – Если наступление русских серьезно угрожает нашему блокадному кольцу, то наступление на Петербург придется отложить на неопределенный срок. А если это одно из наступлений Советов ради самого наступления, то сроки начала «Сияния» уже почти наступили. Но хочу сразу вас предупредить, в связи с трудным положением дел на Кавказе и Сталинграде ни о каких выделениях вам дополнительных сил не может идти речи. Все, что можно было дать, вам дали, отказав другим армиям Восточного фронта.

– Я вас понял, господин генерал-полковник, – недовольно пробурчал Кюхлер, не пытаясь скрыть своего раздражения.

– Если вы считаете, что я недостаточно внимательно рассмотрел ваш вопрос, то я готов доложить о нем фюреру, – моментально отреагировал на это Гальдер. – Недавно он интересовался, как продвигается подготовка к штурму Петербурга.

– Делайте, что сочтете нужным, – ввернул шпильку Кюхлер, прекрасно зная, что теперь Гальдер обязательно доложит Гитлеру, и не ошибся. Не прошло и часа, как фюрер позвонил фельдмаршалу и устроил ему разнос.

– Я запрещаю вам, Кюхлер, слышите, запрещаю думать об отмене операции «Сияние»! Для её выполнения вам дали все необходимое! Все, о чем только могли мечтать другие командующие, и ваш долг взять Петербург и стереть это большевистское гнездо с лица земли! – обрушил на голову фельдмаршала свой гнев фюрер. – Ни о каком переносе начала операции не может быть и речи! Как вы не понимаете, что только активные действия против русских могут помочь вам в вашей ситуации. Вы обязаны не отражать удары врага, а наносить их сами!

– Но действие на два фронта приведет к распылению сил, и это серьезно осложнит и без того напряженное положение наших войск в «бутылочном горле», – попытался возражать Кюхлер, но Гитлер не хотел его слышать.

– Не смейте заикаться ни о каком втором фронте, Кюхлер! Ударьте по противнику так, чтобы он и думать забыл о наступлении. Чтобы он только и думал, как найти противоядие от ваших наступательных действий! И чем скорее и сильнее вы ударите, тем быстрее сможете остановить наступление Сталина.

– Чтобы ударить со всей силы, мне нужны немецкие солдаты, а не тот эрзац, что мне прислали в качестве вспомогательных сил, – подал голос фельдмаршал, и Гитлер был вынужден согласиться с ним.

– Хорошо, замещайте тыловые немецкие дивизии на венгров, испанцев, хорватов, голландцев, норвежцев. На кого хотите, но чтобы Петербург был взят!

– Нам бы очень помогло, если бы маршал Маннергейм с севера поддержал наши наступательные действия, – Кюхлер попытался максимально облегчить наступление своих войск, но на этом направлении его ждало разочарование.

– Начните наступать, добейтесь успехов, и Маннергейм обязательно поддержит вас, – оборвал фельдмаршала фюрер, для которого проблема наступления финнов на Петербург также была больным вопросом. – Действуйте решительней, Кюхлер, и у вас все получится.

Фельдмаршал попытался сказать ещё о чем-то, но Гитлер не хотел слышать его глухой ворчливый голос и, ссылаясь на более важные дела, закончил разговор.

От столь бесцеремонного общения гнев прилил к лицу Кюхлера. Как в этот момент он люто ненавидел австрийскую выскочку, ставшего главнокомандующим германской армии. Будь его воля, он бы не задумываясь приказал гнать Гитлера из армии взашей, но об этом фельдмаршал мог только мечтать. А пока следовало выполнять приказ о штурме Петербурга.

Глава X. Проявление мастерства – 1

Очень часто в сражении двух одинаковых по силе противников выигрывает тот, кто успевает сделать неожиданный ход раньше своего соперника. В самом конце августа войска Волховского фронта совершили перегруппировку сил и нанесли внезапный удар по обороне немцев в районе Синявино. Подразделения 4-го гвардейского корпуса получили подкрепление за счет подразделений 2-й армии и мощным рывком прорвали оборону врага.

По настоянию генерала Рокоссовского войска отказались от привычного шаблона в наступлении. Во-первых, начало атаки было назначено на 9 часов вместо привычных 6–7 часов утра, что ввело в заблуждение противника. Во-вторых, танки и сопровождающая их пехота двинулись в наступление, не дожидаясь окончания артподготовки.

Последнее изменение было особенно рискованным, учитывая, что совместные действия артиллерии, пехоты и танков были далеки от совершенства, но, к счастью, все обошлось. Атакующие соединения не попали под огонь собственных орудий, а штурмовые группы без труда захватили передовые траншеи врага и смогли продвинуться далеко вперед, сминая бросившихся им навстречу немецких солдат.

Большую помощь в наступлении штурмовых групп оказывали артиллерийские офицеры, специально переданные им по распоряжению генерала Рокоссовского. Находясь на переднем крае наступления, они корректировали огонь батарей, уничтожая огневые точки врага, рассеивая изготовившиеся к контратаке соединения неприятеля.

Готовя это наступление, генералы Казаков и Орел работали не покладая рук, спя урывками по три-четыре часа в сутки. За это им крепко доставалось от Рокоссовского, но его помощники неизменно напоминали своему командиру о боях под Москвой, когда решалась судьба столицы и всей страны.

Казаков контролировал развертывание противотанковых батарей, которые должны были прикрывать от контрудара врага фланги атакующих Синявино войск. Орел пытался добиться согласованности действий танков и штурмовых групп, которым предстояло идти в атаку.

Все это для вновь прибывших подразделений было в новинку, и Орлу с его помощниками приходилось по двадцать раз объяснять новичкам одно и то же. За два дня, отпущенных командованием для подготовки наступления, добиться хорошей слаженности было невозможно, особенно учитывая непростую обстановку в небе в этот момент. Немцы каждый день в том или ином месте наносили бомбовые удары, и тех спокойных условий, в которых Орел готовил своих первых учеников, теперь у него не было.

В столь сложной обстановке очень выручали страстное желание советских солдат и офицеров разбить врага и природная смекалка, которую они проявляли на поле боя. Благодаря этому танки, как обычно, не уходили вперед в гордом одиночестве, а пехотинцы смело шли в атаку, твердо веря, что в любой момент получат огневую поддержку.

У штурмовых групп стало традицией включать в свой состав пулеметный расчет, а если повезет – то и легкую пушку, чей огонь на раз-два уничтожал не подавленные огневые точки врага, доты, дзоты, а также помогал отражать контратаки вражеской пехоты.

Внезапный удар советских войск западнее Синявино перемешал врагу все его карты. Вначале атакующая пехота при поддержке танков перерезала Путиловский тракт, ведущий из Синявино в Анненское, а после и железную дорогу из Келколово в Шлиссельбург.

Подавив сопротивление врага и не останавливаясь на достигнутом успехе, соединения 4-го гвардейского корпуса вышли к западным окраинам рабочего поселка № 6, а также к железнодорожному мосту через реку Мойку. Последний пункт был особенно важен, так как от него железная дорога шла сразу в двух направлениях, на Синявино и на Анненское.

Лишившись столь важной транспортной магистрали, немцы в тот же день попытались вернуть утраченные позиции. Они дважды контратаковали, причем последний раз наступление велось сразу с трех сторон: Мги, Анненского и Синявино, но бойцы 4-го гвардейского корпуса не отступили. Развернув уцелевшие после наступления танки в качестве полевых орудий, они дважды смогли отбить наступление противника.

Когда же немцы намеревались контратаковать в третий раз, защитники моста продемонстрировали противнику, что помимо упорства и геройства у них есть взаимодействие родов войск. Заметив, что противник вновь концентрирует свои силы для новой атаки, специальный офицер связи затребовал у штаба держащей оборону дивизии поддержку артиллерией, а у штаба корпуса воздушного прикрытия.

Благодаря грамотным действиям полковника Максименкова, сумевшего наладить бесперебойную связь передовой со штабами, все было сделано быстро и четко. Место скопления немецких войск было обработано ударами дивизионных гаубиц, а прилетевшие истребители завершили разгром противника.

Конечно, не всегда и не везде советские подразделения действовали так слаженно и четко, как при обороне моста через Мойку. Во время наступления на рабочий поселок № 6 удачно действовавший взвод лейтенанта Никулина захватил батарею немецких полевых орудий. Недолго думая, офицер приказал развернуть орудия в сторону вражеских позиций и открыть по противнику огонь.

Позиция была прекрасной, запас снарядов имелся, и смелые действия Никулина доставили немцам много хлопот. Лейтенант послал в штаб связного с просьбой прислать взвод пехоты для прикрытия, но требуемой помощи так и не получил. Когда же напуганные немцы контратаковали батарею, Никулин был вынужден бросить орудия и отойти, так как не было пехотного прикрытия.

Несколько удачнее действовали и соединения 6-го гвардейского корпуса. В первый день наступления они взяли под свой полный контроль поселок № 7 и даже часть Синявино, но вот к главной цели, Синявинским высотам, не приблизились ни на шаг.

К тем факторам, которые не позволили советским дивизиям добиться больших успехов, можно было смело отнести плохую артиллерийскую поддержку наступательных действий соединений корпуса. В результате обстрела не все синявинские батареи противника были приведены к молчанию. Вместе с тридцатью дзотами, ориентированными на восток и юго-восток, они стали непреодолимым заслоном на пути советских войск.

Также свою лепту в срыв атак советской пехоты вносила вражеская авиация. Висящие над полем боя самолеты-разведчики корректировали действия немецкой артиллерии, от которой полки и дивизии 6-го гвардейского корпуса несли потери.

Хорошо зная подобную тактику противника, генерал Рокоссовский приказал летчикам сделать все, чтобы разорвать эту роковую для советских войск цепочку. Истребители 524-го полка несколько раз вылетали в район Синявино, но полностью закрыть небо в этом квадрате они не смогли, так как постоянно привлекались к выполнению других боевых задач.

Пытаясь вернуть под свой контроль железнодорожный мост через реку Мойку, Линдеман ввел в сражение 28-ю егерскую дивизию. Её полки непрерывно атаковали позиции державших оборону моста советских войск. Не имея полноценной артиллерийской поддержки, пехотинцы из последних сил держались под натиском моторизированных подразделений противника, и только своевременные удары штурмовиков позволяли бойцам отражать атаки егерей.

Помимо самолетов 14-й воздушной армии защитникам моста через Мойку оказывала поддержку и авиация Ленинградского фронта. Прилетевшая из-за Невы эскадрилья пикирующих бомбардировщиков внезапным ударом сорвала подготовку одной из атак 15-го егерского полка, тем самым дав возможность командованию перебросить защитникам моста две роты подкрепления.

Видя, что атаки Синявинских высот обернутся большими потерями, генерал Рокоссовский, несмотря на требование Мерецкова вернуть взятую с Мгинского направления артиллерию, увеличил число стволов для поддержки наступающей пехоты. Кроме этого, он приказал при атаке применить хорошо показавший себя при прорыве обороны врага тактический прием.

Вновь пехотинцы были подняты в атаку, не дожидаясь конца артподготовки. Руководимые специальными офицерами-корректировщиками, советские артиллеристы обстреливали передовые позиции немцев до тех пор, пока расстояние между вражескими траншеями и атакующими цепями пехоты не сократилось до ста – ста пятидесяти метров. Только тогда корректировщики перенесли огонь в глубину обороны противника.

В этой атаке очень много зависело от четкости взаимодействия танков и пехоты. Как ни старались артиллеристы подавить все огневые точки вражеской обороны, часть их все же уцелела, и когда красноармейцы бросились в атаку, навстречу им ударили пулеметы. Попав под вражеский огонь, пехота моментально залегла, но ей тут же на помощь пришли танки огневой защиты. Быстро определив местоположение дзотов противника, они принялись заливать их струями жидкого огня.

Так как все немецкие дзоты для защиты были обложены толстым слоем торфа, уже через несколько минут они были охвачены огнем, и пулеметные расчеты не столько вели прицельный огонь, сколько боролись с языками пламени, тратя на это столь важные минуты боя. Увидев, что вражеские дзоты замолчали, советские солдаты дружно бросились в атаку и при помощи гранат подавили огневые точки гитлеровцев, которые были очень напуганы видом танков огневой защиты. Не успев занять свои передовые траншеи, они в страхе разбегались перед мечущими огонь бронированными чудовищами. Как ни пытались немецкие офицеры остановить своих солдат, им это не удалось сделать, и они отступили.

Попав под натиск советских штурмовых групп, казавшаяся крепкой и монолитной оборона противника меньше чем за час прекратила свое существование. Первой была взята высота 50.1, затем советские пехотинцы заняли высоты 43.3 и 45.9, а к середине дня полностью очистили от неприятельских солдат весь поселок Синявино.

Успеху этой атаки во многом сопутствовал тот факт, что в ночь перед атакой немецкие гаубичные батареи, находившиеся на Синявинских высотах, были подвергнуты воздушной атаке. Налет этот был хорошо подготовлен, пилоты хорошо знали, куда им лететь и какие цели бомбить. Но ночью в небо поднялись не грозные Ил-4 или быстрые и маневренные Пе-2, а маленькие бесшумные тихоходы У-2. Именно благодаря их точечным бомбовым ударам, артиллерия противника была заметно ослаблена и не смогла оказать существенную помощь своим солдатам в отражении атак советских войск, как прежде.

Под натиском сил Волховского фронта фашистская оборона стремительно трещала, но у противоположной стороны были козыри, способные серьезно повлиять на весь ход сражения. Оказавшись в сложном положении, фельдмаршал Кюхлер решил начать операцию «Сияние», не дожидаясь подхода из Крыма соединений 30-го армейского корпуса. Их фюрер разрешил перебросить под Петербург, считая возможность наступления советских войск в Керчи и Севастополе маловероятной.

– Начать боевые действия в Крыму, когда их черноморские порты находятся под угрозой захвата наших армий, это верх безумия! Сталин никогда не пойдет на это, и потому мы можем себе позволить подобный шаг. Генерал Фреттер-Пико слишком много времени провел под теплым южным солнцем, пусть для сравнения почувствует прелести холодной свежести севера. Ученые люди говорят, что подобный контраст полезен… – ехидно объяснил Гитлер свое решение.

Кроме живой силы, у Кюхлера были проблемы со снарядами для осадной артиллерии. Гаубицы и мортиры, выделенные ОКХ, уже прибыли к своему местоназначению, но боеприпасы к ним не успели доставить в нужном количестве.

В иное время фельдмаршал ни за что бы не начал наступление на хорошо укрепленные позиции противника, но сейчас он стал горестным заложником чужих решений. Впрочем, где-то в глубине души Кюхлер был согласен с Гитлером, требовавшим от него энергичных действий. Ведь одним хорошим ударом можно было разом перечеркнуть все предыдущие успехи противника.

Главным направлением удара, нанесенного Кюхлером, были Пулково и Колпино. Именно в этих местах год назад споткнулся фон Лееб, пытаясь захватить Ленинград, и теперь фон Кюхлер намеревался взять реванш.

Сказать, что Пулковская высота подверглась массированному артиллерийскому удару, значит не сказать ничего. Легендарная высота буквально утонула в непрерывных огневых сполохах разрывов немецких снарядов. Казалось, не было метра, куда бы не упал смертоносный гостинец, уничтожавший все живое вокруг в радиусе десяти метров.

От многочисленных мощных разрывов немецких снарядов земля ходила ходуном. Поднятая взрывом почва не успевала оседать вниз, как очередной взрыв вновь подбрасывал её в воздух. Немецкие, чешские и французские крупнокалиберные гаубицы методично перемалывали передовые рубежи советской обороны Пулково.

Схожая картина была и под Колпино. Немецкие осадные батареи нещадно молотили по городку и его легендарному Ижорскому заводу, стремясь разрушить и сравнять с землей все то, что не смогли уничтожить прежде. Свою лепту в обстрел советских позиций внесла самоходная мортира «Тор» калибром 540 миллиметров. Выпущенные этим чудовищным орудием восемь фугасных снарядов полностью превратили находящийся вблизи передней линии обороны Ижорский завод в груду дымящихся руин.

Для того чтобы эта установка могла бить с расстояния в десять километров, были применены специальные облегченные снаряды, но и от них последствия обстрела были ужасными. После каждого взрыва в земле оставались огромные воронки до трех-четырех метров глубиной и шести-семи в диаметре.

Около двух часов продолжался обстрел советских позиций, после чего немецкие войска перешли в наступление. Главной ударной силой противника были танки T-IV с 75-миллиметровым орудием, но, к огромной досаде Кюхлера, их было мало. А без мощного бронированного кулака было трудно рассчитывать на быстрый прорыв обороны противника.

К тому же русские отказались от прежнего, вытянутого в тонкую линию, рубежа противотанковой обороны. Теперь немецким танкам противостояла компактная оборона, состоявшая из передних и отсечных рубежей. Мощный артобстрел русских позиций, конечно, нанес им определенный урон, но в целом хорошо замаскированные противотанковые батареи остались грозной силой, способной если не остановить наступление врага, то нанести ему серьезный урон.

Когда танки вместе с пехотой пошли в атаку, искромсанные и исковерканные траншеи русской обороны встретили их огнем. Там, где по понятиям немцев ничего не могло быть в принципе, вдруг оживали пулеметные расчеты. То там, то сям раздавались автоматные очереди или скороговоркой заговорили скорострельные винтовки. По мере приближения танков противника обозначили свое присутствие противотанковые орудия, и все это говорило о том, что быстрой прогулки у немецких солдат сегодня не получится.

Будь в распоряжении немцев не два потрепанных батальона танков и бронемашин, а полноценный танковый полк с артподдержкой в придачу, возможно, они бы смогли в этот день прорвать оборону противника и выйти туда, куда им было положено выйти согласно планам наступления. Однако они атаковали тем, что было, и потому не смогли выполнить задачу дня.

С первых минут наступления выяснилось, что немецкие соединения были плохо подготовлены к штурму русских позиций. Оборона противника оказалась более разветвленной и глубокой, чем предполагалось ранее.

Неприятным сюрпризом для немцев стало минное поле, на которое наскочил танковый взвод лейтенанта Рихтера, наступавший на левом фланге. Сразу три машины были выведены из строя, а остальные спешно обходили это опасное место. Во время выполнения этого маневра два танка получили повреждения и встали, так и не дойдя до переднего края русской обороны, пораженные огнем противотанковых батарей, чудом уцелевших во время немецкой артподготовки.

Примерно такие же потери понесла рота капитана Крауха, наступавшая в центре. Перекатив через полуразрушенные русские окопы, немецкие танкисты смело двинулись вперед, посчитав дело сделанным, но это оказалось не совсем так. Засевшие в окопах советские солдаты при помощи пулеметно-автоматного огня сделали все, чтобы как можно дольше задержать и отбросить идущие вслед за танками наступающие цепи вражеской пехоты.

Очень сильно в отражении атаки врага помогала засевшим в окопах пехотинцам советская артиллерия. Упорно молчавшая во время артобстрела, она потом сумела быстро создать заградительный заслон перед атакующими порядками немцев, благо артиллерийские корректировщики уцелели вместе со своими аппаратами связи.

Конечно, всего этого оказалось недостаточно, чтобы полностью сорвать атаку солдат, привыкших побеждать благодаря хорошей выучке и сплоченности. Оборона противника была прорвана, немецкие пехотинцы заняли завод, а точнее, то, что от него осталось. Об одержанном успехе немедленно доложили наверх, но, как оказалось, радость была преждевременна. Не прошло и получаса, как противник предпринял мощную контратаку, и немцы были вынуждены отойти на исходные позиции.

Развернулась ожесточенная схватка, за время которой руины завода и прилегающая к нему территория по нескольку раз переходили из рук в руки. К концу дня линия противостояния пролегала по северной окраине завода, который оказался в руках немцев, но все дальнейшие попытки продвинуться в глубину советской обороны окончились провалом. Ушедшие в прорыв немецкие танки наткнулись на позицию зенитных орудий, которые в клочья разнесли пять машин. Столько же подбили стоявшие в засаде советские Т-34, и, получив столь яростный отпор, танки капитана Крауха поспешили ретироваться.

