Сэм Сайкс

Семь клинков во мраке

Роман

Читателям, которые ни за что не останутся в стороне.

Sam Sykes

Seven Blades in Black

* * *

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.

Copyright © 2019 by Sam Sykes

© К. Гусакова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1

Высокая Башня

Кто же не любит старой доброй казни?

Ни один житель Шрама, от суверенной Катамы и до самых дальних границ Революции, не нашел бы зрелища лучше, чем разлетающиеся по камням ошметки отступников. И в тот день за стенами Революционной Высокой Башни накал в воздухе чувствовали все.

Толпы людей стягивались поглазеть, как сметают месиво из грязи, еще влажной, которое осталось у столба после вчерашней казни. В стороне расположился расстрельный отряд – шлифовали штыки и делали ставки, кто попадет точно в сердце несчастного придурка, обреченного сегодня на смерть. Неподалеку перекрикивали друг друга торговцы, продававшие всякую всячину, от еды с питьем до памятных вещиц о дне, когда все ушли с работы пораньше – увидеть, как очередного врага Революции вздернут у столба.

В последнее время в стенах Высокой Башни делать было особо нечего.

Военный губернатор Третта Суровая пыталась игнорировать толпы под окном тюрьмы, кровожадные вопли, рев детей и смех мужчин. Она сосредоточилась на отражении в зеркале и поправила синюю военную форму. Горожанам можно простить столь малодушную жестокость. Офицерам Революции надлежало быть выше.

Подобающая прическа: черные волосы, остриженные безжалостно коротко и приглаженные к голове. Плотно стянутый мундир, отутюженные брюки, перехваченные ремнем, сабля у бедра – ни пылинки, ни ворсинки, ни следа ржавчины. И, самое главное, из зеркала смотрело решительное лицо человека, без колебания уложившего в могилу сотню врагов.

Наверное, странно было так наряжаться для казни. Шваль, которую через шесть часов кое-как прикопают, вряд ли это оценит. Однако офицеру Революции надлежало держаться принципов. И Третта получила звание отнюдь не за расхлябанность.

Она поправила на лацкане ордена – и лишь затем покинула свое жилище. Двое караульных отчеканили приветствие, вскинули штык-ружья на плечи и двинулись следом, держась ровно в трех шагах позади. В лучах утреннего солнца, проникавших сквозь окна, они промаршировали вниз по ступенькам к Ставке Командования. При приближении Третты часовые и офицеры вытягивались в струнку и вскидывали руки. Третта, продолжая путь, коротко кивала в ответ, мол, «вольно».

Солдат, дежуривший у дальней двери, поднял взгляд.

– Воен-губернатор, – обратился он, отдавая честь.

– Сержант, – отозвалась Третта. – Как пленница?

– Строптива, дерзостна. Начала утро с того, что швырнула выданную ей кашу в охранника, изрыгнула несколько непристойностей и резко высказалась как о профессиональном, так и о личном поведении его матери. – Сержант фыркнул, скривив губы. – В общем и целом, обычное поведение скитальца.

Военный губернатор не впечатлилась – могло быть и хуже, – а затем отдала приказ коротким жестом. Караульный без лишних слов отпер замок и толкнул массивную железную дверь. Третта со своим эскортом спустилась во мрак тюрьмы Высокой Башни. Их встретило безмолвие пустых камер.

Высокую Башню, как и другие революционные форпосты, возвели для заточения имперских захватчиков, противников революции, бандитов и даже случайных скитальцев. Но, в отличие от прочих форпостов, она располагалась слишком далеко от сражений, а потому камеры зарастали паутиной за ненадобностью. Пленников, осужденных за преступления против Революции, отправляли на казнь довольно быстро – ибо без развлечений среди горожан поднимались волнения.

С тех пор, как Третта прибыла в Высокую Башню, она спускалась в казематы лишь дважды, сегодня – второй раз. Первый был, чтобы предложить имперскому шпиону, выдававшему себя за бандита, помилование в обмен на сведения. Тридцать минут спустя она выставила его перед расстрельной командой. И считалось, что он пробыл под стражей дольше всех.

Нынешняя заключенная уже побила его рекорд на два дня.

Допросная располагалась в самом конце коридора, в который выходили камеры, за очередной железной дверью, под охраной двух солдат. Отсалютовав, они толкнули тяжелую створку. Скрипнули петли.

Двадцать на двадцать футов, ничего, кроме стола и пары стульев – допросная отличалась от камеры разве что чуть бóльшим размером и дверью поприличней. Вдобавок там царила духота: узенькое окошко под потолком, куда едва проникал свет, почти не пропускало и воздух.

Но пленницу, кажется, это не угнетало.

У стола сидела женщина лет тридцати, как показалось Третте, не больше. Грязные штаны и ботинки, белая рубаха с обрезанными рукавами и подолом – были видны змеящиеся по предплечьям татуировки и внушительный шрам от ключицы до живота. Безвкусное одеяние, как у любого встречного скитальца. Белые, как у жителя Империума, волосы неаккуратно срезаны на висках и стянуты на затылке в небрежный хвост. И, невзирая на удушающую жару, пленница казалась спокойной, даже безмятежной, и бледной, как лед.

Все это Третта презирала.

Когда военный губернатор вошла, эта женщина не подняла взгляда, не обратила внимания и на вооруженных мужчин. Ее скованные руки мирно лежали на столе. Даже когда Третта заняла место напротив, заключенная словно ничего не заметила. Глаза ее, голубые и прозрачные, как вода на отмели, смотрели будто мимо. На лице, худощавом и заостренном, обезображенном длинным шрамом над правым глазом, не отражалось ни следа страха перед неизбежной, чудовищной смертью.

И это раздражало Третту куда больше, чем она была готова признать.

Военный губернатор подалась ближе и сцепила пальцы перед собой, давая заключенной понять, среди какого дерьма та оказалась. После минутной тишины Третта протянула руку в сторону. Спустя мгновение сопровождающий вложил ей в ладонь стопку бумаг. Опустив их на стол, военный губернатор лениво перелистнула несколько страниц.

– Не стану говорить, что ты можешь спастись, – произнесла она наконец. – Офицер Революции никогда не лжет. – Третта подняла взгляд на женщину, которая никак не отреагировала. – Через шесть часов тебя казнят за преступления против Великой Революции Кулака и Пламени. Что бы ты ни сказала, этого не изменить. За свои деяния ты заслужила смерти. – Третта сощурилась. – И ты умрешь.

Женщина все-таки шелохнулась. Кандалы слегка лязгнули, она подняла руку и поскребла шрамы на лице.

Третта презрительно усмехнулась и продолжила:

– Но кое-что изменить ты можешь. То, как быстро все свершится. Революции не чуждо милосердие. – Военный губернатор нашла нужный лист и протянула его пленнице. – В обмен на сведения о событиях недели Масенов, с одиннадцатого по двадцатое, включая резню в поселении Старкова Блажь, уничтожение фригольда Нижеград и исчезновение младшего сержанта Революции Кэврика Гордого – я, от имени Ставки Командования, готова обещать тебе быструю и легкую смерть.

Она отложила документ и наклонилась ближе. Заключенная смотрела куда-то влево.

– Из-за тебя погибло много людей. Из-за тебя без вести пропал наш солдат. Прежде чем минуют эти шесть часов и тебя похоронят, случатся две вещи: я узнаю, что в точности произошло, и ты решишь, хочешь ли умереть от единственной пули или от сотни клинков. – Третта уперлась ладонями в стол. – От того, что ты сейчас скажешь, зависит, сколько крови сегодня прольется на наших глазах. Подумай хорошенько.

Заключенная наконец взглянула ей в глаза. Без страха, все такая же спокойная, безмятежная.

– Можно мне, – проговорила она, и голос ее был слаб, – промочить горло?

Третта моргнула.

– Промочить горло.

Женщина с легкой улыбкой кивнула на свои скованные руки.

– Жарко.

Третта сощурилась, но все же сделала знак. Солдат выскользнул за дверь, через мгновение принес кувшин со стаканом, наполнил стакан и подтолкнул его пленнице. Та отхлебнула, причмокнула губами… и вдруг уставилась на стакан в руке.

– Что это за херь?

Третта нахмурилась.

– Вода. Что ж еще?

– А я-то надеялась на джин или вроде того.

– Ты просила воду.

– Я просила промочить горло, – парировала пленница. – Столько шороху о том, как вы меня будете убивать, что я уж подумала, дадите напоследок чего поприличнее. Что, даже последнюю просьбу не выполните?

Третта оскорбленно скривилась.

– Нет.

Пленница надула губы.

– В Катаме бы выполнили.

– А ты не в Катаме! – рявкнула Третта. – Ты далеко от Империума, и вся имперская мразь на тысячи миль вокруг лежит по могилам, и ты отправишься туда же.

– Ага, это ты ясно дала понять, – легкомысленно отмахнулась заключенная. – Преступления против Революции, бла-бла-бла. Не то чтобы я обвиняла кого-то во лжи, мэм, но вы уверены, что поймали нужную девчонку? В Шраме полным-полно отродья, которое наверняка оскорбило вас сильнее меня.

– Я уверена, – Третта взялась за бумаги и перелистнула в начало. – Узник номер пятнадцать-пятнадцать-пять, также известная, – она уставилась на заключенную поверх документа, – как Сэл Какофония.

Сэл криво усмехнулась. А потом изобразила изящный поклон – насколько это было возможно, сидя в кандалах.

– Мэм.

– Настоящее имя неизвестно, место рождения неизвестно, где обитает – неизвестно, – продолжила зачитывать Третта. – Род деятельности: охотник за наживой.

– Предпочитаю «охотник за головами». Звучит эффектнее.

– Осужденная – как минимум – за убийства в двенадцати городах, поджоги в трех владениях, незаконное присвоение Реликвий Революции, ересь против Обители, мелкое воровство…

– В воровстве нет ничего мелкого. – Сэл протянула руку. – Дайте-ка взглянуть.

– …богохульство, незаконное использование магии, похищение людей, вымогательство и так далее, и тому подобное. – Третта припечатала бумаги ладонью к столу. – Словом, все, что можно ожидать от типичного скитальца. И сомневаюсь, что по типичному скитальцу хоть кто-то станет лить слезы. Но в отличие от твоих собратьев-подонков у тебя есть шанс сделать перед смертью доброе дело.

Третта стиснула зубы.

– Так что, – выплюнула она, – если за твоим именем, сколь бы фальшивым оно ни было, стоит хоть капля чести, ты расскажешь мне, что произошло. В Старковой Блажи, в Нижеграде и с моим солдатом, Кэвриком Гордым.

Сэл сжала губы и окинула военного губернатора ледяным взглядом. А затем напряженно застыла, и Третта повторила ее позу. Женщины не сводили друг с друга глаз, словно каждая ждала, что собеседница вот-вот выхватит клинок и нападет.

Впрочем, Третта чуть так и не поступила – но Сэл все же нарушила молчание.

– Много ли мертвых скитальцев довелось вам увидеть, мэм? – негромко спросила она.

– Много, – коротко ответила Третта.

– Что они говорили, когда умирали?

Третта сощурилась.

– По большей части сквернословили. Проклинали Империум, проклинали удачу, которая свела их со мной, проклинали меня, ведь я отправляла их обратно в изрыгнувшую их преисподнюю.

– Думаю, никто не знает, с какими словами на губах умрет. – Сэл провела пальцем по шраму над глазом, глядя куда-то сквозь стены. – Но я знаю, что не стану проклинать. – Она цокнула языком. – Я расскажу, что вы хотите, мэм, о Нижеграде, о Кэврике, обо всем. Я выдам все, что вы пожелаете, а вы всадите мне пулю в лоб, или отрубите мне голову, или отдайте меня на растерзание птицам. Я не стану возражать. Попрошу лишь одного.

Третта, напрягшись, потянулась к сабле, а Сэл подалась ближе. И на ее лице отразилась усмешка, столь же острая, как клинок.

– Запомните мои последние слова.

Третта получила звание отнюдь не за то, что потакала пленникам, особенно таким гнусным, как скитальцы. Она достигла всего благодаря поддержке и уважению людей, которые салютовали ей каждое утро. А все потому, что ей не была безразлична их судьба.

И потому, ради них и Революции, которой она служила, Третта кивнула. А женщина-скиталец откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

– Все началось, – тихо произнесла она, – с последним дождем.

2

Ринова Яма

Если хочешь узнать, из чего сделан человек, нужны три вещи.

Первое – смотри, как он поступит, когда погода испортится.

В Катаме во время дождя неженки-имперцы толпятся под навесами своих кофейных и ждут, когда же маги разгонят тучи. Если в Обители идет снег, народ набивается в церковь и возносит хвалу своему Богу. А когда в Уэйлесс приходит жара, как известно, ее объясняют имперским заговором и клянутся бросить вдвое больше сил на Революцию.

А вот в Шраме? Когда грохочет и льет так, что по улицам ты плывешь и незаметно тонешь? Ну, просто-напросто запахивают плащи поплотнее и шагают дальше.

Так я и сделала той самой ночью, когда влипла в эту заварушку.

Ринова Яма – как можно догадаться по названию – такой городок, где люди не слишком переживают из-за дождей. Жизнь в Шраме тяжела, и даже если молния сверкала так, что становилось светло как днем, небольшой конец света за окном никому особенно не мешал. И, когда улицы превращались в месиво, а крыши содрогались под натиском ливня, местные просто прятали лицо в воротник, сдвигали шляпу пониже и шли дальше по своим делам.

Прямо как я. Просто еще один бесформенный, бесполый силуэт под плащом и с палантином на голове. Никто не косился на мои белые волосы, не рассматривал, пытаясь угадать, что же скрывается под тканью, вообще не обращал на меня внимания. Им той ночью своего дерьма хватало.

Это меня вполне устраивало. Мне тоже было чем заняться. А для моих дел чем меньше любопытных глаз – тем лучше.

Окна каждого второго дома темнели, а вот в таверне – обшарпанной двухэтажной лачуге в центре городка – горел свет. Причем так ярко, что видны были грязь на стеклах, облупившаяся краска фасада и уродливая вывеска на скрипящих петлях: «Последняя надежда Ральпа».

Уместное название.

В этом я еще больше убедилась, когда распахнула дверь.

Стоя там, насквозь мокрая – у ботинок постепенно натекал небольшой океан, – я напоминала себе мертвую кошку, которую выволокли из нужника. И все равно выглядела, черт возьми, куда лучше обстановки этой таверны.

Восхитительный слой пыли доблестно пытался скрыть менее восхитительную щербатость столов и стульев общей залы. Подмостки, наверняка видавшие массу паршивых выступлений, были окутаны полумраком; теперь там стоял одинокий вокафон, играющий мелодию, которая была на слуху разве что при жизни ее автора. В комнатах наверху когда-то явно обретались проститутки, если вообще существовали настолько невезучие, чтобы попасть в подобный город. Я бы назвала эту дыру склепом, если бы не посетители – правда, видок у них был такой, будто они просто нашли гробницу поуютнее.

Несколько подростков – два парня и девчонка – в дальнем углу потягивали пойло, какое они там могли себе позволить, и пялились в стол. Работяги, мелкая шпана, бьюсь об заклад, которая нанималась к местным жителям на грошовую работу за грошовую плату на грошовую выпивку. А за стойкой маячил крупный мужик в грязном шмотье, лениво протирая тряпкой единственный чистый стакан.

Я подошла, мужик отставил стакан. Судя по черным разводам на стекле – тряпкой здесь вытирали не только посуду.

Плевать. Все равно надолго не задержусь.

Ральп – по всей видимости, это был он – даже не стал спрашивать, что мне нужно. В Шраме в лучшем случае предложат выбор из пары бутылок. А если удача на твоей стороне, то ты не окажешься в местечке под названием Ринова Яма.

Мужик потянулся было к бочонку под стойкой, но замер, когда я кашлянула и предупреждающе взглянула на него. Кивнув, он достал бутылку виски – «Эвонин и сыновья», гласила черная этикетка – и уставился в ожидании отмашки. Кивнув, я бросила на стойку серебряный накл. Прежде чем налить, Ральп взял его в руки, убедился, что настоящий, и сунул в карман.

– Проездом? – спросил он скорее по привычке, чем из интереса.

– А что, здесь вообще кто-нибудь задерживается? – отозвалась я, глотнув горькую бурую жидкость.

– Только если наделают достаточно глупостей. – Ральп выразительно глянул на пьющих в углу ребят. – Твоя первая – зайти сюда. Дороги сейчас превратятся в месиво на долгие дни. Из города без птицы не выбраться.

– Птица-то есть, – усмехнулась я из-за стакана. – А я уж думала, лишняя монетка тебе в радость.

– От металла не откажусь. – Он окинул меня взглядом и вскинул бровь, словно вдруг понял, что под мокрым, вонючим плащом скрывается женщина. – Но если ты и правда хочешь меня порадовать…

– Знаешь что. – Я подняла палец. – Закончишь эту мысль – может, чутка и порадуешься. А оставишь при себе – зубы целы будут. – Я мило улыбнулась всеми своими шрамами. – Простое удовольствие, сэр, зато надолго.

Ральп снова оглядел меня, задумчиво потер подбородок и кивнул.

– М-да, дело говоришь.

– Но все же предложу не менее приятное. – Я бросила на стойку еще три накла. А когда Ральп за ними потянулся, добавила кое-что еще. – Если, конечно, ты порадуешь меня.

Я развернула лист и придвинула его к Ральпу. На желтой бумаге чернилами было намалевано лицо в ухмыляющейся оперной маске под всклокоченной копной волос. В изящной черной рамке внизу значилась внушительная сумма, а сверху шла надпись: «СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР».

– Ах ты ж сукин сын! – воскликнул Ральп, вскинув брови. – Ты ищешь этого сукина сына?!

Я поднесла палец к губам и мельком огляделась. Детишки, кажется, ничего не заметили, продолжая пялиться на бутылку.

– У сукина сына есть имя, – произнесла я. – Дайга Фантом. Что ты о нем знаешь?

С моей работенкой довольно быстро учишься читать по лицам. Лжец опознается с одного взгляда. Судя по морщинкам вокруг глаз и рта, Ральп привык широко улыбаться. Значит, наверняка в свое время и прибрехивал – скорее всего, самому себе.

Но не слишком преуспел в этом.

– Ничего, – ответил Ральп. – Слыхал имя, да и все.

– Прям-таки и все?

– Знаю, что какое бы богатство за его голову ни предлагали, оно того не стоит, – выразительно посмотрел на меня Ральп.

Я оглянулась. И не менее выразительно сдвинула плащ так, чтобы блеснуть эфесом клинка у бедра.

– Хочу у него кое-что забрать.

– Надеюсь, что найдешь для этого дельца кого еще. – Ральп поискал, чем бы занять руки, в конце концов выбрал очередной грязный стакан из кучи и принялся его натирать. – Не знаю ничего о магах, не говоря уже о скитальцах вроде этого… мужика. Это все байки, которые травят в тавернах. А у меня давным-давно уже некому их слушать. – Он фыркнул. – Но, мэм, я не уверен, что вообще заметил бы такого в наших краях.

– Дерьмо птичье. – Я наклонилась ближе, зашипев сквозь зубы. – Я здесь уже три дня, и самое занятное, что увидела, – как старик уличал свою бутылку вина в распутстве.

– Он не в…

– А прежде чем заглянуть на огонек, я обошла твой кабак и увидела кое-что. – Я сощурилась. – Многовато ящиков с вином для полупустой таверны. Куда отправляешь?

Ральп уставился на стойку.

– Не знаю. Но если ты сейчас не уберешься, позову примирителей и…

– Ральп, – нахмурилась я. – Будет грустно, если придется из-за столь жалкой лжи прищемить тебе хвост.

– Сказал же – не знаю, – пробормотал он. – Их забирают другие.

– Кто? Для чего это Дайге?

– И тут понятия не имею. Стараюсь вообще ни хера не знать об этом выродке или ему подобных. – Его притворство сменилось подлинным страхом. – Не хочу ничего слышать ни о каких магах, скитальцах и прочих. Вредно для здоровья.

– Но, как посмотрю, металл из его рук все же берешь.

– Из твоих тоже. Если в других концах Шрама золото рекой хлещет, то Ринова Яма высохла, как лежалое птичье дерьмо. Если скиталец дает денег, чтоб вопросов не задавали, я охереть как счастлив.

– М-да?

Я сдвинула другую полу плаща, приоткрывая рукоять оружия совсем иного рода. Резное дерево, гладкое, черное, как воплощение греха, ни царапины, ни скола. Бронза мерцала так, будто сама просилась в руку.

Я буквально бедром чувствовала, как револьвер горит, умоляя дать ему волю.

– А знаешь, я тоже не люблю вопросики, Ральп. Что думаешь, как поступим?

Ральп взмок. Он облизнул губы, бешеными глазами уставился на мой ствол, а потом поднял взгляд на самую мерзкую из моих ухмылок.

Не поймите меня неправильно, не то чтобы мне особенно было по душе нечто столь банальное, как размахивание револьвером. Выглядит ужасно пафосно, причем не в хорошем смысле. Но поверьте уж: я-то думала, все пройдет гладенько. Так что ничего поумнее не подготовила. И – если начистоту – конкретно этот малыш чертовски умел убеждать.

Так что беспокоиться я не собиралась.

Позади щелкнул курок. К моей шее прижался холодный металл.

– Есть мыслишки, – проворчал кто-то.

А вот теперь стоило обеспокоиться.

Ральп попятился от стойки – хотя наклы, которые я там оставила, все-таки успел сгрести, говнюк, – и удрал в подсобку. Я прижала ладони к столешнице, застыв неподвижно, словно статуя.

– Фантом не любит, когда о нем разнюхивают. – Голос мужской. Юный. Это я поняла, даже если бы он не тыкал в меня оружием, как будто кое-чем другим. – Мол, невежливо это. И я вот с ним согласен.

– Я тоже. Должно быть, грубо так вот стоять к тебе спиной. – Я говорила медленно, спокойно. – Так что сейчас повернусь.

– Н-нет! – Его голос дрогнул. – Не смей.

Но я, в общем-то, уже посмела. И сдвинула палантин с головы, сжав губы и изобразив на лице саму безмятежность.

Не то чтобы меня эта безмятежность действительно переполняла, знаете ли. Сердце колотилось о ребра; сколько бы тебе в лицо дулом ни тыкали, каждый раз – почти как в первый. Впрочем, у меня подобных оказий случалось достаточно, чтобы кое-что усвоить. Во-первых, когда металл упирается в голову, ты чувствуешь, что ручки-то подрагивают. Во-вторых, по звуку можно понять, насколько сильно взведен курок.

И в-третьих: если тебя собираются прикончить, лучше заставить стрелка смотреть тебе в глаза.

Развернувшись, я узнала пацана из-за стола – на меня пялился растрепанный паршивец с еще по-детски мягкими, но уже прыщавыми щеками. На уровне моего лица он держал ручницу. Позади обнаружились еще один пацан и девчонка, державшие автострелы наперевес с таким видом, будто умели ими пользоваться.

Слишком добротное оружие для этой дыры, прикидывающейся городком. Неслыханная штука – увидеть в такой глуши снаряжение, которое работает на севериуме. Правда, добротное оружие не сделает тебя хорошим бойцом. Я видела, как детишки нервно метали взгляды, как тряслись у них ручки, слишком маленькие для тяжелой стали.

– Ты юн, – заметила я.

– Ну?.. И чо? – поинтересовался пацан.

– Скитальцы не берут к себе таких неженок. Дайга, должно быть, в отчаянии.

– Фантом не в отчаянии! – Парнишка попытался изобразить уверенность, но голосок предательски дрогнул. – Он просто скрывается. Он скоро выберется из этой вонючей дыры и заберет нас с собой.

– Ага, – рыкнула девчонка из-за спины парнишки. – Он покажет нам магию, научит быть магами. Мы даже ограбили имперский караван вместе с ним! Добыча была…

– Уверена, он был впечатлен. – Не отрывая взгляда от глаз пацана, стоящего передо мной, я указала на бочку. – Иначе зачем же он дал вам важнейшее поручение – забирать для него вино?

– Заткнись! – взвизгнул парнишка. – Заткни, блядь, пасть! Фантом…

– Дайга, – поправила я.

– Фантом сказал валить всех, кто о нем будет разнюхивать. Любого имперца или… или… революционера или…

– Малыш, – перебила я. – Я не имперка и не революционерка. Дайга – не герой, который вытащит вас отсюда. – Я смотрела пацану в глаза, не моргая. – А ты – не убийца.

Его ладони дрогнули, мышцы парня уставали от тяжести. Он задрал ручницу повыше.

– Положение у вас тут дрянное, – заметила я. – Понимаю. Но если спустишь курок – лучше-то не станет. – Я вздохнула. – Убери.

Второе, что нужно, если хочешь узнать, из чего сделан человек, – вложить в его руки оружие.

Если у человека есть хоть капля разума, он это оружие мигом уберет. Если тебе везет как утопленнику – будет держать его так нежно, как собственную жену. Хоть я и не верю в удачу, в разумных людей я верю еще меньше, и чаще попадаются такие, как этот пацан, – испуганные, бессильные. Они еще не знают, что железяка, издающая громкие звуки, ничего не изменит.

Когда парнишка это осознал и его рука немного опустилась, я поняла, что дело в шляпе.

Одним движением я схватила его запястье, выбила оружие и заломила руку за спину. А потом дернула к себе – он заорал, – взяла за горло свободной рукой и глянула поверх его плеча на товарищей паренька. Те даже сообразить толком ничего не успели.

– А ну слушать сюда, – прорычала я. – Хотите понаделать в своем дружочке дыр – вперед. Хотите, чтобы все отсюда вышли живыми, – убирайте эти свои штуковины и говорите, где прячется Дайга.

Я внимательно следила за ними, выжидая, когда мальцы поймут, в какое дерьмо вляпались, когда опустят сперва взгляды, потом автострелы.

Но нет.

Они нервно переглянулись, увидели в глазах друг друга страх, и это придало им сил. Вскинув оружие, они направили его на меня, держа пальцы на спусковом рычаге. Прицелились так, чтобы – как им казалось – не задеть друга.

И вот тут я поняла, что все принакрылось медным тазом.

Я оттолкнула пацана, уже слыша, как завыли автострелы и как воздух пришел в движение. Зажужжали крошечные моторы, загудела тетива. Болты пролетели мимо, не задев ни меня, ни пацана. Я нырнула за стойку.

Дерево затрещало под градом болтов. Кажется, они надеются нашпиговать стойку железом так, чтобы она развалилась. Рано или поздно снаряды у них кончатся, но дожидаться я не могла.

Особенно когда расслышала звук выстрела из ручницы.

Помещение озарила невероятная вспышка огня. Воздух заполнила затхлая вонь севериума. И половины стойки как не бывало.

Я натянула палантин пониже, прикрываясь от града дымящихся щепок. Пацан держал в руках примитивное оружие – с равным успехом оно могло выстрелить или взорваться, – но оно здорово грохотало и разносило все вокруг, так что, видимо, ему было насрать.

Вдобавок, расслышав, как он перезаряжает, я пришла к тому же выводу, что и, несомненно, сам пацан.

Попасть ему нужно всего раз. А у меня осталась только половина стойки.

Я вытащила из кобуры револьвер, и он приветственно блеснул, готовый меня потешить. Он горел теплом, бурлил радостью, которая текла сквозь перчатку мне в ладонь. Его бронзовый ствол, вырезанный в виде драконьей пасти, ухмыльнулся, словно спрашивая, как же мы собираемся повеселиться.

Ненавижу его разочаровывать.

Свободной рукой я нырнула в сумку на бедре. Нащупала патроны. На серебряной гильзе каждого есть гравировка. Я пробежала пальцами по ним, произнося буквы одними губами.

Геенна – слишком смертоносно. Изморозь – слишком медленно. Руина – о, вот девонька моего калибра.

Я распахнула гнездо, патрон скользнул в барабан. Взвела курок, досчитала до трех, поднялась на ноги.

И на долю мгновения уловила выражение лица пацана. Я видела его уже тысячу раз, и мне никогда не надоест. Когда человек смотрит в дуло моего револьвера, глаза распахиваются, челюсть отвисает, онемевшие губы шепчут одно и то же слово.

Его имя.

Я не целилась; с Руиной этого не нужно. Спустила курок, направив выстрел ровненько мальцам под ноги. Пуля ринулась вперед, через миг ударила в пол. И что же случилось еще через миг?

Ну, думаю, я разгромила Ральпу таверну.

Заклинание сработало, как только металл ударился об пол. Яркая вспышка – а потом воздух вспух мерцающей сферой и с оглушительным грохотом рванул.

Детишек расшвыряло по сторонам. Они взлетели, словно на крыльях, вместе с обломками досок и стульев. Если бы у них хватило воздуха заорать, крики все равно бы утонули в звуковой волне. Девчонка врезалась в перила и скатилась по ступенькам безвольным мешком. Парнишка снес столы и приложился о стену.

Перепрыгнув через стойку, я окинула взглядом картину. Разбитые столы и стулья, вырванные половицы и идеально ровная яма в земле там, куда угодила пуля.

Руина та еще штучка: не убьет, но больно будет так, что наверняка подумаешь – лучше б помер. С ее помощью имперцы подавляли в колониях восстания, пока те не переросли в революции, с которыми несмертоносные чары уже не справились бы.

Пацан лежал у двери и едва дышал. Я оглянулась на его дружков – убедиться, что они в том же состоянии. Глупо, наверное, оставлять их вот так. Но неужто я не смогу справиться с кучкой паршивцев без смертоубийства?

Им, разумеется, об этом знать не обязательно, верно?

Я схватила пацана за грудки, шваркнула его спиной об стену, ткнула в лицо ухмылкой своего огромного револьвера.

– Дайга рассказал вам, что это? – Я вжала дуло пацану под подбородок. – Дайга рассказал вам обо мне?

Пацан уставился на меня круглыми глазами и лихорадочно закивал.

– Тогда ты знаешь, что я этой штукой творила, – прорычала я. – Знаешь, что не стану повторять. Где он?

– Д-древние руины, – запнулся он. – Четыре часа пути на восток отсюда, у подножья горы. Я… я могу показать, если вы…

– Я – нет. – Я швырнула пацана на пол. – Я не стану тебя убивать, малец. Но ты кое-что для меня сделаешь.

– Д-да! Что угодно!

– Во-первых – говори, чем зарабатываешь на жизнь?

– Я подмастерье! Подмастерье писаря!

– И для этого тебе нужны две руки?

Он опять вытаращил глаза.

– Э-э… нет…

И заорал – я с размаху саданула каблуком ботинка ему по кисти и услышала хруст каждого пальца.

Наверное, куда лиричнее было бы взять с него клятву, что он навсегда оставит преступную жизнь. По правде говоря, в юности я пыталась так делать. После множества шрамов и ошибок я усвоила, что лучший учитель – это опыт.

Я не убивала детишек, разумеется, но и не позволяла им тыкать мне в лицо оружием и уходить невредимыми.

– Во-вторых, – наклонилась я ближе, – говори, что расскажешь вашим примирителям, когда они тебя спросят, кто виноват.

Под конец, если хочешь знать, из чего сделан человек, нужно взглянуть ему в лицо и услышать, как он произнесет твое имя.

Парнишка поерзал, потянул время, пытаясь справиться со страхом в глазах и болью в руке, а потом наконец произнес:

– Сэл Какофония.

Вот-вот обделается, право слово.

Я убрала оружие, натянула на голову палантин и шагнула обратно в бурю. Скоро здесь будет толпа народу с кучей вопросов. А времени на них у меня не было.

Мне еще надо разделаться с магом.

3

Шрам

Дождь кончился через пятнадцать минут после того, как я покинула таверну Ральпа, оставив мне запах сырой земли и мокрую траву.

Спустя четыре часа, ровнехонько перед тем, как солнце показалось из-за горизонта и ужаснулось тому, что ему придется лицезреть Шрам еще один день, я обнаружила руины.

И уже через две минуты поняла, что этот день хорошим не будет.

Когда-то, судя по всему, здесь стояла крепость – нагромождение частоколов, казарм и башен, которые во время войн играли важную роль. Эти форты так часто переходили из рук в руки между Империумом и Революцией, что уже и не вспомнить, кто изначально их построил. А когда кошмарно дождливые осени, лютые зимы и палящие лета взяли свое, ни одна из сторон не захотела иметь дела с таким сокровищем.

В эти крепости не стоит соваться. Если, конечно, тебе не нужно убежище в смертельной западне.

А Дайге Фантому, как и любому скитальцу, это гиблое место пригодилось бы.

Как пацан и сказал, у подножья горы. Две огромные каменные башни с темными амбразурами и раскрошившимися лестницами поддерживали высокую стену, черт знает когда расколотую внушительной пробоиной – то ли пушечным выстрелом, то ли магическим залпом.

Мы медленно приблизились; я, навострив уши, изо всех сил прислушивалась. Не обнаружив засады, я спешилась и внимательно оглядела эту развалину.

– Думаю, он схоронился поглубже, – я указала на башни. – Он мастер хвата, так что легко спрячется там, где есть что поднять и швырнуть. Готова поспорить, какая бы шайка за ним ни явилась, он уронит на них эти башенки. Правда, ради одного человека он вряд ли будет напрягаться. – Я обернулась. – Логично?

Ездовая животина уставилась в ответ. Если она и заметила в моих размышлениях косяк, то виду не подала.

И это тоже логично.

Потому что она всего лишь огромная сраная птица.

Четыре фута лап с жуткими когтями, два фута голой шеи со злыми глазищами и острым, уродливым клювом – и все это крепилось к жирному шару из жестких черных перьев. Конгениальность выглядела гнусной, тупой и злобной, как всякая порода, выведенная в Пустоши. Шрам – не место для красивых птичек.

Наконец она низко гукнула.

– Рада, что тут мы сходимся.

Я порылась в седельных сумках и нащупала на дне знакомую прохладу трех увесистых патронов. Толщиной в палец богача, из чистого серебра, каждый с изящной кроваво-алой гравировкой на мертвом языке.

Геенна.

Иней.

Руина.

Закаленные, верные товарищи – сотни трупов тому подтверждение. Вот что нужно иметь с собой, чтобы сразиться со скитальцем. Я вытащила револьвер, щелчком открыла барабан. Заполнила все три гнезда и защелкнула. Прицел и курок проверять не стала.

Это за меня делал сам револьвер.

Я убрала своего мальчика обратно в кобуру, снова полезла в седельную сумку и вытащила обмякший и пушистый комок.

– Держите, барышня, – швырнула я Конгениальности мертвого кролика.

Та мгновение следила за траекторией полета тушки, а потом резко вытянула шею, щелкнула кривым клювом и принялась заглатывать.

– Не так быстро, милая. Тяни удовольствие.

Доверять пустошникам зачастую можно только в одном – в стремлении выжить. А мне совсем не нужно, чтобы эта своевольная девица сбежала в поисках еды или еще что удумала, вместо того чтобы терпеливо ждать, пока я прикончу ублюдка-мага. С кроликом она должна была справиться за несколько минут и выблевать кости и мех примерно через час.

В живых сегодня останется только один. Вряд ли мы так долго будем выяснять, кто именно.

Итак, с палантином на лице, грязью под ногами и светлеющим небом над головой я отправилась сражаться с человеком, который способен убить меня одной силой мысли.

Я осторожно прокралась сквозь брешь. После дождя старая древесина воняла затхлостью, башни зловеще скрежетали, сочась влагой.

Если у меня и были сомнения, тут ли Дайга, они мигом улетучились, стоило мне расслышать плывущий по руинам, слабо различимый звук. Женский голос, чистый и глубокий, набирал высоту под негромкие вздохи скрипок; песня была тягучей, печальной.

Опера. «Плач госпожи», если я не ошибаюсь.

И отсюда можно сделать три вывода.

В музыке у Дайги очень старомодный вкус.

Дайга знал, что я здесь.

И ему было насрать.

Винить его я не могла. Бóльшую часть казарм и складов сожгли и разграбили, среди голых остовов валялись только жалкие кучи булыжников и древесины. Засаду устраивать негде. Тайком не подкрасться. Приблизиться я могла лишь открыто.

Так я и поступила.

Так я и обнаружила Дайгу Фантома.

Высокий, тощий, облаченный в изысканные – хоть и поношенные – одежды черных и красных тонов, он восседал в новеньком кресле. Ноги его покоились на коврике, расстеленном на сырой земле. На тонкой шее красовалось ожерелье из безделушек – кольца, свернутые письма, даже ложка. Лицо скрывала оперная маска зловещего демона, с черными, пустыми глазницами и кривой, клыкастой ухмылкой. Прямо как на плакате.

Вокруг, словно сокровища великого зверя, высились груды оружия – мечи, копья, щиты, луки, – а ящиков с запасами хватило бы на целую армию, помершую тут. Однако все внимание Дайги сосредоточилось на крошечном столике перед ним и вокафоне, из трубы которого лилась сладкая оперная музыка.

Дайга как будто меня не замечал. Лишь покачивался в такт; затянутые в перчатку пальцы дирижировали воображаемым оркестром.

– Мне нет дела до происков варваров и их революционного фарса, – не глядя на меня, проговорил Дайга слащаво-светским шелковым голосом. – Орудия войны силятся делать то, что магии подвластно столь непринужденно. Даже сие приспособление – ничто в сравнении с настоящей сценой Катамы. – Он вздохнул, когда певица взяла высокую ноту. – Однако, в столь неутешительном положении, утратив милость Императрицы, обладать хоть крупицами культуры – это благословение, не так ли?

Я шагнула во внутренний двор – смысла скрываться не было. Подобралась так близко, насколько осмелилась, глянула на вопящий вокафон. Пожала плечами.

– Хрипит всякий раз, как она берет высокую ноту, – заметила я. – Они мастерят арбалеты, которые выдают десяток болтов в три секунды, но никак не исправят эту сраную трескотню.

– Следите-ка за языком. – Дайга продолжил дирижировать воображаемым оркестром. – Вы, боюсь, пробыли тут слишком долго. Нисколько не цените столь изумительные вещи. Даже сомнительная культура здешних мест предпочтительнее полного отсутствия оной, м-м?

Он взмахнул рукой. Глаза под маской слегка блеснули фиолетовым. Чашка на столе вдруг поднялась и прилетела Дайге в ладонь. Он сделал большой глоток, затем укоризненно цокнул языком.

– Прошу прощения, госпожа.

Еще взмах – и, оторвавшись со стола, передо мной зависла вторая чашка. Я взяла ее, кивнула в знак благодарности, отхлебнула крепкий жасмин. И, прежде чем начать убивать друг друга, мы долго сидели просто так, попивая чай.

– Не ожидал, что меня найдут, – произнес Дайга с мрачной торжественностью, как на похоронах. – В особенности – что найдете вы.

Я уставилась на него на мгновение.

– Значит, ты меня знаешь.

– Доводилось слышать рассказы.

– Которые?

– Меня интересует лишь один. – Дайга тоже уставился на меня сквозь пустые глазницы маски. – Вы и в самом деле были при Бессонной?

– Была, – кивнула я.

– Ясно. И в самом деле совершили то, о чем говорят?

Я помедлила.

– Совершила.

– И теперь вы здесь по мою душу. – Он отвел взгляд. – Вас послала Императрица?

В его голосе прозвучала надежда, прорвавшись сквозь шероховатость разочарований. Я покачала головой и поставила чашку на ближайший ящик.

– Я здесь по иной причине.

Дайга уронил голову, из пасти демона вырвался вздох.

– Я отдал Империуму все – годы, плоть, всю мудрость и бурную силу, которые им сопутствовали. И теперь на меня ведут охоту, я лишь очередной бродячий пес, окруженный гончими.

– Смерть не выбирают, – отозвалась я. – Ее можно только заслужить. – Я окинула взглядом блестящие влагой горы оружия. – Ждал войско?

– Всякий добрый господин нуждается в вассалах, – пробормотал Дайга в ответ.

– Скитальцам не дано быть господами. И вассалы у них обычно получше тех детишек.

Мелодия завершилась мягкой, угасающей нотой. Вокафон затих, и воцарилась тишина, которую нарушало лишь тихое потрескивание. Ладонь Дайги зависла в воздухе.

– Вы их убили? – негромко поинтересовался он.

– На помощь не подоспеют.

Дайга мрачно кивнул.

– Они чаяли обрести предназначение. Я чаял им его дать. – Он стиснул подлокотники. – Ах, сколько же у меня было чаяний.

Он поднялся. Я отступила на шаг, потянувшись за револьвером. Впрочем, глупо доставать его так рано. При магах нельзя лишний раз рыпаться, особенно если это Дайга.

– Когда все кончится, я почту их память. И вашу. – Он выпрямился во весь рост; ожерелье звякнуло. Он уставился на меня сквозь пустые глазницы маски. – Слышал рассказы, что вы чтите давние традиции.

Это не всегда было правдой. Но сегодня – да. Я кивнула, отвела полу плаща и показала рукоять револьвера.

В ответ Дайга раскинул длинные руки в стороны и низко поклонился, не сводя с меня глаз.

– Приступим?

Такие люди, как Дайга, нынче редкость. По крайней мере, в Шраме. Многие здесь, особенно попав в такой переплет, больше не следуют давним традициям. Теперь все дело в засадах, хитростях и убийствах. Кодекса придерживаются только скитальцы – даже если это не всегда разумно.

Мы оказываем друг другу уважение. Больше-то некому.

– Я готова.

– Что ж, да воздаст Госпожа Негоциант достойному.

Дайга пробежал длинными пальцами по ожерелью, остановился на расческе. Потертой, щербатой, с вырезанными инициалами «Д. К. Й.». Старенькой на вид.

Тут-то я и заподозрила, что мне кранты.

– Окумани ос ретар.

А теперь – убедилась в этом.

Слова прогремели из-за маски раскатом грома. Вдали раздался едва различимый звон колокола на ветру. С ужасающей стремительностью он набрал силу, захлестнул мой плащ, коснулся кожи, тронул самое сердце. Расческа в пальцах Дайги вспыхнула фиолетовым и рассыпалась в пыль.

Он отдал Мену всего за пару секунд.

Я направила револьвер точно между его глаз и спустила курок за три.

Но разница в один миг – все, что нужно мастеру хвата.

Громкий треск выстрела, яркая вспышка, хохот пламени и его гулкий удар о металл. Огонь поглотило нечто.

Нечто вроде железного щита, который завис перед Дайгой, почерневший от жара.

Дайга опустил руку, щит скользнул ниже и слабо засветился охранными чарами. Лицо демона над ним зловеще уставилось на меня. Дайга поднял вторую ладонь, и, повинуясь, в движение пришел ящик с оружием. Мечи, копья, штыки – все взвились вверх, словно на невидимых нитях, превращаясь в стальной ореол над его головой. Маска ухмыльнулась; в дюжине клинков отразился мой страх.

Ну, теперь тебе ясно, почему его называют Фантом.

И почему я бросилась удирать.

Сзади загудели арбалеты. Мимо лица просвистели болты. Влажная земля впереди содрогнулась – в нее вонзилось копье, чудом не задев мою голову.

Я рывком развернулась; клинок прыгнул в ладонь как раз вовремя. Взметнув сноп искр, я отбила летящий в меня меч, за ним тут же ринулся следующий. Один за другим я парировала удары фантомов, выплевывая проклятия сквозь лязг стали. Очередной замахнулся низко, целясь в живот. Я отпрыгнула и наступила пяткой на обломок доски.

Я рухнула спиной на груду булыжников и, перекатившись, распласталась за ней. Херовое укрытие даже от придурка с ружьем, не говоря уже о мастере хвата. Но вариантов у меня было немного.

И один я как раз собиралась использовать.

Револьвер лег в ладонь, под бронзовой кожей билась теплая металлическая кровь. Он взметнулся – ровно в тот миг, когда я подняла руку и направила его на Фантома. Я знала, куда мой мальчик целится. Он всегда целился прямиком в сердце. Пришлось лишь немного надавить, чтобы увести его чуть ниже, и я спустила курок.

Дайга вскинул щит. Зря, намерения у меня были совсем иные. Патрон ударил в землю у его ног. Сумрак озарила яркая голубая вспышка. Земля окрасилась белым. За полсекунды на ней толстым слоем расцвел иней. А еще через одну – вверх ледяным терновником ринулись четырехфутовые копья.

Изморозь. Ей нужно время. Но результат того стоит.

Дайга едва успел. Он взмыл вверх, спасаясь от ледяных игл, завис в воздухе, развернулся, припечатал меня взглядом пустых глазниц.

– Это оружие, – прошипел он уже без следа притворной вежливости. – Ты.

– Я, – отозвалась я. Распахнула барабан, вставила новый патрон, снова подняла револьвер. – И вот это.

Выстрелить Дайга не дал. Он взмахнул рукой. Болты запели, посыпавшись из шести арбалетов, и загнали меня обратно за баррикаду. Я выглянула, увидела, как он тянется к горлу.

На этот раз Дайга сорвал с ожерелья ложку. И подбросил ее в воздух. Снова раздался вой, вспыхнуло фиолетовым, брызнула пыль.

И к шести повисшим в воздухе орудиям добавились еще двадцать.

Вместе с вихрем болтов взвились и новые арбалеты. Вот только они были странными. Деревянные ложа бугрились венами голубого света. Тетива натянулась, болты, оживая, затрещали разрядами.

Погодите-ка. Мысль пришла внезапно. Девчонка в таверне. Девчонка говорила, что они ограбили имперский караван, так? А имперские караваны везут с собой магию. Меня осенило.

Твою ж мать, у него грозострелы.

И я рванула оттуда.

За мной полетела песня молний, злая скрипучая строфа, что вырвалась из двадцати хриплых глоток. Болты взрезали землю, дрожа разрядами, взрываясь яркими шумными вспышками, взметая комья грязи в небо.

За первой строфой последовала вторая – разъяренной сталью и воющим металлом. Мечи вылетели стремительной дугой, пытаясь порубить меня на куски; я низко нырнула и метнулась в сторону. Копья хлынули с неба проливным дождем, едва не задели ногу. Хватники аккуратностью не славились, но им и не нужно, когда они обладают такой мощью, как Дайга.

Ложка, по всей видимости, была ему особенно дорога.

Каждым взмахом руки он извлекал из ящиков все больше оружия, посылал его в меня стрелять, колоть, резать. Приходилось все чаще уклоняться и отскакивать. В конце концов я устану или споткнусь, или Дайга обрушит на меня весь свой сраный форт. Долго я не выдержу.

Впрочем, долго мне и не нужно.

Скользнув в сторону, я вскинула револьвер.

Как раз вовремя, чтобы увидеть грозострел, пронизанный светом и направленный на меня.

Взвыла буря. Из моих легких вырвался крик. Болт ударил мне в бок, прошил плащ, и взрыв подкинул меня в воздух. Я прокатилась по земле, окутанная клубами дыма. Орудия зависли, выжидая; Дайга наблюдал, его маска, ухмыляясь, упивалась зрелищем смерти недавнего врага.

Жаль, я не видела его лица, когда, пошатываясь, поднялась на ноги.

По телу пронеслась вспышка боли. Я охнула, силясь вдохнуть воздух, который из меня вышибло. Больно адски, но я осталась жива. Плащ замерцал, длинная нить символов на нем ярко вспыхнула и погасла, магия ушла.

Сраная магия.

– Расписанный на удачу плащ, – хмыкнул Дайга. – А ты полна неожиданностей, м-м?

Увиденное его не впечатлило. С чего бы? Он знал, что удачепись спасет в лучшем случае от одного удара, а потом магии нужна перезарядка. А у него в запасе ударов полным-полно.

С неподвижно парящим над ним фантомным арсеналом Дайга напоминал ангела с зазубренными крыльями и нимбом из стрел. Однако смотрела я не на оружие. Я не сводила глаз с самого Дайги, зависшего в добрых десяти дюймах от земли. А под ним по-прежнему жадно блестела и тянулась ледяными копьями Изморозь.

Я подняла револьвер; он вытянул ухмыляющееся дуло к Фантому. Я спустила курок. Пуля вылетела ярко-алой вспышкой. Геенна изверглась миниатюрным взрывом и сбила щиты. Дайга вскрикнул – пламя просочилось сквозь его оборону, лизнуло одежды. Он рухнул вниз, к земле, стремясь сбежать от потрескивающего огня.

Я прицелилась еще раз. Выстрелила. Револьвер громогласно расхохотался.

Дайга вскинул руку. Новый щит отразил последнюю пулю.

Отлично.

Алая вспышка. Стена звука и мощи. Руина ударила в щит гребаным тараном и взорвалась. Металл уберег Дайгу, и волна просто откинула его назад. Но это ничего. Руине убивать не нужно.

Это работа Изморози.

Дайга отлетел назад, испустив крик, который продлился всего секунду. После раздался влажный треск насаженной на острие плоти.

Орудия провисели на мгновение дольше. Затем они дрогнули, накренились и с лязгом рухнули на землю кольцом. А в его центре висел Дайга.

Пронзенный.

Раскинутые в стороны руки. Безвольно обвисшие ноги. Тело дернулось. Пока он смотрел на торчащую из своей груди внушительную сосульку, пятнающую ожерелье красным, маска демона продолжала ухмыляться.

Еще через миг лед сломался под его весом. Дайга тяжело рухнул на колени и остался в этой позе. Хватал воздух ртом, цепляясь за острие ладонями. Взгляд пустых глазниц устремился вниз, к земле.

Я обнажила клинок, медленно приблизилась. Не стоит искушать судьбу, имея дело с магами, особенно если это тот, кто способен вырвать сосульку из своей груди и метнуть в меня. Но, оказавшись рядом, я впервые увидела его глаза.

Они были широко распахнуты. И в них стоял ужас.

– Последние… – охнул Дайга и кашлянул кровью. – Последние… слова…

Я поморщилась. Вот, значит, и все. Никаких проклятий на прощание, отчаянных попыток отыграться, даже никакой мольбы. Дайга по прозвищу Фантом оставался джентльменом до самого конца.

Кивнув, я протянула руку и бережно сняла с него маску.

Не знаю, почему я представляла его моложе. Не знаю, почему было странно смотреть на его лицо – лицо, которое могло принадлежать моему деду, если бы мы в свое время принимали решения получше, – и видеть, как слезящиеся глаза блестят последними каплями жизни. Даже вытатуированные на горле кисти скелета не делали выражение его лица менее благодушным.

Не знаю, почему я позволила ему устремить взгляд в небо и проговорить с полным крови ртом:

– Госпожа… сочти меня достойным… – Дайга кашлянул. – Окумани… ос ретар.

Я прижала клинок к его горлу. Дайга закрыл глаза. Я тоже.

– Эрес ва атали, – прошептала я в ответ.

Прежде чем стать мятежником и превратиться в скитальца, Дайгалотен ки-Йантури по праву занимал место среди величайших мастеров хвата Империума. Лектор, ученый, в молодости – удостоенный наград герой войны против Революции. Его телекинез был так силен, словно род Дайги насчитывал сотню хватников.

Но когда я провела по его горлу клинком, знаете, что потекло?

Обычная красная жижа. Что и у всех.

4

Высокая Башня

– Так вы были знакомы?

Третта подалась ближе, не сводя с пленницы сурового взгляда. Беловолосая женщина пожала плечами, откинулась на спинку стула и водрузила на стол ноги в пыльных ботинках.

– Я знала о нем, – ответила Сэл. – Он слышал мое имя, знал, что я творила. Среди скитальцев только это, в общем-то, и имеет значение.

– Даже среди скитальцев, которые охотятся на других скитальцев? – поинтересовалась Третта, презрительно усмехнувшись.

– Это выгодно, – опять пожала плечами Сэл. – Но бóльшая часть нашего маленького семейства предпочитает добывать легкую наживу в роли военных баронов или грабителей караванов.

– Как Дайга, – пробормотала Третта. – О твоем оружии он тоже слышал.

– Ясное дело, что слышал, – усмехнулась Сэл так широко, что шрамы стали как будто глубже. – Кто вообще в Шраме не слышал о Какофонии?

Третта не потерпела бы таких дерзких речей от собственных солдат, не говоря уже о пленниках. Она гневливо сощурилась, на лбу залегли глубокие морщины. Не отводя взгляда, Третта подняла руку.

– Внести.

– Воен-губернатор! – гаркнул в ответ солдат, отдавая честь.

Он поспешно выскользнул наружу, в считаные мгновения вернулся, поставил на стол металлический ящик, еще раз отдал честь и вновь занял пост у двери.

Третта выудила из кармана ключ, открыла крепкий железный замок и откинула крышку ящика. Пристально оглядела его содержимое, помедлила.

Имперцы, со всем их гнусным колдовством и предрассудками, верили в развращенную магию и доверяли невозможному. Люди Революции скроены разумнее. Они верили в жесткие вещи: жесткий металл, жесткие ответы, жесткую правду.

Третта устыдилась своей робости перед оружием в ящике.

Какофония – револьвер крупный, даже по сравнению с прочим замысловатым и непрактичным вооружением скитальцев. Цветом он напоминал древний бронзовый оргáн, а в руках казался легче, чем можно было предположить по его виду. Рукоять гладкая и черная, внушительный барабан, ствол в виде дракона. Третта рассмотрела морду – рогатый лоб, ухмылку клыкастой пасти, – как вдруг уставилась в его пустые глаза.

И подумала, мимолетно и стыдливо, не уставился ли дракон в ответ.

– Смехотворное оружие, – фыркнула она. – Кичливое, даже по имперским меркам. – Третта прикинула его вес. – Не представляю, как этой штуковиной можно целиться. – Она откинула барабан, нахмурилась. – Три гнезда? Оружием даже не назвать. Смешно.

Третта вдруг поняла, насколько тихим сделался ее голос. Какое-то мгновение она говорила не с пленницей, а сама с собой.

– Он легче, чем кажется, верно? – Сэл подалась ближе, ее улыбка стала озорной и немного жестокой. – Скажи-ка мне честно, военный губернатор… а ты пыталась выстрелить из этого мальчишки?

Третта бросила на нее удивленный и слегка оскорбленный взгляд.

– Мальчишки? Это же всего лишь револьвер.

– У Какофонии есть имя, – отозвалась Сэл. – Логично, разве нет?

– Возможно. Но если «Какофония», тогда почему мужчина?

Сэл криво усмехнулась.

– А кем еще он должен быть?

– Наши инженеры его изучали. – Третта вернула Какофонию в ящик. – Мы не нашли подходящих под этот барабан патронов. Как бы ты его ни называла, это всего лишь очередная скитальничья гнусь, негодная, смехотворная и гротескная.

– Не стал для тебя стрелять, да? – Сэл хмыкнула. – Не надо притворяться, милая. Какофония – капризный мальчишка. Его надо вдохновить.

– Но ты им командуешь, разве нет?

– Нечасто ходишь по свиданиям, да, военный губернатор?

У Третты дернулся левый глаз, и она подумала, не облегчить ли себе дело, пристрелив эту женщину прямо сейчас.

– Команды хороши для армии, – усмехнулась Сэл. – Отношения же строятся на сотрудничестве. – Она указала на револьвер. – Я выбираю чары, которые заключаются в пули. Я выбираю пули, которые ложатся в гнезда. Я выбираю, куда его направить. Его же задача – и повод для гордости – это придать форму магии.

– Это сумасшествие.

– Это Какофония.

– Какофония. – Третта извлекла из ящика следующий предмет – старый, хоть и холеный клинок в потертых кожаных ножнах, – вытащила его наполовину, окинула взглядом. – И какое же паскудное наименование тогда носит это оружие?

Сэл пожала плечами.

– Не знаю. Джефф?

– Что?

– Это просто меч. – Сэл откинулась на спинку стула. – И даже не из лучших.

– Имперский, – уточнила Третта, изучая клинок. Сталь такой закалки позволяла заточку, но, судя по всему, точили его крайне редко. Край был окрашен синим. Третта нахмурилась. – Офицерский.

– Тебе они знакомы, что ли? – удивилась Сэл.

– Ставка прекрасно наслышана об имперской извращенной иерархии. За службу их порочной Императрице награждают окрашенными клинками вроде этого. – Третта вытянула меч, продолжая его изучать. – От низших чинов до высших, каждому офицеру даруют клинок. Медный, бронзовый, серебряный, золотой, синий, алый – и, наконец, черный.

– А мне всегда нравились женщины, смыслящие в клинках, – усмехнулась Сэл. – Правда, очарования убавляет то, что ты вот-вот меня убьешь, и все дела.

– Но зачем тебе меч, когда есть Какофония?

– Две причины. – Сэл подняла палец и указала на револьвер. – Во-первых, эта штука не разменивается на мелочи. Не особо подходит для повседневной стрельбы. – Она подняла второй палец. – Во-вторых, он стреляет огненными шарами и огромными, мать их, звуковыми стенами. Патроны, мать их, не дешевые.

Третта подалась ближе, ее голос зазвучал угрожающе низко.

– Вот так, значит, и принял смерть Кэврик? Нам придется искать его ошметки в грязи?

– Ох, не стоит так драматизировать. – Беспечно отмахнувшись, Сэл снова откинулась на спинку стула. – Какофония – для охоты на скитальцев, крупных тварей или для тех редких случаев, когда надо впечатлить кого-то с отменным бюстом. Но прям вообще отменным, знаешь? За такой, типа, убить можно, не просто обычный…

– Испытываешь мое терпение.

– Так вот, Какофония слишком горд, чтобы использовать его против ваших среднестатистических революционных мордоворотов. Для этого у меня есть Джефф. – Сэл зевнула – что привело Третту в еще большую ярость. – А в случае с вашим солдатом Кэвриком – я не использовала ни того, ни другого.

– И ты ждешь, что я поверю? – прорычала Третта.

– А почему бы и нет?

– Потому что весь твой рассказ – полная чушь! – Третта вскинула руки. – Я должна поверить в то, что ты как ни в чем не бывало приблизилась к Дайге Фантому, мило с ним побеседовала и только потом вы сразились? Почему ты не всадила ему пулю в лоб с сотни футов?

Веселье Сэл улетучилось.

– Потому что это не по кодексу.

– Опять этот кодекс. – Третта с презрительной усмешкой закатила глаза. – Разве у скитальцев вообще есть кодекс? Я слышала только рыдания и мольбы тех, кого вы грабите, вой и крики тех, на кого вы охотитесь, и усталые вздохи людей, которые хоронят тех, кого вы убили. Этим кодексом, я думаю, вы просто прикрываете свою звериную сущность. С чего бы мне верить, что кучка самых обычных подонков-изгоев станет подчиняться некому кодексу?

– Погоди-погоди, я только что рассказала тебе о револьвере, который стреляет сосульками, и мужике, который двигает предметы силой мысли. В каком смысле, бля, мы обычные? – Сэл покачала головой. – Кодекс от скитальцев для скитальцев. Пережиток времен до Восстания при Собачьей Пасти, которое заставило их бежать в Шрам. – Она пожала плечами. – Горбатого могила исправит, что уж.

– И откуда тогда взялся этот смехотворный язык? Это… Как там ты говорила? Оку… окка…

– Окумани ос ретар, – закончила за нее Сэл.

– Что это? Заклинание?

– Магия исходит из Мены, не из слова. – Сэл наклонилась, оперлась подбородком о ладонь и лениво усмехнулась. – Вы в своей Революции редко оперу смотрите, да?

– Прославленные Уэйлесские Гласы Непреложной Истины считаются одними из лучших исполнителей среди всей Революции, – ушла в оборону Третта.

– Не-не. Не сраная пропаганда и проповеди, которые вы, нули, выдаете за оперу. Я про настоящую. Истории о любви, потере, о том, как одинокий человек проклинает небеса, воздев к ним руку.

Третта фыркнула.

– Чушь и пустая трата времени для испорченных имперских франтов.

– В общем, если бы ты видела настоящую оперу, ты знала бы эти слова. «Окумани ос ретар» – это староимперский, на котором говорили еще во время коронации первого Императора. Фразу произносят в начале и конце каждой оперы в Катаме, согласно традиции и согласно закону.

Третта снова фыркнула.

– И что же она означает?

Сэл ответила улыбкой.

– Грубо говоря, «взгляни на меня и трепещи». Что-то в духе: «Вот я здесь». Провозглашение присутствия, слова, которыми даешь всем знать, что ты прибыл. И которыми привлекаешь ее внимание.

Третта наклонилась, упираясь ладонями в стол и сверля Сэл взглядом.

– Чье внимание?

– Той, чей взор стремится обратить на себя всякий скиталец, – произнесла Сэл. – Госпожи Негоц…

Раздался стук. Третта рывком развернулась, сощурившись; она давала четкие указания – во время допроса не беспокоить.

– Войдите, – процедила она сквозь зубы.

Дверь приоткрылась. В камеру заглянуло кроткое усатое лицо, увенчанное редеющей черной шевелюрой, и донесся слабый, почти скулящий голосок:

– Военный губернатор? Я не вовремя?..

– Клерк Вдохновляющий, – отозвалась Третта. – Крайне не вовремя.

– Ой.

Невзирая на сталь в ее голосе, он, шаркая, протиснулся в камеру. Вдохновляющий, годный только на то, чтобы за столом заседать, стоя выглядел еще менее внушительно. Мундир висел на тощем теле, как на вешалке. С длинного носа сползали очки.

– Дело в том, что я здесь с запросом на возвращение оружия. – Вдохновляющий выразительно глянул на ящик с Какофонией. – Ставке не терпится услышать, что оно находится под охраной.

– Охраны надежнее меня нет, – отрезала Третта. – Мы вернем оружие, когда закончим.

– Да. Конечно, военный губернатор. – Вдохновляющий направился было к выходу, но замешкался. И повернулся обратно. – Дело просто в том, что они крайне настойчивы. Мой революционный долг – убедиться, что…

– Все запросы Ставки Командования насчет сего оружия вы можете перенаправлять мне, клерк. И только в случае, если упомянутые запросы доставят лично, вы можете меня побеспокоить вновь. Я понятно выразилась?

Вдохновляющий робко кивнул.

– Д-да, военный губернатор. Прошу прощения, военный губернатор. – Он выскользнул за дверь и прошептал, уже закрывая ее: – Просто… это самое… дайте знать, когда я смогу его забрать.

Раздался щелчок замка. Сэл задержала взгляд на двери, а потом зевнула и снова посмотрела на Третту.

– Вдохновляющий, м-м? – поинтересовалась она. – Вы тут в Революции сами себе имена выбираете? Всегда было любопытно.

– Довольно! – ударила Третта кулаком по столу; ящик грохотнул. Она наклонилась и рявкнула на пленницу, чуть ее не оплевав: – Хватит волынить! Ты сию же минуту расскажешь нам, что произошло с Кэвриком, или, клянусь, я с безграничной радостью помогу тебе узнать, сколько дюймов раскаленной стали может войти в человека.

Сэл моргнула. Она открыла рот, словно хотела уточнить, как же именно можно добыть подобные знания. Однако совершила первый разумный ход за весь день – решив заговорить о другом.

– Между прочим, – произнесла она, – я как раз переходила к этой части истории…

5

Шрам

Не знаю, в какой момент я задремала, но, как только услышала его голос, поняла, что вижу сон.

«И над чем ты смеешься?»

Он улыбался одними глазами. Его лицо состояло из углов, острых, идеальных, словно клинок, который он держал на коленях и шлифовал; таким же прямым и жестким было его тело. И пусть, глядя на меня, он пытался казаться суровым, он не мог скрыть смех в глазах.

И я не пыталась скрыть свой смех. В те времена мой смех был звонким, громким, и единственным шрамом на моем лице была улыбка.

Он держал оружие обеими руками, рассматривал, изучал, словно ответ – как и все ответы – лежал на поверхности острой кромки.

«В мече есть честность, коей лишена магия, – произнес он. – Магия требует Мены. Чтобы ей воспользоваться, ты отдаешь часть себя, и ты никогда не узнаешь, с чем расстаешься, пока оно не утеряно навсегда. А вот меч? Это партнерство».

«Это странно».

«Смотри».

Он у меня за спиной, меч в моей ладони, его пальцы поверх моих. Одной рукой он обхватил мою талию, притянул ближе. Другой направил мою руку, выполняя рубящие удары, блоки, выпады, убивая воображаемых врагов.

«Видишь? Он просит тебя его использовать. И взамен делает то, что должен. – Его губы скользнули ближе к моей шее; горячее дыхание коснулось уха. – Прямо как мы».

«Как мы», – прошептала я, закрывая глаза.

«Ты и я, – проговорил он. – Я – твой клинок. Используй меня, и я сделаю то, что должен».

На моем животе расцвела горячая влага.

«Итак», – шепнул он.

Меж его пальцев сочилась моя кровь.

«Оставишь ли ты меня ради магии?»

* * *

Горячее дыхание на моем лице. Голос в ушах. Длинный, мокрый клюв, щекочущий щеку.

Я приоткрыла один глаз. Конгениальность уставилась на меня и раздраженно гукнула. Позади нее в блестящей луже слюны валялся комок меха и костей.

– Что, уже? – поинтересовалась я, зевая. Отпихнув ее, я привалилась спиной к дереву, под которым заснула. – Леди надлежит терпеливо ждать ужина.

Конгениальность распушила перья и издала мерзкое шипение, намекая, что она ждать не станет. Я вздохнула, поднялась на ноги и подхватила плащ, служивший мне подушкой. Стоило его встряхнуть, как он мгновенно уменьшился до размеров палантина, который я повязала на шею. Не самые впечатляющие чары, но помогают сэкономить место.

Я нашла в седельных сумках очередную тушку. Швырнув ее Конгениальности и оставив ту со жратвой наедине, я прошла мимо человека, которого только что прикончила, и взялась за премерзкое занятие – копаться в его барахле.

В Катаме ученые называют это искусством. В Уэйлессе пропагандисты называют это угнетением. В Обители фанатики называют это колдовством.

Но здесь, в Шраме, нужно быть скитальцем, чтобы понять, что на самом деле есть магия: сделка.

И, как и во всякой сделке, ее сила заключается в Мене.

Называть ее жертвоприношением было бы слишком возвышенно. Скитальцы – народ не настолько самоотверженный. А Госпожа Негоциант, с каким бы почтением мы ни произносили ее имя, не покровительствует нам. Хочешь власти – Госпожа называет цену. Предлагаешь ей Мену – получаешь то, за что платишь.

Дайга об этом знал.

Я взяла его ожерелье, перебрала безделушки. Если не знать, на что смотришь, оно покажется хламом. Прядь золотистых волос, потрепанная красная ленточка, погнутая ложка – сокровища голодранца, не мага.

Тут же висело несколько свернутых бумажек. Я сорвала одну наугад, развернула. Оттуда на меня посмотрела семья: хмурое дитя, женщина с печальной улыбкой и мужчина, которого я только что убила. Тут он моложе, волосы гуще и темнее, а его длинный нос и подбородок еще не были столь испещрены морщинами.

Если бы он решил обменять этот портрет, я влипла бы по-настоящему. Может, он был настолько дорог, что Дайга не смог с ним расстаться.

Воспоминания – вот что Госпожа Негоциант просит в обмен на силу мастеров хвата. Годятся памятные вещицы – дорогие сердцу безделушки, всякая всячина, которая важна для мага. Если задуматься, это не лишено смысла: чтобы уметь схватить, нужно уметь и отпустить. И чем вещь важнее, тем колоссальней сила.

Дайга знал и об этом.

Но не знал меня.

И поэтому под утренним солнышком остывал его труп.

Копаться было особо не в чем. Дайга предусмотрительно оставил мне кучу дерьма, которое я не смогу унести отсюда. Оружие он собрал достойное, но при себе я могу держать не более двух штук, а по хорошей цене их купят только в крупном фригольде, до которого в лучшем случае несколько дней пути. Что ж, удачи тому разбойнику, что их найдет, и еще больше удачи тем несчастным, на ком он все это богатство опробует.

И вот я, Сэл Какофония, Бич Сотни Скитальцев, отправилась в шатер – копаться в белье старика.

Бельишко, по крайней мере, оказалось неплохим. Вкус у Дайги все-таки был. А еще у него было полно бесполезного храма, в котором мне пришлось покопаться в поисках нужной мне вещи. Вздохнув, я с грохотом захлопнула крышку сундука и повернулась к полке у бархатного изголовья довольно непрактичной кровати. Рассеянно пролистала книги, которые Дайга собирал в изгнании, – либретто опер, пара любовных романов, несколько военных трактатов. Глаз вдруг зацепился за экземпляр в красном кожаном переплете.

«Третья монография Эдуарме о естественных законах и контрсложностях Шрама».

Одно название прочитаешь – уже захочешь мозги себе вышибить со скуки. Так что я, разумеется, сунула томик в сумку. Благодаря своему ремеслу я усвоила кое-какие правила выживания в Шраме. Например, я знала, что всегда найдется богатенький говнюк, который отвалит за такой кирпич деньжат.

Опять вздохнув, я посмотрела из шатра на тело Дайги. С тех пор, как я его зарезала и уложила на его же мантию, прошло два часа. Конгениальность переваривала завтрак у полуразрушенной стены форта. Еще через два часа утреннее солнце станет дневным.

Скоро.

Я поддела матрас, обнаружила стопку бумаг. Янтарный блеск под ними заставил меня улыбнуться. Из ниши, которую Дайга вырезал в раме кровати, я выудила бутылку виски – добротного виски, марки «Эвонин», которая еще не успела стать «Эвонин и сыновья»; должно быть, старик берег ее для особого случая. Смерть – как раз такой.

Я развалилась на постели, глотнула из горла и развернула первый лист.

Почтенному взору профессора ки-Йантури.

Считайте сие нашим последним предложением снисходительности. Лишь благодаря бесконечной мудрости Императрицы Атуры, четырнадцатой сего имени, и немалой милости ее сына, Грядущего Императора Алтона, третьего сего имени, мы направляем приглашение вам, скитальцу.

Ваша обеспокоенность относительно магических способностей Алтона была принята к сведению, однако его родословная чиста и право наследования законно. Мы призываем вас отказаться от своих изменнических деяний и вернуться в столицу.

Помните, иным скитальцам подобного не было предложено. И даже среди столь непотребных кругов ваши преступления – подстрекательство, поборы, злоупотребление имперскими знаниями и прочее – особенно гнусны. Но, невзирая на это, Императрица по-прежнему помнит ваши советы и вашу прозорливость и посему готова предложить вам последнюю возможность искупить вину, отречься от идей Восстания при Собачьей Пасти, принести присягу и вернуться на службу Империуму.

Надеюсь, ради вашего же блага, что вы одумаетесь и вернетесь в Катаму.

Не то, за чем я пришла.

Внизу листа значился надлежаще длинный и напыщенный титул, а под ним стояла имперская печать. Я сняла с десяток таких бумажек с трупов собственноручно убитых скитальцев. Да, это правда, что в Шраме не любят скитальцев и что никто не питает столь глубокую ненависть к своим бывшим подданным, как Империум. Однако правда и то, что куда сильнее, чем предателей, они ненавидят нолей. Так что скитальцам вечно подбрасывали эти письма – в надежде заманить их обратно, сражаться против Революции.

Я смяла лист, выбросила, взялась за следующий.

Душенька,

О, как мне описать тебя,

Глаза чисты и столь жестоко

Даны тебе узреть презренный мир,

Уста чисты и голос мягок

Даны тебе о бессердечье…

…блядь.

Я часами бился над следующей строфой. Все звучит… избито, никчемно. Ты любила поэзию. Мы ведь так и познакомились, помнишь? На лекции профессора ки-Малкая? Любишь ли ты ее до сих пор, хотел бы я знать? Или она так же тебе претит, как и все, что ты любила во мне?

Не стану молить о прощении. Я клятвопреступник. Здесь, на этой варварской земле, я творил жуткие вещи. Но все же умоляю, ради Матеники, прими деньги, которые я отправляю. Знаю, мое имя навлекло на тебя незаслуженный позор. Но она столь хрупка, и Империум не помогает, так что

Снова не то.

Второй лист я тоже скомкала и выбросила. Нетерпеливее, чем первый.

У других скитальцев тоже попадались такие письма. Правда, гораздо реже, и зачастую были написаны не так хорошо. Но после их прочтения во мне всегда поднималось холодное, тошнотворное чувство. Мне не нравилось узнавать подобное – о семьях, о несчастьях.

Становилось сложнее убивать.

Я снова глотнула из бутылки – на этот раз основательнее – и развернула последнее письмо.

И холодное, тошнотворное чувство исчезло.

Нашла.

Дайга

Последний шанс. Встреться с нами.

Джинду

Джинду.

Я перестала слышать стук своего сердца, вопли оголодавших птиц в сухих кронах, вой холодного ветра среди руин. Осталось только имя, что врезалось в мое сознание.

Я оторвала от него взгляд. Дальше в письме шла череда цифр, букв и символов, от которых меня сразу затошнило. Шифр, ясное дело. Я не хотела его читать. Я даже касаться его не хотела.

И, аккуратно сложив лист, спрятала в сумку. Назови ты меня сумасшедшей – я не обиделась бы. Но и не объяснила бы, зачем мне это.

По крайней мере, пока не прикончила бы вискарь. И, скорее всего, еще пару бутылочек для верности.

Этим, собственно, я и собиралась заняться, как вдруг уловила звук. Далекий, едва различимый, будто умирающий свист на несуществующем ветру. Он становился громче, он манил наружу. Он звучал для меня, словно музыка для ребенка, который впервые ее слышит, – странная, причудливая, удивительная. Словно миг, когда я наконец поняла все эти сопливые романтические оперы, которые ненавидела. Словно миг, когда мать впервые назвала мое имя.

Каждый описывает песнь Госпожи Негоциант по-своему.

Когда я выбралась из шатра, все уже началось. Тело Дайги, твердое, словно клинок, зависло в добрых трех футах над мантией. А через мгновение его глаза широко распахнулись. Рот открылся в немом крике. Вспыхнуло фиолетовым – изо рта, из глаз полился яркий свет, окрашивая день зловещими тонами.

Кожа усохла и рассыпалась, словно сгоревшая бумага. Та же участь медленно постигла конечности, торс, голову, пока Дайга попросту не распался. Он рухнул на мантию кучей фиолетовой пыли. Вот все, что осталось, когда его забрала Госпожа.

Цена магии крайне высока. И в итоге, когда тебя наконец призывают обратно, она забирает все.

Остается лишь Прах.

Есть множество теорий о том, куда уходят маги, как Госпожа с ними поступает. Я их не читаю. Что бы она с ними ни творила, это ее дело. А вот Прах?.. Ну, с ним можно сотворить многое. Мертварево, плетение на удачу, любую вещь, за которую нечестные люди заплатят честные деньги.

Я вытащила из сумки бережно завернутую в мешковину склянку. Медленно, осторожно сложила края мантии и пересыпала туда Прах. Как оказалось, склянки как раз хватило, чтобы вместить все, что осталось после Дайги. Так себе похороны, конечно, банка вместо семейного склепа, но склепы – это лишь пустая трата пространства тщеславия ради. Здесь, в Шраме, спрос есть на все, и смерть не бывает бессмысленной.

Я снова обернула склянку мешковиной и уложила так, чтобы не разбить по пути. А потом принялась рыться в шмотье Дайги и нашла еще кое-что. Пальцы зацепились за острое, выступила кровь. Я упрямо полезла дальше и обнаружила эфес.

Став предателями, скитальцы отбросили все, что связывало их с Империумом, – былые имена, привязанности, дружества, – кроме одного. Имперский кинжал – первая вещь, которую они получили, когда поступили на службу, и все, что они в действительности оставляют после себя, когда их забирает Госпожа Негоциант.

Так что, ага, если решишь, что я, сволочь такая, собиралась выручить за него кучу денег, я не обижусь.

6

Нижеград

Из чего делают имперские клинки, никто доподлинно не знает. Их секрет мастера уносят с собой в могилу. Одни говорят про скованные пластины Праха. Иные упоминают раздробленные и прошедшие закалку кости магов – тех немногих, которых покинула Госпожа Негоциант. Некоторые, впрочем, ставят на сырой севериум.

Из чего бы эти клинки ни были изготовлены, они падают на землю с весьма характерным звуком. Кинжал даже размером в половину мужской ладони звучит так, словно весит пару тонн. Мгновенно привлекает внимание.

Вот таким вниманием и одарил его штаб-сержант Рево Отважный, когда я вломилась в его Ставку, отмахнулась от стражи и вонзила кинжал в его стол.

Затем сержант поднял на меня взгляд и раздраженно вздернул кустистую бровь.

– Я определенно помню, как сегодня отдавал новобранцам приказ вымести отсюда весь хлам. А он, сдается мне, только что вернулся.

Кабинеты Ставки Командования были скудно обставлены, крохотные оконца не давали света, массивные двери не пропускали сквозняка. Сержант Отважный явно преуспевал в подобных условиях. Дюжий и крепкий, так что синий мундир трещал по швам, с усами, которые скорее напоминали насекомое, нежели растительность на лице, он отдал борьбе с имперцами и скитальцами на землях Шрама лучшие годы, и Революция щедро вознаградила его неудобным креслом и славным морем канцелярской работы – чтобы медленно, но верно в нем задыхаться.

Я взяла за правило не останавливаться во фригольдах слишком часто, не говоря уже о такой заднице мира, как Нижеград. Однако есть вещи, которые можно сделать только в этих городах, а значит, время от времени приходится сталкиваться с людьми вроде Отважного.

Вот я и сталкивалась.

Неоднократно.

И, если слушать мой рассказ внимательно, станет ясно, почему он смотрел так, будто мысленно примерял мне на шею петлю.

– Ага, ну, – я полезла под плащ, – так, мимо проезжала.

Отважный напрягся. Двое стражей по бокам от стола – высокий парнишка, короткостриженый, с приятным лицом, и низкорослая, хмурая женщина – взяли штык-ружья наизготовку. Я подняла свободную руку, мол, пришла с миром, достала свернутый лист бумаги, бросила его на столешницу.

– И я знаю, как ты любишь сюрпризы, – продолжила я с усмешкой.

– Ненавижу сюрпризы, – проворчал Отважный, но лист взял, развернул и, пробежав взглядом по буквам «СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР» вверху, фыркнул. – Что ж. Фантом мертв.

– Из твоих уст, Отважный, все звучит так обыденно. – Я уперлась одной ладонью в стол, а другой очертила в воздухе широкую линию. – Дайга Фантом, скиталец и убийца, изгой и бандит, враг в равной мере как Революции, так Империума и Обители, занял место за черным столом, пав в героической схватке с местной героиней, невероятно умной и притягательной охотницей за головами, Сэл Какофонией. – Я одарила сержанта гадкой ухмылкой. – Разве так не более захватывающе?

– Претенциозно. И ты использовала «героически» и «героиня» в одном предложении. Повторы.

Отважный читал много книг. Наверное, поэтому и был всегда такой злой.

– Скорее так: «Местная негодяйка решает прервать важные революционные дела, получает плату, а потом убирается прочь и, хотелось бы надеяться, попадает под проезжающий мимо экипаж и/или спивается до смерти там, где мне не придется возиться с ее трупом».

– Хм-м. – Я задумчиво погладила подбородок. – О моей красоте, правда, ни слова, но самая важная деталь на месте.