С неменьшей силой и упорством развернулась борьба в районе Пулкова. По своему накалу и кровопролитию она не уступала боям под Колпино, однако ни массированный артиллерийский удар с участием «Карла» с его калибром 600 миллиметров, ни налет пикирующих бомбардировщиков, ни моторизованные подразделения гренадерского полка дивизии «Великая Германия», успевшие прибыть под Ленинград, не смогли сломить сопротивление советских солдат. Благодаря быстрой маневренности и слаженным действиям, с началом артобстрела они без потерь отошли на вторую линию обороны, и весь могучий удар противника пропал даром.

Когда же ценой огромных потерь немцы смогли прорвать передовую оборону и попытались продвинуться вперед, то попали под фланговый удар танковой бригады, состоявшей из танков КВ и Т-34. Их атака была столь неожиданна и сильна, что гренадеры были вынуждены отступить, чтобы не быть уничтоженными огнем русских танков или раздавленными их гусеницами.

В этот день немцы трижды атаковали под Пулковом, но ни взять высоты, ни прорвать оборону советских войск им не удалось. Всего, чего они достигли ценой серьезных потерь – это захват передовой линии советских траншей. Общее продвижение немецких войск как под Пулковом, так под Колпино не превышало одного-двух, максимум трех километров, которые в докладе Кюхлера Гитлеру чудесным образом превратился в пять-шесть километров.

Впрочем, эта лукавая метаморфоза мало помогла фельдмаршалу в защите от гнева фюрера.

– Вы бездарно топчетесь на одном месте, Кюхлер! – негодовал Гитлер. – У вас такие возможности разнести оборону русских в пух и прах, выйти к Неве, а вы непонятным образом не можете использовать свои козыри. Наступать, наступать и ещё раз наступать, так и передайте своим генералам!

– Но большевики оказывают упорное сопротивление, мой фюрер. Несмотря на голод и лишения, они смогли создать крепкую оборону, которая мало в чем уступает укреплениям Вердена. Нам приходится с боем отбивать у них каждый метр этого лабиринта траншей и окопов. Кроме того, русские смогли сохранить производство тяжелых танков КВ в Петербурге и отправляют их на передовую прямо из цехов заводов… – стал оправдываться Кюхлер, но Гитлер хорошо знал цену этих слов.

– Если этот танковый завод стоит у вас как кость в горле, уничтожьте его. Артиллерии для этого у вас в избытке, – угрожающе рыкнул в трубку фюрер, – а против русских танков, что намяли вам бока, бросьте самоходную артиллерию полицейской дивизии СС. Они отлично справились со средними танками русских, отражая их наступление, справятся и с тяжелыми машинами. Как показал опыт недавних боев под Ржевом, самоходные орудия отлично сражаются и с Т-34, и с КВ.

– Переброска танкового полка дивизии СС серьезно ослабит нашу оборону в «бутылочном горле», – заикнулся Кюхлер, чем вызвал новую волну раздражения со стороны фюрера.

– Надо уметь рисковать ради победы! Снимите полк дивизии СС и замените его венграми, испанцами, бельгийцами. Их у вас там полным-полно! Чего жалеть жизни этих дармоедов, когда на кону стоит взятие Петербурга! Этот гангренозный очаг большевистской заразы на нашем теле!

Кюхлер вновь захотел заикнуться относительно финнов, но интуитивно почувствовал, что эту больную мозоль сейчас лучше не тревожить.

– Ударьте по ним как следует! Ударьте, и этот ваш русский Верден рухнет как колосс на глиняных ногах! – напутствовал фельдмаршала Гитлер, и, получив столь возбуждающий ментальный заряд, тот стал действовать.

В тот же вечер перед генералом Мортинеком была поставлена задача огнем осадной артиллерии уничтожить Кировский завод, выпускавший тяжелые танки. Одновременно с этим был отдан приказ полицейской дивизии СС отправить под Колпино два батальона самоходок, получив взамен два полка из венгерской дивизии.

Следуя приказу фюрера, Кюхлер также произвел замену части соединений 170-й пехотной дивизии, прикрывавших подступы к Мге, хорватской бригадой и одним венгерским полком. Одновременно с этим Кюхлер отправил в район Арбузова и Анненского испанскую дивизию генерала Эмилио Эстебана.

Свои действия Кюхлер объяснил начальнику штаба генералу Хассе следующим образом:

– В таком серьезном наступлении от этих союзников мало толку, но вот в обороне они стоят хорошо. Цепко, дерутся как черти…

И тот с ним согласился, благо наступление русских на Любань позволило немцам узнать сильные и слабые стороны своих союзников.

Оба генерала искренне надеялись, что проведенная рокировка не приведет к ухудшению общего положения на фронте, но судьба сулила им иное.

У Константина Рокоссовского не было тайного агента в штабе Кюхлера, что позволял хоть краем глаза заглянуть в планы противника. Не было разведгруппы в тылу врага или партизан, которые сообщили бы в штаб фронта о перемещении войск противника. Не было даже подпольщиков, что случайно могли услышать болтовню немецких солдат или офицеров и с риском для жизни передать важные сведения своим.

Единственное, что было в распоряжении молодого генерала – это его талант полководца и мастерство военачальника, выделявшее его из общей когорты сталинских генералов. С самого начала подготовки операции он настаивал на нанесении удара по врагу в районе Невской Дубровки. В разговорах со Ставкой, Мерецковым и Говоровым Рокоссовский постоянно возвращался к этому вопросу. Доказывал, убеждал, а когда вопрос был решен положительно, торопил командующего Ленинградским фронтом Говорова с началом нанесения удара.

Чутье полководца подсказывало ему, что с нанесением удара нужно торопиться, что враг может опередить его, и тогда все усилия, направленные на прорыв блокады, пойдут прахом.

Когда стало известно, что немецкие войска начали штурм укреплений Ленинграда, Константину Константиновичу стоило огромных трудов уговорить генерала Говорова в столь непростой обстановке не отказываться от активных действий в районе Невской Дубровки. Вместо двух стрелковых дивизий, в срочном порядке переброшенных на защиту Пулково и Колпино, Рокоссовский предложил использовать для десантирования через Неву войска с Карельского участка обороны Ленинграда.

Столь непростое и довольно рискованное предложение не нашло полного одобрения со стороны начштаба фронта и ряда членов Военного совета, и только прямое обращение к Жданову как представителя Ставки позволило Рокоссовскому продавить это решение. Генерал действовал решительно и напористо и, как потом выяснилось, опередил противника на несколько часов.

Снятые фельдмаршалом Кюхлером войска ещё только подходили к Пулково, а испанцы только-только начали обустраиваться в переданных им участках немецкой обороны, когда ленинградцы приступили к переправе через Неву.

Первыми ударили по занятому врагом берегу гаубицы и полевые орудия, затем к ним присоединились минометы, а в самом конце обстрела – «катюши». Учитывая сложную обстановку в районе Пулково и дефицит снарядов, Говоров мог бы уменьшить число ранее обещанных орудийных стволов или сократить время артобстрела, но Леонид Александрович не отступил от первоначального плана. Так же как Рокоссовский, он отлично понимал важность этого удара, который мог привести к прорыву блокады Ленинграда.

Чтобы помешать врагу вести прицельный огонь по переправляющимся войскам, решено было поставить дымовую завесу. К огромной радости отцов-командиров все прошло удачно, и подхваченная легким дуновением ветерка молочная стена дыма, медленно и неторопливо преодолев водную преграду на своем пути, стала наползать на противоположный берег.

Ограниченная видимость серьезно мешала обеим сторонам: засевшим в окопах испанцам – защищаться, а советским солдатам – атаковать их. Однако желание победить, прорвать кольцо вражеской блокады у солдат 20-й стрелковой дивизии было очень высоким, благодаря работе с личным составом политработников. Многие из тех, кто на плотах и лодках переправлялся через Неву, в прошлом году уже побывали на том берегу реки. Никто лучше них не знал этот обильно политый кровью и исковерканный минами и снарядами пятачок невской земли.

Горько и обидно было покидать его им ввиду невозможности удержания, и вот настало время рассчитаться с врагом за смерть и кровь своих павших товарищей. И пусть сейчас им противостояли не немцы, а испанцы – это не имело значения. На левом берегу Невы находился враг, и его нужно было уничтожить.

С этим настроем они переправились через Неву. С громким криком «ура!» смело бросились в атаку навстречу летящим пулям и стали громить застигнутого врасплох противника. Испанцев очень впечатлил удар гвардейских минометов. Храбрые от природы, они впервые в жизни ощутили животный страх перед «сталинскими органами», о которых так много говорили и которых так сильно боялись.

Залп реактивных снарядов, словно чудовищная гребенка, прошелся по позициям франкистов, уничтожая и разрушая все на своем пути. Стоит ли удивляться, что после этого знакомства у многих испанских союзников фюрера долго тряслись руки и были мокрые спины.

Внезапность удара, мощный артиллерийский обстрел, а также поддержка с воздуха штурмовиками и пикирующими бомбардировщиками, полная неподготовленность врага к ведению оборонительных действий сыграли свою решающую роль в этом бою. Испанцы храбро сражались на берегу, но сопротивление их было разрозненно, и советские солдаты один за другим быстро подавляли очаги их обороны. Уже к середине дня высадившиеся на восточный берег Невы советские части преодолели первую линию обороны врага и продвинулись вперед на три-четыре километра.

Ободренный успехом, наблюдавший за высадкой десанта комфронта Говоров без раздумья отдал приказ о переброске второй, 7-й стрелковой, дивизии. На этот раз воздушное прикрытие осуществляло звено истребителей, но и этого хватило, чтобы подразделения дивизии переправились на тот берег без серьезных потерь.

Засевшие в Арбузове и городке № 1 испанские батальоны пытались помешать переправе этого подкрепления, ведя пулеметно-минометный огонь по плотам и лодкам, но ответный огонь батарей быстро заставил их замолчать. Верные слову, данному фюреру и каудильо, они попытались контратаковать противника, но из этого ничего не вышло.

Прав был фельдмаршал Кюхлер, когда оценивал наступательные способности своих «голубых» союзников. Они храбро оборонялись, сидя в траншеях и окопах, но вот рукопашные схватки не были их коньком. Всякий раз, когда противники сходились в близком бою, франкисты отступали, неся тяжелые потери.

Будь в распоряжении десанта хотя бы рота танков, они бы смогли далеко отбросить врага от берега и даже перерезать узкоколейку, ведущую к первому рабочему поселку. Однако все, на что они могли надеяться, это на огневую поддержку оставшейся на том берегу артиллерии фронта.

К концу дня противник уже полностью пришел в себя и оказывал яростное сопротивление советским солдатам, пытающимся расширить территорию плацдарма и разорвать блокадное кольцо. Расстояние между десантом и передовыми соединениями 4-го гвардейского корпуса было менее десяти километров, но как трудны и сложны в своем преодолении были эти километры! Венгры, немцы, испанцы стояли насмерть и не хотели отступать.

Наступила ночь, но именно под её покровом произошло событие, которого так ждали много дней и ночей. По прямому приказу Сталина на прорыв было брошено все, что только имел в своем распоряжении командующий фронтом. Гвардейские реактивные минометы, танки отдельной танковой бригады и 374-я стрелковая дивизия смогли сломить отчаянное сопротивление врага, перемолоть его оборону и к утру следующего дня соединиться с десантными дивизиями.

Константину Рокоссовскому очень хотелось самому доложить Верховному Главнокомандующему о прорыве блокады Ленинграда, но он милостиво уступил это право командующему фронтом Мерецкову. Ведь именно под его чутким и умелым руководством войска Волховского фронта прорвали оборону противника и соединились с ленинградцами. Он только помогал, советовал, наставлял и направлял.

Впрочем, вместе со всеми радуясь долгожданной победе, генерал уже думал об ином. В истории войн было много примеров, которые свидетельствовали, что мало одержать победу, надо удержать с таким трудом добытый успех.

Глава XI. Проявление мастерства – 2

Многие маститые ученые историки и специалисты военного дела сломали немало копий, яростно споря между собой о том, мог ли Ганнибал победить Рим после Каннского сражения или нет. Сторонники пунийца твердо стояли на том, что такой шанс у него был, если бы он внял советам своего родственника Магарбала, призывавшего полководца идти на Рим сразу после победы под Каннами. Послушайся он своего начальника конницы, и у него был бы шанс ворваться в охваченный паникой город на плечах отступавших солдат, но этого не случилось, и в конечном итоге Ганнибал проиграл войну.

К счастью для Ленинграда и Волховского фронта, у них был свой Магарбал, роль которого с блеском сыграл генерал Рокоссовский. Он не дал Мерецкову ни одного часа понежиться на лаврах победителя в тот знаменательный сентябрьский день. Ещё не утихли радостные доклады и поздравления, ещё составлялись победные реляции и заодно списки отличившихся, а Рокоссовский уже требовал действий для укрепления и расширения пробитого коридора.

Именно благодаря его настойчивости подразделения 4-го гвардейского корпуса и влившиеся в него дивизии ленинградцев без всякой раскачки продолжили наступление на 1-й городок и Арбузово.

Позднее геббельсовская пропаганда на все лады будет расхваливать, как славные союзники Германии испанцы, провозгласив свой боевой клич «Бог, родина, король», не позволили большевикам продвинуться дальше городка № 1. Доля правды в этом рассказе, безусловно, присутствовала.

Линия противостояния противников действительно пролегла по окраине городка, но захлебывавшиеся от пафоса дикторы не могли знать, что наступление советских войск на этом направлении было второстепенным. Рокоссовскому важно было блокировать зажатого между Невой и Синявинским болотом противника, сковать его активность, и только.

Свой главный удар 4-й гвардейский корпус наносил по направлению на Арбузово, который прикрывали венгры. Возможно, солдаты адмирала Хорти также издавали боевые кличи во славу регента и великой Хунгарии, но противостоять натиску танков Т-34 они не смогли. К тому же наступательные действия советских войск были поддержаны штурмовой авиацией, удары которой окончательно сломили сопротивление мадьяров, и они в беспорядке отошли к поселку Анненскому.

Действия советских войск на южном фасе образовавшегося котла опережали противника на шаг, а иногда и на два. Потерпев поражение и оставив позиции, венгры ещё только перегруппировывали свои потрепанные соединения для нанесения контрудара по противнику, как снова попали под его сокрушающий удар. Преследуя отходящего неприятеля, советские войска ворвались в Анненское, где завязалась яростная борьба. Венгры дрались отчаянно за каждый дом, за каждую улицу, но красноармейцы смогли сломить их сопротивление.

Тех, кто не хотел сдаваться, уничтожали при помощи танков, пулеметов и связок гранат, брошенных в окна или подвалы домов, превращенных врагом в опорные пункты обороны.

От полного разгрома венгров спасли развернутые с полдороги на Пулково и Колпино подразделения полицейской дивизии СС. Благодаря их огневой поддержке, венгры смогли перебраться по мосту на южную сторону реки Мойки, ставшей разделительной чертой этого боя.

В эти дни венгерским подразделениям катастрофически не везло. Союзники их союзников постоянно подставляли солдат адмирала Хорти. Сначала испанцы не успели полностью занять оборонительные позиции на левом берегу Невы в районе Московской Дубровки, и советские войска прорвали кольцо блокады. Затем хорваты не выдержали натиска советских войск, наступающих на Мгу, в результате чего над левым флангом венгров нависла угроза разгрома и окружения.

К чести балканских союзников фюрера под командованием бригадного генерала Тужмана, необходимо сказать, что удар подразделений 2-й ударной армии пришелся в стык хорватских и венгерских позиций. Рота танков отдельной танковой бригады смогла быстро прорвать оборону хорватов южнее Келколово и, перерезав железную дорогу, идущую на юг, двинулась вдоль неё на Мгу. Известие о прорыве русских танков вызвало в стане хорватов такую же панику, что часто возникала в советских фронтовых тылах горьким летом сорок первого года. Число прорвавшихся танков возрастало подобно снежному кому, и хорваты были побеждены не столько силой оружия, сколько силой слова.

Напуганные солдаты Тужмана хотели только одного: как можно скорее оказаться по ту сторону реки Мги, полностью позабыв о своих соседях – венграх. Руководивший этим участком обороны полковник Ракоци узнал о том, что его левый фланг оголен, когда советские танки с десантом на броне атаковали железнодорожные разъезды Мги.

Для захвата станции и городка сил явно недоставало, но командовавший ротой майор Драгунский не ставил перед собой такой задачи. Он перерезал железнодорожное сообщение с Мгой с запада и юга и занял глухую оборону на стыке этих магистралей.

Очень может быть, что смелый рейд Драгунского закончился бы геройской гибелью храбрецов. К сожалению, очень часто вырвавшиеся вперед танковые подразделения не получали вовремя поддержки и гибли, но только не на этот раз. Генерал Орел внимательно следил за действиями своих подопечных, и едва Драгунский сообщил ему по радио о своем успехе, как он немедленно доложил об этом Рокоссовскому.

Осунувшийся от постоянного недосыпания последних дней, Константин Константинович без всякого раздумья ввел в прорыв новые силы, и оборона противника была окончательно расколота. Шесть часов танкисты майора Драгунского вместе с пехотой героически держали оборону до подхода главных сил. Сначала они отбили атаку венгров. Затем не пропустили рвущихся со стороны моста через Мгу немецкую пехоту и, наконец, отразили натиск хорватов, которых под угрозой смерти гнали в бой собственные офицеры. Во время отражения последней атаки противника танкисты полностью истратили запас снарядов и потому встречали атакующего врага сначала пулеметными очередями, а затем просто давили гусеницами своих танков.

Подход подкрепления был как нельзя вовремя. Промедли командование хотя бы не только на день, но на несколько часов, и неизвестно, чем закончилось бы сражение за Мгу. Возможно, венгры при поддержке немцев смогли бы восстановить оборону, но этого не случилось. Рота капитана Клестова захватила подступы к мосту через реку Мгу, и, чтобы не допустить его захват, противник был вынужден взорвать его. После этого оборона противника посыпалась как карточный домик. Зажатый с двух сторон, полковник Ракоци покинул станцию Мга, отведя свои подразделения на четыре километра к югу, заняв промежуток между станциями Сиголово и Сологубовка.

С отступлением венгров были вынуждены оставить свои позиции в Михайловском подразделения 223-й пехотной дивизии вермахта, на которых оказывали сильное давление со стороны поселка Мишкино сразу две советские дивизии.

Бегство хорватов предрешило судьбу Келколово. Станция с её сильными оборонительными рубежами была взята за несколько часов, и как потом немцы ни пытались выправить положение, все было безуспешно. Перешедшие Мойку советские дивизии взяли Мусталово, и полковнику фон дер Гольцу стоило огромных трудов удержать небольшой промежуток между реками Мойкой и Мгой.

Все дни первой половины сентября проходили под знаком отчаянных попыток соединений 18-й армии вермахта прорвать оборону Ленинградского фронта в районе Колпино. Ценой огромных потерь немцы буквально прогрызали оборонительные позиции советских войск в этом районе, но продвинуться дальше не смогли из-за непрерывных контратак противника.

Говоря Гитлеру о русском Вердене, фельдмаршал Кюхлер не кривил душой. За время сидения в обороне ленинградцы создали свой маленький Верден, который немцы так и не смогли сокрушить. Продвижение вперед исчислялось не привычными для войск вермахта десятками километров, а сотнями метров. Все, чего они смогли добиться на Колпиновском направлении, это взять Ям-Ижору, малую часть Колпино, но к мостам через Ижору и к Неве они так и не вышли.

Что касается Пулковского направления, то здесь успехи были прямо противоположны приложенным усилиям. Обрушив на советские позиции массу крупнокалиберных снарядов, немцы смогли продвинуться вперед на несколько десятков метров, так и не сумев прорвать главную линию обороны противника.

Особенно кровопролитными были бои за Пулковские высоты. За два дня ожесточенных боев немцы смогли овладеть одной из них, но главная высота по-прежнему осталась для них неприступной. Главной причиной неудач противника было не только личное мужество защитников Ленинграда, но и умелые действия командующего войсками фронта. Говоров грамотно использовал тактику самих же немцев, которые с началом артподготовки отводили живую силу с передней линии обороны и быстро возвращали её на место с началом атаки.

Собранные для прорыва русской обороны тяжелые орудия тупо били по пустому пространству, а когда немецкие роты шли в атаку, их встречало ожесточенное сопротивление. Особенно эффективны были танки, вкопанные в землю и представлявшие собой маленькие подвижные доты.

В контрбатарейной борьбе, что развернулась между советскими артиллеристами и фашистами, успехи имели обе стороны, но больший урон противнику нанесла авиация.

Благодаря сведениям, полученным от взятого в плен до начала наступления немецкого офицера, советскому командованию было известно место базирования одного из двух «Карлов», отправленных Гитлером под Ленинград. Ночью эскадрилья бомбардировщиков Ил-4 нанесла удар по логову врага, но самоходных мортир там не оказалось.

По личному приказу фюрера их местонахождение постоянно менялось, и майор Магель знал только одно из этих мест, но при всем этом труд летчиков не пропал даром. Под удар их бомб попал склад снарядов для гигантских немецких мортир. Именно его взрыв был зафиксирован экипажами самолетов и отражен в рапортах как уничтожение цели, что оказалось не столь далеко от истины. Лишенные боеприпасов, огромные мортиры превратились в груду бесполезного металла, и обрадованный фельдмаршал поспешил отправить их в глубокий тыл от греха подальше.

– Лучше бы вместо этих монстров фюрер прислал батарею стопятидесятипятимиллиметровых гаубиц. От них было бы больше толку, – ворчал Кюхлер, считавший 600-миллиметровые орудия глупой и бесполезной затеей, и с его мнением было согласно подавляющее число военачальников.

Фельдмаршал с легким сердцем пережил уход «Карлов», но когда начальник штаба сообщил ему об уничтожении батареи 210-миллиметровых гаубиц, Кюхлер пришел в негодование. Без малейшего колебания он приказал отдать под суд командира зенитного подразделения, прикрывавшего гаубичную батарею, а вместе с ним и начальника воздушного наблюдения, чьи посты проморгали появление самолетов противника. Разбирательство было быстрым, но никто из подсудимых не был расстрелян, а только лишился должностей. Причиной столь мягкого приговора было то обстоятельство, что месторасположение батареи атаковали тихоходные бипланы По-2. За год войны они преподнесли немцам немало неприятных сюрпризов, нанося точечные бомбовые удары по расположению их частей в тылу и на передовой в ночное время. Наведенные на расположение гаубичной батареи партизанами, летчики удачно её атаковали, хоть не намного, но сократив число вражеских орудий, терзавших Ленинград.

Однако не только ударами по вражеским батареям отличились в эти дни советские летчики. Их главной заслугой было то, что они прочно закрыли небо над Ижорским пятачком на все время боев. С раннего утра истребители уже висели в воздухе, не давая возможности немецким бомбардировщикам наносить прицельные удары по советским позициям. Штурмовики вылетали по первому требованию пехоты для отражения натиска противника, а пикирующие бомбардировщики отважно наносили удары по местам предполагаемого скопления противника и по расположению осадных батарей.

В этой непрекращающейся схватке в воздухе принимала участие авиация как Ленинградского, так и Волховского фронта. Подставив плечо в трудную минуту своему соседу, летчики 14-й воздушной армии, сражаясь с врагом в воздухе, вносили свой вклад в общее дело победы над врагом. Очень часто волховцы взлетали с фронтовых аэродромов по заявкам ленинградцев, чтобы полностью прикрыть Ижорское направление от ударов фашистских стервятников. Таково было требование представителя Ставки, хорошо понимавшего, где в этот момент решалась судьба всего сражения за Ленинград.

Потом, пытаясь оправдать неудачу сентябрьского наступления, Кюхлер будет говорить, что ему не хватило двух дней, чтобы полностью расшатать и прорвать оборону противника. Каждый день к нему подходило подкрепление в виде крымского корпуса Фреттера-Пико, а также новые батареи осадной артиллерии. Возможно, что фельдмаршал был прав, давая такую оценку обстановки, но прорыв блокады в районе Синявинского выступа не позволил ему осуществить задуманное. Чтобы не допустить развала фронта, Кюхлер был вынужден прекратить атаки и перебросить часть сил против наступающих соединений Волховского фронта, чтобы становить их.

Однако не стоило считать, что, начиная штурм Ленинграда, фельдмаршал Кюхлер всего лишь слепо выполнял приказы Гитлера. Принимая решение о переброске части войск под Колпино и Пулково, он твердо рассчитывал на то, что в скором времени получит помощь со стороны финских войск, блокировавших Ленинград с севера. Об этом ему доверительно сообщил Гальдер, подняв фельдмаршала с постели в два часа ночи.

Чего стоило Гитлеру добиться от несговорчивого шведа согласия на начало наступления против русских, так и осталось тайной. Возможно, рейхсканцлер пообещал Маннергейму увеличить границы Финляндии на восток от Ладожского озера, отдав финнам всю Архангельскую область вместе с Вологдой, и тем самым реализовать давнюю мечту финских националистов о «Великой Финляндии» от моря до моря.

Очень может быть, что на фельдмаршала Маннергейма надавили высокие люди из правительства Финляндии. Соблазненные возможностью получения у Берлина большого долгосрочного займа под малые проценты, они принялись яростно давить на тайные рычаги финского государства.

Не исключено, что в этом решении не последнюю роль сыграла передача финнам батареи 211-миллиметровых полевых мортир, что поступили в Суоми незадолго до начала боевых действий под Ленинградом. Это был хороший приварок к уже имевшейся у Финляндии тяжелой артиллерии. В неё входили восемь 305-миллиметровых стволов, снятых французами с линкора «Император Александр III» и отправленных в Финляндию осенью 1939 года, когда между двумя государствами были доверительные отношения короля и вассала. Тогда вместе с ними в Котко прибыли семь 152-миллиметровых дальнобойных британских орудий, из которых финны намеревались обстреливать Кронштадт и Ленинград.

Помимо этой артиллерии в распоряжении финнов имелась железнодорожная батарея, состоявшая из двух советских 180-миллиметровых орудий, захваченных в августе прошлого года на Карельском перешейке, а также два орудия того же калибра, что достались финнам в сильно поврежденном состоянии после оставления советскими войсками базы на полуострове Ханко.

Финские оружейные кудесники заверяли маршала, что в самом скором времени они исправят повреждения и орудия войдут в строй, но эти благословенные времена так и не наступили.

Собранные в единый кулак, эти тяжелые орудия могли вызвать у Маннергейма желание проверить на прочность оборону русским: чем черт не шутит, пока бог спит. Может, тяжелая финская артиллерия вскроет линию Сталина, как в свое время русские орудия пробили линию Маннергейма и тогда можно будет на законных основаниях переименовывать Петербург в Неваллинну.

Скорее всего, собранные все вместе «дары данайцев» сдвинули тяжелый финский камень с места, и Маннергейм связался с Кюхлером по специальной линии. Два фельдмаршала согласовали дату наступления финских войск, которое должно было помочь вермахту решить вопрос с Петербургом раз и навсегда.

Местом нанесения своего удара финны выбрали промежуток между Сестрорецком и Белоостровом, где они смогли добиться наибольшего успеха во время своего прошлогоднего наступления. Тогда финским солдатам удалось захватить русский дот «Миллионник», но дальше этого дело не пошло. Соседние доты своим фланкирующим огнем не позволяли финской пехоте продвинуться ни на шаг вперед, раз за разом нещадно опустошая ряды атакующих цепей, приводя в уныние отцов-командиров.

Полевые орудия финнов не могли привести к молчанию бетонные доты Карельского укрепрайона, а к потере тысячи-другой своих солдат маршал Маннергейм не был готов. По этой причине бравая армия Суоми прочно застряла на всем протяжении северного отрезка линии Сталина, споткнувшись о её бастионы подобно паруснику, напоровшемуся на риф в штормовую погоду.

Сложности с тяжелой артиллерией для финнов были прекрасным поводом для того, чтобы сидеть и ничего не делать, спокойно ожидая, когда старший партнер сделает за них основную работу. На все упреки Гитлера Маннергейм отвечал, что штурм линии Сталина может привести к невосполнимым потерям для финской армии. И что одно присутствие финских солдат на Карельском перешейке есть конкретная поддержка в блокаде Ленинграда и помогает немцам душить петлей голода миллионы советских людей, невзирая на их пол и возраст.

Чтобы у Берлина совсем не было возможностей упрекать Хельсинки в неисполнении своих союзнических обязательств, летом 1942 года финны активизировали свою боевую деятельность на Ладожском озере. Это было им по силам, но предпринятая ими попытка установления контроля над ладожскими островами закончились неудачей. Советские моряки на голову разбили десанты непрошеных гостей, и финны вновь впали в «разумную» спячку.

Дав согласие начать наступление на «линию Сталина», Маннергейм изначально собирался действовать по принципу «повезет – не повезет». Он был готов предпринять попытку штурма советской обороны, но не собирался ради достижения победы жертвовать всем, что имелось в его распоряжении. Уроки Зимней войны и неудачного осеннего наступления на Карельский укрепрайон хорошо были усвоены финским главнокомандующим.

Для прорыва укреплений Белоострова был создан ударный кулак, в который входили все тяжелые орудия, полученные от немцев, а также танковая рота, состоящая из трофейных советских танков Т-26 и Т-28. По непонятным причинам весной 1940 года советская сторона не потребовала у финнов их возврата, и теперь это оружие было повернуто против своего бывшего хозяина.

Командование штурмовыми батальонами было поручено полковнику Макарайнену, хорошо показавшему себя в боевых действиях против Красной Армии в Восточной Карелии. По результатам Зимней войны он лишился своей усадьбы и прилегающих к ней земель и по этой причине пылал к русским самыми «нежными» чувствами. Узнав о готовящемся наступлении, он с радостью согласился на предложение Маннергейма возглавить ударную группу войск, искренне поблагодарив маршала за оказанную ему честь. Подобно молодому любовнику, что ждет встречи с ненаглядной красавицей, он с нетерпением ждал начала артподготовки, которая продлилась около часа.

Стремясь отвлечь внимание советского командования от Белоострова, сначала финны предприняли отвлекающий маневр. За день до наступления в этом месте они имитировали начало наступления своих войск под Лемболово. Два часа финская артиллерия утюжила переднюю линию обороны советских войск, а затем предприняла попытку разведки боем при поддержке танков.

Танки являлись переделанными британскими «Викерсами», вооруженными 45-миллиметровой пушкой и с боковыми бронированными экранами. Подобные чудеса финской оборонительной промышленности не шли ни в какое сравнение с советскими и немецкими танками. Они горели как свечки от попаданий 76-миллиметровых противотанковых орудий, но своим присутствием должны были создать у противника иллюзию финского наступления, начавшегося на этом участке обороны.

Стоит ли говорить, что прорыв советской обороны финскими танковыми подразделениями под Лемболово не удался. Но зато дал возможность финским военным говорить друг другу, что они ловко ввели противника в заблуждение накануне решающих действий.

Всю силу своих тяжелых орудий финны обрушили на два дота, находящихся по бокам от захваченного ими «Миллионика», получившего на их картах гордое обозначение «Северный лев». Для полной уверенности в разрушении советских укреплений артобстрел должен был идти не менее двух часов, но финская сторона испытывала нехватку боеприпасов и была вынуждена сократить время обстрела.

Впрочем, штурмовые батальоны Макарайнена пошли в атаку не сразу. Ещё сорок минут после того, как тяжелые орудия прекратили вести огонь, по советской линии обороны били орудия полевой артиллерии с целью максимального разрушения проволочных заграждений, прикрывающих подступы к дотам.

Каждому штурмовому батальону был придан отряд танков, которые состояли в основном из трофейных советских танков Т-26 или Т-28. По злой иронии судьбы отряд, состоявший из легких Т-26, наступал на левый от «Северного льва» дот, получивший серьезные повреждения в результате обстрела из тяжелых орудий. Тогда как правый дот, который штурмовали танки Т-28, имел незначительные разрушения от финского артобстрела. Из-за эскарпа танки, атаковавшие правый дот, были вынуждены его огибать и, совершая этот маневр, вышли прямо под удар батареи противотанковых пушек. Отлично замаскированная, она была хорошо спрятана от глаз земных и воздушных наблюдателей и не получила серьезного урона при недавнем обстреле.

При появлении противника советские артиллеристы не сразу обнаружили свое присутствие. Они терпеливо дождались, пока танки врага развернулись к ним боком, открыли огонь по амбразурам дота, и только тогда ударили по ним.

Стоит ли говорить, что каждый метр перед батареей был заранее выверен и пристрелян, и потому орлы артиллеристы били по врагу, что называется, наверняка. Уже с первых выстрелов они добились попадания по двум вражеским танкам. Один из них сразу встал из-за того, что снаряд угодил в моторное отделение. Броня второго срикошетила угодившую в танк болванку снаряда. Обнаружив присутствие противника, боевая машина остановилась и стала разворачиваться, наводя в сторону батареи свое грозное орудие, но в этот момент в командирскую башню угодил новый снаряд, и в танке начался пожар. Не прошло и минуты, как из машины повалил густой черный дым вперемешку с рыжими языками огня. Экипаж едва успел выпрыгнуть наружу из люков, как раздался оглушительный взрыв и могучий танк завалился набок, как сбитая кегля.

Ещё один танк попытался атаковать батарею ударом в лоб, но на его пути оказались бетонные надолбы, преодолеть которые он не смог. Гусеница тяжелой машины прочно застряла в промежутке между надолбами, и она превратилась в отличную мишень. Пушка калибром 76 миллиметров и два пулемета в дуэли против трех орудий имели определенные шансы, если бы танк имел горизонтальное положение и точно знал, где находится его противник. В противном случае он становился легкой добычей советских артиллеристов, что и случилось в этом бою.

Оставшиеся танки попытались обойти коварные надолбы стороной, но во время этого маневра попали под огонь советского дота, имевшего на своем вооружении 45-миллиметровую пушку. Её выстрелы не принесли атакующим танкам противника большого вреда, но и близких разрывов снарядов хватило для того, чтобы у финнов сдали нервы и они повернули обратно, посчитав свою миссию в этом бою полностью выполненной.

Двигавшийся вместе с танками штурмовой отряд под командованием капитана Силтакуппи попал под заградительный огонь артиллерии и пулеметов прикрывавших дот стрелковых взводов. Действия их были хорошо согласованы и не только не позволили автоматчикам противника приблизиться к советским траншеям на расстояние броска гранаты, но также сорвали попытку саперов заложить заряд динамита под стену дота.

Неудачей закончилась попытка финнов выбить засевших в траншеях советских солдат возле «Северного льва». Обрадованные подходом своих танков, они предприняли вылазку из «Миллионника», но были сразу встречены пулеметными очередями и гранатами. Пытавшийся же поддержать их своим огнем танк Т-26 получил попадание двух бутылок с зажигательной смесью и, объятый пламенем, отступил.

Больше шансов на успех имела атака второго штурмового отряда лейтенанта Тойватена на советский дот, расположенный по левую сторону от «Северного льва». После артобстрела фланкирующие амбразуры дота, державшие проход со стороны «Миллионника», молчали, равно как и два противотанковых орудия, прикрывавших это направление. Прорваться через траншеи с засевшей в них пехотой, под прикрытием пяти танков, для храбрых финнов не составляло большого труда, но не все оказалось так просто. Не успели финские танкисты приблизиться к молчавшему доту, как головная машина командира взвода наскочила на минное поле, прикрывавшее к нему подступы. Пока оставшиеся танки совершали обходной маневр этого опасного места, засевший в траншее расчет ПТР вел огонь по их бортам и моторным отсекам. Одна из выпущенных пуль угодила в бензобак танка, и он моментально вспыхнул, подобно свечке. Охваченная огнем машина прокатилась вперед, а затем раздался мощный взрыв.

Когда поднятая взрывом земля осела, стал виден перевернутый дном вверх многотонный корпус танка, гусеницы которого продолжали с лязгом двигаться. Искореженная башня лежала сорванной чуть в стороне, и ни у кого не было ни малейшего сомнения в мучительной смерти экипажа танка.

Столь жуткая гибель товарищей сильно потрясла экипажи остальных танков, но не поколебала решимости продолжить атаку. Взревев моторами, машины устремились вперед мимо железного остова, в мгновение ока ставшего братской могилой.

Оставшиеся три машины без каких-либо трудностей прорвались через траншеи, занятые советской пехотой. Ни одна брошенная в их сторону граната или зажигательная бутылка не причинила им вреда. Им оставалось только подняться по склону, развернуться и огнем из пушек и пулеметов расчистить путь идущей следом пехоте, однако финских танкистов ждал неприятный сюрприз.

Им оказался хорошо замаскированный дзот, вооруженный 45-миллиметровым орудием. Именно оно с небольшим интервалом поразило два вражеских танка, когда те пытались проехать мимо него. У одного из танков взрывом снаряда повредило трак, и идущую на всем ходу машину развернуло вбок. Второй получил прямое попадание снаряда в основание башни и встал как вкопанный.

Танк не горел, серьезных разрушений у него не было видно, но из люков застывшей машины смог выбраться только залитый кровью механик-водитель. Согнувшись в три погибели, он с трудом сделал несколько шагов и упал на землю. Весь остальной экипаж погиб на месте от осколков, обрушившихся на них смертельным градом.

Встав друг за другом, поврежденные машины представляли собой надежное прикрытие, благодаря которому оставшийся танк мог проскочить опасное место, но экипаж машины проявил разумное благоразумие. Обнаружив присутствие артиллерии противника, танк сделал быстрый разворот и ретировался. Жизнь для финских танкистов оказалась дороже чести и достоинства.

У штурмовых рот была возможность исправить положение, несмотря на неудачный рейд танков. Стрелковое прикрытие дота не смогло бы остановить горячих финских парней полковника Макарайнена, имевших многократное численное превосходство над ними. Но тут в процесс боя вмешался случай, а точнее сказать, решимость гарнизона дота умереть, но не пропустить врага.

В результате артобстрела дот № 17 получил серьезные повреждения своих казематов. Вести огонь в сторону атакующего врага он не мог, но у него уцелела телефонная связь. Благодаря этому уцелевшие защитники дота смогли связаться с артиллеристами и вызвать огонь на себя, чем сорвали атаку противника. Попав под шквальный град мин и снарядов, обрушившихся на них, финские солдаты отступили, а когда попытались вновь атаковать, момент был упущен. К месту прорыва были переброшены резервы, и враг был отброшен.

Обозленный неудачей, полковник Макарайнен ещё дважды бросал свои батальоны в атаку. Артиллеристы тяжелых орудий полностью расстреляли свои боеприпасы по правому доту от «Северного льва», приведя его к молчанию. Полковник ввел в бой все оставшиеся в его распоряжении танки, но успех так и не был достигнут. Поняв, где противник наносит свой главный удар, советское командование организовало прочный противотанковый заслон.

На второй день боев предполагаемое местонахождение батареи тяжелых орудий было подвергнуто бомбардировке с воздуха. Когда же Макарайнен собрался вновь штурмовать советские позиции, по финским позициям был нанесен удар из гвардейских минометов. Обстрел был проведен так удачно, что вместе со своими солдатами пострадал и сам неудержимый Макарайнен. Оглохший и контуженный взрывов реактивного снаряда, он предстал перед Маннергеймом, прибывшим объявить полковнику, что его миссия закончена.

– Мы потеряли за время боев около тысячи человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Финский народ не простит нам таких неоправданных потерь, и я приказываю прекратить наступление, – изрек маршал и отправил отважного полковника на лечение.

Неудача наступления финнов на Карельском перешейке поставила крест на наступательных действиях немцев под Пулково. Спасая положение фронта под Мгой от полного развала, Кюхлер был вынужден прекратить атаки на Ленинград и в срочном порядке стал пытаться восстановить прежнее положение дел в «бутылочном горле». Благодаря энергичным мерам, фельдмаршалу удалось стабилизировать обстановку и удержать важный плацдарм в районе села Мишкино, через который проходила Кировская железная дорога.