– Заметила, как я разнообразил варианты твоей смерти? Неплохой штрих, как мне подумалось.

– Ага, ты как всегда прямолинеен, Отважный. – Я выдернула кинжал из столешницы, повертела в пальцах, как монету. – Именно поэтому я и знаю, что Дайга – далеко не простой изгой, за которым ты отправил бы патруль. – Я подалась ближе, продемонстрировала сержанту кинжал. – Даже если он не убивал десятки солдат и не грабил склады, он был имперцем. Из числа лучших, между прочим. И даже если бы он не стал скитальцем, само его присутствие на твоей земле было оскорблением, пятном на твоей репутации, которое ты никак не мог оттереть.

С таким лицом, как у Отважного, отлично убивать, но плохо играть в карты. Губы под усами скривились уродливым шрамом. Брови с каждым моим словом хмурились все сильнее. А вена на лбу, которая появлялась всякий раз, как я оказывалась поблизости, выглядела так, будто вот-вот лопнет.

– К счастью, для этого у тебя есть прелестная дама вроде меня. – Я подкинула кинжал вверх, поймала за эфес. – Так почему бы тебе не заплатить мне то, что причитается, за твою грязную работенку? Потом можешь валить и кропать важный служебный отчет Уэйлессу, и мне без разницы, что ты там напишешь по поводу смерти Дайги.

Я знаю о драгоценной этике Революции все. Великий Генерал диктует тысячи правил – что выращивать, что есть, как трахаться и так далее. И в самом верху, как раз под «убивать всех контрреволюционеров», значится: «не связываться со скитальцами», то есть с такими, как я. Однако нельзя выжить в стольких битвах – как сделал Отважный, – не будучи человеком практичным.

Этики у человека практичного нет; у него есть обязанности. И их нужно выполнять.

Именно поэтому Отважный глубоко вздохнул. Перестал кривить губы и хмурить брови, и на лице его застыло ледяное спокойствие. Вена на лбу продолжила биться, подтверждая, что козыри по-прежнему у меня.

– За устранение врага Славной Революции Кулака и Пламени, – выдавил он так, словно каждое слово вытягивало с собой по зубу, – одобренное и засвидетельствованное офицером Ставки Командования, я уполномочен выдать награду в двадцать тысяч векселей.

– Векселей? – Учитывая, что окружали меня люди, увешанные сталью, которую с удовольствием могли бы против меня использовать, смеяться так громко, наверное, не стоило. – Это, конечно, очень любезно – предлагать мне ваши революционные бумажные деньги, но, боюсь, острой нужды подтереть задницу я пока не испытываю. А значит, – я цокнула языком, – вынуждена требовать металл.

Отважный дернул усами.

– Сколько?

– Десять наклов. И фемур. Не меньше.

– Десять?! – Ледяное спокойствие не растаяло – оно взорвалось тысячей осколков. – Ты скитальца убила, а не мертвеца из прóклятой могилы подняла! Требовать такую сумму металлом – это… это…

– Сэр?

К нему наклонился страж – высокий и миловидный – и заговорил, пытаясь шептать. Правда, голос его явно не был привычен к мягкости, поэтому я слышала каждое слово.

– Фантом и в самом деле серьезно мешал нашим действиям на этих землях. Высшее командование даже выражало недовольство нашими безуспешными попытками с ним справиться. И он, возможно, был связан со Старко…

Отважный сердито взглянул на него. Парень тут же кашлянул и, выпрямившись, уставился перед собой.

– Если цена слишком уж высока, – задумчиво промурлыкала я, – всегда могу проверить, сколько заплатит Империум. Тут, в городе, к слову, как раз есть человек Императрицы.

Люди с обязанностями, сверх того, непременно отчитываются другим. А те другие зачастую не обременены ни этикой, ни обязанностями, зато обладают непомерной гордостью, которую сильно ранит, скажем, проигрыш вожделенного трофея заклятым врагам из-за излишней бережливости.

Поэтому спустя минуту Отважный посмотрел на меня так, словно решил обойтись без петли и задушить меня голыми руками, а спустя пять минут я вышла из его Ставки с карманом, полным металла.

* * *

Шрам оправдывает свое название по сотне разных причин, но мое любимое объяснение вот какое.

Империум на востоке и Революция на западе – это пальцы, что сжимают его, пока он не лопнет. А фригольды – это кровь, что из него хлещет.

Названы они так якобы потому, что не присягают на верность ни одной из сторон; изначально они появились как пристанища бандитов, убийц и прочих отбросов, для которых Шрам был тем местом, куда можно сбежать или где можно поживиться. В конце концов эти мерзавцы обнаружили, что ремесло и коммерция куда выгоднее грабежа и работорговли, и в Шраме воцарилось подобие порядка. В каждом городе свои законы, которые устанавливает правящий барон, но есть один общий – одинаково презирать как Империум, так и Революцию.

Это не мешает им вести дела и с теми и с другими, разумеется. Фригольды позволяют имперским тайным службам и революционным ставкам действовать в своих стенах – в качестве жеста доброй воли и по крайне высокой цене. Иногда и этого мало, и одна из сторон отправляет сюда небольшую армию. Обитатели фригольдов обычно заняты тремя делами: они работают, спят и отчаянно беспокоятся о том, кто же именно придет убивать их в ночи.

Впрочем, ни один фригольд не похож на Нижеград.

Как только я вышла на улицу, меня обдало волной горячего воздуха, за что спасибо полуденному солнцу, а следом – щедрой горстью пыли из-под колес экипажа прямо в лицо. Упряжная птица злобно заклекотала, погонщик в унисон добавил красочное ругательство, и они унеслись дальше. Запыленные жители Нижеграда – работяги, чертежники, примирители, матери и дети, за которыми не трудились следить, – инстинктивно отскакивали в сторону. Каждый варился в собственном дерьмовом мире, ничуть не задумываясь о собратьях. Никто даже не поднимал взгляда, не говоря уже о том, чтобы обратить внимание на людей вокруг. Жить в Нижеграде – значит ненавидеть ближнего несколько драгоценных мгновений, а потом снова его не замечать.

Городок в моем вкусе, короче говоря.

Я затянула палантин на лице потуже и зашагала по пыльным улицам.

Нижеград жил достаточно богато, чтобы привлекать бандитов – и чтобы отгородиться от них высокими стенами. А вот чтобы замостить дороги, построить каменные здания или убрать птичье дерьмо, которое валялось повсюду, у них было слишком мало денег и слишком много пофигизма. Самой приличной постройкой в городе являлось неприветливое каменное убежище Ставки, обнесенное колючей проволокой и охраняемое мрачными стражами.

Деньги в моем кармане вряд ли привлекли бы внимание людей в городе поприличнее этого. Однако в Нижеграде я испытывала острое желание свалить подальше и поскорее по своим делам, прежде чем кто-нибудь задумается, что ради такого количества металла можно рискнуть и подействовать мне на сраные нервы.

– Мэм! Мэм!!

Кажется, сваливала я все-таки недостаточно быстро.

– Мисс! Эй! Погодите!

Послышался топот; кто-то пытался меня догнать. Он приблизился и преградил мне дорогу. Я глазом не успела моргнуть, как уперлась взглядом в высокого стража из кабинета Отважного.

В тусклом свете он выглядел обычным ретивым хмырем в приличном мундире. В безжалостном свете дня он выглядел как ретивый хмырь в довольно потрепанном мундире.

Он был по-своему красив; волевой подбородок, изящный изгиб бровей, не слишком близко посаженные глаза. Даже шрам на щеке и кривая усмешка в сочетании с кривым носом не делали его старше. Однако первым делом я обратила внимание на оружие – короткий клинок на поясе, штык-ружье на плече. Они смотрелись на нем странно, словно неудобный груз, который его телу не терпелось стряхнуть.

Не знаю, почему от этого мне стало не по себе.

– Госпожа Какофония… – начал он.

– Друзья зовут меня Сэл. – Я на мгновение прищурилась. – Пожалуй, ты тоже можешь.

– Сэл. – Он блеснул улыбкой – слишком милой для солдата. – Я лишь хотел выразить благодарность за то, что вы справились с Фантомом вместо нас. Раньше была медаль за образцовую службу за пределами гарнизона, но…

Я нарочито позвенела карманом.

– Предпочитаю вот такой металл, спасибо.

– Нет, я хочу сказать, я правда очень благодарен, – проговорил парнишка, и в его голосе зазвучала пугающая искренность. – Знаю, многие скитальцы гнусные… – Он спохватился. – Не в обиду вам.

Я улыбнулась: мол, я вежливая; но глубоко внутри начинаю орать.

– С Фантомом было трудно. Он убил по меньшей мере десять моих товарищей. Добрых мужчин и женщин, что отдали жизнь ради Революции. Не говоря уже о всех гражданских, которых он грабил и порочил. Я просто… – На лице парнишки смешались праведный гнев и радость. – Спасибо. Спасибо, что вы с ним разделались.

И тут я поняла, что мне в нем не понравилось.

Они называли себя разными именами. Они называли себя силой, что сопротивляется загниванию Империума, дабы подарить свободу и славу несчастным нолям, раздавленным пятой Императрицы. Но на самом деле Революция была всего лишь очередной армией, полной людей вроде того, что стоял передо мной.

С широкими улыбками и сверкающими глазами, глядя в которые невольно думаешь, что они и правда верят в то, что творят. Верят, что мир можно сделать лучше.

И если смотреть в глаза таких людей слишком долго, рискуешь в это поверить тоже.

Я когда-то знала такого.

– Ну а как же. – Я стянула палантин, избегая взгляда парнишки. – Всегда рада, если убийство идет кому-то на пользу.

– Кэврик. – Он помялся, не зная, пожать мне руку или отдать честь. Выбрав первое, он протянул ладонь. – Кэврик Гордый, мэм. Младший сержант Славной Революции Кулака и Пламени.

– Кэврик. – Я пожала его руку. Сильную и теплую. – Приятно.

– И я очень рад знакомству, мэм.

Думаю, если бы он знал, в какой ад превратится его жизнь после встречи со мной, он не стал бы так говорить.

– Надо возвращаться. Штаб-сержант не переносит скитальцев, а если мы с ними болтаем – и подавно. – Он рассмеялся и коротко отдал честь. – Так держать, вы молодец!

Я проследила, как он бежит обратно к Ставке, и не сдержала улыбки. Только такой, как он, мог увязать слова «скиталец» и «молодец» в одной мысли. Скитальцы не молодцы. Мы грабили, обманывали, мародерствовали, убивали. Иногда даже не мирных, несчастных, ни в чем не повинных людей, а друг друга. Подчас мир становился лучше, когда один из нас убивал другого, однако никто в своем уме не обрадовался бы скитальцу.

Я слышала даже суеверные россказни о нас. Если скиталец посмотрит на беременную женщину, ребенок умрет в два года. Если зайдет на ферму, курицы снесут ядовитые яйца. Если полить дерево кровью скитальцев, вырастут кричащие головы.

Мое любимое.

Есть и другие, но все они об одном: если скиталец подвалит к твоему жилью, он испортит тебе весь день.

Меня это, конечно, не касается.

Я испорчу тебе целую неделю.

7

Нижеград

Ты, наверное, гадаешь, зачем люди приезжают во фригольды, да еще и остаются там жить. Шрам – земля суровая, а если тебя не защищает ни Империум, ни Революция, дело совсем худо. Постоянно то один, то другая или оба сразу пытаются сжечь твой дом или водрузить на него свой флаг. А еще ведь есть звери, бандиты, кланы и, разумеется, скитальцы.

Ну и зачем открывать лавку в такой дыре?

По той же причине, по которой люди творят любые глупости: из-за секса или денег.

Секс в Шраме, конечно, ничуть не лучше, чем в более цивилизованных местах, но для коммерции есть ряд преимуществ. Например, мизерные налоги; а еще нет ни революционеров, жаждущих конфисковать и перераспределить твой доход во имя равенства, ни имперцев, которые сдерут с тебя штраф, если магу не понравится, как ты на него посмотрел. Сумел добыть, значит, оно твое.

Если, конечно, не явится кто-то типа меня и не отберет.

Поэтому я и очутилась в темном уголке Нижеграда, где стояла прямо под вывеской с изящным цветком, оплетающим слова «Аптека Черной Лилии: настойки, укрепители, эликсиры», и без толку колотила в дверь.

– Ну, давай уже! – заорала я. – Я знаю, бля, что ты там!

Получилось даже злее, чем я хотела. Честно говоря, сама не стала бы открывать, если бы за дверью стояла я.

Однако у меня было дело.

Я оглянулась и, удостоверившись, что на шум никто не спешит, отошла на десять шагов, примерилась к окну. Разбежавшись, прыгнула – ухватилась пальцами за подоконник, уперлась ногами в стену. Возиться с замком бесполезно, я знала, кто его изготовил, так что шепотом извинилась и двинула по стеклу эфесом. Мигом открыла створку, подтянулась, влезла.

То, что я сделала, меня не радовало. Как и то, что пришлось протопать по симпатичному бархатному коврику грязными ботинками. И вообще весь этот взлом с проникновением. Однако я знала хозяйку – и она не станет держать на меня зло.

Пол и стены внутри лавки были сделаны из отполированного до блеска красного дерева, правда, рассмотреть это было трудно. Каждый дюйм пола покрывали плюшевые ковры. Каждый дюйм стен занимали полки, аккуратно заставленные теми радостями, которые обычно предлагает аптека: пузырьками эликсиров, горшочками бальзамов, баночками сушеных трав, все блестят, везде скрупулезно подписаны ингредиенты и стоимость. Идеальный порядок, который настойчиво намекает, что людям, выглядящим (и пахнущим), как я, следует держаться отсюда подальше.

Но, думаю, уже давным-давно ясно, что я игнорирую намеки.

Дверь была заперта на замок и два засова – это на случай, если я еще не догадалась, что меня тут совсем не ждут. Прилавок ломился от всевозможных весов, порошков и прочих штуковин, однако место за ним пустовало. Я обошла его, стараясь ничего не уронить.

Оказавшись за прилавком, я сдвинула в сторону тяжелый стул и откинула коврик. Взору открылись доски, абсолютно непримечательные. И я поклялась бы, что это самый обычный пол, если бы не знала мастера.

Все-таки она очень любила свои секреты.

Я принялась шарить по полу ладонями, пока наконец не нашла его – почти случайно. Ноготь зацепился за краешек ловко спрятанного засова, столь крошечного, что два пальца толком не просунуть. Я застонала, пытаясь его поддеть; дверца, напротив, сохранила гробовое молчание. Как и лестница внизу, в кромешной темноте, скользящая в пустоту под аптекой.

Я перепроверила сумку – по-прежнему увесистая, ничего не разбилось, ничего не протекло – и глубоко вздохнула. Нервы трепыхались, словно перед встречей с Дайгой. Там, внизу, ждало нечто похуже.

Темнота душила, такая непроницаемая, что я споткнулась, когда через десять футов лестница сменилась прямым туннелем. Я нащупала левую стену, прижалась к ней и скользнула вперед.

Если б ты видела, как я ползла по коридору лицом в эту самую стенку, ты сочла бы картину довольно идиотской. Вот только тебе не приходилось лихорадочно вспоминать, на какой высоте натянут шнур, который открывает западню, надеяться, что люк не стал шире с прошлого раза, и гадать, чем выпалит последняя плита-ловушка – огнем, пауками или всем сразу.

А еще там царил сраный мрак, так что ничего ты не увидела бы, хер тебе.

После двадцати футов, на протяжении которых я ощупывала, нажимала и молилась, я увидела едва заметное свечение в конце коридора. Черный прямоугольник с тоненькими гранями из желтого света. Я нашла дверную ручку, довольная, что все ловушки остались позади.

Дернула.

Услышала громкое «щелк!».

И только тогда вспомнила про пилу.

Темноту взрезала серебряная вспышка. По ушам ударил визг металла. Не сказать, что я шибко обрадовалась, шлепнувшись на задницу, но в момент, когда меня чуть не рассекло надвое крутящимся лезвием, это было охерительно кстати. Пришлось пригнуться и ждать целую вечность, пока оно не скрылось обратно в стене, разочарованно скрежетнув напоследок.

Я соскреблась с пола. Толкнула дверь. И в тусклом алхимическом свете увидела то, что стоило всей этой защиты.

В душном воздухе висел чад. Над голубым пламенем горелок бурлили пробирки и пузырьки; ядовитые смеси, перегоняясь, извергали сиреневый и зеленый пар. Вдоль стен выстроились верстаки, уставленные алхимическими приборами или погребенные под грудой разнообразных механизмов – сродни тем, что пытались меня прикончить.

Где не было инструментов или пробирок, лежало оружие. Штык-ружья, пистолеты, клинки – я даже не знала, для чего нужны некоторые, помимо грязного убийства людей – на стойках, в ящиках, в связках. И каждый дюйм металла, дерева, камня был покрыт едва мерцающими письменами на языке, на котором столетиями никто не говорил. Озаренная голубым светом алхимических свечей, не погасших ни разу за шесть лет, эта комната была одновременно мастерской, оружейным складом и – в перспективе – взрывной воронкой.

Не заметить стоящую посреди всего этого девушку – легче легкого. Твою ж мать, да я сама ее не замечала.

По крайней мере, пока мне в лицо не ткнулась ручница.

Я перевела взгляд с коротконосого дула на сжимающие рукоять бледные пальцы. Из-за прицела и огромных очков на меня настороженно взирали широко распахнутые темно-карие глаза. Пряди черных волос, выбившись из растрепанного пучка, из которого торчали писчие перья, обрамляли прелестное личико с поджатыми губами. При виде меня оно исказилось, следом дрогнули руки, и она направила оружие мне в сердце.

В ожидании повода.

Я взглянула в эти большие глаза – не мигая, не заговаривая, – и шагнула вперед. Ощутила сквозь рубаху металл, упершийся мне в грудь.

Я подняла руку, медленно накрыла ладонью ее пальцы, теплые и дрожащие. Передвинула один с крючка, направила вдоль дула.

– Вот так, – произнесла я. – Двумя пальцами курок не спускают.

Она моргнула, на лице отразилось искреннее замешательство, которое лишь усилилось, когда я выпрямила ей руки.

– Руки прямо. И упрись ногами в пол. – Я скользнула ладонями на ее талию и надавила. – На ширине плеч. Для стрельбы нужна опора. – Цокнув языком, я слегка подтолкнула ее бедра. – Да твою ж налево, прогнись в пояснице. Выпяти задницу немного.

Замешательство сменилось обидой; она открыла рот, собираясь возмутиться. Я, однако, продолжала говорить.

– И самое главное – не направляй оружие на то, во что не собираешься стрелять. И не стреляй в то, что не собираешься убить. – Я снова поймала ее взгляд. – Собираешься стрелять?

А она поймала мой. Ее глаза вновь распахнулись шире, я видела, как презрение в них борется с сомнениями, а за кулисами ждет гнев, готовый сразиться с победителем. Мгновение затянулось, мне даже стало действительно интересно, вдруг все-таки выстрелит.

Я бы не обиделась.

Но она опустила ручницу. Съежилась, и без того хрупкая, до совсем крошечных размеров, положила оружие на стол. И хмуро глянула на меня через плечо.

– Ты просто устроишь полный бардак, – отозвалась она колкой трелью. – Как всегда.

Наверное, ты сочтешь странным, что мою жизнь спасло лишь обещание уборки. Но, с другой стороны, вряд ли ты знаешь много Вольнотворцов.

– Хочешь метко стрелять – работай над стойкой, – отметила я, наблюдая, как она возвращается к верстаку. – Тысячу раз говорила, отклячь задницу.

– А я тысячу раз предельно ясно давала понять, что мой тыл в данный момент тебя никак не касается. – Она села на стул и, выдернув из волос перо, продолжила наносить на короткий кинжал те же письмена, что покрывали все вокруг. – И поскольку твой тыл сейчас находится в моей мастерской, должна потребовать, чтобы ты его отсюда убрала, причем наискорейшим образом. Иначе мне придется просить тебя подождать, пока я переобуюсь в ботинки, с которыми его познакомлю.

Тебе, наверное, стало бы интересно, почему в ответ на это заявление я усмехнулась. Если, конечно, знала бы ее так, как я.

Ну, то есть просто знать – другое дело. Так-то ты ее точно знаешь.

Тебе наверняка доводилось слышать о том, как двери Величественно Неприступных Катакомб Уэйлесса расплавили ядреной кислотой. Ее рук дело. Или о том, как фригольд Дикоречье отразил атаку имперской эскадрильи стрелами, которые взрывались с мощью пушек. Тоже ее труды. А вот про фригольд Неумолчный – вряд ли, потому что одним прекрасным весенним утром он расщепился в ничто всего за полчаса, – но и это ее работа.

Революционеры, имперцы, простой народ – любой придурок слышал о Вольнотворце, чьи смеси нагоняют жуть по всему Шраму. У нее множество имен. Тебе наверняка известно то, под которым она работает.

Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе.

Нехило, а? У всех Вольнотворцов такие имена. Но когда я ее встретила впервые, она назвала иное.

– Лиетт. – И его звучание нравилось мне больше. – Я тоже соскучилась.

Я подмигнула. Судя по выражению ее лица, лучше б я выстрелила. Она вновь обратила пылающий взгляд на верстак.

– Будь сие правдой, по пути сюда ты бы из приличия попала не в одну ловушку, – проворчала Лиетт.

– Сомневаюсь. Когда я была нечестна?

– Сплошь и рядом.

– В смысле, нечестна с тобой.

– Сплошь и рядом! – Она воззрилась на меня поверх очков. – Не сомневаюсь, что ты соскучилась по моим навыкам, Сэл. Соскучилась ли ты по моему обществу – вот тут вопрос.

– Разве нельзя совместить? – Я рискнула опустить ладонь на верстак, легонько задела пальцы Лиетт своими. – Никто не может сделать для меня то, что делаешь ты.

Они задержались на мгновение – под ее тоскливым взглядом, – а потом Лиетт убрала руку.

– С твоим револьвером, неважно, насколько диковинным ты его считаешь, способен справиться любой Вольнотворец.

– Да, конечно, но никто не заботится о нем так, как ты. – Я уперлась в столешницу локтем. Лиетт демонстративно его спихнула. Я пристроила на то же место сумку, не обращая внимания на попытку Лиетт прожечь во мне дыру. – Ты нравишься Какофонии. После тебя он всегда лучше целится.

Она одарила меня коротким взглядом – другим. Не улыбкой. Хотя Лиетт в принципе не расточала улыбки, в прошлом она потратила на меня их слишком много. Но губы ее дрогнули, едва заметно, призраком смеха, который я когда-то прекрасно знала – и убила.

– Оружие не испытывает чувств, – произнесла Лиетт.

– Испытывает, когда ты над ним работаешь.

– И у меня нет времени. Чего ты хочешь, Сэл?

– Мне нужна кое-какая помощь.

– Многим нужна. Тем, кто сталкивается с тобой, например. Правда, им, как правило, помощь нужна медицинская или материальная за порчу имущества. – Она, сощурившись, продолжала выводить замысловатые письмена вдоль кинжала. – И так как я не намерена соглашаться, вынуждена настаивать на твоем уходе, прежде…

– Третий закон.

А вот это уже задело ее. Лиетт вытянулась в струнку, стиснув перо так, что оно треснуло, а разъяренный взгляд, который в меня вперился, был из тех, что обычно берегут исключительно для талантливых людей, способных обоссать могилы твоей матушки, бабули и прабабули одновременно.

Лиетт ненавидела, когда я вспоминала Законы Вольнотворцов.

Несмотря на строгую независимость, сборище гениальнейших и неудержимых создателей все-таки нуждалось в некотором подобии порядка. И хотя их излюбленные Законы были заковыристы и невразумительны – их выдумала компания отщепенцев-алхимиков, механиков и прочих мастеров, что еще тут ждать, – запомнить первые семь не представляло труда.

Например, мой фаворит, номер три.

– Всякий долг между Вольнотворцом и любым, кто оказывает помощь Делу, Вольнотворец обязан уважить, – наклонилась я ближе с улыбочкой, за которую сама бы себе съездила по морде. – Уверена, что сделала для тебя достаточно. Помнишь, как я добыла тебе запретный томик имперских письмен?

– Украла, – поправила Лиетт. – Ты его украла. И я отплатила тем, что предоставила достаточно патронов для твоего оружия, чтобы разорить небольшой город. Что ты и сделала.

– А еще я убила бандитов, которые сожгли твою предыдущую мастерскую.

– Отплатила исцелением твоих ожогов после того, как ты сожгла их укрытие вместе с моим исследованием, которое они стащили.

– А как насчет трупа того барона?

– Ты сказала, это подарок, – обиделась Лиетт.

– Ну, – я вздохнула, – видимо, хорошо, что я прихватила кое-что с собой, да?

– Бьюсь об заклад, что это не извинение.

Наверное, стоило оскорбиться. Но, откровенно говоря, я ведь и правда сволочь.

Я откинула кожаный клапан сумки. Заметив блеск стекла, Лиетт мгновенно подняла взгляд. Я усмехнулась, не спеша ее обрадовать. Не могла не растянуть удовольствие. И, как только извлекла банку из толстого стекла, до краев наполненную фиолетовым порошком, по выражению лица Лиетт я поняла – оно того стоило.

Видишь ли, в мире есть всего две вещи, которые Вольнотворец любит больше секретности: то, что ему непонятно, и то, что можно превратить во взрывчатку. И в мире есть одно-единственное вещество, соединяющее эти два свойства, и Лиетт, уронив челюсть, распахнув глаза, растеряв слова, смотрела на целую его банку.

Добыча ингредиентов для Вольнотворцов приносит приличные деньги. Но большинство падальщиков либо слишком умны, либо слишком трусливы, чтобы убивать скитальцев. Любой другой Вольнотворец с легкостью заплатил бы мне по меньшей мере двадцать фемуров за то количество Праха, которое я выставила на верстак. Запроси я столько у Лиетт после всего, через что мы прошли, она закатила бы истерику.

Разумеется, когда она узнает, зачем я пришла, истерики не избежать. А то и чего похуже.

Однако эту проблему я оставила на потом. А пока – наблюдала, как изящные ручки обхватывают склянку, и необходимость быть осторожной борется со стремлением исследовать. Как в глазах за линзами очков разгорается благоговение, как Лиетт прикидывает, сколько здесь Праха, сколько всего чудесного она с ним сотворит. Наблюдала, как она вдруг вновь становится той робкой малышкой, что я встретила так давно, девочкой с застенчивой улыбкой, которая попросила у меня самую дорогую выпивку в таверне после того, как я уделала ее юбки грязью.

Я не сдержала улыбки.

Лиетт заметила это и нахмурилась. Она подхватила склянку с Прахом и унесла к сундуку. Рядом с ней он казался гигантским. Лиетт всегда была худенькой, но сейчас ее одежда – заляпанные маслом штаны и рубаха с высоким воротом и длинными рукавами – висела чуть свободнее, чем раньше. Лиетт слишком мало ела. Или спала. Или и то и другое.

Я, наверное, тоже приложила к этому руку.

Но если бы спросила, к чему именно, начались бы неприятности. Так что я прикусила язык. Лиетт убрала склянку и достала небольшой кожаный футляр, знакомо звякнувший металлом внутри, когда она поставила его на столешницу передо мной. Я приподняла крышку, улыбнулась серебряным патронам, и они улыбнулись мне в ответ. На капсулах были подписаны чары: Изморозь, Геенна, Солнцесвет, Шокхват – все мои любимчики.

– Три дюжины, – глянула я на Лиетт. – Я тебе нравлюсь, а?

– Собиралась оставить часть на следующий раз, когда ты явишься мне досаждать, – ответила та. – Однако считаю их надлежащей платой за то, что ты мне отдала. – Лиетт уселась обратно за верстак и, бросив на меня взгляд напоследок, вернулась к работе. – Если это все, можешь идти. Постарайся попасть в ловушку по пути.

– О, это не все. – Я подняла палец. – Сказала же, что я кое-что для тебя прихватила, правда?

– Но ты только…

– То было для дела, – перебила я, убирая пули в сумку и доставая оттуда свой трофей. – А это – для тебя.

Да, мое наблюдение не распространяется на всех, однако те женщины, кого мне посчастливилось встретить в жизни, следовали этому правилу.

Если нужна услуга, принеси ей цветы.

Если нужно прощение, принеси ей украшения.

А если нужно и то и другое, принеси ей книгу.

И если все это кажется тебе глупостью, значит, тебе никогда не доводилось видеть, как у человека озаряется лицо, как оно озарилось у Лиетт, когда я положила перед ней «Третью монографию Эдуарме о естественных законах и контрсложностях Шрама». Ее глаза стали огромными, а губы сжались. Когда я показала ей Прах, лицо ее горело изумлением и пытливостью. Но когда я дала ей книгу…

В глазах Лиетт отразился голод.

– Это… – Она умолкла, сдержав порыв облизнуть губы. – Это крайне редкий текст. – Лиетт подняла на меня взгляд, уже не хмурый, но пылающий тем голодом. – Где ты его достала?

– Нашла.

Ложь, и Лиетт это знала. Не самая серьезная, что она от меня слышала. Даже не самая серьезная, что она услышит от меня в тот день, она знала и это. А еще понимала, что, раз я принесла ей книгу, значит, я в большой беде. И вот, крепко прижав эту книгу к груди, Лиетт спросила снова – с усталым вздохом, который разбил мне сердце, когда я впервые его услышала.

– Чего ты хочешь, Сэл?

И я улыбнулась. И наклонилась над верстаком. И попыталась не думать о том, какая же я сволочь.

И рассказала.

8

Нижеград

У меня давно нет дома, который я могла бы назвать своим. И мне не хватает его – собственной кровати, двери, которую я могла бы закрыть, купальни, – но больше всего мне не хватает стен, которые можно украсить.

Звучит, наверное, странно, однако есть нечто приятно… откровенное в том, чтобы открыть всю себя. Будь то военный трофей, здоровенный зверь или просто очень милая картина – это твое обращение к миру, слова, которые ты говоришь любому, кто слышит.

Для Лиетт это были бы слова в духе: «Я бы хотела предаваться любви с книгами».

Внизу, в аптеке, царили простор и порядок. А в гостиной наверху – безумие и помешательство.

Все стены были увешаны полками, и все полки без преувеличения ломились от книг. Некоторые трещали по швам, другие провисали в середине под тяжестью томов, третьи уже просто, мать их, не выдержали. Книги росли стопками и колоннами на ковре, превращая пол в лес из бумаги и кожаных обложек. Книги, открытые, с пометками на страницах, как попало валялись на столе посреди комнаты и на подлокотниках дивана перед ним.

Наверное, какой-то порядок там все-таки был – как всегда у Вольнотворцов, – но мне его не постичь. Я рассеянно потянулась к шаткой книжной башне, взяла верхний томик и наугад открыла.

– Что еще за сраный… – Я сощурилась. – Дуо… дуоде…

– Дуоденум, – донеслось из соседней комнаты. – Начальный отдел кишечника большинства существ, идет сразу после желудка. Подвержен образованию язв, в нем начинается процесс пищеварения. – Я прямо чуяла ухмылку Лиетт сквозь стены. – Читаешь «Вспомогательную анатомию» Агарнэ?

– А что?

– Я знаю, что притягивает твое внимание, – ответила она. – А у нее на обложке обнаженные люди.

– Может, я просто хотела освежить свои знания… – Я глянула на обложку. Передо мной предстал вскрытый человек. – Мертвых… мужиков. – Я поморщилась. – Ты там еще долго?

– Ты пожелала выпить.

– А я уж думала, ты наконец удосужилась завести тут шкафчик для спиртного. Это было бы гостеприимно. Втиснем, если уберешь одну полку.

В соседней комнате воцарилась гробовая тишина.

– Убрала бы, если бы предпочитала людей книгам, – Лиетт отозвалась ледяным, словно нож в спине, тоном.

Вольнотворцов объединило стремление собирать и хранить знания вдали от назойливых глаз воюющих сторон, которые могли бы использовать их в своих примитивных целях. Поэтому превыше всего они ценили знания и личное пространство.

Лиетт, как можно было догадаться по ловушке с пилой в ее подвале, ценила их очень высоко. Она всегда предпочитала людям бумагу. Люди мерзкие, утомительные, нетерпимые. Книги же давали все и взамен просили только бережного отношения.

Я находила ее приоритеты очаровательными.

– Но, так как я еще не совсем, блядь, умом тронулась, пожалуй, оставлю полки, спасибо.

Остальные – нет.

Наверное, разумнее было найти другого творца. Я знала нескольких – чуть дешевле, чуть менее враждебно настроенных, даже таких, что, возможно, меня не предадут. Но лучше нее не было.

А мне был нужен лучший.

Это было бы разумнее. Мудрее. Милосерднее. Я не в первый раз являлась к Лиетт, с подарком в руках, с улыбкой на губах. И не в последний раз уйду с пустыми словами и оставлю ее в слезах. Такие, как мы, не созданы для «и жили они долго и счастливо». Не с нашими занятиями.

«Еще не поздно», – сказала я себе.

Представила: не говорю ни слова, хватаю свой пояс с сумкой, ухожу и не оглядываюсь. Лиетт не обидится. Черт, да она будет благодарна, что не придется самой вышвыривать меня. Она не станет проклинать мое имя, не возмутится, что я ничего не сказала, она не…

Она не станет меня искать.

Больше не станет.

Уйти – разумнее. Найти помощь в другом месте – мудрее. Притвориться, что этого никогда не было, – милосерднее.

И если тебе доводилось знать человека, который заставлял тебя отказаться от того, что разумнее, мудрее и милосерднее, ты поймешь, почему я пришла к ней.

– Прости за ожидание.

Я обернулась. И с трудом узнала женщину в дверях.

Разумеется, это была Лиетт. Те же темные волосы и глаза, бледная кожа, ровные черты лица. А вот промасленная одежда сменилась изящным платьем с высоким воротом и длинной юбкой, доходившей почти до края черных ботинок. Огромные очки – изысканной оправой. Рабочие перчатки исчезли, открыв бережные, тонкие ручки, на которые я очень старалась не смотреть.

Она выглядела как леди.

Прозвучит, наверное, глупо, но, чтоб меня, иногда я забываю, что она и есть леди.

– Выкопала в недрах кухонного шкафа. – Лиетт приблизилась с парой бокалов, протянула один мне. – У меня, как правило, нет повода пить.

– Тогда у тебя, как правило, нет повода жить, – отозвалась я и отпила. Рот наполнился резковатой сладостью, и я глянула на темную жидкость в бокале. – Это что еще за вискарь такой?

Лиетт уставилась на меня, моргнула.

– Это вино.

– Вино. – Я, помолчав, поболтала его, принюхалась. – По мне заметно, что я поставила на жизни крест, или это был метод научного тыка?

– Немного культуры тебя не убьет. – Лиетт глянула на меня поверх бокала, делая маленький глоток. – Учитывая, какие помои ты пьешь, тебя вряд ли что-то может убить.

– Если бы все думали, как ты, моя жизнь была бы куда проще.

– Если бы все думали, как я, мир бы благоухал, был лучше и в нем стало бы значительно меньше кретинов. – Она протянула руку. – Впрочем, если тебе не нравится…

Я отодвинулась и назло ей жадно хлебнула. Да, вино, но я ни за что не дам повода трепаться, что Сэл Какофония взяла и отказалась от выпивки.

Лиетт закатила глаза.

– Как я понимаю, – произнесла она, – твое появление здесь связано с тем, что кто-то собирается тебя убить. Дайга Фантом, верно?

Я нахмурилась.

– А ты откуда знаешь?

– Доходят слухи.

Я не парилась с расспросами. А смысл? Нужно только подождать, неспешно глотнуть вина и…

– На самом деле на меня, благодаря систематическому шантажу и строго выверенным поощрениям, работает клерк из Ставки Командования.

Во-о-от.

– Разумеется, сперва он думал, что сумеет надавить на меня, – продолжила Лиетт. – Я настояла на необходимости исправить ошибку в его суждении и предположила, что мы оба потратим время с куда большей пользой, если он будет снабжать меня сведениями о действиях Революции.

Я спрятала улыбку за бокалом. Кто-то, думаю, сочтет подобное хвастовство неприятным. Лично я не могу не восхищаться человеком, способным прогнуть под себя несокрушимую Революцию.

К тому же когда Лиетт хвастается, ее голос становится звонким и увлеченным, и это очаровательно.

– Ох, бля, – произнесла я, – какое загляденье, ты и твои обалденные шпиончики.

– Я могла использовать шпионов, – отозвалась Лиетт, возвращаясь к привычному осторожному тону. – Или же просто-напросто услышать буквально из любого разговора о женщине в татуировках и шрамах, явившейся с огромным револьвером.

А я-то надеялась, что в этом городе не сплетничают.

– Когда ты принесла Прах, я получила подтверждение. – Лиетт скрестила руки на груди и поболтала вино в бокале, окинув меня взглядом. – Ты нашла среди добра Дайги нечто такое, что не смогла выпить, скурить, сломать или продать, но не захотела выбросить. Следовательно, ты принесла это нечто ко мне.

Если послушать Лиетт, можно подумать, что она на редкость умна. И это правда, как и то, что она – так уж вышло – весьма хорошо меня знает. А еще – она та еще сволочь. Впрочем, тогда я не собиралась ей что-либо предъявлять.

Я допила вино и отставила бокал, а потом, убрав палантин, потянулась к поясу. Извлекла свернутый клочок бумаги, подняла его в двух пальцах.

– У него было сообщение. Шифровка. Не могу прочитать ни слова.

– В этом обычно и заключается смысл шифра, да, – ответила Лиетт тоном «я-никогда-не-огребала-по-лицу». – Будь письмо революционным или имперским, полагаю, сейчас ты мучила бы их.

– Именно, и раз уж я надеюсь помучить тебя, это дела скитальцев. С простым шифром я бы пошла к любому простому ублюдку. Но тут магия. – Я протянула лист. – И мне нужен чарограф.

Слово, которое я только что произнесла, заставило Лиетт сжать губы в тонкую полоску и широко распахнуть глаза. Как Вольнотворец она навлекала на себя гнев каждой из воюющих сторон, но как чарографу ей грозила смерть. Обитель считает это искусство богохульным, Революция – нечестивым, Империум – изменой. Вольнотворца могли счесть безобидным чудаком. Тот, кто занимался чарами, был преступником.

И все же…

Лиетт долго смотрела на записку, не в силах оторвать взгляд. Любой другой увидел бы в ней лишь повод меня вышвырнуть. Но не Лиетт. Она не могла. Она дала клятву собирать все доступные знания.

И я всегда знала, что она не устоит перед вызовом.

Лиетт взяла лист двумя руками, жадно уставилась. Затем ее пальцы дрогнули – а следом и все тело. Она вдохнула, опуская взгляд.

– Сэл…

Она произнесла мое имя. Не прошипела, не выкрикнула, просто… произнесла. И я с трудом услышала, что она проговорила дальше.

– Я… я не знаю.

Я могла бы спросить почему. Могла бы умолять, упрашивать или попытаться ее обмануть. Кое-что из перечисленного дается мне весьма неплохо.

– Мы оба знаем, как все это начинается, – прошептала Лиетт, не глядя на меня. – И я знаю, как заканчивается. Тут не бывает только дел скитальцев или еще каких, одолжений или нет. Я просто… – Она покачала головой. – Извини.

Но я не могла обмануть ее. Не могла умолять и упрашивать того, кто дал бы мне все, что мне было нужно. И не могла спросить почему. Потому что она могла ответить.

И я просто кивнула. Спрятала записку обратно в пояс, поправила вокруг шеи палантин. И, повернувшись к лестнице, подумала о том, сколько ступенек пройду, запрещая себе оглядываться, прежде чем сумею притвориться, что вовсе не собиралась уходить.

И тогда Лиетт схватила меня за запястье.

Я оглянулась, но она смотрела не на меня. Вернее, не в лицо. Ее глаза опустились мимо рубахи и жилета на мой живот – и широко распахнулись.

– Что стряслось?!

– С чем? – Я тоже глянула на свою обнаженную, исчерченную шрамами кожу. – С рубахой? Ну, наверное, немного вызывающая, но там же сраная жара.

– Не это, тупица.

Лиетт подняла длинный край палантина, открывая фиолетово-черный синяк, расцветший на моем боку, словно мертвый цветок, и указала на него пальцем.

– Это.

– А-а. Это.

Я собиралась сказать что-нибудь поумнее, но, по правде говоря, сама я его не заметила. Расписанный на удачу материал способен помешать болту – даже выпущенному из грозострела – прошить легкие, но при ударе все равно жесть как больно. Я далеко не в первый раз отделывалась кровоподтеком там, где при ином раскладе померла бы. Да и у меня почти каждый день что похуже приключается, в самом-то деле.

Мне казалось странным, что Лиетт уставилась на меня в абсолютной ярости.

– Попади выстрел в тебя, ты умерла бы, – прорычала она голосом, совершенно не привыкшим к таким звукам.

– Как и большинство выстрелов, ага. Но это был всего лишь болт. Магия палантина выдержала и…

– Я дала тебе блядский палантин не для того, чтобы ты его гребаным доспехом считала, срань ты эдакая! – Лиетт выставила руку. – Дай сюда.

Я вскинула брови. У меня есть только два способа заставить Лиетт ругаться, и один – скверно обращаться с ее трудами. Как бы то ни было, я стянула палантин и отдала ей.

Лиетт расправила его, окинула взглядом не просто придирчивым, а одержимым. Затем перевернула, проверяя каждую ниточку.

– Идеален, – пробормотала она. – Все на своих местах, нет дыр, нет разрывов. Такой отметины не должно быть.

– Ну, он спас меня от смерти. Уже кое-что.

– Он должен спасать тебя от вреда, тупица. – Сердитое выражение лица Лиетт превратилось в гримасу боли, как только перед ней предстал мой кровоподтек во всей красе. – Твою ж мать, выглядит плохо.

– Нормально.

– Кто здесь гребаный доктор?

Я моргнула.

– Никто?

– Ну, будь я малость тупее, считалась бы им, так что стой, мать твою, и не двигайся.

Я действительно иногда забывала, что она леди. Правда, справедливости ради, она редко об этом напоминала. Однако она – Вольнотворец, а значит, любой обнаруженный изъян в ее творении – оскорбление куда страшнее, чем можно выразить человеческим языком. Как я забыла это, ума не приложу. Но Лиетт быстро напомнила, опустившись на колени и дотронувшись до моей кожи руками.

Я чуть не содрогнулась. Меня дырявили пулями, резали, душили, однажды даже избили рыбиной. Я ни за что не дам повод трепаться, что Сэл Какофония задрожала, когда ее коснулась девушка.

– Только посмотри на эту жесть, – пробормотала Лиетт, осторожно пробегая ладонями по синяку. Через мгновение, впрочем, желание дрожать исчезло. Тело помнило ее руки, помнило, как скользили ее нежные пальцы. И впервые за долгое время я ощутила, как мышцы расслабились, как напряжение соскользнуло с меня, словно тяжелый груз.

Я ощутила себя в безопасности.

– Как ты ухитряешься, Сэл? – Голос Лиетт стал мягче, ладонь спустилась ниже, нашла шрам на бедре – от плохо зажившей глубокой раны, – бережно его обвела. – Как, мать твою…

Она глянула на меня снизу вверх. А я на нее – сверху вниз.

И увидела не гнев, не злость, не те чувства, которые она изображала только что. Я увидела девушку с застенчивой улыбкой, которую она больше никому никогда не показывала, и огромные глаза, в которые никто не осмеливался смотреть.

И она глядела на меня.

И улыбалась нежнее всех.

– Как человек твоего ума ухитряется так пострадать?

У меня не было ответа. Не было никаких слов. Уверена, где-то они прятались, в месте, откуда я собиралась их вытащить при встрече с ней, но я просто… не могла их вспомнить. Я не могла вспомнить толком вообще ничего, кроме того, как скользнуть ладонями навстречу рукам Лиетт.

Я обхватила ее пальцы своими, мягко потянула, заставив подняться. Наши взгляды встретились, и она провела рукой вдоль моего бока, нашла испещрявшие его шрамы. Они не болели – когда она их касалась. Даже когда второй ладонью она дотронулась до моей щеки, очертила неровную линию, пересекающую глаз и…

Если тебе повезет, ты встретишь множество людей, которых будет приятно касаться. Если тебе очень повезет, встретишь нескольких людей, чьи касания будут приятны тебе. И если тебе по-настоящему повезет, встретишь одного, того самого, от чьего прикосновения ты будто выпрямишься и вдохнешь свободнее, словно до этого ты всю жизнь горбился и даже не замечал этого.

И если у тебя достаточно ума, ты будешь держаться за него как можно дольше.

Но если ты – это я, ты понимаешь, что долго не удержишь.

И я понимала, что все это неправильно, когда Лиетт, отстранившись, улыбнулась. Понимала, что буду делать так снова и снова, как всегда, как можно дольше. Понимала, что пожалею.

Она спрятала улыбку у меня на плече, прижалась, прошептала на ухо:

– Пахнешь ужасно.

9

Нижеград

Вольнотворцы действительно изобретают самые смертоносные орудия, которые виновны в миллионах галлонов крови, что орошают эту суровую землю, и в пологе из трупов, что укутывает ее плащом.

А еще один Вольнотворец изобрел душ, и это вполне уравновешивает предыдущий факт, правда?

Не пойми меня неправильно, убивать плохо, все дела. Но, чтоб меня, есть что-то особенное в предвкушении, в дребезжании бронзовых труб и в первых каплях, что смывают пыль, кровь и грязь, которые стали второй, а потом и третьей кожей.

Как только шрамы омывает вода, я на несколько минут снова чувствую себя не скитальцем, а человеком.

Но хорошего никогда не хватает надолго, верно? Виски заканчивается. Кровь высыхает. Любовники засыпают раньше тебя. Птицы жрут кроликов, а вода неизбежно становится холодной.

Я ходила сквозь снегопады и ливни – и ничего, но будь я проклята, если не подскочила от первых же холодных капель. Чуть шею не свернула, пока нащупала цепочку, которая выключает эту штуковину. Трубы перестали дребезжать. Стихло шипение пара.

Лиетт не должна была подпускать меня к своим удобствам – хотя, подозреваю, ей попросту не хотелось вдыхать все принесенные мной ароматы. В крошечной, выложенной плиткой комнате был подвешен бронзовый кран с цепочкой, стоял столик, а за деревянной перегородкой был туалет. Даже у баронов, у которых денег как грязи, не всегда были такие комнатки. И если про туалеты после их изобретения рассказали – в основном, из беспокойства об общественной гигиене, – то секрет душа Вольнотворцы до сих пор хранили только для себя.

И своих друзей, конечно же.

Я босиком прошлепала к столику. Пока приглаживала волосы, окинула себя взглядом, проверяя, не истекают ли кровью какие-нибудь неучтенные раны. Но ее в зеркале я не увидела. Я не увидела ничего, кроме кожи, татуировок птиц, туч и молний, бегущих по рукам и плечам.

И шрамов.

Я старалась на них не смотреть, но это было бессмысленно. Я все равно их чувствовала: узловатые, исчертившие мне бока, продиравшиеся вниз по ногам, и самый большой, змеившийся от ключицы к животу. Как я ни маскировала их татуировками, они всегда оставались со мной. Словно живые существа. Иногда мне казалось, что они переползают по коже.

Я разглядывала свое тело; шрамы с каждым вздохом шевелились, как живые. Смотреть на них, вымывшись дочиста, труднее. Под слоем грязи и крови их можно считать просто въевшейся дорожной пылью. Сейчас они словно вновь стали свежими, только что вырезанными.

Рука взметнулась сама собой, столик отлетел в сторону. Я вернулась к стопке своей одежды.

Надевать ее было не слишком приятно; рубаха, жилет и штаны по-прежнему смердели дорогой. Но хорошего понемногу, у меня еще куча дел.

И, как только пойму, что именно мне нужно сделать, я тут же этим займусь.

Я приоткрыла дверь ванной. Совершенно не похожая ни на тщательно продуманный убийственный хаос мастерской, ни на сумбур знаний в гостиной, спальня Лиетт была тихим и скромным местом. Мягкая кушетка со спинкой, несколько дорогих сердцу картин на стене, немного красивых нарядов в добротном комоде и большая, застланная шелком кровать, на которую я старалась не смотреть.

Книги, впрочем, нашлись и тут.

Я отбыла свое в Катаме, так что, разумеется, грамотностью не обделена. Но, как большинство вменяемых людей, читаю только вменяемые вещи: оперы, вестники, дрянные приключенческие романы и так далее. Лиетт же приберегала лучшие книги для спальни. Самые массивные и изысканные тома аккуратно лежали на столиках, на софе, а на комоде красовался самый внушительный, в черном кожаном переплете.

«Последний шепот императора», – узнала я.

Потому что сама его и принесла ей.

Что ж, еще одна вещь, на которую я старалась не смотреть. В этом доме таких, видимо, полным-полно.

Я тихо шагнула к гостиной и, увидев там Лиетт, замерла в дверях. Она стояла посреди хаоса из листов и переплетов, не подозревая, что я наблюдаю за ней.

В руках она держала мой палантин. Подняла его неуверенно, словно он состоял из острых граней, а не из мягкой ткани. Медленно обернула вокруг плеч, глубоко вздохнула, улыбнулась.

Я вспомнила, как она сделала это в первый раз. Она спросила тогда, что же я за женщина, если мне нужна подобная защита. Я ответила, что женщина честная, которая время от времени попадает в небольшие переделки.

Первая ложь, что она от меня услышала.

И не последняя.

И, если искать хоть какое-то утешение в том, что случилось на следующий день, я убедила себя, что лгала ей и похуже.

Я осторожно прикрыла дверь, громко прокашлялась. А когда наконец вошла, палантин оказался на спинке стула, а взгляд Лиетт – на открытой книге.

Рядом на столе лежал простой обрывок листа, который я нашла среди вещей мертвеца.

– Полагаю, надеяться, что ты не израсходовала всю горячую воду, вряд ли стоит? – поинтересовалась Лиетт, не поднимая головы.

– Я способна разочаровать тебя массой способов, – отозвалась я, забирая палантин и усаживаясь. – И раз уж я не притаскиваю тебе на порог трупы и не устраиваю у тебя дома перестрелки, я бы сказала, что израсходовать горячую воду – это всего лишь цветочки.

– М-м-м. – Лиетт окинула меня взглядом поверх очков. – Ты как всегда заботлива.

– Ну, я еще и прелестна, но не будем отвлекаться. – Я подалась ближе. – Прочитала?

Ответом было задумчивое «хм-м». Послание Дайге, подписанное именем Джинду, лежало в небольшом кругу из чернильниц, мешочков и перьев. Изящный пальчик Лиетт скользил от символа к символу, постукивая по листу.

– Сюда приложил руку Вольнотворец. Тоже чарограф, – произнесла она. – Знаки начертал Разочарованный-Автор-Сжигает-Свой-Дом-в-Полночь.

Я вскинула брови, впечатленная.

– Длинное имечко. Важная, должно быть, особа.

– Не пойму, это сарказм или невежество.

– Я тоже. – Я указала на чернильницы. – Значит, и это его?

– Нет. Это подарок.

Я невольно напряглась.

– От кого?!

Лиетт глянула на меня. На губах снова мелькнул призрак улыбки.

– Неважно, – отозвалась она, прекрасно, мать ее, зная, что важно. – Впрочем, ты права. Использовали не шифр. А магию, которую может прочитать лишь тот, кому предназначено послание. – Лиетт извлекла из мешочка горсть порошка, рассыпала его по символам. – Или тот, кто умнее ее создателя.

Один за другим знаки мигнули, тускло засветились. Лист дернулся, словно живой, и из него донесся едва слышный гул. Лиетт стукнула пальцем по символу, и он издал сладкозвучную ноту:

– Приди…

– Поющее письмо, – пробормотала я. – Думала, это искусство утрачено.

– Так и есть, – ответила Лиетт. – Для всех за пределами Империума. За исключением меня, разумеется. И того, кто это написал. И, вероятно, парочки незнакомых мне чарографов, а в остальном – да, искусство, конечно, полностью утрачено.

Лиетт простучала по остальным символам. Они, зазвенев, вывели тихую амелодичную песню.

«Приди к нам. Старкова Блажь, в день Шестой Жатвы. Тебя с презрением изгнали из Империума, тебя травили псы лже-Императора. Мы даруем возможность вернуть все. Твое искусство. Твою жизнь. Твой Империум. Приди к нам. Мы ожидаем».

– Любопытно, – пробормотала Лиетт. – Старкова Блажь всего в десяти милях отсюда. Шестая Жатва была два дня назад. Я ничего не слышала, однако…

Она осеклась, заметив, что я не слушаю. Мой взгляд был прикован к листу. В ушах звенел голос письма. Не думала, что вновь услышу этот голос.

Пока не проткну клинком рот, который его исторгнет.

Два дня назад. Я разминулась с ним на каких-то жалких два дня. Если бы я выследила Дайгу чуть раньше, если бы пробила чуть больше черепов, сожгла чуть больше домов… И похер, что обо мне стали бы говорить.

Но я упустила время. Тут ничего не поделать. Я попыталась убедить себя в этом, попыталась сохранить спокойствие. Не вышло.

– Там говорится зачем?

– Нет. Только дата, место и…

Она не умолкла. Умолкают нормальные люди – когда боятся того, что нужно произнести дальше. Лиетт – не нормальный человек. Умолкнув, она встает и, мать ее, замирает.

– И что?

Пока ее не пошевелишь.

– И что, Лиетт?

– Сэл… – Ее голос был мягче лепестка, упавшего с мертвого бутона. – Почему ты пришла?

– Узнать, что в письме и…

– Нет, почему ты пришла ко мне?

Я помедлила, уставилась на нее.

– Потому что ты лучшая.

– Я не просто лучшая. – Лиетт не сводила глаз со своих изящных пальцев, лежащих на столе. – Я гениальна. Настолько гениальна, что понимаю – финал письма тебя не обрадует. Давай я просто скажу тебе забрать свой револьвер, забрать свои пули и отправляться куда подальше. Стреляй, убивай, пей, играй, как всегда. Возвращайся, когда кончатся деньги, виски, удача, неважно. Дам тебе новые пули, и будем дальше притворяться, что больше нас ничего не связывает.

Лиетт умела говорить красиво. Чего еще ждать от женщины с таким длинным именем. И она была умна – чего еще ждать от женщины с таким количеством книг. И будь у меня хоть половина ее ума, я последовала бы ее совету, забрала пули и отправилась на все четыре стороны.

Однако я женщина расчетливая.

Расчетливые женщины принимают расчетливые решения.

И мое было – сидеть и пялиться на Лиетт, как я делала каждый раз, когда мне было что-нибудь нужно. Солдаты, бандиты, скитальцы смотрели мне в глаза и ссали, выхватывая оружие, понимая, что сейчас умрут. Но Лиетт видела глаза, которыми я смотрела на нее столько лет назад.

Такими глазами я смотрела лишь на двоих.

И одного из них была готова убить.

– Что в письме?

Наши взгляды встретились.

– Имена.

Я медленно кивнула. Полезла во внутренний карман жилета. И там, у самого сердца, нащупала плотно свернутый клочок бумаги. Бережно, чтобы не порвать ветхие края, я развернула его и положила на колени.

– Скажи.

– Сэл, прошу…

– Скажи.

В повисшей тишине между нами разбилось нечто. Нечто хрупкое, нежное, о чем я никогда как следует не заботилась.

Но Лиетт подняла письмо. Провела по знакам. И его голос запел.

– Гальта Шип.

Я глянула на свой лист. Там было ее имя.

– Рикку Стук.

И его, на две строчки ниже.

– Занзе Зверь.

И он.

– Тальфо Плеть.

И он.

– Креш Буря.

И он.

– Враки Врата.

Лиетт умолкла, а затем проговорила последнее – так, как произносят проклятия.

Медленно, с великим сомнением и предчувствием смерти.

– Джинду Клинок.

В самом верху. Алыми чернилами. Самый первый, о ком я подумала, начав этот список.

Семь имен. Семь из тридцати трех. Кажется, немного. Однако в моем списке было еще одно, которое я вычеркнула ценой множества пуль, крови и трупов. Я убила бы и за одно из них.

За семь?

Сожгла бы дотла весь мир.

Я свернула лист, спрятала его обратно. Прошла к вешалке у двери. Закрепила свои ремни на поясе, пристегнула к бедру кобуру. Какофония почти прыгнул в руки, обдал ладонь теплом.

Он тоже слышал каждое имя.

– Сэл, – тихо позвала Лиетт. – Погоди.

Я, промолчав, надела палантин и закинула на плечо сумку. Я не могла слушать. Мы столько раз танцевали этот танец, что стоило музыке заиграть, как ноги уже начинали кровоточить. Не проронив ни слова, я шагнула прочь.

– Погоди!

Но Лиетт не молчала.

– Сэл, – она поднялась со стула. – Я не могу тебя отпустить.

– Оставь меня в покое, будь так любезна, – огрызнулась я через плечо. – Теперь ты собираешься толкнуть проникновенную речь о бессмысленности мести? Или цикличности насилия? В любом случае, если ты хоть немного меня уважаешь, избавь меня от этого дешевого, сомнительного оперного дерьма и…

– Я не могу тебя отпустить, – перебила Лиетт с нажимом, – потому что ты мне весь пол кровью залила.

Я шагнула в сторону. Коврик подо мной характерно хлюпнул. Опустив взгляд, я увидела темную лужу – натекшую из раны вдоль моего бока.

Больно было, не подумай.

Но Лиетт мне теперь в жизни этого не забудет.

10

Высокая Башня

На протяжении своей выдающейся карьеры на службе Революции Третта Суровая вела скрупулезный подсчет казней, к которым приложила руку.

Еще капралом она лично пристрелила шестерых солдат за трусость, двоих за кражу и одного за изнасилование. Когда ее повысили до лейтенанта, она осудила на казнь двадцать три человека за дезертирство, одиннадцать за контрреволюционные помыслы и шестерых за пособничество имперским силам. И, достигнув высокого положения военного губернатора, она лично смотрела в глаза каждого осужденного в стенах города.

Казнить – приказ безжалостный, но шла безжалостная война на безжалостной земле, и Третта не подведет Революцию и не станет уклоняться от долга. После стольких трупов она редко колебалась, давая отмашку расстрельной команде.

Но сейчас?..

У Третты впервые было столько причин казнить человека и ни малейшего понятия о том, как выбрать наиболее существенную.

Сэл Какофония, сидящая напротив, хлебнула воды, глянула поверх стакана на озадаченную Третту и вскинула белую бровь.

– Чего?

– Эти имена… – прошептала Третта.

– Которое? Лиетт? – Сэл мечтательно улыбнулась. – Красивое, да?

– Нет, кретинка! – Третта хлопнула руками по столу, который только и удерживал ее от попытки удушить пленницу. – Гальта Шип! Рикку Стук! Занзе Зверь!

– И Тальфо, и Креш, и Враки. – Сэл зевнула, вновь наполняя стакан из кувшина. – Все такие пафосные, правда? Видишь ли, прелесть Какофонии в том, что это слово интересное и длинное, но не обязательно подразумевает зло, а значит, не звучит так, будто я изо всех сил пытаюсь быть пугающей и…

– Мы знаем эти имена, – ледяным тоном произнесла Третта. – Впервые я увидела их три года назад. Они были написаны большими красными буквами в самом верху доклада посыльного, который добирался ко мне всю ночь. И с тех пор они значатся на всяком плакате и газете в Уэйлессе.

– М-да? – Сэл ухмыльнулась. – Им было бы приятно узнать, что они столь известны.

Она потянулась к стакану. Кулаки Третты вновь обрушились на столешницу. Сэл, нахмурившись, наблюдала за тем, как ее стакан летит и превращается в осколки.

– Хм, как грубо. – Она подняла взгляд. – Что же я буду пить?..

Договорить ей не дали затянутые в перчатки пальцы, схватившие ее за ворот. Третта сдернула пленницу со стула и ощерилась ей прямо в лицо.

– Я была готова признать, что ты просто очередной головорез, – прорычала она. – Очередной скиталец, который шлялся по пустыне и волею случая попал в историю не по зубам. Я была готова сделать этот разговор легким, а твою смерть – безболезненной. Пока ты не произнесла эти имена.

Сэл и глазом не моргнула, несмотря на руки Третты на своем вороте и на горячее дыхание, обдававшее лицо с каждым словом. Пленница безучастно смотрела в ответ.

– Значит, друзьями нам не стать? – поинтересовалась она.

Третта швырнула ее на стул так, что он проскрежетал по полу и с грохотом врезался в стену. Голова Сэл ударилась об стену почти беззвучно. Пленница подняла закованные в кандалы руки к затылку, на пальцах осталась кровь. На лице Сэл не отразилось даже намека на боль или страх. Третта ткнула в нее пальцем.

– Пока ты не произнесла эти имена, тебя ждала быстрая смерть. Но уверяю, я доставлю сюда допросчика из штаба самого Великого Генерала, и он выбьет из твоей пасти все до последнего слога, если ты сейчас не выложишь то, что о них знаешь. – Она вскинула палец перед лицом Сэл. – Единственный шанс. Не испытывай мое терпение.

Как и у всякого солдата Революции, карьера Третты Суровой измерялась не временем, а кровью. Третта смотрела в глаза имперской сволочи, подонков-скитальцев, дезертиров-контрреволюционеров и видела в них всю ненависть, злобу и страх, которые умирающий изрыгал в мир, прежде чем проронить последние капли крови в пыль. Но в тусклом свете камеры, в холодной голубизне глаз пленницы Третта увидела то, с чем прежде никогда не сталкивалась, уже второй раз за тот день.

Сэл глядела на женщину, которая могла приказать ее пытать, расчленить или бросить на съедение псам, и только безучастно и устало вздыхала.

– Ладно. – Она откинулась на спинку стула. – Полагаю, если имена тебе известны, ты слышала и о Заговоре против Короны.

Третта кивнула.

Шпионы-ноли в столице докладывали Уэйлессу о неумолимо растущем недовольстве среди магов Империи. Как только раскрылось, что будущий Император, юный Алтон, совершенно не обладает магическим даром, они подняли восстание.

Сие было доказательством, как утверждали философы Революции, неимоверного высокомерия Империума. Маги едва считали нолей людьми и не стали бы подчиняться одному из них. На одной чаше весов оказались десять тысяч лет верности империи, которую они выстроили. На другой – десять тысяч лет власти. И маги сделали свой выбор.

Они выбрали войну.

Одни открыто бунтовали и нападали на бывших товарищей. Другие без лишнего шума ускользали в Шрам, становились скитальцами, искали наживы.

Однако некоторых не устраивало ни то, ни другое.

Заговор был окутан туманом. План свержения правящей семьи и коронации полноценного мага так и не был раскрыт полностью, или его подробности не вышли за стены дворца. Известно лишь следующее: тридцать четыре мага, самых умных, самых талантливых и самых приближенных к Императрице, подняли тайное восстание, дабы убить ее, наследника и придворных, но не преуспели.

Хотя после поражения пленить их не удалось, революционеры Уэйлесса не могли не воспользоваться ситуацией. В начавшейся неразберихе Революция добилась существенных успехов – и за некоторыми стояла сама Третта.

Хорошие были времена.

Разумеется, пока эти тридцать четыре мага не появились вновь уже в Шраме, и Уэйлесс вдруг столкнулся со столь могущественными скитальцами, каких прежде еще не встречал.

– Обойдемся без пересказа, – произнесла Сэл. – Ты образованная женщина и несомненно знаешь, что стряслось с самим Заговором. – Усмешка перечеркнула ее лицо новым шрамом. – А я образованная женщина и знаю, что ваш Славный Генерал охотится на заговорщиков с тех самых пор, как они сбежали в Шрам.

– Революция полна решимости предать правосудию всю имперскую шваль до одного, – прорычала в ответ Третта. – Заговорщиков, скитальцев… – Следующее слово она и вовсе выплюнула. – Ненавистную преступницу Алое Облако…

– Алое Облако? – усмехнулась Сэл. – Ох, ну ни хера, если б я могла выдать тебе ее, мы б тут сейчас не беседовали, правда? Сложно было бы разговаривать, пока ты меня из благодарности зацеловывала бы, и все дела.

Третта сощурилась. Наверное, стоило ударить пленницу посильнее.

– Как, говоришь, твоя фамилия? – спросила Сэл. – Суровая?

Третта удивленно моргнула.

– Не припоминаю, чтобы назвала ее тебе, но да. Суровая.

– Суровая, Суровая… – Сэл задумчиво постучала пальцем по подбородку, кандалы звякнули. – Выше, чем Гордые, но ниже, чем Отважные, и куда ниже, чем Милосердные. Твоя семья, должно быть, запоздала на Революцию? – Пленница ухмыльнулась. – Поэтому Генерал дал твоему отцу имя Суровый.

– Тебе знакома Революционная история, – отметила Третта.

– Революция все еще юна, по крайней мере, в сравнении с Империумом. Не слишком долгая история. Но я определенно знаю, что ваш Генерал награждает любого, кто принесет ему сведения о заговорщиках. – Сэл цокнула языком. – Что он предложил бы тебе, военный губернатор Суровая? Новый пост? Новый чин? – Она заломила бровь. – Или новое имя?

В глазах Сэл больше не было пустоты. И Третта поняла, что сменившее ее хищное лукавство ей нравилось куда меньше.

– Продвижение по службе – это хорошо, спору нет, но с твоей смертью все кончится, верно? А вот имя… – Сэл усмехнулась, скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула. – О, это уже новый чин для всей твоей семьи, правда? Военный губернатор Суровая достигла высот, но военный губернатор Лютая или Милосердная пробьет сраные облака, м-м? Больше продовольствия для супруга, доктора понадежней для занемогшего отца, школа получше для сына.

– У меня нет детей.

– Да плевать, я…

– И мой отец в превосходном здравии.

– Ладно-ладно, не цепляйся. Суть в том, что твой Генерал сделает из тебя по меньшей мере Отважную, когда получит сведения, что хотя бы один из заговорщиков точно мертв. А в твоих руках, милая моя, девчонка, которая может рассказать, что случилось с семерыми.

– Ты утверждаешь, что семеро из них мертвы.

– Я этого не говорила.

– Значит, живы?

– И этого не говорила.

– У меня нет времени на твои словесные игры, – прорычала Третта.

Смех Сэл прозвучал дорогим винным бокалом, разбившимся о холодные камни пола.

– Ладно, ладно. Но вот что я скажу наверняка. Убьешь меня сейчас – никогда не узнаешь, что с ними стряслось. И с Нижеградом. И с Кэвриком.

– Найдется тот, кто знает. – Третта попыталась улыбнуться, однако с непривычки вышло неловко. – Ты только что призналась в сговоре с разыскиваемой преступницей, Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, и выдала ее жилище. Мы можем ее отыскать.

– Вы, безусловно, можете, кхм, поискать. Однако женщина, которая считает, что две фразы – это уже словесная игра, ее не отыщет. Что найдешь в тлеющей воронке на месте ее лавки в Нижеграде – все твое, милости просим. Ты скорее себя угробишь, чем обнаружишь хотя бы след.

– Тогда найдем по настоящему имени. Лиетт.

– Не найдете.

Третта зарычала.

– И почему же?

Усмешка Сэл смягчилась, стала отчужденной, усталой. Пленница опустила взгляд на свои руки и прошептала:

– Потому что это имя она называла только мне.

– Надо было убить тебя из принципа! – рявкнула Третта. – Столь наглое существо не имеет права на жизнь.

– Я-то не против. Но не думаю, что ваш Генерал обрадуется, когда узнает, что у тебя была возможность узнать, что случилось аж с семью заговорщиками, а ты ее похерила, убив меня.

– Не притворяйся, что знаешь, как мы действуем, – ухмыльнулась Третта. – Не веришь же ты, что Генерал хоть на мгновение задумается об очередном мертвом скитальце.

– Ну, никогда не брала на себя смелость утверждать, что постигла все премудрости вашей дивно досточтимой Революции, или похер какими прилагательными вы там ее называете. Я могу не знать, но слышать. И я слышала, что только за последний год ваш милостивый Генерал три раза проводил чистку личного состава. – Сэл лениво улыбнулась. – Человек, достаточно мнительный, чтобы трижды убить лучшего друга, способен в итоге выяснить что угодно. Или ты искренне считаешь, что твои солдаты отчитываются тебе – и тебе одной?

И тут с Треттой вновь произошло нечто, прежде не случавшееся.

Кровь застыла в жилах.

Нечто темное, неверное, просочилось вглубь головы, скользнуло вдоль позвоночника, свернулось кольцами вокруг ребер. Третта стряхнула его, убедила себя, что это лишь уловка скитальца – все они владели магией и не знали чести. Лишь очередная шутовская выходка. И Третта подалась вперед, чтобы сказать об этом Сэл.

Тыльной стороной ладони.

В этот миг вдруг скрипнула дверь. Третта оглянулась через плечо, увидела узкую полоску света. И темный глаз.

– Клерк Вдохновляющий, – выплюнула военный губернатор. – Как давно вы там стоите?

– Я не хотел вас прерывать, мэм. – Дверные петли застонали, и клерк неловко пробрался в камеру, покорно сложив руки. – Вы казались всецело поглощены, и я совершенно не желал прерывать и…

– И тем не менее прервали. – Третта потерла глаза. – Говорите уже, не тратьте мое время.

– О, в том-то и дело, мэм. Времени совсем нет. – Вдохновляющий поднял взгляд к окошку, сквозь которое сочился оранжевый свет заходящего солнца. – Пора, мэм. Расстрельная команда готова. Зрители собрались. – Под усами расцвела мерзкая улыбочка. – Близится казнь.

– Казнь свершится, когда я скажу.

– Разумеется, мэм, конечно, однако… – Клерк нервно глянул на Сэл, та равнодушно смотрела на него. – Вы ведь сообщили, что она свершится в это время. Мы дали знать населению, они собрались на расстрел. Подвести их было бы… – он облизнул усы, – позором.

Третта не могла не заметить ни паузу перед последним словом, ни намек на последствия. Дело не столько в позоре, сколько в прецеденте городского масштаба. Население Шрама под защитой Революции должно рассчитывать на две вещи: надлежащий порядок и жестокое наказание тех, кто его нарушает. Откладывание казни подрывает оба постулата, и это придаст смелости контрреволюционерам, которых Третта еще не успела искоренить.

Кроме того, рассудила она, перед ней ведь скиталец. Различались они разве что кичливыми, глупыми нарядами. В глубине души всякий скиталец все равно оставался имперцем, а значит, был грязным, высокомерным лжецом. И эта, что бы она там ни плела, точно такая же.

Лучше убить ее сейчас.

И все-таки… внутри Третты, извиваясь, скользило темное сомнение. На далеком горизонте ярко сияла надежда получить новое имя, новую жизнь для семьи. А тем временем перед глазами стояла кристально ясная картина.

Ее подпись внизу письма, которое придется отправить семье Гордых, – с сообщением, что ей не удалось вернуть их сына, Кэврика, домой.

Третта вздохнула, глянула на клерка.

– Команде оставаться наготове, – произнесла она. – Казнь переносится на два часа.

– Два часа?! – Клерк распахнул глаза. – Но к тому времени все уйдут ужинать! Люди, они…

– Отправятся есть, если захотят. Останутся, если захотят. Устроят беспорядки, если захотят, и присоединятся к пленнице у расстрельной стены. – Третта ткнула пальцем в сторону клерка. – Дайте им это понять предельно ясно. Уведомите штаб-сержанта – необходимо удвоить охрану.

– Но… но…

– Еще одно слово, клерк, станет нарушением субординации. Этим городом командует Революция, а не часы. – Третта указала на дверь. – Ступайте.

Вдохновляющий бросил на Сэл очередной встревоженный взгляд и торопливо метнулся к двери. Но затем замер, оглянувшись.

– Прошу прощения, мэм, но… касательно оружия…

– Если мне придется известить штаб-сержанта самостоятельно, клерк, я добавлю, чтобы он подыскал камеру и для вас.

Дверь тут же лязгнула. Воздух остался неподвижен. Третта вернулась к стулу, подвинула его и села, положив ладони на стол. Вперилась в Сэл спокойным взглядом.

– Что бы ты мне ни рассказала, – проговорила она, – я не гарантирую тебе жизнь.

– Я в курсе.

– Это вопрос долга. Те, кто нарушает законы Революции, должны поплатиться.

– Ага.

– Во имя славы и защиты нашего непрестанного марша нам надлежит…

– Твою ж мать, женщина, на кой ляд переносить казнь, если ты вынудишь меня удавиться, лишь бы этого не выслушивать. – Сэл вместе со стулом придвинулась к столу. – Я знала, что умру, как только меня сюда привели. Жизнь меня больше не волнует. Я уже сделала все, что должна.

– Тогда что…

– Моя история. Ты запишешь все, что я тебе расскажу. До последней сраной буквы. Передай мою историю другим. Сохрани ее в памяти. Расскажи всем, что Сэл Какофония сделала, прежде чем с хохотом отправилась в ад и оставила эту сумрачную землю вам, тупым ублюдкам.

– Почему? – сощурилась Третта.

Сэл улыбнулась.

– Окумани ос ретар.

– Разумеется, – закатила глаза Третта. – Опять имперские бредни. Давай без них, будь добра.

– Что ж, тогда следующая часть придется тебе по душе, – заметила Сэл. – В ней будут все, кроме имперцев…

11

Нижеград

В одной из моих любимых опер есть строка, звучащая примерно так:

«Тысяча людей, что встретятся тебе, подобны тысяче цветков, тысяче ароматов на ветру – миг наслаждения, и они пропали».

Очень уж она мне нравится. Или нравилась, во всяком случае, пока я не попала в Шрам. С тех пор я пришла к выводу, что она слишком уж превозносит людей. Как показывает мой опыт, они не очень-то похожи на цветы; скорее – на раны, на сотни мелких порезов, которые копятся всю жизнь.

Некоторые ты едва замечаешь, они исцеляются быстро, без единого следа. Другие, глубокие, заживают погано, и ты носишь шрамы до конца дней. А иные ты…

– Ай!!!

…постоянно раздираешь.

– Поаккуратнее, мать твою, пожалуйста, а?

Хотя ты хорошо знаешь, что не стоит этого делать.

Лиетт, сидевшая рядом с постелью, подняла взгляд – на ее лице не были ни капли веселья. Занесла перо, окунула кончик в светящуюся чернильницу. И продолжила выводить тончайшие письмена вокруг раны, демонстративно не обращая внимания на мою гримасу.

– Не шевелись, – пробормотала Лиетт, выписывая символы. – Ты с этой дрянью весь день проездила. Удивительно, что никакую заразу еще не подхватила.

– Ага, бля, чудо, – отозвалась я, снова морщась.

– О, хватит строить из себя дите малое. У тебя бывали раны и похуже.

Лиетт сурово глянула на меня через очки; на покрытый испариной лоб упали пряди волос, придавая ей вид очень раздраженного зверька в очень приятно пахнущих зарослях. Она потратила уже четыре часа, причем первые два ушли на то, чтобы загнать меня в постель. И, если бы в процессе она не растравила рану, я уже была бы на пути к Старковой Блажи.

Грозострел ударил куда сильнее, чем мне показалось. Палантин не дал болту прошить меня насквозь, но тот все же попал мне в бок. А потом была дорога сюда, перелезание через окно, ловушки, душ, все прочее… и эта рана не нашла лучшего времени, как раскрыться и залить все кровью сейчас.

Лиетт, конечно, говорила правду. Меня ранили и похуже. Иногда – из-за самой Лиетт. Я не имею ничего против боли. Но не выношу промедления.

Гальта Шип. Креш Буря. Рикку Стук.

Имя за именем звучали в голове. Тяжелые слова, вырубленные из железа, заточенные грубым камнем, вонзенные прямиком в мою спину.

Тальфо Плеть. Занзе Зверь.

Моргая, я видела лица. Кривые ухмылки и пространство без воздуха и света исчезали, как только я открывала глаза.

Враки Врата.

Я слышала голос.

Джинду Клинок.

Шепчущий из темноты.

«Прости».

И меня пронзило болью сильнее, чем от любой из ран.

Он там. Все они. Каждое имя из моего списка. И теперь, когда худшие собрались в сраном городишке Шрама, загнанные в угол, я не мчалась за ними и не совала Какофонию им в пасть. Я лежала, как хнычущий котенок, пока эта высокомерная, всезнающая засра…

– Блядь!!! – Мне обожгло бок.

– Дело хуже, чем кажется, – отозвалась Лиетт. – Но ты будешь в порядке.

– Мне не больно. Просто злюсь.

– Потому что больно.

– Потому что все это время у тебя был вискарь, и ты молчала.

Лиетт цокнула языком, с укоризной напоминая, что мне надлежит лежать смирно, пока ее перо выписывает на моей коже выверенные символы. Чаропись – искусство, и у него, как у любого другого, есть свои ученики и мастера. Уговорить меч взорваться пламенем – плевое дело. Искусство зачаровывания плоти, дабы рана милостиво затянулась быстрее, требовало скрупулезности.

И ей никак не способствовало то, что холст – то бишь я – дергался, орал и всячески матерился. Впрочем, а что еще я могла сделать? Чувствовать, как плоть сама собой стягивается – не самое страшное ощущение из тех, что мне доводилось испытать за последние несколько дней, но все-таки было охерительно больно.

– Ты и так слишком много пьешь, – пробормотала Лиетт.

– Не соглашусь. Если бы я вместо вина глотнула виски, не испытывала бы столь острой потребности тебе врезать.

– И слишком много дерешься, – отозвалась она с ноткой гнева в голосе.

– Опять же, обращу внимание на твое, как уже упомянуто, нетронутое лицо в качестве доказательства, что…

– И слишком много, мать твою, ноешь! – рявкнула вдруг Лиетт, отшвырнув перо, схватила меня за шею и рывком заставила посмотреть на мой собственный бок. – Или рану ни хера не видишь?

Рану я видела. Она зияла вокруг кровоподтека там, куда ударил болт. Обрамленная символами, выглядела она достаточно погано.

– Ты всегда так поступаешь. – Голос Лиетт вырвался злым шипением; она меня оттолкнула. – Всегда уходишь с мечом и этим… этим гребаным оружием и думаешь, что неуязвима, а потом, изувеченная, избитая, возвращаешься ко мне и считаешь, что раз тебе самой насрать, что с тобой творится, то и мне должно быть, и…

Ее ладони зависли в воздухе, пальцы подрагивали, будто хотели вырвать ответ из пустого пространства. Или впиться мне в шею и душить, пока не полегчает. Но, не сумев ни того ни другого, Лиетт стиснула кулаки и уронила их на колени. Опустила взгляд, уставилась на свои руки, способные сделать кусок шелка крепким, как сталь, словно в немом вопросе, почему они не могут сделать то, что она желает.

– Почему я не могу тебя остановить? – прошептала Лиетт.

Мне. Самой себе. Это было неважно.

Ее слова остались во мне. Не вонзенным в спину железом, но стеклом, прорезавшим душу во мне.

Я потянулась к ладони Лиетт. И, когда она отстранилась, я прекрасно поняла почему.

– Помнишь, когда мы последний раз виделись? – спросила Лиетт.

Я уронила руку. Она упала на простыни, налитая свинцовой тяжестью, безвольная. Я помнила. Отправившись в таверну за бутылкой вина для Лиетт – мне бы чего покрепче, но все-таки хотелось сделать ей приятное, – я услышала, как кто-то пробормотал имя. Я купила бутылку. Мы ее распили. За всю ночь я не произнесла ни слова. А на следующий день отправилась разузнать о том имени.

Спустя четыре месяца я нашла Дайгу.

И я его убила.

И вот я здесь.

– Когда ты вышла за дверь, я поклялась, что вижу тебя в последний раз, – проговорила Лиетт до боли тихо. – Не потому, что больше не хотела. А потому что знала, именно в этот раз ты, возможно, не вернешься, и однажды я услышу историю о том, как Сэл Какофония гниет в темной яме на просторах Шрама, где я никогда ее не найду.

– Я вернулась.

Мне хотелось произнести это с печалью. Но слова отдавали кислятиной на языке, неискренностью.

– Да. И я понимала, что ты вернешься, ведь так происходит всегда. Ты всегда приходишь ко мне, и я упрямо думаю, что вот теперь-то ты останешься навеки, но… – Лиетт закрыла глаза. – На этот раз я сказала себе, что не впущу тебя. А ты взяла и вломилась через гребаное окно, верно?

Не знаю, зачем я к ней потянулась. Может, решила, что так будет лучше, что если я дотронусь до нее, подержу за руку, то отыщу нужные слова. Но как только ее пальцы оказались в моих, все слова исчезли.

Только ее ладонь. Та, что касалась меня по ночам, когда я не могла спать. Та, что вытягивала меня наверх, когда за мной гнались толпы с мечами наголо. Та, которой я позволяла касаться моих шрамов, позволяла дать мне почувствовать, что они не часть сломленного человека…

Ладонь, которой придется штопать мои раны, а не созидать удивительные вещи, если я продолжу в том же духе.

И на этот раз отстранилась я. Поднялась с постели, и плевать на взвывший бок. Лиетт возмутилась, но я не слушала. Она права. Я все время возвращалась, я все время заливала ее порог кровью. Уйти – правильное решение. Проклятия, которыми она меня осыплет, – его цена. Я могла не обращать внимания на слова.

Но, впрочем, не на Лиетт в дверном проеме.

– Что за херню ты творишь? – вопросила она, вскидывая руки, словно они могли меня остановить.

– Ухожу, – ответила я. И вздохнула. – Ты права, мне нужно…

– …хоть раз в жизни подумать! – рявкнула Лиетт. – Да что, мать твою, в моих словах для тебя прозвучало как «давай-ка я просто выбегу из дома с тяжелой раной и получу вторую в придачу»?

– Но ты только что сказала, я…

– Ты не услышала ничего из того, что я тебе сказала, потому что ты меня не слушаешь, – прорычала Лиетт. – Никогда, мать твою, не слушаешь! Всегда решаешь, что знаешь ответ, и уходишь, не давая мне даже закончить предложение. Так что позволь выразиться предельно ясно.

Глаза за стеклами очков стали убийственно серьезными. Охереть, а они всегда были такими большими?..

– Я знаю имена в том списке. И что они сделали. И что случится с тобой, если ты за ними отправишься.

Лиетт – Вольнотворец, искатель истины. Она не умела лгать. И не представляла, что случится. Иначе поняла бы, почему я не могу остаться.

– Дерьмо из-под птицы, – прошипела я. – Тогда ты знала бы, почему это письмо означает, что дело совсем хреново. И сколько людей погибнет, если я их не остановлю. – Я сощурилась. – Ты не знаешь, что они натворили. И на что способны.

– Я… – возмутилась было Лиетт, но ее голос умолк, взгляд потух. – Хорошо. Этого я не знаю. Но знаю, что ты отправилась на поиски этих имен и была ранена. Что, услышав о них, ты коснулась шрамов. Что иногда во сне ты шепчешь имя. – Она уставилась на меня поверх оправы. – Не мое имя.

Люди – это раны. Они болят и кровоточат. Некоторые – совсем недолго. Иные не прекратят, пока ты их не заставишь.

Лиетт всегда пыталась вылечить раны. Она не представляет себе мира, в котором она не способна все починить, исправить. Поэтому я и спросила ее имя. Выяснила ее настоящее имя. Поэтому она и встала на моем пути, раскинув руки.

Словно могла меня остановить.

Я попробовала протиснуться мимо. Лиетт толкнула меня обратно.

– С дороги, – прорычала я.

– Нет, – отозвалась она.

– Ты думаешь, что можешь мне помешать?

– Да.

– И как?

– Я – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. – Лиетт задрала нос и выпятила грудь. – Я вдыхаю жизнь в неживое и отвечаю на загадки всего сущего за чашкой чая. Я могу тебе помешать.

– М-да? – Я положила ладонь ей на голову и грубо оттолкнула в сторону. – А еще ты мелкая.

Лиетт пошатнулась, я шагнула вперед. Услышала ее недовольное бурчание. Лиетт попыталась схватить меня за руку – и случайно задела пальцами рану, и мой бок тут же обожгло болью. Я вскрикнула и, сжимая его, рухнула на колени.

– Сэл!! – Лиетт упала рядом, держа меня за плечи. – Я… прости! Я всего лишь хотела тебя остановить! Я думала… я не хотела…

– Отвали, – прорычала я и, держась за косяк, поднялась на ноги. – Я в порядке. Мне…

– Тебе больно.

– Да потому что ты ткнула мне в рану, мудила! – Я отпихнула Лиетт и опять направилась к выходу. – Дай мне уже…

Она не дала. Снова преградила мне путь. У меня, конечно, фут и двадцать фунтов преимущества, но, как выяснилось, если ты ранена и получила еще сверху, отбиваться становится сложновато.

Лиетт поймала мое запястье и с силой толкнула. Я влетела спиной в стену, сдержав крик. Нахмурилась, глядя сверху вниз на Лиетт. Та взглянула на меня снизу вверх.

И я ее увидела.

Она не воин, но сражалась со мной. Не целитель, но старалась мне помочь. Я могла отбросить Лиетт в сторону, пнуть в голень, избить, сломать, если бы только захотела. И она это знала. Она видела, как я проделывала это с другими.

И она все равно сопротивлялась. Все равно за меня цеплялась.

Что она увидела, когда взглянула на меня? Неблагодарную дрянь, или скитальца, или очередную рану, которую ей не заживить. Но она увидела меня.

И потянулась.

И шелк ее платья прижался к моему животу.

И ее губы нашли мои.

Не знаю, сколько все продлилось. Ни от какой боли это не избавляло. Но я не отстранялась. А потом взглянула на Лиетт.

– Что за грошовое оперное дерьмо… – прошептала я. – С чего ты решила, что это меня остановит?

Не знаю, правда ли она так думала. Но она отвернулась. И я не могла ей этого позволить.

Я схватила ее за плечи, рывком развернула, прижала к стене. Наклонилась, притянула ближе. Ощутила ее вкус, запах – всю ее одним вдохом, с которым не могла расстаться.

В легких не осталось воздуха. От ног отхлынула кровь. От раны тоже, наверное. Или еще откуда. Я не могла думать, да и плевать. Я рухнула на постель, добравшись до нее лишь благодаря удаче и рукам Лиетт. Мы упали на простыни, она сверху, и наши взгляды встретились.

Мы знали, чем все кончится. Знали, что счастья не будет. Не у таких, как мы. Но вдруг…

Вдруг мы оказались совсем близко к нему.

Лиетт коснулась губами шрама на моей щеке. Спустилась ниже, поцеловала шрам на шее. И еще ниже, скользнув по шраму на ребрах, горячим дыханием прошла по шраму на животе, легонько задела зубами шрам на бедре. Расстегнула ремень, стянула штаны, коснулась меня языком.

Я закрыла глаза. Я ласкала ее. Она – меня.

И ненадолго мы могли притвориться, что больше ничего нам не нужно.

12

Где-то

Помню, как впервые его встретила. Тогда, давным-давно, все тоже казалось сном.

Как сейчас.

Я была маленькой. И хотела сделаться еще меньше, забившись в угол, съежившись, прижав крошечные коленки к груди и обхватив их ручонками. Когда этого показалось мало, я уткнулась в них головой и зажмурила глаза. Как будто это сделало бы меня незаметной. На меня посмотрят, решат, что я просто вещь, которую зачем-то положили не на свое место и которая здесь, в этом огромном зале, совсем не нужна.

И тогда меня отпустят домой.

Поэтому я зажмурилась. И заставила себя уменьшиться. И прождала, наверное, целую вечность. И открыла глаза.

Я была все там же. В огромном зале, заполненном чужими пустыми кроватями и незнакомыми людьми. Его называли казармой. Я не знала, что это значит, но это был не мой дом. И никто не собирался меня вернуть туда. И я расплакалась.

Не знаю, сколько мне тогда было. Я не помнила, когда последний раз лила слезы. Не знаю ни сколько я ревела, ни как громко. Но потом на мои плечи легли ладони.

Не помню самого человека, хоть и видела его во снах. Высокий он был или низкий, толстый или худой. Только глаза. Широко распахнутые, светлые, полные страха. И дрожащие губы, произносящие слова, которые я едва могла понять.

– Не плачь, – прошипел он. – Не плачь, не плачь. Нельзя плакать. Если будешь плакать, они решат, что это я виноват. Они решат, что…

Честно говоря, я не помню, что он говорил дальше. Я мало что помню.

Кроме мальчика.

– А ну убери от нее руки!

Он возник рядом с мужчиной, на фут ниже ростом, на сотню фунтов меньше весом. Он появился из темноты зала и ладошкой залепил взрослому пощечину.

И мужик отшатнулся. Вскинул руки, словно боялся мальчишки, словно тощие ручки могли рассечь его пополам. Попятился, виновато поскуливая, пока наконец не растворился во мраке.

– Он тебя обидел? – спросил меня мальчик. Тогда голос его был мягче.

Я покачала головой. Мальчик вздохнул.

– Не позволяй нолям так к тебе прикасаться. Им этого нельзя. Нельзя так прикасаться к нам. – Я не подняла голову, но знала, что он мне улыбался. – Не волнуйся, я не сделал ему больно. Мы защищаем нолей – и вообще весь Империум. А взамен они нам служат. Так было всегда. Маги защищают. Должно быть, тебя сюда прислали потому, что ты тоже можешь защищать людей.

Я еле-еле приподняла голову, увидела его ноги. И клинок, слишком большой для него, который волочился по полу. Мальчик поправил ножны, подтянув пояс на тонкой талии.

– Дорасту до него, как говорят, – пояснил он. – Но важно уже начинать упражняться. Выглядит, наверное, глупо, да?

Я, так и не подняв взгляд, смотрела на свои колени и плакала. Мальчик переступил с ноги на ногу, снова поправил меч.

– Тебя не отправят домой. Сколько ни плачь. Я пробовал.

Я ему не поверила. Он просто недостаточно сильно плакал. А я могла еще.

– А ты хочешь… пойти чего-нибудь поесть? Кухни уже закрыты, но для магов их должны открывать.

Я покачала головой.

– Ты же голодна?

Я кивнула.

– Тогда почему не хочешь сходить?

– А что, если придет мама или папа, а меня нет? Я должна ждать их тут, – ответила я сквозь слезы.

– Но они не… – Мальчик умолк, втянул воздух. – Можно, я тогда… подожду тут с тобой? Просто чтобы тебе не было одиноко?

Я помедлила. Потом кивнула. Он сел рядом. И мы вместе принялись ждать.

Еще до того, как я поняла, что никто за мной не придет, я все-таки взглянула на него. Его лицо было спокойным, глаза – ясными. Улыбка, как и меч, казалась слишком большой.

– Как тебя зовут? – спросил он меня.

Я ответила. И спросила его о том же.

И он потянулся к моей руке. И я взяла его ладонь. И не смогла вспомнить ни когда его пальцы превратились в семь черненых клинков, ни когда они пронзили мою кожу, ни сколько крови из меня вытекло. Но когда снова взглянула в его лицо, его рот был полон клыков, глаза стали черными провалами, и он проговорил сквозь алые потоки, стекающие по его подбородку:

– Меня зовут Джинду.

Я проснулась с криком. Вот только еще этого не знала.

Я не чувствовала под собой простыней, вымокших от моего же пота. Не видела льющийся сквозь окна слабый свет луны. И не знала, чей голос рвался наружу из моей глотки.

Голова была по-прежнему полна им. И, проснувшись, я по-прежнему видела перед собой черные провалы его глаз. Ощущала пронзившие кожу семь клинков. Чуяла запах хлещущей крови.

Крик перешел в рык, ладонь сжалась в кулак. Я взбрыкнула, со всей силы ударяя в тени, где он только что был. Он был всюду, куда бы я ни била. По-прежнему улыбаясь ртом, полным крови.

Я ударила еще. Мое запястье поймала ладонь. И второе. Что-то мелькнуло в темноте, отразив свет. И сквозь свои крики я услышала голос.

– Сэл!!!

Я все колотила кулаками, но она не дрогнула. Я все кричала, но она не прекратила звать меня по имени. И лишь когда я ощутила тепло – кроме того, что источало мое охваченное лихорадкой тело, – я наконец смогла сдержаться.

Она сидела на мне верхом, и ее волосы ниспадали спутанными прядями. Глаза даже без очков казались огромными – я даже различила их в темноте. Взяв мои ладони, содрогающиеся с каждым вздохом, она прижала их к своей обнаженной коже.

– Сэл, это я, – произнесла Лиетт. – Это я.

Она повторяла эти слова, пока ее голос не стал шепотом, а тело не налилось тяжестью. Лиетт медленно сползла на постель, одной рукой притянула меня ближе, другой погладила по волосам.

Она не стала спрашивать, что я видела, не стала говорить, что это был всего лишь сон. Она не произнесла ничего, кроме тех двух слов, которые повторяла раз за разом, пока мое дыхание не успокоилось, а тени не перестали блуждать перед глазами. Лиетт держала меня в объятиях, целовала в плечо, утыкалась лбом, пока и ее дыхание наконец не замедлила дрема.

Я закрыла глаза, чтобы последовать ее примеру. Но чувствовала, как с другого конца комнаты на меня взирает пара глаз. Как сквозь кожаную кобуру горит бронза, как скалится пасть. И пусть у него не было языка, я расслышала во мраке голос.

И он смеялся.

Усилием я прогнала этот голос из головы – как и тот, что пришел из сна. Сосредоточилась на дыхании Лиетт, на ее тепле рядом, которое грело, но не обжигало. Я цеплялась за нее, пока ночь тянулась к вечности.

Придет день, принесет с собой грязные дела. Завтра я ее оставлю. И если буду милосердна – и если ей повезет, – я больше не вернусь. Если мне повезет – и если она будет милосердна, – она не спросит почему. Я дала слово той штуковине в кожаной кобуре, тому списку имен. Завтра все исполнится, завтра они умрут. А Лиетт будет хорошо и без меня.

«И жили они долго и счастливо» – не про таких, как мы.

Но когда она притянула меня ближе, уткнулась мне в шею, и я ощутила кожей ее дыхание…

Ну, притвориться все-таки приятно.

К счастью, проснулась я одна. Когда сквозь ставни просочился утренний свет, рядом остались лишь спутанные простыни. Не знаю, кто за мной приглядывал, удача или некое таинственное божество, но на благодарности все равно не было времени.

Лиетт не готовила завтрак и не ждала, когда я приду на аромат картошки с яйцами. Мы не из того теста. Лиетт удалилась в другой конец дома – чтобы я убралась, не искушая ее задать вопрос, на который я отвечу ложью.

Это было проявление ее доброты. И я не собиралась потратить его впустую.

Я тихонько оделась – натянула штаны и ботинки, рубаху и жилет. Застегнула ремень с ножнами, закинула на плечо сумку, встряхнула палантин, чтобы тот стал плащом, и завернулась в него. На мгновение было притворилась, что могу уйти без него.

Но я чувствовала жар задолго до того, как приблизилась к двери.

Помедлила, глядя на него, словно могла вот так просто шагнуть за порог, и все. Забыть его и всю кровавую расправу, которую он чинил – которую мы еще учиним. Однако я не могла поступить так с Лиетт. И не могла нарушить свое слово.

Мы заключили сделку, он и я.

Ладонь дрогнула над кобурой, и даже сквозь нее мою кожу обдало его жаром. И все же он остыл, как только я обхватила его пальцами и высвободила. Какофония глядел на меня бронзовыми глазами, широко ухмыляясь, беззвучно смеясь. И без единого слова как будто поинтересовался:

Приступим?

Я убрала его в кобуру. Пристегнула к поясу. И вместе мы шагнули за дверь, навстречу нашим темным делам.

Не знаю, кто за мной приглядывал, когда я проснулась, удача или некое таинственное божество. Но была уверена, что ни того, ни другого не было поблизости, когда я перешагнула порог дома и взглянула на женщину прямо перед собой, темное пятно на фоне бледного рассвета.

Она молча проследила, как я закрыла дверь ее лавки. Лиетт была одета в дорожный костюм – в узкий жилет поверх длинной рубахи, ниспадающую складками юбку поверх облегающих штанов, ботинки. На бедрах – пояс, увешанный футлярами для свитков и чернильницами. Волосы скручены в тугой пучок, из которого нимбом торчали перья. В руках, затянутых в перчатки, Лиетт держала поводья хмурой Конгениальности; птица издала низкую трель, недовольная, что ей не дали выспаться.

Я, не глядя на Лиетт, погладила шею Конгениальности и выудила из седельной сумки тушку кролика. Правда, это нисколько не помешало Лиетт глядеть на меня.

– Я проснулась час назад, – заговорила она. – И бóльшую часть этого времени провела в раздумьях, что же сказать, дабы убедить тебя остаться. Ведь гнаться за теми именами – безумие.

– И что вышло? – проворчала я.

– Ничего, что могло бы сработать, – ответила Лиетт. – После я мельком обдумала вариант накачивать тебя чем-нибудь до бесчувствия, пока не образумишься.

Я кивнула.

– И?

– И усомнилась, что когда-либо этот час настанет. Ты, словно хищник, в своем развитии дошла до полной невосприимчивости логики. – Лиетт поправила очки на переносице. – Но ты постоянно поглощаешь столько разной дряни, что у меня не найдется достаточно мощной алхимии, дабы тебя усмирить.

– Справедливо, – согласилась я. – Ну и как ты пришла к идее отправиться со мной вместе?

– Шестой закон.

«Твою ж мать, – подумала я. – Тот, где Вольнотворцы клянутся защищать тех, кто им помогает, или убивать тех, кто причинил им зло?»

– В Старковой Блажи мой человек, – продолжила Лиетт. – Я должна убедиться, что она в безопасности. Если заодно удастся уберечь и тебя от смерти, путешествие выйдет вдвойне выгодным. Еще тебе понадобится чарограф, а другого у тебя нет.

– Неправда, – отозвалась я. – Я могу найти другого мастера – на которого мне будет плевать, если он пострадает, – и всаживать в него пули или ломать ему кости, пока не сделает, что мне надо.

– Верно, – ответила Лиетт. – Однако сие не так просто. И не так быстро, чтобы имена из твоего списка не ушли еще дальше. Ты уже отстаешь от них на два дня. Ты не станешь рисковать и терять время на поиски нового мастера. – Она строго на меня взглянула. – Или же на драку со мной, чтобы я не смогла за тобой последовать.

Я сощурилась.

– Я крупнее.

– Но ранена.

– И я злее.

– Я умнее.

– У меня очень большой револьвер.

– Если хочешь закончить наш спор прямо сейчас, не стесняйся его на меня направить.

Я посмотрела на Лиетт. Если бы я проспала чуть дольше или глотнула виски хоть на палец, то совершенно точно придумала бы славный ответ. Ну, по крайней мере, получше, чем этот.

– Ну, блядь, ладно, – проворчала я и взгромоздилась в седло. Конгениальность пронзительно крякнула от неожиданного веса на спине. Я взялась за поводья. – Держись сзади, когда я говорю держаться сзади. Когда говорю бежать – беги.

Лиетт кивнула.

– Я приложу усилия и…

– Приложишь, – отрезала я. – Или останешься, мать твою, тут.

Она с трудом сглотнула.

– Да.

Позже придумаю, как отправить ее подальше от всей этой грязи назад к безопасности, решила я про себя. Как только будет минутка поразмыслить, соображу, как уговорить ее вернуться в этот прелестный городок, пока я буду все портить в одиночку. Пока что эта самая минутка уже случилась, и в тот момент я была вынуждена с Лиетт согласиться. Она и правда была мне нужна. И время стремительно утекало.

Особенно когда Лиетт не приняла протянутую ей руку.

– В чем дело?

– Не могла бы ты… – Лиетт, поежившись, указала на револьвер, – …убрать?

– Он очень скоро мне понадобится.

– Знаю, просто… – Она вздрогнула, отвела взгляд. – Все время кажется, будто оно на меня смотрит.

Я закатила глаза. Времени спорить не было. Я сняла Какофонию с пояса, убрала в седельную сумку. Ему это не слишком понравилось. Ладонь не прекратило жечь, даже когда я его отпустила; ощущая жар сквозь кобуру и ткань сумки, я подняла Лиетт в седло. Она обхватила мою талию руками.

Немного нечестно, мне кажется.

Если бы он знал, сколько крови мы прольем в тот день в Старковой Блажи, ему наверняка было бы плевать, как он туда добрался.

13

Старкова Блажь

Когда я подъехала к Старковой Блажи верхом на птице, небеса были пронзительно-голубыми и ясными, а полуденное солнце сияло так, словно его свет лился лишь для меня одной.

Что стало первым признаком – совсем херово дело.

Скажи, тебе доводилось лицезреть битву? Не грызню между разными лагерями Шрама, а полноценное сражение? Мне – нет. И, надеюсь, никогда не придется, если они хоть немного похожи на картину, которую я там обнаружила.

Ее называли Рог Лита, развалину-башню, что с незапамятных времен возвышалась над ветхими казармами. Кучка паршивых построек на камнях в глубокой жопе пустыни, на которую обычно всем было насрать с высокой крыши. Но оттуда открывался обзор на тракт между двумя крупнейшими фригольдами Шрама, и люди вдруг решили, что за нее стоит сложить головы.

Двадцать батальонов Революции атаковали имперский форт, насчитывавший тринадцать магов и несколько солдат-нолей, как мне сказали. Не знаю, что между ними произошло, – я-то никогда не могла придумать стратегию сложнее, чем «стрелять, пока не сдохнет на хер», – но увидела, что осталось после боя.

В небе было столько птиц, что, казалось, наступила ночь. Падальщики внизу, распухшие от сожранной мертвечины, валились с ног на радость еще голодным собратьям. Сама земля, как будто ожившая, кишела визжащим месивом из перьев и крови. Даже не подойти – набросятся сворой. Ноль или маг, им-то до задницы.

В Уэйлессе голуби переносят послания от одного форта к другому. В Катаме в прелестных домиках павлины поют дивные песенки для миловидных девчушек. А вот в Шраме нет никого столь полезного или очаровательного. Птицы здесь заняты тем же, что и остальные, – выживают за счет других.

Ты наверняка думаешь, что чистое небо – это добрый знак?

Есть три вещи, в которые никто из Шрама не верит: добрые знаки, безвозмездные подачки и правосудие.

Когда я добралась до окраины города, похолодало. В тени домов – высоких, из твердой древесины, на каменных фундаментах, типичных для этого уголка Шрама, где зима особенно сурова, – тепло солнца ускользнуло. Словно, увидев случившееся, решило, что больше не хочет здесь оставаться.

Его можно было понять.

– Мы на месте, – произнесла я – с некоторым трудом, ведь кое-чьи руки стискивали мне ребра буквально до хруста.

Лиетт подняла на меня взгляд. Судя по ее глазам, последний раз она моргнула, когда мы только выдвинулись. Лиетт с трудом расцепила хрустнувшие пальцы и соскользнула на землю. Выдернула из волос грязное перо, посмотрела на него, потом на меня. Я пожала плечами.

– Сама захотела.

– Это существо… – начала она.

– Эта барышня, – поправила я.

– Слишком быстрое, опасное и… и оно… оно что, гадило прямо на бегу?!

– Она плотно позавтракала. – Я похлопала Конгениальность по шее. – Не так ли, мадам? Да-да-да. Вы так замечательно откушали и…

Птица перебила меня громким вскриком и, взбрыкнув, подбросила в седле. Либо она в исключительно поганом настроении, либо что-то не так. Вероятно – и то и другое, но ответа все равно не дождаться. Когда я попыталась натянуть поводья, Конгениальность дернулась вперед и высадила меня окончательно.

Я, глухо охнув, ударилась о землю, но повод не выпустила. Клекот перешел в вопли, Конгениальность бешено рвалась прочь, топала ногами и пиналась. Так она сломала бы себе шею, вскрыла мне живот когтями или привлекла внимание того, что прикончит нас обеих. Ну и какой у меня оставался выбор?

Я разжала руки и наблюдала, как она уносится вдаль.

– И чо?! – крикнула я ей вслед. – Решила, что это над твоей фигурой так пошутили?! – Я потерла ушибленное место. – Никчемная, блядь, птица.

– Ты как? – бросилась ко мне Лиетт, беспокоясь о все еще не затянувшейся ране.

– Нормально, – отмахнулась я и натянула палантин на лицо. – Нас ждет дерьмо похуже.

Я теряла Конгениальность и раньше. Несколько раз она меня сбрасывала. Однажды я поставила ее на кон и проиграла, а еще как-то я гналась за ней, почти голая, по пылающему городу, пока не упустила из виду в дыму. Мы всегда находили друг друга вновь. Об этом я не тревожилась.

Тревога – штука, которой обычно хватает с избытком; и, тем не менее, у нее есть предел. Всю свою я придерживала для того, что ждало нас за стенами Старковой Блажи.

Я глянула на стены. Потом посмотрела на Лиетт. Она, с трудом сдержав гримасу, кивнула со всей решительностью, на которую сейчас была способна. Я завернулась в палантин плотнее. Ощутила тяжесть Джеффа на бедре, расслышала звон патронов в кармане. А Какофония…

Он дал мне знать, что готов.

Ворота были нараспашку – еще один плохой знак. Никто в Шраме – кроме мертвых или тех, кто вот-вот таковыми станет, – не оставляет дверь открытой. Я замерла, вскинув руку, чтобы остановить Лиетт, осторожно заглянула за створку. Меня встретили немощеные улицы, длинные тени и холодный ветерок. Когда я шагнула дальше, никто не попытался меня застрелить или проклясть.

Я осталась жива.

Что, впрочем, не стоило считать добрым знаком. Просто повезло.

Я медленно шла по улицам. Если назовешь меня идиоткой за то, что не искала укрытие, я прощу. Но тут меня ждала отнюдь не кучка отбросов с револьверами. Бля, даже не простые маги. А самые могущественные, что когда-либо уходили в скитальцы, – которые думали, что способны бросить вызов Империуму и победить.

Укрытие спасет от пуль. А от того, кто может вызвать ураган силой мысли?..

Ну, такой вряд ли тоже станет прятаться.

– Так тихо, – шепнула Лиетт, держась позади.

– Было, – буркнула я в ответ.

– Вряд ли это хороший знак, да? Перед явлением скитальцев мир затихает.

– Кто сказал?

– Прочитала в книге.

– Угу. И там, в этой книге, часто встречалось слово «трепещущий»?

Лиетт уронила челюсть, тут же вспыхнув негодованием. Ее губы дрогнули, готовые дать выход праведному гневу. Я вскинула руку, мол, тс-с. И через секунду все утонуло в заполнившем мой слух звуке.

Далекое, неземное завывание. Отголосок песни Госпожи Негоциант. Совсем недавно здесь растратили немалое количество магии, и следы ее все еще можно было ощутить. Не знать, что ждет впереди, – плохо. Но я знала имена в том списке. Знала, чего ожидать.

И это было хуже.

Гальта Колючка.

Мастер заживления. Я скользила взглядом по улицам, стенам, карнизам – везде, где может притаиться почти неуязвимый убийца.

Занзе Зверь.

Мастер масок. Я пыталась уловить в воздухе миг затишья, которое обычно предшествовало прыжку чудовищной пантеры, налету исполинского ястреба, удару великого змея – он мог стать любым из них.

Рикку Стук.

Мастер дверей. Я вслушивалась в ожидании звука – едва уловимой ряби, что предупредит о портале за спиной, над головой, там, где я его не жду.

Тальфо Плеть.

Мастер мрака. Я следила за тенями, вглядывалась в те, что казались темнее прочих, что могли расцвести вокруг меня лесом кошмаров.

Джинду Клинок.

Этот…

Ну, к Джинду никак не подготовиться.

Но шаг тянулся за шагом, под ногами поскрипывал песок, и уже почти с полчаса ни меня, ни Лиетт не расшвыряли, не взорвали, не выпотрошили. За что я была благодарна, не пойми меня неправильно, просто никак не ожидала.

Я знала имена из списка. И они знали меня. Я ждала, что уже буду убита – ну, или глубоко в процессе убиения.

Однако, если не считать далекого отголоска песни Госпожи, холодного ветра и тяжести Какофонии у меня на бедре?.. Противников не было.

Или мне так казалось.

Краем глаза я уловила движение. И все думающие органы тут же схлопнулись; тело знало, как делать то, за чем не успевала голова. Рука рванула к поясу. Какофония прыгнул в ладонь, обдал кожу горячим нетерпением. Я вскинула его вправо. И, одновременно с тем, как большой палец лег на курок, а указательный – на крючок, мой взгляд уперся в прицел. Дыхание замедлилось.

Великолепное зрелище.

Уверена, что упитанный черный петух, который с кудахтаньем выкатился из двери, оценил его по достоинству.

Жирная мелочь вышагивал так, словно он тут сраный хозяин, оскорбленный моим вторжением в его владения.

– Потрясающе, – пробормотала рядом Лиетт. – И будет он молвить о сем дне, и всякая домашняя птица на шесть лиг окрест прознает, что негоже гневить Сэл Какофонию.

– Ой, да ну тебя на хер, – буркнула я.

Добавила бы кое-что еще, но по руке пронеслась вспышка боли. Перед глазами вспыхнуло алым, мышцы прошило иглами. Я дернулась, чуть не заорала. Чуть – потому что рука пылала невидимым огнем.

– Сэл!!! – бросилась ко мне Лиетт.

– Нормально, – процедила я сквозь зубы. Соврала, ничего не нормально. Но это пройдет.

Я вытащила Какофонию из-за курицы. Не скитальца, даже не бандитишки. Из-за сраной курицы. Вот он, понятное дело, и бесился, что его таланты столь бесполезно растрачивают.

Если бы я выстрелила в проклятую срань, он бы, скорее всего, эту руку мне оторвал.

– Это все он, да? – Лиетт провела по моей ладони своей, как будто ледяной. – Зачем он тебе вообще? Зачем нужно оружие, которое ранит тебя же?!

Ответить я не могла. Во-первых, поставь я под сомнение пользу Какофонии, он снова возмутится. А во-вторых, такого оружия, что в конечном счете не ранит своего владельца, попросту не существует.

Боль поутихла, и я убрала Какофонию в кобуру. Руку, впрочем, напоследок остро кольнуло. Он предупреждал. В следующий раз я его достану для неимоверного месива.

А вот Джефф?.. Джеффу плевать, что протыкать.

Он парень покладистый.

Я вытащила клинок и шагнула к птице. Застыла, когда мне в руку вцепилась Лиетт. Свирепо глянула на нее, почти ожидая вопроса, в самом ли деле я вознамерилась устроить поединок с петухом, который меня взбесил, и всецело собираясь ее заверить, что все именно так. Однако смотрела Лиетт не на меня. Она указала. Я проследила за ее рукой.

И увидела труп.

Мы прокрались в затхлое помещение. В крошечных поселениях типа Старковой Блажи годных таверн не найти. Вот и эту промозглую комнатушку, забитую столами, стульями и пыльными бутылками, сложно было таковой счесть. Даже стойка слишком мала, чтобы скрыть лежащее тело с вытянутой длинной, худощавой рукой.

Держа Джеффа наготове, я затаила дыхание. Прошло две минуты – и ничего не выстрелило, не вонзилось, не взорвалось. На время успокоившись, я подобралась к стойке и заглянула за нее.

На меня смотрели белые глаза мертвой женщины. Не просто широко распахнутые, а буквально – белые. Ни зрачка, ни радужки. Кожа сморщилась, тело усохло. Повидай я на своем веку меньше, решила бы, что передо мной глубокая старуха. И будь судьба милостива, я повидала бы меньше.

А что я там говорила про благотворительность?

– Ох, Отпрыски…

Я оглянулась на Лиетт.

– Твой человек?

Она молча протиснулась вперед и, оставив меня следить за входом, опустилась рядом с мертвой на колени. Провела пальцами по коже, висящей на костях так, словно кто-то выжрал из-под нее всю плоть.

– Выборочное поглощение, – забормотала Лиетт, явно ничуть не смущенная зрелищем. – Оно выело важнейшие части – органы, костный мозг, мышцы, – и оставило все прочее. Словно… – Она нахмурилась. – Ты когда-нибудь видела плащ без человека в нем?

Я не ответила. Лиетт все равно разговаривала сама с собой.

– Магия, очевидно. Но я никогда не встречала чары, способные на такое.

А я – да. Однажды.

Мне не понравилось.

И я, чтоб меня, не могла отделаться от мысли – что же творилось в голове несчастной в тот момент? Верила ли она, что ее спасет стойка? Что думала, когда мышцы усыхали, когда жизнь утекала из тела? Чье имя она кричала, когд…

Блядь.

Ну, суть ты улавливаешь.

Я тоже кое-что улавливала – то, что улавливать мне совершенно не хотелось. Что бы тут ни стряслось, что бы они ни планировали, я опоздала. Я знала это еще на подходе. Была готова увидеть весь ужас, который они заварили. Но до сих пор не понимала, что именно это был за ужас, помимо того, что боли он причинил много.

Скрип с верхнего этажа.

Далекий шепот песни Госпожи.

Гулкое нетерпение Какофонии в кобуре.

Магия. И близко.

– Что там?

Голос Лиетт упал до шепота. Чарографы, может, и талантливы – и все-таки они не маги. Лиетт не слышала, не умела слышать песнь. Но заметила, что ее услышала я.

Я жестом приказала ей оставаться на месте.

Переложила Джеффа в левую руку, правую опустила на Какофонию. Прижалась к стене и медленно пошла по ступенькам, не сводя глаз с верхней площадки, где располагались комнаты. Тени не выпрыгнули. Не ударили чары. Когда я поднялась, меня не встретило ровным счетом ничего, кроме слегка приоткрытой двери в конце коридора.

Неплохо.

Я осторожно ее толкнула, сунула нос внутрь. Передо мной предстала скромная комнатушка: пара кроватей, письменный стол и еще один поменьше, с непочатой бутылкой на нем. На колышках висела пара теплых дорожных плащей. Уютненько; ровно то, что в подобных местах и ищут.

Ну правда. Прелесть этой комнатушки почти не портил лежащий посреди нее труп с раздробленным горлом.

– Еще один, – мрачно заметила Лиетт, которой явно наскучило ждать внизу.

Я не стала ее останавливать. Она протиснулась мимо меня и опустилась на колени рядом с мертвецом. Я и не думала беспокоиться, пока Лиетт не шарахнулась от него. Она никогда не шарахалась.

– Ох, Отпрыски… – прошептала она. – Взгляни на его шею, – указала Лиетт на месиво красной плоти, которое только притворялось шеей. – Ее как будто раздавили.

– Наверное, другой агент постарался.

– Какой еще агент? – подняла на меня взгляд Лиетт.

– Он революционер, – отозвалась я.

– Чушь. Где тогда мундир?

– Ну, херовый был бы тогда из него шпион, м-м? – Я кивнула на кровати, безукоризненно заправленные, и ровненько стоящие рядом ботинки. – Солдат может сбросить мундир, но не привычки. И смотри, – я указала на непочатую бутылку вина. – Революционеры не пьют.

– Не самое убедительное доказательство.

– Ну да. Скорее – чутье. – Я сняла один плащ с колышка, взвесила в руке. Проткнула Джеффом его край и достала пачку аккуратно свернутых писем. – А доказательства – вот.

Скажешь, это странно, что я знала, где их искать? Ведь обычно весь смысл потайных карманов заключается в том, что никто не знает, где они. Думаю, для подавляющего большинства людей эти плотные плащи ничем не примечательны. Однако блистательное меньшинство обитателей Шрама, которые сталкивались с революционными агентами, переходили им дорогу или становились их целью – меньшинство, к которому я, так уж вышло, принадлежу, – знают, куда смотреть.

Я мельком пролистнула бумаги. Куча бреда. Очередной сраный шифр. Причем такой, что быстро и ловко, как магический, не разгадать. Революционное дерьмо из-под птицы. Я могла кое-что разобрать – в моей работенке с этими мудаками приходилось сталкиваться не раз и не два, – но общий смысл улавливала в лучшем случае очень смутно.

– Сюда отправили двоих, – пробормотала я, вчитываясь. – Для наблюдения. Они искали интересующую их личность. Скитальца. – Я сощурилась, словно ответ прятался от меня за этой дурацкой мешаниной символов. Ничего не нашла и выбросила послания. – Кого именно – не говорится.

– Может… одного из них? Из имен в твоем списке?

Я покачала головой. Отвернулась.

– Да хер знает.

Лиетт глянула на мертвеца.

– Вот этот знает, например.

Меня как ледяной водой окатило.

– Ты же не всерьез.

– Дело не в моей серьезности, – отозвалась Лиетт. – А в твоей. И если ты решительно настроена отыскать тех, кто в твоем списке… Если… – Она поколебалась, вздохнула. – Если так тебе станет лучше… то есть способ. – Лиетт снова многозначительно глянула на труп. – Он достаточно свежий.

Как я упоминала, чаропись – это искусство, что наделяет неживую материю новой сущностью. Сталь может стать мягкой, словно шелк; шелк может обжечь, словно пламя. Исход зависит от мастерства чарографа, нанесенных символов и особенностей материала, но, в теории, что угодно можно убедить стать чем-то другим.

Даже труп.

Мне это не нравилось. В нашем убогом мирке мало на что можно положиться, однако к одной вещи я все-таки привыкла: к тому, что мертвые остаются мертвыми. Ну, или должны оставаться. Правда, если знать подходящего чарографа и найти вескую причину рискнуть, это можно изменить. Лиетт – лучший чарограф. А причин у меня было семь.

И каждая стоила риска.

Я неохотно кивнула. Лиетт выдернула из волос перо, сняла с пояса чернильницу. И принялась выводить символы на лице мертвеца аккуратными, выверенными движениями. Она знала, как опасно облажаться.

Но Лиетт – лучшая. И, как только она вывела последнюю черточку, глаза мертвеца распахнулись. Почерневшие от крови, сгнившей изнутри, они смотрели в никуда. Губы задрожали, и с них сорвался едва слышный, словно звучащий издалека, напряженный голос.

– Неумолимый, – охнул мертвец. – Это ты?

Я не знала, к чему это он, но не собиралась спрашивать. Все равно не услышит. Мертвопись способна заставить достаточно свежее тело пережить его последние мгновения. А более сложные чары обычно заканчиваются… грязно.

– Брат мой, – прошептал он. – Что с твоим лицом? Я слышал на площади шум. Что стряслось? Туда вели людей. Ты видел нашу цель? Ты видел Враки?

Была лишь одна вещь, способная заставить мою кровь похолодеть в жилах. Это имя. Имя, которое возвращало меня к беспросветной тьме, тихому перешептыванию и крови, стекающей на ледяные камни пола. Имя, которое вызывало у меня желание развернуться и бежать прочь.

Я его сдержала. Я продолжила слушать.

– Неумолимый? Ты не… Погоди, вернись. ВЕРНИСЬ!!! БРАТ, ЭТО!.. ЭТО… ЭТО…

Лиетт поспешно стерла со лба мертвеца символы. Он рухнул на пол, снова став нормальным покойником.

– И все?

– Начал повторяться. Значит, больше его труп не вспомнит.

– Дерьмо из-под птицы, – проворчала я. – Ты куда больше добивалась от тела, я видела.

– Ты видела. – Лиетт одарила меня пустым взглядом. – Помнишь, чем дело кончилось? – Она покачала головой. – Если тебе недостаточно, Сэл, считай это доказательством, что весь твой замысел – блажь. Их здесь нет. Они сотворили такое, чтобы избавиться от преследования. – Лиетт указала на раздробленное горло мужчины. – Что тебе еще нужно?

Я уставилась на труп, прокручивая про себя его последние слова. Лиетт смотрела на меня, надеясь, выжидая, когда я наконец уступлю, признаю, что затея моя бессмысленна, когда я образумлюсь.

Разочаровывать ее мне было не впервой.

Да это, чтоб его, даже не самое страшное ее разочарование в тот день.

– Что он там сказал, – спросила я, – о городской площади?

14

Старкова Блажь

Раньше магия была полна таинства.

Когда она впервые открылась человечеству, ноли принялись сжигать ранних магов заживо. Те, в конце концов, начали сжигать нолей в ответ, и ты знаешь, что в итоге из этого всего вышло. Магия стала наукой: ее можно измерить, воспроизвести, предсказать. Маги вычислили, что в точности нужно отдать, чтобы получить желаемое. И с тех пор мы все время от времени себя убеждаем, что управляем магией.

А потом внезапно случается нечто такое, и ты понимаешь, что это только иллюзия.

А потом ты вдруг видишь то, что открылось мне в тот день на площади Старковой Блажи. И тогда ты понимаешь, что ни хера не знаешь. Ни о магии. Ни о людях. Ни о том, на что способны магия и люди.

Я знать не знала об этой площади до появления в городе семи заговорщиков. О женушках, что сплетничали и смеялись у колодца. О детях, которые наверняка там играли. О стариках, ворчавших под карнизом лавки о тяжкой жизни.

Но их мертвые тела не оставили мне выбора.

Деревца. Они походили на бледные деревца. Усохшие руки стали чахлыми веточками. Обрюзгшие ноги вросли сучковатыми стволами в почерневшую землю. Тела оказались изогнуты, изломаны под неестественными углами.

Сам воздух был пронизан неправильностью. Там, на площади, померк солнечный свет. Дома покосились, потрескались. Дерево вместе с птицей, на нем сидевшей, раскололось на две идеально ровные, обескровленные половины. И царила вонь похуже гниения – словно тысяча трупов в запертом склепе разом обратились в прах, стоило двери открыться.

Всю эту гнусность, весь дух этой мерзости источал круг.

Вырезанный в земле с невозможной, неземной точностью, какую не могла создать рука человека. Он поглотил всю площадь, выжег землю до черноты, превратил ее в гладкий обсидиан. А внутри него замерли деревца, которые раньше были людьми; их ступни утонули в черной земле, тела скрючились в тщетной попытке сбежать, спастись, а лица неотрывно смотрели в центр, не в силах отвернуться.

Тела усохли. Плоть сгнила. Они умирали медленно. В мучениях. В страхе. И остался лишь адский пейзаж, лишенный света, лишенный всяких звуков.

Кроме характерного бульканья.

Я оглянулась и увидела, как Лиетт, привалившуюся к стене, тошнит на дорогу, как она дрожит и судорожно вдыхает воздух между приступами.

– И как мы там поживаем? – поинтересовалась я.

– Погоди чуть… – Лиетт, не поднимая головы, вскинула руку. – Я сейчас… – Если она хотела сказать что-то кроме «выблюю все, что съела за последние пару суток», можно смело назвать ее врунишкой. – Что… что тут стряслось?!

– Призыв, – ответила я. – Не самый лучший.

Конечно, они не считались благим делом. Вскрыть между мирами рану – мягко выражаясь, искусство неточное. Интуитивная, животная магия, даже в случае успеха оставлявшая язвы – язвы, которые вызывали у большинства приличных людей, включая Лиетт, вот такую реакцию.

Мне, впрочем, было плевать. В первый раз все равно воняло куда хуже.

– Что?! – Лиетт, пошатываясь, встала рядом, вытерла рот платком. – Они на такое способны?

– Один из них, – пробормотала я, рассматривая застывший во времени ужас. – Его зовут Вратами не потому, что он любит придерживать дамам дверь.

– И… и что же он призвал?

Я не хотела отвечать. В хороших руках призыв может быть довольно безобидным – ну, по крайней мере, если безобидными окажутся губительные существа из иного мира, которых вытащили в наш. Иногда это стрекоза с крыльями из витражного стекла, иногда – кошка с шестью лапами и человеческими глазами, иногда – человекоподобное создание, которое умеет взрываться.

Но не в этом случае. Потому что руки Враки – не хорошие.

И если ты слышала о Заговоре против Короны, ты знаешь и его имя. А значит – и слухи.

Он – Дарование, как говорят, рожденный любимцем Госпожи Негоциант, которому не нужно платить за силу Меной. Говорят, он и создал Заговор, призвав в наш мир черных духов. Говорят, он выпотрошил свою фаворитку за то, что она недостаточно громко ему аплодировала во время дружеской дуэли. Говорят, он…

Ну, о нем многое говорят, но я не всему верю.

Тому, кто знает его, известно, что это все лишь россказни.

А еще – что правда намного хуже.

– Что бы ни явилось, – произнесла Лиетт, указывая вдаль, – оно было огромным.

На другой стороне площади стоял симпатичный маленький домик, который определенно был бы куда симпатичнее без здоровенной сраной дыры в стене. Сквозь нее виднелась разгромленная кухня. За ней – еще одна дыра в следующем доме, и так далее, вплоть до крепостной стены, сквозь которую тоже, удирая, пробилось нечто.

Кровь застыла в жилах – и отнюдь не от вида разрушений. Щербатые разрывы и раздробленные доски я могла бы объяснить чем угодно. Однако эти дыры были выгнутыми, гладкими, словно дерево и камень, ужаснувшись увиденному, по собственной воле отчаянно спешили убраться с его пути.

И на это способно лишь одно создание.

Ну ни хера ж. Я знала, что Заговор опрометчив. Знала, что Враки отчаян.

Но даже представить, сука, не могла, что он способен призвать Скрата.

Если б меня спросили, что они такое или почему мысль о том, что один из них теперь шляется по Шраму, вызвала у меня желание развернуться и бежать что есть сил в противоположном направлении, я не ответила бы.

Просто обвела бы рукой его творение – превращенных в деревца людей, ужасающее совершенство разрухи вокруг и то, как все живое стремилось спастись от его явления, – и любой здравомыслящий человек не стал бы повторять вопрос.

– Не может быть.

Как выяснилось, здравомыслие тут было редкостью. Лиетт, справившись с тошнотой и со страхом, осторожно подкралась к месту призыва. Держась подальше от мертвецов – и явно избегая их пустых взглядов, – она принялась изучать руины.

– Не похоже ни на один вид магии, о котором я читала, – прошептала Лиетт. – Чего этим добивались?

– Ничего, – отозвалась я. – Что-то пошло не так.

– Например?

Ответить ей я не могла. Не могла объяснить, что раз Скрат сбежал, значит, призыв не сработал как надо и Враки утратил над ним власть. Не могла ей ничего рассказать, ведь если она спросит, откуда я это знаю, после моего ответа она больше никогда не захочет взглянуть мне в глаза.

– Слишком много лишних жертв, – наконец нашлась я. – Выполненный правильно призыв будет чист. Относительно чист, во всяком случае. – Я прошла между мертвецами, разглядывая почерневшую, гладкую землю. – Но призыв существа столь внушительного требует колоссального количества магии. Магии, которой не обладает даже Враки.

– Вероятно, он использовал концентрирующий объект.

– Почему ты так решила?

– Потому что только что его нашла.

Лиетт держала в руках то, что прежде было обелиском. Или его подобием. Теперь он раскололся на три части и стал бесполезен, однако раньше был средоточием, редкой вещицей, способной усиливать чары. Однако в приличных местах вроде Империума их не встретить. Лишь там, где магию не отшлифовали, среди шаманов, знахарей и…

– Обитель, – прошептала я. И указала на письмена, вырубленные в камне. – Он из Обители. Это их безумные религиозные бредни.

– Давай не будем спешить с выводами? – нахмурилась Лиетт. – Религиозное не обязательно значит безумное. – Она задумчиво хмыкнула, изучая письмена. – Впрочем, здесь безусловно произошла какая-то извращенная херня. Обитель не расстается со своими сокровищами добровольно. Можно сказать, вообще не расстается.

– Значит, за ними придут. – Я забрала у Лиетт осколки, спрятала их в сумку. – А это прекрасная причина убраться, пока они не…

Лиетт меня не слушала. Даже в мою сторону не смотрела. И то, что она делала, заставляло скучать по тем временам, когда она, согнувшись пополам, блевала.

Лиетт подошла к человеку, высокому деревоподобному мертвецу. Сняла с пояса чернильницу, вытащила из волос перо. Обмакнула его в чернила, присматриваясь к лицу, выискивая подходящее место.

– Нет, – с нажимом произнесла я, догадавшись, что она удумала. – Мертвопись – дело дурное и без того, что эти трупы изуродованы немыслимой, неизвестной магией.

– Именно поэтому и стоит выяснить, – отозвалась Лиетт, выбрав место на щеке. – Мы еще никогда не сталкивались с такой магией. Мы должны узнать, как она работает. Рассказать могут лишь мертвые.

– Женщина, тебе могу рассказать я! – Я раскинула руки, указывая на разрушения вокруг. – Кто-то наложил заклятие, призвал жуткую сущность, а потом случилось вот это все дерьмо. На кой тут нужны научные исследования, когда…

– Второй закон.

Я нахмурилась. Потому что знала – ее не переубедить. Если любопытство я еще могла пресечь, то свои клятвы она любила сильнее, чем меня.

Среди Законов Вольнотворцов, коих бесчисленное множество, нет столь же непреклонного, как второй. Он повелевал им перечить империям, обострять революции, неотступно следовать за знаниями любой ценой.

– То, что запретно… – начала Лиетт.

– Всенепременно необходимо, – закончила я.

Огляделась. Городок был безлюден, а если запретное искусство даст мне ключ к поискам Враки, я это переживу.

– Только давай побыстрее.

– Чаропись – искусство деликатное, – отозвалась Лиетт куда высокомернее, чем можно было ожидать от женщины, готовой расписать труп, и занесла перо. – Если бы процесс можно было, как ты того желаешь, ускорить, тогда мы все…

И тут мертвец ее схватил.

Почерневшие пальцы сомкнулись вокруг запястья. Лиетт закричала, но поняла я это лишь по ее открытому рту и ужасу на лице. Все звуки утонули в вопле мертвеца.

– ГДЕ ОНИ?! – взвыл он. – ПРОШУ, СПАСИТЕ ИХ!

– Сэл!!! – взвизгнула Лиетт, силясь вырваться на свободу.

Я метнулась к мертвецу – если сейчас его можно было так назвать – за спину и воткнула ему между ребер клинок. Острие пронзило черную плоть насквозь, но существо даже не дрогнуло.

– ИХ ЗАБРАЛИ! ОНИ ЗАБРАЛИ ДЕТЕЙ! – выл мертвец, подтягивая Лиетт к себе. – ОН СКАЗАЛ, ДЛЯ ПРИЗЫВА НУЖЕН СОСУД! ОН ЗАБРАЛ ДЕТЕЙ!

Лиетт билась изо всех сил – я остервенело пыталась выдернуть меч, – но мертвец не обращал на нас совершенно никакого внимания. Правда, он не пытался ни укусить ее, ни оцарапать, ни еще чего там можно ожидать от трупа. Он схватил ее за плечи, заставил смотреть ему в лицо. И, когда в бесцветных глазах отразился свет, я поняла, что никакой это не мертвец.

Это существо было живо.

– СПАСИ ИХ! – взвыл он. – Спасиспасиспасиспасиспаси…

Меч выскользнул. Потекла кровь, почерневшая, густая, как подлива. Мертвец – теперь уже настоящий – обмяк, жизнь в нем угасла, голос утих. Но его слова звучали у меня в голове.

Дети. Сосуд. Дань.

Я и подумать не могла, что Враки способен на такое. Он забрал не только жизни.

Я глянула на Лиетт, но та по-прежнему не сводила глаз с мертвеца. Раскрыв рот, пытаясь то ли найти слова, то ли вдохнуть, она содрогалась всем телом, держась за запястья, которых коснулся мертвец.

– Лиетт, – позвала я, потянувшись к ней.

Взгляд Лиетт метнулся ко мне, и в больших стеклах очков я увидела ее ужас, увеличенный в несколько крат. Она уставилась на меня – с грязным клинком, с заляпанной черной кровью кожей, – и затряслась так сильно, что могла бы рассыпаться. Моя рука опустилась, голос утих. Я застыла. На меня однажды так смотрели.

Она – никогда.

Лиетт отвернулась. Побежала. Скрылась за домом.

Я не стала кричать ей вслед. Не сумела найти слова. Несмотря на все, с чем мы вместе сталкивались, я иногда забывала, что она не такая, как я. Она не видела то, что видела я. И она не сталкивалась ни с чем подобным. Я не могла осудить ее за побег.

– Вы слышали это, братья?

Пока не раздались шаги. А вот теперь я ее осуждала.

Я метнулась к углу таверны и выглянула на улицу, которая вела к главным воротам. Мельком заметила обнаженную кожу, черные татуировки, алую ткань и, что самое главное, клеймо огромного, багрового глаза.

И, к своей чести, умудрилась не обосраться.

Я развернулась и рванула обратно, так быстро, насколько осмелилась, к площади. Лиетт нигде не было. А у меня не было времени ее искать.

Потому что в мою сторону шли обитатели.

Я вспомнила, что видела постройку с крепкими дверями – чтобы бандиты не совались. Нашла ее, протиснулась внутрь, закрыла эти крепкие-но-не-настолько-чтобы-выстоять-против-тех-одержимых двери и задвинула засов. Скользнула к окну, прижалась к стене рядом, вытащила Какофонию, убедилась, что в барабане есть патрон.

Со стороны, наверное, выглядело перестраховкой.

Но тот, кто так бы подумал, вряд ли знал, что это были за люди. Ну конечно. Нельзя понять гончих Обители, пока не увидишь их в деле. Тот, кто видел, как правило, умирает.

Лиетт понимала. И я надеялась, что кто-нибудь там меня услышит и она догадается спрятаться и не высовываться.

Сквозь пробитую в стекле дыру доносились звуки: шарканье ног, треск пламени, надсадный кашель. И дребезжащий, безумный голос.

– А-а, узрите, – хихикнул пронзительный, явно женский голос, – ересь.

На площадь вышли трое мужчин, одетых только в штаны, ботинки и плотные красные платки, повязанные поверх глаз. Каждый дюйм обнаженной кожи покрывали кровавые раны; на груди было вытравлено изображение рыдающего кровью глаза. Несмотря на ясный, солнечный день, они держали горящие факелы.

Огонь нужен им не для освещения.

Среди них была женщина в алой мантии, изможденная и скрюченная, несмотря на юную, гладкую кожу. Не возраст заставлял ее опираться на посох. И уж точно, блядь, не возраст выскоблил ей глаза, оставив взамен лишь зияющие алым дыры.

Процесс превращения в легендарных Незрячих сестер, кровавых гончих Обители – тайна, но никто не становился после него симпатичнее.

Женщина окинула черный круг в центре города пустыми глазницами и улыбнулась, обнажив острые зубы.

– Нас благословили грязью, братья, – прошипела она. – Созревший кладезь гнили, который надлежит очистить. Видящий Бог доволен нашей службой.

Я никогда не завидую вере в божественное. Мне встречалось слишком много людей, верящих, что боги хранят их, но Шрам – место суровое. Кому не хватает вискаря, держится за богов. Раньше здесь было около сотни мелких культов, посвященных тому или иному божеству, сулившему спасение от зверей и бандитов. Пока Обитель не возвела стены и не превратилась из чудаковатого сборища крошечных поселений в армию охотников на ведьм, жаждущих сжечь любого, кто не разделяет их веру.

– Что там, почтенная сестра? – спросил один. – Я не вижу.

– Разве? – отозвалась женщина. – Позволь пролить свет.

Раздалось тихое шипение. И в черных провалах, где когда-то были глаза, занялись огни – алые, словно факелы. Женщина окинула площадь взглядом.

– Воздух неподвижен. Солнце холодно. Даже для птиц сие место сверх всякой меры нечисто. – Она постучала посохом по твердой черной земле. – Однако сию магию не способны породить смертные руки, неважно сколь грешные. Чуете, братья? Здесь семь душ призвали врага. – Она помедлила, пронизывая пространство пылающими глазницами. – Он удрало. Двое бросились в погоню. Третий таился поблизости, но ушел. Четверо увели из сего смиренного места жизни заблудших ягнят. И для сего они использовали сокровище Зрящего Бога…

Что бы ни превращало храмовых дев Обители в зубоскалящих, искалеченных Незрячих сестер, эти ритуалы были загадкой для всех, кроме них самих. Все, что известно, – они остаются напрочь блаженными, но получают особый дар вынюхивать все магическое. Хоть мага, хоть Прах, хоть Реликвию.

Например, как ту, что была у меня.

Блядь.

– Сюда призвали великую мощь, – пробормотала сестра. – Сотворили великую ересь.

– Вся магия – ересь, – проворчал второй ее спутник. – Лиходею, что скрывается, надлежит узреть свет. Зверю, что крадется, надлежит страшиться дня. Мужу, что ведет дурные речи, надлежит очиститься пламенем.

– Священное писание однозначно, брат, – забубнила женщина. – Но есть ересь и есть мор. Одно следует за другим, подобно тому, как птицы следуют за падалью. В этом месте высвободили великое зло, – она медленно обвела площадь огнями глазниц, – и оно по-прежнему не рассеялась.

На единственный жуткий миг она уставилась прямо на меня. Мой взгляд встретился с ее горящими глазницами. Я пригнулась.

Блядь.

Как я уже говорила, о Зрящем Боге мало что известно. Доподлинно ясно только одно: он кое-что подарил своим последователям. Нечто древнее, могущественное. То, что не способны объяснить талантливейшие ученые Империума. И я бы сейчас с удовольствием обошлась без его попыток прикончить меня.

К слову, дарованные силы меняются от одного последователя к другому. Неизменна лишь способность чуять магию, как птицы чуют мертвечину. Но Слепая ведь не могла учуять Какофонию, правда?..

Револьвер потеплел в ладони, словно отвечая. Я вообще бы не удивилась, если бы он принялся их сюда зазывать.

Я взвела его курок. Затаила дыхание, ожидая шагов, звона стекла, удара в двери.

Но раздался надсадный, хрипящий кашель.

– Сестра? Что такое?

– Слишком много гнуси в воздухе, – ощерилась та. Огни погасли, глазницы вновь потухли. – Не могу найти источник скверны. – Она окинула поселение скрюченной рукой. – Ищите, братья. Ищите извращение, что оскорбляет нашего Господа. И если ускользнет, – прошипела Слепая сквозь гнилые зубы, – сожгите все дотла.

Шаги. Ворчание. Я, выглянув, увидела, как обитатели расходятся, принимаясь за дело. Что может оскорбить обитателя – сложно сказать, но сколь бы ни были многочисленны их тайны, объем их внимания крайне мал. У них сотни вопросов, но лишь один ответ, и наверняка они быстро кого-то найдут, причем не меня.

Мне нужно было отыскать Лиетт.

Убедившись, что обитатели скрылись, я приоткрыла дверь и устремилась обратно к главной улице. Судя по звукам, за мной никто не бросился. Не послышалось ни воплей, ни цитат из священных писаний, или что там их обычно возбуждает. Таверна была самой высокой постройкой в городе. Можно залезть на ее крышу, пробраться по верхам, найти Лиетт. И точно так же оттуда убраться.

Великолепный план.

Обидно, если, хм-м, скажем, именно сейчас на огонек решит заявиться шайка революционеров.

Стон колес. Скрежет железа. Рев двигателя. И облако черного дыма, возвестившее прибытие жуткого чудища из метала и гари, которое выкатилось из-за линии горизонта и понеслось прямиком на меня. Железная повозка на огромных колесах, перемалывающих землю под собой, изрыгала пламя и дым из душников по бокам, с ревом летя вперед.

Я догадалась, что это, раньше, чем его увидела. Но проклятая дрянь двигалась так быстро, что уже через мгновение можно было различить клеймо на его торце. Шестерня с двумя перекрещенными саблями.

Революционный Железный Вепрь.

Я уже говорила, что не верю в бога, – и, по большому счету, это правда. Я не думаю, что где-то есть великодушное создание, которое не дает нам творить несправедливость и хранит нас от зла. Но, с другой стороны, не все же боги великодушны, верно?

А скажи ты мне там и тогда, что есть божественное существо неизмеримой власти, которое намерено поиметь меня лично?

Во-о-от в это я бы поверила.

15

Старкова Блажь

Первого Железного Вепря бросили в бой каких-то десять лет назад. Жуткое чудовище, изрыгающее пламя, пробило ворота имперского гарнизона и выплюнуло из себя отряд революционеров, которому удалось половину местных убить, а остальных взять в плен. Для Империума это стало неожиданностью; там считали, что изобретательность механиков Революции давно исчерпана.

Разумеется, позже мы узнали, что для создания проклятой дряни Великий Генерал угробил две тысячи рабочих, добывавших железо. Во время закалки погибло еще шестьдесят мастеров. Трое механиков, ее сконструировавших, позже получили клеймо контрреволюционеров и были вздернуты. Столько своих людей Революция сгубила ради того, чтобы прикончить чуть больше сотни врагов.

Но это реальность. Она не играет роли в войне. То ли дело – легенды. И в тот день родилось две из них. Первая – сам Железный Вепрь, машина столь огромной скорости и страшной разрушительной силы, что каждый форт Империума в Шраме запросил укрепление. А вторая?..

Легендарная способность Великого Генерала класть еще больший хер на своих людей, чем противник.

Моя собственная легенда, по сравнению с этим, чуть скромнее, но я понадеялась, что в конечном итоге выйдет что-то в духе: «Стояла на пути шестнадцатитонной железной твари и НЕ свернулась в клубок, ожидая смерти».

Я юркнула в таверну и захлопнула за собой дверь. Запирать на засов не стала, не было времени. Вместо этого – рванула в конец коридора на втором этаже. Думала я только о том, чтобы убраться как можно дальше.

Вепрь со стоном замер. Заскрежетали колеса, содрогнулись стальные бока, с грохотом распахнулись дверцы. Замелькали штык-ружья и синие плащи; к городским воротам, выпрыгивая из чрева машины, заспешили мужчины и женщины.

Они бросились по укрытиям, а затем, убедившись, что главная улица пуста, все шестеро встали ровным квадратом – штык-ружье на плече, значки блестят, не придраться.

Отдам должное революционерам: после всей вашей пропаганды с промывкой мозгов строй выходит отменный.

– Главная улица – чисто, сержант! – гаркнула юная барышня в старом мундире. – Ждем приказов!

Спустя мгновение в воротах показался знакомый силуэт – высокий парень в грязном синем мундире, с потертым штык-ружьем, с потемневшими от гари волосами и кожей. В сумрачном свете Нижеграда он показался мне даже красивым. Пришлось признать, что в холодном свете Старковой Блажи он выглядел чуточку лучше: волевой подбородок, ясные глаза, шрамы там, где они бывают у честных людей.

Как там его звали?

– Врагов не замечено, сержант Гордый! – снова гаркнула девушка.

– Ни одного? – уточнил Кэврик, встав перед строем.

– Ни одного.

Кэврик хмуро окинул взглядом пустую улицу.

– Ни врагов, ни мирных, ничего, – пробормотал он. – Да мы своим грохотом и мертвых бы подняли. Кто-то должен был выйти на разведку. – Кэврик потряс головой. – Если Неумолимый и Карающий по-прежнему здесь, значит, они или скрываются, или…

– Не страх ли я чую, младший сержант? – донесся из Вепря рокочущий голос, и следом показался человек ему под стать. На землю ступил громадный верзила, на котором трещал по швам мундир, с лицом, будто вытесанным одним камнем из другого. Он был выше и шире всех здесь собравшихся, такое телосложение позволило бы ему разорвать человека пополам, и таким нравом, который позволил бы ему съесть останки.

Но не это было в нем самым пугающим.

А оружие в его руках.

Если, конечно, ты догадаешься, что это оружие. Он держал его двумя руками, длинное и увесистое, словно ружье, созданное без капли металла. Оно казалось каменным – не вытесанным, но сотканным, словно кто-то достиг самого сердца древней скалы и принялся лепить, пока не получил вот это. На конце того, что можно было принять за ствол, вместо дула блестел гладкий кристалл.

Я имела несчастье увидеть несколько таких штук вблизи и все равно не представляю, как описать революционные Реликвии. Никто вне Революции до сих пор не знает, откуда они взялись и как действовали, – но их мощи хватило, чтобы разношерстная горстка бывших рабов сумела сдержать магический натиск Империума.

Так что – м-да, я не слишком была рада ее видеть.

– Страх есть плодородная почва для плуга контрреволюции, – прогудел мужик, вперившись в Кэврика взглядом. – И такими мыслями вы помогаете делу, младший сержант?

Солдаты вытянулись в струнку с куда большим рвением и трепетом, нежели перед Кэвриком. Младший сержант лишь наклонил голову, не желая отводить взгляд первым.

– Хранитель Реликвии Тягостный, – отозвался он. – Я всего лишь излагал возможности.

– Агентов Неумолимого и Карающего сюда, для наблюдения за этим поселением, направил сам Великий Генерал, – проговорил Тягостный. – И я, – он похлопал по своему чудовищному оружию, – на пару со Сплоченным Кулаком Непререкаемой Истины был послан вернуть их обратно. Неужто вы сомневаетесь, что Великий Генерал избрал бы хоть одного из нас, если бы помышлял о неудаче?

Кэврик выразительно посмотрел в сторону.

– Я так не считаю, хранитель.

– Необходимо служить примером. – Тягостный окинул взглядом улицы. – В последний раз скитальцев заметили именно здесь. Мы не уйдем, пока они не будут мертвы – или Неумолимый и Карающий не будут найдены. – Он снова уставился на Кэврика. – Возражения, младший сержант?

Кэврик промолчал. Хранителей для своих орудий Великий Генерал назначает лично. И на такой вопрос этого военачальника есть лишь один правильный ответ.

Ну, формально, их два – если посчитать за ответ издаваемые тобой крики, пока тебя разрывают на части орудия, которых не должно существовать.

– Желания Великого Генерала ясны. – Тягостный зашагал вперед. – Всякий, кто не присягнул на верность Революции, умрет.

– Свирепый, Прилежный, – подал голос Кэврик; двое солдат в конце строя вытянулись в струнку. – Занять позицию у ворот. Бить тревогу, если кто войдет или выйдет. – Он сделал знак еще двоим: – Блистательный, Вдумчивая. Прочесать улицы, проверить подходы, найти, где он мог скрыться. – И кивнул оставшимся: – Способный и Великодушный, вы со мной. Сбор через пятнадцать минут на главной площади, скорректируем план. Будьте начеку. Будьте бдительны. Будьте осторожны. Десять тысяч лет.

– Десять тысяч лет! – гаркнули солдаты как один и отправились выполнять приказ.

Я скорчила гримасу, расслышав, как лязгнули их штык-ружья, переведенные в положение для стрельбы. Примитивное оружие – неточное, неизящное, немногим больше причудливого копья, способного выстрелить единственной пулей.

Но когда в пуле лежит заряд севериума, изящество и точность не нужны. Вне Революции его встретишь нечасто, и он способен прорвать броню, щиты и – в неосторожных руках – плоть самого стрелка.

Так что – ага, и это дерьмо тут совсем не добавляло радости.

– И, во имя милости Генерала, не упускайте друг друга из виду, – крикнул вслед Кэврик. – Если кто-то пропадет, поднимайте тревогу. Неумолимый ни за что меня не простит, если во время его поисков я допущу гибель собрата.

Я проследила, как они разошлись. И, честно сказать, осталась под впечатлением. Большинство знакомых мне революционеров – либо фанатики с промытыми мозгами, либо нечистые на руку чинуши. Я и не думала, что однажды увижу того, кому не насрать на своих солдат.

Красив, честен и добр вдобавок. А этот младший сержант Кэврик Гордый казался человеком вполне достойным похвалы.

Очень жаль, если придется его убить.

Если он настолько умен, как я надеялась, или настолько туп, как выглядел, до этого не дойдет. А я, если буду осторожна, сумею выбраться отсюда живой.

Мне только надо отыскать Лиетт…

А еще – избегать революционеров…

И их мощных штык-ружей…

И орудия, что изрыгает смерть…

И рыщущих вокруг безумных сектантов – охотников на ведьм…

И…

В общем, пора было приниматься за дело, пока я не задумалась о том, насколько все плохо.

Я потянулась за Джеффом, как бедро вдруг обожгло. Какофония едва ли не выл, страстно желая выбраться наружу. Я не собиралась тратить здесь пули, не говоря уже о магических, но жжением сквозь кобуру и ткань штанов Какофония настойчиво требовал внимания.

Иногда приходится его баловать.

Револьвер буквально прыгнул мне в руку, уже не такой тяжелый, обдал жарким нетерпением. Я загнала еще одну пулю – Руину – в барабан, защелкнула его. План по-прежнему заключался в том, чтобы свалить по-тихому, однако мне еще никогда так не везло. А если придется наделать шуму…

Ну, бля, уж лучше тогда пошуметь на славу, верно?

Когда революционеры скрылись из виду, я беззвучно спустилась вниз по лестнице и выглянула из таверны. Вокруг было столько глаз, что по разгуливать по крышам слишком рискованно. Дозорные стояли ко мне спиной, остальные убрались. Выскользнув за дверь, я как можно тише и быстрее нырнула в ближайший переулочек.

Я попыталась представить Старкову Блажь. Поселение достаточно большое, чтобы ворота не были единственным выходом – еще одни, скорее всего, расположены с тыла, на противоположном конце. Лиетт, догадавшись об этом, направится именно к ним. Я, вероятно, могла пробраться туда закоулками прежде, чем дозорные появятся и там, а потом дать деру.

И вот, увлеченно пробираясь между домами, я вдруг услышала сдавленный шепот.

– Мать твою через колено…

Я выглянула за угол в очередной переулок, выходивший прямиком на площадь с ее изломанными мертвецами и черной землей.

Кэврик и двое солдат, растеряв запал и дисциплину, взирали на жуткое творение Враки. Позабыв про штык-ружья, широко распахнув глаза в отвращении, непонимании, разинув рты в…

– Блядь… бля-а-адь…

…явной нехватке слов.

– Сержант, – прошептал солдат. – Не может ли среди них…

– Ни один не похож на Неумолимого. – Кэврик потряс головой. – Но… твою ж… Вот за чем его отправили. И мы слишком поздно… – Дыхание его вырвалось вздохом, полным холода и отчаяния. – Слишком, блядь, поздно.

– Имперцы – животные, сэр, – прорычал второй солдат. – Скитальцы, не скитальцы, любой маг – сраный психопат. Нужно вернуться с полным батальоном, сжечь каждый дом дотла и…

– У нас другой приказ, – перебил Кэврик. – Огонь не поможет найти наших людей. И он… – Сержант в последний раз взглянул на жертвенник и отвернулся. – Он не спасет этих людей. Смотрите в оба, курки взвести. Если найдутся выжившие после… после этого… их необходимо обнаружить и обезопасить.

– Но сэр, Хранитель Реликвии не давал нам приказа спасать мирных.

– Это само собой разумеется.

Как уже говорила – будет очень, очень досадно, если придется его убить.

Но я девушка расчетливая. Я не трачу зря еду, я не трачу зря выпивку, и я не трачу зря пули.

Кэврик стоял на открытом месте. И смотрел в другую сторону от моего укрытия. И его голова попадало ровненько в прицел Какофонии. Я взвела курок.

Это был правильный ход, разумный. Цепь субординации, что связывает Революцию воедино, сделана из стекла: жесткая, негнущаяся – и хрупкая. Годы пропаганды ничем не помогли им научиться думать своим умом. Убью Кэврика сейчас, и без командира остальные в панике разбегутся. В суматохе я с легкостью найду Лиетт и уберусь отсюда.

Да мне, мать его, даже не нужно в голову целиться. Попаду в тело, Руина вынесет легкие из грудной клетки. Один выстрел, и все, на хер, можно отсюда хоть прогулочным…

Рука дрогнула. Глаз дернулся. Палец на крючке напрягся.

Одной Госпоже ведомо, почему я не спустила курок.

Может, в Шраме осталось слишком мало честных людей. Может, я убила слишком многих. Или, может, я попросту такая, блядь, дура.

Так или иначе, я опустила Какофонию. Стиснула зубы от боли, когда он вспыхнул в ладони, взбешенный тем, что я не дала ему убить. Пекло, впрочем, слабенько, вполсилы; он и сам явно не считал Кэврика достойным убийства.

А может, где-то в глубине души мы оба романтики.

Убирать его далеко я все-таки не стала и, нырнув назад в переулок, прошла между домами. Пятый по счету переулок привел меня к широкой дороге. Стоило мне выглянуть, как губы сами собой растянулись в усмешке. Вот они, всего в сотне футов – вторые ворота, деревянные, распахнутые, прямо-таки ждут меня.

А потом усмешка померкла. Как только я увидела на пути к ним хрупкую девочку, которая обхватила себя руками и глядела вниз.

– Лиетт! – крикнула я, бросаясь к ней.

Никакой реакции. Пока я не опустила ей на плечо ладонь. Лиетт отскочила, вскинув руку и оцарапав мне щеку ногтями. Я схватила ее за плечи.

– Тихо, – прошипела я. – Полегче!

Спустя миг судорожных вздохов и еще три – дрожания Лиетт успокоилась и смогла поднять взгляд и посмотреть на меня. Но страх из ее глаз не ушел. Она высвободилась из моей хватки. Отвернулась.

– Ты цела, – заметила я, выискивая на ней кровь и не находя оной. – Я тоже, если вдруг тебе интересно. – Я пощупала щеку, по которой она мне саданула. – Мне, конечно, льстит, что ты запомнила мои советы целиться в глаза, но в следующий раз – они немного выше.

Лиетт не произнесла ни слова. Она не шелохнулась. А у меня не было времени ждать, пока она все переварит.

– Слушай, – начала я, снова приближаясь. – Понимаю, ты увидела полный пиздец, но нам нельзя тут оставаться и…

– Это Враки?

Ее голос прозвучал так тихо, так неуверенно – как будто и не Лиетт вовсе, чуть было не подумалось мне.

– Его магия сотворила такое с людьми? – Она повернулась ко мне. Ее молчание давалось мне куда проще, чем слезы в глазах. – Он сотворит такое и с тобой?

На это у меня была тысяча хлестких ответов. Тысяча угроз, тысяча бахвальств, тысяча заверений, что я не боюсь погибнуть от его рук. Но Лиетт не поверила бы ни одному.

Она знала мои сны.

– Для этого ты уходишь? – спросила Лиетт. – Гнаться за теми, кто способен на… такое?

– Ты видела, что они натворили. Я не позволю им повторить это.

– Нет, не поэтому. Не поэтому ты за ними мчишься. Не поэтому… – Лиетт скрипнула зубами, сжала голову ладонями, силясь выцарапать оттуда ответ. – Как ты можешь так стремиться следовать за этим?! Как ты только… только…

Я привыкла слышать мольбы людей перед тем, как убить их. Видеть на их губах ненависть, с которой они клянут мое имя. Видеть, как обнажают клинки, как созывают армии, дабы меня одолеть. И представить не могла, сколько боли способна причинить, пока Лиетт не взглянула на меня со слезами в глазах и не заговорила.

– Что же я делаю не так, если ты выбираешь это вместо меня?

Где-то, наверное, были слова, которые могли бы объяснить, почему мне так нужно отыскать их и остановить – слова о том, что здесь случилось, слова о пропавших детях, слова, которые не отдавали на языке птичьим дерьмом. А времени их искать – не было.

– Ну давай, – буркнула я. – Нельзя здесь оставаться. Городишко кишит врагами, с которыми нам никак нельзя сталкиваться.

Какофония вскипел в ладони, угрюмый, но и только. Я направилась к воротам, Лиетт – за мной следом. Не пойми меня неправильно, в списке того, что я ненавижу, пункт «расстраивать мой изрыгающий геенну огненную револьвер» находится довольно высоко. Правда, жуткая смерть от рук охотников на ведьм или ружей фанатиков все равно значится повыше.

А на самом верху этого списка?..

– Эй вы! Стоять!

Совпадения.

Еб вашу ж мать, как я их ненавижу.

Я рывком развернулась, заслонив Лиетт, и посмотрела сквозь прицел Какофонии на юную девицу в пятнадцати футах от меня. С такого расстояния выстрел оставит от нее только пятно.

Да ну на хер, надо было спустить курок.

Призывной возраст Революции – пятнадцать. Как только дети учатся говорить, их начинают дрессировать. На детство им отводят лишь два коротких года; затем Уэйлесс принимается превращать их в солдат. Как только ребенку исполняется три, он узнает, что однажды примет скверную, жестокую смерть. Та девчонка – не исключение.

И я, увидев слишком широко распахнутые глаза и чуть приоткрытый рот, понимала, что если сейчас выстрелю, от моей легенды останется лишь рассказ о том, как Сэл Какофония убила перепуганную маленькую девочку, которая не знала лучшей жизни.

Я не была готова вписать в книгу своей жизни такую главу.

– И… и-именем… и-именем Р-рево… – заикнулась девчонка. Штык-ружье тряслось; она впервые навела его не на учебную мишень.

– Мелкая, – произнесла я. – Еще хоть пять секунд поцелишься в мою сторону этой штукой, и Революция не вспомнит твоего имени. – Я медленно взвела курок; он выразительно щелкнул. – Я сотру его с лица Шрама вместе с твоей тушкой.

Лиетт сверлила мой затылок взглядом, но я не могла остановиться. План-то работал. В глазах девчонки занялось сомнение, укоренился страх. Кровь, грохочущая в груди, наливала руки усталостью, ноги – слабостью. Еще миг – и малявка уронит оружие, а я уберусь отсюда.

– Ни с места!

Как выяснилось, этот миг нужен был и ее товарищам, чтобы испортить мой план. Щелкнули курки, и меня окатило холодом, который обычно приносит с собой осознание, что на тебя направлено дуло. Я развернулась и увидела их. В переулке, из которого я вышла, стояли двое солдат. Топот сзади подсказал, что путь к отступлению нам отрезали еще двое.

Чары в палантине могли выдержать выстрел. Если я закрою собой Лиетт, она останется невредима. И если повезет, выживем мы обе. Да и мысль о том, что все могло быть куда хуже, служила некоторым утешением.

– Не стрелять! Не стрелять, чтоб вас!

Но, видимо, таким, как я, даже некоторые утешения не светят, м-да?