К концу первой половины сентября линия фронта временно застыла. Обе стороны нуждались в перегруппировке сил, чтобы затем вновь сойтись в непримиримой схватке не на жизнь, а на смерть. Фюрер не собирался мириться с фактом прорыва русскими кольца блокады Петербурга. Он готовил ответный удар, но и Верховный Главнокомандующий не собирался довольствоваться достигнутым результатом.

Глава XII. На Мгинском направлении

– Здравствуйте, товарищ Рокоссовский, – благостно прогудела трубка в руке Константина Константиновича голосом Верховного Главнокомандующего. – Хочу ещё раз сказать огромное спасибо и поблагодарить вас от себя лично и от советского правительства за долгожданный прорыв вражеской блокады Ленинграда. Одержана очень важная не только военная, но и политическая победа в столь сложный и трудный для всей нашей страны момент.

Говоря так, вождь нисколько не кривил душой. Победные реляции с берегов Невы были лучшими известиями для Верховного Главнокомандующего в эти дни. Положение вокруг Сталинграда продолжало ухудшаться, несмотря на все принимаемые Ставкой меры.

– Спасибо за теплые слова, товарищ Сталин, а также за столь высокую награду моего участия в этом важном деле, – скромно отозвался Рокоссовский. Сразу после прорыва блокады ему по ВЧ позвонил Жданов и поздравил с награждением орденом Ленина и присвоением звания генерал-полковника.

– Ставка очень надеется, что в самое ближайшее время командование Волховского фронта и вы завершите полное освобождение Кировской железной дороги. Мы прекрасно понимаем всю трудность положения войск фронта на данный момент, что они понесли серьезные потери в живой силе и технике, но немцы тоже понесли потери при штурме Ленинграда и, по имеющимся в нашем распоряжении сведениям, ничуть не меньше, чем Волховский фронт. Нельзя дать противнику время на раскачку. Надо попытаться с максимальной пользой использовать сложившееся положение.

– Согласно последним данным разведки, к противнику прибыло свежее пополнение в виде двух моторизованных дивизий пехоты и танковые соединения. Боюсь, что в ближайшее время войска фронта будут заняты не наступлением, а обороной… – честно признался вождю Рокоссовский.

– Насколько мне известно, представитель Ставки генерал-полковник Рокоссовский никогда не был склонен оценивать ситуацию и врага исходя из чисто арифметических показателей. Известно, что у него всегда было свое мнение, как разгромить врага не числом, а умением. Я не прав, Константин Константинович?

Вопрос Сталина, а в особенности то, что он назвал Рокоссовского по имени и отчеству, застал генерала врасплох.

– Вы правы, товарищ Сталин, – произнес Рокоссовский, и, как ни старался, в голосе его проскочила предательская хрипотца.

– Вот и прекрасно. Ставка очень надеется на вас, – удовлетворенно констатировал вождь, полностью уверенный в том, что надавил на нужные струны в душе своего собеседника. – К сожалению, на данный момент мы не можем в полной мере удовлетворить ваши заявки по живой силе и технике, но готовы полностью переподчинить вашим интересам всю авиацию Ленфронта. Конечно, в разумных пределах.

– Я бы попросил добавить и часть крупнокалиберной артиллерии. Она бы нам очень помогла в выполнении задач.

– Крупнокалиберная артиллерия? – с сомнением произнес вождь, но не стал спорить с генералом. – Хорошо, я поговорю с товарищем Говоровым. Что-нибудь ещё?

– Мы бы не отказались от мин и снарядов, товарищ Сталин. Запасы фронта по ним составляют меньше положенной нормы.

– Генерал Мерецков говорил мне об этом. Ставка приняла решение передать вам часть снарядов и мин из тыловых запасов Северо-Западного фронта. Там сейчас нет активных боевых действий, и ради полного снятия блокады Ленинграда мы готовы пойти на такой шаг, – вождь специально интонацией подчеркнул этот факт. – Кроме мин и снарядов, в распоряжение Волховского фронта передается танковая бригада полковника Тараканова. Тяжелых танков в её составе, к сожалению, нет, но большую часть машин бригады составляют танки Т-34 и «Матильды». Для восполнения потерь фронта в живой силе Ставка направляет десять тысяч вооруженного пополнения и противотанковые ружья. Думаю, этого хватит, чтобы выполнить поставленную Ставкой задачу.

В разговоре возникла напряженная пауза. Рокоссовский прекрасно понимал, что с выделенными средствами фронту будет очень сложно полностью освободить Ленинград от тисков вражеской блокады, но не смог противостоять ментальному напору своего собеседника на том конце телефонного провода.

– Мы сделаем все возможное, товарищ Сталин, – твердо чеканя слова, ответил генерал, чем сильно обрадовал вождя.

– Я очень рад это слышать, товарищ Рокоссовский. После столь мастерски проведенного начала операции мы рассчитываем на такое же успешное её завершение. Жму вашу руку и желаю всего хорошего.

Разговор с вождем закончился, но подобно камню, брошенному в воду, породил другой, что состоялся между Рокоссовским и командующим войсками Волховского фронта Мерецковым, присутствовавшим при его разговоре со Сталиным.

Кроме Рокоссовского в комнате находились его помощники, генералы Казаков и Малинин, а также начштаба фронта генерал Стельмах и армкомиссар Запорожец. Желая как можно быстрее определиться с дальнейшими действиями, Рокоссовский специально собрал их всех для разговора.

– Ставка требует от нас как можно скорее взять под полный контроль Кировскую железную дорогу. Открыть прямое сообщение с Ленинградом и не допустить соединения главных сил противника со шлиссельбургской группировкой. Предлагают начать наступление на противника без долгой раскачки и обещают помочь авиацией и боеприпасами для артиллерии, – Рокоссовский вкратце пересказал собравшимся военным разговор со Сталиным. – Какие будут предложения, товарищи?

– Какие тут могут быть предложения? – искренне удивился Запорожец, получивший за прорыв блокады орден Красного Знамени. – Приказ получен, и нам нужно как можно скорее приступить к его выполнению.

Армкомиссар требовательно посмотрел на генералов, но на его призыв откликнулся только Стельмах.

– Соединения 2-й ударной армии смогут начать наступление в районе устья реки Войтоловки не позднее вечера завтрашнего дня. Нанося удар вдоль железнодорожного полотна, они будут создавать угрозу флангу немецкой группировки, наступающей на Анненское… – начштаба собрался дальше развить свою мысль, но генерал Малинин не дал ему такой возможности.

– Боюсь, что с наступление на противника в этом направлении мы опоздали. Согласно последним сообщениям воздушной и наземной разведки противник перебросил в район Мги войска, снятые из-под Пулково и Ижоры и со дня на день сам начнет наступление с целью захвата Мги. В этой ситуации мы в лучшем случае нарвемся на крепкий наступательный кулак немцев и во встречном бою растратим свои последние силы. В худшем подставимся под удар противника и будем вынуждены отступить, со всеми вытекающими последствиями.

– Значит, вы отказываетесь наступать? – полыхнул негодованием член Военного совета, но Малинин нисколько не убоялся его гнева.

– Я считаю, что в данный момент нам следует временно перейти к обороне. Встретить наступление противника на заранее подготовленных позициях, измотать его боем, а затем самим перейти в наступление.

– А если вы ошибаетесь и отказ от наступления сыграет на руку противнику, что тогда? Вдруг все сведения, на которых вы строите свои расчеты, – это хорошо организованная дезинформация немецкой разведки? Вы понимаете всю ответственность своего предложения, товарищ генерал? – Запорожец говорил это, смотря на Малинина, но все хорошо понимали, что слова его были обращены к Рокоссовскому.

– Предлагая временно отказаться от наступления, – Малинин сделал специальный акцент на слово временно, – мы основываемся не только на сведениях, полученных от разведки. О том, что к Кюхлеру прибыло свежее пополнение, говорят показания пленных, которых трудно заподозрить в сговоре, товарищ армейский комиссар. Нашими радистами замечено появление в районе Сологубовки новых радиостанций противника, чьи позывные схожи с позывными 30-го корпуса генерала Фреттер-Пико. Есть сообщения подпольщиков и партизан, подтверждающие прибытие под Ленинград новых дивизий противника.

Словно опытный игрок, Малинин открывал перед членом Военного совета одну карту за другой, и у того не было козырей, чтобы побить их. Он с надеждой посмотрел на Стельмаха и Мерецкова, но генералы ничем не могли ему помочь. У них не было весомых аргументов против приведенных Малининым фактов.

Оба не понаслышке знали, как быстро немцы могут перебрасывать свои войска на дальние расстояния, а в том, что мало кто из соединений 2-й ударной армии имеет навыки встречного боя, не сомневался никто. Единственное, что можно было оспорить в словах генерала Малинина – это направление ударов противника, но ни у одного из генералов не было такого желания. За все время общения с генералом Рокоссовским и его командой они могли не один раз убедиться в грамотности и правильности их суждений и предложений.

Возможно, именно это, вопреки прежним намерениям, заставило командующего фронтом принять сторону помощника Рокоссовского, что окончательно добило комиссара Запорожца.

– Смогут ли наши войска, держащие оборону под Мгой, отразить удары противника? – спросил Мерецков как о свершившемся действии. – Что, если так случится, что наши войска не выдержат натиска немцев и оставят Мгу?

В словах Мерецкова сквозила такая озабоченность, что присутствующие генералы понимали, что, говоря о потере Мги, он боялся потерять и Синявино.

– Один раз мы уже сумели силой заслонов остановить противника у озера Синявинское, думаю, сможем остановить его и сейчас, – успокоил командующего генерал Казаков, курировавший всю противотанковую артиллерию фронта. – Тяжело это будет сделать, но надо.

Казаков быстро подошел к висящей на стене карте и провел по ней карандашом.

– Самое удобное направление для наступления противника – это район Сологубовки, где он может без помех применить против нас свою бронетехнику. На её пути к Мге нет никаких серьезных природных препятствий. Тогда как войскам, что будут наступать на станцию с запада, необходимо форсировать реку и брать мост, точнее то, что от него осталось.

– Скорее всего, в районе моста противник нанесет вспомогательный удар с целью отвлечения нашего внимания… – предположил Рокоссовский, но Малинин с ним не согласился.

– Я бы не был столь категоричен в этом вопросе, товарищ генерал. Немцы мастера наступлений в любых местах и при любых условиях, и до Мги им в этом направлении гораздо ближе, чем со стороны Сологубовки. Кроме этого, к мосту проще и удобнее перебросить тяжелую артиллерию, тогда как до Сологубовки нужно делать изрядный крюк и по плохой дороге.

– Хорошо, убедил, – согласился с помощником Рокоссовский. – Значит, всю силу бомбардировочной авиации нужно будет направить в район переправ через Мгу, а направление Сологубовки – зона ответственности товарища Казакова. Я полностью уверен, что его артиллеристы умрут, но не пропустят врага, однако не будем испытывать судьбу. Сейчас мы не в том положении.

Он тоже подошел к карте и, на мгновение задержав на ней свой пристальный взгляд, стал излагать собравшимся свое ви́дение грядущих событий.

– Все, что мы можем позволить врагу, это двое суток активных боевых действий, максимум трое. Пусть Кюхлер обозначит направление своего наступления, пусть втянет в бой все свои силы, и тогда мы нанесем свой контрудар в районе Воронова силами танковой бригады полковника Тараканова. Она уже начала прибывать, и до полного её сосредоточения осталось несколько дней. Так, товарищ Орлов?

– Три-четыре дня, товарищ генерал, – уточнил танкист.

– Согласно данным разведки немцы именно в этом направлении ждали нашего главного удара, но не дождались. Поверили, что мы не будем наступать, и перебросили часть сил сначала под Синявино, затем под Мгу. Теперь здесь нет крупных сил, и вся оборона состоит из опорных пунктов. Мы с генералом Малининым считаем, что при поддержке танковой бригады соединения 286-й и 327-й дивизий смогут прорвать оборону врага, взять Поречье. В этом случае произойдет полный развал обороны противника на этом участке его обороны, что облегчит продвижение наших войск по направлению Михайловское с целью взятия под контроль отрезка железной дороги Мга – Мишкино. В этих условиях, не имея резервов, Кюхлер будет вынужден остановить наступление на Мгу и повернет свои силы фронтом на восток для недопущения захвата Сиголово нашими дивизиями. Все эти действия создадут благоприятные условия для перехода частей 2-й ударной армии в наступление, в районе устья реки Войтоловки, как и предлагает товарищ Стельмах.

От упоминания своего имени начштаба фронта гордо расправил плечи, принимая слова представителя Ставки как должное.

– Оборону на этом участке фронта, согласно данным разведки, держат венгры и хорваты, тогда как главные силы немцев находятся на пятачке под Ананьево. Этот фактор создает благоприятные условия для форсирования Мги и дальнейшего развития наступления на село Отрадное.

Рокоссовский замолчал, специально смазав концовку своего плана завершения операции «Искра», прекрасно отдавая себе отчет, сколько сил придется затратить для осуществления того, что он только что с такой легкостью озвучил.

Кирилл Афанасьевич это тоже отлично понимал и поэтому довольствовался услышанными словами. Он с сочувствием посмотрел на генерала Казакова и произнес:

– Теперь все зависит от ваших артиллеристов, товарищ Казаков. Выдержат они удар немецких танков или нет?

Этой простой, но одновременно хитрой фразой он полностью возлагал на плечи Казакова всю ответственность за грядущие события.

Будь на месте Василия Ивановича другой человек, он наверняка бы попытался снять с себя хотя бы часть ответственности, но генерал Казаков был из другой породы. Он свято верил в разработанную им схему противотанковой защиты, верил в людей, оказавшихся под его руководством, верил в победу над врагом под стенами Ленинграда. И эти убеждения не подвели генерала.

Немцы начали свое наступление на Мгу точно в тот день и час, в который генерал Стельмах предлагал ударить по врагу. Точнее сказать, они начали боевые действия, а первыми вступили в бой советские войска.

Причина подобного парадокса заключалась в том, что за несколько часов до начала немецкого наступления разведчики захватили немецкого сапера. Он проводил разведку местности для выявления русских минных полей в районе села Гнилово. После энергичной обработки пленный рассказал о скором наступлении немецких войск на участке Сологубово – Сиголово. Об этом было срочно доложено командующему, тот поднял Рокоссовского и с благословления представителя Ставки отдал приказ о нанесении упреждающего артиллерийского удара.

Момент его нанесения был выбран очень удачно. Открой советские артиллеристы огонь на полчаса раньше, и они бы застали солдат противника только на начальном этапе сосредоточения. Ударь на полчаса позже, то могли безнадежно опоздать. Неприятель сам бы перешел в наступление со всеми вытекающими из этого последствиями. Однако артиллеристы открыли огонь, когда основная масса солдат врага занимала первую линию немецкой обороны, заполняла её передовые окопы и траншеи.

Учитывая тот ограниченный запас мин и снарядов, который имелся у артиллеристов Волховского фронта, ни о каком полноценном артударе речь не могла идти. Вся артподготовка заняла ровно сорок две минуты, но даже в таком усеченном варианте ущерб врагу был нанесен весьма существенный.

Особенно пострадала от огня советских артиллеристов пехота противника. Соединения 170-й пехотной дивизии, что должны были наступать в районе Сиголово, попали под удар гвардейских минометов. Их было всего шесть реактивных установок, но сила их залпа превзошла все ожидания. Среди солдат одного из батальонов началась паника, и офицерам пришлось прибегнуть к крайним мерам воздействия, чтобы восстановить хотя бы видимость дисциплины.

Стоит ли говорить, что в таком надломленном состоянии солдаты совершенно не горели желанием идти в бой. Когда атакующие порядки немцев приблизились к передовой советской обороны, солдаты дружно попадали при первых же выстрелах противника, и танкам пришлось идти в атаку в одиночку.

Возможно, что такой вариант боя мог иметь шансы на успех в сорок первом году или если бы немцам противостоял другой противник. Однако шел второй год войны, солдатам вермахта противостояли солдаты, за чьими плечами уже были победы, и их оборону лихим наскоком прорвать не удалось. Двадцать танков и бронетранспортеров наткнулись на ожесточенное сопротивление засевшей в окопах пехоты, действия которой были поддержаны огнем противотанковой артиллерии.

Отказавшись от губительной практики размещать пушки ровной линией вдоль всего фронта обороны, генерал Казаков создал компактные узлы обороны, состоящие из четырех-пяти орудий. Размещены они были таким образом, что могли не только отражать атаки вражеских машин в своем секторе, но в случае необходимости могли поддержать своим огнем и соседа.

Результатом совместных действий пехоты и артиллеристов было уничтожение пяти бронемашин и семи танков противника, после чего атака захлебнулась и немцы отступили. Следующую попытку прорвать оборону противника немцы предприняли через два часа, более крупными силами. Приведенные в чувство пехотинцы на этот раз бежали вслед грохочущим танкам резвее и слаженнее, однако и в этот раз воинское счастье было не на их стороне.

Истратив почти весь боекомплект, советские артиллеристы не имели возможности выставить перед наступающим противником полноценный огневой заслон. Несколько залпов из минометов и орудий не могли сорвать вражескую атаку, но это смогла сделать авиация. Специально приданный офицер связи подал заявку в штаб обороны, в мгновения ока её продублировали в штаб фронт, и находящиеся в полной боевой готовности пилоты подняли свои машины в воздух.

Героями этого дня оказались штурмовики «илы». На бреющем полете, позабыв о присутствии в воздухе немецких истребителей, они ударили по атакующим порядкам врага. Летая над полем боя подобно осам, трудяги «илы» один за другим разили из своих пушек и пулеметов пехоту и бронетехнику неприятеля.

Застигнутые врасплох немецкие солдаты не выдержали столь стремительной и яростной атаки «летающих танков» и дружно обратились в бегство. Вслед за ними последовали и немецкие танкисты, которые лишились поддержки пехоты и потеряли от огня «русских валькирий» десять машин.

Раздосадованное этими неудачами немецкое командование обрушило на советскую оборону сначала шквал артиллерийского огня, затем бомбардировочную авиацию и только потом, в третий раз, двинуло танки и пехоту.

Все было сделано по всем правилам боевого искусства, но вражеский меч продолжал упрямо натыкаться на русскую броню. Следуя примеру противника, с началом артобстрела командиры отвели солдат с передовых рубежей обороны, а когда в дело вступили вражеские самолеты, им дорогу заступили советские истребители.

Полностью презрев разумную логику, что сначала нужно разобраться с истребителями прикрытия и только потом браться за «бомберов», они сразу мертвой хваткой вцепились в «юнкерсов», не обращая внимания на сопровождавших их «мессеров» и «фоккеров».

В ясном синем небе над Синявинским выступом разгорелась схватка не на жизнь, а на смерть. Горели краснозвездные машины, но, оставляя черный хвост дыма, падали и размалеванные сердцами, тузами, драконами и прочей воинственной атрибутикой самолеты с тевтонским крестом.

Яростная атака советских истребителей очень нервировала немецких летчиков, сидящих за штурвалами своих самолетов. Какое там точно прицеливание и точный сброс бомб на цель? Тут самое главное не попасть под пулеметные очереди этих диких варваров, что атакуют, презрев всякую опасность, и при этом успеть опорожнить содержимое бомболюка.

Летчики Волховского и Ленинградского фронтов в этот день сделали все возможное, чтобы помочь державшим оборону батальонам, на которые в третий раз накатывались танки и пехота. Враг вновь намеревался испробовать крепость советской обороны своим бронированным кулаком и вновь потерпел неудачу.

Как ни пытались немцы своими ударами с земли и воздуха расшатать, разрушить и прорвать советскую оборону, им это не удалось. Засевшие в окопах и траншеях пехотинцы зубами сдерживали наступление солдат вермахта, а артиллеристы разили врага из своих орудий.

В этом сражении генерал Рокоссовский пошел на нарушение всех приказов и инструкций. Он разрешил артиллеристам для экономии времени размещать запас снарядов рядом с орудиями, а не посылать за ними в тыл, как это было принято. Риск был огромный. Достаточно было шальному осколку угодить в лежавшие на земле снаряды, чтобы вывести из строя орудие и весь боевой расчет, но этого, слава богу, не случилось. За все время боев среди советских артиллеристов не было зафиксировано ни одного подобного случая.