В переулке показался Кэврик. Он окинул взглядом открывшуюся ему сцену, вник в происходящее. И пусть сержант, судя по выражению лица, определенно не ожидал увидеть тут меня, он заметил здоровенный револьвер, направленный на его подчиненную, и быстро сделал правильные выводы.

Ну, по крайней мере, сюда пока не явился Тягостный с его громадной сраной Реликвией.

– Давайте сохранять спокойствие, – проговорил Кэврик умиротворяющим тоном, который явно намекал, что у него не так уж много опыта в ситуациях, когда нужно заставить людей опустить оружие.

Само собой, солдаты его не услышали; я буквально чуяла, как у них чесались руки.

– Сэл, – повернулся он ко мне, – что ты тут делаешь?

– Ох, ну знаешь… – Я хмыкнула. – Всякое по мелочи.

– Ужасно большой револьвер для «всякого по мелочи».

– У меня очень длинный список дел, сержант Гордый, – отозвалась я, не сводя глаз с девчонки. – Сейчас твои детишки опустят свои игрушечки, и я вернусь к нему, не добавляя туда пункт «вышибить мозги кучке тупых говнюков».

– Сержант, она что-то знает, – подал голос один из солдат. – Я уверен. Она что-то знает про Неумолимого. Зачем бы еще скитальцу тут шляться?

Кэврик затаил дыхание.

– Сэл, если ты успокоишься и пройдешь с нами, мы…

– Только коснись меня – и похоронишь тут своих ребяток, сержант.

Он с тревогой глянул поверх моего плеча на Лиетт.

– Твоя спутница, она…

Лиетт съежилась. Я выставила руку, прикрывая ее, и ощерилась.

– Коснись ее – и хоронить будет нечего.

Кэврик плохо меня знал. Но выражение его глаз подтвердило: он верил, что я не лгу.

– Не стоит усугублять ситуацию. – Он окинул взглядом своих солдат. – Если мы все просто опустим оружие…

Я мало понимаю в хитросплетениях революционной субординации. И все же надо полагать, что именно из-за этого мягкого тона, которым он предложил подобный выход своему отряду вместо того, чтобы просто взять и приказать, Кэврик был младшим сержантом.

Сзади щелкнул взведенный курок.

– Солдаты, – предупредил Кэврик. – Так мы Неумолимого не отыщем. Опустите оружие.

Кто-то шагнул ближе.

– Милостью Генерала, не надо!

Солдаты не слушали. Не слушала и я. Мы все проигрывали эту сцену в голове, сотню ее концовок, все до одной поганые. Я напряглась, палец на крючке дернулся. Я приготовилась спустить курок и бежать.

Сзади грянул выстрел.

Раздался крик.

И на землю рухнуло тело.

Я рывком развернулась. Увидела, как дымится ствол ружья, как солдат лежит на земле. Увидела, как течет кровь из раны, зияющей на его груди. Увидела, как блестит алым длинный, тяжелый нож в руке татуированного, полуголого обитателя с безумной улыбкой на лице.

– Ну и ну… – прохрипела Слепая сестра, прошаркав вперед. К ее приспешнику подбежали еще двое. – Какие богатства нам ниспослал сегодня Видящий Бог. Еретичку, избыток безбожников и…

В меня вперились ее пустые глазницы. Сморщенные губы вздернулись в оскале. Рот разинулся в пронзительном визге и…

Ну, знаешь, как бывает, когда встречаешь нового человека и не знаешь его имя, а он твое – да? Неловко выходит.

– Убить еретиков!

И когда они хотят тебя прикончить?

– Принести мне орудие! Принести Какофонию!

Ага.

Именно.

16

Старкова Блажь

Сущая правда то, что после похищений, сжиганий на костре, разрушений целых городов совсем немногие обитатели Шрама отзываются о добром народе Обители ласковым словом. Но если проведешь с ними чуток времени, ты узнаешь, что у них немало и хороших качеств.

– ИЗДОХНИ, ЕРЕТИК!!!

Например, их рвение.

Здоровяк с окровавленным ножом сиганул через корчащегося на земле солдата. Воздух окрасился алым, обитатель бешено замахал клинком, ринувшись ко мне с криком и кровью на губах. Даже мимо революционеров пронесся, как будто их там не стояло.

Пока они, конечно, не начали стрелять.

Загрохотали штык-ружья. Заклубился дым. Я услышала, как у моего уха просвистела пуля – и пробила человеческий череп. На коже обитателя расцвели пять красных бутонов, самый большой и яркий – в самом центре лба.

Я оглянулась. Кэврик по-прежнему смотрел в прицел своего штык-ружья и следил за обитателем.

И это оказалось хорошей идеей. Ведь когда вокруг моего горла сомкнулись руки, я поняла, что здоровяк не совсем умер.

– Издохни… издохни… издохни… – зарычал он, то ли про меня, то ли про себя, я так и не поняла.

Чтобы удушить меня, он выронил оружие, позабыв про тактику в безудержном стремлении убить, пока его не оставили силы. Но кровь неумолимо вытекала из ран, и хватка слабела.

Но он все же ощутил перо, которым подбежавшая Лиетт проткнула ему вену на запястье. Обитатель заорал. Я вскинула Какофонию, врезала рукоятью ему по черепу. Хрустнула кость, и ублюдок наконец понял намек – рухнул на землю, неподвижный. А револьвер в моей ладони приятно потеплел.

Эта сцена ему понравилась.

А следующая рисковала понравиться гораздо больше.

– Огонь! Открыть огонь!

Кэврик кричал скорее для себя, чем для солдат. Те, перезарядив пылающее оружие, палили по обитателям. Бездумно, зажмурившись, до смерти перепуганные, как в первый раз на задании, не целясь и даже не глядя.

Так что убраться с дороги становилось, мать их еб, очень трудно.

Пригнувшись и схватив Лиетт за руку, я метнулась на другую сторону, в очередной закоулок, который, как выяснилось, упирался в городскую стену. Лучшего места, чтобы нас зажали, я выбрать не могла.

– Стоять тут, – рявкнула я, вталкивая Лиетт вглубь закоулка.

Она не стала задавать вопросов, только едва заметно кивнула. Даже если она знает, в какую мышцу надо ранить человека, чтобы он разжал хватку, Лиетт – не воительница. Я, впрочем, тоже.

Я и револьвер в моей руке?.. Мы – убийцы.

Когда я развернулась и выглянула, Какофония уже гудел, ожидая, когда ему дадут волю. Среди гвалта, криков фанатиков и грохота выстрелов он явно сотворит еще больше хаоса. Однако хаос – штука полезная лишь в том случае, когда он от тебя подальше. А тут вся улица буквально ожила от летящих пуль.

– Смерть еретикам!

Не то чтобы обитателей это тревожило.

Ближайший к нам революционер, пятившийся посреди улицы в отчаянной попытке добраться до товарищей, спустил курок. Пуля просвистела, взрезала окровавленную руку. Обитатель даже ничуть не замедлился и, прыгнув, повалил солдата на землю.

Взвыл металл, взметнулась кровь; фанатик механически вонзал нож, пробивая тщетные, суматошные попытки защититься парня, кричавшего о помощи.

Я понадеялась, что товарищи его услышали. Потому что сама была совсем не в настроении помирать.

Опять брызнула кровь, очередная пуля угодила обитателю в ребра. Она должна была его прикончить. Понятия не имею, почему этого не произошло. Как и солдат, который стрелял. Несчастный революционный придурок тупо глядел, уронив челюсть; обитатель подхватил свой вечно горящий факел и метнул его солдату в лицо.

Тот заорал и упал на колени, хватаясь за обожженную плоть. Другой наклонился, чтобы ему помочь. Достойно восхищения, но неразумно. Они не увидели, как обитатель одним прыжком оказался рядом и проткнул их обоих клинком.

Воздух пропитался страхом, кровью, пулями. Двое революционеров рухнули с криками, бестолково взмахнув оружием. Их товарищи вонзили в бока обитателя штыки. Тот взвыл от ярости, не обращая внимания ни на что, кроме крови на клинке и тел под ним.

С едким запахом дыма смешалась вонь страха и испражнений.

Я выскочила из переулка, надеясь, что за этим разнузданным смертоубийством и стрельбой никто не заметит, как я бегу к воротам. План, разумеется, казался отменным – пока я не вспомнила, что обитателей было трое.

Я затормозила как раз вовремя; чуть-чуть – и попала бы под летящий клинок. Обитатель взревел и снова замахнулся. Я по большей части не различаю фанатиков, но этого узнала. Вернее, узнала раны на его лице. Я же сама этому мудаку чуть череп не проломила.

Так какого ж хера он до сих пор держится?

Он ринулся ко мне. Джефф в моей руке вскинулся навстречу его массивному клинку. Приняв удар на крестовину, я от души пнула здоровяка коленом в пах. Когда и это не сработало, я двинула туда же Какофонией.

Латунь ударила ему между ног, и обитатель, пошатнувшись, свалился. Но намек не понял даже после пинка в челюсть. Он уже соскребался обратно на ноги.

Я огляделась. Земля была залита кровью обитателей, а вот трупов этих самых обитателей рядом почему-то не было. Они продолжали сражаться, с дырами от пуль, с рваными ранами от штыков – и без следов усталости, не говоря уже том, чтобы наконец сдохнуть.

За всем этим блеском крови и стали я с трудом различила пару адских огней в пустых глазницах. Сестра стояла неподалеку, опираясь на посох, скаля острые зубы в кривой усмешке.

Она. Какой бы ебнутой магией сестра ни владела, это она держала своих бойцов на ногах. Если убрать ее, поняла я, у меня будет шанс покончить с этим. Я припала на колено, вонзила меч в землю. Расслышала звон патронов, крики умирающих…

– Великий Генерал с нами, братья.

И, прорезавшийся сквозь них звук, возвещающий, что дело резко становится хуже.

На другом конце переулка появился Хранитель Реликвии Тягостный. Ничуть не обеспокоенный месивом вокруг, он перешагнул через тела павших братьев. Встал во весь рост, вскинул Реликвию, это чуждое орудие, и прицелился. И оно, странное, каменное орудие, не выстрелило – а зашевелилось. Реликвиям не свойственны столь примитивные действия вроде стрельбы.

О нет.

Это орудие пробудилось.

И взвыло.

Однажды мне уже не повезло оказаться под прицелом Реликвии. И пусть мне повезло выжить, я никогда не забуду звук, который она издала. Стон земли под ногами. Скрежет камня, что рвался оттуда наружу. Звук, заставивший меня вжаться в землю, лицом вниз, и закрыть голову руками.

Словно это могло помочь.

Кристалл на конце Реликвии вспыхнул ослепительным светом. А затем исторг жуткий град снарядов. Из пасти орудия вылетели тонкие световые иглы, ярче солнца, похожие на затвердевшие разряды молнии. Они неслись с хриплым свистом, оставляя за собой дым и пробивая сквозные, идеально ровные дыры в древесине, в земле…

И в плоти.

Обитатели разинули рты, крича и изрыгая проклятия. Звуки мучений утонули в скрипе и стоне, хриплых присвистах пронизывающего их света. Обитатели падали один за другим. Первый – разрубленный на две части, второй – на шесть, третий – с огромной дырой в груди.

Ну, или так мне показалось. Считать снизу было сложновато. Как и расслышать что-либо. Поднять голову я не осмеливалась. По крайней мере, пока звук не стих и в неподвижном воздухе не повисла лишь вонь паленой плоти.

Ни дыма. Ни огня. Ни новой крови. Реликвии – не для резни. Реликвии – для зачистки. Их держат не для того, чтобы убивать. А чтобы стирать с лица земли.

Обитатели остались лежать там, где рухнули; их раны были обескровлены, словно кто-то просто-напросто вырвал из них кожу, кости, органы, оставил одну оболочку. Революционеры – из тех, кто еще держался, – лежали неподалеку. А тем, кто в мучениях пал от рук обитателей, наверное, даже повезло – в отличие от несчастных, которых разорвал на куски собственный товарищ.

Откуда взялись эти Реликвии, знал только Великий Генерал. Они могли с сотни ярдов попасть птице в глаз, не проронив и капли крови. Но лишь в том случае, если они в руках умелого стрелка. А если стрелку было плевать, куда он попадет…

Взгляд зацепился за знакомый силуэт. В луже крови, у стены, лицом в грязь лежал Кэврик. Его ладони по-прежнему тщетно цеплялись за штык-ружье, словно он все еще не был готов сдаться, даже сейчас. Я не могла понять, убила ли его Реликвия или обитатели.

– Ах ты ж, твою мать…

Не знаю, почему я так сказала. Или почему меня это задело. Что бы вы ни болтали про защиту простого люда Шрама, революционеры такие же жестокие и злобные скоты, как и те, против кого вы сражаетесь. Меня не должна была волновать очередная кучка ваших мертвецов.

Но, блядь, он ведь казался таким… хорошим, понимаешь?

Я хотела подползти ближе, чтобы проверить, вдруг обошлось. Или, может, просто закрыть ему глаза. Не знаю. Неважно.

– Не лей по ним слезы.

Но у меня была иная проблемка.

Я ужом перевернулась на спину и вскинула клинок. На меня упала тень. А следом – тяжелый ботинок, который наступил на мой локоть и вдавил его в землю. Я заорала; сустав прошило болью, рука с клинком была обездвижена.

– Величайшая цель для всякого революционера – отдать жизнь за Устав. – Надо мной возвышался Тягостный; оружие в его руках до сих пор подергивалось, живое. – Они должны гордиться, что лицезрели исполнение воли Великого Генерала. И оскорбиться, что их смерть оплакивает скиталец вроде тебя.

И он направил на меня Реликвию. И знаю, прозвучит безумно, но я почему-то подумала, что проклятая дрянь ухмылялась.

– Сэл Какофония.

– Вижу, слышал обо мне, – отозвалась я, морщась от боли.

– Революции известно твое имя, твои гнусные деяния описаны, и твое вероломство легендарно.

– Преувеличиваешь.

Раздался топот. Мы с Тягостным отвлеклись друг от друга и увидели, как из закоулка вылетела Лиетт с окровавленным пером, которое теперь предназначалось Тягостному. Тот сощурился, не зная, что ему делать с этой вдруг выскочившей хрупкой девушкой.

Я, впрочем, прекрасно представляла, что делать.

Рывком развернулась, вскинув ноги и держа голову подальше от пасти Реликвии. Тягостный опустил взгляд как раз когда я обхватила своими ногами его левую ногу и лишила опоры. Он заорал, пытаясь направить на меня оружие. Свободной рукой я сдернула палантин и, обернув его вокруг запястья Тягостного, отвела ствол Реликвии в сторону. Второй рукой я вскинула меч – и вонзила хранителю под мышку.

Оружие выпало из его рук. Неподвижный воздух содрогнулся от вопля. Тягостный, истекая кровью, лежал на земле.

– Будь мое вероломство поистине легендарным, – заметила я, – ты ожидал бы чего-то в этом духе.

Я глянула на Лиетт, которая встревоженно смотрела на меня. Но, прежде чем я успела выдать хоть слово, послышался иной голос.

– Ну и ну…

Слепая сестра, шаркая, подобралась ближе, ничуть не впечатленная резней, ничуть не затронутая огнем Реликвии. Тяжело опираясь на посох, она устремила пылающие глазницы на наименее изуродованного собрата.

– Признаюсь, к своему бесконечному стыду, что слухи о твоих способностях чинить насилие столь несоразмерны действительности, – проговорила сестра, острозубо улыбаясь. – Какофония. Наши писания преисполнены сказаниями о твоих злодействах.

Забавно, что во всех этих россказнях ни разу не упомянута моя красота.

– Знала бы, воззвала бы к нему скорее.

Она ткнула концом посоха в лоб мертвого брата. И, хоть я и думала, что повидала немало, чуть не блеванула, когда он зашевелился.

– Сестра… – прохрипел фанатик, потянувшись дрожащей рукой к ее усохшим пальцам. – Я… я его подвел. Я подвел Господа…

– Да, брат, – отозвалась та. Потрясла головой, возложила на его лоб ладонь. – Однако скоро ты пред ним предстанешь. И твоя бессмертная душа даст ему ответ. Но плоть…

Сестра широко ухмыльнулась. Посох засветился.

– Этот сосуд ему еще послужит.

Алый свет, озаривший ее тело, влился в плоть фанатика. Окоченевшее тело вытянулось, как палка. Кулак в груди, что был его сердцем, засиял багряным, свечение разлилось по венам. Ухмылка сестры на алом фоне казалась черной.

Я попятилась, не понимая, с чем имею дело, но уверенная, что ни хера не хочу досматривать эту сцену до конца. Не успела я сделать и трех шагов, как сзади раздался звук. Стон камня, хриплое ругательство с губ умирающего.

– Десять тысяч лет! – просипел Тягостный.

Я развернулась. Он держал оружие в целой руке. Реликвия вздохнула, оживая, и выстрелила. Молния прорезала небо. Я прыгнула в сторону и покатилась, уворачиваясь от удара. Слепая рухнула – с пробитой в горле дырой и застывшей на лице ухмылкой.

Единственный миг. Ровно столько понадобилось, чтобы ее убить. Так быстро.

И слишком, блядь, поздно.

Когда тело сестры подкосилось, ухмыляющееся, безжизненное, обитатель уже поднимался. Его сердце продолжило биться, сияние, что мчалось по венам, с каждым слышимым ударом разгоралось ярче. Он согнулся, издал гортанный, надсадный вой. Схватился за живот, как будто его вот-вот вывернет.

А я вот-вот узнаю, что случится худшее.

Магия, истинная магия исходит от Госпожи Негоциант. Отдаешь Мену, получаешь силу. Так был построен Империум, так Императоры уже шестьдесят поколений удерживают власть.

Но есть и другие способы.

То, чем занимаются жрецы Обители, – не искусство. Сила, которую дарует их Видящий Бог, ничуть не похожа на ту, что принадлежит Госпоже. Ученые Империума называют ее языческой магией и относятся к ней с теми же потехой и пренебрежением, что и к детям, нарядившимся в одежду взрослых, чтобы казаться старше. Сила Видящего Бога ненадежна, ее действие необузданно; ее последствия непредсказуемы.

Но мощь неоспорима.

С каждым судорожным вздохом обитателя его кожа все сильнее пузырилась. На лбу высветилась алая линия, разделяя его пополам. Его тело встало на ноги, а кожа – нет, она сошла с него и осталась лежать, словно груда сброшенной одежды. И на меня почерневшим черепом вместо лица уставилась громадина из голых мышц, с дымящейся красной плотью, с венами, горящими адским свечением.

Обитатель умер.

А вместо него пришло чудовище, о котором я слышала лишь из пьяных россказней.

– Лиетт! – заорала я, продолжая за ним пристально следить. – Беги!!!

Он повернулся, вперился глубокими глазницами. Исполинский. Не имеющий кожи. Покрытый ритмично сокращающимися мышцами и торчащими сквозь них костями. Перед лицом такого ужаса революционеры, имперцы и прочий народ Шрама как один бы попадали, цепенея и визжа от страха.

Но Тягостный открыл огонь.

Реликвия взвыла, оживая. Удар молнии пробил плечо. Чудовище зарычало – не от боли, но от ярости. И прыгнуло. Пронеслось у меня над головой, приземлилось.

На Тягостного.

Реликвия вылетела из его рук, кровь хлынула изо рта, спина с хрустом сломалась под весом существа, и хранитель сложился пополам. Я поднялась на ноги, пытаясь убраться подальше, и тут чудовище обратило свои злобные глазницы ко мне.

Я сдала назад, спотыкаясь о трупы и поскальзываясь на крови и грязи. Урод неуклюже ринулся вперед, опираясь на слишком длинные руки, словно примат. Потянулся. Мелькнул мой клинок, резанув два пальца-переростка. Реликвия вызвала у чудовища лишь приступ злобы. Меч – даже не пощекотал. На ладони даже капельки крови не выступили.

А урод расплылся в улыбке так, словно этого ждал.

Я развернулась. И рванула прочь. Его ноги, подобные стволам деревьев, напряглись, и он вновь взмыл вверх. Рев отразился эхом от стен. Я метнулась в сторону, но это оказалось бессмысленно. Он врезался в землю, словно огромный валун, и все вокруг содрогнулось, а я шлепнулась на задницу. Клинок вылетел из руки.

Не вставая и не сводя с чудовища глаз, я одной рукой нашарила в сумке горсть пуль и наспех сунула пару в барабан Какофонии. В его прицеле показалась перекошенная ухмылка чудовища. Что я там, мать его, впихнула? Изморозь? Геенну? Стального Питона? На вопросы не было времени. Все, что я могла, – это спустить курок и надеяться, что ответ мне понравится.

И этим ответом был яркий, огненный цветок взрыва, когда пуля угодила уроду в грудь. Тот взвыл, замахал руками, охваченный Геенной, что прожирала его мышцы и зачернила торчащие кости. Урод превратился в ревущий, извивающийся костер.

Но так и не умер.

Почему, блядь, он не умирал?!

Я вскочила и бросилась бежать, одной рукой открывая барабан Какофонии, а другой – лихорадочно роясь в сумке. Заметила, что в барабане осталась нерастраченная Изморозь. Наугад вытащила еще одну пулю.

– Изморозь?! – заорала я на божество, которое должно было приглядывать за бардаком в сумках с амуницией, каким бы оно ни было. – На кой ляд мне их две?!

Впрочем, дожидаться ответа свыше было некогда. Я воткнула патрон в гнездо, полезла за следующим.

Не успела. Что-то мелькнуло и, вышибив из меня весь дух, обвилось вокруг талии. Какофония выпал из руки, меня вздернуло вверх. Тело сдавили пять огромных пальцев, выжимая из легких остатки воздуха, и подняли меня к пустым глазам урода. По его рылу, почерневшему от пламени, растеклась самодовольная ухмылка. Ну, или голодная, извращенная. Или безумная.

У сраной твари вместо лица черепушка – как мне, блядь, понять, о чем она там думала?

Да и неважно. Урод крепко сжал меня. Мои кости грозили вот-вот треснуть. В горле застрял крик, на который у меня не было воздуха. Кровь застучала в ушах, заглушая все звуки.

Или почти все.

Я расслышала топот маленьких ножек, скрип пера. У лодыжки урода возникла Лиетт, которая торопливо чертила что-то на его голени. Я хотела наорать на нее за то, что не убежала, но меня тут все-таки душили. Вместо этого пришлось смотреть, как жуткое дело ее рук набирает силу.

Как я уже говорила, зачаровывание плоти – искусство тонкое. Для него необходимы неподвижное полотно и точные линии. Если пациент шевелится – или, скажем, держит кого-то за горло, – в момент начертания символов, что и делала Лиетт, все может пойти наперекосяк.

Например, икроножная мышца урода могла взорваться, вспыхнув ярким светом.

Он заорал и, рухнув на колено, ударил рукой. Лиетт едва успела увернуться, но споткнулась и упала навзничь. Глупо было пытаться. Она ведь не воительница. Урод, так и не выпустив меня, занес огромный кулак, чтобы ее раздавить.

Громыхнул выстрел. Изо лба твари брызнуло алым. Он застыл, словно его только что укусил комар, повернулся влево. Еще выстрел. Еще одна алая точка. Теперь уже крупнее – пуля угодила прямиком в глаз.

По всей видимости, боль тварь все же чувствовала. Или, по крайней мере, великую ярость, неотличимую от боли. Он выронил меня. Я рухнула на землю, хватая воздух ртом и чувствуя, как кровь силится вернуться в вены. Темнота перед глазами рассеялась, и я увидела своего неожиданного спасителя – крошечное, синее, темноволосое пятнышко на фоне чудовища, надвигавшегося на него.

Я знала, что Кэврик не зря мне понравился.

Он стоял со штык-ружьями своих товарищей у ног, ничуть не потрясенный тем, что на него несется двухтонная махина голой плоти. Он прицелился, выстрелил; монстра замедлила очередная вспышка алого. Он отбросил штык-ружье к первым двум. Поднял следующее, прицелился, выстрелил. Он был осторожен, надеясь прикончить тварь прежде, чем придется тщетно спасаться бегством. Раз – и рванула коленная чашечка. Два – пуля пробила зубы. С каждым выстрелом урод замедлялся.

Но не останавливался.

Я нашла Какофонию, чувствуя, как ко мне взывает его тепло. Подхватила, выдернула из сумки первую попавшуюся пулю, втолкнула ее в последнее гнездо. Руина. Понадеялась, что ему она тоже понравится.

Урод замахнулся массивной лапищей, Кэврик прыгнул в сторону. Недостаточно быстро. Тварь зацепила его. И даже такой царапины хватило, чтобы Кэврик покатился по земле и врезался в стену. Тварь взревела и вскинула обе руки, готовясь раздавить его в кашу.

Лязг барабана.

Щелчок курка.

Грянул выстрел Какофонии, громче любого штык-ружья. Первая пуля ударила тварь в спину. Изморозь растеклась по почерневшим мышцам смертельной бело-голубой хворью. Заблестела, затрещала, вгрызаясь в обожженную плоть, запуская в тело ледяные пальцы.

Урод развернулся ко мне; его плоть лопалась, раскалывалась. Чары делали свое дело; еще через четыре мгновения гребаная тварь не сможет двигаться. Но еще через две он проломит мне череп.

Я спустила курок, выстрелила второй пулей. Новый взрыв Изморози заковал плоть урода в лед. Он потянулся коченеющей рукой; лед затрещал, ломаясь. И замерз окончательно, почти дотянувшись до моего лица.

Тело твари одеревенело. Рот застыл, раззявленный в немой ярости. Пустые глаза бешено метались в не способной шелохнуться голове, урод пытался понять, что за херь случилась и как ему отсюда выбраться.

А я, разумеется, не собиралась давать ему на это время.

Я направила Какофонию ему в рот. Крепко зажмурилась. И прошептала, ни к кому не обращаясь:

– Эрес ва атали.

Спустив курок, я отправила Руину прямиком ему в череп.

Как я уже говорила, я не религиозна. И поэтому не ждала ответа на свои две молитвы: чтобы тварь наконец сдохла – и чтобы ни капли месива, которое от него останется, не попало мне в рот.

Я по-прежнему не верю в богов.

Потому что лишь одна молитва была услышана.

17

Старкова Блажь

Пули и добротный виски – роскошь, которую сложно отыскать в Шраме. Но раз уж я потратила три пули за один день, то посчитала, что простительно лишиться и пары глотков вискаря.

Я запрокинула фляжку. От души глотнула обжигающей жидкости. Поболтала во рту, выплюнула на землю. Причмокнула. Ужаснулась.

Бесполезняк. На языке до сих пор оставался вкус мозгов того мудилы.

Ну, или не мозгов, не знаю. Все разлетелось нехилым месивом красных ошметков. Труп урода валялся поблизости, по-прежнему закованный льдом; багровеющий отросток, на котором еще недавно красовалась черепушка, дымился. Убийство, надо признать, вышло впечатляющим. Какофония в кобуре почти пульсировал от восторга.

Однако я не сводила глаз со сморщенного тельца в двадцати футах. Наверное, прозвучит жестоко, но из всех людей, погибших в тот день в Старковой Блажи, я жалела только об этой потере. И в таком случае я б сказала тебе заткнуть уши, потому что следующие слова выставили бы меня полной мразью.

– Надо было оставить тебя в живых. – Я подошла к трупу и, опустившись на корточки, посмотрела в пустые глазницы Незрячей сестры. – Ей-богу, ты бы сейчас ой как пригодилась.

Ее губы по-прежнему кривились в усмешке; как и я, она прекрасно знала, что это была ложь. Какие бы пытки я ни придумала, чтобы развязать ей язык, они были бы нежной щекоткой по сравнению с тем, что сотворила Обитель, когда превратила ее в это исковерканное существо передо мной.

Но, по крайней мере, я бы как следует попыталась. Других зацепок у меня не было.

Магию Обители окутывала тайна, ведомая лишь Зрящему Богу и его последователям. Никто больше не знал, откуда она исходит и что делает. Только обитатели могли успешно пустить в ход магию, неподвластную Империуму.

А о призыве Империум знал мало.

Враки прибрал к рукам одну из самых загадочных цацек Обители, что усиливала магию, позволившую ему сотворить то, на что он не должен быть способен.

И фанатики пришли по ее следу в Старкову Блажь. Но как Враки раздобыл эту вещицу? Годами Империум засылает в Обитель лучших мастеров масок, Революция отправляет хитрейших шпионов – и ничего, кроме херовой тучи трупов, вздернутых на их стенах. Враки был Дарованием, одним из лучших, но и вся семерка не смогла бы умыкнуть у Обители их реликвию.

Однако… это же не значит, что такое в принципе нельзя провернуть.

Ты знаешь, что в Шраме хватает жулья. Но Шрам – место жестокое. Птенцов он пережует, а лучших, хладнокровнейших ублюдков из тех, что когда-либо таились в тенях, – смешает с дерьмом. Вместо бандитов у нас есть скитальцы. Вместо наркоторговцев – Вольнотворцы. А вместо воров…

Вместо воров у нас Пеплоусты.

Они знают о каждой монетке, украденной из кармана. Они слышат каждый секрет, сказанный шепотом. От каждой сделки они получают долю. Они как заноза в задницах Империума, Революции и остальных: саботажников, наемных убийц, контрабандистов, которые обходятся державам почти столь же дорого, сколь их войны.

Если они не продали Враки реликвию сами, то наверняка знали, где он ее раздобыл. И где остальные имена, которые следовали за ним, – Слепая подтвердила, они все были тут. Правда, связаться с Пеплоустами было непросто. В конце концов, они ухитряются вести дела в Шраме и годами не попадаться в руки величайших военных сил мира.

Правда, это всего лишь армии.

А я – Сэл Какофония.

У меня свои методы.

– Кажется, он мертв.

И один из моих методов сейчас возился с другим.

Лиетт сидела на корточках рядом с Кэвриком, лежащим в окровавленной пыли. Она успела нацарапать вокруг его ран исцеляющие знаки, но явно не была уверена, что они помогут.

– Дышит? – поинтересовалась я.

Лиетт постучала пером по виску Кэврика.

– Теоретически – да.

Я сощурилась.

– Никто не дышит «теоретически». Он или дышит, или нет.

– Можно «теоретически» дышать точно так же, как можно «теоретически» упиться настолько, чтобы суметь удовлетворить себя орально, – отозвалась Лиетт, поднимаясь и отряхивая юбку. – То есть сам по себе процесс осуществим и результат его очарователен, так что кому какое дело. – Она поправила очки на переносице. – А так как мои испражнения куда ценнее прочих, надеюсь на твое понимание, ведь я не вижу смысла тратить их на очередного революционного болвана.

Я потерла глаза. У моей досады было две стороны. Первая – потому что я просила ее больше никогда о этом не упоминать. И вторая – потому что этот парниша был мне нужен живым.

– Ты можешь его расписать или как?

– Разумеется. – Взгляд Лиетт скользнул к месиву из костей и крови, которое прежде было обитателем. – Впрочем, разумнее было бы потратить мое время на изучение этой аномалии. Возможно, это первое материальное свидетельство, оставшееся после воздействия магии Обители.

– Ага, а ты была бы свидетельством того, с какой легкостью он способен раскатать женщину тонким слоем, если бы не я, – прорычала я. – Если бы не я, ты сейчас была бы мертва. Третий закон. – Я ткнула в Кэврика. – Оживляй.

– Зачем? Он тебе нравится? – Лиетт окинула его подозрительным взглядом. – Он что… такой забавный или как?

– У меня есть предложение. Если он умрет, я отстану, так что ты сможешь спокойной копаться в кишках той дряни. Но до тех пор – работать.

Лиетт окинула меня внимательным уличающим взглядом. Она никогда не обвинит меня вслух, разумеется. Не то чтобы ей не нравились мужчины, хотя она и не нуждалась в них вне профессиональной сферы. Скорее…

Такой интеллект, как у нее, – проклятие. Чем больше понимаешь мир, тем меньше ему доверяешь. Она слишком остро осознает, как быстро люди умирают, ломаются, уходят.

И интеллект ничуть не уменьшает боль, когда это происходит.

– Моя голова… – избавил меня от разговора стон.

Я глянула на Лиетт и двинулась к Кэврику, который наконец очнулся после своей мимолетной очной встречи со смертью. Он снова простонал и поднялся на четвереньки. Обхватил руками голову, словно проверял, на месте ли она. Я его не осуждала; немногие бы выжили после такого удара.

– Полегче. Без резких движений.

Я опустилась на колени и помогла Кэврику усесться нормально, на задницу, прислонила его спиной к стене, в которую он влетел. Кэврик уставился на пробитую в досках вмятину и тупо моргнул.

– Это я сделал?..

– Скорее – он, – я ткнула большим пальцем в безголовое чудище позади нас. – Но все-таки отдам тебе должное, вмятину ты проделал славную. – Я осмотрела Кэврика. Сильного кровотечения не заметила. – Ну… ты как?

– Бывало и получше, – проворчал он и сплюнул на землю; слюна была чистой – значит, обошлось и без внутренних кровотечений.

– Ничего не сломал?

Кэврик потряс головой.

– По крайней мере, не чувствую. Хотя, надо признать, я пока не понял, чувствую ли что-либо вообще. После такого удара, наверное… – Он умолк, заметив на ладони знаки, и поднял на меня широко распахнутые от ужаса глаза. – Это чаропись. Магия.

– Не благодари, – пробормотала за моей спиной Лиетт.

– Тебя сильно потрепало, – ответила я, пропустив ее слова мимо ушей. – Знаю, Революция порицает магию, но иного способа тебя подлатать не было, и ладно, ты же все равно меня сейчас не слушаешь, м-да.

Кэврик в панике пытался соскрести символы с кожи. Революция глубоко погрязла в недоверии к магии – десять тысяч лет в рабстве у магов, все дела, – но истерики мне были совершенно ни к чему.

– Эй… эй! – Я схватила его запястья. – Спокойно. Они тебя не убьют.

– Могут, – заметила Лиетт. – По крайней мере, если нанести их неверно. – Она поправила очки. – Стоило бы беспокоиться, будь я способна на ошибку.

– Каждая строка каждой книги, каждое учение, которым благословил нас Великий Генерал, говорят об обратном! – тщетно бился в моих руках Кэврик. – Это скверна! Это противоестественно! Это…

– Удерживает тебя на этом свете, – закончила я за него. – Как только убедимся, что сей факт не изменится, можешь их стереть. Великому Генералу знать не обязательно.

– Мои солдаты, – прошептал Кэврик.

– А? – Я моргнула. – А, да, солдаты. – Я оглянулась на темнеющие в пыли пятна. Видимо, он не понимал, почему рядом нет тел. – Ну, не думаю, что они кому-нибудь расскажут. Я отнесла их в вашу железную машину смерти. Решила, ты захочешь вернуть их в Нижеград для похорон.

– Кремирования, – поправил Кэврик. – Захоронение – трата земли, на которой можно разместить производство. – Он закряхтел, пытаясь подняться, и упал обратно. – Ну, так говорит Великий Генерал.

– Вы, нули, мрете в таких количествах, что его можно понять. – Я фыркнула. – А ваш Славный Генерал не учит сражаться с обитателями?

– Мы вообще не должны были их встретить, – ответил Кэврик. – Никого не должны были встретить, честно говоря. Планировалось простое задание – найти наших шпионов, Неумолимого и Карающего. Их направили сюда наблюдать за беглыми преступниками.

Кэврик – парень, каких поискать. Кто из революционеров вот так просто выложит тебе все свои планы? Но он не упомянул, что Неумолимый наблюдал за скитальцами. Или, возможно, никто не потрудился ему об этом сказать.

– Осмотрись еще раз, если хочешь, – я пожала плечами. – Но я не нашла никого, кроме мертвецов.

Как только забрезжило осознание, на лице Кэврика снова проступил ужас. Он видел городскую площадь. Он знал, что стряслось с людьми.

– Д-да… верно. Они…

Революционеры редко лишаются дара речи – об этом заботятся годы пропаганды и муштры. А еще революционеры редко выглядят так, словно вот-вот зальются слезами из-за кучки погибших мирных жителей. Кэврик, судя по всему, не очень похож на вашу типичную революционную братию.

Наверное, поэтому он и оставался младшим сержантом.

– И… – Он перевел взгляд с меня на Лиетт. – И что вы двое здесь делаете?

– Проезжали мимо, – ответила я.

– Пока гнались за глупостью, – пробормотала Лиетт.

– Что там она сказала про «гнались»? – переспросил Кэврик.

– За знаниями. Гнались за знаниями. Ты же знаешь этих ученых.

– А звучало похоже на «глупостью» и…

– Старкова Блажь лежала на пути к следующему фригольду, – поспешно перебила его я. – Забрели, увидели все это месиво, а потом… – Я обвела кровавые лужи рукой. – Ну, сам знаешь.

– И вдруг решили задержаться?

– Тебя удивляет, что женщина, которая отстреливает людей за деньги, решила поискать на свою голову неприятностей?

Ложь не всегда давалась мне так легко. Меня воспитывали как хорошую девочку: не лги, сиди ровненько, не стреляй в людей. Но здесь, в Шраме, птица вряд ли отвлечется от поедания твоих кишок, чтобы похвалить твои прекрасные манеры.

Впрочем, подозрительность младшего сержанта сменилась усталым вздохом. Он легко доверял людям, этот Кэврик. Ему не так часто врали, чтобы он научился видеть разницу между человеком честным и такой, как я. И я почувствовала себя погано от того, что произвела на него впечатление человека, которому он мог доверять.

Это было слишком просто.

– И то верно. – Кэврик вздохнул. – Будь Неумолимый тут, живой, он уже бы показался. А если он здесь погиб, мне нужны люди, чтобы его забрать. – Он снова попытался встать, на этот раз с моей помощью у него это получилось. – В любом случае я должен сообщить Ставке Командования. Вернусь с отрядом покрупнее, обыщем город как следует.

– Как следует, м-да? – поддержала я Кэврика, когда тот покачнулся.

– А что?

– У революционеров «как следует» обычно означает «с расстрельной командой и мощным артиллерийским огнем», – кисло заметила Лиетт.

– Я… Это не… – Кэврик вздохнул, потряс головой и сдался. – Мы не все настолько… ретивы. Да, город, скорее всего, сожгут дотла – милосердия ради. Ведь после пережитого все эти люди заслуживают покоя. Они должны получить хотя бы такую малость.

– Ах, революционное милосердие, – пробормотала Лиетт. – Стоит ли ожидать полноценного благословения и вы еще и на пепел помочитесь?

Я метнула на нее свирепый взгляд, потом снова обратилась к Кэврику.

– Идти можешь?

– Думаю, да. – Походка его сперва была нерешительной, но вскоре стала увереннее, и мы вернулись к городским воротам. – А знаешь, ты ведь могла бы отправиться со мной. Вы обе могли бы. Сержант Отважный наградит вас за…

– Отважный найдет причину заподозрить мою причастность и пытать меня ради сведений, которых у меня, как ему известно, нет.

– Он не… – Кэврик приуныл. – Ага… найдет.

Остаток пути мы преодолели в молчании. У ворот стоял Железный Вепрь, неподвижный, немой, залитый полуденным солнцем. Когда его двигатели не изрыгали пламя и дым, он походил на самую обычную груду металла.

– И куда вы теперь? – спросил Кэврик, добравшись до двери машины.

– Уберемся отсюда, пока не явились твои товарищи, – отозвалась Лиетт. – И от узколобого страха не погубили все, что тут можно изучить.

– Я ценю помощь, – Кэврик потер испещренную символами руку о мундир, пристально глядя на Лиетт, – но не нужно язвить. Революция здесь для того, чтобы помочь. – Он обернулся ко мне, кивнул. – Как и вы.

Я чуть не вздрогнула. Улыбка, которой он меня одарил, была искренней. И мне стало неуютно.

Я мотнула головой в сторону Вепря.

– Ты умеешь управлять этой штукой?

– Обучался, да. – Кэврик похлопал железный бок, улыбнулся гулкому звуку. – Он вернет моих солдат домой, к заслуженному покою. – Младший сержант оглянулся на меня через плечо, сверкнул очередной улыбкой. Ему стоило сохранить ее для кого получше. – И все благодаря тебе, Сэл. Что бы Отважный ни написал в своем отчете, я расскажу всем, что ты поступила правильно. Если Революция сможет тебя отблагодарить за…

И он умолк, сдвинув дверь и узрев пустой отсек.

Так вот, у Кэврика была приятная улыбка. Как у всех честных людей. Редкая штука в любой части света, не говоря уже о Шраме. Такую стоит беречь.

Чуть на хер сердце не треснуло при виде того, как она померкла, когда Кэврик, развернувшись, уткнулся взглядом в пасть Какофонии.

– Кстати говоря, – произнесла я, взведя курок, – как раз хотела попросить о маленьком одолжении.

18

Высокая Башня

– Так он мертв?!

Выплюнув вопрос, Третта ударила кулаками по столешнице и чуть было не набросилась на пленницу. Стакан, как раз заново наполненный, полетел в сторону, щедро окатив Сэл водой по пути.

– Итак, два момента. – Сэл спокойно утерла лицо. – Во-первых, я не говорила, что он мертв. Во-вторых, может, как-нибудь поработаем над этим твоим «я буду орать и швырять предметы всякий раз, как слышу то, что мне не нравится»?

– Еще и Обитель замешана? – ощерилась Третта, но Сэл этого как будто и не заметила.

– Например, есть метод замещения. Мол, в следующий раз, как тебе захочется врезать по столу и устроить бардак, возьми вместо этого хорошенькое яблочко. Тогда все пройдет мирно, да еще и полезный перекус получится для…

– Не играй со мной, женщина, – прорычала Третта, подаваясь вперед и щурясь. – Это тебя обвиняют в зверствах в Старковой Блажи, не преступных скитальцев. Почему я должна верить хоть одному твоему слову?

– Во-первых, «преступный скиталец» – это масло масляное, потому что все скитальцы – преступники, ведь они преступили клятву Империуму. Во-вторых, – Сэл пожала плечами, – зачем мне лгать? Ты все равно меня убьешь.

– И если ты не расскажешь мне, что произошло на самом деле, я…

– Ты что? Убьешь еще мертвее? – Сэл зевнула, откидываясь на спинку. – Ты и так собираешься меня казнить, сладкая.

Третта подумала, уже не в первый раз, что она имеет право сорвать с пояса ручницу и пристрелить пленницу на месте, хотя бы из принципа. Ставка, Третта знала, ей это простит. Может, даже закроет глаза на пропажу солдата Революции, если она избавится от ненавистного скитальца, особенно – столь паскудного.

Третта, почти не отдавая себе отчета, скользнула рукой к поясу. И, почти не отдавая себе отчета, она глубоко вздохнула, убрала пальцы от рукояти оружия и села на место.

Ставка, по всей вероятности, действительно закроет глаза на пропажу солдата. Они заняли свое положение благодаря речам, праву рождения или благосклонности покровителя. Третта же заработала свое положение благодаря солдатам. Тем, кто поклялся за ней следовать и кого она поклялась защищать. Таким солдатам, как Кэврик.

И что бы ни выяснилось из рассказа этой раздражающей, крайне раздражающей женщины – где он, его тело или какова была его судьба, – эти муки Третта сумеет вытерпеть.

Пока что.

– Ну вот, – от улыбки Сэл меж бровями Третты залегла злая морщинка. – Вот, дыши глубоко и слушай мой умиротворяющий голос.

Достаточно глубоко вдохнуть Третта не сумела бы никогда. Она зарычала, еле сдерживаясь, чтобы не выдавить этот умиротворяющий голос у пленницы из глотки.

– Значит, Кэврик не мертв.

– И этого я не говорила.

– У тебя это само собой выходит или ты в самом деле садишься и придумываешь поводы прострелить тебе лицо?

– Ну, на одном таланте далеко не уедешь. – Сэл с доводящим до ярости наслаждением закинула скованные руки за голову, потянулась и зевнула. – Но в тот момент Кэврик был вполне жив-здоров. Все-таки он, если уж на то пошло, помог мне с обитателями. Убить его тогда было бы малость невежливо, правда?

– Причастность Обители усложняет дело, – пробормотала Третта. – Присутствие злодейских скитальцев – само собой разумеется, и я бы предположила, что там замешана и имперская мразь, однако формально мы не воюем с Видящим Богом.

– В прошлом месяце я слышала, как на Стене сожгли целый батальон революционных шпионов. Или вы их отправили в гости с корзинкой фруктов?

Третта сощурилась.

– Методы фанатиков представляют интерес для Великого Генерала. Предмет, о котором ты говорила, сосредотачивающий кристалл…

– С чего ты решила, что это кристалл?

Третта моргнула, неуверенная.

– Я… всего лишь предположила… его грани наверняка служат лучшим проводником для…

Сэл махнула рукой.

– Да просто скажи уже, что кристалл звучит более магично. Все так думают. – Сэл хмыкнула. – Магия Обители в лучшем случае нестабильна. Они не следуют законам Госпожи Негоциант, поэтому ее милость заменяют им все эти цацки. Идолы ли, символы ли, они все служат единой цели.

– И если призыв настолько опасен, как ты говоришь, подобная вещь сыграла бы Враки Вратам на руку.

– Тише, тише, – подмигнула Сэл. – Вы начинаете рассуждать рациональнее, мисс. О, что же скажут товарищи, если услышат…

– Где он?! – рявкнула Третта, намеренно обрубая хвост ее саркастичному замечанию. – Что с ним произошло?

– Знай я, где он, он был бы у меня, – отозвалась Сэл. – И будь он у меня, я бы его продала. И продай я его, то сейчас бы валялась среди пропитанных вискарем обнаженных тел. – Она окинула Третту взглядом, задумчиво хмыкнула. – А раз уж никто из нас не спешит скинуть одежду, можно догадаться, что я не представляю, где он.

– Если он усиливает магию, зачем Враки его оставил?

– А почему нет? – Сэл пожала плечами. – Пока средоточие было в его руках, Обитель могла их выследить. Вряд ли ему было это нужно. Он, знаешь ли, Дарование.

Она произнесла это слово без особой злости, даже без своего раздражающего самодовольства. И все же оно пронзило слух Третты, прокатилось по позвоночнику, ввинтилось в основание шеи, пустило по конечностям горячую волну, вызвавшую желание стрелять.

Это слово.

– Дарование. – Она выплюнула бы его, будь этого достаточно. Сейчас ей казалось более уместным взрезать ладонь и выписать его кровью на столе.

Сэл, стоило отдать должное, перемену заметила. Улыбка угасла, и ее сменил прохладный, спокойный взгляд и тихий, мягкий шепот.

– Ты о них знаешь.

– Всякий сын и всякая дочь Революции знает о ненавистных Дарованиях, – пробормотала Третта. – Всякий честный житель Шрама, всякий трусливый бандит, всякий жук в куче птичьего дерьма под палящим солнцем знает о Дарованиях. Ваш Империум в своем бесконечном загнивании оскверняет магией естественный порядок вещей. И, несмотря на вашу способность сотворить хаос одной мыслью, Дарования еще порочнее. Они творят магию без платы, – оскалилась Третта, едва не оставляя в столешнице борозды пальцами. – Империум пренебрегает пределами возможного, но Дарования плевать хотели даже на его шаткие законы. У них нет границ, нет совести, и что Империум делает с этими выродками? ПООЩРЯЕТ!!! – Она ударила кулаком по столу. – Дает им армии! Богатства! Осыпает этих потрошителей почетом, славит как героев, потворствует им, даже когда они убивают всех подряд, и солдат, и мирных жителей. Назвать их убийцами – все равно что сказать, что они умеют мыслить. Назвать животными – все равно что сказать, что они действуют инстинктивно. Они – выродки. Чудовища. Демоны.

Третта не заметила, как ей стало тяжело дышать. Не заметила, как запылало ее лицо. Она даже почти перестала замечать пленницу перед собой, но подняла голову и увидела, как Сэл смотрит на нее широко распахнутыми глазами.

– Э-э, ладненько… – Сэл моргнула. – Тебе, э-э, теперь полегче, как высказалась?

Третта не удостоила ее ни криком, ни оплеухой, ни выстрелом. Она лишь презрительно скривила губы.

– Станешь отрицать? Хоть что-нибудь?

Сэл глядела на нее и молчала.

– Хроники Революции полны преступных деяний Империума, – продолжила Третта. – Великий Генерал объединил нас, и мы освободились от имперского ярма. И вместо того, чтобы оставить нас в покое, они отправили Дарований. Они отправили Враки. Они отправили Торле из Пустоты. Они отправили Алое Облако.

Она ощутила, что снова может дышать, лишь когда произнесла это имя. Лишь когда оно повисло между ними, оскверняя воздух, от лица Третты наконец отхлынул жар. Но вдох не очистил, не избавил от тяжести, сдавившей легкие; жар не сменился приятной прохладой.

Произнести это имя – все равно что вскрыть рану.

В тот день Третты там не было. День, когда в небесах над революционным фортом появилась Алое Облако и выжгла его силой одной мысли. Третте не выпала честь погибнуть бок о бок с товарищами. Однако она оказалась там позже. Ей выпала честь увидеть последствия.

Люди – солдаты, торговцы, мирные жители – превратились в месиво оплавленной плоти. Те, кому повезло больше, превратились в почерневшие скелеты, рассыпавшиеся в пыль на сильном ветру. Но таких было немного. Остальные обгорели наполовину, их плоть отделялась от жил, жилы стекали с костей – но не полностью, никогда полностью, недостаточно для того, чтобы быстро умереть.

В свои последние мгновения люди тянулись к воротам, к дверям казарм, пытаясь спастись. Падали на колени и взывали к богам, от которых отвернулись, молили о пощаде господ, от которых ушли. Цеплялись друг за друга, надеясь оградить от худшего и умирая вместе.

Третта помнила их глаза, сочащиеся дымом, чьи взгляды могли бы обвинить в случившемся.

Но Алое Облако не оставила ей возможности взглянуть в них, увидеть немой укор и устыдиться.

Революция подвела этих людей. А Третта подвела Революцию. Она подвела всех. Она клялась их защищать – торговцев, солдат, семьи, – но не сумела сделать ни одного бессильного выстрела.

Затем последовали новые битвы. Новые погромы. И снова Алое Облако, убийца, чудовище, Дарование. Третта никогда не успевала оказаться рядом, чтобы сразиться и умереть со своими товарищами. Алое Облако всегда приходила, словно кошмарный сон, и столь же внезапно исчезала, оставляя после себя лишь пепел и горелую плоть.

Эта мысль не наполнила Третту яростью. Она казалась ей такой… неуместной, несущественной. Третта думала об Алом Облаке, и, как в первый раз, ее тело сотрясалось не от гнева, но от рыданий, которые она сдерживала, от попыток заглушить воспоминания.

В одном она всегда преуспевала.

– Не стану.

Третта повернулась к Сэл, пряча от пленницы влагу в глазах.

– Я ничего не отрицаю, – произнесла Сэл. – Я давным-давно не сражаюсь за Империум, но когда-то хорошо знала Дарований и представляю, на что они способны. Империум осознал, кого пригрел на груди, лишь когда Враки ушел в скитальцы. – Она вздохнула, опустила взгляд на кандалы. – А толку-то, впрочем? Не бойся тех, кто рыскает вокруг дома. Они могут лишь убить. Бойся тех, кто внутри, – они могут ранить.

– И вот так, – прошептала Третта, – себя чувствовал Кэврик, когда ты его предала?

Сэл подняла взгляд. Вновь растянула губы в ленивой усмешке, блеснувшей среди упавших на лицо теней. Третта ее ненавидела и еще больше ненавидела то, что взгляд на нее помогал прогнать воспоминания.

– Как раз к этому переходила, – заметила Сэл, потянувшись к стакану с водой. – Если ты закончила меня перебивать, то…

Резко вскинув руку, Третта схватила Сэл за скованное запястье. И едва заметно – но крайне злорадно – улыбнулась, когда та в смятении охнула. Третта решительно взяла стакан свободной ладонью, второй подняла запястья Сэл выше. Скользнула взглядом по татуировкам – летящим птицам, грозовым тучам, изгибам драконов, которые оплетали ее руки до самой шеи.

Они вились узором, понятным лишь своей владелице, однако даже под ними Третта видела шрамы. Узловатые, бледные, они пробивались сквозь белые и синие тона, которые благородно пытались их скрыть.

– Империум, полагаю, не позволил бы тебе подобного, – задумчиво проговорила Третта. Ее взгляд спустился к животу, не прикрытому безвкусным одеянием. – И судя по всему, ты ушла в скитальцы потому, что сочла их мундиры чересчур сдержанными?

– Я ушла в скитальцы по тем же причинам, что и остальные, – ответила Сэл. – Предпочла проливать кровь за собственное имя, а не чужое. – Она скорчила удивленную гримасу. – Или… это ты так флиртуешь? По тебе сложно сказать.

Третта фыркнула и швырнула пленницу обратно на стул.

– Я только хочу знать, что писать в отчете о твоей казни. За причудами скитальцев не поспеешь. Нелепые костюмы, диковинные татуировки и эта странная фраза, которую вы все время повторяете… как там? Эрес… арис…

Сэл подняла руку, словно оскорбленная самой попыткой Третты произнести ее.

– Эрес ва атали. Прекрасная фраза, не нужно над ней безжалостно издеваться, спасибо.

– Что она означает?

– Она означает… – Сэл умолкла, мягко улыбнулась. – Раньше я летала.

– Очередная глупая строка из оперы?

– Вроде того. – Пленница подняла взгляд на Третту. – Правда, произнесли ее лишь раз, после великой трагедии.

Третте стало стыдно; мягкая улыбка Сэл застала ее врасплох. И устыдилась сильнее, услышав, как ее собственный голос тоже зазвучал тише.

– Какой трагедии?

И тут мягкость Сэл вдруг сменилась явным желанием получить по лицу.

– То есть ты все-таки пытаешься флиртовать. Что ж, губернатор, военные – немного не мое, но если ты уложишь волосы…

Третта вскинула руку.

– Можешь продолжить в том же духе или рассказать, что случилось с Кэвриком. – Она сощурилась. – Правда, только один вариант не предполагает перелома обеих рук.

19

Шрам

Мне доводилось ездить в Железном Вепре дважды; один раз я пыталась его угнать, второй – взорвать. Занятие, знаешь ли, пренеприятное. Штуковина-то создана, чтобы вспахивать дикие пустоши Шрама, так что в ней сильно трясет. Сиденья жесткие, ничем не обитые. Воздух внутри затхлый. Двигатель так шумит, что собственных мыслей не слышно.

И, позволь заметить, поездочку ни капли не улучшает необходимость все время держать у чьего-нибудь затылка револьвер.

Я лишь изредка поглядывала на Кэврика, который сидел впереди и смотрел то в передние стекла, то в перископ. Я перестала пристально за ним следить уже спустя полчаса пути. Так что я просто наблюдала сквозь щелки, которые именовались окошками, как бесконечные просторы сухой степи постепенно превращались в зеленые луга.

Значит, река Йенталь уже рядом. А там я найду людей, что продали Враки обелиск, который помог ему собрать достаточно силы, чтобы сотворить тот ад в Старковой Блажи. Я не знала, куда он двинулся, призвав Скрата, и другой зацепки у меня не было.

Я попыталась, само собой, объяснить это Кэврику, однако он упрямо твердил, мол, я его похитила, угрожая револьвером, и бла-бла.

Думаю, разумнее было все-таки за ним следить, но разум полезнее тем, кто не владеет оружием, способным взорвать человеку голову силой чистого звука. Какофония, лежащий у меня на коленях, подскажет, если что пойдет не так.

Я-то вряд ли смогла бы понять, что идет не так. Или что в принципе происходит, если уж на то пошло. Я вообще, ясен хер, не представляла, как эта штуковина работает.

Колеса и оболочка машины созданы из простого железа, выкованного честным трудом, но двигатель – бьющееся сердце, приводящее ее в движение, – это Реликвия. Над железной панелью управления зависла сфера из сплетенного камня, пульсирующая светом, стонущая. Я даже не понимала, как Кэврик заставлял ее шевелиться с помощью сложной системы рукояток, рычагов и тихой ругани; куда там выяснять, не пытается ли он меня обмануть.

Я была вдвойне под впечатлением.

Во-первых, потому что он в принципе заставил эту штуку двигаться. И во-вторых, потому что он ей управлял, пока Лиетт исключительно любознательным попугайчиком выглядывала у него из-за плеча.

– Потрясающе. – Недавняя неприязнь сменилась ее бесконечной пытливостью. Лиетт напрочь позабыла, как жаждала смерти Кэврика, и теперь нависала над ним, наклоняясь поближе, и возбужденно разглядывала двигатель-Реликвию. – Мне еще ни разу в жизни, ни разу за все свои годы, не доводилось видеть подобные устройства вблизи.

Я закатила глаза. Могла бы заметить, что ей только двадцать восемь, но она все равно очень любит броские фразочки в духе «за все свои годы» и подобное дерьмо. Ну, нравится ей думать, что так она кажется умнее.

– До меня, разумеется, доходили слухи, и я получала сведения от ваших отступников путем подкупа, шантажа и, было даже дело, с помощью банки пауков, но все же. – Лиетт поправила очки; ей не хватало глаз, чтобы все разглядеть. – Революционеры оберегают эти сведения тщательней, чем своих детей. Они всегда забирают эти устройства с поля боя прежде, чем мы успеваем даже приблизиться. Возможно, я стала первым в истории Вольнотворцом, сумевшим увидеть их в действии вблизи.

Не пойми меня неправильно, мне стоило, наверное, напомнить ей, что мы тут вообще-то молодого человека вовсю похищаем.

Просто она выглядела такой… счастливой.

Кэврик, к его бесконечной чести, не жаловался. Даже на меня не оглядывался. Надо полагать, все эти мудреные рукояти и рычаги, которые управляли Вепрем, требовали пристального внимания. Или он думал, что я за это его пристрелю.

– Можешь не тыкать в меня этой штукой, – пробормотал он со своего места. – Выстрелишь тут, убьешь нас обоих.

Или ему было невыносимо вспоминать, что однажды он смотрел на меня и не видел во мне убийцы.

Выбирай любую, все причины хороши.

– Есть, конечно, такая вероятность, – отозвалась я, лениво покачивая Какофонию в руках. – Но так ты, по крайней мере, сможешь рассказать своим штабным, что тебя вынудили угнать эту штуку и ты вовсе не предал этот ваш революционный пиф-паф.

– Революционный Устав, – выплюнул он вместе с ругательством, к которому я даже не стала прислушиваться. Революционеры все равно годных не знают.

Нельзя сказать, что я особенно гордилась тем, что делала, но я женщина расчетливая. Обычная птица – вроде Конгениальности – преодолеет сорок миль в день, если ты не хочешь ее убить или выбесить настолько, что она убьет тебя. Железный Вепрь унесет целый батальон революционеров и за считаные часы преодолеет расстояние вчетверо больше. А мне нужно было добраться еще дальше.

Увиденное в Старковой Блажи разъедало меня изнутри. Лица, искаженные смертельным ужасом, рты, раскрытые в мольбах, которые так и не удалось произнести. Кучка тупой деревенщины, что поселилась в богами забытом месте и совсем не подозревала о существовании Враки, не говоря уже о том, что однажды он явится по их души, сгонит их на площадь, как стадо, заберет их детей, наполнит их последние мгновения непостижимой агонией – и все ради того, чтобы призвать нечто, чьего имени они даже не знали.

Именно так поступают люди вроде Враки. Им плевать.

А вроде Джинду… им не все равно. Но поступают они так же.

Такие, как Джинду, хуже.

Я вдруг поняла: наверное, он достал средоточие. Жестокие люди, подобно Враки, не поступаются желаниями, чтобы получить необходимое. У таких, как Враки, есть жажда. У таких, как Джинду, есть премудрости.

Как и у меня.

Правда, мои включали в себя размазывание его по стене кровавым месивом вместе со всеми премудростями и прочим, и прочим.

Как только я его найду. И остальных.

Существует не так много способов связаться с Пеплоустами. Как и все искусные преступники, они обычно сами тебя находили. Однако кое-какие лазейки все-таки есть. Крайне немного. И, чтобы ими воспользоваться, нужно попасть в строго определенное место, причем очень быстро.

Уверена, что попытайся я объяснить все это Кэврику, он бы понял меня. Ну, по меньшей мере не стал бы зыркать на меня через плечо с такой ненавистью.

– Думаю, что догадалась. – Лиетт, не обращая внимания ни на нашу беседу, ни на мой мрачный вид, указала на Реликвию. – Она питает внутренности машины, это ясно, и она с ними говорит, верно? Звук, который она издает, он словно… – Лиетт сощурилась, слушая стоны двигателя. – Он похож на… речь.

– Реликвии – это великие уравнители, – отозвался Кэврик, явно обработанный тоннами пропаганды. – Их обнаружил Великий Генерал и передал простому люду, чтобы противостоять извращенности магов. Его волей они действуют, и его волей они даруют нам победу. – Он широко распахнул глаза, завидев, как Лиетт потянулась к двигателю. – И они не для… эй! Эй!!!

Как только ее пальцы задели поверхность, Реликвия издала вой, полный боли. Машину тряхнуло. Лиетт вскрикнула, повалившись на спину, – и упала мне в руки. Я свирепо уставилась на Кэврика, который пытался совладать со своим железным чудовищем.

– Следи за дорогой, будь так добр. – Я поставила Лиетт обратно на ноги.

– Ага, – буркнул Кэврик. – Я же совсем не хочу случайно врезаться во все это сраное ни хера вокруг, правда? – Он фыркнул и устремил хмурый взгляд в окно. – Мы направляемся в какую-то глушь. Если хочешь меня убить, могла бы прикончить еще в Старковой Блажи.

– Если бы я хотела тебя убить, давно избавила бы себя от всего этого нытья.

– Я не ною, – огрызнулся Кэврик.

– Ладно-ладно. Ты храбро мне противостоишь. Когда буду излагать сию историю, обязательно всем поведаю, как неистово ты сопротивлялся мне на каждом шагу. – Теперь фыркнула я. – Но изображать тебя буду девчачьим голосом.

– Что? Почему де… – Он осекся, помотал головой, не успевая за моей мыслью. – Да ну на хер. Куда ты вообще хочешь попасть?

– Говорила же. Река Йенталь. Пара сотен миль на восток. Как увидишь, сразу поймешь – там до хера воды. – Я выглянула в смотровое окошко; солнце клонилось к горизонту. – Давай только жми, лады?

– Жать что?

– Ну… ту штуку, которая приводит эту штуку в движение. Оно ведь так работает, да?

– Только что сказала – это речь! – Лиетт невозмутимо вернулась к Кэврику, бросив на меня суровый взгляд. – Никогда меня не слушаешь.

– Слушаю, когда ты не несешь безумную срань, – парировала я, осуждающе ткнув пальцем. – А если это происходит редко, вина в этом только твоя.

– Ты носишь невежество аки корону за пиром из тупоголовой феерии лжи, – отбрила Лиетт – и мне однозначно стоило оскорбиться, даже если я не совсем поняла, в чем меня только что обвинили. – Потрудись ты слушать меня почаще, твоя жизнь неизмеримо бы улучшилась.

– А почему это мы никогда не говорим о том, о чем хочу я?!

– Об оружии, сиськах и виски мы уже обсудили все, что только возможно.

Я фыркнула, выдавая свое недовольство сильнее, чем мне того хотелось.

– Мне и другие вещи нравятся.

– Да это севериум! – вдруг заорал взбешенный Кэврик. – В Железном Вепре – севериум, как и в снарядах для наших штык-ружей. – Он ткнул на Реликвию. – Она определяет, сколько его нужно сжечь, а ей, в свою очередь, указывает вот эта ручка, которая поворачивается, куда мне надо, этим рычагом, а теперь, когда мы все выяснили, можно, пожалуйста, замолчать или пристрелите меня уже наконец.

Я уставилась ему в затылок.

– А у тебя, Кэврик, девушка есть?

Он бросил на меня недоуменный взгляд.

– Что? Нет.

– Кто бы мог подумать. – Я вздохнула. – Слушай, честное слово, доставишь меня куда мне надо – и двигай на этом куске дерьма куда хочешь. Катись обратно в Нижеград, пиши доклады, рассказывай, что тебя заставила это сделать большая страшная дама-скиталец, плевать. Тела твоих товарищей лежат в таверне Старковой Блажи; падальщики их не достанут. Доберемся до Йентали, и мы в расчете. – Я подняла руку. – Обещаю.

– И скольким ты такое уже обещала? – поинтересовался он.

Этого вопроса я не ожидала. Как и того, что взгляну на Лиетт. И того, что она задержит на мне взгляд – и отвернется.

– Двоим.

– И сколько раз сдержала обещание?

Я поскребла шрам на лице.

– Один.

– Ага. Ну да, – проворчал Кэврик и, помолчав, глубоко вздохнул. – Тогда у меня еще вопрос. – Он бросил взгляд поверх моей головы. – Зачем ты взяла с собой эту хреновину?

Я подняла голову. Конгениальность хмуро уставилась на меня снизу вверх желтыми глазищами. Раздраженно гукнула. Пришлось малость поуговаривать, малость поругаться и сильно угрожать, но как только мы наконец загнали ее в Вепря, она неплохо обустроилась. По крайней мере, ее всего раз гневно стошнило, что для нее неплохо.

– Ну, не могла же я ее бросить. Лучшей компании у меня годами не было.

Лиетт выразительно кашлянула. Я вздохнула, потерла лоб.

– Эхе-хе. – Кэврик дернул рычаг. Механизмы взревели. – А у тебя, Сэл, есть парень?

– Не-а.

– Кто бы мог подумать, – пробормотал он.

Вепрь с грохотом несся вперед.

20

Шрам

Сплю я плохо.

Еще одно следствие жизни в Шраме, думаю, наряду со застарелыми ранами, истрепанными нервами и многочисленными ночами, когда я просыпалась с ножом у горла. Выпивка помогает. Кто-нибудь рядом – тоже. В общем, обычно не удается перехватить больше пары часов.

Но когда удается…

Мне снится алое небо.

Оно мне знакомо. Я видела его сотни раз в сотне снов. Карминовое, с прожилками черного дыма, как всегда – бесконечное.

И точно такое же море огня внизу.

Его рыжие волны плескались, ревниво тянулись к небу, что разверзлось слишком высоко. А среди буйства пламени бежали, кричали, рыдали человеческие фигурки, похожие на черные тени среди яркого света, исчезали в огненном вихре. Город и все его дома, лавки, укрепления обращались в пепел.

И это я тоже видела прежде.

Сказала бы, что это ад. Вот только, глядя на людей, я не чувствовала ни боли, ни страха, ни печали. Я была слишком высоко, на шпиле, что нетронутым возвышался над городом. Оттуда они казались лишь струйками дыма, порожденными пламенем, исчезающими на ветру. И пусть их рты были распахнуты в ужасе, в мучении, я не слышала ни звука. Никогда не слышала.

Вот что случается всякий раз, как я закрываю глаза. Алое небо. Огонь. Люди и крики, которых я не слышу.

«Сожалеешь?»

И он.

Джинду сидел рядом, тонкий, как окровавленный клинок, что лежал на его коленях. Лениво болтал ногами, свесив их с края зубчатой стены. Смотрел на зарево почти со скукой.

Я покачала головой.

«Нет».

«Врушка», – коротко отбрил он.

В то время он мог распознать. Тогда я еще не умела так хорошо лгать. Не было необходимости.

«Наверное, просто запуталась. – сказала я, снова глядя на крошечные черные фигурки. – Там же не только солдаты. Они даже не стали сражаться. Они не заслужили такого наказания Императрицы».

«Здесь неважно, кто что заслужил. – Джинду указал на фигурки, тянущие руки к небу. – Они – ноли. Какие бы важные титулы им ни раздавала их Революция, они рождены нолями. Мы – нет. Госпожа Негоциант даровала нам силы. Разве мы их заслужили?»

«Она даровала их не просто так», – прошептала я.

«И зачем же? – поинтересовался он. – Мы заплатили ей Меной. Мы принесли клятвы. Мы отказались от человечности, свободы, от своих тел, дабы выстроить Империум, под властью которого они процветали. Разве они заслужили нашу защиту?»

«Мы обладаем силой, – ответила я. – Если не мы, то кто?»

«И после того, как мы годами жертвовали всем ради их блага, они зовут нас чудовищами. Угнетателями. Выродками. Они взялись за оружие и выступили против нас. Разве мы этого заслуживаем?»

Ответа у меня не было. Когда-то – был. Вероломные революционеры стремились свергнуть Империум, возведенный на жертвах магов, а их Великий Генерал хотел разрушить все, ради чего мы боролись, ради чего истекали кровью. Императрица называла их беспощадными, кровожадными, неблагодарными. Императрица говорила, что их нужно остановить. Так говорил и Джинду. И Враки. Все они говорили.

И я. Когда-то все это имело смысл.

Многое имело смысл до того, как я увидела горящий город.

«Они не сражались», – прошептала я.

«Неправда, – возразил Джинду. – Может, в их руках и не было оружия, но они плевали на нашу жертву, они смеялись над нашей защитой, они нас отвергли».

«Они сгорают…»

«Как сожгут нас и все то, за что мы проливали кровь, дотла, если их не остановить».

Я сглотнула горячий воздух и дым. Легкие жгло. По лбу лился пот, стекая на мой алый мундир. И за ревом пламени, за треском пылающей древесины я различила звук.

«Они кричат».

«Сэл…»

Его ладонь легла на мое запястье. Его пальцы пронзили мою кожу. И я увидела вместо них клинки, увидела свою кровь, сочащуюся меж его суставов. Я подняла взгляд к его лицу и увидела, как на его губах пузырится алая кровь.

«У нас не было выбора».

Я закричала.

И прыгнула.

Я помнила, как все случилось. Я оттолкнулась от стены, широко раскинув руки, к вздымающимся клубам дыма. Закрыла глаза, ожидая, что небо примет меня и унесет прочь.

Вот только не в этот раз.

В этот раз я полетела вниз.

Снова закричала. Ударилась о почерневшую землю, окруженная кольцом огня. И появились они.

Женщины. Дети. Мужчины. Старые. Молодые. Хромающие. Бегущие. Рыдающие. И кричащие. Все до единого.

Искалеченные, обугленные, они выходили из пламени, еле волоча ноги, в одежде, присохшей к пузырящейся коже. С выжженными глазами, со сгоревшими лицами. На почерневших телах не осталось ни капли цвета, кроме адского свечения, сочившегося из их ртов, когда размыкались губы.

Когда крики заполняли все вокруг.

Когда черные руки тянулись ко мне.

И утаскивали меня в огонь.

Я проснулась.

Такое случается, когда ты падаешь с постели. Я кое-как вскочила, опираясь об пол, и сквозь туман перед глазами и встревоженные вопли птицы потянулась за револьвером. Застаревший порыв. Как я говорила, сплю я плохо.

Нащупала, обхватила пальцами рукоять, слишком теплую для металла. Подняла Какофонию, взвела курок и направила дуло в сторону, как я думала, Кэврика, уверенная, что он отбросил свою бесхребетность и приготовился меня убить.

Дыхание замедлилось. Зрение прояснилось. Рядом, на полу, застонала Лиетт. Клекот Конгениальности стих. И, как только я смогла увидеть, куда целюсь, я поняла, что Кэврик смотрит вовсе не на меня. И что мы больше не двигаемся.

Он сдвинул рычаг вперед. Механизмы взревели. Я слышала, как колеса перемалывают землю. Однако Вепрь не шелохнулся ни на дюйм. Кэврик выругался под нос и попытался снова – с тем же результатом.

– Что случилось? – спросила Лиетт, поднимаясь.

– Мы остановились, – прорычал Кэврик в ответ.

– Это я вижу. Я не тупая.

– Тогда зачем спрашиваешь? – Он бросил на меня испепеляющий взгляд и снова вернулся к панели. – Должно быть, во что-то врезались.

– Вроде камня? – пробормотала я.

– Да, вроде камня. Или поваленного дерева. Или еще чего-нибудь достаточно большого и тяжелого, чтобы легко остановить глыбу железа весом в несколько тонн, которой управляет Реликвия.

Я фыркнула, цокнула языком.

– А знаешь, если тебя похитить, ты становишься очень раздражительным.

– Я не знаю, что там за дрянь. – Кэврик сердито вздохнул и встал. – Ни черта не видно. Мне придется выйти и…

Я опустила одну ладонь на его плечо и, нарочито медленно убрав Какофонию в кобуру, оставила вторую на рукояти. Одарила его самой милой улыбкой, на которую способна женщина, угрожавшая вышить ему мозги.

– Мне придется выйти и посмотреть, – с нажимом произнесла я. – А ты оставайся тут. – Я глянула на Лиетт. – И ты вместе с ним.

– Ты не знаешь, как работает машина, – возразила Лиетт. – Ты можешь…

– Вполне уверена, что весь смысл Реликвии как раз в том, что никто не знает, как она работает. Понадобишься – позову.

Я разжала хватку, открыла дверь. Внутрь ворвался холодный воздух.

– А что, если там беда? – спросил вдогонку Кэврик.

– Боже, и что? На этот случай у меня есть славный охерительно большой револьвер. – Я помедлила, оглянулась. – Кстати говоря… если это уловка и ты попытаешься свалить без меня…

– Ну да, ну да. – Не стану врать, меня маленько задело то, как он закатил глаза. – Ты меня пристрелишь.

– Это если повезет. А если нет, тебе придется одному иметь дело вот с ней.

Я указала подбородком. Кэврик проследил за моим взглядом и наткнулся на очень круглые и очень хмурые глаза Конгениальности. Та нахохлилась и гулко заскрипела. Искры непокорности, затеплившиеся было в глазах самого Кэврика, потухли окончательно. Старое доброе бешенство, впрочем, никуда не делось.

Но негодуй не негодуй… Я бесила кучу людей. Некоторые умели плеваться огнем. И если Кэврик не умел плюнуть чем похуже или выдать огонь из места поинтереснее, задумываться об этом не было нужды.

Я шагнула к двери. Вокруг моего запястья цепко сомкнулись пять крошечных пальчиков. И на меня снизу вверх пристально смотрела Лиетт.

– Будь осторожна.

– Я всегда осторожна.

Она выразительно окинула взглядом шрамы.

– Твое тело определенно усыпано свидетельствами обратного.

– Да. – Я отцепила ее пальцы. – Шрамы подтверждают, насколько я осторожна.

– Бессмыслица! – возразила было Лиетт.

Но я уже шагнула наружу.

Ночь встретила меня холодом и сыростью. Луна висела высоко, до полуночи оставались считаные часы. Я проспала дольше, чем думала. Противное ощущение. Как будто зря потратила время.

Грязные пустоши, окружавшие Старкову Блажь, остались позади. Чем ближе к Йентали, тем больше становилось зелени. Высохшая земля сменилась лугами, воздух напитался влагой.

Отсюда, мать его, загадка: во что мы могли тут врезаться? Кругом ни деревьев, ни валунов. И у машины, способной пропахать изрытое траншеями поле и проломить городские ворота, явно не должно быть проблем с такой мягкой почвой.

Вот поэтому я ненавижу машины. Революция их, разумеется, обожает, превозносит эти сраные двигатели и колеса, словно однажды те заменят птиц. Но птиц, по крайней мере, легко понять. Даешь пожрать – они шевелятся. Не шевелятся – даешь пинка. А как такое провернуть с двигателем?

Дашь ему пинка – он взорвется.

Я обошла вокруг Железного Вепря, размышляя, что могла упустить. Металлический бок блестел в лунном свете – без единой выбоины, вмятины или хотя бы царапины. Я поскребла голову и потянулась к револьверу. Признаюсь, на самом деле у меня не было причин думать, что стрельба способна исправить ситуацию, но раз уж я решала большинство своих проблем именно так, значит…

И тут я замерла. Разглядеть в темноте было сложно, но в переднее колесо что-то забилось. Может, просто грязь. Или мы умудрились переехать огромную птичью кучу. Иронично, если меня и в самом деле остановила куча дерьма.

Я опустилась на корточки, протянула руку. Как я и ожидала, пальцы ткнулись в нечто влажное, липкое. Поэтому обеспокоилась, лишь ощутив, насколько оно теплое. И тут же почувствовала, что меня тоже коснулись чьи-то пальцы.

Я с криком отдернула руку. Из колеса вывалилось что-то изломанное, мокрое, и шлепнулось передо мной, словно дохлая рыбина. Я отскочила, снова нащупывая револьвер, но сдержалась. Оно не двигалось.

Отрубленные руки редко двигаются.

Я сощурилась и наконец увидела его полностью. Ну, или мне показалось, что это именно «он». Раздробленная челюсть, переломанная рука, один глаз, уцелевший, распахнутый в ужасе, и второй, смятый в кашу в глазнице, перемолотое колесом тело. Так вот в чем дело.

Правил в духе «нашел мертвеца – развернись и уходи в противоположную сторону» не существует, это просто здравый смысл. Мы тут общаемся уже достаточно долго, так что не буду объяснять, почему я решила им пренебречь. И тебе не захочется знать, почему я пожалела, что подняла взгляд на поле, когда облака расступились.

Мертвецы.

Все, что я делаю, так или иначе приводит к мертвецам.

Двадцать? Тридцать? Ночью сложно сосчитать. Но если посильнее сощуриться, можно разглядеть несколько важных деталей. Тут изящный красный мундир, украшенный эмблемой с пламенем и кубком. Там плотный синий мундир с приколотой на отворот парой маленьких скрещенных сабель поверх шестерни. Черные рубцы в земле, следы магии. Свежие гильзы и разбросанные штык-ружья.

Имперцы.

Революционеры.

И херова туча птиц-падальщиков.

По всей видимости, они считали, что этот клочок земли почему-то стоит смертей. И с упоением принялись за дело, судя по количеству тел. Однако битва давно завершилась. Дым рассеялся. К трупам слетелись мелкие стервятники – и тут же убрались, когда за лакомыми кусками размашистыми неторопливыми шагами явились пустошники.

Когда впервые наблюдаешь такое зрелище, блюешь и дня три не смыкаешь глаз. Во второй раз – орешь и рыдаешь. В третий и дальше – лишь роняешь пару слов.

– Ох, бля.

Вроде того.

Поле после битвы представляется обычно величественным. Тела, которые беспорядочно разбросало мощными взрывами. Одинокую фигуру на холме, чьи холодные руки по-прежнему сжимают стяг, за который он сражался и в свой последний миг смог вонзить в землю. Хочется найти во всем этом хоть какой-то смысл.

Но так бывает лишь в операх.

А здесь я увидела просто-напросто несчастных ублюдков. Один умер, стискивая штук-ружье так, словно оно могло его защитить. Другой оставил кровавый след, пытаясь уползти. Третий, прямо передо мной, скончался с удивлением на лице – как будто так и не понял, зачем нужно было убивать.

Драма будет в опере. Здесь трупы просто падали куда попало. Без причины. Без смысла. Разменные монеты, которые когда-то были людьми, бездумно оброненные и забытые.

– Блядь!