Не менее жесткая и упорная борьба развернулась на берегах Мги. Желая полностью уничтожить оборону противника, Кюхлер приказал отправить сюда часть осадной артиллерии, так и не сумевшей сломить сопротивление защитников Пулково и Ижоры. Испытывая нехватку времени и не желая рисковать столь важными «подарками» фюрера, фельдмаршал приказал поместить гаубицы на железнодорожные платформы. Ночью они были доставлены в район переправы у Войтолово, чтобы потом ударить по северному берегу Мги. Могучие артиллерийские монстры, сделанные на заводах Германии, Чехии, Франции, залили огнем передовые рубежи советской обороны. Земля тряслась от разрывов выпущенных ими снарядов, покрываясь воронками огромных диаметров.

Сделав свое дело, гаубичные поезда поспешили убраться подобру-поздорову, предоставив своим младшим собратьям довершить начатое дело. Однако им не удалось продолжить победную эстафету, несмотря на отсутствие под Мгой крупных соединений советской артиллерии, способных на равных вести контрбатарейную борьбу.

Не имея под рукой для этой цели орудий нужного калибра и в нужном количестве, генерал Рокоссовский вновь сделал ставку на авиацию и не ошибся. Поднятые по тревоге эскадрильи Су-2 обрушились на батареи противника как снег на голову.

К огромному сожалению для советских летчиков, след гаубичных батарей уже давно простыл, но вот работу их младших братьев они полностью сорвали. Ничуть не уступая в хваткости штурмовика «илам», быстрые и подвижные «сушки» смело атаковали вражеские батареи.

Привыкшие работать в комфортных для себя условиях, когда нет контрбатарейной борьбы и небо полностью чисто, немецкие артиллеристы испытали сильнейший стресс. Да и как его не испытывать, если эти проклятые русские самолеты буквально ходили у них над головами.

Не исправила положение дел и собственная авиация, срочно прибывшая на защиту артиллеристов. Прикрывавшие «сушки» истребители прочно связали вражеские самолеты встречным боем, и краснозвездные машины работали по врагу до последней бомбы, ракеты и снаряда своего боекомплекта.

Неприятный сюрприз получила и немецкая пехота, изготовившаяся для броска через Мгу. Минометы и орудия тех, кто оборонял северный берег, не могли причинить им существенного урона, но вот удар двух дивизионов гвардейских минометов нарушил все планы немцев. И не беда, что, открыв огонь, дивизионы обнаружили свое присутствие и сразу же были атакованы вражеской авиацией. Своим огнем «мессершмитты» полностью уничтожили две установки и нанесли повреждения почти половине остальных машин, но залп «катюш» превзошел все ожидания. Под их сокрушительный удар попали не только немецкие пехотинцы, но и все понтонные средства, на которых солдаты фюрера собирались переплыть Мгу.

Три часа драгоценного времени понадобилось немцам, чтобы навести порядок в своих штурмовых ротах и батальонах, прежде чем предпринять новую попытку форсировать реку. Не привыкшие переправляться на подручных средствах солдаты медлили, суетились, пугались, входя в воду Мги, которую им так и не удалось форсировать.

Поднятые в воздух с самого утра советские самолеты постоянно барражировали в воздухе, сменяя друг друга. Связь между звеньями была отлажена хорошо, и когда летчики доложили о том, что немцы начали подготовку к переправе, по ним ударили «пешки».

Давно немецким асам не приходилось работать с полной самоотдачей, как в этот раз. Да, они по-прежнему превосходили советских пилотов в мастерстве воздушного боя, но с каким трудом и какой ценой давались им эти победы. За один день боев был сбит обладатель Рыцарского креста с дубовыми листьями капитан Турберг, которому уже светили мечи, а также лейтенант Принц, недавно ставший кавалером этой высокой награды.

Только ближе к вечеру немцы смогли переправиться через Мгу, но их успех оказался временным. Несмотря на энергичную поддержку с южного берега, немецкий десант не смог прочно закрепиться на плацдарме и ночью, после стремительной контратаки, был сброшен в воду.

Желая помочь своим солдатам правильно сориентироваться, все темное время суток немцы пускали осветительные ракеты. Под их траурным отблеском немецкие солдаты покидали негостеприимный берег Мги.

На следующий день Кюхлер бросил в бой все свои резервы и достиг определенных успехов. Новый немецкий десант переправился через Мгу и смог закрепиться на противоположном берегу, несмотря на все яростные попытки противника повторить вчерашний успех. Наступавшие в районе Сиголово батальоны ценой больших потерь смогли прорвать первую линию советской обороны и, продвинувшись на пять километров, встали.

Обрадованный Кюхлер заверил Гальдера, что на следующий день оборона врага будет полностью прорвана и его войска вернут Мгу, однако Рокоссовский вновь преподнес фельдмаршалу неприятный сюрприз. Убежденный мыслью, что русские полностью исчерпали свой боевой потенциал и теперь не способны на наступление, Кюхлер получил болезненный укол по своему самолюбию.

Отказавшись от привычных шаблонов, советские войска нанесли удар по поредевшему 96-му пехотному полку, не дожидаясь восхода солнца. Без привычной артподготовки танковая бригада вместе с бойцами 327-й дивизии внезапно атаковала позиции врага и добилась успеха. Слаженное взаимодействие танкистов и штурмовых групп смогло быстро сломить сопротивление застигнутого врасплох противника и обратить его в бегство.

Уже к девяти часам утра было освобождено от врага Поречье, что привело к кризису всей немецкой обороны. Умелыми действиями был выбит главный опорный столб сопротивления неприятеля и открыт путь советским войскам во фланг и тыл 223-й дивизии, над которой с севера уже нависали сразу две дивизии. Оказавшись под угрозой окружения, полковник Блоскх обратился за поддержкой к Линдеману, но командующий армией ничем не мог ему помочь.

Все его внимание было приковано к наступлению на Мгу, в котором был задействован взвод новейших немецких танков «Тигр», прибывших для обкатки в боевых условиях. Генерал был уверен, что мощные бронированные машины смогут прорвать оборону врага, но вместо победы последовало страшное фиаско. У одной из четырех машин в результате попадания снаряда заглох двигатель, еще один танк угодил в болото, а два остальных не смогли продолжить наступление из-за технических поломок.

Опасаясь гнева Гитлера, Линдеман приказал любыми силами спасти поврежденные танки, и потому немецкие войска занимались не столько наступлением, сколько эвакуацией танков с передовой. Всего удалось вернуть в целости только три машины. Четвертый танк так прочно застрял в болоте, что немцы были вынуждены оставить его противнику, предварительно сняв с него все ценное оборудование.

Занятость судьбой «Тигров» помешала командующему армии быстро оценить сложившуюся ситуацию и принять нужные меры. Когда же Линдеман сделал это и попытался исправить положение, было уже поздно. Советские войска оттеснили подразделения 223-й дивизии с участка железной дороги между поселком Мишкино и Михайловский и взяли его под свой полный контроль.

Утром следующего дня, перебросив со стороны Сиголово бронетехнику с пехотой, Линдеман попытался вернуть утраченные позиции, но успеха не добился. Немецкая пехота несколько раз брала опорные пункты обороны, но всякий раз отступала под натиском контратак советских солдат. Наступлению бронетехники, на которую так рассчитывал Линдеман, мешала болотистая местность вдоль берегов Мойки, а также советские танки, метко бившие машины врага из засад.

Кроме этого, у командующего армией имелась и другая головная боль. Не дожидаясь завершения боев с немцами на северном берегу Мги, генерал Рокоссовский настоял на нанесении удара в районе устья Войтоловки раньше намеченного срока.

Это решение таило в себе определенную опасность. Главной ударной силой являлось вновь прибывшее вооруженное пополнение, не имевшее боевого опыта, но генерал Кинжал был готов рискнуть.

Переправа началась под покровом темноты, но едва лодки и плоты приблизились к берегу, как противник обнаружил их присутствие. Завязался бой, и неизвестно, чем бы он закончился, если бы не помощь десанту со стороны «катюш». Гвардейский минометный полк смог выделить всего четыре машины, но и этого хватило, чтобы привести противника в замешательство.

Изумленные столбом огня и пламени державшие оборону на этом участке венгры испугались «тайного оружия большевиков» и поспешили отойти от реки.

Воодушевленные успехом, советские солдаты продолжили продвижение вперед и вскоре вышли к мосту через Мгу. Его оборону возглавляли немецкие подразделения под прикрытием взвода самоходок 12-й танковой дивизии. Предупрежденные венграми о приближении советского десанта, немцы заняли оборону фронтом на юг.

Одновременно с этим капитан Гартунг запросил срочной помощи у подразделений, находившихся севернее моста. Имея в своем распоряжении полноценную роту при четырех орудиях, он имел все шансы отразить наступление врага и продержаться до подхода подкрепления, однако судьба смотрела в этот день в другую сторону.

Благодаря наличию у переправившегося батальона рации, советские войска ударили по врагу одновременно, лишая его возможности маневра. Попав под двойной удар, рота Гартунга не выдержала и отошла с занимаемых позиций. Когда подошло подкрепление и немцы попытались выбить противника из своих окопов, их ждала неудача. Русские прочно удерживали захваченный плацдарм, перебросив на него минометы и танки.

Угроза разгрома немецкой обороны на участке Мга – Отрадное стала как никогда очевидной. Когда Кюхлер доложил фюреру о результатах последних боев, тот устроил ему жестокую порку.

– Вы размазня, а не немецкий фельдмаршал! Где, в какой академии вас научили вводить войска в бой по частям, а не громить оборону врага одним ударом?! – гневно кричал вождь германского народа в телефонную трубку. – У вас было все, Кюхлер, а вы бездарно упустили данные вам возможности! Вместо того чтобы провести победный парад на Дворцовой площади, вы позволяете Мерецкову полностью снять блокаду Петербурга! Я запрещаю вам отступать – ни на метр, ни на шаг!

От избытка чувств у фюрера перехватило горло, и он был вынужден сделать в своей гневной тираде маленькую паузу.

– Объявите войскам, что в случае отхода с участка Отрадное – Мга части будут расформированы. Трусами, запятнавшими честь солдат вермахта, займется военно-полевой суд, а их командирами – гестапо, – пригрозил фюрер фельдмаршалу. – Все последние неудачи под Петербургом говорят о том, что вы и ваши генералы разучились воевать и вам нужна срочная помощь! Я отстраняю генерала Линдемана от командования войсками и пришлю вам хорошего помощника.

– Кого вы хотите назначить командующим 18-й армией? – дрогнувшим голосом спросил Кюхлер, застав своим вопросом фюрера врасплох. Говоря с Кюхлером, в порыве страстей Гитлер импровизировал. У него не было готовой кандидатуры на место Линдемана, и он стал лихорадочно перебирать своих военачальников, способных исправить положение.

С большой радостью он отправил бы под Петербург Моделя, но тот был занят обороной Ржева. Кризис вокруг этого города ещё не миновал, и своего любимого «пожарного» фюрер трогать не хотел. Неожиданно он вспомнил недавний рапорт Манштейна с просьбой вернуть его в действующую армию. Генерал уверял, что полностью восстановился после полученного ранения и готов бороться с врагом там, куда его поставит фюрер.

– Место генерала Линдемана займет генерал-полковник Манштейн. Надеюсь, у вас нет возражений против его кандидатуры?

– Нет, – коротко ответил фельдмаршал, неплохо знавший генерала по его прежней службе.

– Вот и прекрасно. Генерал Манштейн прибудет к вам в самое ближайшее время. Окажите ему всю помощь, которая ему потребуется для исправления сложившегося положения, – приказал фюрер, и Кюхлер с тяжелым сердцем стал ждать его протеже.

Глава XIII. Новая встреча старых знакомых

Прибытия генерала Манштейна в свою ставку Кюхлер ожидал с двойственным чувством. С одной стороны, он был не против переложить груз ответственности за выполнение плана «Полярное сияние» на плечи новоявленного спасителя, с другой стороны, он опасался, что в случае успеха Манштейн займет его место, а сам Кюхлер будет отправлен на заслуженный отдых.

С первых минут встречи все грустные предположения фельдмаршала получили свое подтверждение. Полный энергии, Манштейн сразу по прибытии потребовал созвать совещание для ознакомления с положением дел на фронте. Во время доклада начальника штаба он делал постоянные уточнения, демонстрируя собравшимся генералам свою осведомленность в обсуждаемом вопросе.

Когда Хассе заговорил о намерениях штаба противодействовать наступлению советских войск на Отрадное и Сиголово, Манштейн энергично воскликнул:

– Нам надо не пытаться остановить противника, а наступать! Наступать там, где он нас совершенно не ждет, и только в этом я вижу спасение положения.

Видя, что сказанное им удивило собравшихся генералов, подойдя к карте, он стал посвящать их в свои замыслы.

– Первоочередной задачей для группы армий «Север» я считаю скорейшее снятие окружения нашей группировки в районе Шлиссельбурга. Таким образом мы не только восстановим единство подразделений 18-й армии, но и создадим реальную угрозу для флангов рвущегося к Отрадному противника. Как только мы двусторонними ударами в районе поселка Арбузово прорвем оборону русских, сразу начнется наступление на Синявино. И главную скрипку в нем будут играть войска сектора «Север» генерала Скотти. Мерецков наверняка не ожидает подобного хода. Отрезав часть наших войск на Ладоге, он поспешил списать их со счетов. В этом состоит его главная стратегическая ошибка, как, впрочем, и у всех сталинских генералов, поднявшихся в предвоенные годы.

– Для того чтобы прорвать кольцо окружения войск генерала Скотти, необходим сильный бронетанковый кулак, а у нас его нет. Обещанные нам танки «Великой Германии» застряли под Ржевом, и неизвестно, когда они прибудут сюда, – выразил сомнение генерал Хассе.

– У вас есть танки и самоходки полицейской дивизии СС, добавьте к ним танки 12-й танковой дивизии, и этого будет достаточно, чтобы прорвать оборону врага и взять Арбузово.

– Но только благодаря танкам 12-й дивизии мы сдерживаем натиск русских войск на Отрадное! – воскликнул начштаба, но Манштейн был неумолим.

– Усильте направление Отрадное егерями и 121-й пехотной дивизией, а танки надо перебросить к Анненскому. За сутки русские не смогут прорвать нашу оборону, а потом им будет не до наступления.

– То, что вы предлагаете, господин генерал-полковник, очень рискованно, и прежде чем приступить к выполнению ваших приказов, следует связаться со штабом ОКХ и получить согласие генерала Гальдера, – Хассе твердо стоял на своем, и фельдмаршал Кюхлер выразил свое полное согласие молчаливым кивком головы.

Ободренный начштаба потянулся к аппарату прямой связи с Цоссеном, однако гость властным взмахом руки остановил Хассе.

– В этом нет никакой необходимости. Перед тем как прилететь к вам, я имел разговор с фюрером, и он как глава сухопутных войск полностью одобрил все мои предложения. Поэтому, Хассе, потрудитесь начать переброску танков 12-й дивизии в район Анненского немедленно, – приказал Манштейн, и начштаба был вынужден подчиниться. Спорить с такими аргументами было бессмысленно, но уязвленный Хассе захотел поквитаться за болезненный щелчок по лбу. Благо маленькая зловредная шпилька в его арсенале имелась.

– Вы говорите, что Мерецков не ожидает нашего удара на Арбузово, но хочу заметить, что кроме него русскими войсками руководит ещё один генерал – Рокоссовский. Он находится в штабе Мерецкого как представитель Ставки и постоянно вмешивается в их управление, – произнес Хассе максимально нейтральным тоном фамилию обидчика генерала в борьбе за Севастополь. При её упоминании глаза Манштейна моментально расширились, в них блеснули искры гнева, которые он сумел сразу погасить.

– Рокоссовский… – Манштейн не произнес, а скорее прожевал губами эту неудобную для себя фамилию чуть ли не по слогам. – Я знаю этого генерала из колоды Сталина. Он отчаянно тасует карты в надежде вынуть козырного туза, но выше дамы с валетом у него так ничего и не выпадает.

Губы Манштейна тронула язвительная улыбка, обращенная не столько к советскому вождю, сколько к Хассе.

– У вас есть представители полка Абвера «Бранденбург»? – посланец фюрера требовательно окинул взглядом собравшихся генералов.

– Нет, господин генерал-полковник. Разведывательно-диверсионной работой у нас занимается обер-фюрер Крузе, – начштаба кивнул головой в сторону одного из присутствующих в комнате офицеров, одетого в эсэсовскую форму.

– Прекрасно, – повернул голову в его сторону Манштейн. – Насколько я знаю, генерал Рокоссовский не любитель сидеть в штабе и часто совершает разъезды, желая знать обстановку вживую, а не по докладам. Уверен, что сейчас он находится в Синявино.

Манштейн сделал многозначительную паузу, и Крузе моментально уловил все то, что осталось недосказанным.

– Мы немедленно займемся этим вопросом, экселенц, – заверил обер-фюрер генерала, и тот сдержанно кивнул ему головой. Как истинный представитель касты военных аристократов, он терпеть не мог эсэсовцев, считая их выскочками, и в глубине души был рад, что эту грязную работу будет выполнять представитель именно этого ведомства.

– Давайте не будем терять время, господа, и приступим к составлению приказа о переходе к наступлению, – предложил генерал-полковник, и работа закипела.

Как и предсказывал берлинский гость, советские войска, пока шла перегруппировка сил, не смогли прорвать немецкую оборону и выйти к Отрадному. Все их успехи составляли два километра, которые они проползли, выбивая солдат противника с их рубежей обороны. Сказывались потери, понесенные войсками в предыдущих боях, и усталость людей. Прорывая блокаду Ленинграда, они отдали все свои силы и теперь наступали, что называется, на «честном слове».

Требовались новые силы и резервы, но Ставка уже дала все, что могла, и штаб фронта занимался лихорадочным выкраиванием пополнения их из того, что было в его распоряжении. Где только было можно, снимались взводы, роты и даже батальоны ради того, чтобы пройти оставшиеся километры, продавить оборону противника.

Ради скорейшего завершения операции Мерецков был готов снять часть войск с направления на Липки, но Рокоссовский был категорически против этого.

– Рабочий поселок номер пять – важный пункт всей нашей обороны в этом районе, и оголять его никак нельзя. Враг в любую минуту может перейти в наступление на этом направлении, угрожая нашим флангам.

– Ширина нашего прорыва увеличилась, и мы можем не опасаться относительно ударов по флангам, – не соглашался с ним комфронта.

– Да, увеличилась, но не настолько, чтобы угрозами с флангов можно было пренебрегать в борьбе с таким противником, как немцы.

– У шлиссельбургской группировки противника нет сил, чтобы наносить удар во фланг нашим войскам. Её главная задача – из всех сил держать оборону и не дать сбросить себя в Ладогу! – не соглашался Мерецков.

Жарким спорам генералов положил конец телефонный звонок, сообщивший, что немцы начали наступление в районе поселка Анненское. После массированной артподготовки противник начал наступление силами танков и мотопехоты. Смяв оборону советских войск, немцы смогли форсировать Мойку и ворвались в поселок, где развернулись упорные бои.

Одновременно с этим, часть сил противника пытается обойти Анненское и прорваться к Арбузово. Какими силами наступает противник и как далеко ему удалось продвинуться на этом направлении, было неизвестно. Поступившие сообщения не давали полной и ясной картины, что только ещё больше повышало градус напряжения.

– Константин Константинович, что будем делать? – испуганно спросил комфронта Рокоссовского. – Ведь если немцы ударят навстречу со стороны Марьино, наша оборона может не выдержать.

Рокоссовского очень подмывало напомнить Мерецкову его недавние слова о неспособности прижатых к Ладоге немцев к активным действиям, но он не стал этого делать. Ущемленным самолюбием красавец «литвин» не страдал, всегда ставя на первый план интересы дела, а не мелкие личные страсти.