Крик эхом разнесся по полю. Птицы помельче бросились врассыпную. Пустошники даже не вздрогнули. Я оглянулась, увидела привалившегося к двери Кэврика. Его глаза блестели в лунном свете, полные ужаса.

– Кажется, я велела тебе ждать.

Кэврик не слушал. Искренне верю, что в тот момент он утратил способность слышать. Он шагнул наружу на онемевших ногах и, пропустив ступеньку, шлепнулся на землю. Поднялся, прошел мимо меня, уставился на все это кровавое побоище.

– Бля… – прошептал он снова. – Блядь.

– Да, очень драматичное зрелище. – Я настороженно огляделась. – Давай потише, лады?

Не то чтобы я ждала тут засаду – да и птицы определенно не собирались отрываться от трапезы, – но, когда не знаешь, кто может греть уши, полезно помалкивать.

– Я просто… что за… как… – У Кэврика отвисла челюсть. Он попытался подобрать точное слово, чтобы описать весь шок, и нашел то, которое никогда не подводит. – Блядь…

– Типа того.

Не то чтобы я хотела показаться бесчувственной, однако… ну, ты помнишь, что было в Старковой Блажи. Это еще не самое чудовищное, что я сотворила только в тот день.

Кэврик, однако, пялился на мертвецов так, словно они вот-вот очнутся и расскажут ему, что стряслось, – с широко распахнутыми глазами, вновь отвисшей челюстью и пустыми, беспомощными руками.

– Любопытно, – произнесла Лиетт, шагнув наружу из Вепря, и поправила очки. – Места боевых действий остались далеко позади. За что они сражались?

– Ни за что! – рявкнул Кэврик. – Здесь ничего нет. Ничего на многие мили. Ни фортов, ни позиций, ни… ничего. Здесь не за что сражаться. – Он содрогнулся, нетвердо стоя на ногах. – Зачем они?..

– Понятия не имею. – Я зачесала волосы назад. – Мы близко к Йентали, так что это, вероятно, столкнулись два разведбатальона. Искали груз, а нашли друг друга, – пожала плечами я. – Или, например, просто друг другу не понравились. Кто знает?

Кэврик уставился на меня, потрясенный, словно мои слова были хуже направленного ему в лицо револьвера.

– Как ты можешь? – чуть ли не взвизгнул он.

– Только не говори, что впервые увидел мертвеца.

– Не говорю. Просто… еще никогда не видел ничего подобного. – Он окинул поле взглядом, сглотнул. – Не так.

Младший сержант командовал солдатами. Он должен был видеть подобное. Но, с другой стороны, Революция раздает чины, глядя не на опыт, а на верность Генералу.

Страшная, наверное, штука – взглянуть на то, за что ты сражаешься, за что убиваешь, без помощи блистающих опер, маршей и шпалер. Страшная штука – взглянуть и увидеть лишь кровь и тела.

Я помню свой первый раз.

Тогда я думала, что хуже уже не будет.

Но глядеть на Кэврика и знать, что однажды он тоже начнет видеть вместо людей лишь кровь и кости… было хуже.

По крайней мере, пока он не ломанулся обратно к Вепрю. Я потянулась к револьверу – если решит сбежать, я готова выстрелить. Правда, я была не готова увидеть, как он возвращается с канистрой в руках.

– Что это? – спросила я.

– Масло.

– Для колес Вепря? – поинтересовалась Лиетт.

– Для них, – ответил Кэврик.

Он отогнал пару птиц, возмущенно заоравших, и принялся лить густую жидкость на мертвеца, которым те лакомились. Через миг меня осенило. Еще через миг вспыхнула ярость.

– Ну уж нет, блядь, – прорычала я. – Мы должны добраться до Йентали к рассвету. На показуху нет времени.

– Это не показуха. – Кэврик перешел к следующему телу. – Это люди.

– Это трупы, – выплюнула я. – И если не хочешь к ним присоединиться, ты…

У меня была масса вариантов, как закончить эту угрозу. В конце концов, в Шраме я часто ими пользовалась. Но если тот, кому они адресованы, не слушает, эффект теряется. Кэврик просто-напросто переходил от тела к телу и поливал маслом и имперцев, и революционеров, – и не обращал никакого внимания на очень злую женщину, которая очень спешила и держала очень большой, мать его, револьвер.

– Пойдем, – пробормотала я. – Управлять будешь ты.

Лиетт бросила на меня недоуменный взгляд, словно я только что не отдала команду, а предложила ей разгадать загадку. Я зарычала и дернула в сторону Вепря подбородком.

– Я знаю, что ты уже сообразила, как эта дрянь работает. Наверное, еще в первую минуту. – Я оглянулась на Кэврика. – Если этот хочет остаться – пусть. У нас есть дело.

Лиетт хотела было что-то сказать, но лишь вздохнула. Вытащила из футляра лист, выдернула из волос перо и что-то нацарапала. Спустя мгновение на бумаге разгорелся маленький огонек, и Лиетт, следуя примеру Кэврика, наклонилась к ближайшему мертвецу.

– Что за херню ты творишь?! – чуть не заорала я.

Какофония в моей ладони похолодел, явно недовольный таким проявлением сентиментальности.

– Помогаю, – отозвалась Лиетт.

– Ох, да еб же вашу мать, это просто те-ла.

– Это люди. – Она оглянулась на меня через плечо. – Как и мы.

– У нас нет сраного времени! – Я схватила ее за руку. Выдавила слова сквозь сжатые зубы: – Ты что, блядь, не понимаешь? С каждой минутой они все дальше. Если затянем, они…

– …проживут на несколько мгновений дольше, – перебила Лиетт холодным, в отличие от огня в ее руках, тоном. – Ты же все равно их убьешь, верно?

Язвительные нотки в ее голосе заставили меня стиснуть зубы до скрежета.

– Они должны умереть.

– Разве? – тихо переспросила она. – Или это ты должна их убить?

Лиетт – не мастер слова. Она не смотрит оперы, говорит, что они бессмысленны и управляют мнением масс. Она не читает поэзию, ведь куда интереснее взяться за увесистый научный труд или пособие. Ее умения связаны с механизмами, чернилами, символами, не с языком.

Я понятия не имела, почему ее слова ударили меня под дых.

Я отпустила ее руку. Затянула палантин вокруг лица. И пошла прочь. Позади расцветали огни; Лиетт принялась за дело. Я шагала сквозь ночь и холод, пока грязь под ногами не сменилась камнями, а деревья не уступили место раскрошенным колоннам и разбитым стенам.

Такие руины время от времени можно встретить в далеких уголках. Мы не первые в Шраме, и лишь редкие Вольнотворцы задавались вопросом, кто же обитал тут до нас. Я вот, к примеру, искала отнюдь не исторического просвещения; просто темное место, чтобы спрятаться, пока не перестану слышать голос Лиетт, пока мои шрамы не перестанут ныть. Я даже не задумалась ни о развалившейся крыше, под которую ступила, ни о вздымающихся кругом заброшенных колоннах.

Пока не увидела мертвецов.

Они не были похожи на обычных. Из-за убитого пулей, клинком, чарами я не застыла бы как вкопанная. Но тела павших имперцев и революционеров выглядели странным образом… умиротворенно. Ни следов битвы, ни луж из крови. Люди как будто всего лишь устали и замерли.

Я подкралась к тому, что лежал лицом вниз, закинув руку за голову, словно прилег подремать. Наклонившись, перевернула его на спину в надежде увидеть причину смерти на лице.

Вот только лица у него не оказалось.

Вместо носа, глаз, рта и ушей – отшлифованная, совершенно пустая кожа. Я уронила мертвеца и шарахнулась в сторону, машинально хватаясь за оружие. Но, оглядевшись, я поняла, что он такой не один.

Гладкие обрубки вместо конечностей, ровная кожа вместо глаз, аккуратные дыры, через которые вытащили органы. Как будто кто-то собирал куски солдат, чтобы добавить их к своему телу.

Которое я обнаружила в центре этой жуткой картины.

Еще один труп, но уже не совсем человеческий. На первый взгляд его можно назвать очень крупной лысой собакой, и если на твоей стороне хоть капля удачи, больше глядеть на нее тебе не придется. Существо, чахлое, сморщенное, лежало на боку, раскинув четыре лапы. Задние – звериные, но передние заканчивались парой человеческих кистей. Одно ухо было длинным, острым, как у гончей, второе – округлым, человеческим. А морда…

Я уставилась на нее. Вернее, на перепуганное лицо того самого солдата, обокраденного чудовищем.

Есть лишь два способа повстречать гончую-нита. Как я – когда она истекла кровью из сотни ран и сдохла, – и как эти несчастные ублюдки.

Ученые зовут их гончими только потому, что понятия не имеют, как по-другому описать этих собирающих плоть уродов. Они жаждут плоти, но не для пропитания, как старые добрые честные звери. Ниты забирают части людей – кисти, ступни, сердца, лица – и приращивают на себя. Может, из-за голода. Или страха. Или что там еще может подвигнуть зверя на такое. Никто не даст ответа, потому что ниты, как и Скраты, приходят откуда-то извне, не из нашего мира.

Они приходят из темного и столь далекого места, что мало кто знает его название, и еще меньше людей знают, как их оттуда призвать. И один из таких – вверху моего списка.

Здесь был Враки. Бьюсь об заклад, за ним сюда пришли имперцы. Что, в свою очередь, привлекло и революционеров. А потом они все передрались за честь помереть от лап сраного урода, который распростерся передо мной.

Эти твари – родная стихия Враки. Империум это не одобрял, но Враки всегда славился умением призывать нитов. Они, должно быть, его прикрывали. Но чем он тогда занимался?

Ответ я нашла у разрушенной стены.

Слабо заметная подпалина и почерневшие символы, когда-то ярко сиявшие. Знаки привязки, сообразила я, работа чарографа, знающего, как укрепить портал. Здесь был Рикку Стук. Он и открыл портал. Знаки удержали его открытым, но куда он вел? И кто сквозь него прошел?

Ответ вполз в мысли, словно насекомое на холодных, суетливых ножках. Я вспомнила Старкову Блажь, кричащего мертвеца, его слова.

Исчезнувшие дети.

Враки увел их через портал, куда-то далеко. От осознания у меня заныли шрамы, глаза воспалились.

Мы слишком, блядь, долго провозились. Я слишком много времени потратила на Лиетт, на Кэврика, на ее сраные касания и его сраное нытье. Они ускользнули. Они забрали детей. Они забрали у меня все и…

В голове что-то зашептало. Что-то мягко согрело бедро. Какофония тихонько распалялся, призывая меня дышать глубже. Я послушно втянула студеный воздух, пропитанный кровью. Я отпустила эту мысль и взялась за рукоять револьвера.

Он вспыхнул, отгоняя холодные мысли, расчищая место для рассуждений.

Порталы – это магия, но у магии есть предел. Они не могли утащить столько людей далеко. Нит до сих пор не рассеялся, труп не утащило обратно в ту дыру, из которой его выдернули. Мы не так уж и отстаем. Враки все еще в пути.

И я знала, как выяснить, куда лежит его путь.

Я отпустила Какофонию, шепнула пар слов благодарности. Он заботился обо мне, когда никто другой не хотел. Мы заключили сделку, он и я. Какофония по-прежнему ее чтил.

Я пошла вниз по холму, прочь от мертвецов. Я была готова рассказать Лиетт и Кэврику о том, что нашла, показать им доказательства того, что мы не должны тратить здесь время. И оказалась не готова увидеть, что они стоят бок о бок и смотрят, как на поле горит дюжина костров.

Не знаю, почему не окликнула их. Или почему зашагала чуть медленнее и тише. Может, не хотела прервать момент, который столько для них значил. Или у меня до сих пор не затихла боль после той фразы Лиетт.

– Спасибо, – донесся сквозь темноту голос Кэврика. – За огонь. – Он потер затылок. – Глупо все-таки. Она права. Это всего лишь тела.

Лиетт не ответила. Не проронила ни слова, глядя вместе с ним на догорающих мертвецов. Следом долетел вздох Кэврика – такой тяжелый, что можно было сломаться под его весом.

– Я просто хотел, чтобы они обрели покой. Но, наверное, я опоздал. – Он потряс головой. – Бессмысленная смерть. Бессмысленная трата времени. Она права. Она была права в…

– Не была, – отрезала Лиетт коротко и холодно, как ножом. – И ты тоже. – Она показала на мертвецов ладонью. – Она увидела пустые трупы. Ты – людей, которых подвел.

– А что увидела ты? – спросил Кэврик.

Лиетт мгновение помедлила.

– Жилы. Кожу. Триста двадцать пар мышц. Двести шесть костей. Бесчисленное множество нервов, крови и всего остального, что составляет человека, живого или мертвого.

– Ты рассуждаешь так, словно они машины.

– Они и есть, – отозвалась Лиетт. – И плохо, что ты не понимаешь, на что способна машина. Никто из нас не знает, чем эти люди занимались при жизни, чье существование скрашивали, что помогали починить. Они просто… делали. Теперь мы сделали это. И помогли кое-что починить.

– Хм, – удивился Кэврик. – Не ожидал, что ты из тех, кто такое понимает.

– Я понимаю вещи, которые нуждаются в починке. Я понимаю сломанные вещи. – Лиетт закрыла глаза. – Я понимаю ее.

От этих слов у меня внутри скрутился холод. Сокровенная, приглушенная боль; сокровеннее шрамов.

Может, дело не в том, что Лиетт не понимает слов. Может, она понимает их слишком хорошо. Может, она видит, что какие бы легенды обо мне ни ходили, с какими бы угрозами и руганью меня ни поминали, какой бы вес ни имело мое имя – это всего лишь слова.

Слова, что лишь прячут меня. Еще одну сломанную вещь.

И, может, именно поэтому я ничего не сказала, глядя, как горят огни, как дым поднимается к небу, как чернеют тела.

21

Шрам

Не пойми меня неправильно, я – душа чуткая. И не в том смысле, в котором говорят, когда хотят впечатлить очередную милашку. Я вполне способна, как и любой другой, понять важность скорби.

Но еб же вашу мать через колено, у нас тут вообще-то строгий график.

Резонно, правда? Вот и я так подумала, излагая свои доводы Кэврику о том, почему нам нужно двигать дальше. Тот спорил, разумеется, ссылаясь на многочисленные причины – уважение к мертвым, размышления над увиденными ужасами и так далее, – которые я могла бы посчитать убедительными в иных обстоятельствах.

Но, впрочем, оружие было только у меня, так что…

Я сосредоточила все внимание на мече и тихонько его чистила под рев двигателей Вепря, которые несли эту железную махину по полям к нашей далекой цели. Конгениальность, свернувшись рядом, изредка издавала негромкий стрекот. Лиетт поблизости перелистывала найденное революционное техническое руководство, время от времени хмыкая над его содержанием. Вот и все наше общение – если можно его так назвать – с тех пор, как мы загрузились обратно в Вепря.

Неплохо.

Доброе вышло утро.

Но все изменилось, как только в моей голове зазвучал голос.

«Остановите экипаж и заглушите двигатели, будьте так любезны».

– Что это? – хрипло спросил Кэврик, испуганно озираясь.

Ответить я пока не могла. Мысли эти принадлежали не мне – и не ему, – и я не совсем понимала, откуда они исходили.

«Не хотелось бы все-таки вас убивать».

Но неплохая идея уже созревала.

– Кто это? – прошептал Кэврик. – Что происходит?

– Цыц. – Я убрала Джеффа в ножны, поднявшись на ноги, и огляделась. – Это просто телепатия.

– Просто?! – чуть не заорал младший сержант.

– Сохраняй спокойствие, – предостерегла его Лиетт. – Ее сила ограничена, если не думать слишком громко.

– Что это вообще означает?!

«А-а, отлично, я имею дело с тем, кто разбирается в искусствах, – голос в моей голове был исключительно лиричным, подчеркнуто витиеватым. – С кем имею честь?..»

– Это… – Кэврик, наконец уловив суть, силился поймать нужный тон для беседы с неизвестным у себя в голове. – Это Кэврик Гордый, младший сержант Славной…

– Джентльмен всегда представляется первым, – бесцеремонно перебила его я. – Или мы имеем дело отнюдь не с офицером Империума?

«А-а, куда же подевались мои манеры. – Смех отдался в голове эхом – беспечный, наигранный, подтверждающий, что общаюсь я с мудаком. – Вам выпала честь беседовать с имперским судьей, Картрином йан-Акальпосом.

– Что в такой глуши делает судья?

«Мой кавалерийский отряд был выслан по просьбе Ее Имперского Величества, Императрицы Атуры Четырнадцатой, в связи со стычкой с отбросами-нолями. Нижайше прошу прощения, что ожидаю от вас худшего, однако революционная механическая гнусность, что бежит с поля боя, вызывает у меня некоторое беспокойство».

– Мы ничего не делали! – возмутился Кэврик в пустоту. – Мы просто увидели! Мы… мы… – Он поморщился и глянул на меня. – А как мне э-э… Нужно как бы представить, и он все увидит или что?

– Да нет же, кретин! – рявкнула я.

«О, браво, мэм. Однако стоило сказать ему чуть ранее. Я уже увидел произошедшее в его сознании. Ну и ну, что за ужас. – Судья хмыкнул у меня под черепушкой. – Как бы нам разрешить ситуацию культурно? Вы, быть может, остановитесь и позволите нам цивилизованным образом выяснить, что вы знаете?»

– У нас плотный график, – отозвалась я, – так что если вы не против съебать из наших мыслей прямо сейчас и…

«Что вы, не стоит грубости. Совсем не хотелось бы бросать на вас моих птиц».

– Кавалерия, говоришь? – переспросила я. – Да ни одна птица на свете эту штуку не обгонит. – Я постучала костяшками пальцев по металлической стене Вепря. – И ты это прекрасно знаешь. Зачем иначе призывать нас остановиться, когда можно догнать, я права? – Я выглянула в окно-щелку. – А, Картрин?

«О, разумно. У меня и в самом деле есть свои секреты. Просто не хочу тратить их там, где все можно решить цивилизованной беседой. Что ж, будьте любезны дать нам ответ. Сдадитесь мирно?»

Какой бы впечатляющей ни казалась способность читать мысли, ее не причисляют к высоким искусствам. Если от души окунуться в комок тревог, страхов и ненависти, которые составляют разум человека, можно потом несколько дней прорыдать в ведерко. Поэтому по-настоящему она полезна лишь в одном – передавать и считывать поверхностные мысли, которые мгновенно и невольно всплывают у человека.

Как та, например, что всплыла у меня, когда я мгновенно и невольно представила Картрина (ну, или каким он мне увиделся) хватающим полный до краев ночной горшок, подносящим его к губам и…

«Ах ты дрянь, – донесся до меня гневный отголосок его мыслей. – И с какой же мразью я беседую?»

– Ни с какой, – ответила я. – Я просто путница.

«В самом деле? А твой друг думает иначе. Загляну-ка к нему мысли, увижу…»

Последовала долгая пауза.

«Императрица милостивая. Ты же…»

Я вздохнула. Скрываться и дальше стало бесполезно, спасибо шальным мыслям Кэврика.

– Сэл Какофония. Ага.

И еще одна пауза, чуть дольше.

«Скиталец?»

Картрин этого не увидел, но я не сдержала ухмылки.

– Что, слыхал обо мне, м-м? Лестные слова?

Опять пауза, еще дольше.

А потом я получила ответ.

Донесся далекий свист рассекаемого воздуха, слабый треск молнии и шепоток полета. И мгновение спустя стало охереть как громко.

Кэврик вскрикнул. Конгениальность вскинулась на ноги, вереща. Лиетт ухватилась за скамейку, чтобы не упасть. Двигатели взревели, застонал металл. В бок Вепря что-то врезалось, и он запрыгал, содрогаясь на ходу. В броне прорезалась здоровенная трещина, и по ней заплясали голубые дуги.

Я выглянула в дыру и увидела скользящую по земле тень. К Вепрю приблизились очертания худощавого тела и размах огромных крыльев, потом отстали. Снова донесся треск.

– Всем, блядь, вниз! – заорала я.

Скорее, правда, для себя, чем для них. Больше никто, ни люди, ни птицы, не поняли, что происходит, когда с чистого неба сорвалась молния и опять ударила по Вепрю.

Металл и огонь гневно взревели, зашипел пар. Под брюхом Вепря что-то с лязгом сорвалось, и мы начали терять скорость.

– Что это было?! – вопросил Кэврик.

– Грозострел, – буркнула Лиетт, поправляя очки.

– Что?..

– Арбалет, который стреляет грозой, что тут неясного?! – прорычала я.

– Грозой нельзя стрелять! – возмутился Кэврик.

– Не я, блядь, название выбирала! – рявкнула я в ответ.

– Что бы там ни было, эта штука зацепила двигатель, – продолжил Кэврик, бешено дергая рычаги. – Я удержу нас на ходу, но недолго.

– Подозреваю, в этом все дело, – заметила Лиетт, уставившись на дыру в каркасе машины.

– Да ла-а-адно?

Я снова выглянула из этой дыры. Заметила вдалеке силуэты, которые мчались к нам на мощных, пернатых лапах. Резко бросились в глаза клювы и перья, окрашенные имперским пурпуром. А когда они приблизились настолько, что можно было разглядеть оружие, я увидела на их нагрудниках гербы кавалерии.

– Всадники, – пробормотала я и бросилась к двери. – Починить сможете? Хоть кто?

– Я могу или чинить, или управлять, но не одновременно, – отозвался Кэврик.

– Природа двигателя-Реликвии остается для всех загадкой, – проговорила Лиетт. – Сомневаюсь, что даже их мастера понимают, как оный в сущности работает. Тем не менее механика, которую он питает, примитивна, легко поддается починке и…

– Да или нет, – прорычала я.

Лиетт сощурилась, выдернула из волос перо.

– Разумеется, блядь, смогу.

– Великолепно. Все за дело. А я позабочусь об остальном.

– Что? – На ее лице мелькнула тревога. – О каком «остальном»? Что ты задумала?

Я распахнула дверь, и все заглушил рев ветра. Вытащила Какофонию, расслышала его медный смех, раскрыла барабан и вложила три патрона. Оглянулась через плечо на Кэврика.

– Будь у меня план, дружище, я бы подобной херни не творила.

Я пронзительно свистнула. Конгениальность тут же ринулась к двери. С любопытством глянула на стонущую под колесами Вепря землю. И, пригнувшись, выпрыгнула.

А я следом.

Когда я приземлилась в седло и схватила поводья, птица даже не оступилась. После стольких часов в шумной железной коробке у нее наверняка зудели ноги. И пусть я не совсем понимала, какие чувства Конгениальность вложила в клекот, мне нравилось думать, что она готова к битве и жаждет крови.

Все это, ей-богу, ждало ее впереди.

Вепрь вырвался вперед, и я увидела их. Безупречные перья цвета слоновой кости с пурпурными кончиками. Стройные ноги, бегущие совершенно синхронно. Длинные клювы, устремленные вперед, словно копья. Всадники, в сверкающей броне и украшенных гребнями шлемах, умело держащиеся в седлах на аллюре, вскинутый над головами в предвкушении триумфа частокол оружия с пламенеющими эмблемами.

Имперская кавалерия. Не найти красивее людей, от чьей руки можно погибнуть с честью. Однако, что бы кто ни подумал, глядя на их сияющие доспехи и грациозных боевых птиц, каждый мужчина и каждая женщина в строю обучены убивать и снабжены магическим арсеналом, а каждая птица – бесстрашный боец с острыми, как лезвия, когтями и клювом.

Все бы обошлось, если бы мы ночь провели в пути. Но кое-кому надо было взять и посочувствовать мертвецам.

Вскинув Какофонию, я натянула поводья и направила Конгениальность в сторону кавалеристов. Они тут же меня заметили – и плавно, без сучка и задоринки, сменили строй на боевой. Арбалетчики перешли в тыл, вперед выдвинулись шесть птиц, чьи всадники держали древковое оружие цвета меди. Предводитель гаркнул, и наконечники в ответ вспыхнули пламенем.

Огнеглефы. Заебись.

Я направила Какофонию. Отряд заложил вираж, понукая птиц. Я сощурилась, прицелилась чуть ниже и спустила курок.

Изморозь ринулась вперед, ударила в землю. Две птицы успели ее перескочить. А потом…

– Твою мать!!!

Крик предводителя – вот все, что я расслышала, прежде чем застонал лед. Кристальные копья ринулись вверх, развернулись лепестками огромного синего цветка. Птицы заверещали. Те, кому повезло, полетели кувырком, поскользнувшись; кому не повезло – не успели пикнуть, как их хрупкие тела прошило ледяными шипами. Впрочем, пришлось отдать должное выжившим. Они почти не сбавили ход и, выбравшись из морозной западни, помчались дальше.

Их стало меньше. Но все еще слишком много.

Строй нарушился, выжившие рассредоточились, чтобы снова не попасть под такой удар. Я сунула Какофонию в кобуру и обнажила Джеффа. Наверняка сочтешь глупостью то, что я решила взяться за простую сталь перед битвой с магами. Однако они знали, как сражаться против магии – и как от нее увильнуть, так что в попытках их подстрелить я бы просто-напросто сливала патрон за патроном. И какие бы слухи у вас тут ни ходили, маги не рождаются неуязвимыми. Они из плоти и крови, прямо как я и ты…

Вот только у них есть арбалеты, стреляющие молниями.

Как тот, что оказался направлен на меня, когда я подняла голову.

Я увидела лицо всадницы, озаренное лазурным свечением оживающего болта. Он загудел; женщина взвела массивный блестящий арбалет, выстрелила. Мне хватило ума лишь инстинктивно пригнуться. Но я все равно ощутила, как кожу закололо электричеством, как боль впилась в тело крошечными потрескивающими коготками, когда болт прошел надо мной и, вонзившись в землю позади нас, взорвался сферой молний и искр.

Конгениальность пронзительно крикнула и попыталась вырвать у меня поводья. Как будто стоит бояться взрыва, перекрывшего солнечный свет и окутавшего мир жутким разрушительным голубоватым светом.

Дите здоровенное.

У вас есть претенциозное вооружение, способное сотрясать землю, но нет Праха. Кузнецы Катамы могут взять останки мага и выковать из них орудия столь страшной мощи, что они сравнятся с величайшей пушкой Революции. Грозострелы, стужемечи, огнеглефы – против таких штук самый обычный клинок, можно подумать, не полезнее игрушечного.

В руках любого другого – вполне.

Однако кавалерия перешла дорогу не любому другому, верно?

Я увидела, как всадница выдергивает из колчана следующий болт, и решила рискнуть. С силой дернула поводья Конгениальности, посылая ее прямо на кавалеристку. На лице всадницы мелькнула паника; она поняла, что я отнюдь не спасаюсь бегством. И она прозевала момент – болт прошел мимо, и я опять отделалась лишь покалыванием кожи. Конгениальность на полном ходу врезалась в имперскую птицу в тот миг, когда всадница снова взводила грозострел. Я свесилась в седле, всадила меч ей меж ребер и выдернула его в алом фонтане. Всадница кулем рухнула вниз, третий болт взмыл в небо.

Усмешка держалась у меня на губах, пока я не глянула вверх. Болт, вспыхнув, достиг крайней точки… и полетел вниз.

Собираясь ударить прямо на моем пути.

Я снова дернула поводья; нас обдало фонтаном искр и комьев земли. Конгениальность сдала назад, взвизгивая и отчаянно пятясь. Если ты исполинская птица-убийца, это выглядит не слишком грациозно и не помогает всаднику усидеть на месте.

Она выбросила меня из седла, и я приложилась о землю так, что вышибло весь дух. Сквозь мои попытки вдохнуть донесся гулкий стук когтей. По-прежнему ошалелая, я различила силуэты трех несущихся по равнине всадников. Не позволяя такой мелочи, как вероятное сотрясение мозга, мне помешать, я соскреблась на ноги и вскинула клинок.

Кавалеристы заложили вираж вправо и унеслись вслед черному дыму, что вился по небу. Возможно, они меня не заметили. Возможно, не посчитали угрозой. Я бы оскорбилась, если б не поняла, за чем они гонятся.

Вепрь.

Блядь.

Я сунула Джеффа в ножны, огляделась в поисках Конгениальности и обнаружила ее в двадцати футах. Птичья паника из-за удара молнии сменилась пылким желанием обнюхать свою жопу. В общем, по дороге будет предостаточно времени выдумать подходящее ругательство. Однако не успела я сделать и шага, как сзади раздался шепот пламени.

Я отскочила; там, где я только что стояла, прокатился язык пламени, оставляя позади выжженную землю и воющие огни. Среди рыжих пятен мелькнул всадник, его ухмылка в свете тлеющего наконечника глефы казалась тенью на лице.

– Блядь.

Да-да, знаю, я сказала, что хочу придумать другое ругательство, но оказалась малость занята – пыталась сбежать от смертоносной огненной стены. Я со всех ног бросилась к Конгениальности, всадник ринулся за мной, его огнеглефа плевала мне вслед алые смешки, земля изрыгала черный дым.

Конгениальность недовольно вскрякнула – я вскочила ей на спину и ударила пятками по бокам.

– Давай, сука, давай!

Негоже так обращаться к леди, конечно. Однако если ее не подстегнула настойчивость в моем голосе, с этой задачей определенно справился огонь. Как только пламя лизнуло ей пятки, Конгениальность сорвалась с места.

Я же пыталась найти среди дыма и гари глоток воздуха и подумать. Нужно оторваться от всадника, уйти подальше от пламени – чтобы получить возможность выстрелить. Я пришпорила Конгениальность, потянулась к Какофонии.

Но птица врага была мельче и проворнее. И, как выяснилось, дохера быстрее.

Я заметила краем глаза, как всадник подобрался ближе и поднял глефу. Увидела, как насмешливо блеснула под пеленой пламени ее ярко-алая зубастая кромка, готовая меня поглотить.

В таких безвыходных ситуациях может быть только две реакции: идиотизм или паника.

Угадай, что выбрала я.

Я дернула Конгениальность вправо и заставила ее врезаться в имперскую птицу. Потянулась, схватила огнеглефу чуть ниже наконечника и рванула вверх, отправляя струю пламени в небо. У имперца было преимущество в дальности и скорости – попытайся мы сбежать, меня бы уже поджарило. Единственный способ выжить – держаться как можно ближе.

За ревом огня не было слышно ни его, ни моего рычания. Мы перетягивали глефу: я уводила ее подальше от себя, имперец настаивал, что мне куда больше пойдет вид кучки пепла. Он был крупнее, сильнее, а я еле переводила дух. Цеплялась двумя руками, но моя хватка уже ослабевала, наконечник постепенно поворачивался ко мне.

Я зарычала громче, пиная Конгениальность пяткой, однако та все равно не могла бежать быстрее. Краем глаза увидела, как имперская птица поднырнула и ударила тонким как бритва клювом, рассекая грудь Конгениальности алой полосой.

Вот так уж точно негоже обращаться с леди.

Конгениальность обратила на птицу возмущенный желтый взор. И двинула клювом в ответ, широким и массивным, сомкнувшимся на шее птицы. Имперская была меньше, легче, маневренней. Моя – пустошник. Крупнее, сильнее и намного, ох намного злее.

Птица испуганно крикнула, Конгениальность мотнула головой. Хруст шеи было слышно даже сквозь рев пламени. Всадник завопил не хуже своей животины – глефа выскользнула из его рук, и он кубарем полетел на землю, прямиком под мощные когтистые лапы.

– Да чтоб тебя, девчонка. – Я проследила за покатившимся по полю окровавленным телом. – А ты не могла так пораньше?

Конгениальность не знала слов, кроме как «еда» и «там не срать», но все равно предупредительно гукнула. Я, пришпорив ее, предпочла эту тему оставить.

Впереди показался Вепрь. Он бешено вилял влево-вправо, стараясь не попасть под разряды электричества; оставшиеся всадники догоняли его, чтобы добить. Должна признать, навыки Кэврика меня впечатлили. Не знала, что громоздкая штуковина вроде Вепря способна так передвигаться. Имперцы, впрочем, тоже не догадывались. Их взгляды были устремлены лишь на цель – и не замечали женщину с внушительным пламенеющим оружием.

Я подняла глефу, пристроилась позади. Имперцы замедлили ход, чтобы прицелиться. Зря. Я направила на них наконечник, крепко стиснула древко. Огонь ринулся вперед потоком и тут же превратил первого всадника в орущую обугленную массу. Второй обернулся через плечо – и мгновенно получил языком пламени в лицо.

Я опять пришпорила птицу. Мы подобрались к двери Вепря, и я потянула за поводья. Конгениальность, умная девочка, запрыгнула внутрь, содрогнувшись от натуги. Я ухватилась за верхнюю перекладину, подтянула себя на крышу. Всадников дюжина, а я убила только четверых. Я вскарабкалась на ноги, готовая перестрелять их с высоты.

И увидела, как они отстают. Я ухмыльнулась. Возможно, они увидели татуировки, револьвер и поняли, кто я такая. Возможно, они осознали весь идиотизм своих попыток затевать драку с Сэл Какофонией.

По полю пролетела тень. Сверху донесся крик. Я подняла взгляд.

Или, что тоже возможно, они сообразили, что можно расслабиться, пока меня прикончит огромная сраная птица.

Такую не сразу заметишь – исполинские серые крылья на фоне исполинского серого неба. Я поняла, что это такое, только когда разглядела черные когти, ярко-красный клюв на здоровенной совиной физиономии, длиннющие брови, что трепетали за ней, словно стяги на ветру.

Грукай.

Среди гигантских птиц-убийц грукаи выделялись размерами, свирепостью и исключительно мерзостным нравом. Империум использовал их для внезапных атак – налететь, выхватить революционеров из строя, разорвать на клочки в небе, осыпая кишками их перепуганных товарищей.

Пожалуй, мне должно было польстить, что судья Картрин счел нужным бросить его в бой ради меня одной.

Как только закончу обделываться, сразу начну гордиться. Но когда Картрин обнажил длинный клинок и пришпорил птицу, у меня в голове осталась лишь одна мысль: вниз.

Я не услышала шелест крыльев. Только ощутила мощный поток ветра, холод тени и, что самое главное, острый всплеск боли, когда коготь чудовища прочертил на моей спине кровавую полосу.

С губ сорвался крик, тело сжалось. Но мне повезло, я легко отделалась. Помедли я еще хоть миг, коготь вошел бы глубже, и моя спина уже возносилась бы в небеса. Перетерпев боль и поднявшись на ноги, я увидела, как моя кровь разлетается в небесах из-под когтей грукая.

Грукай развернулся.

И ринулся снова ко мне.

В меня вперились совиные, немигающие глаза. Тварь увидела мою уловку, смекнула. Во второй раз не промахнется, и другой возможности выстрелить не будет.

Я вытащила Какофонию из кобуры; от боли и страха мои руки стали неуклюжими. Он похолодел в пальцах, призывая меня успокоиться. Я набрала в легкие воздуха, задержала дыхание. Подняла револьвер, ощутила, как он разгорается в ладони, нацелила его на мчащую с небес птицу.

Единственный выстрел.

Я спустила курок. Пуля со свистом унеслась вперед. Грукай метнулся в сторону, заранее готовый уклониться. В ужасе я поняла, что промахнулась, и сердце рухнуло в пятки.

А потом взорвалась Геенна.

Огонь расцвел в небе с победным треском. Алые когти ринулись во все стороны, хватая крылья твари пылающими пальцами. Грукай завизжал, закрутился, теряя горящие перья. Мое сердце подпрыгнуло обратно, ближе к ухмылке: Картрин вылетел из седла прямиком в столп дыма.

Он вертелся, как муха без одного крылышка, а его птица рухнула на землю, взметнув фонтан грязи. Единственное, о чем я жалела, – что издалека я не услышу его криков. Только рев двигателей, вопли птицы и…

Песнь Госпожи.

– Ну конечно, – вздохнула я.

Картрин вскинул руку. Из перчатки вырвался сонм черных щупалец, в мгновение ока вонзивших шипастые когти в крышу Вепря. Еще через миг они напряглись. И натянулись. Я повернулась. Картрин рассекал воздух и стремительно подбирался на своих щупальцах ближе. Его клинок застыл, поднятый высоко над головой.

И упал вниз.

Я выставила огнеглефу, и мои руки чуть не сломались под тяжестью удара. Меч, длинный и зазубренный, притворяющийся добропорядочным оружием, врезался в древко глефы и поверг меня на колени. Я выронила Какофонию и вцепилась в глефу обеими руками, пытаясь удержать клинок.

Картрин был сильнее, выше и определенно не походил на того, кто хлебал из ночного горшка в моем видении. Едва напрягая руки, которые имперский мундир оставлял открытыми, он теснил меня все дальше. В глазах под забралом шлема как будто мелькала скука.

– Признаюсь, скиталец, я впечатлен. – Да и по голосу было ясно, что Картрин не прилагал никаких усилий. – Я видел, как ты использовала могучую магию, как любой иной маг, и тем не менее не услышал песни. Не оружие ли твое постаралось? – Он надавил, заставляя меня прогнуться ниже. – Преступление, стоящее мгновенной, болезненной смерти, но пусть сие не омрачит твоих достижений.

– Какой ты любезный, мудила, – проворчала я в ответ, прекрасно понимая, что сложновато звучать угрожающе, когда стоишь на одном колене и явно напрягаешь все силы.

Мой взгляд метнулся к краю крыши Вепря. Какофония опасно перекатывался по металлу, угрожая свалиться. Я чуяла его жар даже на расстоянии – он беспокоился, что упадет, но гораздо, гораздо больше бесился, что я его выронила. Однако даже сквозь этот жар я вдруг ощутила внезапный холодок, пробежавший по коже.

Клинок Картрина обволокло голубым туманом, по металлу пополз лед, перекидываясь на древко глефы. Стужемеч… ну, конечно, блядь, у него должен оказаться стужемеч. Как будто совсем, блядь, недостаточно здоровенной птицы-убийцы или пучка до одури жутких щупалец. Вот нужен ему, блядь, еще и магический морозящий клинок.

Сраные маги.

– Считаю необходимым извиниться, – продолжил он, по-прежнему пугающе беззаботно. – Признаю, что наши сведения о тебе обескураживающе скудны в сравнении с более, скажем так, видными скитальцами вроде Скалы или Дервиша.

– Дервиша?! – выпалила я, мигом разъярившись. – Он-то в каком месте видный? Швыряется сраными камнями! Да его имя даже не имеет смысла!

– Так-так-так, не нужно резких слов. Когда я сообщу о сегодняшнем дне, твое имя прогремит на всю Катаму. – Он сжал оружие обеими руками, навалился. – Ты, разумеется, будешь мертва, но заверяю – молва не поскупится.

Дерево затрещало. Зашелестел мороз. Глефа в моих ладонях сломалась пополам. Я едва успела откатиться – зазубренный ледяной клинок впился в железную крышу. Вскочив на ноги, я нацелила на Картрина наконечник огнеглефы, зажмурилась, сосредоточилась.

Пламя вырвалось ревущим, хохочущим потоком, плеснуло на Картрина. Он выдернул клинок, выставил его перед собой. Огонь распался, словно волна, скользнув по обе стороны от него; магия стужемеча поглотила жар, окутала имперца белыми клубами. Сквозь них я увидела, как он взмахнул клинком. Осколки льда разлетелись веером, и один из них задел зазубренным краем мою руку. Выступила кровь, пламя затрепетало, наконечник выпал из моей ладони.

Прямо к краю. Я сдуру бросилась за ним, но успеть было невозможно. Даже если бы мне не прилетело ботинком по груди. Я откатилась обратно, скривившись, и следующий удар пришелся по животу. Больно, конечно, но не так страшно, как тщетная попытка вдохнуть в момент, когда к твоему горлу подносят стужемеч.

– Она использует магию, и песнь не звучит. Она пускает в ход огнеглефу так, словно родилась с оной в руках. – Картрин щелчком поднял забрало шлема и окинул меня презрительным взглядом. – Что же за скиталец…

Он осекся, наконец рассмотрев меня. Теперь, когда ему не мешало забрало, а взор не застилал азарт битвы. Глаза его потрясенно распахнулись. Челюсть отвисла.

– Ты, – затаив дыхание, шепнул Картрин.

– Я, – согласилась я.

И, вскинув ногу, пнула его в живот. Имперец отшатнулся к краю, закряхтев от неожиданности и боли. Когда он пришел в себя, его взгляд уперся в ухмыляющееся дуло Какофонии.

– И он.

Я спустила курок.

Руина взорвалась стеной звука и мощи, отправившей нас обоих в полет. И только один из нас был к этому готов. Поэтому, кубарем покатившись к краю, я кое-как успела за него уцепиться, а вот Картрина отшвырнуло в воздух – так, что ни птица, ни магия уже не спасут.

Цепляясь едва ли не зубами, я вскарабкалась обратно. Проследила сквозь завесу дыма и едкие электрические вспышки, как Картрин исчезает во вспаханной под колесами Вепря земле. Несколько раз вдохнула, чувствуя жгучую боль.

Не задался денек.

Не то чтобы я ожидала лучшего – щупальца, в конце концов, никогда не приводят ни к чему хорошему. Но мы потеряли слишком много времени, и Вепрь слишком уж зловеще грохотал. Вдобавок меня беспокоило, что Империум околачивался так далеко от любого форта. Не меньше волновал меня и взгляд, которым одарил меня Картрин перед последним выстрелом.

В общем, полный бардак, и нечем даже похвастаться, кроме его предсмертного крика, стоявшего у меня в ушах.

Но, думаю, он того стоил.

22

Река Йенталь

О Пеплоустах ходит тысяча легенд.

Говорят, когда-то они разграбили Могилу Безумного Императора, избежав его вековечного проклятия. Ходят слухи, что они за одну ночь вырезали всех советников Великого Генерала. А кто-то даже утверждает, что двигаются они столь бесшумно, что ни Реликвии, ни чары, ни взор Обители не способны их заметить.

Что из этого правда, что грезы пьяных гуляк из таверн и что выдумали сами Пеплоусты, дабы укрепить репутацию людей, которым лучше не сношать мозги, сказать невозможно.

Если хочешь увидеть мертвым того, кого нельзя убить, его убьют Пеплоусты. Если хочешь украсть то, что нельзя найти, это сделают Пеплоусты. И если ты хочешь вести дела гнусного, преступного рода без их благословения, они – те, от кого ты никогда не сумеешь скрыться.

Поэтому я сильно рисковала, вовсю обтирая задницей их собственность.

Ящики аккуратно стояли под сенью ив на берегу небольшой тихой бухты у самого глубокого отрезка Йентали. На каждом красовался знак с черным языком, высунутым между двумя одинаковыми рядами обнаженных в усмешке зубов, – предупреждение любому, кто наткнется на тайник с оружием, алхимией и прочей контрабандой, которая могла там оказаться.

Разумеется, я в них не заглядывала, не говоря уже о том, чтобы что-то оттуда позаимствовать, но Пеплоусты все равно вряд ли обрадуются тому, что я решила на одном посидеть. И уж точно не обрадуются тому, что Конгениальность жрала рядом с ними кролика и роняла на ящики потроха.

Но да пошло оно на хер. Мы обе устали. Даже не пошли вместе с Лиетт и Кэвриком на поиски провианта.

Битва на равнинах отъела куда больше нашего времени и выпила куда больше моей крови, чем я хотела признавать. Да, я кое-как обработала раны в трясущемся Вепре, но порез на спине до сих пор горел, а кости ныли. Конгениальность тоже вымоталась и еле нашла в себе силы заглотить тушку.

Но Пеплоустам не будет до этого дела, конечно. Скорее всего, одну из нас они убьют, а второй скормят останки.

Если, впрочем, они вообще явятся. Среди всех слухов и легенд пунктуальность ни разу не упоминалась.

Солнце пряталось за бесконечным серым пологом, время не определить. Передо мной лениво несла воды Йенталь, так окутанная туманом, что другого берега не было видно. И все. Ни любопытная рыба не пустит рябь, ничего.

И никаких тебе Пеплоустов.

Товар предназначен для них, это точно. Но неизвестно, когда они за ним явятся. Вдоль Йентали сотни таких укромных мест. Если я прогадала со временем, значит, целиком и полностью упустила возможность связаться с Пеплоустами. И никогда не узнаю, как Враки заполучил обелиск, который позволил ему призвать Скрата. И никогда его не остановлю. И никогда его не прикончу. Его или Тальфо. Или Рикку.

Или Джинду.

Эта мысль засела в голове трещиной, и сквозь нее наружу хлынули остальные холодные, темные словечки.

Они ускользнули. Вместе с детьми из Старковой Блажи. Вместе с кознями, которые строили. Со зловещими ухмылками на губах. Они избежали кары. Опять.

Как и в прошлый раз.

Я никогда не вычеркну их имена из списка.

Никогда не увижу во сне ничего, кроме их лиц.

Никогда не смогу услышать, как Лиетт просит меня больше не возвращаться, и убедить себя, что оно того стоит.

Я недостаточно хорошо лгу.

Я недостаточно хорошо стреляю.

Я недостаточно…

Стой. Я вдруг поняла, что мое дыхание стало рваным, что сердце лихорадочно колотится о ребра. Закрой глаза. Я заставила себя зажмуриться, заставила все утихнуть. Дыши.

Я вдохнула, выдохнула.

Попыталась, по крайней мере.

Если я ошиблась с местом, то отыщу верное. Или того, кто его знает, и заставлю мне рассказать. Или буду стрелять, пока ситуация не решится сама собой. Заставлю Кэврика прокатить меня по всему миру, если придется.

Ладонь обхватила рукоять Какофонии у меня на бедре. Он потеплел.

Я найду Враки.

Мы с ним покончим. С ними со всеми.

– Эй?

Я подняла голову. Я не видела Кэврика из-за тумана, но слышала.

– Эй…

Там был кто-то еще.

– Вы… – Голос младшего сержанта выдал его замешательство. – Вы в порядке, мэм?

– В порядке… мэм… вы?

Голос, прозвучавший в ответ, был мягким, нежным, очаровательно женственным.

И я мигом бросила просиживать жопу.

Я спрыгнула с ящика и пошла на звук.

– Вы как будто нуждаетесь в помощи, – неуверенно обратился к туману Кэврик.

– Нужда…етесь… – донеслось мурлыканье. – Будто?

Я прибавила ходу и понеслась по песчаному берегу бухты, нащупывая на бедре Джеффа. Наконец различила силуэт Кэврика, глядящего на воду. А затем и ту, что глядела на него самого из реки.

Она была прекрасна: безупречное, фарфоровое личико в обрамлении шелковых, черных как смоль волос, струящихся вдоль тела. Великолепная стройная фигурка, невозможно гладкая кожа. И, уж прости мне некоторую грубость, за такие сиськи с задницей можно любого убить, если она только попросит. Безукоризненная, идеально сложенная женщина.

В чем, как-никак, и заключался весь смысл.

– Я – Кэврик Гордый, – подошел он ближе. – Младший сержант Революции. Я могу вам чем-то помочь, мэм?

– Младший… сержант… – неуверенно повторила она, с мягкой улыбкой пробуя на вкус каждое слово. И, протянув изящные ручки, шагнула навстречу. – Помочь.

Кэврик вошел в воду. Вряд ли стоило его винить. Будь я немного тупее, тоже бы так поступила. Однако времени устраивать ему разнос не было. Я едва успела подобраться достаточно близко, как девица на него бросилась.

Мелодичный, мягкий голосок сменился хриплым визгом. Ручки стали длинными, из пальцев выстрелили когти. А прекрасное хрупкое личико раскололось широкой ухмылкой, полной острых, кривых клыков.

– О мой Генерал! – воскликнул Кэврик, падая навзничь.

– Мой, мой, мой, – захихикала девица.

Когти вцепились в лацканы мундира, дернули. Девица раззявила пасть, сверкая покрытыми мерзкой слюной клыками, и к лицу Кэврика устремился черный язык. Сержант забился в ее хватке, а она все тащила его к себе, выпучивая от нетерпения глаза.

Во всяком случае, пока через пару мгновений я их не вырезала.

Мелькнул клинок. На ее лице проступила яркая полоса, от лба до челюсти. Девица застыла, мигнула уцелевшим глазом, не понимая, что стряслось. Повернулась ко мне, заметила блеск моего меча.

Вонзившегося ей в глотку.

Девица отшатнулась, из шеи хлынула какая-то дрянь. Попыталась было удрать обратно в воду. Я прыгнула, с силой вогнала клинок ей в спину. Девица замерла без движения.

И спустя удар сердца рассыпалась кашей из зеленой листвы, лозы и шипов, сперва осевшей на поверхности, а потом скрывшейся под водой. Я преспокойно принялась вытирать меч. Кэврик тупо глядел на рябь, чуть его не прикончившую.

– Что… – охнул он, обратив на меня перепуганный взор. – Что это за херь?

– Кельпица, – ответила я, убирая Джеффа в ножны. – Старайся с ними много не болтать.

– Чего? – уставился Кэврик.

– Они запоминают каждое услышанное слово, – прозвенел сзади нас голосок.

Лиетт вышла из рощицы, одной рукой держа пучок собранных растений, другой – поправляя очки. Окинула взглядом уходящие под воду останки девицы.

– Весьма занятно, в самом деле. Они – охотники-подражатели, способные принять приятный облик, дабы заманить жертву в воду, утащить на глубину и позже поглотить, – продолжила она. – Однако они рождаются, не зная языка, поэтому всякое новое слово помогает им сделать облик более правдоподобным, как понимаешь. – Лиетт глянула на перепуганное лицо Кэврика. – То есть, разумеется, как только что понял.

Кэврик перевел взгляд с нее на меня, не мигая, не подбирая челюсть. Я закатила глаза.

– Ох, да брось ты, это еще не самое странное, что тебе довелось увидеть за одну только неделю. – Я пристально посмотрела на Лиетт. – И, сдается, я говорила вам двоим держаться вместе.

– Я увидела поблизости необходимые образцы, – ответила та. – И была уверена, что с ним ничего не случится.

– А вот случилось. Его чуть не убили.

– А вот не убили, – сухо отозвалась Лиетт. – Сомневаюсь, что он настолько…

– Заткнитесь!!!

В операх есть момент, который зовется «райсу ас наккори». Что приблизительно переводится со староимперского как «резон для ярости». То есть момент, когда герой срывается, когда его моральные границы остаются позади, когда они разорваны в клочья и он обретает наконец мотив круто развернуть ход событий. Для подобных сцен характерны крики, битье предметов и, если произведение поистине стоящее, по крайней мере один эпизод с жестким сексуальным взаимодействием.

Кэврик уставился на меня; ужас и шок на его лице сменились оцепенением, пустотой.

– Да ну на хер, – буркнул он, вскидывая руки.

Я ожидала большего драматизма. Но, с другой стороны, в Уэйлессе ставят дерьмовые оперы.

– На хер, – повторил Кэврик, поднимаясь на ноги, и побрел прочь из воды. – На хер эту реку, на хер этих женщин-растений, на хер этот мир. – Он умолк, силясь стряхнуть с ботинка водоросль. – На хер вот это растение особенно.

– Эй, – позвала я, когда он прошел мимо меня, и для убедительности подняла Какофонию. – Эй! Куда пошел? Мне нужно, чтобы ты…

– И тебя, Сэл, на хер. – Кэврик рывком развернулся и ткнул в мою сторону пальцем. – На хер тебя, твой револьвер и помощь тебе. – И он опять ломанулся куда-то в сумрак Шрама. – Я мог испустить последний вздох, захлебываясь кровью в легких, пока братья из Обители скармливали бы мне мои собственные глаза, и даже такая участь лучше, чем остаться живым тут с тобой.

Я моргнула. Стоило, конечно, все-таки хорошенько его обложить, однако я была немало впечатлена таким всплеском чувств. Может, сия опера не так уж плоха. Да и вообще-то он был до сих пор нужен.

– Ты куда пошел? – повторила я. – За Вепрем присматривает Конгениальность. Без меня ты внутрь не попадешь. И мимо нее тебе никак не пробраться.

Птица, заслышав свое имя, подняла голову. И, ничуть не поддержав мои угрозы, не обратила на Кэврика ровным счетом никакого внимания, когда тот протиснулся мимо. Впрочем, Кэврик ее тоже не заметил.

– Да забирай. Мне плевать.

– Чего? Это же собственность Революции, дружок! Разве она тебя не волнует?

– Это глыба металла. – Он хмуро оглянулся через плечо. – Революция – это не машины и металл. А люди. Мужчины. Женщины. Защита тех, кто не может защитить себя сам, и справедливость для них. А вовсе не сопровождение скитальца и вонючей птицы на подлое блядство с растениями… женщинами… существами! – Кэврик опять вскинул руки. – Делай, что тебе на хер вздумается. А у меня есть долг.

Я проследила, как он уходит. Как просто сейчас взять и выстрелить в спину. Но я припасла для него не пулю. А кое-что гораздо хуже.

– А этот твой долг включает в себя пункт «бросить детишек на верную смерть»?

Кэврик застыл так резко, что чуть не шлепнулся на землю. Как будто по причиндалам получил. Я не говорю, что это не было низко. Но и что была не права, тоже не скажу.

– Что?

– Вы явились в Старкову Блажь искать своих солдат, верно?

– Агентов Неумолимого и Карающего, – произнес Кэврик. – Мы получили сведения о скитальцах, которыми особо интересуется Ставка. Наши люди их преследовали.

– А ваши люди знали, что преследовали эти скитальцы?

Кэврик покачал головой. Я посмотрела на текущую вдаль Йенталь.

– Но ты знал. Или узнал теперь, неважно.

– Что? – охнул Кэврик.

– Ты видел дело их рук – городскую площадь, черную землю, трупы. – Я искоса на него глянула. – Ставка вообще рассказывает вам о Скратах?

Кэврик уронил челюсть. Напрягся.

– Разумеется. Они – чудовища. Как и все магическое.

– Не как все магическое, – негромко возразила Лиетт. – Знания о Скратах… ограничены. Даже у Вольнотворцов. Скраты родом извне, их могут призвать лишь редкие маги – и лишь огромной ценой. Скратам не место в этом мире, и потому они не связаны его законами. Однако, по той же причине, они не могут существовать тут вне здешнего сосуда.

Кэврик с трудом сглотнул.

– То есть?..

– То есть, – заговорила я, – Скрату нужно тело. Иногда – много тел, если первое не подойдет. – Я, сама того не осознавая, провела пальцем по длинному шраму у меня на груди. – Те, что помоложе, сопротивляются меньше, проживают дольше. – Я закрыла глаза. – Тянутся лучше.

Я не видела ужаса во взгляде Кэврика. Незачем. Я его чуяла – тот самый надсадный, неверящий ужас, который охватывает всякого ноля, когда тот осознает всю пропасть между ним и магом. Чуяла, как Кэврик силится выразить страх и ярость, что боролись на языке и не находили выхода.

– Но зачем им Скрат? – наконец разрушил тишину голос Кэврика. – Ты знаешь?

Открыв глаза, я увидела человека, который истово нуждается в ответе, в причине, почему кто-то стремится сотворить нечто столь жуткое. Мне доводилось видеть этот взгляд прежде – у вдов, ждущих известий о мужьях, у дедов, ждущих у порога возвращения своих детей, – отчаянную надежду на проблеск света среди всей этой гнуси.

Нет ничего труднее, чем лгать такому взгляду.

– Нет, – сказала я. – Но собираюсь узнать. И остановить их. – Я затянула палантин плотнее. – Иди, если хочешь. Ты и так доставил нас сюда. Но если ты хочешь кому-то помочь… вот он, твой шанс.

Кэврик умолк, опустил взгляд. Лучше бы обругал меня, не поверил мне или заорал, что ли. Хоть как-то нарушил тишину. Потому что в этой тишине я чувствовала, как взгляд Лиетт клинком вонзается мне в горло.

Она ничего не сказала, но я видела, как за стеклами ее очков пылает гнев. Она знала, что я преследую имена, скитальцев, убийц. Но ведь Лиетт считала это лишь очередной моей причудой – мол, я прогуляюсь, прикончу кучку людей, а потом мы вернемся, сядем попивать винцо и притворимся, что способны стать нормальными.

Может, она только сейчас осознала, что я гоняюсь за чудовищами. Или, может, всегда это понимала и просто хотела притвориться, что все не так. Может…

Может, она просто хотела притвориться, что я не настолько сломана.

Поднялся ветер. Я развернулась, увидела в небе черные тучи, лениво наползающие все ближе. Клубы тумана, густого, плотного, как стена, зазмеились над поверхностью реки – и я как никогда им обрадовалась.

– Явились, не запылились, – буркнула я.

Кэврик подскочил от неожиданности. Лиетт охнула, выронив растения. Туман тем временем окутал нас полностью. Он пронесся над рекой и берегами в считаные мгновения. Когда младший сержант потянулся к штык-ружью, которого не оказалось на месте, – как он думал стреляться с туманом, правда, можно только догадываться, – мы уже утонули в плотном сером облаке.

– Что за нечестивая магия? – прошептал Кэврик.

Я не стала отвечать. Революционный разум подобен машине. Они предпочитают идейно простые оперы, еду без приправ и браки по расчету. Полная откровенность, никакого воображения и драгоценные крохи разума – иначе Кэврик, вероятно, заметил бы, что туман, густой, пропахший влагой, совсем не холодил.

Думаю, я могла бы объяснить, что за магия его создала, – если бы у меня возникло такое желание. Однако через еще несколько мгновений я расслышала гулкий рык двигателя. Ну, тут-то Кэврик должен был догадаться и сам, раз уж нас не пристрелили.

Из тумана медленно выплыл корабль, массивный, из железа и древесины, с широким плоским носом и водяными колесами по обе стороны. Его двигатель, совсем не похожий на шумную штуковину внутри Вепря, тихонько ворчал, толкая корабль к берегу. Нос скользнул вниз, превращаясь в металлический трап. И, как только в тумане соткались черные силуэты, крадущиеся вниз по этому трапу, я опустила руку на Какофонию.

Оружие против тумана бесполезно, спору нет. А вот против щуплого гаденыша, который его создал?..

Еще как, если он не захочет играть по правилам.

Готова поспорить, их было где-то шестеро, хотя насчитала только трех. Пеплоусты предпочитают держать половину отряда в тени. Понять, какого пола человек под черным плащом и маской в виде вороны, невозможно. Да и вряд ли это имело значение. В конце концов, черным арбалетам, которые целились в меня, абсолютно насрать, кто спустит их тетиву.

И все же – меня до сих пор не пристрелили, а это хороший знак.

Если, правда, они не собирались взять меня живьем и под пытками выяснить, как я обнаружила их условленное место, а это плохой знак.

Или они знали меня в лицо и поняли, что я, возможно, могу им пригодиться, что я, возможно, заключу с ними сделку, а это хороший знак.

Или они знали меня в лицо и вспомнили все говно, которое я выкидывала и которое похерило им бесчисленное множество дел, и теперь размышляли, как бы не убить меня сразу, а сначала скормить мне мои же собственные внутренности, а это плохой знак.

В общем, теперь тебе ясно, что я имею в виду, когда говорю, что иметь дело с Пеплоустами сложновато.

– Ну и ну… – донесся из теней у корабля визгливый, гнусавый голос. – Только представьте, какая мне выпала удача. Явиться на затерянный берег в полной глуши и увидеть, как меня там дожидается пресловутая Сэл Какофония?

По железному трапу зацокали натертые до блеска ботинки. Изящные пальцы стянули черные перчатки с белоснежных рук. Сверкнули в темноте латунные пуговицы великолепнейшего черного мундира. Из-под копны завитых черных волос мелькнули темные глаза, длинный, острый нос и ухмылочка столь гаденькая и уродливая, что у беременной женщины от ее вида мог случиться выкидыш.

Один из многих талантов Неклы по прозвищу Саван.

– Прелюбопытно, кого же из Отпрысков я так охеренно прогневал, – проговорил он, скорчив такую рожу, будто во что-то вступил.

– Ох, котенок, – делано надула я губы, – если хоть кто-то из Отпрысков обратил бы взор, тебя бы прибило молнией сразу, как только ты у мамки между ног выполз.

Некла сощурился – так, что сразу становится ясно: тебя давным-давно решили убить, а теперь просто прикидывают, где получше будет смотреться твоя голова. Однако я не беспокоилась. Силы мастеров мрака не такие прямолинейные, как те, что позволяют швыряться огнем или срать молниями. Их силы – искусство терпения, предвидения, ударов исподтишка.

Или же, в случае Неклы, – лени, безучастности и нежелания тратить усилия на последующее отскребание всей срани.

– Не вынуждайте меня ловить стрелы на лету, – обратился он к Пеплоустам. – Затеете драку, она все обернет сплошным головняком. – Он вскинул бровь, повернувшись ко мне. – Если ты, конечно, не явилась, чтобы тебя застрелили, ибо в таком случае…

Я театральным жестом убрала руку с Какофонии.

– Возненавидишь меня, если я скажу, что пришла не ради драки?

– Куда уж больше. – Некла взглянул поверх моей головы на Кэврика и презрительно скривил губу при виде его мундира. – А это еще кто? Пеплоустам нет дела до революционеров. – Он сощурился, глядя на Лиетт. – И до жлобов.

– Вольнотворцы стремятся к знаниям ради самих знаний. – Лиетт смерила его взглядом поверх очков. – И они не продаются.

– Пеплоустам нет дела ни до кого, кто не приходит с грудой металла, – проворчала я. – Эти двое – со мной. Я рада разрешить все мирным путем, но если из-за них поднимется шум…

Я обхватила рукоять Какофонии ладонью.

– Готова обстоятельно обсудить этот вопрос с еще большей радостью.

Не стану лгать, от того, как Некла распахнул глазенки, я слегонца, вот буквально самую малость разгорячилась.

– Убрать оружие, – шепнул он Пеплоустам. – Забираем груз и отправляемся дальше.

Как я и предвидела, из теней выскользнули еще трое замотанных в черное головорезов и принялись обвязывать огромный ящик канатами.

Некла хмыкнул.

– Рад был увидеться, Сэл. Давай повторим, когда один из нас откинется.

– С превеликим удовольствием, – отозвалась я, – если сделаешь мне небольшое одолжение. – Я встретила отчаяние, прорезавшееся у него на лице, с безумно серьезным видом. – Мне нужно поговорить с Тремя.

– Нет, – кратко бросил Некла.

– Дело срочное.

– Нет.

– Я кое-кого выслеживаю. Трое знают, где их найти.

– Что стряслось, Сэл? – поинтересовался он. – Он свалил и даже не угостил тебя завтраком?

– Нет, гораздо важнее. – Я пропустила оскорбление мимо ушей; Некла ткнул в мои постельные пристрастия лишь потому, что не мог похвастаться собственными.

– Ага, не сомневаюсь. – Он закатил глаза. – Прямо как в прошлый раз. И еще один до того. Ты вечно за кем-то гоняешься, Сэл, или чтобы их угробить, – Некла выразительно глянул на Кэврика и Лиетт, – или чтобы их удержать. Не знаю, что хуже, и вполне намерен оставить сие неразгаданной тайной, которая не затронет меня и тем более не затронет Трех.

Кэврик сдвинулся, уступая дорогу Пеплоустам, которые потащили груз на трап. Некла же шагнул обратно к кораблю, соизволив искоса бросить на меня ехидный взгляд.

– Ну что, Сэл, если позволишь…

– О, ни в коем случае, – отозвалась я, – Некладамий ки-Самориа.

Он оцепенел, прямой, как клинок проглотил. Мучительно медленно развернулся. И я увидела его лицо, искаженное яростью.

Уходя в скитальцы, мы оставляем абсолютно все, связанное со старой жизнью. Мы обзаводимся новыми вещами; мы берем новые имена. Скитальцы всегда крайне чувствительно реагируют, если назвать их старыми именами, и мастера мрака из них самые щепетильные.

Видишь ли, Госпожа Негоциант предлагает им чудную сделку. Она дает им власть творить иллюзии, внушать галлюцинации, менять мир образов и звуков, как им заблагорассудится – например, вот этот густой туман, который Некла умело вытащил из собственного разума.

Но в обмен на умение подчинять восприятие Госпожа требует высокую Мену. Мастера мрака лишаются способности видеть сны. И, когда после у них остаются одни кошмары, маги предпочитают спать как можно меньше. Тех, кто часто использует силы, бессонница нередко доводит до безумия.

А таких, как Некла, средненьких, превращает в старых добрых раздражительных говнюков.

Надо признать, не самый разумный поступок с моей стороны, но зато я привлекла его внимание.

– Ты меня знаешь, – произнесла я угрожающе – насколько это возможно, когда тебя окружают мастер мрака и шесть его подручных со стрелковым оружием. – Ты ведь знаешь, что я добьюсь своего, с твоей помощью или без.

– Я знаю, что ты попытаешься, – отозвался Некла, – и что в процессе ты умрешь.

– Согласна, – кивнула я. – Но устрою такой, мать его, переполох, что Трое тебе голову снимут за то, что не остановил меня раньше. – Я оттянула палантин. – Или, если ты сегодня в благоразумном настроении, мы можем найти иное решение.

Некла напрягся, словно ожидал, что я вытащу из палантина еще один револьвер и пристрелю его на месте.

– Я тебя умоляю, – прошипел он, – да что ты можешь мне предложить, чего я…

– Алый дар.

А вот это уж точно привлекло его внимание. У Неклы отвисла челюсть. Казалось, у несчастного тощего ублюдка вот-вот подкосятся ноги.

– Что? – задохнулся он.

Я сунула руку в сумку и извлекла зазубренный клык пустошного зверя, которого давным-давно пристрелила. Это был, если не ошибаюсь, змееглав, свирепая рептилия, что шастает по темным углам. Клыки у них длинные, тонкие, изогнутые – отлично подходят, чтобы разрывать жертв на клочки. И они, что самое любопытное, всегда остаются красными, неважно, пожрали эти твари или нет.

И это, собственно, единственное, что сейчас имело для Неклы значение.

– Алый дар, – повторила я, показывая багровый зуб, чтобы Некла убедился в его подлинности. – Проведи меня к Трем, и он твой.

Любой скиталец уставится на алый дар точно так же.

Мы, на самом деле, хотим того же, что и обычные люди: любви, богатства, еды, безопасности, щегольских шляп. Но мы, конечно, чаще добываем все это с помощью магии. Любому обществу нужна своя звонкая монета, и наша – это алый дар. Любая вещица, большая ли, маленькая ли, главное – цвета крови. Мы обмениваемся ими, от скитальца к скитальцу, единственной ценностью, которую еще способны друг другу предложить.

Услугой.

Неважно какой, неважно когда; если ты получил алый дар, ты обязан его уважить. Скиталец оказывает такую услугу по доброй воле. Или отказывается, зная, что после станет для остальных мишенью. Если тебе доводилось слышать рассказы о том, как скитальцы нападали на крепость без шансов ее захватить или взрывали целый город по никому не ясным причинам, скорее всего, кто-то воспользовался правом алого дара.

Честно говоря, я не думала, что Некла хотел нечто подобное. Я совершенно не представляла, что этот чокнутый вообще может хотеть. Но знала, что мне нужно выследить Враки. И для этого должна поступить именно так.

Некла молча протянул руку и забрал у меня клык. Мельком оглядел, с почтительной осторожностью убрал в карман мундира и застегнул пуговицу. Потом вновь посмотрел на меня и кивнул.

– Если они тебя убьют за то, что ты помешала, – проговорил он, – я ни при чем.

– Принято.

– И если твои друзья шелохнутся куда не надо – им не жить.

– Чего?! – вскрикнул Кэврик; Лиетт лишь мрачно на нас смотрела.

– Разумеется, – ответила я, вскидывая руку, чтобы пресечь возмущения младшего сержанта.

– И если тебе придет в голову рассказать о том, что увидишь…

– Да еб же твою налево, дорогой, – застонала я. – До меня дошло! Ты очень страшный дядька, который работает на других очень страшных дядек. Можно, блядь, чутка ускорить процесс?

Некла нахмурился, но, отдам ему должное, все-таки заткнулся. Он плавной походкой скользнул обратно на корабль. Я махнула остальным идти за мной и поднялась по трапу. Палуба была скромной и пустой; она служила лишь для перевозки громадных грузов. Заворчал, оживая, двигатель. Зашипела вода, и корабль отчалил от берега. Заскрежетал, подтягиваясь обратно, железный трап.

– Что-то не так, – пробормотал мне Кэврик. – Им нельзя доверять.

– Формально репутация Пеплоустов безукоризненна, – заметила Лиетт. – Впрочем, справедливости ради следует отметить, что сия репутация касается лишь контрактов на убийство.

– Ох, ну прекрасно, – буркнул Кэврик. – Я бы не хотел ставить их честь под сомнение.

– Неужто ты считаешь, что им нельзя доверять только потому, что они кучка воров и убийц? – Я подтянула палантин повыше, скрывая лицо. – Какая предвзятость.

– Его тревога вполне уместна, – проговорила Лиетт. – А твои шутки – нет.

– Они не станут нас убивать. Пеплоусты действуют иначе.

– Что? У них есть воровской кодекс чести? – фыркнул Кэврик.

– Честь у воров встречается лишь в операх, милый. – Палуба с лязгом захлопнулась; нас окутало тишиной и туманом. – В жизни у них есть принципы.

23

«Усталая мать»

Если бы мне вдруг пришлось сказать Некле Савану комплимент, я бы отметила, что как мастер мрака он исключительно талантлив.

Даже на палубе корабля я едва могла разглядеть собственную руку у самого лица. Туман, который он состряпал, был плотнее ночной тьмы, он напирал и давил, словно пытался меня удушить. Зная Неклу… он мог. При иных обстоятельствах я бы обеспокоилась, однако единственный способ отвязаться от алого дара – это смерть, и от своего он так просто не откажется.

Если бы Некла хотел, он мог просто спихнуть меня за борт.

Я почти их не видела, но слышала. И знала, что они меня чуют. Они хихикали, пересмеивались, переливчато и бессвязно. Я различала их стройные силуэты. Ощущала устремленные на меня голодные взгляды и улыбки кельпиц.

Смешки затихли. Плеснула вода, и они, одна за другой, скрылись в реке. Я осталась стоять на носу корабля. И даже не успела задуматься о том, что же их спугнуло, как мне явился ответ.

Туман впереди пришел в движение, расступаясь. А потом сквозь бесконечную серую пелену проступила тень.

Огромная, как сраная гора.

Тяжелая, выкованная из металла, она все же скользила по реке, словно легкий призрак. Ее приводила в движение пара исполинских водяных колес, и она все же оставалась бесшумна. Монументальная, словно небольшой городок, и ты все же ее не увидишь, если того не захотят.

Могу поспорить, тебе доводилось о ней слышать. В пьяных россказнях, передающихся из уст в уста, всегда найдется одна о ней. Одни говорят, это черная барка, которая ходит по рекам Шрама, появляясь тенью в ночи, исчезая днем. Другие уверены, что это корабль, который перевозит мертвых на ту сторону, останавливаясь у берегов, дабы собрать потерянные души. И лишь некоторые утверждают – это сверхоружие, которое Пеплоусты хранят на случай, если понадобится показать всему миру старый добрый взрывчатый средний палец.

Ну, по крайней мере, тебе доводилось слышать ее имя.

«Усталая мать». Плавучая крепость Пеплоустов.

Когда все сухопутные державы жаждут твоей смерти, остается лишь вода. «Мать» блуждает вверх и вниз по рекам, окруженная хищниками, скрытая от чужих глаз, благодаря Некле и другим скитальцам, получающим от Пеплоустов плату. Словно осы из улья, их убийцы сходят с корабля на дело и возвращаются, покончив с контрактом. Никто не найдет «Мать», если Пеплоусты того не пожелают. И никто, кроме Пеплоустов, не уйдет, однажды на нее попав.

В общем, ясно, что затеяла я нечто довольно глупое.

Позади нас зловеще клубились тучи. Зарокотали небеса, словно подтверждая мою мысль. Ну, или это просто была очередная уловка Неклы.

Грузовое судно подобралось к великой черной барке, прицепилось к грузовому трапу, закрепленному на ее остове. Затем опустились сходни, и Некла провел меня с одной палубы на другую. Кэврик и Лиетт держались за моей спиной.

Вдоль палубы тянулись запертые железные двери кают. Туда-сюда, осторожно, дабы не явить, что же прячется внутри, сновали Пеплоусты, замотанные от макушки до пят в черные одежды. Не то чтобы они оказывали Некле особое почтение, однако я заметила, что они стараются держаться от него подальше.

И эй, они не пытались нас пристрелить. Малые победы, все дела.

– Они не нападут. – Некла, должно быть, почуял мою тревогу – или просто вел себя как мудак. Он приблизился к высокой двери на другом конце палубы. – Но, если вдруг что, ты должна понимать – ничего не попишешь.

– Ага, я вроде как догадалась, когда решила запрыгнуть на борт корабля, полного убийц, говнючила, – проворчала я. – Ты тут большой человек, ясно-понятно.

– Я не большой человек. – Некла толкнул дверь. – Просто я работаю на больших людей.

За всю жизнь я видела лишь три вещи, которые заставили меня присвистнуть от изумления. Первый раз – после того, как я лицезрела особенно нелегкий маневр в борделе под названием «Стенания кошки», второй – после событий, которые заставили меня бежать из этих «Стенаний», которые взорвались у меня за спиной. И третий – когда я увидела, что скрывается за той дверью.

Там оказалась херова туча оружия, иначе не скажешь: аккуратные ряды штык-ружей, груды револьверов, окутанные полумраком пушки. Огнеглефы и стужемечи, мерцающие, гудящие подавленной магией. Огромная подвижная броня, ящики с бутылками, чье содержимое лучше отдать на волю воображению, изрядное количество крайне старых портретов с крайне древними тайнами.

От стены до стены трюм «Матери» вмещал сокровища, при виде которых устыдился бы и дракон. Однако сокровища есть только у чудовищ.

У Пеплоустов есть дела.

– Великий Генерал и его бескрайняя мудрость!

Вполне понятная реакция на такое зрелище. Я ощущала примерно то же самое, хотя выразилась бы несколько иначе. Кэврик протиснулся мимо меня, влетел в трюм и принялся изумленно озираться.

– Как… что… Это же… – силился он совладать с собственным языком. – Это ведь наши орудия! – Кэврик ткнул в штык-ружья. – Революционные ружья! – И в броню. – И революционный Паладин! А ведь их даже не делают так далеко на юге!

Он подбежал к ящику, сорвал крышку, вытащил связку ярко-красных палочек, скрепленных черными хомутами и оснащенных внушительным механизмом.

– А это Праведные Огни Непреложной Истины!

– Уверен? – Я стянула палантин, чтобы не лез в глаза. – А похоже на… палочки.

– Бомбы, – заметила Лиетт, рассматривая их. – Строго говоря, крайне вязкие боевые зажигательные средства. – Она попыталась показать жестами. – Они взрываются такой липкой, воспламеняющейся… жижей, как бы ты ее, думаю, назвала. Она горит столь жарко, что ее не залить водой. Невероятно, полагаю, болезненная смерть. – Лиетт взяла один механизм, сощурилась. – Давно мечтала об экземпляре для изучения.

Она обратила на меня сердитый взор. Я закатила глаза. Лиетт ни за что и никогда не простит мне, что я позабыла про ее день рождения.

– И они незаконны! – крикнул Кэврик. – Революция запретила их за бесчеловечность.

– О да, – закатил глаза Некла. – В отличие от огромных пушек, самозарядных ружей и других очень человечных способов Революции убивать людей тысячами.

– Это… это не одно и то же, – запнулся Кэврик. – Это достойная смерть на поле битвы. Есть разница.

– Например… какая? – Лиетт мигнула. – Сколько кусков останется от человека после бойни?

– Это вовсе не бойня! – возмутился Кэврик.

– А как еще назвать убийство множества людей? – поинтересовалась я.

Мне, к слову, правда было интересно.

Кэврик молча уронил челюсть.

Некла протиснулся мимо него, махнул рукой.

– Штабные инженеры остановили их производство, чтобы улучшить радиус поражения. Мы уговорили их расстаться с образцами.

– Уговорили? – изумился Кэврик. – То есть украли!

– Или подкупили. Или припугнули. Или шантажировали. Выбирай, что тебе по душе. – Некла указал на ящик. – Главное, верни на место, ладно? Дорогая штука.

– Нет! – вскинул руки Кэврик. – Я не могу этого вынести! Иметь дело с убийцами – это одно, но подпустить их к чему-то подобному!..

Двое Пеплоустов схватили его, вытащили наружу и скрылись так стремительно, что я не успела даже толком взяться за револьвер.

Некла со вздохом поднял ладонь.

– Расслабься. Ему не причинят вреда.

Я сощурилась, не убирая руки с Какофонии. В ушах зазвенел латунный смех. И, если судить по страху на лице Неклы, в его тоже.

– Даю слово, – произнес он.

– Слово иллюзиониста меня совсем не обнадеживает, – прорычала я.

– Я пойду с ним, – вмешалась Лиетт, направляясь к двери. – Присмотрю, на всякий случай.

– Ох, да еб же вашу мать, – выругалась я. – Мало мне одного в их лапах, так вторая туда же.

– Заверяю тебя, я буду в порядке. Пеплоусты, полагаю, по-прежнему чтят давние соглашения с Вольнотворцами? – Когда Некла пожал плечами, Лиетт вздохнула. – По крайней мере, я смогу удержать Кэврика от опасных действий.

– Охуительно, – вздохнула я и, сама того не осознавая, пробормотала под нос: – А потом будешь чинить и его?

Я не думала это говорить, и уж тем более не думала, что Лиетт это услышит. Однако она услышала. И даже не нахмурилась, а просто вонзила острый, словно кинжал, взгляд мне в горло, а потом развернулась и грохнула дверью.

– С твоими… друзьями, если можно так выразиться, будет все в полном порядке, – заметил Некла. – Трое весьма настороженно относятся к чужакам в принципе, не говоря уже о рабах Революции. За революционером просто-напросто присмотрят, дабы он не увидел такого, что пошатнуло бы хрупкий маленький разум, который он столь тщательно шлифовал.

– Дерьмо из-под птицы, – ощерилась я. – Они для тебя – гарантия, что я не устрою срач.

– Разве? – Некла прижал к груди ладонь и надул губы, направляясь вместе со мной к двери в противоположном конце трюма. – Неужто, по-твоему, мы поверим, что Сэл Какофония, обладательница револьвера, способного изрыгать взрывы, может «устроить срач»? – Он усмехнулся. – Или что ей на кого-то не насрать? – Он покачал головой, потянул дверь на себя и жестом пригласил меня войти. – Боюсь, мне не вынести подобных обвинений. Прошу, после вас.

От этой самодовольной ухмылки на этой самодовольной харе у меня чуть жопа не загорелась. Отстрелила бы одну за другой и глазом не моргнула. Но в гостях так поступать невежливо. А Трое не любят невежливость.

– Так что, – продолжил Некла, ступая за мной, – жизнь кипит?

И ты помнишь, что я говорила о надежде в Шраме.

За дверью обнаружилась освещенная тусклыми фонарями лестница, которая уходила вверх, на вторую палубу. Мои ботинки гулко стукнули о железо. Я затопала громче, стараясь заглушить Неклу.

– А расскажи-ка про своего нового дружка?

Не сработало.

– Ты их коллекционируешь, м-м?

Некла знал, что может на меня давить. У его хозяев было кое-что, нужное мне, и он получил от меня алый дар. И пусть я понимала, что такой шанс он не упустит, я одновременно понимала и то, что этот мудила наслаждается властью.

– А вообще сколько их было с нашей прошлой встречи? Десять? Двадцать? Больше?

Я вежливо воздержалась от советов о том, что ему следует сделать. Терпению героя не посвящают опер, но мое было достойно по крайней мере сраной строфы.

– Но, думаю, дело твое. – Некла вздохнул. – Впрочем, трагичная вышла сцена, верно? Довольно острый вышел разговор, м-м? Смею предположить, с Лиетт у вас не сложилось.

Помнишь, что я говорила про «райсу ас наккори»? Я любила те, что с долгими, драматичными монологами, которые вели к объяснениям в любви.

Забавно, что мои моменты ярости не похожи на них. Когда я прихожу в бешенство, все случается как будто само по себе.

И вот так, неосознанно, мое предплечье оказалось на шее Неклы.

А в ладонь прыгнул Какофония.

И его дуло уткнулось прямо Некле промеж глаз.

– Можешь извергать любое дерьмо. – Мой голос звучал неторопливо, легко, холодно. – Но если ты еще хоть раз произнесешь ее имя, если ты хоть его подумаешь, я снесу тебе голову Какофонией.

Забавно, что я даже не увидела в глазах Неклы страха. Не увидела, как он уронил челюсть, как пытался найти слова. Не увидела ничего, что при иных обстоятельствах доставило бы мне удовольствие. Только механический кивок тупого ублюдка, чей череп я вскрою, если он еще хоть раз о ней заговорит.

– Что я тебе снесу, Некла? – спросила я.

– Ты выразилась предельно, блядь, ясно, – ощерился он. – А теперь от…

– Что, – я двинула его голову о стену, – я тебе снесу?

Его голос раздался между стеной и моей рукой тонким, хриплым шепотом.

– Голову.

– И чем я тебе ее снесу, Некла?

– Своим… револьвером.

– Какофонией.

– Какофонией.

Как будто умения насылать галлюцинации недостаточно, мастера мрака умеют считывать и поверхностные мысли. Скорее всего, чтобы плести более достоверные иллюзии. Некла пролез мне в голову и увидел имя Лиетт. А теперь я хотела, чтобы он заглянул еще раз и увидел, что именно я с ним сделаю.

Я еще долго удерживала взгляд Неклы, а затем наконец опустила револьвер, убрала в кобуру. Ощутила жар его разочарования. Потом отпустила Неклу, отступила на шаг. Стряхнула с его мундира случайную пылинку – он чуть из кожи не выпрыгнул. Обвела ступеньки ладонью.

– После вас.

Глупо, да. Некла мог использовать мой алый дар, чтобы отомстить. Или сделать так, что я никогда не увижу его хозяев. Или приказать убить Кэврика или Лиетт. Или все это вместе взятое, или заставить меня увидеть змей вместо своих рук, а потом удушить меня ими же, или еще какую-нибудь дичь.

Однако я ни за что не позволю трепаться, что в присутствии Сэл Какофонии ее имя было произнесено без уважения.

А еще он прекратил трепаться.

Оно того стоило.

Ступеньки уперлись в дверь из старой мореной древесины, совсем не похожую на типичные железные створки корабля. Не говоря ни слова, Некла открыл дверь и шагнул в сторону. Я шагнула вперед, бросила на него взгляд. Некла не смотрел мне в глаза.

Никогда не говорила, что он не умен.

24

«Усталая мать»

Дверь с щелчком закрылась у меня за спиной. Я оказалась в темном коридоре. В нос ударил запах табака. Впереди горел и манил единственный фонарь – туда, где все случилось.

Кто стоит во главе Пеплоустов – неизвестно. Люди, конечно, строят теории: что они получают приказы от злого божества; что ими правит нетленный маг, которому нечестивая магия помогла обмануть смерть; что раз в пару недель их предводителя убивают и ставят нового. Все они неплохи.

Но правда?..

– Ха! Кан, сука ты старая!

Правда куда хуже.

– В лучшем случае – кол. Давай еще. Поменьше гонора. Побольше интеллекта.

Из комнаты в клубах застоялого сигаретного дыма доносились два голоса. Первый – хриплый, шероховатый, второй – резкий, суровый, оба женские, и ни один из них мне не очень-то хотелось слышать.

– Пытаешься избежать позора поражения, больная ты корова, – пророкотал первый. – Десять костей огня в ряд. Кан.

– Я вижу девять огня и одну земли, дура, – припечатал второй в ответ. – Кол, и это я еще великодушна.

Я мгновение поколебалась в дверях, раздумывая о том, как тут обстоит дело с этикетом. Постучать? Поклониться и шаркнуть ножкой? А кто-нибудь должен меня представить? С Тремя ни в чем нельзя быть уверенной.

– Не стесняйся, милая, – долетел до меня, словно горсть лепестков роз, третий голос, мягкий, мелодичный. – Проходи, проходи.

Вот с таким элегантным приглашением я и ступила в святая святых Пеплоустов.

Комната была маленькой и пустой, за исключением свисающей с потолка лампы и круглого стола, стоящего в ореоле рыжего света круглого стола. На нем, среди пустых стаканов из-под виски и окурков сигарет, красовалась доска для «Ставки Императора», утыканная высокими столбцами костей, которые свидетельствовали, что игра продолжается уже очень, очень долго. А вокруг стола, терпеливо и методично раскладывая игральные кости, сидели три женщины, управляющие обществом, на руках которого куда больше крови, чем у большинства военных держав.

Ган. Пуи. И Йок.

Пуи, высокая и тощая, взглянула в мою сторону. С тугой седой косой, с полным ртом пожелтевших зубов, она улыбнулась, и кожа обтянула скулы, так что ее лицо стало походить на голый череп.

– Так-так-так, – прохрипела она, словно в горле застряли камни. – Чтоб мне провалиться. – Она глубоко затянулась сигаретой и кашлянула. – Сэл, мать твою, Какофония.

– Забавно, – буркнула Ган, низкорослая, похожая на пивной бочонок, с черными, убранными в пучок волосами и спрятанными за темными очками глазами. – Не припоминаю, чтобы приказывала подать занозу в заднице. – Ее щекастое лицо затряслось от рычания, она разместила на доске кость воды и забрала две кости дерева. – Может, это вы, ведьмы, постарались?

– Ну-ну. – Йок, беловолосая и милая, как ваша бабуля – бабуля, с завидной регулярностью приказывавшая убивать людей, – улыбнулась мне. – У нее несомненно есть веская причина для визита. – Она подняла руку, которой подписывала контракты, стоившие жизни тысяче мужчин и женщин, и взяла стакан виски. – В конце концов, уверена, она прекрасно понимает, как мы не любим, когда нашу игру прерывают.

– Не знаю, не знаю, – отозвалась Ган. – Выглядит достаточно тупой. – Она махнула рукой в сторону Пуи. – Твой ход, кретинка.

– Придержи сраный язык, говно высохшее, – ощерилась Пуи сквозь сжатые зубы, в которых держала сигарету, и добавила на поле еще три кости земли. – Дык если она явилась сюда, то пусть же, блядь, говорит зачем, пока я не разозлилась.

– Ох, милая, – вздохнула Йок. – Мы же не хотим никого разозлить, верно? – Она снова мне улыбнулась. – Давай, будь умницей, расскажи поскорее, прежде чем покажешься невежливой.

Совет был, честно говоря, хорош. А с мой стороны было довольно глупо так долго молчать. Нельзя тратить время Трех, если не хочешь остаться без зубов, которые тебе вырвут по одному.

Но я ничего не могла поделать. Как часто ты видишь трех пожилых дам, которые убивают людей ради денег?

– Э-э… точно. – Я шагнула вперед. – Извините за вторжение, но…

– Палантин, милая, – подсказала Йок.

– Что? – не поняла я, а потом вспомнила, с кем говорю. – Мэм?

– Палантин сними, – рыкнула Ган, перебирая свои кости. – Надеюсь, твоя мать мертва и она не увидит, какое непочтительное дитя она вырастила.

– Точно, простите. – Я стянула палантин и на всякий случай поклонилась. – Я мигом. Я здесь потому, что, как я думаю, вы продали кое-что моему другу.

– Мы продаем много чего многим друзьям, – заметила Пуи. – Пеплоусты заключают сделки каждый день.

– Боюсь, она права, – добавила Йок, опуская четыре кости металла и забирая две огненные. – Торговля идет оживленно. Не представляю, зачем нам тратить время и вспоминать давние дела для любого, кто сюда явится.

– Это не просто сделка, – произнесла я. – И я не «любой».

– В точку, – проворчала Пуи. – Какофония – особое дело.

– Особая заноза у меня между ног, – фыркнула Ган. – И не думай, что я забыла случай с Вольнотворцом Шесть-Кварт-Выдержанного-Рома и запасом его зелий. Мы потеряли приличные деньги.

– Мы согласились, что это не ее вина, Ган, душечка, – напомнила Йок.

– Ты согласилась. Я же сказала, что мы должны убить ее из принципа.

– В поселении под названием Старкова Блажь кое-что стряслось, – вмешалась я. – Скиталец использовал запретную магию и убил множество людей.

– Чего от них еще ждать, верно? – вздохнула Йок.

– Я считаю, он убил их, чтобы призвать Скрата. И я знаю, что все способы его призвать – у вас в руках. – Я осторожно шагнула ближе. – Я хочу узнать… – Умолкла, подумала еще раз. – Я надеялась, что вы расскажете мне, куда отправился Враки Врата. Уверена, он у вас что-то купил.

– Ха. – Ган издала смешок – или слегка блеванула, сложно понять. – Какофония надеялась. Что за нежная душа.

– Такая милая. – Смех Пуи перешел в сухой кашель. – И такая вежливая. Надо бы помочь хорошей девочке, мм?

– Было бы вежливо с нашей стороны, – отозвалась Йок и помолчала, закусив костяшку пальца. – Тьфу ты пропасть. Но ведь если мы отдадим ей это просто так, что же подумают люди? Что же люди скажут?

– Есть правила, – согласилась Ган. – Сделка не является таковой, если ничего не дано. – Она фыркнула, забрала две кости земли. – Мы задолжали Какофонии услугу?

– Не припоминаю, – положила Пуи две кости огня. – Задолжала ли Какофония услугу нам?

– Не думаю, – покачала головой Йок и забрала три кости дерева. – Ох, похоже, тупик.

– Ну что ж, – произнесла Ган.

– Незадача, – добавила Пуи.

– Так жаль, дорогая, – заключила Йок, вбросила еще кость дерева и рассмеялась. – Ой! Это кол? Я победила?

– Пожалуйста, – не совладала с голосом я. – Это важно. Я знаю, что Враки использовал обелиск Обители. Я знаю, что только вы способны достать такую вещь. Он должен был прийти к вам.

– Раз ты такая охеренно умная, зачем явилась? – поинтересовалась Пуи.

– Потому что мне нужно знать, куда он отправился дальше, – ответила я. – Нужно знать, что он задумал. У него пленники… дети. Он пустит их на…

– Ох. Дети, говоришь? – Йок покачала головой, цыкнула. – Ну и ну, какая досада. Какая страшная досада.

– Именно, поэтому вы…

– И ты ждешь, что меня это хоть на крохотулечку тронет… – Йок подняла на меня взгляд и одарила сахарной улыбкой. – Но ты же знаешь, скольких я оставила сиротами, верно, милая?

– После первого раза уже не так потрясает, – согласилась Ган. – Становится довольно утомительно, если уж начистоту.

– Но ты ведь не поэтому спрашиваешь, верно, Какофония?

Никто не смотрел на доску – впервые с тех пор, как я вошла. Ган и Йок смотрели на Пуи. А Пуи, чьи глаза ярко блестели, хотя ее тело потемнело и усохло, вперила взгляд в меня.

– Не то чтобы я сомневалась в твоем беспокойстве о судьбе этих бедняжек детей, – произнесла она. – Полагаю, если бы ты беседовала с тремя дамами чуть потупее, они бы, вероятно, поверили. Но, душечка, – она протянула руки к своим компаньонкам, – мы – Пеплоусты.

– Мы знаем все, – вторила Ган.

– Мы слышим все, – вторила Йок.

– И мы знаем, что для тебя значит имя «Враки Врата», – Пуи наклонилась, усмехаясь. – Он не так уж от нас отличается, верно? Убийца, да. Кто-то даже сочтет его чудовищем. Но в глубине души он деловой человек. Давным-давно он хотел купить для Империума переворот.

– Он был не один, – пробормотала Ган. – Сколько магов последовали за ним? Гальта? Рикку?

– Джинду, – голос Йок вонзился в меня, словно нож.

– Амбициозный замысел. И цена его… – Усмешка Пуи стала чуть шире, чуть мрачнее. – Ну, ты и так знаешь, верно, милая?

Их руки подписывали тысячу смертных приговоров в год. Когда они удосуживались оторваться от игры, они решали, кто будет жить, а кто умирать, росчерком пера. Одно их слово – и меня разденут, свяжут и порежут на тысячу кусочков, которые пойдут на корм псам.

И только когда Пуи это произнесла, только когда она посмотрела так, будто знала, что произошло все эти годы назад, что заставило меня написать список, который я носила с собой…

Только тогда моя кровь застыла в жилах.

– А знаешь, сдается, я слышала нечто подобное. – Взгляд Йок, обратившись ко мне, стал цепким, хищным. – Да-да, припоминаю. Что-то про предательство? О великом маге, погибающем в темноте? Ну и ну. Я бы тоже захотела отыскать Враки.

Мои шрамы начали зудеть. Глубоко в голове зазвучали крики, шепот извинений, песня, слов которой мне не разобрать.

– Что ж, если она так сильно хочет узнать… – продолжила Ган. – Быть может, стоит хотя бы раз проявить милосердие и ударить по рукам?

Во рту стало сухо и холодно. Я понимала, какой получу ответ, и все равно спросила.

– Что вам нужно?

Я ощутила, как их взгляды скользнули к моему бедру. Я ощутила, как сквозь кожу кобуры затеплился его гнев. Я ощутила шипение их слов.

– Глашатай Конца Времен, – прошептала Ган.

– Наследие Безумного Императора, – прохрипела Руи.

– Какофония, – произнесла Йок. – Отдай нам револьвер, милая, и мы расскажем тебе все, что ты только пожелаешь, о Враки Вратах.

– И о Тальфо Плети, – добавила Пуи. – О Креше Буре, Рикку Стуке…

– И о Джинду Клинке, Гальте Шип, Занзе Звере… – прогудела Ган, складывая кости одну на другую. – Мы знаем о них все, Какофония. Мы знаем о твоем списке. Мы знаем, что они сделали. Мы знаем, почему ты хочешь их убить. Мы знаем, куда они направляются. Мы знаем, когда они засыпают.

– И мы расскажем, – продолжила Пуи. – Мы расскажем, где их отыскать. И где их семьи, если пожелаешь. Расскажем, как их убить. Расскажем шесть слов, которые ты прошепчешь им на ухо, дабы они умерли, охваченные таким страхом и болью, что последними их словами станет твое имя, которое они будут повторять, умоляя об избавлении.

– Мы можем это сделать, – Йок отпила из стакана. – Все это и многое другое. Все, что мы хотим, – она глянула на мое бедро, – лишь вон та крошечная безделушка.

Я верила им. Каждому слову.

Ты, наверное, поверишь с трудом, но Трое не лгут. Их убийцы – да. Их воры – да. Но сами они – нет. Когда ты знаешь все, в этом нет нужды; ты получаешь все желаемое вместе с правдой. Поэтому я ни капли не сомневалась, что они способны отыскать тех, кто мне нужен. Ни капли не сомневалась, что они дадут мне желаемое.

И я желала.

Желала столь страстно, что картина стояла даже перед открытыми глазами. В тенях, что отбрасывала покачивающаяся лампа, я видела извивающийся, пляшущий дым. Видела, как из него выходит Джинду, высокий, стройный, с теми же ясными глазами, какими я их помнила. Видела, как его губы шевелятся беззвучно, шепчут извинения, умоляют о прощении. Видела свой револьвер, прижатый к его виску, палец на крючке и…

И вновь зазудели шрамы.

И ноша на бедре вдруг стала тяжелой, теплой, словно фунт плоти, вырезанной из меня же.

И я поняла, каким будет мой ответ.

– Не могу, – шепнула я. Губы онемели, голос казался таким далеким; я почти не поверила, что действительно произнесла слова. – Я… я не могу.

– Ценная вещь, согласна, – вздохнула Пуи, и с ее губ сорвался завиток дыма. – Мы могли бы увеличить плату. Дать тебе металл. Дать птиц.

– Мужчин. Женщин. Оружие побольше, – прогудела Ган.

– Что только пожелаешь, душечка, – подбадривающе кивнула Йок. – Мы знаем, как важна эта вещь. Мы не станем обманывать. Лишь назови цену, и Трое пойдут навстречу.

Я ощущала его жар. Он пылал в кобуре, низко рычал в ответ на мои сомнения. Он чуял мой соблазн. И это ему не нравилось. Однако он не стал меня жечь. Он точно так же знал, что я скажу следом.

– Мы заключили сделку, он и я. А Сэл Какофония не отказывается от своих слов.

– М-м-м, – протянула Пуи, пожимая плечами. – Что ж.

– Очень жаль, – заметила Ган, возвращаясь к игре.

– Рада, что ты заглянула, милая, – снова опустила взгляд Йок. – Дверь все там же.

Я открыла было рот, собираясь возмутиться, но что могла сказать? Я и без того потратила их время, и Трое великодушно позволили мне свалить на хер, а не приказали убить за эту попытку.

Но я не могла и уйти. Не вот так. Не молча. Я еще не отомстила за Старкову Блажь. Не выполнила обещание. Не спасла детей.

Не убила Джинду.

Я должна была сделать хоть что-то. Что угодно. Даже если придется спустить все алые дары, которые у меня есть или когда-либо появятся.

И я уже почти об этом заикнулась, как раздался скрежет металла.

Корабль вдруг накренился вправо. Трое бросились спасать игровую доску, наплевав на стаканы и прочие побрякушки, которые слетели на пол и разбились. Я вцепилась в дверной косяк, пытаясь удержаться на ногах.

– Что за херь? – удивилась Пуи.

Видимо, они знали не все.

– Ох, – отозвалась Йок. – Неужто бурные воды?

– На Йентали? В это время года? – фыркнула Ган. – Не говори глупостей, корова старая.

– Это Некла, – прорычала я, поднимаясь вместе с «Матерью». – Его магия. Я видела его тучи, они следовали за кораблем. Наверняка пытается внушить нам, что начинается гроза. – В ответ на их взгляды я пожала плечами. – Тот еще мудак, верно?

Трое мельком переглянулись, потом снова уставились на меня. И недоброе выражение, глубокими шрамами залегшее у них на лицах, подсказало мне, что они ответят.

– Некла не способен на такие иллюзии, – прорычала Ган.

Я нахмурилась. Я бы поспорила.

Как выяснилось, впрочем, в этом не было нужды.

В следующий миг «Мать» вновь накренилась. Железо разъяренно взревело. Трое взвизгнули – доска грозила вот-вот соскользнуть со стола. Фонарь слетел с балки и разбился; комната погрузилась во тьму.

И сквозь скрежет металла, треск дерева и вой далекого ветра я расслышала свое имя.

– Ка-ко-фо-ни-я! Выходи на смерть!

25

«Усталая мать»

Первое, что я заметила, распахнув дверь, был ветер. Палантин хлестнул по лицу, едва не слетев с головы.

Потом – крик. Звук столь далекий, слабый, что я едва различила его в вое бури.

Я даже успела задуматься о том, что же происходит.

И, разумеется, обо всем догадалась, как только увидела летящую по воздуху фигуру.

Я вжалась в дверь, он со свистом пронесся мимо. Ну, по крайней мере, мне показалось, что это «он», но, честно говоря, любой будет визжать как маленькая девочка, если его швырнуть со скоростью сто миль в час.

Изодранный Пеплоуст вывалился за борт и исчез в глубинах реки.

Я помогла бы, будь у меня возможность. Но, развернувшись в сторону, откуда он вылетел, увидела проблему куда серьезнее. С губ сорвалось грязное ругательство и затерялось в буйстве урагана.

Вой ветра. Всплеск пугающе радостного смеха. Бело-золотая вспышка. Прямая, быстрая, словно молния с небес. Я хотела нырнуть обратно в каюту и захлопнуть дверь, но ее вырвало сперва у меня из рук, а потом и с петель. Что-то пролетело мимо, выдирая из палубы доски, выбивая стекла, вырывая остальные двери. Несчастные ублюдки-Пеплоусты, которые высунулись посмотреть, что происходит, тоже взлетели вместе с грохочущей тучей обломков, словно черные перья на фоне серого неба.

Ветер стих до шепота. Раздались шлепки падающих в воду тел. Корабль застонал, его металлические бока гнулись, древесина трещала. И среди всех этих звуков гибели раздался долгий, полный удовольствия смешок.

Я услышала, как он смеется.

У всех есть такой звук – звон стекла, плач ребенка, скрип петель. У всех есть звук, что уносит тебя далеко, что делает тебя другим.

Этот смех, пронзительный воющий смех пронзил мои шрамы, кожу, сжал мои внутренности и удушил.

Воздуха вмиг стало слишком мало. Сколько ни силилась, я не могла вдохнуть достаточно.

Вокруг меня сомкнулся туман. Корабль исчез. Я моргнула.

И перестала понимать, где нахожусь.

Ощутила спиной холод камня, даже сквозь одежду. Увидела над собой ореол фиолетового света, зияющего беззубым ртом. Капли алой крови, моей крови, лениво скользящие по воздуху надо мной, словно капли по оконному стеклу.

Я снова моргнула. И вернулась на корабль. Шепот ветра исказился, перешел в свист, в вой. Развернулся, словно великий змий, воздушный и ледяной, обратился ко мне. И сквозь эти бездыханные стенания я расслышала его голос:

– Беги, – проговорил он сквозь ураган. – Будет смешнее.

И я рванула прочь.

Тело помнило то, что еще не осознал разум. Ноги знали, что нужно нести меня вперед. Руки знали, что на бегу нужно придерживать палантин и револьвер. А уши знали, как пропускать мимо звуки позади.

Воющий стон ветра. Скрежет досок и гвоздей, которые вырывало из палубы и уносило в никуда. Лязг металла, когда двери срывало с петель, и звон стекла, когда бились иллюминаторы.

И – пронизывающий все – его смех.

Слушай – и умрешь. Заглуши его – и выживешь. Тело знало. Оно несло меня в сторону кормы, мимо огромных водяных колес, пока корабль разлетался в щепки.

Я свернула за угол, прижалась к стене. Уставилась на бурлящую белой пеной воду. Подняла взгляд, когда вслед за мной из-за угла выбежал Пеплоуст и вскинул арбалет.

Заорала, предупреждая. Он не услышал.

Сложно услышать, когда остаешься без башки.

Туман окрасило всплеском багрянца. Обмякшее тело и отрезанная голова слетели с палубы и исчезли в серой мгле. И я, несмотря на укрытие, чуть не отправилась следом, когда сила ветра чуть не сбила меня с ног.

Я увидела, как он летит по воздуху. Увидела его, тонкого, как черный клинок в его руке. Увидела гриву золотых волос, струящихся за ним, когда он растворился в тумане. Увидела капли крови.

И снова пропала.

Я лежала на холодном камне далеко, в темноте. Видела окружившие меня тени, чувствовала на себе взгляды – с отвращением, с насмешкой. Один – с жалостью. Видела, как надо мной парят капли моей крови, вытекающие ручейками, алыми вздохами утомленного тела. Видела, как они ускользают в небеса, в ореол фиолетового свечения.

Я опять моргнула. Вернулась. И на моем плече лежала ладонь.

В моей руке был Какофония; не знаю, когда успела его достать. Ткнула ухмыляющимся дулом в затаившее дыхание лицо. Но Некла, даже глядя прямо в дуло, ничего не заметил. Ужас, что заставил его распахнуть глаза столь широко, не шел ни в какое сравнение с тем, что внушал мой револьвер.

– Что… – охнул Некла, силясь вдохнуть, – что это было?

Я открыла было рот. Но слова не шли с языка. Что-то в темном, далеком уголке моего сознания отвесило мне пинок.

«Говори», – приказало оно. Сэл Какофония не рассиживается, раззявив рот. Уж точно не перед этим говнюком.

Я усилием вернула во взгляд сталь, в голос – рык.

– Это – есть. Он еще не ушел.

– Небесник, – уставился Некла в туман. – Мастер неба, не иначе. Никогда не видел такой магии.

Я фыркнула, хотя бы для того, чтобы скрыть страх.

– Маг тоже человек. А все люди смертны.

– Заткнись. Заткнись! – прошипел Некла, стискивая голову, словно мог выдавить из нее план действий. – Револьвер. Нам нужен твой револьвер. Он двигается слишком быстро, я не могу захватить его своими силами.

Я не хотела уточнять, что он в принципе не способен захватить такого противника. Иллюзии Неклы показывают лишь то, что люди хотят увидеть. А он – воющий, смеющийся демон в небесах – уже получил все, что хотел от Госпожи Негоциант.

А я?

Я посмотрела на Какофонию. Он посмотрел на меня в ответ.

Мы собирались все это вернуть.

– Он назвал твое имя, – зашептал Некла. – Он пришел за тобой.

– Ага, – буркнула я.

– Ты должна помочь.

– Не должна.

– Но…

– Но я пришла сюда, сделала свое дело, не получила того, что хотела, и все, я ухожу. – Я смерила его непреклонным взглядом. – Хочешь моей помощи – у тебя есть два варианта. Или убеди Троих, что я того стою, – я глянула на его карман, похлопала по нему дулом револьвера, – или верни ту маленькую безделицу, которую от меня получил.

О Троих, что стоят во главе Пеплоустов, известно немногое. Но любой, кто слышал их имена, знает три вещи: ты не захочешь их взбесить, ты выплатишь все, что им должен, и ты никогда не заставишь их передумать.

Однако тут я увидела возможность осуществить третье. Вероятно, мы очень глубоко вляпались. Или, как вариант, Некла приберег особенную услугу.

И он взглянул мне в глаза. Кивнул. Шепнул:

– Решай проблему.

Я с ворчанием распахнула барабан Какофонии.

– Старайся его отвлечь. Сплети туман как можно гуще. Как добраться до самого верха корабля?

– На другом конце палубы есть лестницы, – ответил Некла. – Но как…

– Нужен простор. – Я выдернула из сумки три пули, вложила в гнезда. – Тут внизу он все разнесет.

– И почему ты так уверена, что он за тобой последует?

– Не знаю, дружок. – Я защелкнула барабан. – Будь у тебя шанс меня прикончить, попробовал бы?

Некла задумался, глядя на меня, затем кивнул.

– Удачи, Сэл.

Буркнув в ответ, я сорвалась с места. Закружила по палубе, слыша, как сзади беснуется ветер. Там, среди тумана, он искал меня, пытался определить, где я. Вскоре терпение его иссякнет и он примется разбирать корабль по кускам.

И мне нужно было успеть показать ему цель до того.

К счастью, в списке людей, которых он хотел убить, я находилась почти у вершины.

Как и сам Креш Буря – в моем.

«Усталая мать» накренилась под ногами, и я оглядела палубу, вдруг показавшуюся невозможно длинной. Но вот и она, на другом конце, как и сказал Некла: железная лестница, приваренная к корпусу корабля. Вот куда мне нужно.

Ветер взвыл.

И я ринулась вперед.

От воздуха, разреженного, разорванного его магией, жгло легкие, сердце бешено колотилось в груди. Я не могла думать о том, как будет больно. Не могла отвести глаз от той лестницы. Не могла заглушить звуки ветра.

Звуки его смеха.

Я моргнула. Холодный камень. Утекающая кровь, которую поглощает свет.

Шепот ветра стал воем.

Я моргнула. Тени сгустились, придвинулись. Их взгляды потухли, один за другим.

Волосы хлестнули по лицу.

Я моргнула. Небо заполнял фиолетовый свет. Я посмотрела на свою руку, бессильную, налитую тяжестью. Кто-то надо мной прошептал два слова.

«Мне жаль».

Я ответила.

Не услышала, что именно. Все заглушил его смех. Все заглушил мой крик.

Все заглушил бушующий за спиной ветер. Над головой.

Совсем рядом.

Палантин хлестнул по лицу. Я подскочила, покатилась кубарем по палубе, обхватив голову руками. Порыв ударил мгновение спустя – великий столп ветра, врезавшийся в остов. Корабль качнулся, лопались стекла, и меня осыпало осколками. Издалека донесся смех. Там, среди тумана, я различила худую, как щепка, фигуру с поднятым черным клинком.

– Как всегда везучая, Какофония. Приветствую. – Он замахнулся. – Со стороны кажется, что тебя сейчас будут убивать, но ты не беспокойся. Просто постой смирно и…

Он резко опустил меч. Взвыл ветер. Я вскочила и рванула наутек, опережая второй удар, вновь покачнувший «Мать» и чуть не сбивший меня с ног. Но я удержала равновесие и не сбавила ход, а он все швырял мне вслед новые порывы, угрожая вот-вот размазать меня об остов корабля.

Может, у него охеренно сбился прицел. Может, он просто решил со мной позабавиться. Может, это лишь очередная его больная, блядь, игра. Что угодно, впрочем, но только не удача. Сэл Какофония в удаче не нуждается.

В отличие от людей в ее списке.

Легкие горели, кожу иссекло осколками стекла, железо обдирало ладони. Но я справилась. Я забралась по лестнице на самый верх корабля.

Передо мной раскинулась железная равнина, пустая, вдоль которой выстроились шесть труб, словно давным-давно позабытые божества, хрипящие на последнем издыхании. Из раззявленных пастей к серым клубящимся тучам поднимался серый дым. Вдали зарокотала гроза, и в ее отголосках я слышала его голос.

И поклялась – себе и пылающему металлу в руках, – что слышу его смех в последний раз.

Я опустила Какофонию, нетерпеливо припекающего мне ладонь, вышла на середину крыши. И, чувствуя, как поднимается ветер, холодный, безжалостный, словно зимой, принялась ждать.

От мастера неба нельзя убежать. От него нельзя спрятаться. Он способен переместиться куда угодно со скоростью ветра. Госпожа Негоциант подарила им власть смотреть на остальной мир свысока и глумиться над жалкими людишками, что и не мечтают до них дотянуться.

Ну и ладно.

Можно убежать от зверя. Можно спрятаться от шторма. Но от таких, как Креш Буря, смеющихся, окрашивающих небеса кровью, нельзя убежать или спрятаться.

Ты прекращаешь бег. Встаешь во весь рост. Смотришь им прямо в глаза.

И рассказываешь, как они умрут.

И, когда я обратила взор к серому небу, когда увидела его черную тень, я рассказала.

Но с высоты он меня не услышал.

Он снизошел из тумана, словно отрешенный бог, который захотел вблизи увидеть, что такое страдание. И когда он явился, его можно было бы принять за человека.

Креш был стройным, юным, с хорошей мускулатурой. Обнаженным, за исключением коротких черных штанов, что облегали его, словно вторая кожа, и черных молний, вытатуированных на груди. Пряди его волос цвета золотой пшеницы и длиной до его лодыжек, плясали вокруг, словно ангелы. И его лицо, узкое, в нужных местах угловатое, идеально сочеталось с оружием, лениво свесившимся в его руке.

Меч. Имперский клинок. Черный как смоль, острый, как его улыбка.

Я помнила, как они пускали мне кровь.

Не зная его, ты скажешь, что он красив.

А когда узнаешь – что он чудовище.

– Эй, подруга.

Эта улыбка, зазубренный светлый шрам, ею притворяющийся, стала шире, и он заговорил голосом, который заставлял стольких людей верить, что он человек. У него, у этого голоса, были пальцы, крошечные и тонкие, чьи коготки вонзались мне в кожу, пытались утянуть в темноту, к холодному камню и фиолетовому свету.

Но я никуда не собиралась.

– Эй, Креш. – Я окинула его пристальным взглядом. – Неплохо выглядишь.

– А ты выглядишь… – Мои шрамы заныли под его ответным взглядом. – …помято. Как там жизнь внизу, милая? Тяжко приходится?

– Могло быть и хуже, – отозвалась я. – Я могла жить в Старковой Блажи.

На лице Креша отразилось краткое замешательство. Потом, как только он вспомнил название, тела, смерть, его жало от ухмылки чуть не треснуло. И он снова рассмеялся тем смехом.

Тебе уже доводилось его слышать. Всем доводилось.

Хихиканье жестокого ребенка, который пинает собаку и лжет родителям в лицо. Смешок мужчины, который знает, что женщина не должна говорить ему «нет», если она не хочет лишиться зубов. Сдавленное ржание бандита, который убеждает своего пленника, что хочет только денег.

И от него у меня запылали шрамы.

– Видела, значит. – Голос Креша сочился восторгом. – Или только оставшееся месиво? – Он покачал головой. – Несуразное зрелище, чтобы его оценить, нужно узреть весь спектакль.

Креш вскинул руки. Напрягая мышцы, лениво описал в воздухе круг, обрамленный золотом волос, словно нимбом.

– Ах, Сэл… Сэл, Сэл, Сэл… – Мое имя капало с его губ, словно кровь из недостаточно прожаренного мяса. – Если бы ты только была там, если бы ты только видела. Небо стало черным как смоль, и только крошечная точка света, что росла все шире и шире, подобно пасти. Сама земля содрогнулась в ожидании. И песнь… – Он зажмурился, содрогнулся. – Мне больше никогда не услышать ее столь чистой.

– И люди, Креш?

Небрежный полет плавно остановился. Креш перевел на меня насмешливо-недоуменный взгляд.

– Люди?

– Люди, которых вы сгубили, – ответила я. – Люди, которых Враки принес в жертву своей интриге.

– Сгубили… – Он попробовал слово на вкус, не совсем понимая его значение. – Ах да. Ноли, полагаю, сочли происходящее довольно пугающим. Столько света и шума. Некоторые пытались бежать за помощью и все испортить. Но далеко не ушли. Никогда не уходят.

Я вспомнила ужас, отпечатавшийся на лицах людей Старковой Блажи. И невольно задумалась, сколько из них подняли голову к небу и увидели ту усмешку, которую я вижу сейчас.

Усмешку, которую я видела, когда лежала на холодном камне.

Усмешку, за которой следовал злой смех.

Усмешку, в которую я решительно намеревалась всадить пулю.

– Слушай, Креш…

Я собиралась его убить. Я собиралась его прикончить. Но сперва…

– Так вот что тебе приказал Враки?

Сперва я причиню ему боль.

Усмешка исчезла. И дело было даже не в словах. Мужчины вроде Креша не слышат слов; для них это только шум. Они ловят звуки, которые их будоражат: испуганный писк, отчаянные мольбы, сокрушенные рыдания.

А мой сдавленный зевок уж точно не имел к ним никакого отношения.

– Креш, мать твою, Буря, – продолжила я. – Первый, кто примкнул к Заговору против Короны. Маг, что сносил башни революционных фортов одним вздохом и летал быстрее, чем их механизмы изрыгали пламя, опустился настолько, что гоняется за горожанами. – Я цокнула языком. – Скажи-ка, кого было сложнее поймать? Детей или старух?

– А не надо бежать, – процедил он сквозь зубы. – Они были нужны для плана Враки, ему нужен был я! А они облегчили бы свою участь, если бы только…

– Ох, да брось, ты серьезно обвиняешь их самих? – Я фыркнула. – Ты, столь талантливый мастер неба? А я-то думала, ты тут о славных делах говоришь.

– Славных! – возмутился Креш уже пронзительнее. – План Враки, призыв… он во мне нуждался! Он не преуспел бы без меня.

– М-да?

– Он доверил мне наисложнейшие задачи.

– О, держу пари, – отозвалась я. – И еще держу пари, что все они держали тебя подальше от призыва.

Такие, как Креш, привыкли, что их боятся. Привыкли, что при виде их трепещут, в страхе ждут их нового шага. Их можно избить, ранить пулей или мечом. Даже убить.

Но если хочешь причинить настоящую боль…

Все, что нужно, – изобразить скуку.

И так он разболтается достаточно, чтобы рассказать мне нужное…

– А что ты об этом знаешь?

Ну, перебивать его я не собиралась.

– Ты, – выплюнул Креш, – которая барахтается в нечистотах вместе с нолями, цепляется за их металл, делает за них гнусную грязную работу. Что может знать об амбициях такая, как ты? О том, что задумал Враки?

– Ровно то же дерьмо, – ответила я. – Те же глупые ритуалы, бессмысленные убийства. Можешь сколько угодно рассуждать об амбициях, но все равно останешься злодеем из грошовой оперы.

– Он во мне нуждался, в моей силе, в моей милости. Без меня его план обречен на провал.

Я почесала задницу.

– А все это он говорил тебе до или после слов о том, какой ты хорошенький?

– Тебе-то какая разница, Сэл? Заделалась защитницей нолей? Покровительницей слабых и невинных? – Злость, исказившая его черты, отступила, сменилась жестокой, вырезанной на лице улыбкой. – Почему тогда тех не спасла? Может, даже вышло бы.

И следующие слова он вытянул, словно клинок из ножен.

– Если бы ты могла лететь.

Мои шрамы вспыхнули. Ноги как будто превратились в каменные гири, приковавшие меня к земле, и я остро ощутила тяжесть собственного тела. Как и он.

Всякий мальчик когда-нибудь поддается жестокости: как муравей корчится, если ему оторвать лапки, сколько камней нужно, чтобы убить птицу с поврежденным крылом.

Жестокость приносит им радость. Дает почувствовать силу. Вызывает желание испытать все это снова. И снова, и снова. Я не собиралась доставлять ему это удовольствие.

Я встречала полным-полно мальчишек, что притворялись мужчинами. Я знала, как ранить и их.

– Ну капец, Креш, – хмыкнула я. – Сдается, чтобы тебя остановить, мне придется просить Враки скомандовать тебе «сидеть».

Улыбка пропала. Лицо сморщилось.

Если ранить мужчину, он утратит три вещи.

– Ты что, блядь, мне сказала?!

Первая – приличная речь. Он мигом бросит все вычурные словеса и выскажет то, что на самом деле у него на уме.

– Прошло несколько лет, Креш, но этого мало, чтобы ты успел разучиться лаять по указке Враки. – Я тоже сверкнула улыбкой. Понадеялась, что попала по больному. – Вот зачем ты здесь? Так хотел повидаться?

– Я здесь, чтобы тебя прикончить, – прорычал Креш. – Враки просил…

– Враки не просит. Мы оба это знаем. Враки тебе приказал. И, готова поспорить, ты вне себя от счастья помчался выполнять.

– Он знал, что ты захочешь его остановить.

Вторая – самообладание. Он уже не стоит во весь рост, не делает вид, будто он тут главный, и становится видна его досада.

– И он послал тебя остановить меня? Или чтобы ты перестал его ногу трахать?

– Я с ним с самого переворота. – Креш сощурился. – С тех пор, как мы пытались вернуть Империуму славу, которую украл Император-ноль. Враки понимал мою ценность. Ты – никогда.

– Ага, когда-то он тебе доверял, – согласилась я. – И его план свергнуть Империум закономерно полетел к херам, насколько я помню. Как думаешь, есть тут связь?

– На этот раз все получится. На этот раз Скраты с ним говорят. Он почти собрал достаточно сил, чтобы открыть проход. Уже скоро Враки вернет Империуму былую славу!

И третье – он теряет разум. И тогда он на крючке.

Вот оно.

Мужчины любят поговорить; мальчики не думают о том, что говорят. А если взять кого-то вроде Креша, кто застрял посередине, наверняка удастся выведать что-нибудь полезное. Враки собирался завершить начатое. От этого можно оттолкнуться.

А Креш? С ним я покончила.

– Враки хочет твоей смерти, – прорычал он. – И Враки хочет, чтобы я…

– Он ждет, чтобы ты. Он бросает тебе кость погрызть, но только ту, которую выбирает он. – Я подмигнула. – И, если будешь хорошим мальчиком, когда вернешься, он почешет тебе пузико.

– Заткни сраную пасть, Сэл.

Вдалеке зарокотала гроза. Вокруг него взметнулся ветер.

– Креш, я не смогла бы извиниться, даже если бы захотела. Я в глуши, на корабле, окутанном магией. Ты и правда думаешь, что тебе хватило бы ума меня отыскать, если бы Враки не сказал, куда отправиться?

– Я СКАЗАЛ…

У тебя, часом, не бывает моментов, когда сначала идея кажется тебе забавной, а в следующий миг – откровенно скверной?

– Заткни! Пасть!

Я увидела, как у него засветились глаза. Услышала песнь Госпожи. И ощутила ветер.

Сперва он зашептал, затем взвыл, а потом запел собственную песнь. Мелодию из бессмысленных нот – тумана и речной пены, листвы и песчаника с берега, изломанных балок и железных прутов корабля. Они завертелись вокруг Креша вихрем отрицания, воющей песней, припевом которой стала его пронзительная ярость.

Небесникам не очень хорошо дается контроль. Крешу – особенно. Еще минута – и ему даже не придется напрягаться. Он соберет достаточно острых обломков, чтобы пригвоздить меня к месту.

Ну, хуже не станет.

Я направила на него Какофонию и, не целясь, спустила курок. Патрон вырвался, угодил в ураган и взорвался вспышкой голубого света. Изморозь расцвела, распалась зазубренными осколками, кружащими на ветру.

Ты, наверное, назовешь меня кретинкой, ведь я по сути добавила ко всему хламу Креша еще и острые ледышки размером с хороший нож. Но если бы тебе выпала возможность увидеть то, что открылось мне, ты поняла бы меня.

Я едва могла разглядеть Креша за беснованием вихря – фигурку посреди воющего безумия. Пятно светлой кожи, побледневшее до синевы.

Пусть Госпожа Негоциант предлагает нам разные сделки, ее магия исходит из одного источника. Все школы взаимосвязаны. Поэтому ветер мастера неба, особенно столь буйный, способен усилить чары вроде Изморози и обратить несколько осколков в леденящий поток.

Я улыбнулась, проверила барабан Какофонии. Руина приветственно блеснула. Все, что нужно, – держаться подальше, пока Креша не заморозит собственный ветер. И тогда я смогу сломать его, как дешевый винный бокал. Нужно только не попасть под обломки и надеяться, что больше ничего не…

– Стреляй! Стреляй по нему!

Я так, блядь, и знала.

Можно подумать, кучка убийц не станет орать о том, что они собираются сделать. Некла, стоя на краю крыши, тыкал пальцем в небесника. Рядом выросли Пеплоусты и, вскинув арбалеты, принялись палить по вихрю.

– Неужто подкрепление? – крик Креша слился с воем ветра. – А я-то думал, ты чтишь кодекс. Разве мы не цивилизованные люди?

Потоки слегка замедлились.

Убийцы, воодушевившись, дали новый залп.

А я бросилась бежать.

Я знала, что сейчас будет.

– ОКУМАНИ ОС РЕТАР!!!

После мгновения неподвижности он взорвался. Песнь Госпожи Негоциант вдали завершилась крещендо. И хлынул мощный шквал. Камни, комья грязи, обломки металла, разбитые доски и хер еще знает что ударили в крышу корабля градом дерьма.

Тела разрывало на части, кости ломались, кожа лопалась. Кровь окрасила небо алыми каплями, на мгновение зависшими в воздухе, прежде чем их засосало обратно в смерч.

Доски я не ожидала.

Пока она не врезалась мне в спину.

Пока она не сбросила меня с крыши прямиком в небо и ветер не взвыл у меня в ушах.

И река не ринулась навстречу.

26

«Усталая мать»

Никто не умирает без сожалений.

Что бы там ни втирали оперы, смерть без желания изменить прожитое означает, что у тебя изначально не было надежд на лучшее. Умирая, люди жалеют о том, чего всегда хотели, но так и не сделали.

Если повезет, все по обычной схеме: что маловато было денег, секса, веселья. Если не повезет, все плохо: что не стоило ее оставлять, не стоило ему доверять, что хотелось бы испустить последний вздох не в обществе пустой комнаты и пустой бутылки.

А если ты – это я…

Прошу…

Ты барахтаешься под водой.

Пожалуйста. Только не так.

Пытаешься удержать револьвер и выбраться на поверхность, пытаешься сохранить воздух в легких и выбросить мысли из головы.

Если мне суждено умереть…

Мысленно взываешь к любому, кто слушает.

Позволь забрать их с собой.

Я вырвалась из реки, хватая воздух, взметая пену, позади «Усталой матери», что лениво плыла по течению все дальше, не обращая внимания на бойню на своей крыше.

По крайней мере, удалялась она не слишком быстро. Я все еще могла ее нагнать. Какофония в ладони гневно вспыхнул. До моего падения он успел выстрелить лишь раз. Не хотелось бы его окончательно разочаровать.

Но как только я поплыла за кораблем, раздался голос.

– Э… эй… – донеслось тихое, напевное.

На лодыжке сомкнулись пальцы.

– Поря… дке?

Что-то потянуло меня обратно.

– Помочь.

Я вновь скрылась под водой. Взглянула вниз и сквозь толщу воды увидела ее.

Кельпицу, чьи руки из спутанных водорослей и шипов держали меня за ногу. Лицо, прекрасное, женственное, обрамленное разметавшимися прядями волос, смотрело на меня с мягкой улыбкой. Она продолжала тянуть меня на дно.

– Помочь, – шепнула она.

– Помочь, помочь, помочь… – донеслось эхо.

Из сумрака появились ее сородичи. Каждая – в облике хорошенькой юной девицы, они тянули ко мне руки, подбираясь все ближе. Один за другим их рты раскрывались, обнажая широкие, острые клыки.

– Помочь, – снова шепнула та, что меня держала.

Ну, сладенькая, ты напросилась.

Я пнула ее прямо в лицо, ломая изящный фарфор каблуком ботинка. Она издала звук, полный скорее удивления, нежели боли, и я, вырвавшись, ринулась к поверхности. Снова вынырнула, увидела «Усталую мать» и поплыла к ней сквозь туман, хватая ртом холодный воздух. Она уходила все дальше, но я могла успеть. Забраться на борт и…

– Помочь.

Сомкнулись руки вокруг моей шеи.

– Помочь.

Обхватили руки мою талию.

– Помочь.

На мне повисли трое. Но за миг до того, как надо мной сомкнулась вода, я услышала еще один голос.

– Сэл, берегись!

И увидела голубую вспышку, что пролетела по дуге сквозь дымку и вошла в реку за моей спиной.

И раздался взрыв.

Мутную толщу воды озарил свет, взревело пламя – столь яркое, что река не смогла его поглотить. Огонь взметнулся, испуская пар, раскинул липкие, смоляные пальцы, хватая водорослевых дев. И они выпустили меня, извиваясь, визжа, отчаянно пытаясь погасить пламя, которое не желало гаснуть.

Я лихорадочно замахала руками и ногами, в который раз вырвалась из воды, глотнула воздух. Справа плеснуло. На поверхности покачивались несколько связанных друг с другом досок. От них к палубе «Усталой матери» тянулась веревка. У перил, среди тумана, я разглядела их обоих – мелькнул синий мундир, блеснули черные волосы. Они с кряхтением принялись тянуть меня к кораблю.

И я не впервой задалась вопросом, стремились бы Кэврик и Лиетт меня спасти, знай они, сколько боли я им причиню.

Цепляясь за деревяшки, я изо всех сил поплыла вперед, и они наконец помогли мне забраться на палубу. Затем, пока Кэврик меня держал, Лиетт кромкой ножа соскребла с моих плеч огненную смолу и выбросила в воду.

Праведные Огни Непреложной Чего-то-там. Сраная бомба, о которой она все время болтала. Если бы не палантин, пламя сожрало бы меня вместе с келпицами.

Если не существует слова, которым описывают человека, которого рад видеть и в то же время вроде как хочешь звездануть ему между ног, можно для начала попробовать варианты типа «Кэврик» или «Лиетт».

Я смахнула с глаз мокрые волосы. Уставилась снизу вверх на его нос, не совсем ровный, и на его глаза, совсем не солдатские. А она уставилась сверху вниз на меня, истратившая ярость и гнев до последней капли, исполненная вместо них страха. Вдвоем они помогли мне встать.

Они не сбежали.

– Где вас, сука, носило?

Наверное, учитывая обстоятельства, я могла показаться неблагодарной. Лиетт, впрочем, не обратила на это внимания, ощупывая меня на предмет ранений.

– Допрос внезапно был вынужденно прерван в связи с помехами неизвестного характера. – Лиетт глянула на небо, откуда доносился грохот. – Неизвестного на тот момент, во всяком случае. Я предвидела, что Пеплоусты не станут выражать недовольство тем, что я кое-что позаимствовала. – Она похлопала сумку на бедре, раздутую от бомб. – Позволь поинтересоваться, что происходит?

Ответом послужил очередной Пеплоуст, стремительно улетевший в реку. Правда, ответом весьма неразборчивым, как и его перепуганный крик.

– Тебе версию подлиннее или покороче? – спросила я.

– Любую, которая включает в себя то, что мы уберемся отсюда живыми, – ответил Кэврик.

– Тогда лучше оставим беседы.

Я поспешила к противоположному концу нижней палубы, нашла лестницу. Наверху бушевали потоки хлама и обломков. Золотая грива Креша хлестала плетью. Сам он нарезал круги над крышей корабля, улетая от шлейфа из арбалетных болтов.

Пеплоусты, как говорят, настолько ушлые, что способны смешаться с людьми любой культуры, говорить на любом языке, раствориться в любом обществе. Но, как выяснилось, все же не способны осознать, что стрелять в того, кто двигается со скоростью ветра, глупая затея. Они привыкли к точным выстрелам издалека, к ножам в темноте, к яду в бокалах вина. А подобный бой был им не по плечу. Никому не по плечу, если уж на то пошло.

Кроме меня.

И даже я не справилась бы в одиночку.

То, что я без малейшего колебания запрыгнула на лестницу и позволила Кэврику за мной последовать, дошло до меня значительно позже, после массы выпивки и еще большей массы сожалений. Я оставила его у себя за спиной, даже не задумавшись о том, что он может всадить в нее пулю. Может, я разленилась. Может, я достигла отчаяния.

– Ноль в чудной маске все равно остается простым нолем!

Или, может, я очень, очень хотела прикончить этого хмыря.

Я подняла взгляд. Креш пронесся мимо дымовой трубы. Темным размытым пятном мелькнул его черный клинок. Металл заскрежетал, разрубленный одним ударом, и в мою сторону покатилась тонна окутанной дымом стали.

Что-то схватило меня за ботинок, дернуло вниз. Мой вскрик заглушила труба, которая врезалась в остов там, где я была мгновение назад, отскочила и рухнула в воду.

Я глянула вниз. Кэврик уставился на меня, все еще держа в руках мой ботинок, и буркнул:

– Осторожнее.

– Да ты чо. – Я одарила его улыбкой, сама не зная почему, и притопнула. – Позволишь?

Он разжал пальцы, и я полезла дальше. Благодарностями займемся потом. Если, конечно, выживем.

Я вскарабкалась наверх, и там меня встретила мясорубка. Из крыши были вырваны куски. Вместо одной трубы красовался пенек, другая была согнута. И кругом, словно черные цветы на шипастых лозах, разметались Пеплоусты: насаженные на кривые прутья, размозженные о трубы или просто изломанные, брошенные, будто усохшие лепестки.

Над этим жутким садом, хихикая, парил Креш. Его дыхание стало хриплым, тяжелым, но он смеялся. В глазах, широко распахнутых, диких, горел восторг. Креш упивался резней и разрушением, но вдохи его делались все короче.

Он израсходовал слишком много магии.

Вот оно. Он слабел, его полет становился небрежнее. И я увидела шанс.

Креш – тоже.

– КАКОФОНИЯ!!!

Он крутанулся в воздухе, вперился взглядом в меня, беловолосую женщину на крыше. Вскинул клинок, с криком на губах ринулся прямиком к цели. Я кое-как выхватила револьвер, попыталась прицелиться, найти пальцем курок. Но мои руки дрожали.

А он был быстр.

Меч прошел сквозь мою грудь. Мои глаза распахнулись, на долгое мгновение застыв на клинке, изо рта стекла струйка крови. Взгляд остекленел, тело содрогнулось кашлем, и кровь хлынула ручьем.

Глаза Креша вспыхнули торжеством. Его улыбка стала такой широкой, что чуть не разорвала лицо. Он рассмеялся, словно не верил своей удаче, и выдернул меч.

И я рухнула на крышу, неподвижная, бездыханная.

27

«Усталая мать»

Кровь собиралась лужей под моим трупом – всего лишь одним из множества разбросанных по крыше. Из огромной кривой раны в груди хлестал алый поток. Креш резвился, кружа надо мной, и хохотал.

Отвратительная смерть. Болезненная. Медленная.

Даже порадовало, что приключилась она не со мной.

– Теперь видишь, Какофония?! – заорал он, занося ногу, чтобы пнуть мое тело. – Видишь, что бывает, если пойти против Враки?!

Он ожидал, что ударит тяжелый мешок с костями. Но ботинок пролетел сквозь него, и Креш чуть не шлепнулся на задницу. Он моргнул, попытался пнуть снова, но обнаружил на месте плоти лишь воздух. Сощурившись, наступил ботинком в лужу крови.

Тот остался чистым.

Креш поднял взгляд на трубы, увидел, как к одной из них припал Некла, чьи глаза слабо светились фиолетовым, услышал едва различимый шепот песни Госпожи. А потом уставился на борт корабля, где стояла я.

Уставился с таким выражением… как будто…

Ну, тебе доводилось делать вид, будто ты бросаешь собаке мячик, а на самом деле он остается у тебя?

Вот типа того, только убийственнее.

– Шельма!!!

У Креша перехватило дыхание. Ветра вскинулись, сорвали его с места, вновь соткали вокруг него смерч.

– Ты!.. гребаная!..

Небесников иногда называют любимцами Госпожи. Им дарована сила полета, скорости, самого ветра, что несет их, смеющихся, над всем сущим. А цена?..

– Я!.. убью!..

Дыхание.

С каждым призывом чар оно дается труднее. С каждым полетом его остается меньше. Самым осторожным мастерам неба за всю жизнь удается отделаться лишь малыми нарушениями дыхания.

– Ты!!!

Однако Креш – не из осторожных.

Он с криком запрокинул голову. Его глаза вспыхнули лиловым светом. Песнь Госпожи, перекрывая вой урагана, заполнила небеса.

Ветер встал вокруг Креша стеной, поднимая его все выше. Обломки, искореженный металл, капли крови взвились вместе с ним, окружая его вихрем железа и агонии.

Креш вскинул руку. Великий порыв, подчинившись, пронесся по крыше и, словно кулак, ударил Неклу. Тот с криком, который тут же унес ветер, кувырком полетел за борт.

Я бы помогла, но пока была немного занята.

Креш уставился на меня. Его улыбка ужасала. Пусть я почти не слышала его за ветром, внутри урагана раздался звук, до боли напоминающий его смех.

Но я не вернулась в то место. Не увидела фиолетовый свет и свою кровь в воздухе, не услышала голос, шепчущий «Прости» из холода и мрака.

Я думала лишь о револьвере в руке, гуле ветра и словах, что сорвались с губ.

– Эрес ва атали.

Креш заложил вираж. Нацелил на меня скользкий от крови клинок. И ветер взвыл, неся ко мне Креша скоростью самой стремительной птицы.

Я не сдвинулась с места. Я подняла Какофонию. Прицелилась.

Выстрелила.

Патрон вылетел в небо никчемной крошечной молнией, которая быстро потухла. Я на мгновение задержала дыхание, отвела взгляд.

А потом мир взорвался тенями и светом.

Ибо в него беззвучным криком пришла великая золотая вспышка. Желтые лучи пронзили туман, пронзили мрак, пронзили саму ночь. Даже отвернувшись, мне пришлось зажмуриться. Несколько несчастных Пеплоустов, которые еще не умерли, заорали, ослепленные. Но я почти их не слышала.

Все заглушил Креш.

Свет ударил ему прямо в лицо. Креш завопил, лишаясь глаз, ему вторил вихрь. Он завертелся волчком, потеряв власть над полетом и ветром.

Он бросился в атаку наугад. На краткий миг стал тем безумным ураганом, что убил сотню человек.

А потом врезался в дымовую трубу.

Его отбросило от металла, и он рухнул, неподвижный, на крышу. Ветра ослабли до стона, горького плача по человеку, что по ним скользил. Они, угасая, окружили его тело, словно умоляли подняться.

Поэтично, сказала бы я.

Если бы, конечно, была способна думать не только о том, что нужно довести дело до конца.

Звук ветра траурно умолк. Вихрь медленно, как будто неловко, застыл, смертоносные деревяшки и железяки с грохотом падали вниз безжизненными обломками. И в воцарившейся тишине я расслышала, как гордый голос застонал.

Я извлекла из ножен Джеффа. Кажется, Кэврик что-то говорил у меня за спиной, что-то про осторожность. Или, может, это была Лиетт. Не знаю.

Я слышала только, как одиноко стучали мои ботинки по металлу крыши, как взводился курок, как хрипел Креш, тщетно пытаясь подняться на ноги.

Когда люди задирали головы, чтобы увидеть Креша по прозвищу Буря, они видели черную молнию с небес, смеющегося бога, который упивался их страхом. На земле, впрочем, он был лишь тощим пацаном со слишком длинной гривой и слишком узкими штанишками. Он трясся, содрогался всем телом. Голос его стал безрадостным, тихим.

– Не… не так… – прохрипел Креш и поднял руку. – Я не… могу… умереть… вот так…

Никаких тебе «пожалуйста», никаких «пощади». Такие, как Креш, не умоляют. Такие, как Креш, не просят. Они берут. А когда больше не могут брать, они делают то, что и все остальные, когда их призывают к черному столу.

– Я могу… рассказать…

Они торгуются.

– Враки… Гальта… Тальфо… – Имена, которым он когда-то давал клятвы, падали с его побелевших уст и оседали грузом. – Я могу рассказать… где… как… – Он взмахнул рукой. – Позволь мне… встретить смерть иначе. Ты… ты победила…

– Похоже на капитуляцию, – шагнул вперед Кэврик. – На этих именах много крови. Он очень поможет. – Младший сержант уставился на меня так пристально, что я ощутила его взгляд всеми своими шрамами. – Возьми его в плен, Сэл.

Возьми его в плен.

Словно он всего лишь преступник. Словно он не смеялся тем смехом. Словно его не было там той темной ночью.

– Сэл… – шепнул Креш. – Пожалуйста. Я расскажу… расскажу все.

– Ты спасешь множество жизней, Сэл, – вторил Кэврик.

Верно. Я могла.

И эти имена обагрены кровью. Они убили многих и убьют еще больше. А я могла спасти.

– Сэл.

Ветер утих, и ее голос прозвучал слабо. Я развернулась, увидела. Лиетт смотрела так же, когда вытащила меня из воды. В ее глазах не было гнева. Только страх. Но тогда это был страх, что я ранена, что я умираю, что она вот-вот меня потеряет.

Сейчас в ее глазах плескался страх, что это уже свершилось.

Я взглянула на Креша, на задыхающегося, хрипящего мальчишку, тянущего ко мне руку, позабыв про бесполезный черный клинок. Я задержала взгляд на его кромке, вспоминая, как на нем выглядела моя кровь.

У каждого имени в моем списке был такой же черный клинок.

Я могла бы выяснить, где их искать, если бы отпустила одного. Я могла бы отправиться по их следу, вычеркнуть их, если бы позволила одному из них встать. Я могла бы сказать Крешу, что согласна, что оставлю его в живых.

Но…

– Сэл, что ты делаешь?

Я ни за что не позволю трепаться, что Сэл Какофония – лгунья.

– Стой! – крикнул Кэврик.

Я его услышала.

Когда занесла клинок.

Когда обрушила его вниз.

Когда проткнула горло Креша насквозь.

28

Высокая Башня

Под конец часа Третта вдруг осознала, что у нее ужасно ноет лоб.

Все это время, сообразила она, ее брови непрерывно хмурились. А еще – что все ее тело напряжено: ломит костяшки сжатого кулака, уже устала нервно пружинить нога, сводит челюсти, которые с каждым словом она стискивала все сильнее.

И тем не менее вся эта боль оказалась позабыта, когда ей на смену пришла другая, хорошо знакомая, стоило Третте посмотреть на женщину, сидевшую напротив.

– Что? – мрачно спросила она в ответ на скептический взгляд пленницы.

– Ничегошеньки. – Сэл с легкой улыбкой миролюбиво подняла руки. – Просто ты наконец-то не перебила меня всплеском чувств или попыткой сломать стол. – На ее лице отразилась обида. – Или на этот раз я недостаточно интересно рассказывала? Мне стоит оскорбиться?

– И как, – прорычала Третта сквозь зубы, – по-твоему, я должна реагировать?

– Ну, я только что описала, как убила летавшего по небу человека. Немного удивления не помешало бы. Скажем, схватиться за стол и выдать драматичную фразу в духе: «Этот мир обезумел!» или…

– Заткнись.

– Не, малость банально, – Сэл поскребла подбородок. – Может, что-нибудь вроде: «Подумать только, даже боги могут пасть» или…

Третта не стала ее перебивать. По крайней мере, словами. Она уперлась ладонями в стол и, вставая, резко двинула его краем Сэл в живот. Та с кряхтением согнулась пополам.

Одеревеневшее тело отозвалось болью, но Третта, не обращая внимания, принялась мерить камеру шагами.

– Если тебе можно верить… – Она осеклась. – Если твоим словам можно верить, ты похитила солдата Революции и наш строго охраняемый механизм и доставила обоих банде убийц, которую мы стремимся искоренить. И вдобавок в наших рядах есть предатели, способные подарить наши технологии безжалостным губителям?

– Ох, да ну бро-о-ось. – Сэл с оскорбленным видом потерла место ушиба. – Я тут, понимаешь, повествую тебе о великом приключении, где полно перестрелок и романтики, а ты услышала только пассаж про механизм?

– И более того, ты утверждаешь, что «Усталая мать» действительно существует. – Третта ощерилась. – Говорят, что корабль Пеплоустов – миф.

– А кто, думаешь, так говорит? Пеплоустам это выгодно. – Сэл пожала плечами. – Они, наверное, будут рвать и метать, что я тебе рассказала, но эй, ты же все равно меня казнишь, так что они мне сделают?

Третта почти не слушала. Слова скитальца не столько ее грызли, сколько впивались в шею и безжалостно трепали. Чтобы высвободиться из этой хватки, она помотала головой.

– Нет, – заявила Третта громко, чтобы самой в это поверить. – Ты лжешь.

– Где именно? – Сэл откинулась на спинку стула. – Признаю, я, вероятно, приукрасила часть своих реплик, но не могу же я постоянно говорить афоризмами.

– О Праведных Огнях.

Сэл помолчала.

– Зачем мне о них лгать?

– О, я не сомневаюсь, что Пеплоусты заполучили наши технологии. Убийствами ли, кражей ли – возможно. – Третта потерла ноющие костяшки. – Но путем измены… никогда.

– Да ладно? – усмехнулась Сэл. – Думаешь, они проникли в Уэйлесс, столицу Революции, прошмыгнули мимо всех ваших армий и огромных разрушительных машин, проникли в катакомбы, охраняемые сотней тысяч солдат, и вынесли бомбы своими руками?

– Как ты сказала, они хотят, чтобы их считали мифом.

– Если бы мы все были тем, кем стремились, ты бы сейчас говорила мне, как приятно я пахну. – Сэл отпила из стакана. – Зачем им так заморачиваться только для того, чтобы украсть какой-то механизм? Почему бы не заполучить государственные тайны, а потом шантажировать вашего Генерала? И зачем им так утруждать себя, если они могут просто кому-то заплатить?

– Потому что Революция неподкупна! – заорала Третта, сама того не осознавая. – Революция выжгла путы распущенного Империума и скверну его магии, стала цветущим деревом, выросшим на гнилом болоте его общества. Под руководством Великого Генерала мы сделали этот мир безопаснее для чистых и неиспорченных, которые больше никогда не станут рабами магов! Наша нация выкована правдой, наши клятвы – огнем, наши машины и наша связь – железом! Несокрушимые! Незыблемые! Кэврик об этом знал.

Третта властно уставилась на Сэл сверху вниз.

– Поэтому он и стремился тебя остановить.

Пленница молча смотрела в ответ. Третта с болезненной гордостью заметила на лице Сэл негодование, пусть мимолетное. И она наконец заговорила, медленно, ядовито:

– Какая, однако, речь. Сколько раз командир тебя лупил, пока ты не запомнила ее наизусть?

– От тебя смердит завистью, – не повелась Третта. – Скитальцы – выходцы из Империума, ты воочию видела разложение, которое породило Революцию, и преступила даже столь шаткие клятвы в погоне за наживой и насилием просто потому, что так захотела.

– А еще ради моды. – Сэл закатала рукава рубахи, обнажая птиц и пляшущие грозовые тучи на коже. – Но, по крайней мере, если кому-то вздумается меня убить, я буду готова.

Третта сощурилась.

– Революция хранит своих…

– Ага, это все очень мило, – отмахнулась Сэл, зевая. – Вы, ноли, сплотились в прекрасную нацию, которая служит вам всем. Но с магией или без, мы все по-прежнему люди. У парня не встанет на патриотизм. Гордость нации не согреет девицу по ночам.

– Но такого не может случиться, – произнесла Третта, остро ощутив дрожь в своем голосе. – Не с нами. С кем угодно, кроме нас.

– Ага…

Взгляд Сэл стал пустым, она смотрела на свои ладони. Провела пальцем по татуировке.

– Вот как все должно быть, да?

Молчание пленницы не осталось незамеченным – хотя бы потому, что Третта впервые за всю их беседу испытала не ярость и раздражение, а напряженное любопытство, которое заставило ее подвинуть стул обратно и сесть за стол.

– Он тебя знал. Небесник.

– Как я и сказала, верно? – отозвалась Сэл, не поднимая головы.

– Сие подразумевает определенную искренность, что, в свою очередь, подразумевает, что в тебе еще есть укромный уголок, не заполненный дерьмом, где и обретается эта самая искренность. И ты всего лишь намекнула. – Третта подалась ближе, задумчиво сцепила руки. – Раз у тебя есть список и причина преследовать Заговорщиков, ты наверняка с ними знакома. Но причиной может быть что угодно – оскорбление, неоплаченный долг или что там еще, из-за чего скитальцы друг друга убивают.

– На твой выбор. Они – тот еще букет мудаков. – Сэл, помолчав, прикинула. – Мудацкий букет, если угодно.

Женщина-скиталец, зевая, забросила ноги на стол и заложила закованные в кандалы руки за голову. Изобразила полнейшую скуку – с той же легкостью, с какой набросила бы на плечи плащ. Однако Третта допрашивала множество пленников. Она повидала достаточно этих «плащей», чтобы знать, где поизносились швы.

Сэл выдало лицо. Стиснутые зубы. Поза – слишком неловкая, напряженная, неестественная. И глаза, пусть лениво прикрытые, следили чуть внимательнее, словно изучая, купилась ли Третта.

Третта поджала губы.

– Назови свою любимую оперу? – спросила она.

И, к ее удовольствию, на лице Сэл прорезалось удивление.

– А?

– Первое время моей любимой была «Две пассии юноши», – продолжила Третта. – Имперская опера, формально запрещенная в Уэйлессе. Тем не менее всем будущим офицерам положено ее изучать, чтобы лучше понять вероломных имперцев. Эта опера о войне, как ты знаешь. Великий Генерал считает, что она помогает постичь, как думает враг.

– Тогда у вашего Генерала дерьмовые идеи, и вкус тоже дерьмовый. «Две пассии» – опера для детей.

– С одной фразой я соглашусь, а за другую, если ты повторишь ее, изобью тебя до полусмерти. – Третта откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Да, «Две пассии» повествуют о том, как ребенок видит войну. Я поняла это, как только прочитала все строфы о глазах. Их там прилично – об ужасе в глазах людей, уходящих на битву, навстречу судьбе. И снова, и снова.

– В Катаме обожают лирику.

– Именно. Эти строки написаны, дабы укрепить веру испорченных гедонистов Империума, подтвердить, что война – всего лишь долгая, пространная драма, чтобы им не приходилось ворочаться ночами, думая о том, в какой ад они отправляют своих солдат. – Третта машинально подтянула перчатку. – Во время своей первой битвы я не запомнила ничьих глаз. У всех нас они были остекленевшие, как линзы в очках.

Она сжала кулак. Перчатка затрещала по швам.

– Что я помню, – произнесла она, – так это улыбки.

Вот оно. Не заметишь, если не ждешь. Пусть на лице Сэл вновь отражалась скука, правая сторона напряглась. Та, что со шрамом.

– Их я помню. Мужчин и женщин, бредущих сквозь грязь и трупы. С такими же пустыми глазами – и широкими улыбками, хотя другие вокруг них кричали, задыхались в талом снегу. Словно они были рождены быть там, словно они рождены для насилия. – Третта смерила Сэл холодным взглядом. – Как Креш Буря.

Пленница не стала скрывать прорезавшееся презрение. Или, может, попросту не могла скрыть. Когда она отвернулась, Третта подалась ближе.

– Ты хорошо знаешь эти улыбки. Знаешь, что он сотворил, потому что видела воочию. И если ты знаешь его, держу пари, что знаешь и остальных. – Она сощурилась. – Ты была с ними, верно? Ты участвовала в Заговоре против Короны. Ты знаешь куда больше, чем говоришь, и…

– «Вуали моей госпожи», – вдруг произнесла Сэл.

Третта не просто вздрогнула, но отшатнулась, как от удара.

– Что?

– Моя любимая опера, – пояснила Сэл. – «Вуали моей госпожи». Первоначальный вариант, а не эта новая поделка.

– Не пытайся сменить тему.

– Не пытаюсь. Ты спросила. Я ответила. Ваш Генерал, видать, думает, что любимая опера может многое сказать о человеке.

Третта нахмурилась.

– «Вуали»… бесполезны. Витиеваты и бессмысленны.

– Ой ли? Не помнишь начальную строфу? – Сэл прикрыла глаза и зашептала: – Коль чары и война не разлучат двоих, отчего двое близки и все же глаз друг друга не увидят?

– Нелепая строфа и еще более нелепый вопрос.

– В этом вся красота. Как двое могут быть так влюблены, что война не способна их разлучить, но не обладать глубиной, чтобы найти в себе эти чувства друг к другу.

– Всего лишь глупая история любви.

За краткое время, проведенное в обществе пленницы, Третта стала различать множество ее улыбок – пошлые ухмылки, высокомерные усмешки, – однако той, что расцвела на лице Сэл сейчас, мягкой, тянущей оковы шрамов, она еще не видела.

– Мне нравятся истории любви.

Третте это было не по душе.

– В них все равно нет никакого толка для… – проворчала она.

– «Вуали» нравятся мне больше всего, – перебила ее Сэл, – потому что ответ на вопрос есть в первом акте. Ты ведь помнишь, да? Они проходят через войну, боль, страдания, продолжая упорно придерживаться традиций, из-за которых неспособны признать любовь друг к другу. И ты гадаешь, почему они не могут просто взять и открыться, но тогда это уже будет не их любовь. А всего лишь обычные ухаживания.

Сэл обвела пальцем край стакана. Глянула на Третту из-под полуприкрытых век.

– Ты должна услышать конец истории.

С лица Третты пропало всякое любопытство. Она медленно опустила руки на стол – единственный, как она решила, надежный способ удержаться и не задушить эту невыносимую пленницу.

Но и этого, впрочем, оказалось недостаточно. Третта поднялась, скрежетнув ножками стула по полу, и зашагала к двери. Пусть ее мундир толщиной в дюйм не пропускал холод уэйлесских зим, она чувствовала кривую усмешку Сэл, словно вонзившийся в спину клинок.

– Слушай, если собираешься выходить, – сказала ей вслед пленница, – прихвати винца? Ты же не хочешь пустить молву, что Революция казнит людей, напоив их перед смертью водой, а?

Третта могла пережить подобное.

Третта могла пережить молву, что Революция казнит исключительно надоедливых людей, насильно заливая им вино в глотку вместе с бутылкой. Но бюрократия есть бюрократия, поэтому военный губернатор предпочла уйти, прежде чем соблазн станет слишком велик.

В конце концов, во всем форте была лишь одна бутылка вина, и Третта хранила ее на особый случай.

Она с грохотом захлопнула дверь. Лязг металла и треск дерева эхом разнеслись по коридорам. Казалось бы – красноречивое предупреждение любому в зоне слышимости, что губернатор не в настроении внимать глупостям.

Но перед ней снова возник клерк Вдохновляющий.

– Ой! – Он чуть ли не сложился пополам в приступе подобострастия. – О, приношу свои извинения, военный губернатор. Дело просто в том, что…

– Не сейчас, – прорычала Третта, проходя мимо.

Или, во всяком случае, пытаясь. Клерк на удивление дерзко вновь воткнулся перед ней.

– Я не стремлюсь вам досаждать, мэм, ей-богу. – Он явно или лгал, или страдал слабоумием. – Но дело в том, что время казни, ранее отложенное, вновь подошло.

Уже? Третта глянула на окно. Солнце полностью скрылось за горизонтом. В стекле отражались оранжевые огни уличных фонарей. В их свете было видно, что толпы продолжают собираться, гневно бурлить. Революционные мундиры разгоняли их взмахами палок.

Третту об этом предупреждали офицеры Ставки Командования. Казни должны быть безжалостными, четкими и, прежде всего, немедленными. Если Революция не справиться с такой простой задачей, как убить человека вовремя, люди начнут задумываться, как она может править, защищать народ, противостоять Империуму.

Начнут задумываться, что может сойти с рук уже им…

Если о заминке Третты с этой казнью станет известно… вернее, когда о ней станет известно – стукачи вечно стремятся снискать расположение свыше, играя на страстной любви Ставки Командования к законам, – для нее все кончится плохо, возможно, даже новым, низшим именем.

И все-таки… она оказалась так близка. К чему, сама не знала, но было что-то в этой пленнице, пусть и погребенное под таким внушительным слоем дерьма, что оно выплескивалось через рот. Сэл точно знала что-то о Заговоре против Короны. И если эти сведения окажутся у Третты, она, возможно, сумеет найти остальных заговорщиков. Схватить и уничтожить предателей, поставивших Империум в тупик, – и, разумеется, защитить людей, которым они угрожают, – это подарит Революции победу столь великую, что она годами не покинет пропагандистских сводок. Да они изобретут новое имя, лишь бы дать его Третте.

Ее взгляд скользнул с окна на дверь и на юного стража подле нее.

Или, подумала Третта, может, стоит просто-напросто напиться, кого-нибудь трахнуть и озаботиться всеми этими вопросами завтра.

Парнишку перевели сюда лишь месяц назад, вряд ли ему больше двадцати шести – уже знает, что делает, но еще не превратился в сплошные шрамы и шипы, как остальные… как она сама. Они обменивались ни к чему не обязывающими любезностями – флиртовали в той мере, в которой дозволяла Революция, однако у женщины ее ранга есть потребности и привилегии, чтобы эти потребности удовлетворить, если он согласится.

Заманчиво. Когда командование становилось тяжелым ярмом, было заманчиво все забыть. Кровожадные толпы снаружи, предателей, незаметно снующих в рядах Революции, невыносимую женщину, которая пролила на них свет. Напиться, сказала себе Третта, трахнуть этого стража, а потом выстрелить Сэл в голову, и дело с концом. Просто. Действенно.

Кто бы ее обвинил?

«Мать Кэврика, – шепнул тихий голосок. – Отец Кэврика. Твоя мать. Твой отец. Революция. Все, кто верил в тебя и возвел в ранг, наделил властью найти пропавшего солдата. Тебя винят они. И ты винишь себя».

И Кэврик останется пропавшим без вести.

Третта надеялась, что этот голосок в недрах ее головы давным-давно умер на поле боя. Он имел привычку всплывать в самое неподходящее время. Третта закатила глаза, вздохнула, решилась.

– Солдат, – позвала она.

Страж вытянулся по струнке, словно все это время ждал ее взгляда – и она знала, чего еще он ждал. Он бросился к ней, замер чуть ближе необходимого, отточенным движением отдал честь.

– Мэм?

– Казнь переносится на утро, – произнесла она. – Сообщите стражам, чтобы они разогнали толпы. В случае неповиновения – применить огонь на поражение.

– Что?! – взвизгнул клерк Вдохновляющий. – Военный губернатор, вы не можете таким образом нарушать регламент! Этот скиталец, она опасна. Она дикарка. А ее оружие…

– И по пути сопроводите клерка Вдохновляющего к его столу.

– Есть, мэм. – Солдат взял клерка за плечи и потащил к его месту в другом конце помещения.

– После – сообщите повару, что понадобится еда, – выплюнула приказ Третта, испытывая отвращение. – Если пленница пока остается в живых, мы должны кормить ее еще один день.

Страж силком усадил клерка за стол, кивнул. Третта ответила тем же.

– И, солдат?..

– Мэм?

– В моих комнатах бутыль вина. – Пауза тянулась клинком в холодном теле. – Принеси. И два бокала.

29

Шрам

Какофонии,

Дражайшей прелести,

Занозе в наших задницах,

Мы хотели бы выразить тебе признательность за спасение нашего корабля. Одновременно мы хотели бы изобразить тебе неприличную фигуру из одного или нескольких пальцев, так как «Усталая мать» оказалась в опасности в первую очередь именно по твоей милости.

Этот корабль трудится на износ, тупая ты сука.

И тем не менее ущерб сочтен по большей части поверхностным, так как ты благородно отправилась сражаться с нарушившим наше спокойствие мастером неба. Прискорбно, что в процессе ты не погибла, но мы крайне надеемся, что получила достаточно ран, чтобы боль мучила тебя еще долго.

Ах, ну… Быть может, в следующий раз.

К счастью, по всей видимости, он сохранил свой имперский кинжал – кто его знает, где именно, когда мальчишка столь скудно одет, – и награда за голову Креша Бури принесет внушительную прибыль. Мы уже начали торги с шестнадцати фунтов металла.

Выходит, ты годишься не только на говно.

Принимая во внимание твой самоотверженный поступок, кинжал, Прах, который мы собрали с его трупа, и тот факт, что ты принесла нам херову тучу денег, Пеплоусты в своей безмерной добродетели предпочли тебя не убивать, не калечить и не пытать.

Наши поздравления.

Кроме того, мы считаем уместным поощрить тебя сведениями, которые ты стремилась заполучить. Мы действительно торговались с Враки Вратами за обелиск-средоточие, которое реквизировали из катакомб Обители. И мы также действительно знаем, для чего он намеревается его использовать. Теперь ты, вероятно, тоже знаешь. Или?