В отличие от комфронта, видевшего свою главную цель в занятии Отрадного и только, Рокоссовский со своим малым штабом проработал различные варианты развития событий, в том числе и нового наступления противника. И дело тут было не в какой-то необычайной одаренности полководца или наличии у него дара предвидения. Зная, что такой противник, как немцы, будет яростно и упорно биться за Ленинград до конца, Рокоссовский просчитал всевозможные шаги противника и делал все возможное, чтобы быть готовым к любому повороту событий. Тем более что действие происходило на откровенно ограниченном пространстве, и большого выбора у Кюхлера не было.

Сообщение о немецком наступлении на Арбузово, хотя и были неожиданным, врасплох генерала не застало. Вместе с Малининым они изучали и такую возможность со стороны противника и даже предприняли некоторые действия для подстраховки.

– Во-первых, надо точно узнать положение дел. В наших ли руках Анненское, и какими силами противник наступает на Арбузово. Проводная связь, скорее всего, со штабами нарушена, и лучше всего поручить это дело майору Реммеру, в радиоделе он лучший специалист. Одновременно необходимо направить в Арбузово генерала Казакова, чтобы он на месте разобрался и смог предпринять все необходимые действия.

Рокоссовский вопросительно посмотрел на комфронта, ожидая его согласия, и моментально его получил.

– Конечно, лучше послать под Арбузово генерала Казакова. Для отражения наступления бронетехники противника лучшего специалиста у нас нет, – обрадовался Мерецков.

– Во-вторых, необходимо задействовать авиацию. Конкретных целей, куда следует наносить удары, мы пока не знаем. Наши и немецкие войска перемешаны, и потому будет лучше, если наша авиация нанесет удары по южному берегу Мойки в районе Анненского. Наверняка наши летчики найдут там нужные для себя цели. В-третьих, нужно связаться с генералом Говоровым и попросить его оказать помощь нашим войскам в районе Арбузово артиллерией. Такая договоренность с ним имеется, тем более что новый штурм Пулково и Ижоры немцы едва ли предпримут в ближайшее время. Думаю, не будет возражений, если все это будет поручено генералу Малинину. Он уже имеет опыт общения с ленинградцами, и ему будет проще ввести их в дело, – высказал предложение Рокоссовский, и вновь его слова не встретили возражений со стороны комфронта.

– Ну а нам с вами, Кирилл Афанасьевич, нужно обсудить, чем мы сможем ответить на действия противника, и товарищ Стельмах нам в этом наверняка поможет… – генерал заговорщицки подмигнул начштаба фронта, и тот с готовностью вытянулся в ожидании указаний.

Все свои предложения генерал Рокоссовский излагал мягко и неторопливо, так, как будто в районе деревни Арбузово шли обычные учения или он проводил планирование операции в тиши учебного кабинета, когда не нужно принимать никаких спешных решений и было время спокойно порассуждать и обговорить тот или иной вариант боевых действий.

Спокойствие и рассудительность собеседника, с одной стороны, сильно нервировали Мерецкова, но с другой – вселяли в комфронта надежду, что все будет хорошо. Что оборона в районе Арбузово устоит, враг будет остановлен и кольцо блокады вокруг Ленинграда не будет восстановлено.

Это чувство происходило не только из правильных слов, сказанных Константином Рокоссовским. Им веяло от всего облика генерала, сквозило от статной осанки, движения рук и поворота головы, вселялось уверенной неторопливостью его поведения.

Генерал Рокоссовский имел право на такое поведение, ибо не понаслышке знал положение вещей. Едва только кольцо блокады было прорвано, как он отдал приказ об укреплении внешнего и внутреннего обвода линии окружения. С самых первых дней он готовил войска не только к продолжению наступления, но и к отражению ударов врага с двух сторон.

Много ли он мог сделать, испытывая нехватку времени, сил и средств? Все, что задумывалось и планировалось, конечно, не было реализовано. Однако то, что он успел сделать, позволило советской обороне с честью выдержать экзамен у самого грозного и безжалостного экзаменатора того времени – германского вермахта.

Успех всегда складывался из многочисленных компонентов. Готовя свое наступление, Эрих Манштейн сделал все как предписывали каноны и шаблоны германского военного искусства. Подтянув полевые и тяжелые орудия к месту наступления, немецкая артиллерия завалила снарядами позиции противника. Все наспех сооруженные проволочные заграждения русских были сметены огнем германской артиллерии. Прибывший на наблюдательный пункт генерал Манштейн видел это в стереотрубу собственными глазами.

– Передайте артиллеристам, что я доволен результатом их работы, – одобрительно произнес посланник фюрера, ничуть не кривя душой. Увиденная им картина действительно доставила удовольствие, равно как и вид наступающих на позиции врага ромбом танков.

За несколько часов до начала наступления он имел разговор с командирами танковых полков. Говоря с танкистами честно и открыто, он довел до их сознания, что они должны сделать и чего ждут от них Германия и фюрер.

– Мы готовились взять Петербург штурмом и отпраздновать победу торжественным парадом на его площадях, но обстоятельства заставили нас действовать иначе. Сейчас мы должны любой ценой восстановить кольцо блокады и не позволить русским провезти в осажденный город эшелоны с продовольствием, запас которого на сегодняшний день в Петербурге на исходе.

Из-за этого, согласно донесениям наших агентов, в городе ежедневно отмечаются многочисленные случаи людоедства! Если мы сможем восстановить блокаду, то до наступления зимы обескровленный город непременно падет. Если нет, то все наши усилия пойдут прахом, а гибель наших солдат и офицеров в битве за Петербург будет напрасной.

Слова генерала упали на благодатную почву, и, подавив отчаянное сопротивление отдельных участков советской обороны, танкисты устремились на Анненское. Их действия прикрывала немецкая авиация, которой отчаянно пытались противостоять несколько пар истребителей русских. Все было так, как было в прошлом году, когда солдаты вермахта уверенно отшагивали своими сапогами километр за километром русской земли. Так, но вместе с этим и не так.

Используя фактор внезапности и благодаря численному превосходству, немцы смогли взломать передний край советской обороны, с боями занять Анненское и продвинуться к Арбузово. Факт успеха был налицо, однако не везде этот успех был полным.

Огонь немецкой артиллерии, что бушевал на переднем крае советской обороны, не смог нанести сокрушительного урона её защитникам. На первых минутах обстрела командиры, не дожидаясь приказа сверху, отвели своих солдат на запасные позиции. Немецкая танковая «свинья» прорвала первую линию советской обороны, но споткнулась на второй и, встретив упорное и правильно организованное сопротивление, была вынуждена отступить.

Поднятые в небо «рамы» для обнаружения месторасположения противотанковых батарей из-за отличной их маскировки не смогли выполнить это задание. Весь их улов состоял из нескольких фанерных орудий, установленных в других местах для обмана немецких наблюдателей. Они и были вдребезги разнесены ударами истребителей и огнем артбатарей. Все горело и пылало, но ринувшиеся в новую атаку танкисты наступили на старые грабли и, отправившись по шерсть, вернулись стрижеными.

Когда же в воздух поднялись пикирующие бомбардировщики, им дорогу заступили советские истребители. Драка была жестокой и безжалостной. Никто не хотел отступать, отчего в небе образовалась причудливая карусель из «мессершмиттов», «юнкерсов», «яков» и «мигов», где одни гонялись друг за другом, отчаянно пытаясь уничтожить противника, а другие никак не могли сказать свое решающее слово в развернувшемся на земле сражении.

В нем немцы яростно атаковали, а советские солдаты оказывали им упорнейшее сопротивление, и их действия уже не были похожи на действия загнанных в угол и обреченных на смерть людей. Оказавшись лицом к лицу со смертью, они храбро сражались ради того, чтобы ценой своей жизни на время задержать продвижение неприятеля и тем самым дать другим шанс на продолжение борьбы с врагом.

Как бы ни были опытны и мастеровиты немецкие танкисты в отношении «русского медведя», как бы ни были высоки их чувства к своей родине, но они не смогли совершить «небольшую прогулку от Анненского до Арбузово», как предлагал им сделать генерал Манштейн. Не доходя до окраин поселка, их танки уперлись в русскую оборону и не смогли прорвать её.

Делая доклад сменившему Гальдера на посту начальника штаба ОКХ генералу Цейтлеру, Манштейн сдержанно сказал, что «задачи первого дня наступления в общих чертах выполнены». Оба собеседника прекрасно понимали, что подобный доклад соответствовал больше четверке с минусом, чем четверке с плюсом. Оба генерала надеялись, что завтрашний день будет более удачным, однако госпожа Победа смотрела в другую сторону.

«Лучший военный гений Германии» не предполагал, что противостоявший ему генерал Рокоссовский восстановит поврежденное боями железнодорожное полотно и ночью перебросит по нему подкрепление к месту боя. Конечно, представитель Ставки сильно рисковал, немецкие батареи могли накрыть своим огнем двигавшиеся по дороге эшелоны с войсками, но это был разумный риск. Генерал был уверен, что противник не ведет наблюдения за железнодорожным полотном, и его расчет оказался верен.

«Лучший стратег и тактик рейха» не сделал надлежащих выводов из предыдущих неудач и ударил по советской обороне, ни на йоту не отойдя от вчерашних шаблонов. Он ударил там, где его удар уже ждали, но вопреки всем ожиданиям Манштейна советская оборона устояла, преподнеся противнику ряд неприятных сюрпризов.

Первый из них заключался в том, что в ответ на мощную артподготовку противника Рокоссовский нанес свой удар. Генерал Кинжал не смог ответить контрбатарейной борьбой, его артиллерия по-прежнему испытывала снарядный голод, но нанесенный им удар оказался весьма эффективным. По приказу Рокоссовского были задействованы штурмовики, удар которых пришелся не столько по немецким батареям, сколько по бронетехнике и живой силе противника, изготовившегося к атаке.

Столкновение с «черной смертью» оказалось весьма чувствительным для германских солдат и танков, над чьими головами они уверенно сновали в разных направлениях. Затребованные Манштейном истребители появились в самом конце вражеского налета, когда русские смертоносные осы уже почти израсходовали свои арсеналы и покидали поле боя.

Другим неожиданным сюрпризом было то, что число советских противотанковых батарей на подступах к Арбузово было серьезно увеличено. За время передышки Рокоссовский смог не только подтянуть резервы к месту наступления противника, но и снять часть орудий с Мгинского направления, перебросив их под Арбузово.

Генерал вновь рисковал, буквально оголив оборону Мги, но вновь все его действия окупились сторицей, и блистательный танковый прорыв вермахта был переведен в откровенно позиционную борьбу.

Третьим, но далеко не последним сюрпризом было то, что советские истребители не позволяли летчикам люфтваффе помогать своим наземным частям. Краснозвездные самолеты если не потеснили противника с неба, то не позволили ему в нем хозяйничать, как у себя дома. Все это, взятое вместе, привело к тому, что ценой серьезных потерь немцы лишь вышли к окраинам Арбузово и взяли несколько домов. Под натиском танков и пехоты советская оборона гнулась, трещала, но ожидаемого прорыва на оперативный простор так и не произошло.

Желая оправдать неудачу своих действий, Манштейн возложил всю ответственность на бездействие шлиссельбургской группировки генерала Скотти.

– Если бы он только ударил по русским войскам в районе Марьино, ситуация на фронте переменилась в нашу пользу. И мои танки не стояли бы сейчас у Арбузово, а праздновали бы победу в районе Дубровки! Почему вы не отдали такой приказ генералу Скотти?! Ведь это так очевидно?! – возмущался по телефону Манштейн, упрекая в своих неудачах Цейтлера.

Генералу это тоже было очевидно, но было ещё кое-что, что не вписывалось в привычную схему Манштейна.

– Фюрер запретил генералу Скотти наступать вам навстречу, – огорошил собеседника начштаб.

– Почему?! – изумился Манштейн.

– Согласно докладу генерала, для того чтобы прорвать оборону противника, он должен снять войска в районе Липок, а это создает угрозу прорыва обороны противником.

– Липки можно оборонять малыми силами!

– Генерал Скотти иного мнения по этому поводу, и фюрер полностью с ним согласен. «Ради одного прорыва мы не можем рисковать всем побережьем Ладоги», – сказал он при обсуждении со мной по телефону положения ваших войск под Петербургом, и я не в силах отменить его приказ. – Цейтлер говорил полную правду, но в его голосе Манштейн отчетливо слышал нотку штабника, прогибающегося перед верховной властью. Это стало неотъемлемой частью немецкого Генерального штаба после удаления из него генералов Бека и Фриче.

– Думаю, что мне следует позвонить ему в Ставку и попытаться переубедить его, – высказал предположение Манштейн. Как личный посланник фюрера, он мог себе позволить подобный шаг, но собеседник не разделял его намерений.

– Вы, конечно, можете позвонить в Ставку, но не думаю, что вы сможете заставить фюрера изменить принятое решение. На сегодня Паулюс буксует под Сталинградом. Лист топчется на перевалах Кавказа, Модель из последних сил борется за Ржев. Все это вызывает у фюрера недовольство действиями вермахта. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

Опасаясь подслушивания со стороны спецслужб, Цейтлер перешел к намекам и иносказанию, и Манштейн его прекрасно понял. Когда дела на фронтах не ладились, Гитлер начинал искать виновников этих неудач в своем окружении. И судьба генералов, обвиненных фюрером в провале прошлогоднего наступления на Москву, Петербург и Ростов, была тому наглядным примером.

– И что мне прикажете делать? Продолжать выдавливать русских из Арбузово, тратя на это последние силы? – с гневным упреком бросил в трубку Манштейн.

– Почему свои последние силы? – немедленно откликнулся на его слова Цейтлер. – В вашем распоряжении есть союзные соединения и добровольческие части СС. Пустите их в дело, пусть помогут вам склонить чашу победы в свою сторону.

– Они скверно наступают. На одного союзного солдата в наступлении необходимо три солдата вермахта, которые будут толкать его прикладами в спину, – с солдатской прямотой ответил Манштейн, но собеседник не принял его тона.

– Они, может быть, действительно неважные вояки в наступлении, но ими можно хорошо развести огонь в камине. За это с вас никто не спросит, можете мне поверить.

– Спасибо, но для меня куда важнее личной ответственности это взятие Арбузово и прорыв окружения группы генерала Скотти.

– Для меня тоже. Желаю удачи.

Цейтлер говорил собеседнику искренне, однако госпожа Удача продолжала оставаться глухой и незрячей в отношении солдат группы армий «Север».

Третий день наступления не разрешил кризиса в сражении по деблокированию шлиссельбургской группировки. Брошенные в бой венгры, хорваты, испанцы при поддержке немецкой артиллерии и танков не смогли переломить ход битвы в свою пользу. Итогом кровопролитных атак и отчаянной храбрости немецких солдат и их союзников стало неполное занятие Арбузово на юге и захват руин 8-й ГРЭС на севере.

Для самолюбия Манштейна подобный результат был подобен плевку в душу, где все бурлило и клокотало от негодования. Сражайся он где-нибудь в Европе или, на худой конец, на юге России и имей он больше сил, «лучший военный гений» Германии, несомненно, давно бы предпринял обходной маневр и нанес противнику сокрушительный удар в другом, слабом, месте. На выявление этих слабых мест у генерала был особый нюх, но, к огромному сожалению, он не мог проявить свои полководческие таланты в полном блеске и мере.

Из-за болотистой местности он мог наступать своими танками только на ограниченном пространстве, нанося удары исключительно в лоб, не имея возможности маневрировать. Единственным выходом из этого положения был штурм вражеских позиций силами пехоты при поддержке артиллерии, но он был неприемлем для немецкого генерала из-за своих высоких потерь. По этой причине Манштейн и прибег к совету Цейтлера, решив продавить оборону противника ценой жизней союзнических солдат.

Будь его противником генерал Мерецков, Манштейну наверняка бы удалось вколотить в лузу этот откровенно неудачный для себя шар. Однако ему противостоял генерал Рокоссовский, усердно не желавший изображать из себя условного противника и каждый день преподносивший Манштейну новые сюрпризы.

Все его неудачи третьего дня были связаны с грамотным взаимодействием советских наблюдателей-корректировщиков и артиллерийских батарей Ленфронта. Дивизионные гаубицы с правого берега Невы своим огнем раз за разом громили боевые порядки немецких союзников, штурмовавших Арбузово в этот день. Не успевали хорваты и венгры, бельгийцы и голландцы начать атаку, как на них тут же обрушивались снаряды, разнося их стройные ряды.

Когда же по требованию генерала на правый берег Невы была послана эскадрилья бомбардировщиков, они не обнаружили месторасположения русских гаубиц, так мастерски они были укрыты от взора врага. Стоя под маскировочными сетями, артиллеристы крутили кукиши рыскавшим в небе самолетам врага и показывали в их адрес различные неприличные жесты.

Имей немецкие пилоты в своем распоряжении больше времени, они бы смогли отделить зерна от плевел и нанесли бы свой удар туда, куда было нужно, но времени у них было в обрез. В небе появились темные точки летевших им наперехват советских истребителей, и асы люфтваффе сбросили свой груз наугад.

Действия истребителей обоих советских фронтов в эти дни были выше всяческих похвал. Они не только сражались с «мессерами» и сбивали «юнкерсы», летчики охраняли от огня противника свои штурмовики, на плечи которых легло главное бремя борьбы с танками и пехотой противника.

Не понаслышке зная о том, что увлеченные боем истребители часто оставляли «илы» без прикрытия, специальным приказом Рокоссовский ввел персональную ответственность истребителей за каждую потерянную в бою машину. В случае выявления подобных случаев под трибунал отправлялся не только летчик, совершивший этот проступок, но и комиссар, и командир этого подразделения.

Приказ был очень жестким, драконовским, но благодаря ему число потерянных штурмовиков в сражении за Арбузово измерялось единицами. По словам самих летчиков, приказ генерала Рокоссовского сплотил и усилил дружбу и взаимодействие среди этих подразделений фронтовой авиации.

Манштейн очень сильно переживал конфуз наступления третьего дня. В узком кругу офицеров он мрачно шутил, что стал лучше понимать генерала Фалькенхайна, который командовал немецкими войсками в битве при Вердене, продвижение которых вперед равнялись сотням метрам. При этом посланец фюрера не собирался складывать оружие и признавать свое поражение. На четвертый день наступления он намеревался провести генеральный штурм вражеских позиций. Из остатков танковых полков был создан новый ударный кулак, состоявший из нескольких штурмовых отрядов. Действовать они должны были под прикрытием артиллерии и авиации. Весь план наступления был расписан с немецкой тщательностью и пунктуальностью, но неутомимый генерал Кинжал вновь преподнес Манштейну очередные сюрпризы.

Ночью, накануне наступления, проклятые русские «швейные машинки» совершили удачный бомбовый налет. На этот раз жертвой этих малошумных бипланов стал не штаб, не батареи тяжелой артиллерии, а топливный склад, снабжавший бензином танки штурмовых групп.

Удар не был смертельным. Намеченное на утро наступление он сорвать был не в силах, но вот затянуть его начало, а также затруднить снабжение танков – это ему полностью удалось. В связи с ночным налетом наступление было перенесено на час, и число танков, принимавших в нем участие, было несколько сокращено.

Обозленный генерал, не раздумывая, приказал отдать под суд начальника зенитного отряда, защищавшего топливный склад, по чьей вине был причинен ущерб его планам. Имея личный опыт в общении с советскими ночными бомбардировщиками, в этом налете Манштейн увидел для себя дурной знак и не ошибся. До начала наступления оставались минуты, когда командующий снял трубку телефона и передал штурмовым группам, авиации и артиллерии отбой.

Причина подобного решения Манштейна заключалась в том, что противник сам перешел в наступление силами Ленинградского фронта. Вопреки всем ожиданиям немцев, русские ударили на поселок Отрадное не со стороны села Ивановское, а нанесли удар в районе поселка Островки.

Рано утром, под прикрытием артиллерии, что принялась громить немецкую оборону на левом берегу Невы, с торпедных катеров был высажен десант. Вооруженные автоматами и пулеметами, десантники смогли подавить огневые точки врага на берегу и вклинились в его оборону на глубину до полутора и ширину до одного километра.