Так или иначе, как ты, без сомнения, понимаешь, для сего ему необходимо колоссальное количество магии. Подобная вещь способна лишь воззвать к Скрату, постелить ему, так сказать, ковровую дорожку. Чтобы впустить его, необходим сосуд в виде жертвы. Или несколько.

Однако ты и это уже знаешь, верно, милая?

Для того, что вознамерился совершить Враки, потребуется жертва куда значительнее, а сцена – куда более… исключительная. Скрата можно призвать магией. Однако для того, что Враки жаждет с ним сотворить, понадобится целая нация.

Итак, мы, разумеется, не выдадим, куда он отправился. Если пойдет молва, что Пеплоусты предают своих покупателей, кто же станет с нами иметь дело? Не говоря уже о том, что за избавление нас от Бури ты уже получила все причитающееся. У нас есть определенные принципы.

А еще – мы тебя ненавидим.

Сама понимаешь.

Однако мы можем указать направление. От Старковой Блажи Враки в поисках великого источника дремлющей магии отправился на север. Ты ведь помнишь, что стряслось на севере, верно, милая?

Что ж, мы наговорили лишнего. Уничтожь письмо после прочтения, само собой, иначе мы тебя отыщем.

С наилучшими пожеланиями,

Йок

Достойной смерти,

Пуи

Шла бы ты на хер,

Ган

Плевелы.

Мысль пришла столь внезапно, что я даже не поняла, была ли она моей. Однако она засела в голове словом, которое я не могла вспоминать без глубокой боли в груди и шрамах. Оно звенело в ушах надтреснутым колоколом на стылой башне, и с каждым ударом мои вдохи становились все короче.

Плевелы.

Трое говорили загадками – ровно в той мере, какой требовал профессионализм, – однако иного мне и не нужно было. Они знали, что их письмо вкупе со сведениями от Креша приведут меня лишь к одному выводу.

У Враки был план. У него был Скрат. У него были сосуды. Не хватало только магии, чтобы все осуществить. Невероятное количество магии, что заполнит собой воздух, воду, землю. И здесь его не достать.

Враки вернулся к Плевелам.

А значит, придется и мне.

Я окинула Йенталь взглядом. Туманный покров, который соткал Некла, удалялся вниз по течению, «Усталая мать» во всем своем внушительном великолепии постепенно растворялась в дымке. Гроза, возвестившая о явлении Креша, обернулась едва слышным рокотом грома и моросью.

Ну, по крайней мере, сырость не погасит мой костерок. Я, не теряя времени, смяла послание и бросила его в огонь – такова этика нашего ремесла.

Затем я вытащила из кармана потрепанный пергамент, посмотрела на длинный выцветший список имен. Склонилась, закрывая лист от дождя, достала перо и жирно зачеркнула два слова.

Креш Буря

Посмотрела на нее, эту короткую линию, рядом с двумя другими, уже потускневшими. Они напоминали шрамы, как у меня на теле, черные линии, повествующие свою черную легенду. Из списка на меня смотрели еще тридцать имен, задумчиво, словно вопрошая, вспоминаю ли я о них, как прежде.

Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Свернула лист, убрала во внутренний карман плаща. Ладонь мимоходом скользнула по рукояти Какофонии; его жар сменился теплом, приятно согревающим среди непогоды. Он остался удовлетворен схваткой.

Ну, хоть кто-то.

Я ни о чем не сожалела. Креш должен был умереть, и на это была масса причин. И дело даже не в том, что я ощущала пустоту. Любой, кто скажет, что месть опустошает, просто недостаточно ради нее старался.

Дело в том, что я ощущала… бессилие.

Все свершилось каких-то несколько часов назад, а я уже едва могла вызвать в памяти его лицо. Страх в глазах, дрожь губ, когда он меня умолял. Даже когда я проткнула ему глотку мечом, я все еще видела его ухмылку. Все еще слышала его смех. Все еще помнила темное место, куда он меня переносил.

Как будто он и не умирал вовсе. Или остался недостаточно мертв.

Задумалась – а будет ли когда-нибудь достаточно? Все они?

Джинду?

Этот вопрос меня и опустошил. Но лишь потому, что я знала ответ.

Капли дождя стали крупнее. Огонь плюнул искрами, зашипел. Я вернулась к берегу реки, где стоял Вепрь, холодный, безмолвный, словно склеп. Без рвущегося из двигателей пламени он походил на оболочку давным-давно сдохшего жука, уродливую, пятнающую равнины металлическую хворь.

Забавная штука с оружием: когда вокруг некого убивать, ты начинаешь замечать его уродство.

Я подошла к двери, дважды стукнула. Тишина. Дождь просочился под палантин, к рубахе. Я выругалась под нос и снова заколотила в дверь. Она открылась, когда я вымокла почти до нитки.

– Твою ж мать, – прорычала я, – ты там что, марафет наводил?

Извинение бы не помешало. Сарказм – тоже сойдет. Ответное ругательство – в принципе, заслужено.

Но Кэврик молчал. Он просто стоял на пороге, глядя на меня сверху вниз пустыми глазами. А потом тихонько вернулся к панели управления.

Я заворчала, но не стала возмущаться дальше и закрыла за собой дверь. Стянула палантин, разложила его на скамейке сушиться. Тронула край рубахи, подумав, не отправить ли ее туда же. Передумать заставила не скромность – скорее, боль в руках и спине. Сырость никогда не шла моим шрамам на пользу. Как и жара. Как и любопытные взгляды.

Как у Лиетт. Кэврик повернулся ко мне спиной, но от ее взгляда я не могла скрыться. Она следила за каждым моим шагом, словно я вдруг стала чужаком, опасным существом, выползшим из дождя. Может, так она и считала.

И часть меня – злобная, желчная часть, которая пряталась после той ночи, – хотела поинтересоваться, сломано ли это создание тоже, нуждается ли в починке.

– Снаружи – полное дерьмо, – сказала я вместо этого. – Даже с таким сильным двигателем он увязнет в грязи. Подождем до утра. А к тому времени и Конгениальность притащится с охоты обратно.

Кэврик не сказал ничего, что заставило бы меня напомнить ему, у кого тут револьвер больше, так что, судя по всему, с планом он согласен. Я подняла взгляд и увидела, как младший сержант смотрит через стекло на дождь, выстукивающий по каркасу Вепря железный ритм.

– И да, я знаю, что обещала отпустить тебя на волю, как только переговорю с Пеплоустами, – продолжила я. – Но выяснилось, что твои услуги понадобятся еще для одного дельца. Мне нужно на север, как можно быстрее, к…

Слова застряли в горле, перед глазами потоком пронеслись образы. Пламя, огонь, обугленные тела, небеса без звезд, ветра, воющие полными ненависти голосами. Я думала, эти образы буду видеть лишь во снах. Что мне никогда больше не придется возвращаться к ним наяву.

– К Плевелам, – наконец произнесла я; слова отдавали гнилью.

Кэврик не оглянулся. Забавно, я определенно ожидала хотя бы возмущения. Однако он все так же сидел и смотрел в окно. Я осмелела.

– Знаю, там опасно. Но ты не волнуйся, тебе не придется забраться дальше нужного. – Я помолчала, усмехнулась. – Ну, если ты сам захочешь, конечно, останавливать я не стану. Но мне, возможно, сперва понадобится глотнуть винца и…

– Ты его убила.

Он сказал это так тихо, что я едва расслышала за шумом дождя. Забавно, впрочем, что именно это и привлекло мое внимание. Голос принадлежал человеку невинному. А таких в Шраме не найти.

– А?

– Ты его убила, – повторил Кэврик. Медленно обернулся, не вставая с места, уставился на меня пустым взглядом. – Он умолял о жизни, а ты его убила.

А-а. Так вот что его так расстроило.

Собственно, я уже тебе говорила, что Кэврик хорош собой. Даже лучше, он… великодушен. Глаза его, даже столь опустошенные, как тогда, все равно казались мягче, добрее, нежели все, что мне доводилось видеть в этих краях. И я не горела желанием отнимать у него это свойство.

Однако дерьмо, даже благоухающее, я не была готова глотать.

– Да. – Ответ прозвучал коротко, рублено. – Убила.

– Как животное. Ты его выпотрошила.

Я поискала остроумную фразочку. Не нашла. С губ сорвалось, о чем я даже не думала.

– Он и был животным.

– Он был человеком.

– Ты видел, как я убивала массу людей.

– Они не стояли на коленях, – шепнула позади меня Лиетт.

– Он всего лишь выглядел как человек, – прорычала я. – Самые жуткие звери всегда притворяются людьми. – Я фыркнула. – Что, нужно было оставить его в живых?

– Да! – Кэврик поморщился. – Нет… то есть не знаю. Он убийца и скиталец, да. Но он сдавался, он предлагал сведения. Не надо было так… так…

– Да, – сказала я. – Надо было. Я убила не человека. Я убила Креша Бурю.

– Он все равно был…

– Он все равно был Крешем, мать его, Бурей, – ощерилась я. – И до этого он был Крешфараном ки-Назджуна, самым невменяемым мастером школы магии, известной своей невменяемостью. Он призывал ветра такой мощи, что они сдирали с революционеров шкуру заживо и разносили их кровь на двадцать миль вокруг. Он гонялся за обитателями, пока у тех моча по ногам не начинала стекать, пока у них не пересыхало во рту, и вырывал их дыхание из легких. И все это он делал во имя Империума…

– А стоило ему уйти в скитальцы, – продолжила я, – как он и вовсе забыл о милосердии. И после всего, что он сотворил, я должна поверить, что он заслужил лучшего только потому, что постоял на коленях и прорыдал пару желанных для вас слов? Ты мне веришь?! – Я рывком развернулась к Лиетт. – А ты?!

Я смотрела то на нее, то на Кэврика; они отводили глаза. Я двинула кулаком по стене Вепря, металл содрогнулся.

– Вы мне верите?!

– Я… я верю.

Голос Лиетт задевает меня отнюдь не когда она кричит, проклинает или источает яд. Я начинаю волноваться, когда она запинается. Она так часто упоминает свою гениальность, что впору в ней усомниться, однако она и правда гениальна. Все ее действия обдуманны, взвешены столь придирчиво и скрупулезно, что аж больно.

Поэтому, когда она теряет дар речи, я понимаю: что-то не так.

– Я верю, что ты должна была его убить, – прошептала Лиетт. – Я просто… я не…

Она взглянула мне в глаза на долгий, жуткий миг. Миг, в который я вспомнила все мгновения, когда ее пальцы касались моих шрамов, когда она прижималась губами к моей шее. Миг, в котором я увидела, как все это меркнет, оставляя мне лишь печаль на ее лице.

– Я не знаю, должен ли он был умереть.

Я сглотнула эту печаль. И всю злость, всю боль, что шли с ней бок о бок. Я надменно расправила плечи, загнала все свои чувства поглубже в сердце.

– Должен был, – ответила я. – Скитальцы опасны. Все мы. Среди нас не найти опаснее меня.

– Это я знаю, – проворчал Кэврик.

– Не знаешь, – рявкнула я, разворачиваясь к нему. – Иначе понял бы, насколько ты тупой мудила, если считаешь, что я не ведаю, что творю.

– Все ты ведаешь.

– Тогда какого хера ты…

– Потому что такого дерьма не должно быть!

Кэврик с криком подскочил с места. И взгляд его перестал быть пустым. Он вперился в меня, полный огня, злости, ненависти, что я видела на всех тех лицах, на которых ни за что не хотела ее увидеть. Руки, дрожа, сжались в кулаки. Кэврик подался вперед, словно хотел пустить их в ход. Не стыдно признать, что я шагнула назад; в тот момент Кэврик стал похож на человека, умеющего убивать.

– Революция была рождена в пламени правосудия! – заорал он на меня. – Когда мы оставили Империум, над нами смеялись. Нас звали нолями, выскочками, животными! Мы доказали, что они неправы. У нас есть кодексы, у нас есть законы, у нас есть лучшая жизнь. – Кэврик опять стиснул кулаки. – Мы убиваем имперцев не потому, что они заслуживают смерти. Мы их убиваем, чтобы защитить нашу жизнь. Мы не насилуем, не пытаем, и мы, ясен хер, не насаживаем на мечи тех, кто молит о пощаде!

Такой огонь, который тогда пылал в глазах Кэврика, ты вряд ли встретишь еще. Нынче не встретишь, по крайней мере. Такой огонь опасен, он вдохновляет других, вынуждает жертвовать жизнью ради горстки тупых, красивых слов.

Поэтому мне не было стыдно плеснуть на него воды.

– Я не революционерка. Но добилась правосудия.

– Зарезать человека – не правосудие! – ощерился Кэврик.

– А хера с два! – рявкнула я в ответ. – Если ты веришь хоть в часть того дерьма, которое тут нес об этой вашей Революции, тогда ты понятия не имеешь, что такое правосудие. Да весь гребаный Шрам не имеет понятия. Здесь отпустят убийцу, если у того есть деньги, отправят насильника на все четыре стороны, если он из правильной семьи, сломают несчастному обе руки, если он откажется подписывать ложное признание, а белые богатеи в прелестных одеждах со сверкающими значками будут продавать вискарь, сигары и поздравлять друг друга с принятием очередных законов, которые сами же написали, чтобы обходить их.

Только когда на лице Кэврика вновь отразился страх, мой собственный страх наконец затопило гневом. И следом вспыхнул горячий, словно кровь, стучащая в висках, Какофония у меня на бедре.

– Потому что правосудие существует не для жертвы, верно? Не для девчонки, рыдающей каждую ночь, не для мальчишки, хоронящего отца. А для душегуба, для судьи, для говнючил вроде тебя, которым хочется почувствовать себя выше всего этого, мол, прощение убийцы покроет нашу неспособность защитить его жертв. – Я сплюнула на пол. – Человек убивает, и вы лебезите перед ним, вопрошаете, что же пошло не так. Человек умирает, и вы пожимаете плечами, переступая через труп.

– Это не так, – сказал Кэврик.

Вернее, попытался сказать. Его голос утратил уверенность, присущую тому, кто знает истину. Кэврик имел в виду не «это не так», а «это не должно быть так».

– Так, – прорычала я. – Правосудие не теплое и уютное, как тебе кажется. Оно холодное, оно скорое. Если бы ты знал Креша – не рыдающего на земле пацана, а Креша, сука, Бурю, – если бы ты знал, что он творил, ты не стал бы вот так меня бесить.

И тогда Кэврик посмотрел на меня. Без огня. Без пустоты. Без мягкости. Взглядом, к которому я совсем не привыкла. А когда Кэврик заговорил, его голос было больно слышать:

– Что он тебе сделал?

И тут я поняла, почему мне не нравилось, как он на меня смотрит. Почему мне не нравилось, как на меня смотрит Лиетт. Почему я не хотела, чтобы они спрашивали, думали, знали, отчего я живу так, словно у меня в груди торчит нож.

И я дала им все тот же ответ: ледяное молчание, на которое я не была способна, пока мне не задали этот вопрос. Оно оказалось даже лучше настоящего ответа. У нас есть все эти оперы, говорящие о правде величественными, изысканными словами: крылья, что избавляют нас от оков лжи, свет, что мы источаем во тьме. Но это лишь опера. А не правда. Правда – неуклюжая, злая, выплюнутая сквозь слезы, извинения, обвинения.

Настоящий ответ: я не хотела отвечать.

Настоящий ответ: я не хотела вспоминать то темное место, то свечение, тот голос, шепчущий «мне жаль».

Настоящий ответ: я хотела запомнить улыбку Креша не сверкающим ножом, что навис надо мной, но умолкшим ртом мертвеца на крыше «Усталой матери».

Настоящий ответ: я не хотела произносить слова, которые напомнят мне, как тяжело носить эти шрамы и как сильно они болят холодными ночами.

– Не волнуйся обо мне, – ответила я негромко, как будто искренне. – Не волнуйся о том, что он сделал, что сделали все они. А о том, что они намереваются сделать. О том, что увидел в Старковой Блажи, о том, что случится с сотней, с тысячей других женщин, детей, мужчин, если я не остановлю тех, кого должна остановить.

А вот это… это прозвучало неплохо. Совсем не неуклюже. Сама изысканность. Какой обычно и бывает ложь. Правда – мерзкая штука, посаженная в благодатную почву, растущая, не подвластная никому.

Но ложь?.. Ложь искусно сплетается. Ее добывают из тьмы, выковывают, оттачивают до совершенства. Ложь превосходна. Люди ее обожают.

Поэтому мы так любим оперы.

В этом и заключается ложь. Можно закалить ее крепче некуда, отшлифовать до блеска, отточить так, что она разрежет и камень, но метнет ее все равно твоя рука. И всякий раз ты рискуешь промазать.

А я? Ну, я хороший стрелок.

Но не настолько.

30

Плевелы

До Империума была Империя.

До Революции была кучка слуг-нолей.

И до Плевел, выжженного адского пейзажа с разрушенными городами, почерневшими равнинами и обращенными в пепел поселениями, было наипрекраснейшее место в Шраме.

Ты, разумеется, знаешь историю. Чуть больше поколения назад Безумный Император уверился, что за океаном лежит земля, и незадолго до того, как его свергла собственная дочь, получил подтверждение. Империя открыла Шрам, и было решено, что ей надлежит взять более высокопарное название – Империум.

Император отправил своих прислужников-нолей осваивать эту землю. Ноли обнаружили севериум и Реликвии. Севериум стал основой их оружия и машин. А потом, когда на берега Шрама высадился Империум со своими магами, их ждал уже не легион слуг. Их ждала Революция.

До тебя доходили все россказни о том, что стряслось потом. Битвы, войны, обагрившая землю кровь.

Но никто никогда не упоминает о ее красоте.

В те времена ее называли Эданиа Алькари – или Лазурная Надежда по-староимперски.

Среди пустошей и тенистых лесов Шрама она была первозданным раем. Холмистые луга, по которым бродили исполинские звери и стаи длинноногих птиц. Бурливые потоки великих рек, синими шрамами прорезающие скалистые горы. Глубокие пещеры с избытком руды, зеленые леса, полные древесины и дичи.

Горстку нолей и имперцев, которым удалось возвести на этой земле города, называют истинными счастливцами.

Ну, и, разумеется, ты знаешь, что стряслось потом.

Луга перепахали революционные танки и обратила в прах имперская магия. Зверей забрали на военные нужды, птицы пошли в пищу. Имперцы обратили реки в лед в попытке взять революционеров измором. Революционеры взорвали пещеры и шахты, чтобы лишить имперцев ресурсов. Леса выжгли до обугленных остовов, равнины обратились в пыль, а выстроенные на них города… эти удивительные чудеса технологии и магии…

Что ж, они стали Плевелами.

Скелетами старого мира. Трупом покоя, просуществовавшего несколько мимолетных мгновений, пока ноли знали свое место, а имперцы верили, что никто не в состоянии бросить им вызов. Колоссальный монумент войны, что подарила Шраму его название.

Одни взирают на Плевелы ошеломленно, в благоговейном страхе, тщетно гадая, каким же был мир в тот краткий миг гармонии. Другие смотрят на них, ощущая безмерную печаль, сплетенную с отчаянием, что города можно столь легко, столь безвозвратно уничтожить.

А я?

Я в тот момент разговаривала с куском металла в своих руках.

Конгениальность вернулась с утра пораньше, когда дождь уже прекратился и грязь затвердела достаточно, чтобы по ней можно было двигаться. Бóльшую часть дня мы уверенно перли вдоль Йентали, пока развилка не увела нас дальше на север, вглубь Плевел. А это, как выяснилось, тьма времени для того, чтобы испытать страх, трепет, печаль и, наконец, то чувство, что теперь растекалось у меня по венам.

Долгие часы в дребезжащем по округе Вепре обратили все эмоции в мутную подрагивающую мешанину ужаса и горя. С каждым прерывистым вдохом они лились по горлу в сердце, а оттуда вниз, к ладоням. И он пил их с ладоней. Латунь Какофонии, казалось, гудела собственной жизнью, улавливая каждую каплю этого ужаса, глотая его с ухмылкой, что неизменно становилась шире.

Это, конечно, бред. Он ведь просто револьвер.

Ну, вернее, не просто револьвер, но жизни в нем явно не было.

Я оторвала от него взгляд – желая избавиться от ощущения, что он смотрит на меня в ответ, – однако в Вепре было немного вариантов для передышки. Конгениальность свернулась в клубок, утомившись после прогулки. Кэврик управлял Вепрем. А Лиетт…

Лиетт по-прежнему хранила молчание. По-прежнему не смотрела на меня.

По крайней мере, когда я смотрела на нее. Иногда я чувствовала, как она задерживала на мне взгляд. Как ее губы силились найти слова, вопросы – то, что нужно сказать, чтобы меня починить.

И всякий раз я просто опускала взгляд на свои ладони, татуировки, шрамы. Задумывалась о том, что злит сильнее – мысль, что мне якобы нужна починка, или тот факт, что, даже будь я согласна, я понятия, блядь, не имела, как это сделать.

И всякий раз я чувствовала, как револьвер вспыхивает немного ярче, как тепло в нем пульсирует все сильнее, раз, два, три. Как сердцебиение.

– Долго еще? – прорычала я затылку Кэврика, чтобы отвлечься от этого звука.

– Плевелы тянутся на три сотни миль. Мы сожгли большую часть топлива, можем проехать еще примерно миль пятьдесят, чтобы нам хватило на обратный путь на дружественную территорию. – Кэврик оглянулся через плечо. – Так что если ты надумала более конкретный пункт, чем «север», сейчас самое время.

Пеплоусты не сказали, куда именно в Плевелах отправился Враки. Но было и не нужно. Я слишком хорошо знала Враки и все его грани – безумца-душегуба и гения, коими безумцы-душегубы столь часто являются. А вот чего ему не хватало, так это творческой жилки.

Призыв – искусство настолько редкое, что его приверженцев можно сосчитать едва ли не по пальцам, и все они не способны призвать Скратов. Замысел Враки требовал колоссального количества магии, какое можно найти на земле, которая была столь обезображена магией, что вся пропиталась ею. Однако заигрывать с подобной силой опасно, и чтобы свести риски к минимуму, Враки отправится в знакомое место.

Среди Плевел со всеми их трупами и обугленными руинами найдется множество мест, где Враки будет чувствовать себя как дома. Но теперь, когда я знала, что ему нужно еще больше силы, оставалось лишь одно место.

Потому что лишь за одно место Враки нес ответственность лично.

Я не стала рассказывать об этом Кэврику. В основном потому, что не планировала брать его с собой. Как только подберемся достаточно близко, я собиралась огреть его по голове, а потом исчезнуть вместе с Конгениальностью. Пусть Кэврик очнется и двигает куда там ему надо.

Он приятный парень. И все-таки – приятный парень из формирования, у которого по-прежнему есть веская причина пытаться меня прикончить. Вдобавок он так славно переносил свое «похищение». Он доставил меня достаточно далеко, так что я с радостью отпустила бы его восвояси.

– По крайней мере, – пробурчал Кэврик, – скажи, где остановиться, чтобы проветрить.

А вот не выклюют ли ему прежде глаза – зависело не от меня.

Конгениальность в своем углу вытянула шею и возмущенно крякнула. Она, вероятно, сообразила, что речь шла о ней. Она у меня смышленая, чертовка мелкая. Впрочем, жрала она в тот день выдающуюся мерзость, так что Кэврик, возможно, говорил дело.

Подняла взгляд и Лиетт. И снова открыла рот, и снова у меня заныли шрамы. Поэтому я поспешила чем-нибудь заняться.

Я поднялась на ноги и оттянула дверь Вепря в сторону. Высунулась, держась одной рукой, другой натянула повыше палантин, чтобы защититься от ударивших в лицо горячего ветра и каменной крошки.

Вокруг, насколько хватало глаз, тянулся пепел – равнины выжженной земли, камней и деревьев, давным-давно стертых в порошок. Вдали затмевали свет великие вихри. Пепел и пыль, пепел и…

– Стой, – шепнула я.

Вот. Силуэты на фоне мутного неба – руины построек, остовы башен и казарм, сорванные ворота и стены, лопнувшие, словно фрукты от удара о землю. Даже разрушенные, они стояли крепко, пусть и не высоко, не желая угасать и уходить в небытие. Песчаная буря, способная затянуть само небо, не могла затмить ни неумолимые разрушения, ни удивительное искусство мастеров. И сквозь вихри виднелся одинокий шпиль, увенчанный потрепанными останками стяга, который ветра все никак не могли одолеть.

Я знала эту башню. Я знала этот форт.

И, судя по тому, как обжег мне ладонь Какофония, не я одна.

– Вон там! – перекричала я стон ветра. – Еще миля, и все! Останови вон там!

– Что? – крикнул в ответ Кэврик. – Уверена?

Да. Увереннее не бывает. Отпрыски, мне помогите.

Двигатели Вепря взревели. Силуэт впереди стал четче. Показались разбитые окна, снесенные дымовые трубы кузниц. Башенки, что старались держаться прямо, створки ворот, что цеплялись за свои проржавевшие петли. Он стоял у подножия горы, вздымаясь короной на разбитом челе усталого, побежденного короля.

Когда-то этот форт был горделив, что та гора. Когда-то в нем обитала тысяча солдат и пять тысяч счастливых людей: ремесленников и ремесленниц, мужей и жен, семей. Когда-то он был ценнейшим перстнем на руке Революции.

Пока в его двери не вошел Враки Врата.

Под колесами заскрипела пыль. Двигатели перешли с рева на низкое рычание. Затем Вепрь умолк. И заговорил ветер. Не так, как с Крешем; он не выл, не заходился криком. Он шептал, стонал, как матери, что хоронят детей, как отцы, что просыпаются ночами и видят рядом пустую постель.

Одна из странностей Плевел. Из тех, что тебя не убивают.

Я спрыгнула на землю. Под ботинком хрустнуло. Я не стала смотреть; знала, что увижу то, что уставится на меня в ответ.

Хрустнуло громче – за мной наружу выбралась Конгениальность. Встревоженно гукнула и огляделась, но на этом все. Зверье избегает Плевел по тем же причинам, по которым туда не следует соваться и людям. Но все-таки для девицы, что однажды по шею зарылась в кишки недельного мертвеца, она слишком нервничала. Правда, держалась она посмелее, чем…

– …Генерал помилуй! – высунулся из Вепря, цепляясь за дверь, Кэврик. – Это ведь не нормально, да? – Поежился, заслышав стон ветра. – Почему он издает такой звук?

Я пыталась пропустить его мимо ушей.

– Я ничего не слышала.

«Зато определенно почуяла, как ты обделался», – хотела добавить я, но решила, что и так слишком часто угрожала его пристрелить. Зачем еще и язвить?

– Слушай, если ты не хочешь идти…

Кэврик, покачав головой, не дал мне договорить. Опасливо глянул на землю, только потом спрыгнул. Ботинки по щиколотку утонули в пепле и мелком камне. Кэврик согнал гримасу с лица усталой улыбкой.

– Как ты говорила, – произнес он, – я здесь неважен. Важно то, что они намерены сотворить.

Чтоб меня драли, а ведь он поверил. Каждому сраному слову. Даже после всего, что он увидел, я до сих пор не убила в нем веру в добрую природу человека. Большинство попавших в Шрам быстро заглушают в себе этот голосок. Горстка несчастливцев проживает достаточно долго, чтобы стать свидетелями его смерти. А некоторые…

– Земля ранена.

У некоторых его нет изначально.

– Постоянное воздействие магии существенно повлияло на ландшафт. – Лиетт заслонила лицо от пыли – заглушить голоса это все равно не помогло. – Долгое нахождение в Плевелах зачастую приводит к безумию. Нам не стоит задерживаться. – Я затылком ощутила ее взгляд. – Нам вообще не стоит здесь находиться.

Заныли шрамы. Вспыхнул Какофония. Завыл ветер. Я предпочла сосредоточиться только на одном и плотнее затянула палантин, пряча лицо.

Взяла поводья Конгениальности, потянула. Птица послушно шагнула. И, мотнув головой, я повела свой отряд к вздымающейся впереди тени.

– Погоди, – поспешил меня догнать Кэврик. – Мне нужно оружие.

– Не-а, – отозвалась я.

– Я не пырну тебя в спину. Даю слово.

– О, в этом я не сомневаюсь.

– Тогда почему нет?

– Потому что она доверяет оружию лишь в собственных руках, – пробормотала Лиетт.

– Или, – рявкнула я через плечо, – потому что единственная польза от оружия при встрече с любым местным существом – это прикончить себя, пока оно тебя не сожрало. – Я фыркнула. – А если оно сожрет тебя, значит, сожрет и твое оружие, и чем тогда самоубиваться мне?

Ответ им не понравился. Но зато все заткнулись. Ура.

Хруст под ногами утонул в звуках ветра. Всякий раз, как он заговаривал, всякий раз, как шептал на ухо, я слышала, как Кэврик подпрыгивал. Видела, как Лиетт обхватывала себя руками, низко склоняла голову, пыталась их заглушить. Но я хранила спокойствие. Лишь потому, что прислушивалась к другому голосу.

Спроси ноля, в чем разница между ним и магом, и он скажет, что это сила: маги вертят нолями как хотят, смотрят на них сверху вниз потому, что те неспособны передвигать всякое дерьмо силой мысли или что там еще. Спроси о том же мага, и он скажет, что у нолей нет музыкального слуха.

Они не слышат песнь Госпожи Негоциант.

Не слышал ее и Кэврик. Только ветер, пропитанный агонией и болью, которую ему довелось здесь увидеть. Для Лиетт это тоже звучало истерией бессмысленных звуков; чаропись – не истинное искусство.

А я?.. Я слышала музыку. В стонах и шепотках я различала вплетение песни. Иногда далеко, словно ничейное эхо. Иногда близко, словно Госпожа шагала совсем рядом. Ее голос странствовал по пустошам Плевел на ветру в поисках Мены, которую она забыла собрать. Жутко. Как будто вдоль спины проползала ледяная змея. И я надеялась, что так будет продолжаться и дальше.

– Бля!

Кэврик?.. Совсем некстати.

Я развернулась, Какофония прыгнул в ладонь, нацелился туда, куда устремился перепуганный взгляд младшего сержанта. И я мгновенно увидела.

Ты, наверное, сказала бы, что оно похоже на человека. Ходит на двух ногах, у него есть две руки, туловище и голова, кое-как скрепленные вместе. Но нет тела – в том смысле, о котором ты думаешь. Оно сплетено из пыли, битого камня и ветра, сбитых в клубы, смутно напоминавшие конечности.

Оно шаталось по пустошам неловкой походкой, дрожа, силясь удержаться единым целым. И неприятно напоминало мне ребенка, который только учится ходить.

А еще, как и ребенок, оно страшно вопило.

Облако пыли, служившее лицом, зарябило, выстроило рот из камней и комьев грязи. Этот рот был разинут и испускал оглушительный безутешный вой, который уносился так далеко, что никакому ветру и не снилось.

– Что за херь? – Кэврик предусмотрительно спрятался за Конгениальностью. – Что это за херь?!

– Отголосок, – ответила я, убирая Какофонию в кобуру.

– Что?

– Отголосок, – Лиетт подобралась к существу опасно близко, словно изучала самое обычное насекомое, а не, скажем, ходячую подборку воплей. – Также известный как ветродух. Характерны для этой области Плевел. Безвредны.

– Безвредны? – уставился на нее Кэврик, едва ли не оскорбленный. – Безвредны?! Перед тобой какой-то… какой-то призрак, и ты считаешь его безвредным? Безвредным?!

– Отголосок – не призрак, – презрительно фыркнула Лиетт. – Не позорься. Это всего лишь остатки коагулированной бесформенной памяти, порожденной чрезвычайно сильной болью или страхом, которые обрели форму и звук благодаря латентной магической эссенции, что сохранилась в окружающей среде. Все просто.

Кэврик моргнул.

– А. Но…

– Просто!!! – рявкнула Лиетт.

Отголосок повернулся и, пошатываясь, направился к нам. Я не смотрела, не признавала его существование и, что самое главное, не думала о нем. Кэврик же пялился на него, широко распахнув глаза и уронив челюсть.

И уже очень скоро Отголосок уставился в ответ.

Ветер соткал из грязи нос, рот, глаза и уши. Потом – тело, обратив клубы пыли в подобие женской фигуры, затянутой в тяжелый военный мундир. Короткостриженая, высокая и прямая, с приятными чертами лица. Можно было назвать ее даже привлекательной, если бы не горящие мучением глаза и раззявленный в крике рот.

– Твою мать!! – заорал Кэврик так громко, что шлепнулся на задницу. Не поднимаясь, на четвереньках отполз подальше. – Твою мать, твою мать, твою мать!!!

– Узнал кого? – поинтересовалась я.

– Это же… это Сабрита, – с трудом охнул Кэврик. – Моя кузина. Она… сдавала офицерский экзамен… пыталась сдать. Она… она не… Испытания, они убили… – Он уставился на меня. – Как?!

– Кэврик, пожалуйста, – Лиетт вздохнула. – Он тянется к твоим воспоминаниям, в физическом смысле питается эмоциональной травмой, которую ты можешь проецировать, и черпает оттуда облик. Как мне еще тебе разжевать?

– Но почему оно подходит ближе?

Я вытащила Джеффа и, шагнув, перерубила Отголоску песчаную шею. Брызнуло каменной крошкой и пылью, грубым подобием крови, потом распалось кучей грязи и тело.

– Как… как ты?.. – изумился Кэврик.

Я пожала плечами.

– Оно сдохло, ведь ты вспомнил, что клинок убивает людей.

Во взгляде, которым младший сержант смотрел на меня, не было ничего, кроме страха. Но, по крайней мере, он поднялся на ноги. Так что я просто вздохнула и обвела глазами пустоши.

– Слушай… Ты ведь знаешь, что Плевелы не всегда так выглядели, верно?

– Разумеется, – наконец обрел дар речи Кэврик. – Ужасам, которые Империум навлек на эти места, и храбрым жертвам революционеров, сражавшихся ради их защиты, посвящены первые же уроки военной истории в офицерской академии.

– Не лучшая защита вышла, м-да? – произнесла Лиетт, глядя вдаль.

Я покачала головой.

– Ага, революционеры полегли. Но и маги тоже. В самый разгар сражений умирали тысячи. На земле лежало столько трупов, что и не сосчитать. И они увядали, разлагались. Их Прах развеялся по ветру, пропитал почву, растворился в водах.

Я обвела рукой завихрения пыли, выжженную землю.

– Это все, конечно, из-за магии. Ну, или отчасти, если уж на то пошло. Небесники разорвали ветра на части. Огонь и лед обратили почву в прах. – Я прочистила горло. – Обычный, не тот, что с большой буквы «пэ». Как правило, такая магия действует, пока жив тот, кто ею владеет. Но когда столько сил сплелось с таким количеством Праха, получилось…

– Идеальное место, – пробормотал Кэврик. – Понимаю. Вот почему сюда пришли скитальцы. Для задуманного Враки нужно много магии.

– А здесь она буквально в сраном воздухе витает, – подтвердила я. – Ты, вероятно, прямо сейчас вдыхаешь какого-нибудь мертвого ублюдка.

Зашелестела ткань; Кэврик поспешил прикрыть нос воротником. Я бы от души над ним потешилась, но не было времени. Песнь Госпожи зазвучала громче. Поднялся ветер, пыль сгустилась. Конгениальность, заклокотав, потянула повод.

И вдруг они оказались повсюду. Соткались из ветров, восстали из грязи, из пустоты сперва ноги, потом туловища, руки и черепа. Глина дала им глаза, не способные моргать, рты, не способные закрыться. И у них были голоса.

И они орали.

Вой заполнил небеса, заглушив ветер и даже песнь Госпожи. Они побрели вперед, едва переставляя рассыпающиеся под ними ноги, протягивая руки, искривленные, рассеивающиеся в пыль. Их глиняные глаза нашли меня. Разинутые рты заговорили на лишь мне известном языке.

Шепот. Нападки. И прежде всего – мольбы. О милосердии. О жизни. О пощаде для любимых.

Мое сердце оборвалось. Кровь застыла в жилах. Я услышала каждое слово.

И бросилась бежать.

– Живо! – рявкнула я, дергая поводья Конгениальности. – Не стоять! Не оглядываться! Не слушать их!

– Что происходит? – поспешил догнать меня Кэврик. – Я ничего такого не помню! Или это вы?!

– Дремлющая память, может быть! – прокричала на бегу Лиетт. – Плевелы – загадка!

– Но ты говорила, они безобидны!!! – заорал Кэврик, силясь перекричать заполняющий само небо вой.

– Я говорила, безобиден один!!! – обогнала его Лиетт, и мы понеслись дальше вглубь вихря.

Отголоски не стали нас преследовать. Они мимолетны, зыбки, словно пыль, из которых и состояли, не способны удерживать внимание. Когда мы приблизились к форту, они рассеялись по ветру вместе со своими воплями.

Но их голоса продолжали звенеть у меня в ушах. Шепотки, крики, мольбы – я слышала их за своим прерывистым, неподвластным мне дыханием. Они цеплялись ко мне, въедались глубже шрамов, пока я не стиснула зубы и не зажмурилась, чтобы их унять.

И воцарилась тишина, которую нарушало лишь эхо моего дыхания.

Я ничего не могла поделать. Я смотрела в глаза убийцам, видела города, где было столько страданий, что лучше б они были кладбищами, и бровью не вела. А тут не находила сил отдышаться, угомонить сердце и перестать глотать закоптелый воздух.

Потому что передо мной замаячили они.

Сначала я увидела ворота. Стены, опаленные пламенем, изрешеченные ударами, держались вполне достойно, однако ворота сопротивлялись отчаяннее всего. С надломленными петлями, иссеченными засовами, они по-прежнему храбро обороняли то, что было им доверено. Добротная, массивная древесина, опоясанная железом, прогнила, проржавела, но долгие годы стояла гордо.

И все же… эти ворота не сумели остановить то, что обернулось их крахом.

– Ты как?

Я опустила взгляд. На пальцы Лиетт на моей руке.

– В порядке, – соврала я, оттолкнув ее.

– Не похоже на «в порядке», – она проследила, как я догоняю ушедшего вперед Кэврика.

– Это место… – прошептал тот едва ли не благоговейно. – Я уже видел эти ворота.

Наверняка. На картине или в научном труде. Когда-то эти ворота были широко известны. Их даже считали несокрушимыми. О том, сколько атак пехоты они выстояли, сколько пушечного огня презрительно стряхнули, ходили легенды. Я слышала их все – еще до того, как впервые увидела эти ворота собственными глазами.

А когда их в один миг разорвало, я позабыла легенды. Как позабыли и остальные.

Несмотря на все трещины и дыры, стены почти не пропускали ветер. Крепкие, возведенные на веки вечные. Вверху кружили плотные коричневые облака пыли, испуская недовольные стоны, причитая, что им не дозволено просочиться внутрь.

Я ни за что не пришла бы сюда без надобности. В отличие от Враки, для меня там нет добрых воспоминаний.

Постройки стояли на прежних местах. Казармы – на севере, ближе к воротам. Дома для семей солдат и рабочих – на западе, вдоль дорог, что уходили вглубь горы, в шахту. Горны и кузни – в низкой долине вдоль южной стены, под надзором одинокого шпиля с одиноким же стягом.

Некогда там располагалась Ставка Командования. Башня, откуда революционный страж обводил взором землю, которую тогда не называли Плевелами. Землю, которую ноли тогда считали новым раем, свободным от хозяев, от магов.

Все изменил один вечер.

Когда вблизи показался небольшой имперский отряд, они ни хера не сказали. Ни сирен. Ни предупреждений. Ни приказов увести из форта шахтеров, сталеваров и их семей. Они просто собрали революционный отряд в несколько штык-ружей, чтобы прогнать врага.

С чего бы им поступать иначе? В конце концов, к ним шли всего несколько имперцев: высокий, тощий мальчишка с мечом, красивый мужчина в изысканном плаще и горстка кавалеристов, среди которых была юная девушка с белыми волосами.

В тот вечер дела шли своим чередом. Никто не заволновался, что отряд революционеров долго не возвращается. Шахтеров заботили пайки и новая рабочая форма на зиму, а вовсе не имперские маневры. И среди дыма, который изрыгали горны, никто сперва даже не заметил пламени.

Пока створки ворот не выбило настежь.

– Бессонная.

Шрамы тут же вспыхнули огнем. Какофония загремел, как будто находил происходящее забавным, – или это был ветер, не знаю. Я оглянулась, увидела Кэврика, который, запрокинув голову и раскрыв рот, глядел на башню. Пыль слегка рассеялась – ровно настолько, чтобы показался истрепанный стяг и эмблема на нем – скрещенные кирка и молот. Потертый, изорванный, но горящие глаза Кэврика словно смотрели на самого Видящего Бога.

– Я знал! – прошептал он. – Знал! Мы проходили это в академии! Бессонная! – Он перевел взгляд на меня, широко улыбаясь. – Перстень на пальце простертой руки Революции! Кузница авангарда! Колыбель Вепря, Гремучника, Драгуна!

– Никогда о ней не слышала, – пробормотала я слишком слабым голосом, слишком пересохшим ртом, чтобы в эту ложь поверили.

– Скопление домов у ничем не примечательной, помимо размеров, горы, – заметила Лиетт. – Надо полагать, для Революции сие представляет важность.

– Важность? – Кэврик скептически хохотнул. – Да это была одна из первых крепостей Революции, возведенная сразу после того, как мы освободились от гнета Империума! – Он указал на гору. Как будто знакомил меня со своей огромной каменной девицей, ей-богу. – Да только эта шахта давала работу тысячам людей и производила больше вооружения для армии, чем любая другая. Земли вокруг нее кормили целые города! Да она выстояла против бесчисленных имперских атак!

– М-да? И что с ней стряслось? – Я чуть не подавилась словами.

Кэврик не просто поник. Он опустил взгляд так, словно хотел найти под ногами револьвер и сунуть дуло в рот. Бессильно уронил руки, заговорил совсем тихо:

– Она пала… – Кэврик покачал головой, обрел самообладание. – Она пала, разумеется. Атака имперцев. Предательство.

Он уставился вдаль, погруженный в образы былого. О том, как Бессонная обратилась из блистательной крепости Революции в ее величайшее кладбище, ходили легенды. Некоторые даже угадали массу подробностей. Однако…

Никакого предательства тогда не было.

Никакой низости, никаких ухищрений. Имперцы вальяжно прошли сквозь тлеющие ворота, словно явились на званый ужин, разодетые в пух и прах. И попросту переступили через отряд революционеров, посланный их остановить.

Никто не открывал им дверей; они просто очень сильно постучали. Стражи, выбежавшие на защиту ворот, встретили тощего мальчишку с мечом… и погибли. Потом народ повалил смотреть, что происходит. Отцы взялись за рабочие кирки. Матери пытались прятать любопытных детей, которые вырывались и бежали на шум. И все, что люди увидели, – высокого мужчину, который мягко улыбнулся им в ответ, шепнул несколько слов и услышал тихую песнь.

И тогда люди обратили взгляды к небу. И оно побагровело.

Три часа спустя, когда их тела обратились в пепел, Враки Врата получил свое имя.

– Нет ни одного свидетельства того, что здесь случилось, – продолжил Кэврик. Его восторженность мне не нравилась. Ей тут не место. – Или того, что мы здесь оставили.

Я попыталась его схватить, но он успел удрать вперед.

– Стой!

– Некогда эта крепость была гордостью Революции! – крикнул он мне, убегая вглубь руин. – Вдруг здесь найдется то, что поможет нам их остановить!

– Да что б тебя, Кэврик! – Голос взорвался непрошеной злостью. – Тебе что, блядь, не ясно?! Здесь ничего нет!

Мои крики заглушил вой ветра. Кэврик, уносясь все дальше, скрылся за обугленным остовом постройки.

– Ты меня слышишь? – Злость обернулась страхом, паника заставила охрипнуть. – Здесь ничего нет! Вернись! – Я бросилась за ним. – Вернись!!!

Ботинок обо что-то ударился. Раздался хруст – как будто сожженное дерево рассыпалось пеплом. В нос ударила вонь застарелой гари.

Не смотри вниз.

Я твердила это себе. Снова и снова.

Не смотри вниз.

Пыталась вдолбить в башку, сделать копьем, что расправит мне спину, не даст опустить взгляд.

Не смотри вниз.

Но эта мысль стала свинцовым грузом, тянущим мои глаза к земле. Ветер всколыхнул песок под ногами. Открыл обломки костей, почерневшую землю и торчащий из нее череп. Он шепнул мне распахнутым ртом:

«Я не хочу умирать».

Не помню, когда меня покинуло дыхание. Не помню, когда за ним последовала кровь. Не знаю, как я рухнула на четвереньки, с трудом хватая воздух, как у меня онемело все тело. Все, кроме пальцев. Пальцы ощутили под собой жесткую землю.

Они ощутили, сколько еще под этим песком обугленных костей.

– Сэл!!!

Лиетт касалась меня ладонями, но я их не чувствовала. Ни ветра, ни горячего дыхания на шее, когда Лиетт попыталась меня поднять. Только шрам, пульсирующий, будто у него есть собственное сердце, от ключицы до живота – так, словно в день его появления.

– Я знала, – шепнула Лиетт. – Я, мать твою, знала, здесь что-то не так. – Она снова потянула меня вверх, слишком мелкая, чтобы сдвинуть с места, и слишком упрямая, чтобы это признать. – Почему ты ничего не сказала?

У меня был на это ответ. Ведь так? Я не могла думать. Как будто все мысли улетучились, как будто их унесло из моей головы этим ветром. И осталась чернота, безбрежная, гулкая, в которой эхом разнесся как будто не мой голос:

– А что тебя так удивляет? Ты же знаешь, что я сломана.

Лишь через минуту я поняла, что сказала это вслух, что слова вытекли изо рта с остатками воздуха. Но я все-таки сказала. И Лиетт услышала. И посмотрела на меня так, словно я пронзила ее мечом.

Может, это причинило бы меньше боли.

– Что? – не дыша, спросила Лиетт.

– Поэтому ты и здесь, верно? – Я кое-как поднялась, покачнулась на онемелых ногах. – Не нужно спасать никаких своих людей, не нужно следовать никаким законам, нет никаких причин здесь быть, кроме меня. – Я уставилась на нее немигающими глазами. – Чтобы опять попытаться меня починить.

Мой разум изнывал, переполненный. Воющим ветром. Умоляющими голосами. Костями под подошвами ботинок. Переполненный настолько, что я не могла остановить поток слов. Он болел, как шрамы, как тело, как все, что я просто… не знаю.

Может, я хотела разделить эту боль.

– Я не права?

Молчание. Ветер. Боль.

– Не права?!

Лиетт глядела на меня, раскрыв рот, утратив дар речи. Пряди волос хлестали ей лицо, выбившись из идеального пучка. Крошечные кулачки сжимались, дрожали, изнывая от желания что-нибудь сломать, чем-нибудь меня ударить, за что-нибудь уцепиться.

– Не права. – Ее голос был спокойным и неумолимым, скальпельным лезвием по моей коже. – Я не хочу тебя чинить. Больше не хочу. – Ее глаза наполнились влагой. – Потому что я не знаю, блядь, как.

Ее губы дрогнули, силясь подобрать слова. Взгляд обвел пустоши, силясь найти ответ. То, что заставит меня понять, что заставит боль хоть немного утихнуть.

– Ты хоть представляешь, насколько я гениальна, Сэл? – Лиетт щелкнула пальцами. – Вот так просто. Я могу создать что угодно. Алхимическую смесь, способную унять боль. Оружие, за которое получу столько металла, что нам хватит на двадцать жизней вперед. Я могу быть где угодно, сделать что угодно, дать тебе что угодно. Все, что ты хочешь.

Она вскинула руки, обвела разруху вокруг: обугленные дома, почерневшие кирпичи, блуждающий песок, из-под которого к небу, скрытому воющими ветрами, тянулись пальцы скелетов.

– И ты выбрала это. Только посмотри. – Ее крик прорвался сквозь ветер. – Посмотри! Ты предпочла это мне. Ты предпочла это всему тому, что я могу для тебя сделать. Ты предпочла груду камней, список имен, этот… этот гребаный револьвер! – Она скрипнула зубами, словно хотела вернуть пролитые слезы обратно. – И я не понимаю, что во мне не так.

– Дело не в тебе, – ощерилась я в ответ, и слова показались мне чуждыми, мысли – далекими. – Дело в них. Если я их не остановлю…

– Не «если». Остановишь. Потому что хочешь. А когда ты чего-то хочешь, ты не позволишь ничему встать на пути. Я беспокоюсь не о том, что ничего не выйдет. А о том, что все получится. – Лиетт обхватила себя руками, опустила голову. – Ты убьешь эти семь имен. Всех из списка. И этого все равно окажется недостаточно. Ты продолжишь охотиться, сражаться, уходить, и я… я…

Лиетт уронила взгляд. На долгий миг мне казалось, что она вот-вот рухнет, станет еще одним трупом на этой черной земле.

Но этого не случилось. Лиетт вновь устремила взгляд на меня. И далеко не всякая рана приносила мне столько боли.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя гребаной дурой, знаешь? Ведь даже понимая все это, я никуда бы не делась. Я все равно осталась бы с тобой. Если бы ты только сказала, что однажды это кончится.

Она смотрела. Я молчала.

– Сэл, – шепот.

Взвыл ветер.

– Прошу, – прохрипела Лиетт.

Мой слух заполняли чужие голоса. В голове не осталось мыслей, слов, которыми я сумела бы все исправить. Если действительно постараться, я бы их нашла. Выдала бы милую фразу о том, что она предел моих мечтаний, что я больше всего на свете хочу все это прекратить.

Но я не могла ей лгать. Не об этом.

И я не могла ей сказать, что наступит день, когда это кончится.

Лиетт отвернулась. Взвыл ветер, заглушая ее шаги. Пески стали пеленой, превращая ее в тень, что становилась все меньше.

Я молча смотрела ей вслед.

Как она уходит.

Как скрывается из виду.

И я услышала кое-что еще. Звук шел из недр горы, прорезая ветра и землю, просачиваясь сквозь мою кожу, сквозь мой череп. Я различила единственную прекрасную ноту на лишь мне понятном языке.

Так песнь Госпожи Негоциант откликалась на зов мага.

И я последовала за ней.

31

Бессонная

Во тьме горы остались лишь звуки.

Дыхание, сбивчивое, сквозь палантин, чтобы спастись от пыли. Сердцебиение под шрамом, ровное, гулкое. Песнь Госпожи Негоциант, невыносимо далекая и до боли близкая.

И сквозь это все – он.

Шипение раскаленной латуни в кобуре. Лязг металла при каждом шаге. Если бы я его не знала, поклялась бы, что он смеется.

Какофония был доволен.

Доволен, что мы следовали за песней Госпожи. Доволен, что в итоге мы найдем Враки. Доволен, что мы избавились от всего, что меня отвлекало, от Кэврика, от Лиетт…

Лиетт.

А еще я слышала мысли. Они приходили из глубин и говорили, что не стоило ее оставлять, надо вернуться, что в этой тьме нет ничего лучше нее. Однако их душил мрак, заглушал звук.

Дыхание вырывалось хрипом. Билось сердце. Смеялся Какофония.

Я подобралась слишком близко, чтобы развернуться и уйти. За Лиетт. За Кэвриком. За чем угодно. Все, что нужно мне, – здесь, внизу. Среди камней под моими ногами. В смыкающихся все сильнее стенах туннелей. В иссякающем позади свете, в магической песне, манящей вперед.

В последних лучах, что упрямо последовали за мной, я различила усохшие опорные балки, проржавевшие рельсы, разбросанные кирки и молоты. Гора Бессонной когда-то была шахтой. В те времена, когда тут жили не трупы, а люди.

Слух резануло новым звуком. Вой ветра. Грохот содрогнувшейся земли. Крик. Мольба о пощаде. Голос, предназначенный мне одной.

Он вырос столпом пыли, соткался из теней. Булыжники и камни образовали колонны ног, вылепили из себя тело, лицо.

Отголосок.

Прокля́тая дрянь увязалась за мной в туннель. С каждым неуклюжим шагом его облик становился отчетливей. Из бесформенных клубов пыли и грязи он превратился в человека в тяжелом мундире, с военной саблей у бедра, с гримасой ужаса.

Революционер. Или… кто? Их мундир, а лицо – не похоже. На нем застыла маска паники. Щеки впали, губы облезли, обнажая десны. В глазах не было ничего, кроме страха. Эдакий труп, научившийся ходить. И вместо крика его рот распахнулся хриплым, полузадушенным стоном:

– Помоги мне.

Он зашаркал ко мне. Я обнажила Джеффа.

– Не могу найти свою семью.

Он поднял руки. Я разглядела его вылепленные из песка зрачки.

– Что с нами стряслось? Моя кожа…

Я ударила. Его затылок взорвался песком. Тело рухнуло грудой камней и пыли. Крик отразился от стен, ударил по ушам.

Я крепко зажмурилась, пытаясь унять боль. В голове наконец прояснилось. Я открыла глаза.

Не стоило.

Их стало больше. Они вытягивали себя из пыли, собирали себе тела из камней и спертого воздуха. Женщины. Мужчины. Дети. Солдаты. Торговцы. Матери. Старики. Все со впалыми лицами, страхом в глазах, усохшими, кривыми конечностями.

И все брели ко мне.

И несмотря на звон в ушах, я их слышала.

– Что они делают! Мы мирные! Мы ничего не сделали!

Нет. Я их чувствовала.

– Они идут! Прячьте детей в бункеры! Уводите их!

Ушами. Головой. Кожей.

– Что со мной? Я… я распадаюсь на куски! Руки… посмотри на мои руки!

Шепотки на тонких паучьих ножках ползли мурашками по коже, просачивались глубже.

– Почему они так поступают? Что мы им сделали? Мы сдаемся! Сдаемся!!!

Их голоса слились в один долгий, громкий вопль перемолотого камня. Они стали стеной пыли и полных ужаса лиц, высохших костей, сгнивших рук, что тянулись ко мне.

Должна бежать. Должна освободиться. Голос в моей голове выл, колотил по стенкам черепа, пытаясь достучаться до меня сквозь бесконечный гул мучений.

Я попятилась. Подняла клинок. Снова шагнула назад.

И рухнула.

Я ждала удара, ждала, что камень прорвет мне одежду, сдерет кожу. Но этого не произошло. Подо мной разверзлась пустота, холодный ветер хлестал все сильнее, а я стремительно падала сквозь темноту.

Вдали забрезжила точка. И через мгновение взорвалась ослепительным светом. Темноту поглотила бесконечная белизна, от которой пришлось прикрыть глаза. Я моргнула, и как только слепота отступила…

Меня окружила безбрежная синева.

Небо. Широкое, ясное, лазурное, словно океан. Земля не неслась навстречу. Не вздымалась вода. Ничего, кроме этих небес и холодного, чистого воздуха.

Я вдохнула. До боли в легких, как всегда любила. Вокруг лениво ползли красивые переплетения облаков. Парили птицы, не обращая на меня внимания. Я была совсем как они.

Я принадлежала этой высоте.

В ушах больше не звенело, не осталось ни воплей мертвецов, ни воя ветра. Не болели шрамы, а на лице сама собой расцвела улыбка. Не было холода; по щекам потекли непрошеные слезы. Я едва ощутила, как губы произнесли слова, которые я даже не успела подумать:

– Эрес ва атали…

И мир вдруг изменился.

Небо окрасилось лиловым, затем оранжевым, словно чьи-то исполинские руки сдавили его, пытаясь выжать весь воздух. А потом эти руки, как будто утратив терпение, просто-напросто перерезали небу глотку, и все залилось алым. На небесном просторе расцвели багряные пятна. Птицы почернели, обернулись пепельными тенями. Холодный ветер захлебнулся запахами дыма и огня. А облака…

Все облака стали красными.

И я врезалась в землю, взметая песок. Удар меня не убил. Хотя должен был.

Я поднялась на ноги. И все, что увидела, – это алое небо, которое лизали языки пламени пылающих домов, которое коптил дым, и столбы золы, словно тучи насекомых. Я увидела стены Бессонной, тлеющие в них дыры. Я увидела людей.

И как они умирают.

Матери тянули за собой рыдающих, теряющих по пути игрушки детей. Солдаты бросали штык-ружья и с криками разбегались, пока не обращались в обугленные, изломанные подобия сухих деревьев. Офицеры выкрикивали приказы, пока яркая серебряная вспышка не перерезала им горло так, что голова скатывалась с плеч.

Посреди я увидела Враки. Черный плащ бился на ветру, длинные волосы разметались, лицо светилось благоговением перед собственной силой. По мановению его пальцев открывались порталы. Из пустоты вырвались исполинские когтистые руки. Блеющие ниты, выпрыгивая из ниоткуда, мчались за глупцами, которые так и не поняли, что спасения нет.

Я увидела, как Джинду носится кругами с клинком в руке, избегая пуль и копий. Его лицо оставалось пустым, лишенным всяких чувств, он едва ли замечал падающие вокруг тела и брызжущую ему на щеки кровь.

Но люди бежали не от этих двоих. Их взгляды были обращены вверх, к алой тени, нависшей над ними кровавым пятном на расцелованном сажей небе. Она протянула руки. Издала похожий на песню звук. А потом из ее пальцев ревущими лентами хлынуло пламя.

За мгновения до того, как их голоса утонули в хохоте огня, люди произнесли ее имя.

Алое Облако.

Пламя обрушилось на матерей и детей, солдат и офицеров, стариков, больных, рыдающих, умоляющих, истекающих кровью. И когда я открыла рот, то не услышала собственный крик, потому что оно обрушилось и на меня.

Мгновенная вспышка ярко-красного жара.

И темнота.

И холодный, спертый воздух. И камень под коленями, над головой, повсюду вокруг.

«Туннели, – сказала я себе. – Я вернулась в туннели».

Попыталась успокоить дыхание, но не смогла. И сквозь судорожные вздохи расслышала шаги.

Подняла взгляд. Увидела, как она идет ко мне. Она вышла из тьмы, сияющая, бледная, безупречная, в своих изящных одеждах; за стеклами больших очков пронзительно блестели глаза. Ее улыбка стала мягче, печальнее. Она остановилась передо мной, опустилась на колени, стерла пальцем слезу с моей щеки.

– Меня… не стало, Лиетт, – прошептала я ей, и мой голос был слишком слаб, чтобы вынести собственную тяжесть. – Я вернулась в Бессонную, под ее алое небо. Я видела, как все умирают, и я… и я…

– И ты ничего не сделала. – Лиетт опустила мне на плечо ладонь. – Я знаю, Сэл.

– Не знаешь. Я об этом позаботилась.

– Но я всегда знала, – возразила она. – Когда ты кричала во сне, когда глядела в никуда, когда я с тобой разговаривала, когда ты шептала проклятия, думая, что я не слышу… Я знаю, что ты была там, когда они умирали. Знаю, что ты ничего не могла поделать.

В голову как будто вогнали дюжину железных шипов. Я опустила взгляд, впилась пальцами в грязь под руками. И заговорила сквозь мерзкий, кислый привкус во рту:

– Как? Как ты вообще можешь на меня смотреть?

– Как и всегда.

Она взяла меня за руку. Я подняла взгляд, увидела ее улыбку, блестящие за очками глаза. Лиетт помогла мне встать, заправила прядь волос мне за ухо.

– Я прощаю тебя, Сэл.

Слово ударило меня, словно кулак.

– Прощаю, – повторила она. – За все.

И слезы остановились. И сердце замедлилось. И голова перестала казаться неподъемной. И заныли шрамы. Я закрыла глаза.

– М-да?

– Да. – Лиетт развернулась и зашагала в сторону. – А теперь пойдем. Осталось немного. Как только мы…

Я не расслышала.

Ее заглушил шум скользящего из ножен клинка. Шепот стали, которой я взмахнула. Звук плоти, что разрывается, и крови, что обагрила камни.

Не стану говорить, что я чувствовала.

Но скажу, что случилось, как только она упала на землю.

Она съежилась. Постепенно, начиная с пальцев рук и ног. Сперва ботинки. Потом перчатки. Кожа почернела как уголь и обратилась в прах, который унесся прочь облачком высохших чернил. Увядание растеклось по конечностям, туловищу и месиву, где были ее глаза до того, как она темным сгустком с шипением взвилась в воздух. Очередной горстью пыли, которую поглотил ветер.

Она исчезла.

Она была иллюзией. Она не была реальной, как бы сильно я этого ни хотела. Всего лишь мечта, вырванная из моего разума и воссозданная в реальности. Последние ее слова это подтвердили.

Я могла поверить в кучу безумного дерьма. В мертвых людей, слепленных из грязи. В извечное, безбрежное небо. В алые тени, плывущие над головой, в огонь, льющийся из красного облака, в тысячи людей, гибнущих в мучениях и ужасе.

Но не в то, что однажды она меня простит.

Туннель вновь погрузился в холодный мрак, воцарилась тишина, которую нарушало лишь мое дыхание.

И мой голос.

– А неплохо вышло, – обратилась я к темноте. – Почти убедил.

Я всмотрелась. Вокруг раскинулась черная плотная пустота, в которой сразу утопали мои слова.

– В мыслях у меня все вычитал, да? – Я покачала головой. – Поделом, видимо, раз я решила, что ты не используешь ее против меня. – Я убрала Джеффа в ножны. – А вот сцена с небом, впрочем, это что-то новенькое. Как долго ее выдумывал?

Полагаю, тебе бы показалось, что я тронулась умом. Когда я достала Какофонию и удостоверилась, что в его барабане патроны позлее, ты в этом окончательно бы убедилась. Но тебя там не было.

Тебе не узнать, как тьма смотрела на меня в ответ.

Я защелкнула барабан, вгляделась во мрак.

– Так что, выйдешь погулять? Или мне придется подсветить?

Вот так сразу, мельком, ничего не заметишь. Да я сама, чтоб его, еле различала, хотя знала, что искать. Я пялилась в темноту, и она казалась лишь бесконечной бездной. Но стоило мне расслабить глаза, очистить разум, и я увидела. Клочок тьмы на оттенок темнее остальных.

И он пришел в движение.

Зазвучали шаги, медленные, шаркающие. Он подобрался ближе, неловко пошатываясь и хромая, становясь все отчетливее. Я различила силуэт, который когда-то был высоким, но теперь горбился. Длинные ноги, несуразные, кривые. Длинные руки, низко свисающие из ссутуленных плеч, и ладони, единственную обнаженную часть тела, покрытые татуировками мертвых деревьев. Налитые кровью глаза.

Которые глядели на меня в упор.

– Сэл, – проскрипел он так, словно глотнул стекла.

Я кивнула.

– Тальфо.

Ты, должно быть, даже не знаешь, кто такой Тальфо по прозвищу Плеть. Но поживешь в Шраме подольше, и, заверяю, ты познакомишься с его деяниями.

До тебя наверняка доходили рассказы о подразделении революционеров, которые вдруг наставили штык-ружья друг на друга и выстрелили. Или, может, о богатой наследнице, которая посреди полного зала гостей на балу заорала про пауков и принялась раздирать себе лицо ногтями. Или о таверне в Алоречье, где двадцать мужиков заказали себе крепкой выпивки, а потом совершенно спокойно перерезали себе глотки.

Скитальцы любят громкую славу, это чистая правда, и мастера мрака не исключение. Однако если большинство хочет запечатлеть в истории свое имя, мастера мрака стремятся славиться лишь мертвыми телами, которые оставляют. И даже среди них Тальфо разительно выделялся.

Хотя по нему и не скажешь.

Существо, представшее передо мной, на вид едва могло держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы протащить меня через весь этот ад. Согнутый, трясущийся, тощий и весь обмотанный грязными белыми бинтами, как будто страдал от болезни, название которой еще не придумали. На виду оставались только глаза, немигающие, красные, и зубы в безгубом рту.

– Не рад.

– Тогда надо было пустить в ход что-нибудь посерьезнее твоих дерьмовых трюков, – отозвалась я. – Вдруг прикончил бы.

– Лгунья.

Я усмехнулась. Скорее для себя, чем для него; после увиденного я чувствовала, что так надо.

– Ага, ты и правда всегда видел меня насквозь, Тальфонанак. – Я взглянула в его лицо. – Наверное, потому что вообще не моргаешь. Рано или поздно я бы явилась по твою голову.

– Маловероятно.

Я смерила его холодным взглядом.

– Ты слишком долго бодрствуешь, Тальфо. Память уже подводит. – Я подняла Какофонию. – Ты, должно быть, позабыл, что вы, мрази, сотворили в Катаме, иначе никогда бы не переставал думать обо мне.

Я шагнула вперед.

– Не переставал бы гадать, когда я за тобой приду. За всеми вами.

Я навела на него Какофонию.

– И твоей последней мыслью станет мое имя.

Я сделала еще шаг.

– Сэл Какофо…

Сзади послышался шорох шагов. Я рывком развернулась – Джефф прыгнул в ладонь – и вонзила клинок в мягкую плоть. Он по эфес утонул в чьей-то груди. В темноте я увидела лишь блеснувшие темные глаза – когда они в изумлении взглянули на меч.

И эти глаза вспыхнули фиолетовым. Мне в уши хлынула песнь Госпожи. Одна рука выдернула клинок из плоти, где не осталось ни царапины. А другая?..

Другая, вылетев из темноты, врезала мне по виску и сбила с ног.

Падая, я успела мельком увидеть Тальфо, который смотрел на меня, не мигая. Я не чувствовала под собой камня, не чувствовала рук и ног, только холод и пустоту. К счастью, хоть зрения не лишилась.

– Ха! Что я говорила? Говорила же, она попадется!

К несчастью, слуха я тоже не лишилась.

– Как долго ты выдумывала эту фразу, Сэл? – вонзился мне в ухо женский голос, приятный как скрежет ржавого гвоздя. – Бля, да я голову дам на отсечение, ты себя такой крутой воображала. «И твоей последней мыслью станет мое имя». Ха! – Она довольно загоготала, паршиво меня передразнив. – Звучит не так драматично, если в процессе обосраться и свалиться без движения, правда?

Ну, уж по крайней мере я не обосралась. Но в сложившейся ситуации только это меня и радовало. Я поняла, с кем столкнулась, еще до того, как у меня перед носом возникли ее черные ботинки. И еще до того, как она опустилась на колени, чтобы я взглянула прямо в ее маленькие темные глазки на грубом лице, я поняла, что вляпалась.

– Сэл, – проговорила Гальта Шип с широкой и выщербленной, словно ножевая рана, улыбкой, – давненько не виделись?

32

Высокая Башня

Бессонная.

Третта покрутила бокал, всматриваясь в темное вино. Она, разумеется, знала эту крепость. Как и Стену Покорного, Долгий Дозор, Зеленоречье, Гнутогвоздь и, конечно, Последнее Слово Сурового. «Нерушимая шестерка» – третья песня, которую учил всякий ребенок Уэйлесса, сразу после Революционного Гимна и «Хвалы Генералу».

Третта прислонилась к стене, закрыла глаза. Как же там?..

«Стены широкие, вечные, сломлен имперский прибой,

Молот моей Революции поддержит дух боевой,

Нерушимые Шестеро вечные, как небо над головой!»

В темноте коридора, себе под нос, эти слова прозвучали совсем не так, как в устах тысячи кадетов, которые запевали их в унисон под могучий аккомпанемент военного оркестра из сотни человек.

Впрочем, возможно, что так было уместнее, ведь Нерушимую Шестерку давным-давно разрушили.

Третта ощутила укол злости на саму себя за контрреволюционную мысль. Великий Генерал говорил, что крепости не разрушены, что однажды они вновь станут бастионом против Империума, блистательной стеной, оберегающей Шрам для детей Революции.

Великий Генерал всегда прав. Даже если Третта понятия не имела, как так может быть.

Нерушимые стали первой линией обороны, возведенной после того, как революционеры – в те далекие дни еще просто «ноли», как их прозвали угнетатели, – свергли своих имперских господ под командованием Генерала. А когда имперцы вернулись, на защиту революции встала Шестерка.

Так было вначале.

Контратака разрослась в полноценную кампанию. Магия погребла Стену Покорного под землей. Долгий Дозор взлетел на воздух – гарнизон предпочел взорвать запасы севериума, нежели сдаться. Зеленоречье захватил Империум. Гнутогвоздь стал фригольдом, населенным преступниками. А Последнее Слово Сурового, тезка ее семьи, утратили среди Плевел.

О том, как пали крепости, пели песни. Ставили бесчисленные оперы о том, как их отвоюют, как изгонят имперскую мразь. У каждого форта Шестерки была собственная опера.

Кроме Бессонной.

О ней никто не пел. Никто не заговаривал о некогда плодородных полях, богатых шахтах, счастливых семьях. Никто не хотел вспоминать изуродованные руины и почерневшие черепа. О Бессонной – только шепотки, слезы, имена.

Враки. Джинду.

Алое Облако.

А больше ничего и не было известно. Лишь то, что туда явились три имперских мага и часом позже Бессонная стала кладбищем. О горстке безымянных солдат, сопровождавших магов, все позабыли – они остались жалкими сносками на полях длинного трактата имперских злодеяний. Третта и сама едва вспомнила, что кроме тех трех там были и другие имперцы.

И теперь одна из них была ее пленницей.

Третта обычно сожалела о задержке казни, однако сейчас все больше убеждалась в правильности своего решения. Что бы ей ни предъявила Ставка Командования за помилование скитальца, все окупится с лихвой, если Третта достанет им сведения о судьбе Бессонной. Может, ее даже снова повысят. Может, даже позволят встретиться с самим Генералом.

Третта видела его лишь на портретах. Как и все ее однокурсники. Но когда она представляла себе встречу с ним, она видела не его лицо. А собственное. Безупречное, ясное, с ответной улыбкой командирам, капитанам, офицерам, которые кивали, улыбались и приветствовали Третту, когда та проходила по длинным коридорам Уэйлесской Ставки. А в конце пути?.. Там ее ждал Кэврик, младший сержант. Жизнь, которую она спасла. Революционер, которого она не бросила.

Отменная награда, думала Третта. Достойная победа.

Если она, впрочем, не помрет к тому времени от старости.

– Ты там все?! – взревела Третта и врезала кулаком по деревянной двери. – Почти полчаса прошло!

– Была почти все, – отозвались с той стороны. – А потом тебе вдруг понадобилось меня прервать.

– Это туалет, а не библиотека, – прорычала Третта, потирая глаза.

– Ничего не могу поделать. Вино прямо насквозь пролетает. Слышишь меня?

– Я же с тобой как-то разговариваю.

– Да нет, ну, не в смысле мой голос. Но ты слышишь, как я… ну, в процессе?

Третта моргнула, поморщилась.

– Это имеет значение?

– Ну, не могу я, когда ты слушаешь! Может, музыку сообразишь или типа того?

– Да еб твою, какая разница?! – Третта снова двинула кулаком по двери. – Я и так знаю, чем ты там занята!

– И это у революционеров считается этикетом? Да вы, ребята, воистину дикари.

– Я не обязана потворствовать твоему высокомерию.

– А я не обязана не обоссать все ваши красивенькие полы. Просто подумала, что тогда все мы будем чуточку счастливее.

– Пять секунд. – Третта для убедительности пнула дверь. – Потом или ты тут, или я там. И, напоминаю, я при оружии.

– Ладно, ладно! Расслабься, хули.

С той стороны донеслось кряхтение, которое Третта старательно пропустила мимо ушей, затем последовал шум стекающей по трубе воды. И, после слишком уж облегченного вздоха, из-за приоткрывшейся двери выглянули голубые глаза.

– Было бы быстрее, – вытянула Сэл закованные в кандалы руки, – без этих штук. Не говоря уже о том, что было бы человечнее.

– Человечность ни при чем, – кратко бросила Третта. – Это вопрос безопасности.

– Безопасности… – Сэл вскинула светлую бровь. – И чем тогда, по-твоему, я там в туалете собиралась заняться?

Третта и бровью не вела, когда умирали сотни людей. И теперь ее несколько раздражало, что из-за слов Сэл к щекам почему-то мигом прилила кровь.

Вернее, откровенно бесило.

– Я терплю твои выходки ради необходимой информации, – процедила Третта. – Но ради следования правилам я могу и перестать.

– Разумеется. Не хотела оскорбить. Просто стало любопытно, учат ли в уэйлесских академиях, как там все устроено. – И прежде чем Третта успела ответить – или ударить, – Сэл протянула ей локоть, как будто предлагая прогуляться. – Пройдемте-с?

Третта уставилась на этот локоть и задумалась, не врезать ли ей все равно – хотя бы из принципа. Однако драгоценное время лучше было потратить на выяснение сведений о судьбе Кэврика. Поэтому пришлось всего лишь пожестче схватить пленницу под руку и потащить обратно по коридору.

– Значит, ты была там, – пробормотала Третта, – когда Бессонная пала. Среди солдат Империума, посланных сопровождать Враки. – Она сощурилась, выплюнула имя: – И Алое Облако.

– Была, – согласилась Сэл. – Я видела… я все видела.

– Тогда ты понимаешь важность Революции. Ты наблюдала варварство Империума и его ненавистных Дарований собственными глазами. Ты понимаешь, против чего мы выступаем.

– Понимаю, – ответила Сэл. – Но сомневаюсь, что понимаешь ты. Тебя удивляет, что я служила в имперской армии?

– Скиталец по своей сути предатель. Ты могла стать им только после предательства.

– А я-то думала, ты обрадуешься, что я оставила Империум.

– Это касается только тебя и вашей гнусной богини. – Третта провела Сэл вниз по лестнице. – Меня беспокоит лишь судьба моего солдата. – Она вперила в Сэл взгляд. – Так ты видела Кэврика потом?

– Если не видела, то ты никогда не узнаешь, что с ним стряслось, – отозвалась Сэл. – И сразу же меня пристрелишь и заляпаешь моими мозгами все полы, на которые я столь учтиво не стала ссать.

– Не знаю, с чего ты взяла, что скиталец или имперка может запугать меня мочеиспусканием…

– Думаю, дело в твоем милом мундирчике, – перебила Сэл. – Выглядишь так, будто пятна выводят тебя из себя.

– …но это бесполезно. Я знаю, что ты пытаешься сбить меня с толку. – Третта с силой дернула Сэл за локоть, заставляя остановиться. Пронзила ее острым как бритва взглядом. – Неважно, какие клятвы ты приносила и нарушала, я добьюсь от тебя правды. Добровольно или клинком.

Сэл не отвела взгляда. И в нем больше не осталось веселья, не таились шуточки, ждущие своего часа, или готовые слететь с языка ехидные замечания. Ее глаза были ясными, голубыми, словно небо после бури, достойными шрама, что пересекал правый глаз. Такие глаза принадлежали мертвецам и тем, кто их убивал.

И голос ее был вкрадчивым как ночная тьма.

– Что ж, – произнесла Сэл, – надеюсь, он заточен.

Третта была жесткой женщиной. Жесткой женщиной, которой нужно было напомнить этой пленнице-скитальцу, что она видела смерть сотни ее собратьев и увидит еще. Жесткой женщиной, которая не должна вздрагивать от таких слов.

– Солдат! – рявкнула она.

И тем не менее нигде не сказано, что жесткая женщина не может перепоручать задачи.

– Воен-губернатор!

К ней подскочили двое – видимо, не сообразили, кого именно она звала, – и, замерев, бодро отдали честь. Когда Третта толкнула в их сторону Сэл, они немного растерялись, но подхватили ту под руки.

– Отвести пленницу в допросную, – скомандовала Третта. – Оставить там и запереть до моего возвращения. – Она смерила Сэл настороженным взглядом. – С ней не разговаривать. Я понятно выразилась?

– Да, мэм!

Солдаты еще раз отдали честь, подхватили Сэл и отправились выполнять приказ. На мгновение глаза пленницы, голубые и пустые, задержались на Третте, прежде чем их испещренная шрамами обладательница скрылась за углом.

Легко забыть, что она убийца, подумала Третта. Сэл столь умело вела рассказ, со всеми этими яркими описаниями, красноречивыми пассажами, что начинало казаться, будто они все заслужили свою участь, будто она не стала бы их убивать, не будь они виновны. Однако первое, что делает скитальцев скитальцами, – это предательство. А второе – жесткий бой на ножах, насилие, ложь и абсолютная непринужденность, с которой они все это творят.

Третта сощурилась вслед своей пленнице. С тех самых пор, как она увидела Сэл, ей в загривок упрямо вгрызалась назойливая боль, которая становилась все хуже с каждым новым словом. И только сейчас Третта осознала, что это: закрадывающееся подозрение, что ее дурачат.

– Военный губернатор? – взвизгнул голос. – Пару слов?

А с другой стороны, подумала она с ненавистью, на ее голову навалилось столько невыносимой дряни, она уже, наверное, начинала путаться.

– Клерк Вдохновляющий, – процедила Третта с ледяным презрением и лишь потом развернулась, надеясь, что он уловит намек и поспешит убраться до того, как она закончит движение. Увы. – У меня нет на это времени.

– Но я еще ничего не сказал! – возмутился клерк, отшатнувшись от нее. – Вы не можете утверждать, что у вас нет времени на то, о чем я еще не сказал.

– Будь это правдой, Вдохновляющий, у меня не возникло бы скрытого желания врезать вам по лицу. – Третта махнула рукой. – Давайте быстрее.

– Р-разумеется. – Клерк так рьяно закивал, что голова его чуть не сорвалась с шеи. – Я всего лишь хотел поднять тему признания скитальца. Вы понимаете, – заговорщицки глянув на Третту, он наклонился и зашептал, – о Бессонной.

Стремление двинуть Вдохновляющему по роже сменилось раскаленным добела порывом прострелить ему голову. Учитывая, что вместо этого она схватила его за горло, втолкнула в ближайшую нишу и от души приложила спиной о стену, Третта заключила, что поступила крайне сдержанно.

– Клерк, – обратилась она хриплым, шероховатым шепотом, – вы сейчас сделаете три вещи, по порядку. Вы расскажете, что вы знаете из слов скитальца, затем вы расскажете, как вы это узнали, и больше никогда не заговорите об этом ни в стенах Ставки, ни за ними. Иначе список сократится до одного пункта, причем очень быстро, как только я достану ручницу. Вам все ясно?

– Д-да, мэм! Разумеется, мэм! – пискнул Вдохновляющий, вскидывая руки так, словно они могли ей помешать. – Я… я всего лишь краем уха! Я… я… я подходил к двери и услышал, как она прошептала название, и потом я… я не мог… я должен был…

– Дышите, клерк, пока еще можете.

Он резко втянул воздух. Его взгляд перестал метаться.

– Мэм, – тихо произнес Вдохновляющий, – я верю, что она говорит правду. По крайней мере, частично.

– Частично, – повторила Третта.

– Я исследовал карты тех мест, – продолжил клерк. – Когда занимался бумажной волокитой еще в Главном Счетоводстве. Она идеально точно описала схему крепости. Я уверен, что она там бывала.

– Перейдем ко лжи.