Сам по себе этот успех был сродни «верденовскому» топтанию Манштейна, но учитывая возможность его расширения, а также создания угрозы оборонявшему село Отрадное немецкому полку, он грозил немцам большими неприятностями.

Именно поэтому Манштейн был вынужден остановить наступление на Арбузово и бросить все свои силы на уничтожение русского десанта. За двое суток кровопролитных боев ему удалось ликвидировать возникшую угрозу. Совместными усилиями танкистов и пехотинцев, авиации и артиллерии плацдарм в тылу немецких позиций села Отрадное был ликвидирован.

Все, кто уцелел от вражеских мин, пуль, бомб и снарядов, под покровом ночи был переправлен на свой берег Невы, но за свою победу враги заплатили дорогую цену. Она выражалась не столько в потерях, понесенных немцами при ликвидации десанта, сколько в стратегическом проигрыше.

Едва только Манштейн отвел войска к Отрадному, как Рокоссовский начал свое наступление на Арбузово и Анненское. Умело используя уязвимое положение сил противника, он нанес удар им во фланг, имея в своем распоряжении ограниченное количество войск.

Благодаря умелому взаимодействию артиллерии, авиации и пехоты, воюя в чисто суворовском стиле не числом, а умением, генерал Рокоссовский разгромил противника. За один день наступления были полностью очищены от врага поселки Арбузово и Анненское, а боевые действия были перенесены на другой берег реки Мойки. Одновременно с этим началось наступление на севере, на внутреннем обводе окружения. На врага обрушились танкисты комбрига Тараканова. В предыдущих боях бригада понесла потери, но того, что осталось, хватило на то, чтобы вернуть под контроль 8-ю ГРЭС и выбить врага из 2-го городка.

Защищавшие ГРЭС и 2-й городок испанцы были неплохими вояками. Злые как черти, они были готовы стоять до конца, но уступили силе. Да и как было не уступить, когда спереди на тебя ромбом идут танки, а сверху атакуют краснозвездные машины, которые не берут пули.

Сколько горячие испанцы ни выпускали по советским штурмовикам залпов и очередей, они не причиняли им никакого видимого вреда. В ответ сторонники каудильо получали нескончаемый, как им казалось, град пуль и снарядов, что вызывало у них суеверный ужас.

Особенно испанцев доставали реактивные снаряды «илов». Пилоты штурмовиков так научились пускать свои неуправляемые снаряды, что почти каждый из них попадал в ту или иную выбранную ими цель. Каждый заход штурмовика на позиции «голубых солдат» вызывал у них бурную ругань и приводил к потерям.

Некоторые от всей души крыли советских летчиков отборными ругательствами вперемешку с мольбами к Господу и Деве Марии. Другие стремились во что бы то ни стало если не сбить горбатого «москито», то нанести ему урон и заставить покинуть небо над своими позициями. У третьих вообще сдавали нервы, и, выскочив на бруствер, они гневно потрясали своими бесполезными винтовками.

Только четыре «ила» участвовали в атаке на вражеские позиции, но и этого хватило, чтобы полностью их выбомбить. Когда «Матильды» вместе со штурмовыми отрядами подошли к передней линии обороны франкистов, они не встретили серьезного сопротивления. Подавив уцелевшие очаги сопротивления, танки и пехотинцы двинулись дальше, развивая наметившийся успех.

В результате боев за ГРЭС и во 2-м городке два десятка испанцев было взято в плен. Остальные либо были убиты, либо бежали в тыл не в силах противостоять танкам комбрига Тараканова.

Начав наступать с рассветом, советские солдаты к пятнадцати часам полностью очистили от врага ГРЭС и 2-й городок, вернее то, что от них осталось. Преследуя отступающего врага, они приблизились к немецким позициям у Марьино и были вынуждены остановиться.

Позиции противника были хорошо укреплены. Они не подверглись ударам с земли и с воздуха, и взять их лихим кавалерийским наскоком не представлялось возможным. К тому же в воздухе появилась авиация противника. В этот день штаб 4-го Воздушного флота был буквально завален заявками на поддержку с воздуха. Летчики требовались в районе села Отрадного, Арбузово и Анненского, 8-й ГРЭС и 2-го городка, и все важно, срочно и немедленно.

Оказавшись в столь непростой ситуации, командование 4-го флота решило исполнять заявки по мере поступления и дальности расстояния. Поэтому войска, наступавшие в северном направлении, получили определенную фору, ибо штурмовики и прикрывавшие их истребители работали практически в чистом небе.

Появление вражеской авиации нисколько не смутило комбрига Тараканова. Будь у него приказ атаковать Марьино, он бы выполнил его, но генерал Рокоссовский его не давал. Более того, Константин Константинович настойчиво рекомендовал Тараканову с выходом к Марьино только обозначить свое присутствие, но в бой не вступать, что комбриг и сделал.

Генерал-полковник Манштейн был опытным и грамотным военным. За его спиной была война в Польше и Франции, бои в Прибалтике и Крыму. За время этих кампаний и походов он научился точно угадывать состояние противостоявшего ему противника. Манштейн с большой вероятностью чувствовал, стоит ли продолжать ему давить врага своим напором, свято веря в закон «больших батальонов», или следовало временно остановиться, чтобы, совершив хитрый маневр, нанести ему внезапный сокрушающий удар и добиться победы.

Так было всегда. Даже под Сольцами, когда, полностью поверив, что враг сломлен и разбит, генерал попал в окружение, из которого его с большим трудом выручили танкисты. Даже тогда, в обильно усыпанном ложными надеждами июле сорок первого года, он чувствовал противостоявшего ему Ворошилова, но сегодня его интуиция говорила ему совсем иное.

«Лучший ум» Германии отчетливо понимал, что без дополнительных сил ему не удастся выполнить приказ Гитлера по восстановлению блокады вокруг Петербурга. Последней каплей, окончательно убедившей Манштейна в этом решении, стало самоубийство одного из командиров танкового батальона 12-й танковой дивизии подполковника Опельбаума.

Находясь под Петербургом с первого дня его осады, он твердо верил, что твердыня большевизма в Ингерманландии обязательно падет. Этот командир вместе с другими твердо заверял Манштейна, что его «ролики» сомнут русскую оборону и кольцо блокады будет восстановлено.

Выполняя свое обязательство, он лично возглавил одну из атак на Арбузово, во время которой и был ранен. Обгоревшего, потерявшего сознание командира танкисты вытащили из горящего танка и смогли доставить в госпиталь. Врачи спасли подполковнику жизнь, но тот не принял их щедрого подарка. Находясь в состоянии сильной депрессии от невыполненного долга, он написал Манштейну короткую записку, в которой говорил, что честно пытался выполнить свою клятву, но не смог. После того как записка была вручена главному врачу госпиталя, подполковник ушел в уборную, где и застрелился.

Узнав о случившемся и прочитав послание Опельбаума, генерал только покачал головой и коротко произнес:

– Совершенно напрасно.

Это был маленький, малозначимый инцидент на большой войне, но он сильно задел душу командующего. Если уж такие люди, как подполковник Опельбаум, признают свое бессилие перед противником, то его действительно следовало опасаться и сражаться на равных было опасно.

Никогда не признававший штабных правил общения с фюрером, в своем разговоре о положении дел 18-армии генерал Манштейн прямо и открыто сказал Гитлеру, что для восстановления блокады вокруг Ленинграда необходимы дополнительные войска.

Как и следовало ожидать, они вызвали гнев у вождя германского народа. Громко крича в трубку, он стал упрекать Линдемана, Кюхлера в том, что они бездарно растратили выделенные им силы для взятия Петербурга. Самому Манштейну также достались обидные упреки, но тот твердо стоял на своем, что в сложившихся условиях сделал все, что мог.

Чем больше Гитлер с ним говорил, тем раздражительнее становился. Кончилось тем, что фюрер заявил, что дополнительных войск для генерала у него нет и он категорически запрещает Манштейну отступать. После этого связь прервалась, и бесстрастный голос телефонистки уведомил генерала, что фюрер закончил разговор.

Шел сентябрь сорок второго года. В трех местах огромного советско-германского фронта – на севере, в центре и на юге – немецкие войска уперлись лбом в стену, не выполнив поставленных им Гитлером задач. Ленинград так и не был взят, линия фронта под Москвой не была выровнена в пользу вермахта, а Сталинград превратился в новый Верден. До полной победы над врагом ещё было далеко. Фашистская Германия ещё была полна сил, но её стратегические планы вновь потерпели сокрушительное поражение.

Глава XIV. Бои местного значения

При проведении любой операции, сражении или боя всегда возникает момент, когда вдруг оказывается, что для выполнения задуманного сил немного не хватает. Совсем немного, совсем чуть-чуть, но не хватает. За этими словами, как правило, кроются недочеты при подготовке операции, боя, сражения, не совсем верные решения командования, принятые в ходе боевых действий, а также плохое исполнение высокого замысла подчиненными. Иногда эти аргументы устраивают вышестоящее руководство, иногда нет, но в случае с генералом Рокоссовским все было совершенно по-иному.

В операции «Искра» он сделал все что мог и даже больше. Были заняты рабочие поселки, Синявино, Мга, прорвано кольцо блокады, и если бы не встречная операция немцев в это же время и в том же месте, прямое железнодорожное сообщение с Ленинградом наверняка было бы восстановлено. На это были потрачены все силы и средства, имевшиеся в распоряжении Волховского фронта, и чтобы поставить победную точку и взять село Отрадное, нужны были дополнительные резервы.

Об этом Рокоссовский прямо и откровенно доложил Сталину в вечернем разговоре по ВЧ.

– Чтобы полностью взять под свой контроль Кировскую железную дорогу, необходимо как минимум две дивизии с полноценными артиллерийскими полками, две танковые бригады с половинным составом из тяжелых и средних машин и дивизион гвардейских минометов. Без получения этих сил фронт не сможет полностью выполнить поставленную перед ним задачу.

Обычно, когда собеседник начинал говорить нереальные вещи, Сталин, как правило, жестко одергивал его, быстро и решительно спуская зарвавшегося мечтателя с высоких небес на грешную землю, однако в этот раз вождь говорил в ином тоне.

За время войны Сталин смог убедиться в том, что его собеседник человек дела, и если он просит подкреплений, значит, того требует обстановка.

– К сожалению, товарищ Рокоссовский, Ставка не может выделить перечисленные вами силы и средства. Все резервы, которыми мы на данный момент располагаем, направляются на Кавказ, под Сталинград и Ржев. Надеюсь, что вы понимаете причины, заставляющие нас так поступать, – Сталин замолчал, желая, чтобы собеседник сам себе ответил на заданный вопрос, после чего продолжил: – Мы также надеемся, что вы вместе с командованием Волховского фронта найдете возможность, чтобы полностью выполнить поставленную перед фронтом задачу.

– Все, что может сделать фронт имеющимися у нас силами, это попытаться изменить линию фронта в районе рек Мойка и Мга. Попытка прорыва к поселку Отрадному приведет к неоправданно высоким потерям живого состава, без твердых гарантий на успех. В этой ситуации не исключены новые боевые действия в районе Мги и Синявино, которые могут закончиться не в нашу пользу, – решительно отрезал Рокоссовский, и в трубке повисла тишина.

Как смертельно боялись её во время беседы с Верховным Главнокомандующим многие боевые генералы… Некоторые особо продвинутые специалисты по истории и военному делу утверждали, что в этот момент генералы вспоминали трагическую судьбу красного Бонапарта – Тухачевского, Терминатора – Павлова и расстрелянного в октябрьской спешке 1941 года командарма Штерна. Возможно, что так и было, но прошедший ежовские жернова Рокоссовский твердо придерживался простого правила: делай что должно, и будь что будет. Поэтому он с честью дождался того момента, когда трубка ожила и Сталин задал главный вопрос этого разговора:

– И каким видится вам выход из создавшегося под Ленинградом положения, товарищ Рокоссовский?

– Считаю, что операцию следует временно прекратить до декабря месяца, товарищ Сталин. Тогда морозы скуют Неву, сделают проходимыми Синявинские болота, и можно будет ударить в обход немецкой обороне на Липки и Шлиссельбург. Тогда же можно будет наступать на поселок Отрадное, но не вдоль железнодорожного полотна, а напрямик через болота.

– Ну а как быть с больными и голодающими ленинградцами? Попросим подождать их ещё три месяца? – вождь задавал неудобные вопросы, но у генерала были нужные ответы.

– На сегодня мы уже восстановили железнодорожное сообщение до Мги и Келколово. В скором времени поезда смогут доходить до Синявино и берега Невы в районе первого городка. В целях безопасности можно будет проложить узкоколейку или грунтовую дорогу от основной ветки до Дубровки, откуда по понтонной переправе на ту сторону Невы, где имеется железная дорога.

– У вас на все есть готовые предложения. Хорошо работаете, товарищ Рокоссовский… – усмехнулся вождь.

– Ленинградцы не чужие нам люди, товарищ Сталин, – с горечью обиды ответил ему генерал, вспомнивший бессмертные строки казахского акына Джамбула Джабаева: «Ленинградцы – дети мои, ленинградцы – гордость моя».

– Нам они тоже далеко не чужие, – откликнулся Сталин. Он немного задумался, а затем неожиданно согласился с генералом. – Будем считать, что вы убедили Ставку в разумности временной передышки для войск Волховского фронта до декабря месяца.

Та легкость и быстрота, с которой вождь согласился на предложение Рокоссовского, сразу насторожили генерала.

«Видимо, дела на Кавказе и под Сталинградом оставляют желать лучшего», – подумал про себя Рокоссовский, и его догадки сразу обрели под собой основу.

– Считаете ли вы, что ваше присутствие в качестве представителя Ставки на Волховском фронте необходимо до полного завершения операции «Искра», или товарищи Мерецков и Говоров смогут сами закончить её? – вопрос вождя таил много опасных камней. Здесь проверялась и уверенность генерала в стабильности положения фронта, его амбициозность, отношение к комфронта и многое другое, но Рокоссовский грамотно их обошел.

– Думаю, что вам виднее, товарищ Сталин, остаться мне на фронте или отставить меня от него, – скромно ответил Рокоссовский, чем вновь вызвал улыбку у вождя.

– Думаю, что засиделись вы, товарищ генерал-полковник, в Синявинских топях и болотах. Пора возвращаться вам в Москву, – вождь специально не говорил, где и как он собирается использовать талант генерала. Как ни уверяли его специалисты, что его разговоры по ВЧ невозможно подслушать, он предпочитал сохранять режим секретности. Даже в документах, отправляемых из Ставки в штабы фронта, он именовался Васильевым, начальник Генерального штаба Василевский – Михайловым. Генерал Жуков именовался Юрьевым, Мерецков – Афанасьевым, а Рокоссовский – Костиным.

Слова Верховного очень обрадовали Рокоссовского, однако привычка доводить все до конца не позволила немедленно воспользоваться предложением вернуться в Москву.

– Спасибо за теплые слова в мой адрес, товарищ Сталин, но нельзя ли задержаться на три-четыре дня?

– Хотите убедиться, что все будет хорошо? – не вдаваясь в подробности дела, уточнил вождь.

– Так точно, – в схожей тональности ответил ему Рокоссовский.

– Хорошо. Ждем вас в Москве через пять дней. Всего вам хорошего, удачи, и берегите себя.

Был ли в последних словах вождя скрытый смысл, или он произнес их в качестве дежурной фразы, неизвестно, но в последние дни над головой Константина Константиновича сгущались темные тучи в лице спецслужб.

Вскормленный перестроечными рассказами читатель сразу подумает о кровавых чекистах, что не ложились спать, не исполнив расстрельный приговор или не заведя дело на невинного человека, и он ошибется. За Рокоссовским усиленно охотились немецкие спецслужбы в лице обер-фюрера СС Георга Крузе.

Имея столь необычный промежуточный чин, Крузе удачно соединял интересы военной разведки и гестапо в 18-й армии. Он одновременно боролся с партизанами и подпольщиками в прифронтовой и тыловой зонах, стремясь утвердить там мертвецкий покой и тишину. Также Крузе пытался вести активную деятельность по ту сторону фронта, в советском тылу.

Прежде все его действия сводились к отправке групп разведчиков на поиск «языка» и сбор данных. Диверсии не входили в ассортимент молодцов обер-фюрера не по причине его мягкого характера, а по тому, что в тылу противника не было важных целей, ради которых можно было рискнуть на подобную операцию.

С появлением генерала Манштейна такая значимая цель появилась, и Крузе стал её энергично разрабатывать. Будучи по рождению талантливым человеком, обер-фюрер отнесся к полученному заданию со всей душой, и вскоре в советский тыл была отправлена спецгруппа, имевшая приказ на уничтожение генерала Рокоссовского.

Манштейн очень точно определил характер своего противника, который во многом облегчил диверсантам их работу. Им не нужно было выискивать местонахождения штаба генерала Кинжала, пытаться проникнуть в него, минуя бдительную охрану для совершения акции. Немцам достаточно было взять под наблюдение прифронтовые дороги и выискивать из общего потока нужные им штабные машины.

При всей кажущейся простоте процесс этот был весьма долгим и утомительным, и здесь госпожа Фортуна улыбнулась обер-фюреру. Возглавлявший группу диверсантов капитан Освальд Поль мог не только хорошо выполнять дело по устранению объекта, но и неплохо работал головой. Перед заброской в тыл противника он затребовал список старост, русских сотрудников полиции и гестапо Мги, Синявино и Келколово, оставшихся в советском тылу, справедливо полагая, что, испугавшись угрозы разоблачения, они окажут группе любую помощь.

Расчет Поля оказался верным. Скрытые пособники немецко-фашистских оккупантов оказали гитлеровским диверсантам серьезную помощь. Один из них, Борис Трофимов, не только указал, где находится штаб Рокоссовского, но и дал примерное описание генерала.

– Росту он высокого, крепкого телосложения, видный, красивый мужик. Одним словом, бабам такие нравятся. Ездит на простой машине в сопровождении охраны… – торопливо перечислял бывший староста, соблазненный тридцатью сребрениками в виде десяти тысяч рублей.

– Какая марка машины, цвет, номер, какие особые приметы?

– Да какие особые приметы, господин офицер. Крыло правое переднее у неё помятое, вот и все особые приметы.

– Марка, номер, цвет?

– Я машин мало видел и в марках не разбираюсь, – честно признался предатель, – знаю только, что легковушка с открытым верхом, и все. Цвет зеленый, как у всех, а на номер я внимания не обратил.

– Что ещё можете сказать? Подумайте хорошенько, Трофимов. От этого зависит вся ваша дальнейшая жизнь, – властно приказал Поль, и его собеседник задрожал.

– Что ещё, что ещё… – испуганно забубнил Трофимов. – Вспомнил! Одет этот генерал в поношенный кожаный плащ без знаков различия с белой потертостью на правом плече.

– Это точно?

– Точнее некуда! Эту потертость я сразу заметил, когда он у колодца одной бабенке помогал воду по ведрам разливать. Адъютант вокруг него крутился, хотел отобрать ведра, а тот ему не отдал.

– Хорошо, великая Германия не забудет вас, – пообещал немец Трофимову, и тот радостно вытянулся и скороговоркой вполголоса произнес:

– Хайль Гитлер!

Деньги, конечно, важная вещь для решения многих проблем и дел, но воспользоваться полученными деньгами Трофимов не успел. На следующий день он был арестован по сигналу своих соседей, имевших к Трофимову давние счеты, и был отправлен в места не столь отдаленные.

Ядовитый корешок предательства был выдернут, но зло, причиненное Трофимовым, имело далеко идущие последствия. Благодаря сообщенным предателем сведениям, немцы конкретно знали, где им следует искать генерала Кинжала, и по прошествию нескольких дней они вышли на его след.

Обнаруженный ими человек полностью подходил под описание, данное Трофимовым. Он был высокого роста, подвижен, в его фигуре чувствовалась сила, и ездил он в открытой машине в сопровождении малочисленной охраны. Лично проводивший наблюдение за дорогой капитан Поль не успел заметить вмятину на крыле машины, но хорошо разглядел белое потертое пятно на плаще сидевшего на переднем сиденье офицера.

На первый взгляд все увиденное говорило, что это простой штабной офицер, рангом не выше майора, со случайным сопровождением, однако опытного диверсанта было трудно обмануть этим маскарадом.

За его спиной была спецшкола полка «Бранденбург» и несколько успешных рейдов в советский тыл с целью захвата мостов и распространения паники. Правда все это было летом и осенью прошлого года, и исполнение задания носило скоротечный характер. В новом году судьба не посылала Полю подобных испытаний, но приобретенные навыки никуда не делись.

Готовясь к рейду в тыл противника, капитан взял с собой семь человек, в каждом из которых он был полностью уверен. Все они были лично проверены Полем в деле и не один раз. Капитан хорошо знал все сильные и слабые стороны своих помощников и был готов идти с ними и в огонь и в воду. Однако, когда он назвал численность забрасываемого в тыл отряда, это вызвало у обер-фюрера Крузе откровенное удивление.

– Хватит ли вам сил, чтобы проникнуть в штаб и уничтожить объект? Возьмите ещё столько же людей, тогда моя душа будет хоть немного спокойна за благополучный исход дела, – предложил Крузе, но Поль отказался от этого предложения.

– Это тот момент, когда на конечный результат влияет качество, а не количество, господин обер-фюрер, – гордо заявил капитан, и Крузе благоразумно не стал настаивать на своем в этом деле.

«Если ты вернешься с успехом, то к двум моим дубовым веточкам в петлице прибавится третья. А если нет, то я тебя, камрад, предупреждал, но ты остался глух к голосу разума», – подумал про себя Крузе, вскинув руку в прощальном жесте.

В отличие от Крузе, сделавшего свою карьеру на уничтожении штурмовиков Рема и преданном служении Гиммлеру, Поль был профессионал и хорошо понимал, что для нападения на штаб генерала Рокоссовского нужен как минимум взвод парашютистов-диверсантов, присутствие которого на ограниченном пространстве советского тыла в «бутылочном горлышке» было невозможно долго скрывать.

Для решения поставленной перед ним задачи он применил иной метод, грубый, но весьма действенный. Выяснив место нахождения штаба генерала Рокоссовского, капитан отправил обер-фюреру короткую радиограмму. В ней Поль указал координаты цели и время, когда по ней нужно будет нанести бомбовый удар. Такая возможность оговаривалась и обозначалась кодом три шестерки.

Выполнить требование капитана о налете бомбардировщиков было довольно сложно. Штаб 1-го воздушного флота был завален заявками на применение авиации по самую крышу, но Крузе сумел продавить свое требование благодаря поддержке Манштейна.

Военный гений рейха положительно оценил возможность выбить одним ударом самую действенную фигуру в стане противника и нажал на нужные кнопки.

– Если судьба посылает тебе шанс, глупо им не воспользоваться, – изрек генерал, дела которого шли далеко не блестяще.

Отбросив немецкие войска от Арбузово и Анненского, командование фронтом прилагало все усилия, что выбить противника из промежутка между реками Мойка и Мга. Умело прикрыв свой левый фланг болотами, подразделения 2-й ударной армии двигались вдоль берега Мойки, уверенно тесня противника.

Обычно сделать это было очень трудно, так как немцы всегда хорошо окапывались, умея за короткое время создать прочную оборону. Пробить её было довольно трудно, однако на этот раз для подразделений вермахта все складывалось совершенно по-иному. Создав численное превосходство, при поддержке артиллерии и танков советские дивизии продвигались вперед, громя опорные узлы вражеской обороны.

Одновременно с этим свое плечо соседям подставляли и ленинградцы. Их тяжелая артиллерия громила с правого берега Невы вражеские тылы, а авиация продолжала наносить удары по позициям противника и прикрывала действие волховцев.

Ограниченное пространство не позволяло Манштейну задействовать всю силу своих войск. Зажатые на небольшом треугольнике, они методически перемалывались под двойным ударом войск противника. Ленинградцы не только исправно наносили артудары по выявленным скоплениям немецких войск, но и постоянно угрожали высадкой нового десанта на вражеский берег.

Умом Манштейн хорошо понимал, что, скорее всего, комфронта Говоров только имитирует подготовку высадки десанта. На его месте он поступил бы точно так же, однако вспоминая, с каким трудом был ликвидирован десант в районе Островков, он не мог просто закрыть глаза на действия противника и был вынужден держать часть войск вдоль береговой полосы.

Единственный выход из создавшейся ситуации Манштейн видел в нанесении удара по русскому плацдарму в районе железнодорожного моста через Мгу. Бросив на него бригаду из 12-й танковой дивизии, генерал рассчитывал на ослабление давления на зажатые в междуречье войска полковника Штумпфа, но этого не случилось. Танкисты комбрига Тараканова продолжали атаковать, а два дня боев за плацдарм серьезного успеха немцам не принесли. Назревал кризис, и сообщение обер-фюрера Крузе было как нельзя кстати.

Грозным, не терпящим пререканий голосом Манштейн приказал летчикам, чтобы точно в назначенное капитаном Полем время эскадрилья пикирующих бомбардировщиков нанесла удар по штабу генерала Рокоссовского.

Прикрывавшие штаб от ударов с воздуха два зенитных расчета мужественно пытались противостоять налету эскадрильи Ю-87, но силы были неравными. К тому же засевший в лесу снайпер из отряда капитана Поля сумел убить наводчика одной из зениток и серьезно ранить ещё двоих солдат боевого расчета.

В зенитном прикрытии штаба образовалась дыра, чем противник не преминул воспользоваться. Бомбы градом посыпались на незащищенные строения и стоящие перед ними машины, уничтожая все.

Дважды заходили на цель «юнкерсы» и наверняка бы сровняли с землей штабные блиндажи, если бы не смелость и находчивость капитана Невзгоды. Опытный фронтовик, прошагавший до берегов Волхова от самой границы, он не растерялся и не поддался панике. Имея опыт «общения» с фашистскими стервятниками, капитан противопоставил им простое, но весьма эффективное действие.

Выбравшись из горящего здания и увидев, что вражеские самолеты собираются ещё на один заход, он выхватил ракетницу и выпустил в небо три белые ракеты. Этот сигнал у немцев обозначал, что летчики ведут огонь по своим войскам, и одновременно указывал расположение настоящей цели.

По горькой иронии судьбы ракеты указывали на месторасположение группы немецких диверсантов, командир которых слишком поздно осознал возникшую для него угрозу. И пусть снайпер по указанию командира снял храбреца, ничего уже нельзя было сделать. Получив ложную подсказку с земли, асы Геринга совершили перенацеливание и на новом заходе накрыли лесок бомбами.

От этого «дружеского огня» погиб один из диверсантов капитана Поля и был серьезно ранен другой. Самого командира накрыл дождь из земли, веток и различного мусора, что, впрочем, не помешало ему продолжить выполнять свое задание. Оглохший, исцарапанный, он нашел в себе силы подняться на ноги и, собрав вокруг себя людей, повел их в атаку.

Конечно, вылазка диверсантов была преждевременна, но капитан не мог рисковать заданием. Ещё один такой налет, и неизвестно, кто из диверсантов осталось бы в живых.

Получив столь действенный толчок судьбы, Поль и его помощники устремились к зданию штаба, которое было сильно повреждено от взрыва упавшей рядом бомбы. Все стекла в окнах были выбиты, верхний этаж, куда пришелся основной удар взрывной волны, просел, и из здания начали выбегать люди.

Действуя по обычной схеме, капитан отрядил двух человек, которые бросились сеять панику и отвлекать на себя внимание криками: «Немцы! Немцы!» Этот ход был очень действен летом прошлого года. Тогда одного упоминания о прорвавшихся в тыл немецких танках или о высадке парашютистов достаточно было, чтобы бойцы и командиры оставляли свои позиции и бежали от страха кто куда.

Вызвали они страх и на этот раз. Все ещё стоявший у штаба караул из молоденьких солдат всполошился, заметался, что позволило капитану Полю с тремя диверсантами подойти к зданию штаба, но потом произошла осечка.

Случись это год назад, и политрук Терехин наверняка бы поддался чувству страха и растерянности, давая увлечь себя возникшей панике. Тогда трусили и забывали о своем долге куда более высокие представители командирского корпуса РККА, но сейчас за спиной старшего политрука было много такого, что не укладывалось в прежние рамки жизни. Поэтому, когда он услышал крики про немцев, то выхватил свой револьвер и бросился пресекать панику.

Сначала он просто хотел остановить бегущего крикуна и хорошей оплеухой прочистить ему мозги. Таких случаев в его практике было немало, но крикун совершенно не был похож на насмерть перепуганного человека. В руках у него был ППШ, лицо его не было искажено чувством страха, и кричал он с явным намерением посеять панику среди мечущихся перед штабом людей.

Все это вызвало у Терехина подозрение, и он стал действовать строго по инструкции, полученной от батальонного особиста, капитана Венгерова. Суть её была проста и незатейлива: «Если видишь паникера и не можешь его остановить – убей, а там будет видно». Проливать кровь Терехин давно перестал бояться и потому без особых раздумий выстрелил вооруженному паникеру в спину.

Сраженный пулей диверсант рухнул как подкошенный, а сам старший политрук бросился искать второго крикуна, но тот оказался проворней его. Вскинув автомат, он полоснул Терехина очередью, после чего бросился к Полю, уже орудовавшему возле штаба.

Капитан оказался у штаба в тот момент, когда его покидала группа людей, в числе которых была высокая фигура в знакомом плаще. Не колеблясь ни секунды, Поль выстрелил по нему очередью из автомата, и человек рухнул на землю как подкошенный. Следуя инструкции, диверсант должен был провести контрольный выстрел в голову, но завязавшаяся перестрелка не позволила ему сразу сделать это. Огонь по диверсантам открыли пришедшие в себя караульные, затрещали выстрелы из самого здания, сразив одного из нападавших.

Дело принимало скверный оборот, что, впрочем, никак не повлияло на настрой диверсантов. Ответными выстрелами они подавили сопротивление караула, перебили спутников Рокоссовского и швырнули пару гранат внутрь здания. Только после этого Поль смог достать свой заряженный отравленными пулями пистолет и довершить начатое дело.

Выпущенная капитаном пуля пробила голову лежавшему на земле человеку, обильно залив кровью белое пятно на плече плаща. Задание было выполнено, можно было уходить, но Освальд Поль не был бы самим собой, если бы не сделал чуть больше задуманного.

Желая захватить штабные документы и добить уцелевших после взрывов, он бросился внутрь здания. Первыми бежали вооруженные автоматами два диверсанта, за ними сам капитан, все были полностью уверены в легкой победе, как неожиданно по ним ударил пулемет. Как он там оказался, это навсегда осталось тайной для немцев.

Возникшая в темном проеме коридора огненная змейка проворно слизала обоих автоматчиков и задела самого капитана. Вслед за пулеметом загрохотали одиночные выстрелы, и быть Полю убитым, если бы не подбежавший к нему изображавший паникера диверсант. Огнем из автомата он сначала прикрыл раненого капитана от врага, а затем утащил его в лес.

Около суток остатки диверсионной группы скрывались по лесам, пока под покровом ночи им не удалось перебраться за реку к своим. От ранения в грудь, вызвавшего сильную кровопотерю, капитан Поль скончался в окопе охранения, успев сказать вызванному по его требованию офицеру:

– Передайте генералу Манштейну, что задание выполнено, объект уничтожен.

Полученное сообщение вызвало у Манштейна определенную настороженность, но последующие события смогли развеять охватившие его сомнения. Под громкие звуки канонад русской артиллерии немцы оставили междуречье Мойки и Мги, но смогли ликвидировать плацдарм противника на своем берегу. В том, как он оборонялся и поддерживался огнем, Манштейн сразу усмотрел иную полководческую руку, и в этом был полностью прав.

К этому моменту генерал-полковника Рокоссовского уже не было на берегах Невы, Мойки и Мги. По приказу Ставки сразу после налета вражеских диверсантов он вместе со своей командой вылетел в Москву, оставив Мерецкову право самому завершить операцию «Искра».

Что касается капитана Поля, то его было трудно в чем-либо винить. Он абсолютно точно вычислил местонахождение штаба генерала Рокоссовского, правильно организовал налет и грамотно произвел зачистку объекта. Единственное, чего он не смог предусмотреть – это досадную случайность. Недаром великий русский поэт Пушкин назвал случай Богом, и данные события полностью подтвердили его слова.

Перед тем как покинуть штаб, Рокоссовский подарил свой походный плащ старшему лейтенанту Виктору Неустроеву. Тот довольно много сделал для команды генерала, и Рокоссовский, не имея возможности отблагодарить молодого офицера ничем, кроме медали «За боевые заслуги», решил дать ему плащ, подаренный генералу в Севастополе армейским комиссаром Мехлисом.

– Этим плащом владел заместитель наркома обороны товарищ Мехлис. Затем его владельцем стал я, а теперь передаю его в твои руки. Носи его и помни всех нас, Виктор… – напутствовал генерал Неустроева, плащ которому пришелся точно впору.

Когда начался налет, молодой офицер бросился подгонять к зданию штаба автомобиль Рокоссовского, чтобы вывести его из опасного места, и был сражен вражеской пулей.

Впрочем, не одного только капитана Поля ввел в заблуждение плащ с белой отметиной. Над телом погибшего безутешно рыдала молодая военврач 3-го ранга. Не имея сил перевернуть тело на спину, она только повторяла сквозь слезы:

– Костя, Костя.

Долго это, правда, не продлилось, благо нашлось, кому разъяснить медику её ошибку, к огромной радости для всех.

Прекращение операции «Искра», несмотря на её очевидную незавершенность, обернулось щедрым дождем наград как для Мерецкова, так и для Манштейна.

За успешное руководство войсками фронта Кирилл Афанасьевич получил орден Ленина и личную благодарность от Верховного Главнокомандующего. Аналогичную награду получил Леонид Говоров вместе со званием генерал-полковника. В отличие от них, представитель Ставки генерал Рокоссовский скромно довольствовался орденом Боевого Красного Знамени.

Многие военные ломали головы над подобным решением Верховного, упрекая его в излишней скупости, и были в этом совершенно не правы. Давать Рокоссовскому второго Героя Советского Союза Сталина отговорили члены ГКО, аргументированно отмечая, что в ходе проведенной операции Ленинград не был полностью освобожден от тисков блокады.

Больше всего свершенный генералом подвиг подходил под орден Суворова первой степени, один из новых полководческих орденов, введенных Сталиным в наградную систему СССР. Но, несмотря на то что статус ордена уже был утвержден, к этому моменту общий вид ордена нуждался в доработке, и потому к его изготовлению ещё не приступали. Награждать генерала ещё не изготовленным орденом Сталин посчитал в корне неправильным, а из новых орденов, имевшихся в наличии, ордена Кутузова и Александра Невского никак не подходили для награждения Константина Константиновича.

– Будем считать товарища Рокоссовского первым кандидатом на орден Суворова первой степени, – мудро рассудил Верховный, приказав вписать эту резолюцию отдельной строкой в список решений ГКО.

Что касается Манштейна, то ему бои под Ленинградом принесли маршальский жезл, к удивлению его самого и всей немецкой генеральской элиты.

Столь высокой и неожиданной наградой он был полностью обязан доктору Йозефу Геббельсу. Именно он убедил Гитлера изменить свое решение об отказе от награждения командования 18-й армии за осенние бои под Петербургом.

– Мой фюрер! Я полностью с вами согласен, что ни один генерал 18-й армии не достоин никаких наград, но случай с генералом Манштейном особый. Я бы сказал, выходящий из общих правил. Сейчас, когда русские твердят, что они смогли прорвать наше кольцо блокады вокруг Петербурга, мы стараемся активно противодействовать им. Наши дикторы каждый день говорят, что мы полностью контролируем небольшой участок суши, который ценой огромных потерь сумели захватить большевики. Войска генерала Скотти, для которых вы учредили специальный знак «Щит Шлиссельбург», прочно удерживают южное побережье Ладоги, а генерал Манштейн сбросил русские дивизии в реку Мга и не позволил им пробиться к Петербургу. Главный центр большевистской заразы на Балтике по-прежнему в прочных тисках нашей блокады! Ничего не изменилось, несмотря на все усилия Сталина! Русские армии потерпели сокрушительное поражение на берегах Ладоги, и грядущей зимой Петербург непременно падет! – Геббельс так вдохновенно врал, что в определенный момент и сам стал верить своим словам. Глаза его азартно блестели, он собирался продолжить свою блистательную речь, но фюрер решительным взмахом руки остановил его.

Опытный демагог, он быстро уловил главный посыл речи своего министра пропаганды.

– Победа наших войск не может остаться без награды их командира, иначе в это не поверят ни враги, ни наши союзники, ни сам германский народ… – Гитлер недовольно дернул головой и зло бросил: – Хорошо. Ради высоких интересов империи я готов дать генералу Манштейну жезл фельдмаршала. Ведь на самом деле это только красивая игрушка, фетиш для господ генералов, и не более того. Глупцы, они думают, что, получив его, они достигают высшей власти, но это совсем не так, Йозеф. Жезл – это только символ власти, а настоящая власть она здесь.

С этими словами господин рейхсканцлер потряс перед носом министра костлявым кулаком и с силой стукнул им по столу.

Шел конец сентября 1942 года. Находясь в своей ставке под Винницей, вождь германского народа был в полной уверенности, что кампания этого года закончится для рейха благоприятно. Ещё немного – и прорвавшийся к Волге Паулюс возьмет Сталинград и двинется на север. На Саратов, Куйбышев, Тамбов и Горький, как это было предусмотрено первоначальным планом «Блау». А тем временем генерал Лист прорвется к бакинской нефти, генерал Клейст наконец-то сбросит остатки советских войск с перевалов Кавказа, и дорога на Иран будет открыта.

Тогда эти чертовы турки наконец-то объявят Сталину войну и вторгнутся в Закавказье, а вечно улыбающиеся японцы начнут боевые действия на востоке. Пусть в Забайкалье, пусть в Приморье или даже на Сахалине, главное, чтобы начали. Главное, чтобы Сталин не мог снять с Дальнего Востока ни одного солдата, танка или самолета, чтобы направить его на запад, где решалась судьба всей войны.

Примерно так же думал и Сталин. Нужно было ещё немного потерпеть, продержаться, пока к берегам Волги не подойдут свежие армии, которые, выполняя замысел Ставки, отбросят прочь врага от Сталинграда и превратят Кавказ в мышеловку для немецких войск. Очень жаль, что мало что получилось под Ржевом, не в полной мере под Ленинградом, но это ничего. Всему свое время. Главное, чтобы турки и японцы по-прежнему соблюдали нейтралитет. Пусть их Квантунская армия вызывающе бряцает оружием на границах в Маньчжурии, а германский посол Папен поет сладкие песни идеям пантюркизма под эгидой Анкары.

Главное – устоять. Иначе господа союзники вновь предадут СССР, как предали в августе, отказавшись открыть второй фронт во Франции. Предадут, заключив сепаратный мир с немцами, или выставят такие условия продолжения союзного сотрудничества, от которых лучше сразу в петлю. Плавали – знаем. Наши разведчики недаром едят свой хлеб. Регулярно информируют о настроениях не только Лондона и Вашингтона, но и Стамбула и Ватикана.

Взгляды всего мира были прикованы к городу на Волге, носящему имя советского лидера. Туда же и был отправлен им генерал Рокоссовский.

Примечания

1

От нем. ОКН – верховное командование сухопутных сил вермахта.

Content

Владимир Панин
Генерал Кинжал. Ленинградский меридиан

Глава I. Представитель Ставки

Глава II. Георгий Владимирович и Василий Иванович

Глава III. Различие мнений

Глава IV. Дела московские, дела ростовские

Глава V. Подготовка «Северного сияния» и «Искры»

Глава VI. Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте

Глава VII. Наши штыки на высотах Синявино, наши штыки под Мгой

Глава VIII. Дела кавказские и сталинградские

Глава IX. Запасные варианты

Глава X. Проявление мастерства – 1

Глава XI. Проявление мастерства – 2

Глава XII. На Мгинском направлении

Глава XIII. Новая встреча старых знакомых

Глава XIV. Бои местного значения

Примечания