– Однако она не говорит всего, что знает, – зашептал Вдохновляющий. – Она утверждает, что была простым солдатом, так? Но как простой солдат оказался в одном отряде с Дарованиями вроде Враки Врат и Алого Облака?

Третта сощурилась.

– Вероятно, личная охрана. Дарования уязвимы.

– Однако они важны для Империума, – парировал клерк. – С ними бы не отправили абы кого.

– К чему вы клоните, Вдохновляющий?

Тот впервые за все время их с Треттой знакомства расправил плечи и посмотрел ей прямо в глаза.

– В одном дне пути на Железном Вепре, в Затишье, расположена еще одна Ставка Командования. В настоящее время там с текущей проверкой пребывает некий Реган Ласковый. – По лице клерка как будто пробежала судорога. – Я отправлял вам бумаги. Полагаю, имя вам знакомо.

Даже без уведомления от клерка Третта, как и все из ее выпуска, слышала имя Регана Ласкового. О личном дознавателе Великого Генерала слышали даже простые пехотинцы в самых далеких фортах Шрама.

Изначально его должность называлась «Высший Истязатель», однако позже Великий Генерал ее устранил – как наименование, не как методику. Без жестких допросов по-прежнему было не обойтись – у Революции, как и у самого правосудия, хватало врагов, – и никто не ведал о них лучше Регана Ласкового. Его стараниями раскрыто больше имперских заговоров, бандитских укрытий и контрреволюционных мятежников, чем извлечено зубов у его жертв.

По словам Великого Генерала, во всяком случае.

– Он вскорости может прибыть сюда, – продолжил клерк. – Или мы доставим ее к нему еще скорее. И он выяснит все, что ей известно об Алом Облаке. И Генерал узнает, что этого добились вы – и ваши люди.

Заманчивая мысль.

Более чем заманчивая, если уж начистоту. Третте вновь вспомнились просторные залы с портретами великих героев Революции, рукоплещущие ей офицеры в безупречных мундирах. И в этих великих стенах, среди великих людей, вершивших великие дела, найдется место и для нее.

Ее восславят за сведения об Алом Облаке, за первый шаг на пути к отмщению за всех революционеров, убитых, словно псы, кровожадным гневом Дарования, что обрушился на Бессонную. И правосудие наконец настигнет создание, более других его заслуживавшее.

Мысль была так заманчива. Мысль приводила в восторг.

А затем пришла другая, непрошеная, про стылую комнату в стылом доме. Про Сэл, прикованную к металлическому столу, избитую, истекающую кровью. И про ее голубые глаза, холодные и пустые, даже в тот час, когда уверенные руки Регана Ласкового вырезают на ее теле новые шрамы.

Третта крепко зажмурилась.

Разжала хватку, и Вдохновляющий сполз по стене на пол.

– Нет, – произнесла Третта. – Еще рано. Я продолжу допрос. Если мои усилия окажутся тщетны…

– Но у нас нет времени, – перебил ее клерк куда храбрее, чем от него ожидала Третта. – Ласковый уже завтра к вечеру отправится дальше на север. Он окажется вне нашей досягаемости!

– Так тому и быть. Придумаем что-нибудь еще.

– Но… но… – возмущенно плевался клерк. – Но позвольте, зачем же нужно придумывать, когда решение у нас прямо…

– Потому что, Вдохновляющий, – ответила Третта, – это вопрос не нужды, а долга. Мой – докопаться до истины, как мне надлежит. Ваш – верить в мудрость, которую проявил Генерал, назначив меня на этот пост. – Она смерила клерка внимательным взглядом. – Впрочем, если вы возжелаете оспорить его решение, милости просим изложить все претензии в письме, указать дату и подписать. Я с удовольствием отправлю его своей самой стремительной птицей в Затишье Регану Ласковому, для внимательного рассмотрения.

У некоторых мужчин при испуге кровь отливает от лица. У таких, как Вдохновляющий, рожденных испуганными, – как будто весь скелет вытекает через подошвы, учтиво оставляя на своем месте телесные жидкости.

В одном Сэл была точно права – полы в Ставке красивые.

– Клерк, – произнесла Третта с вежливым кивком.

– В-военный губернатор, – дрожащей рукой отдал честь Вдохновляющий.

И она, оставив его в коридоре, удалилась в сторону допросной.

Клерк был трусом, но не дураком. Сэл действительно знала больше, чем говорила. И разумнее было бы, в перспективе, по многим причинам показать ее Регану.

Вдохновляющий это понимал. И, несомненно, тешился собственными фантазиями о роскошных залах и признании могущественных людей. Если Третта затянет с пленницей, он вряд ли великодушно предупредит ее, прежде чем свяжется с кем-то вроде Регана Ласкового.

Третта отказалась от этого замысла не из тревоги о Сэл.

Она была верна Революции настолько, что вела ради нее войны. И этих войн было достаточно, чтобы она узнала принципы таких, как Ласковый. Чтобы выявить имперских шпионов, он сотнями пытал невинных, и его обвинения погубили столько же хороших солдат, сколько и скверных. Он упрочил свое положение результатами. На его плечах лежала судьба нации.

Судьба простого солдата, вроде Кэврика, лежала на плечах Третты.

33

Бессонная

Когда просыпаешься со стянутыми руками и с завязанными глазами, значит, ночка или выдалась отвратной, или вот-вот станет очень приятной.

И если ты слушаешь меня внимательно, уже догадалась, что приятных ночей у меня не бывает.

В такие моменты накатывает животная паника, желание метаться, рычать, плеваться, как будто это поможет. Именно паника меня и встряхнула. Сердце колотилось о ребра, дыхание было частым, прерывистым. Но – не то чтобы я хвасталась – я уже проходила через такое и знала, что паника лишь крадет силы и ум, которые нужны для побега. Я сумела ее побороть.

А это, знаешь ли, гораздо проще, когда ты все равно не можешь двигаться.

Постепенно вернулось сознание. По мышцам растекалось тепло, боль вспыхивала там, где ее раньше не было. Особенно остро жалила веревка вокруг запястий, стянутых за спиной, и давила на глаза ткань. Но и гравий, который впивался в бок всякий раз, как я пыталась пошевелиться, явно старался изо всех, сука, сил.

«Все еще в туннеле, – подумала я, втянув холодный, неподвижный воздух. Когда легкие наконец расправились, я сумела кое-как встать на колени. – Я все еще в туннеле».

Все случившееся было туманом, сочившимся из мозга, который, судя по ощущениям, последний час пропекался в печи. Я вспомнила красное… небо, облака, свет. Вспомнила, как рухнула, не в силах пошевелиться. Вспомнила глаза, глядевшие на меня сверху вниз, широкую ухмылку и…

– Жива.

Я застыла. Как будто голос Тальфо ледяной водой полился мне в вены. И сразу же я не увидела, но ощутила его. Слишком темное присутствие и взгляд налитых кровью глаз. И голос, который прополз по моим шрамам.

– Повезло.

– Мастеру заживления не нужно везение. Это навык, страхолюдина сраная.

Голос Гальты стал некоторым облегчением – хотя бы потому, что вызывал желание лишь срезать себе уши, а не плеснуть в них кислоты, как с Тальфо. Раздались шаги, застучали по камню тяжелые ботинки, слова эхом отразились от стен.

– Навык и безмозглость, если уж на то пошло. Я с минуту, наверное, думала, что она не поведется. А потом она повелась, и – бах! – Смех Гальты походил на звук, с которым кирпич пробивал окно. – Ты же видел, да? Скажи, что видел!

– Впечатляет.

– Ага, вот и я о чем. – Я ощутила, как на ее лице прорезалась кривая, словно рана на моей коже, ухмылка. – Не думала, что снова тебя увижу, Сэл, после той ночи, да еще и вот так. – Мне в бок ткнулся жесткий носок ботинка. – Я, знаешь ли, читала россказни о тебе. Сэл, мать ее, Какофония убивает скитальцев, крушит всякое дерьмо, прямо как в старые добрые.

Она совершенно отвратительно хмыкнула и еще более отвратительно засмеялась.

– Забавно, впрочем. Во всех россказнях ты вся из себя жесткая баба. Ни в одной не упоминалось, как ты стоишь на коленях. – Я расслышала, как она постукивает себя по подбородку пальцем, нарочито вызывающе. – Какое зрелище, я тут прямо дар речи теряю.

Я бы сказала тебе, что уже попадала в подобную передрягу, и это правда. Да я бы сказала, что попадала в переплет и похуже, и это тоже правда. А еще я бы сказала, что усвоила: единственный способ выбраться – хранить спокойствие, держать язык за зубами и не усугублять.

– Ох ты ж бля, Гальта. Если бы тебя это заткнуло, я б себе вообще ноги на хер отрубила.

И это, конечно, ложь.

В следующий миг я ощутила множество вещей: как ее ухмылка превратилась в оскал, как из ее горла вырвалось рычание. Но, в основном, как ее ботинок врезался мне в живот.

– А это все потому, – она пнула меня в бок, я упала обратно на каменный пол, – что только я, Гальта, блядь, Шип, – и снова по ребрам, когда я попыталась отползти, – смогла повергнуть твою надутую от важности жопу на колени, – она прервалась, чтобы я заорала от очередного пинка, – говна ты кусок.

– У жоп… нет… колен, – прохрипела я, хотя, наверное, фраза прозвучала бы куда остроумнее, если бы сразу после нее я не сплюнула кровью.

Удар у нее стал сильнее.

Не стоило трепаться, знаю. Даже не будь Гальта мастером заживления, она – та еще злобная маленькая дрянь.

Их умения не относятся к высоким искусствам, однако Империум ценит работу мастеров заживления. Как следует из названия, они получают силу исцеления. Их магия позволяет – пока они хотя бы относительно в сознании – оправиться практически от любого вреда, будь то выстрел штык-ружья, яд или, например, мой меч в сраной груди.

Они – это звери в первых рядах наступления, неубиваемые чудовища, которые бредут сквозь строй противника, не кровоточа, не погибая. Солдаты под их началом не умирают, и никакое оружие не может ранить их надолго.

– Ах ты ублюдина…

Пальцы коснулись моего бока, скользнули по коже, и Гальта надавила чуть сильнее. Я заорала. Коготь проткнул мне живот и глубоко погрузился в плоть, пуская струйку крови.

– Ну и насколько ты могущественна теперь, Какофония? – Гальта вскинула руку, схватила меня за горло, сдавила. Кожу царапнуло твердым и острым. – Насколько, блядь, могущественна, ты…

– Терпение.

Какую бы боль она мне ни причиняла, голос Тальфо был куда хуже. Гальта сердито вздохнула, перестала давить мне на горло и, схватив за руку, вздернула меня на ноги.

– Ну да, ну да, – буркнула она. – Давай к делу.

Кто-нибудь похрабрее сопротивлялся бы, боролся за жизнь, ну, или по крайней мере обложил бы их руганью. Да еще минуту назад я сама бы так поступила. Но, когда из тебя выбивают дерьмо, твой взгляд на жизнь несколько меняется. Я знала Гальту. И знала – ей достаточно малейшего повода, чтобы ранить меня или убить.

А Тальфо? Ему нужно и того меньше.

Поэтому я, шатаясь, пытаясь отдышаться, слепо зашагала за Гальтой, которая тянула меня вперед. Затем она рывком остановила меня и впечатала в стену туннеля.

Я чувствовала на себе взгляд Гальты. Я почувствовала бы его даже на другом конце Шрама. И боль в шрамах подсказала мне, что она ищет. Она разделяла эту боль, высматривала ее. Провела пальцем по шраму, что пересекает мой глаз. Я презрительно скривила губы.

– Помню, как ты его получила.

Шепот Гальты был тихим, почти благоговейным. Ее ладонь скользнула ниже, оттянула ворот рубахи, нашла татуировки, исчертившие ключицы. Ее пальцы прошлись по моей руке, нашли под рисунками птиц и облаков еще один шрам, погладили его с пугающей нежностью.

– А эти свежие, – едва ли не промурлыкала Гальта. – Сколько времени утекло, Сэл? Почему одна из нас до сих пор жива?

– Я как раз к этому шла, – отозвалась я, но не так уверенно, как хотелось бы.

– Ага… – голос Гальты опасно понизился. – Да уж, блядь, не сомневаюсь.

Два пальца подцепили повязку, сорвали ее. Я моргнула, дала глазам привыкнуть – вокруг было темно, темнее, чем бывает вечерами, но я разглядела женщину-шиповник, стоящую передо мной.

Гальтафамора ки-Жанди, я убеждена, не родилась, как обычные люди. Ее, должно быть, выковал из груды сломанных клинков и топорищ какой-нибудь мудила-кузнец. Худосочная коротышка, вся из острых углов, узкое лицо с узкими глазками и узким же шрамом-улыбкой, переплетения терновника, что татуировками спускались по вискам.

Честно говоря, она выглядела достаточно пугающе и без торчащих из нее шипов.

На костяшках, на пальцах, на коже повсюду красовались ее тезки – крошечные черные шипы, хаотично покрывавшие тело хитиновой сыпью. Широкий слой чешуи вырос на подбородке, изо лба вырывался зазубренный рог, придающий ей вечно хмурый вид. Даже волосы были зализаны небольшими колючками.

Сила мастера заживления огромна. Но такова и ее Мена. Госпожа Негоциант дает им невероятные способности исцеления, но забирает их кровь. И жажда ее безмерна.

Чтобы сердца продолжали биться, а легкие – гонять воздух, заживальники глотают алхимические снадобья, названия которых я даже не выговорю. Эти смеси поддерживают их жизнь, но алхимия не восполняет все утраты человеческого тела. Она их переделывает, изменяет структуру тела так, что в них все меньше остается человеческого и больше…

– Еб твою мать, Гальта, – поморщилась я. – Ты так часто пользовалась магией или просто трахнула розовый куст?

Мне фраза показалась остроумной. Ей – нет. И в награду она опять воткнула коготь мне в бок. Я заорала, скорчилась, сползла вниз по стене. Ухмылка Гальты, упивающейся моей болью, была острее шипов.

– Я столько всего хочу у тебя забрать, Сэл, – проговорила она. – Но не твое дерьмо. – Она со смешком кивнула на свою одежду. – Начнем, например, с этого.

Из-за боли я не сразу разглядела. На талии Гальты красовались яркие трофеи. Черный клинок, тот, что она унесла из Империума. И моя сумка. И мой меч. А вокруг шеи она обмотала палантин…

Мой.

Глаза распахнулись. Сердце бешено заколотилось. Стоило мне глянуть в сторону потайного кармана, как вся боль улетучилась.

«Список, – подумала я, позабыв абсолютно все, кроме этого слова. – У нее гребаный список».

Гальта не знала, что попало ей в лапы, в этом я была уверена, и как сильно мне нужно это вернуть. Но знала, что я злюсь. И, судя по широкой кривой усмешке, Гальта этим упивалась.

– Что скажешь? – Она провела пальцами по ткани. Заметила, что я скорчила гримасу, и обхватила мои щеки ладонями, как будто я дите малое. – О, ну не сердись. На мне он все равно смотрится лучше.

Гальта отвела в сторону край палантина. И если при виде ее в палантине с моим списком сердце заколотилось, то при виде того, что красовалось на ее бедре, оно ухнуло вниз и обратилось в камень.

– Но не так хорошо, как это.

Гнев, что мне довелось ощутить, был самым острым, самым пронзительным в моей жизни. Я чуяла его жар даже сквозь кобуру на ее бедре. Прозвучит безумно, но в тот момент я поняла, что Какофония смотрит прямо на меня и шепчет самые грязные слова, которые только приходили ему на ум.

– У тебя всегда самые отменные вещицы, Сэл, – проворковала Гальта, смакуя мою злость, как отборный виски, после которого ее ждала случка. – Прямо радует, что сюда отправили именно нас. Верно, Тальфо?

Мой взгляд скользнул поверх ее плеча. Из темноты на меня смотрели его налитые кровью глаза. Блеснули желтые зубы, он то ли улыбнулся, то ли насупился – без губ-то не понятно.

– Повезло.

Слова Гальты не просто ударили по мне, они вошли в меня клинком по самый эфес.

– Вас послал Враки, – пробормотала я. – Он знал, что я за ним приду, и отправил вас устроить засаду.

– Может быть, – ехидно отозвалась Гальта. – Он таков, хитрости не занимать.

– Он – кусок дерьма, который отрастил ноги и научился ходить, – припечатала я. – И он знал, что я буду искать его там, где он сделал первые шаги. – Я сощурилась, всмотрелась в лицо Гальты. – Нет. Он отправил вас по иной причине.

– М-да? – расплылась она в улыбке. – И что, тогда выходит, мы поймали тебя случайно, Сэл? Мы захватили в плен саму Сэл, мать ее, Какофонию мимоходом, пока выполняли поручения?

Поручения.

Я пропустила ее пронзительное глумление мимо ушей – это было непросто – и сосредоточилась на этом слове. Гальта одержима паранойей, а паранойя – не обязательно подразумевает осторожность. Они явились не за мной. Ну, не только за мной, если уж на то пошло.

– Ага, Враки знал. Мы все знали, Сэл. – Глаза Гальты превратились в острые как бритва щелочки. – Какими же сраными идиотами мы были, если бы не догадались после того дня. – Ее лицо исказила ехидная гримаса, шипы клацнули друг о друга. – Дня, когда ты все на хер запорола и сделала нас скитальцами.

Я почувствовала, как соскальзываю. Обратно в ту темноту. Ощутила спиной камень, увидела капли крови, пляшущие в воздухе, услышала голос, шепчущий извинение.

Но я не рухнула туда. Не так, как было на реке. Я удержалась. Стиснула кулаки так сильно, что веревки чуть не лопнули. Проглотила страх, погребла его под злостью, уставилась на Гальту Шип и смотрела, пока не перестала видеть только шею, которую нужно сжать изо всех сил.

– Я помню, – отозвалась я. – Помню каждое слово Враки о том, как он может исправить Империум. Помню, как все вы ему верили. – Я скривила губы в самой жестокой ухмылочке, на какую способна. – Помню твое лицо, когда наконец до тебя дошло, что он лжет.

За это я ждала по меньшей мере пощечины. Ругань, плевки, может, рану – или две, если Гальта в настроении. А получила, кроме долгого, холодного взгляда, кое-что похуже.

Гальта протянула руку. Я затаила дыхание, отступила на шаг и уперлась спиной в каменную стену. Застыла, и ее ладонь – эти торчащие из костяшек пальцев, торчащие отовсюду шипы – скользнула по моему плечу к горлу, задумчиво там задержалась, а потом аккуратно спустилась по груди. Ее пальцы отрешенно пробежали по моему животу, затем поползли к руке. И там, под тканью рукава, прямо над бицепсом, задержался один.

И полилась кровь.

Гальта медленно надавила пальцем. Давая прочувствовать, как расступается плоть, мышцы, как ее коготь медленно проникает все глубже. Тело содрогнулось от сдерживаемого крика. И меня обдало холодом ее глаз, ее голоса, когда она взглянула на меня сверху вниз и прошептала:

– Ну как оно, Сэл?

И провернула коготь. Я чуть не откусила язык, пытаясь не заорать. Думаешь, наверное, я сумасшедшая, если предпочла утонуть в собственной крови, но даже не пискнуть. Но ты просто не знаешь Гальту Шип.

– У меня до сих пор появляются новые, знаешь ли. – Она говорила спокойно и бровью не вела, пока ее руку заливало кровью. – Просыпаюсь, а лицо уже выглядит не так, как перед сном, пальцы изменились, тело не такое, как я помню.

Мне хотелось что-нибудь брякнуть в ответ. Что-нибудь остроумное. И если бы следующий поворот костяшки не грозил мне перспективой обделаться, я бы брякнула. Однако открой я рот, оттуда полились бы одни рыдания – причем не самые мелодичные.

– Годами глотать зелья только для того, чтобы тело служило и дальше, чтобы оно добывало все больше власти, больше магии для Империума. – Гальта покачала головой. – И я глотала. Как и остальные. Я, Тальфо, Враки. – Она сощурилась. – Джинду.

Имя причиняло меньше боли, чем коготь. Но опасно близко. И когда Гальта высвободила шип, оставила сочащуюся кровью дыру в моей руке, осталось и имя, засев в коже, словно клинок.

– Мы служили Империуму, беззаветно, верно, без колебаний. – Гальта подняла окровавленный палец. – И в обмен просили только одного.

– Понимания, – прохрипел из темноты Тальфо.

– Прежние императоры понимали, – продолжила Гальта. – Они знали, чего от нас просит Госпожа Негоциант. Знали, какой ценой мы выстроили Империум, хранили его от бед. Даже когда они не вели войн, они знали, что мы отдаем.

На ее лице мелькнуло потрясение, словно она сама не могла поверить в то, о чем говорит.

– А ноль? Император-ноль? – вопросила она. – Что он знает о жертве? Что знает о Мене? Он будет восседать на своем крошечном троне, который мы для него завоевали, и никогда не поймет, что мы отдали, чтобы он грел жопу нашей кровью. – Гальта уставилась на свой палец, алый от моей крови, и ее лицо исказил гнев. – Я больше не знаю, кого вижу в зеркале. Я больше не могу коснуться другого, не причинив ему боли. Я платила Госпоже, платила Империуму, и где моя награда?!

– Сила, – проворчала я сквозь зубы. – Которой у большинства не было и не будет.

– А ты-то что об этом знаешь? – ухмыльнулась Гальта. – Ты ничего не знаешь о жертве, через которую мы прошли. Враки знает. Поэтому он и собирался подарить нам нового императора, истинного.

– Скрата, – отозвалась я. – Чудовище в дивной, блядь, одежке. – Я уставилась на нее горящими от боли глазами. – И он снова попытается. И ради этого убьет детей.

Гальта не стала спорить. Даже не вздрогнула.

– Он позаботится о нас. Никто другой не станет.

– Никому другому и не надо, – выплюнула я. – Ты, сука, не можешь сдохнуть. У тебя есть сила. Что еще нужно? Поцелуй в лобик?

– Не смей, блядь, говорить со мной так, будто ты святая, – ощерилась Гальта, и шипы застучали друг о друга. – Я знаю, как ты заработала имя. Знаю, кого ты убила. Знаю скольких. Что, на хер, тебя от нас отличает, кроме того, что у нас есть цель, а у тебя – сколько там тебе металла подкидывают?

Я расправила плечи. Посмотрела ей прямо в глаза. И если Гальта все-таки намеревалась меня убить, я надеялась, что она готова видеть мои глаза всякий раз, как закрывает собственные.

– Потому что обо мне ходят легенды, – произнесла я. – И однажды к ним добавится еще одна, о том, как я всадила клинок в тебя, и в Тальфо, и в каждого из вас до единого. Что Сэл Какофония позаботилась о том, чтобы труп Гальты по прозвищу Шип рухнул в грязь. Что она развернулась и больше никогда не произносила твоего имени.

Гальта, как я уже сказала, одержима паранойей. Вся ее жизнь наполнена болью, и это сделало ее опасливой. Однако паранойя не добавляет осторожности, как паника не равняется самосохранению. Когда все, о чем ты думаешь, это боль, и все, что ты видишь, это стремление мира причинить ее тебе… все, что ты хочешь, – это ударить первой.

Прямо как Гальта, которая потянулась к моему ремню на своей талии, выхватила Какофонию из кобуры и приставила к моей голове.

Я еле успела скрыть усмешку. Гальта знала имя револьвера, держу пари, но не знала его самого. А я – да. Я чувствовала, как он опаляет мне лоб жаром. Как он улыбается. И знала, что он сделает, как только Гальта попытается спустить курок.

Однако она не попыталась.

На ее плечо легла замотанная в бинты ладонь. Выбравшись из тени, Тальфо навис над Гальтой, обратил на нее налитые кровью глаза и прохрипел:

– Вспомни.

И Гальта взглянула на него. И ее палец дернулся, лицо дрогнуло; она сглотнула желание выстрелить. И когда она опустила Какофонию, мне пришлось сдержать желание заорать.

– Мы пришли сюда не ради тебя, ты права, – произнесла Гальта. – Однако Враки знал, что ты явишься. И сказал нам тебя убить. – Она перевела на меня задумчивый взгляд. – Причем помедленнее. Побольнее.

Я ждала продолжения – то ли слово, то ли нож в кишки.

– Однако Джинду просил так не делать.

Все-таки слово. Но лучше бы нож.

Имя ударило столь же глубоко. А потом наружу хлынуло…

Голос Джинду, смеющийся, улыбчивый. Глаза, ясные, пытливые, в которых не было места войне. И тонкие черты лица. Даже после стольких лет я по-прежнему его помнила, могла мысленно проследить кончиком пальца, словно еще один шрам на моем теле. И я гадала, помнит ли он мое лицо. И если да, то помнит ли он, каким оно было, когда он видел меня последний раз.

– Я сказала, ты не заслуживаешь пощады.

Гальта обхватила мою руку шипастой ладонью, потащила меня глубже в темноту шахты. Мои ноги, дрожащие, бескостные, все равно не могли толком противиться.

– Я сказала, что однажды ты всех нас убьешь, – продолжила она, – как обещала. – Гальта помедлила, и в голос ее просочилась ожесточенная горечь. – Как ты убила Креша.

– Что, уже прознала?

– Я знаю, что Враки отправил его за тобой. И что ты здесь, а Креш – нет. – Она вновь вспыхнула. – Так что да, он мертв.

– Тогда ты знаешь, что и остальные тоже, – холодно заметила я.

– Может быть, – ответила Гальта. – Или, может, ты последуешь собственному совету. Может, посмотришь на всех, кого убила, и решишь, что с тебя хватит. Может, лучше воспользуешься шансом, о котором просил для тебя Джинду. – Она глянула на меня. – Я знаю, что показал тебе Тальфо. Знаю, кого ты убила.

– Жутко, – прохрипел Тальфо, следуя за нами.

Я нахмурилась. Стиснула зубы. Не Лиетт, сказала я себе. Тень, уловка, кучка пыли и лжи. Не Лиетт.

Я убила не Лиетт.

Я не такая. Пока нет.

– Если собираешься читать мне лекции об убийствах, – пробормотала я, – лучше, блядь, прикончи уже.

Мы вдруг остановились. Гальта стояла передо мной.

– Джинду просил. Мы согласились.

Она резко меня толкнула. Я отшатнулась на пару шагов. И на третий под ногой оказалась пустота.

– Не заставляй нас лгать ему, Сэл.

Я столько всего не успела ей сказать. Что пусть Враки – самый умный в мире, Джинду – самый быстрый, Гальта, и Тальфо, и все остальные в моем списке – величайшие маги из когда-либо живших, это все неважно.

Они все равно умрут.

Я пыталась удержать равновесие, но руки были связаны за спиной. Попыталась выругаться, но с губ сорвался лишь крик.

А потом увидела пар, что поднимался от сжимающей Какофонию руки. Ощутила жар, который он источал.

Долго же он, сука.

Гальта вскрикнула, выронила револьвер. Лягнула меня, и я рухнула вниз. Какофония отскочил от камня, и мы оба кувырком полетели в зияющую непроглядную темноту.

И оба исчезли.

34

Где-то в темноте

Мои сны начинаются прекрасно. Именно так я и понимаю, что меня ждет кошмар.

Я открыла глаза, и он был здесь. Стоял, как всегда, непринужденно высокий – прямой, как клинок у его бедра, – повернувшись ко мне спиной и глядя на горизонт столь далекий, что мне не разглядеть, но для него это было легко.

Думаю, Джинду все давалось легко.

Он поднял идеальную ладонь к идеальному лбу и окинул взглядом незнакомую мне долину. Ветер играл травинками, заставляя зеленое полотно покачиваться и вздыхать, словно живое существо. Облака, столь белые, что почти не сдерживали солнечные лучи, лениво проплывали над головой. Но стоило ему заговорить, как ветерок стих:

– Где он будет?

Голос Джинду – глубокий, такой сильный, что на него можно было бы опереться.

Я стояла рядом. Всмотрелась в долину, речушку, что огибала холмы и впадала в озеро единственной голубой ниткой в моем зеленом гобелене. Указала на поляну рядом с ней.

– Вон там, – из-за ветра пришлось говорить громче. – Два этажа.

– Два?

– А что? Я не заслужила два?

– Ты заслужила двадцать, – рассмеялся Джинду. – Но почва для этого недостаточно ровная.

– Приведу парочку магов, сдвинем почву и подшлифуем песком так, что не подкопаться.

– Ладно, ладно. Два этажа. Что еще?

– Картинная галерея в задней части. И отменный глубокий подвал для вина, разумеется. И кровать таких размеров, что придется на нее выписывать разрешение. – Я почесала щеку и не нашла ни одного шрама. – Две кухни. Две столовые. Одна гостевая комната.

– Почему только одна?

– Три гостевые намекнут людям, что я готова принять их в любое время. Что, соответственно, побуждает их заявляться всякий раз, как им заблагорассудится. Этого мне не надо. Я ведь могу в тот момент быть занята чем угодно.

– Например? – Он рассмеялся, увидев мой сердитый взгляд, и поднял руки. – Ладно, ладно. Но почему не две?

– Две – тоже не дело. Дама с двумя гостевыми комнатами явно наслаждается обществом других. Они как будто говорят, мол, заходи-ка, у меня тут друзья, хочу вас познакомить. А у кого есть время на подобное дерьмо?

– Разумно. Что тогда говорит одна?

– «Я дам приют твоей заднице, но ненадолго, и не думай тут расслабляться или приходить без бутылки дорогого пойла».

– А ты основательно все продумала.

– С того дня, как вступила в ряды. – Я указала левее. – Вон там – стойла и загон для верховых птиц. – Потом правее. – Вон там – сад. – Потом на реку. – Там – небольшая пристань с лодочкой, чтобы плавать по реке.

Джинду медленно кивнул, представляя. Его большие глаза могли увидеть что угодно где угодно. Улыбка, тронувшая губы Джинду, обернулась смехом.

– Дерьмо из-под птицы.

– Чего?

В моем голосе прозвучала совершенно отвратительная обида.

– Нет, выходит красиво, но… не похоже на тебя. – Джинду взглянул на меня и улыбнулся. – Ладно, птичий загон и винный погреб, никаких вопросов. Но кухнями ты пользоваться не станешь и вряд ли заведешь компанию для гостевой комнаты, что уж говорить про две. Еще и лодка? Серьезно?

– Мне нравятся лодки.

– Тебе нравятся большие лодки. На которых нас отправляют с заданиями. А на этой речушке поместится разве что гондола, как на каналах Катамы. – Джинду, смеясь, вскинул руки. – Не пойми меня неправильно. Это ведь сладкий сон катамской аристократки.

Он протянул мне руку.

– Но это не ты.

Его ладони были исчерчены линиями, мозолями после долгих лет упражнений с клинком, пляски эфеса, словно живого существа, в пальцах. Но кончики их по-прежнему оставались мягкими – они могли бы перебирать струны арфы, они не показались бы грубыми, скользя по твоей коже.

Ладонь не убийцы. Ладонь мастера. Бледная, чистая, на которой я не могла представить пятен.

Я взяла ее.

Как всегда.

– Ты спросил, чего я хочу, когда война кончится, – ответила я. – Ну, то есть, конечно, я предпочту регалии Императрицы, тайные рукописи мудрецов, самый громкий револьвер, который только могут изготовить революционеры, тебя и повозку, полную металла, запряженную двумя здоровенными белыми птицами. – Я подмигнула. – Но подумала, что стоит рассуждать реально.

– И реально для тебя это… дом?

– Славный дом.

– Ты можешь получить больше.

– Ты спросил не о том, что я могу получить. А чего я хочу.

– Верно. – Он накрыл мою ладонь своей. Она была теплой. – И ты хочешь меня?

– Я хочу все. – Я запрокинула голову к небу. Солнце уже садилось, окрасило облака своими предсмертными оранжевыми лучами. – И тебя.

Его улыбка была полной противоположностью всего остального в нем. Ее мягкость, нежность казалась неуместной на лице мужчины, что не расставался с клинком. И когда она исчезла, ее место занял хмурый вид, колючий, жестокий, так ему подходящий.

Я боялась спрашивать. Как всегда. Джинду не умел просто разозлиться, выдать мне свои мысли выражением лица. Он лишь хмурился. Постоянно заставлял меня гадать.

– Что не так? – спросила я.

– Это хороший сон, – ответил он тихо, как скользящий из ножен кинжал. – Но война не кончится. По крайней мере до тех пор, пока Империум остается прогнившим.

– Не начинай. – Я вздохнула. – Может, хоть раз поговорим о чем-нибудь другом?

– Другом? – Мягкий, как ножны, голос превратился в клинок, обнаженный, лязгающий. – Кроме Империума, которому мы служили, за который сражались и умирали наши друзья, и который искажает какой-то… какой-то ноль?!

– Он – Император.

– Он не должен им быть. Этого не должно было случиться. Враки сказал мне… – Джинду отвернулся. Но я все равно знала, что он хмурится. – Что?

– Не хочу слышать о Враки. Не здесь. Никогда больше не хочу.

– Он замыслил…

– Никогда, – ощерилась я. – Мы пришли сюда говорить про будущее. Не про Империум и не про то, что этому гребаному психу в нем не нравится.

– Я и думал о будущем. О том будущем, что мы, маги, построили и защитили, будущем, в котором ничего не угрожает Империуму и тебе в его пределах.

Меня что-то кольнуло. Я опустила взгляд. На кончике пальца, которого касался Джинду, расцвела капля крови.

– И для этого. Для тебя.

Он провел пальцами по моему запястью. На коже остались ярко-красные борозды, взрезанные малейшим касанием. Меня охватила паника – и только потом боль, – и я попыталась высвободить ладонь. Джинду держал меня легко, почти ласково, лишь слегка обхватив запястье. И моя кровь стекала мимо мягких подушечек его пальцев, собираясь в мозолистой ладони.

– Я бы отдал…

Я взялась за свою руку свободной ладонью. Уперлась ногами в землю. И она вдруг превратилась в черную грязь, полную гари и мертвецов. Вверху сгустились тучи, пожирая последние лучи солнца, становясь ярко-алыми, как кровь на моей руке.

– Все.

Голос Джинду унесся на сотни миль, в далекое место, доступное лишь ему. Он схватил меня за плечо. Его пальцы взрезали мой мундир, одежду под ним, кожу. Каждое его касание освобождало все больше крови. Кожа разрывалась, словно ткань под ножницами. Джинду наклонился, и его рот был полон клыков – острых, отточенных ножей.

Он прижался губами к моим.

Я закричала.

И захлебнулась своей кровью.

35

Бессонная

Первым возвращается дыхание.

Мои губы разомкнулись. Я втянула холодный, спертый воздух и пыль полной грудью. Он заполнил меня, словно живое существо, удержал в этом мире, чтобы я от души насладилась продолжением.

Второй приходит боль.

Тело очнулось прежде меня, мучительная боль вползла следом на паучьих ножках. Приземление вышло жестким, но полет продлился недолго; обошлось без сломанных костей, по крайней мере по первым ощущениям.

Сложно сказать, когда руки связаны за спиной.

К вящей гордости, высвобождаясь из веревки, я только слегка вскрикнула. Услышала, как кости со щелчком встали на место, потерла адски ноющие плечи и запястья.

Тугие узлы основательно содрали кожу. Однако завязаны они были не так уж хорошо. Гальта ничего не умела, кроме как убивать.

И, выходит, даже тут она облажалась.

Я выровняла дыхание, дождалась, пока отступит боль, превращаясь в тупой отголосок.

Потом постепенно вернулась картина мира – разбитым стеклом, которое я собирала по кусочкам. Я встала на четвереньки, почувствовала под пальцами холодный камень. Снова глубоко вдохнула спертый воздух пещеры. И, поднявшись на ноги, ощутила, как темнота сгустилась. Здесь, внизу, она казалась живым, любопытным созданием, что скользило вокруг, подползало все ближе, что-то нашептывало.

И голос, который я слышала, принадлежал ему.

Жаль, не могу сказать, что это был Тальфо, магией создавший этот затерявшийся кошмар. Впрочем, действует она иначе. Мастера мрака способны считывать мысли из твоей головы, но не из сердца. Они способны играть с твоими страхами, но могут лишь догадываться, что на самом деле тебя ранит. Настоящая боль, которая прячется под толщей шрамов и дурных снов…

Единственный человек, способный так тебя ранить, – это ты сам.

Я видела его повсюду, он то являлся, то растворялся обратно в кошмаре, из которого пришел. Он был разбитым зеркалом. Я видела лишь его осколки. Ясные, полные веселья глаза. Ловкие, сильные руки. Губы, что все время шептали, все время пытались мне что-то сказать. И, если бы я слушала, то поняла бы, что они говорили.

Но в тот момент ко мне воззвало нечто иное. И оно говорило громче.

Меня обожгло болью – застарелой, более знакомой, чем от любого шрама. Она проявилась постепенно – зудом в ладони, от которого никак не избавиться. Но с каждым вздохом она копилась, растекалась огнем по пальцам, запястью, вверх по руке. С каждым шагом она разгоралась все сильнее, становилась пеклом, что питалось остальными болями. К тому времени, как я рухнула на колени, внутри меня все пылало.

И я потянулась в темноту. Обхватила пальцами деревянную рукоять. Жжение вмиг исчезло. И я ощутила улыбку Какофонии, которая как бы говорила…

«Что ж ты так долго?»

Подняв его, я не улыбнулась в ответ. Не было нужды. Такое уже случалось. Разделившись – через темноту, мили или миры, – мы всегда находим друг друга одним и тем же способом. И будем находить, пока я не вычеркну из списка последнее имя.

Так что, подумала я, надо браться за дело.

Я двинулась вперед, вытянув руку, нащупала стену пещеры и зашагала вдоль нее. Зов Какофонии выжег всю остальную боль – от синяков и кровавых царапин, которыми расписала меня Гальта. Не то чтобы ощущение было из приятных, прошу заметить, но по крайней мере теперь я могла думать о чем-нибудь, помимо страданий.

О чем-нибудь вроде Враки.

Но даже мысли о нем причиняли боль.

Я была так близко. Все ведь встало на места. Призыв Скрата – дело сложное. Для него необходимы ритуал, сосуд и до хера сил. Враки собрал все, кроме последнего. И это он явно намеревался найти в Плевелах. Вернуться на место своей величайшей победы, где он, вышагивая под небом, полным красных облаков, утер нос Революции кровью единственным взмахом ладони.

В мыслях все звучало так складно. Что же, блядь, пошло наперекосяк?

Враки здесь не было. Более того, он ждал моего появления. Он знал, где я. Он, в конце концов, отправил по мою душу Креша. Откуда он знал, где я? Откуда знал, что я его выслеживаю?

И куда он сбежал?

Надо было выбираться на поверхность. Найти остальных. Найти Конгениальность, Кэврика, Лиетт…

Лиетт.

Лиетт, с ее застенчивыми глазами за огромными очками. Лиетт, с ее редкой улыбкой, за которую я столько раз сражалась. Лиетт…

Холодная, лежащая на земле с дырой в горле.

«Хватит. – Я помотала головой. Скрипнула зубами. – Это был Тальфо. Не она. Не ты. Не по-настоящему. Ты ее не убила».

И вновь тот тихий голосок, которой я адски хотела назвать не своим, шепнул вдогонку:

«Пока что».

Я хотела сказать себе, что это неправда, что я никогда не причиню ей вред. Но затем вспомнила, как она посмотрела на меня, прежде чем развернуться и без единого слова исчезнуть. Насколько сломана я в ее глазах, насколько иззубрена, остра, если она вот так о меня изрезалась.

Я хотела сказать себе, что у меня есть список. Что пострадают лишь те, кто в нем. Но я играла эту партию достаточно долго, чтобы знать – это ложь.

Знала и Лиетт.

И мои мысли прорвало, словно дырявую дамбу.

«Что я делаю не так?»

Лиетт.

«Что он тебе сделал?»

Кэврик.

«Ради тебя я отдам все».

Джинду.

И мне снова показалось, что я захлебываюсь собственной кровью. Что тону на сухой земле. Что хочу вырвать себе глотку, чтобы снова вдохнуть. Что хочу достать револьвер и палить из него, пока все не станет понятным. И, когда ничего из этого мне не удалось, я сделала единственное, что пришло на ум.

– Да заткнитесь вы все на хер!!!

Я заорала.

– …заткнитесь…

И что-то заорало в ответ.

– …все на хер на хер на хер…

Я оцепенела с головы до ног. Кровь застыла в венах. Мышцы одеревенели. Глаза отказывались моргать. Даже сердце притихло в страхе, что его стук услышат.

В необъятной и пустой темноте что-то было. Разговаривало. Скулило. Хныкало.

– …вы-ы-ы-ы-ы-все-все-все-все-вы-ы-ы-ы-ы-ы…

Может, магия Тальфо, оставшаяся после того, как он покопался у меня в голове. Может, шальная мысль, которая вытекла сквозь дыру в этой голове. Может, просто разыгралось воображение и я слышу всякое из-за боли.

Или, может, я тут не одна.

И, если учесть, что я стиснула Какофонию чуть крепче, можешь сделать вывод, к какому варианту я склонялась.

Я осторожно прокралась вдоль грубой стены. Затаила дыхание, шагая как можно тише. Но в темноте больше не раздавалось ни звука – только неподвижный воздух и древние камни. И все они хранили молчание.

Вдали забрезжил свет, бледный, холодный. Не дергаясь и держа палец наготове, я направилась к нему. С каждым шагом становилось светлее, пока я не вышла из темноты окончательно.

Куда – непонятно.

Передо мной раскинулась просторная пещера. Высоко над головой сквозь трещины в потолке сочились серебристые лучи лунного света. Они тянулись к сумраку, а из камней что-то тянулось навстречу им.

Фиолетовые. Тусклые, прекрасные, переплетенные с белым, словно лилии, что задержали дыхание за миг до того, как их убьет зима. Они исчерчивали стены, опутывали камни тонкими паутинками, жилами руды, что слабо, прозрачно светилась. Они казались едва ли живыми, словно стремились убежать от камня, который держал их в плену, и выдыхали неземной свет, когда понимали, что их усилия тщетны.

Севериум.

Руда, которая превратила Революцию из непокорной толпы нолей в военную машину; она покрывала пол пещеры нетронутыми венами и пульсировала, словно биение металлического сердца.

Она подсвечивала глубокую яму внизу, заполненную всем, что здесь когда-то было брошено: полуразрушенные подмостки, забытые инструменты и тележки, даже тела. Однако я увидела, что в камнях прячется другой свет – более холодный, безжалостный, знакомый.

Реликвии. Я узнала их переплетения, невозможным образом выкованные из материала куда старше и темнее, нежели камень, в котором они были заключены. Двигатели, орудия, огромные доспехи и прочие штуковины, которые я видела у революционеров, – из камней, словно руки, столь близкие к свободе, тянулась по крайней мере дюжина.

Вот, значит, почему Империум отправил в Бессонную лучших солдат.

Знали ли об этом люди на поверхности? Хороший вопрос. Они знали, что все это у них под ногами? Что им подписали смертный приговор?

Я старалась об этом не думать. Старалась не сводить глаз с дороги.

Но все равно я видела тени: сталагмиты и сталактиты, торчащие из камней, словно зубы в пасти великого зверя, извивающиеся фигуры погребенных Реликвий, длинные черные пологи, которые отбрасывал бледный свет. Среди них могла прятаться смертельная опасность.

Не то чтобы это меня останавливало – я многого бы не добилась, если бы колебалась всякий раз, когда кто-то хотел меня прикончить.

За туннелем начался долгий спуск. Я ступила на него, осторожно шагая в неверном свете. Что это плохая мысль, я догадалась, только поскользнувшись и шлепнувшись на задницу. И, сдержав крик, покатилась вниз. И от души приложилась о каменный пол.

Я вскочила на колени, вскинула Какофонию двумя руками, прицелилась в темноту.

Ни движения. Ни голосов. Ничего.

Может, все-таки магия. Или я просто сходила с ума. Оба варианта хороши.

Я опустила револьвер, встала. Сощурилась, вглядываясь во мрак. Меж хаотично растущих клыков-камней извивалась старая шахтерская тропа, ведущая в неизвестность.

Ну, я все равно не могла вернуться тем же путем. И, раз уж иного выбора не было, я крепко сжала револьвер и двинулась вперед.

Я вздрагивала всякий раз, как мои ботинки задевали о камень. В тишине пещеры даже малейший шум казался оглушительным. Темнота поглощала звуки – здесь не шелестел ветер, не перекатывались случайные камни. Ты, верно, думаешь, что меня это утешало.

Однако мое тело оставалось в таком напряжении, что чуть не выталкивало скелет наружу через рот. Перед каждым шагом я вслушивалась. Не следует ли кто за мной, не таится ли кто в камнях над головой, не бормочет ли кто в темноте – я не знала.

Поживи так долго, и многое перестанет пугать. Магия, оружие, даже звери Шрама – огромные пожирающие людей сукины дети, способные разорвать тело на две части и сожрать одну еще до того, как вторая упадет на землю – все это не пугает, если понять, как они устроены.

Прости за клише, но если я чего и боюсь, то неизвестного.

Не возвышенного, грандиозного а-ля «Что же с нами случается после смерти?» неизвестного – уж это я знала наверняка. Нет, я страшусь того, что вонзается как холодный нож в живот. Ощущение, от которого сводит нутро, когда ты понимаешь: что-то не так, но голова и сердце сговорились обмануть тебя, заставить верить, что все в порядке. То ощущение, знание, что случится нечто плохое, просто ты еще не понимаешь, что именно тебя ждет…

Или кто тебя ждет.

Вот чего я страшусь.

Я сдерживалась изо всех сил. Заставляла сердце биться ровно, голову – мыслить ясно. И оба они твердили то, что нутро уже знало: нельзя следовать тропе и надеяться, что я найду выход прежде, чем что-нибудь найдет меня. Надо рискнуть.

И возможность представилась, как только я подняла взгляд.

Под лучом серебристого света, посреди прогалины над молчаливыми серыми братьями возвышалась скала. Великолепная возможность осмотреться, куда я вообще забрела.

Или попасться на глаза тому, что там шныряло, чтобы оно поползло следом, напало, убило, без церемоний расчленило, выпотрошило и/или сожрало, все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

Но эй, ты ведь меня знаешь. Я женщина оптимистичная.

Я подкралась к скале, которая оказалась достаточно щербатой, чтобы можно было на нее залезть. Вскарабкалась, всей кожей ощущая свою уязвимость на свету. И все-таки я не сказала бы, что рисковала зря.

Сверху открылся вид на оплетенную пещеру. Металл блестел на свету, тянулся к теням серебристыми изящными пальцами. И тени, застенчивые, невзрачные, тянулись в ответ, нежно обнимая сверкающие искры.

Красивое зрелище, не могла я не признать, пусть надо мной и висела смертельная угроза.

Но и вполовину не такое красивое, как то, что я увидела у дальнего края пещеры.

Не заметила бы, если б не слабая игра света и мрака. Там, у стены, тени сгущались сильнее. И, сощурившись, я увидела, что это не просто тень – это дыра в полу.

Путь наружу. Или в никуда. Но путь. Единственный, который мне оставался.

Я полезла вниз, сдерживая ликование, но все-таки не могла хоть немного не порадоваться. Я почти выбралась отсюда. А там будет не так уж сложно выследить Гальту, всадить ей в голову пулю, вернуть список и вычеркнуть имя.

Дела, кажется, пошли в гору.

И это объясняет, почему, как только я спрыгнула на землю, на прогалину ступила тень.

Высокая, тощая, изогнутая, словно усохшее дерево, она брела вперед на неверных ногах. Повернула отвисшую голову к лучу света и голосом, вырвавшимся из сухих губ, прохрипела:

– Э-эй…

36

Шахты Бессонной

Я хотела бы сказать, что это был человек.

Почти человеческого роста, почти человеческого телосложения, на двух ногах. Хотела бы сказать, что тут ничего необычного, просто очередной злобный мужик, которого мне придется прикончить. С мужиком-то я справлюсь.

Я неплохо научилась их убивать.

От мужиков кровь не стынет в жилах.

Не знаю, как еще его описать. Оно стояло у границы света усохшей, хрупкой тенью. И даже не глядя на него, я ощутила, как моя кровь обращается в лед. Тот нож, засевший внутри, провернулся, послал волну холода по телу, лишая возможности шелохнуться.

Если шелохнусь, оно увидит.

Оно помотало головой туда-сюда, и этот жест выглядел… неправильно. Голова дергалась, покачивалась неестественно, как чайник на палке. Оно что-то искало? Или просто так двигалось? Или пыталось придумать, как получше меня убить?

– Э-э-эге-е-е-е-ей!..

И если от его вида у меня застыла кровь, то от голоса чуть, на хер, сердце не остановилось. Он был неправильным, совершенно неправильным, словно блеющая овца пыталась произнести человеческое слово. Я не могла понять, зовет ли оно кого-то, приветствует или просто вопит.

Оно снова покачнулось, встало ко мне спиной. Я решила еще раз рискнуть.

Нашла в себе последний клочок тепла, заставила его перенести меня за скалу. Прижала к груди Какофонию, как дитя любимую куклу. Он горел в ладони, и в другой раз это ощущение меня снова испугало бы. Но не тогда.

Тогда он был мне нужен.

Я зажмурилась. Смотреть на эту фигуру, похожую на иссохшее дерево, было невыносимо, даже думать о нем было невыносимо. Но стоило расслышать шаркающий шаг, как я уже не могла думать ни о чем другом.

Шаги. Голос.

– СЛАВА!

Из блеющего, квакающего рта вылетело единственное слово. Но эхо его не подхватило. Пещера хранила молчание, словно боялась перечить этому существу.

– …слава… слава р… славаславаславаСЛАВАславаславаслава… р… Рево… Рево… слава р…

Оно разговаривало? Кричало? Бормотало? Я не понимала. Слова выскакивали неуверенно, словно существо пыталось догадаться, что же они означают, прочувствовать их смысл.

– …утро десятого… срочно. СРОЧНО. Плетьплетьплеть… личность. Слава… скажи жене… жене… женеженеженежене… скажи жене… Долгих лет. Женелетлетженеженелет.

Не знаю, как я понимала его речь. Как вычленяла слова из безумной, блеющей тарабарщины, что лилась из его рта. Но я их разбирала.

И тут до меня дошло.

– …слава… р… р… Революции…

И если сперва кровь обратилась в лед, теперь она запылала огнем. Меня охватила паника, древний животный страх, который продолжил в нас жить, даже когда мы выстроили города, бурлил в венах, умоляя бежать, кричать, упасть и забиться в рыданиях.

Что б меня драли, я поняла, что это за существо.

Может, это инстинкт придал мне храбрости выглянуть из-за скалы, стремление увидеть врага. Может, это страх подсказывал, что нужно знать, где враг, чтобы сбежать от него. Но, думаю, в глубине души я понимала – это было нездоровое любопытство.

Я никогда не видела Скрата вблизи.

Он стоял посреди прогалины, под серебристым светом. И это был мужчина.

Вернее, когда-то им был. Высокий, смуглый, обнаженный – за исключением потрепанного синего мундира. С головой, двумя руками, двумя ногами. И это все, что осталось в нем человеческого.

Его конечности усохли, вывернулись, изогнулись под неправильными углами, отрастив лишние суставы. Тело тряслось, содрогалось, покачиваясь с ноги на ногу, словно он не привык стоять. А голова… голова была задом наперед, словно кто-то взял его за подбородок и нос, а потом растянул их в разные стороны. Челюсть отвисла, открывая месиво из обломков зубов и извивающегося языка. Глаза повылезали из орбит и бешено вращались, не мигая.

Существо выглядело так, словно натянуло человека как костюмчик, но так и не сообразило, как же он должен сидеть.

– Скажи моей… моей жене… женеженежене… Долгой жизни… Генералу… утром десятого…

Оно говорило, не шевеля губами. Оно изрыгало слова из глотки, свесив язык. Меня передернуло.

Призвать Скрата непросто, а вытащить его в наш мир – уж тем более. Он с большой вероятностью сразу же просто-напросто взорвется и угробит всех в радиусе мили. Иногда он слетает с катушек и начинает убивать, визжать и жрать все, до чего только дотянется. И, если каким-то чудом ничего такого не случится, он все равно не выживет в нашем мире.

Ему нужен сосуд.

Сосуд вроде агента Неумолимого.

Человек, которого искал в Старковой Блажи Кэврик. Человек, которому охеренно не повезло нарваться на Враки Врата. Человек, который перестал быть человеком. Теперь он стал кое-как слепленным мешком из мяса, в котором разгуливал Скрат.

Я пожалела бы несчастного ублюдка – если бы не была уверена, что проклятая дрянь прикончит меня в секунду.

Один взгляд на него выбьет тебя из колеи, даже вызовет отвращение, но ты не знаешь, на что он способен. Пусть выглядит он хрупким, Скрат не принадлежит этому миру. Штуки вроде пуль и клинков ему нипочем. Он способен прыгать выше и бежать быстрее любого человека, разрывать валуны на куски, выдирать деревья из земли, и глазом не моргнув…

– Слава… слава р… слава… Генералу… жене?

Его лицо исказилось. Он не мог вспомнить слова. И разочарованно запрокинул голову.

А, еще они вопят.

– АаааааааААААААААА!!!

Очень, сука, громко.

Я зажала ладонями уши, чувствуя, что они вот-вот взорвутся фонтанами крови. Зажмурилась, чтобы глаза не выпали из глазниц. Пещера содрогнулась, взвыла вместе с существом, ринулись волны камней, пологи пыли. Все во мне вопило, умоляя бежать. И я не сдвинулась с места лишь потому, что мышцы так и не отпустило.

Спустя некоторое время голос умолк. В пещере вновь воцарилась тишина. Сквозь звон в ушах я расслышала, как существо пошаркало и огляделось.

– …эй…

Оно зашагало в темноту на нетвердых ногах.

– …эге-ге-ге-ге-е-е-е-ей…

Оно постепенно затихало, скрываясь из виду.

– …эйэйэйэйэйэйэйэйэй…

Пока наконец не исчезло.

И только тогда я набралась храбрости заговорить.

– Блядь.

Ну, или пискнуть. С губ сорвался приглушенный шепот, который я не сумела сдержать.

– Блядь, блядь, бля-а-адь.

Вот зачем сюда явились Гальта и Тальфо. Они не поджидали меня. Они ловили его. Враки, должно быть, все просрал, и они гнались за ним всю дорогу до этих пещер. Это существо – порождение всех смертей в Старковой Блажи.

Враки явно хотел его вернуть. Но когда он оказался тут, Гальта и Тальфо наверняка решили, что не стоит спускаться в пещеры за существом, способным с легкостью порвать их.

Или меня.

Ах ты мразь, Гальта. Сказала, что пощадит, и бросила меня этой твари.

Я разозлилась бы сильнее, если бы не знала, что все это на самом деле означает. Одного Скрата удержать сложно. Двух – невозможно. Враки не смог починить этого, поэтому и отпустил.

А значит, он готов призвать нового.

И все дети, которых он похитил, уже совсем скоро…

Я помотала головой, отгоняя эту мысль. Думать об этом не было времени. По крайней мере здесь. Нужно на хер убираться отсюда, и плевать на Скрата.

Я открыла барабан Какофонии, пересчитала патроны. Геенна. Изморозь. Руина. Хороши каждая сама по себе.

А против Скрата? Кто, блядь, знает? Но, с другой стороны, когда придется стрелять в эту тварь, я, скорее всего, буду уже мертва.

Пригнувшись, я как можно быстрее поспешила прочь из пещеры. Где-то во мраке блеял и шаркал Скрат. Он даже не пытался скрыться. И ты, верно, думаешь, что это меня несколько утешило.

Тогда ты, наверное, совсем меня не слушаешь.

Скраты – не из этого мира. Они не вписываются. Звуки, которые они издают, неправильные, и природа не знает, что с ними делать. У них нет эха, отголосков, ничего. Он произносил слово – и оно звучало как будто в тысяче миль. Произносил другое – и оно раздавалось как будто совсем рядом. Проклятая тварь могла быть где угодно. На другом конце пещеры. Прямо за спиной.

Или, блядь, прямо перед носом.

Тени всколыхнулись. Я нырнула за ближайший камень. Выглянула и увидела его – усохшую фигуру, что шаркала по тропе и болтала искореженной головой на слишком тонкой шее, то появляясь, то исчезая за камнями. Выждав самую долгую минуту в своей жизни, я наконец осмелилась пошевелиться.

Что бы из этого ни вышло.

Скрат непредсказуем. Их нельзя найти по звуку. Нельзя почуять их запах. И если ты видишь, как он к тебе идет, значит, ты уже, на хер, мертв. Лучшее, что можно сделать, – это ждать, пока по спине пробегают мурашки, пока проворачивается внутри тот нож, который подсказывает, что все плохо, и надеяться, что ты выберешься отсюда целиком, а не по частям.

И из всего дерьма, о котором я себе твердила, я могла верить только в это. Наши знания о Скратах – сомнительные – приносят отрубленные конечности. На протяжении тысячи лет ученые мужи Империума могли собирать крохи сведений лишь с тел тех, кто пал жертвой Скрата. И я понятия не имела, правдивы ли они, помогут ли они мне.

Я привыкла обходиться без помощи. Привыкла, когда все против меня. И жаль, не могу сказать, что это хоть сколько-нибудь избавляло меня от страха.

Очень жаль.

Я разогнала все мысли – они только разожгут панику, и я начну ошибаться. Я не стала слушать блеющий, булькающий голос твари – ему все равно нельзя верить. Я выпустила все наружу судорожным выдохом – страх, ненависть, желание свернуться клубком и зарыдать, – чтобы внутри не осталось ничего, кроме великой пустоты, ждущей, когда ее заполнят.

Чтобы, когда туда вонзится тот нож предчувствия, я его ощутила.

– …будет… будет… продвижение… Генерал наградит… защитит… увидишьвидишьвидишьВИДИШЬвидишь…

Голос доносится едва различимым шепотом, такой далекий, словно с другого конца света.

– …жизнь… лучшая… детидетидетидети… ты увиди-и-И-И-ишь… жене… моей жене…

Теперь я расслышала его на другом конце пещеры, сразу за валунами. Голос, который ревел, блеял, но не вызывал эха. Я вытолкнула из себя страх, вгляделась в темнеющую в стене дыру.

– …последне… последне… ОБЕЩАЮ… нас счастье… ждет… мы… счастье… такое счастье… ты и я и я и я…

Оно повторялось, застряв на одном слове, и каждый раз оно звучало с новой стороны. Я пропускала все мимо ушей и двигалась дальше, не сводя глаз с цели. Дыра была все ближе, и я, кажется, даже могла в нее пролезть. Я осмелилась прибавить ходу. Сердце бешено колотилось. Кровь стыла в жилах. Я вдруг ощутила укол страха. Я вдруг…

Замерла.

Сердце пропустило удар. Кровь заледенела. Ноги приросли к месту.

И я поняла, что он смотрит прямо на меня.

– …счастье… нас ждет счастье…

Я медленно, так медленно, что расслышала хруст собственных позвонков, развернулась. А вот и он. Стоял прямо за мной посреди тропы. Он неустойчиво пошатнулся, конечности-ветки покачнулись на несуществующем ветру. Голова запрокинулась назад-вперед, но один вылупленный, немигающий глаз следил за мной.

– …моя жена…

Язык вывалился. Обнажилось месиво зубов и десен. И голос взвизгнул:

– ЖЕНА!!!

Скрат вскинул руку, и она невозможно вытянулась. Захрустели кости, натянулась кожа, и ко мне потянулись длинные, словно ножи, пальцы. Моя кровь была ледяной, тело окоченело, и я не могла пошевелиться.

Не могла.

Зато он мог.

Не знаю, я или Какофония направил его ухмыляющееся дуло на эту дрянь, и мне было плевать. Я спустила курок. Мелькнула яркая вспышка. Патрон Геенны, вспыхнув, пролетел сквозь пальцы Скрата прямиком в его раздутую башку.

И исчез.

Рука твари, невозможно быстрая, метнулась обратно и поймала пулю в воздухе. Такого не должно быть. Но ведь не должно быть и самого Скрата.

Пуля взорвалась в его ладони, сквозь сжатые пальцы хлынули потоки пламени. Там, где иначе разверзся бы огненный ад, остались жалкие алые ленты. Когда Скрат разжал руку и уже бесполезная пуля застучала о камни, на его руке не осталось повреждений. Кожа почернела, покрытая сажей, не более, и тварь это совсем не потревожило.

Он просто пялился на ладонь, как будто не верил глазам. Ему не было больно. Однако нечто, последний клочок человека, которого он носил, словно костюм, знало, что больно быть должно. И все же не было. Так неправильно. И тварь это знала. Знала, что ей здесь не место, что она здесь лишняя.

И поэтому…

– АаааааааАААААААА!!!

Скрат заорал.

Камни содрогнулись. Свет померк. Пещера взвыла следом.

А я бросилась бежать.

Я больше не сдерживала страх. Я отпустила его на волю, литься по венам в сердце, заставлять меня двигаться. Страх нес меня вперед по тропе, к выходу из пещеры. Я не слышала ни стука сердца, ни топота ботинок по камню, ни судорожного дыхания.

Я не слышала ничего, кроме его вопля.

Я оглянулась. Он за мной гнался. На слишком длинных ногах, кривых, изогнутых, трещащих, он бежал за мной огромными прыжками. Язык его болтался на ветру, словно стяг, а из горла рвался крик. Он занес руку, швырнул ее в мою сторону. И она выросла на двадцать футов, пока я успела только выругаться. Я пригнулась, и она пролетела у меня над головой к скоплению массивных сталагмитов.

И прошла прямо насквозь.

Рука, всего лишь мышцы и кости, прорвала камни, словно хлопковую ткань. Они покатились мне под ноги; я бежала слишком быстро и споткнулась.

Я ударилась о землю, упала на четвереньки, перевернулась. Вскинула Какофонию обеими руками, прицелилась вдоль тропы. Увидела его среди умирающего света и ускользающих теней. Как его зубы и язык блестят слюной. Как невозможно длинные руки и и ноги тянут ко мне его искореженное тело. Как в меня впивается его дрожащий, слезящийся взгляд.

Я спустила курок.

Изморозь ударила Скрата в грудь. Лед расцвел, покрывая его кожу прозрачными заплатками. Тварь замедлилась. И когда эти зубы оказались так близко, что я увидела черную дыру, в которой захлебнулся крик, его наконец сковало полностью.

Почему сработало, я не знаю. Может, Скрат понимал, что должен делать лед. Или, может, Какофония просто-напросто сильнее гнусной магии, призывавшей тварь в наш мир. Я не могла ответить на этот вопрос. И спроси ты, волновало ли меня это, я бы врезала тебе по лицу и бросила умирать.

Я бросилась бежать.

Не успела сделать и пяти шагов, как лед затрещал, и из-под него вырвался крик. К десяти шагам на пол посыпались обломки, и тварь опять рванула за мной. Но мне было все равно. Не могло не быть все равно.

Я успела.

Передо мной разверзлась дыра в стене. Ее поддерживали древние деревянные балки – по всей видимости, запасной вход, который революционеры начали строить и уже не успели завершить.

Очень заботливо с их стороны.

Я подтянулась, влезла на выступ и ринулась в темноту. Под ногами застонал камень, свет позади померк. Мрак поглотил все: меня, звуки, свет, и я перестала видеть даже собственную ладонь у себя перед носом.

Не говоря уже о ладони Скрата.

Вокруг лодыжки обернулись пальцы. Я запнулась, упала. Перевернулась на спину. И ничего не увидела.

– …больно… больно слишком… нужен новый…

Но зато услышала.

– …новая кожа… новая тело… новый новый новый…

И почувствовала, как он меня тянет.

– …моякожакожакожакожакожаКОЖАКОЖАКОЖА…

Остался один патрон. Руина. Попаду в лицо и, может, тогда он меня отпустит. Но я не видела, далеко ли он. Я не могла прицелиться, не могла…

Какофония полыхнул жаром в руке, шепнул злой секрет, который понимала лишь я.

И я поняла, что целиться незачем.

Не в Скрата.

Я скользила по полу, Скрат подтягивал меня все ближе, обратно в пещеру. Я подняла Какофонию выше, туда, где должен быть свод туннеля. И спустила курок.

И тут настал полный атас.

В яркой вспышке выстрела я на мгновение увидела вылупленные глаза и высунутый язык Скрата. Патрон угодил в деревянную балку потолка. Руина взорвалась волной звука. Ударила в стены, отправила меня в полет и заставила тварь разжать пальцы.

Скрат завопил.

Но гора была громче.

Всхлипнули, ломаясь, балки. Застенала, содрогаясь, земля. Взревели, падая, валуны. И потолок начал рушиться. Я поднялась на ноги, рванула прочь. Меня окружили клубы пыли. Я бежала. Доски трещали, и сверху на них валились обломки камней. Я бежала. Впереди забрезжил холодный свет.

Я не останавливалась, пока не подкосились ноги, пока не кончилось дыхание и я не упала на колени в песок, хватая воздух ртом.

А когда я оглянулась, туннеля уже не было – только груда камней. Гора укрепилась вновь, и даже сквозь ее оглушительный стон все равно доносился голос Скрата.

Он кричал.

Я помедлила, глядя на камни, слушая вопли существа за ними. Сердце никак не желало биться, словно ждало, что я развернусь – и передо мной вновь возникнет Скрат. В безмолвной агонии шли секунды. Затем они превратились в минуты. А потом крики все-таки стихли.

И мне остались только вой ветра и собственный смех.

Не знаю почему. Смешно-то не было. Может, просто потребовалась разрядка, и с таким звуком мои нервы распутывались из своего безумного клубка. Может, я просто не знала, что еще делать.

Поэтому я продолжала смеяться.

Я развернулась и пошла прочь от горы, вниз по склону, утопая ботинками в песке. Ветра стонали вокруг, как будто Плевелы возражали против моей грубости.

А я не могла остановиться.

Все шла и шла. И с каждым шагом становилось труднее. Все тяжелее было поднимать ноги. Как будто что-то ценное во мне вытекало, оставаясь в отпечатках моих ног на песке.

И я все смеялась. И это было больно.

Я взглянула на свои руки. В одной – Какофония. В другой – моя кровь.

Вот все, что у меня осталось. Кусок металла и куски меня.

Ни магического палантина. Ни списка. Ни зацепок. Ни Лиетт.

Лиетт.

Почему-то в тот момент я ее хотела. Хотела, чтобы она была рядом, хотела коснуться, ощутить что-то кроме холода, кроме боли. Часть меня думала, что я подниму голову и увижу ее, ждущую меня, готовую простить. Та часть меня нуждалась в ней, нуждалась во многом другом.

Но когда я подняла голову и увидела пустоши Плевел, она умолкла.

И я осталась ни с чем.

Лиетт ушла. Кэврик – тоже. Ушел Джинду, имя, от которого у меня ныли шрамы, кошмарный сон, который я не могла прогнать. Гальта ушла. Тальфо. Враки…

Я не знала. Я не знала, куда он ушел. Его не оказалось там, где он должен был быть, где я должна была его убить, где я должна была спасти его жертв. Я не знала ни где он, ни как его искать, ни как… как…

Я не помнила, когда упала на колени. Когда охрипла от смеха. Когда по щекам и шрамам заструились горячие слезы.

Страх меня покинул. Бурлящий в крови поток, что в темноте туннелей заставлял мои ноги двигаться и сердце колотиться, просто-напросто… вытек, словно кровь из раны. И с ним – ненависть, печаль, злость. И когда все они исчезли, внутри не осталось ничего. Не за что держаться.

Незачем вставать.

Какофония выпал из руки, вдруг став неподъемным. Голова налилась тяжестью, запрокинулась, и я взвыла в ночь. Все равно пустота. Словно сил не осталось даже на крик.

И я задумалась, так ли все будет, когда я вычеркну из списка последнее имя, когда всажу последнюю пулю в последнюю голову. Все это время я верила, что после у меня что-то останется – дом, который я назову своим, и кто-то в нем. Но что, если вот оно? Все? Некого застрелить, не за кем охотиться, некого убивать.

Что, если все это лишь пустота?

Я ощутила тепло. Опустила взгляд. Из бока сочилась кровь. Рана опять вскрылась. Из-за Скрата? Или падения? Я не помнила. Не помнила, когда кровь успела обагрить мой живот. Я знала, что раной надо заняться, залатать ее, но не помнила как.

Я поднялась на ноги, хоть не чувствовала их под собой. Развернулась к горизонту, хотя почти не видела его за темнотой в уголках глаз. И пошла дальше.

Хоть и не видела в этом смысла.

Боль способна замедлить время. Она может украсть у тебя часы, дни, годы жизни – когда ты либо ее страшишься, либо ждешь, когда она уйдет. Поэтому я не знала ни сколько прошла, ни где оказалась, когда вновь раздался вой.

– Сэл…

Далекие голоса на ветру звали меня по имени, отражаясь от стен кружащей сажи и грязи.

– Сэл.

Значит, вот куда я направлялась. К голосам, которые звали меня к черному столу, ответить за все преступления, предстать перед ними.

– Может, блядь, подождешь?!

Правда, они были ужасно грубыми.

Краем глаза я заметила движение. Сквозь вихри ко мне приблизилась огромная тень. Я приготовилась, ожидая, что сейчас меня унесет какой-нибудь жуткий дух.

Дух, наверное, не смердел бы так сильно.

Ко мне величавой походкой подобралась Конгениальность. Остановилась, склонила голову набок, рассматривая меня. В птичьих глазах не отражалось эмоций, но я готова была поклясться, что смотрела она почти осуждающе.

А этого я точно не собиралась терпеть от птицы, которая бросила меня, потому что погналась за сраной индейкой.

– Сэл!!!

Голос звучал издалека. Фигуру окутывали тени. Но я знала его походку, бодрый шаг человека, который не боится выглядеть недостойно. Он вынырнул из пелены, размахивая руками; на его лице, измазанном грязью и потом, отражалась тревога.

Кэврик все-таки остался.

– Отыскал… птицу… – Он затормозил, хрипло дыша, и указал на Конгениальность. – Не смог найти тебя… и Лиетт. Вепрь исчез… последовал за птицей. Не знаю, что стряслось. – Он уставился на огромную рану в моем боку. – Ох, чтоб меня. А что стряслось?!

Я посмотрела на Кэврика. Улыбнулась.

И рухнула на него.

37

Алый Путь

Знаю, что ты думаешь.

«Ей-богу, она постоянно вся в ранах, нужно же носить доспех!»

И на это у меня два ответа.

Первый: иди-ка на хер, я выгляжу феерически.

А второй?

Заметь, у всех, кто пытается меня убить, есть нечто общее. Помешанные революционеры с мощным оружием, люди, которых превращает в огромных чудовищ безумный бог, маги, умеющие заставить тебя видеть призраков, и существа, способные поймать пулю лицом и бровью не повести.

Полный доспех никак не спасет от тех, кто его прострелит, сорвет или сожмет тебя внутри него, словно жестянку с мясом.

Иногда можно встретить богатого мудака, который решил поиграть в охотника за скитальцами и разоделся в сверкающие латы, ведь мутный торговец клялся, что они, конечно же, противомагические. Если повезет, его подстрелят, зарежут или сожрут до того, как он на горьком опыте узнает, что от мага никакой доспех не спасет. А если не повезет, он некрасиво умрет в красивом металлическом костюмчике, который потом будет содран с него и продан на переплавку.

И все же я задумалась: а вдруг поможет до хера огромный кусок металла между мной и тем, кто хочет меня прикончить? Особенно если получится избежать положения, в котором я тогда оказалась.

– Тебе нужно носить доспех, – заметил Кэврик, промывая рану в моем боку вымоченным в виски лоскутом. – Или хотя бы рубаху получше.

– У всех, блядь, свое мнение, – буркнула я, морщась от боли.

– Зато не у всех гребаная дыра в боку. – Он уставился на рану и – я буквально это ощутила – хмуро свел брови. – Выглядит отвратно, Сэл. А я не особо смыслю в медицине.

– А что именно ты в ней смыслишь?

– То, что мы проходили на курсе первой помощи в полевых условиях.

– А болтовня в эту первую помощь входит?

Кэврик моргнул.

– Э-э… нет.

– Тогда приступай.

Я лежала на боку, спиной к нему, но слышала все, что он делает. Как он устало вздохнул, провел иголкой над костром, чтобы стерилизовать, вдел нитку, положил мне на бок ладонь…

А потом я услышала собственный вопль, когда Кэврик начал штопать рану.

– Лежи. Смирно, – прошипел он.

– Хватит. Быть. Криворуким говном, – ощерилась я в ответ. Потом глубоко вздохнула, сдержалась. – Бля. Отвлеки меня.

– Как?

– Расскажи что-нибудь.

– Про себя? – В голосе Кэврика зазвучало приятное удивление. – Ну, думаю, надо начать с матери. Имя «Гордые» мы получили после того, как она проявила доблесть, вскрыв…

– Не, не об этом. – Я помолчала. – Но историю запомни, хочу ее как-нибудь услышать. – Поморщилась. – Расскажи, что нашел в Бессонной.

– Я уже рассказал.

– Расскажи снова, когда я уже не помираю от кровопотери.

– А. – Голос Кэврика окреп, как и его руки, и он продолжил накладывать швы. – Следов того, что Революция могла оставить, там не было. Имперцы… – Он помедлил, проглотил гнев. – Алое Облако… постаралась на славу. Все обратилось в пепел. Однако я наткнулся на лагерь с запасами продовольствия. Вероятно, они принадлежали тем, кого ты нашла в шахтах.

Я успела поделиться с ним тем, что случилось, но рассказала не все. Я упомянула Гальту и Тальфо, но сказала, что они поведали мне. Описала Скрата, но так, чтобы Кэврик по-прежнему хотел остановить следующего. И о Лиетт…

– Сэл, – произнес он, – нам нужно за ней вернуться.

О ней, видимо, рассказала слишком, блядь, много.

– Она ушла по своей воле, – пробормотала.

– И прихватила гребаного Вепря. Только революционеры должны уметь им управлять.

«Ага, она очень умна», – хотела сказать я. Но не стала его расстраивать.

– Ну, по крайней мере, он убережет ее от Плевел, – продолжил Кэврик. – Но это революционная собственность. Мы должны вернуться. Мы должны…

– Мы должны закончить начатое, – перебила я. – Отправимся ее искать, упустим шанс остановить Враки и спасти его заложников.

– Точно… – Голос Кэврика стал мрачным. – Но почему она оставила нас? И как нам все это делать без Вепря, в котором…

– Расскажи, что еще нашел.

Кэврик вздохнул.

– Запасы были помечены. Вон той эмблемой.

Он указал на лежащий неподалеку мешок – мешок, который позвякивал медицинскими приспособлениями, которыми Кэврик меня и штопал. На ткани красовалось клеймо, которое фригольды обожают шлепать на свое дерьмо на тот случай, если их украдут бандиты или скитальцы, не такие приятные, как я. Однако это клеймо было особенным.

Оно светилось.

В ночной темноте эмблема в виде фонаря мерцала красным и белым – благодаря капле магии. Вот ты глянешь – и назовешь легкомысленной тратой ценных сил. А вот я?..

Я назову это зацепкой.

Эмблема принадлежала Последнесвету, самому знаменитому фригольду Шрама. Славился он близостью к Плевелам, сказочным богатством и тем, насколько адски, мать его, трудно из него что-то выкрасть. И если у Гальты и Тальфо были мешки оттуда, значит, они там побывали.

И, может, наследили.

Отчаянная надежда, признаю, но другой тут все равно не бывает. И у меня больше ничего не было. Ни Лиетт, ни Железного Вепря, ни сраного времени сидеть тут и кровоточить.

– Ладно. – Кэврик вытащил иголку и быстро завязал узелок. Я все же расслышала, как он поморщился. – Я сделал все, что мог.

Я глянула на свой бок. Нитки в мешке нашлось слишком мало, и короткий кусок теперь с трудом сдерживал края плоти. Раны не закрылись полностью, но края не должны были разойтись – если я, конечно, не буду резко двигаться. Или медленно. Или моргать.

Будь у меня время, я полежала бы смирно, надеясь на лучшее.

Но его не было, и для надежды в Шраме места нет. Мне нужно было настоящее лечение. И раз в этих ебенях чарографов не сыскать, вместо них придется обойтись магическими запасами. Но на моей заднице их точно нет.

Я кое-как поднялась на ноги – отчасти из-за боли, отчасти из-за ненадежных швов. Кэврик помог добраться до камня, у которого лежала моя одежда. Единственную запасную рубашку я пустила на бинты, которыми аккуратно обмотала живот. Когда я закончила, они уже успели пропитаться алыми каплями.

Я натянула вторую рубашку и нахмурилась. Окровавленная после шипов Гальты, вся изорванная после побега из шахт, она едва скрывала перевязанную рану и оставляла полуобнаженным испещренное шрамами тело.

Но, как говорится, если ты при смерти от обширной кровопотери, выбирать не приходится.

– Отлично, – заключила я, стараясь не обращать внимание на боль, вспыхивающую даже от движения губ. – Мне надо осмотреться. Пригляди за костерком, пока меня нет, лады?

– Лады, – неуверенно отозвался Кэврик. – Но ты уверена, что…

– Я не с тобой разговариваю.

Он оглянулся. Конгениальность, свернувшаяся у огня, подняла башку. Уставилась на Кэврика своими большущими глазами, раззявила клюв. На краткий миг мой одурманенный болью мозг подумал, что она сейчас выскажется.

А потом она булькнула и выблевала шар из кроличьей шерсти и костей.

– Не волнуйся, – похлопала я Кэврика по плечу, когда тот с отвращением отшатнулся. – Это значит, что ты ей нравишься.

Я развернулась. Он схватил меня за руку.

– Будь осторожна, хорошо? – спросил Кэврик. – Мы и так слишком многое потеряли.

Я не привыкла к таким взглядам – полным искреннего беспокойства – от людей, которые мне нравились, не говоря уже о тех, кого я похитила, угрожая револьвером. Я не заслуживала этой тревоги. Не заслуживала даже тех дерьмовых швов.

Но получила и то и другое. И теперь должна была воспользоваться ими с толком.

Кэврик это заслужил.

Я похлопала его по руке, кивнула и поплелась вверх по крутому склону.

Лагерь я разбила у подножья холма – огромной кучи грязи и камней среди кустарников, обрамляющих Плевелы. От хищников, блуждающих по округе, не спасет, зато убережет от любопытных человеческих глаз.

И там, где я находилась, последние тревожили меня куда сильнее.

Я поднялась на вершину холма. Вдали, на востоке, резко сворачивая вглубь континента, взрезала землю река Йенталь. А вот поближе, на запад от меня, тянулась лента пыльной дороги.

Ее не всегда называли Алым Путем. Это был Ход Императора – длинная, извилистая дорога, огибающая Плевелы, – но никто не знал причины, ведь ни один Император не ступал на земли Шрама и уж тем более не ходил по ним. Изначально это была важная сеть дорог между имперскими фортами. Настолько важная, что Революция отправила на смерть тысячи солдат, лишь бы вырвать ее из лап Империума.

Прошли года. Выросли горы трупов. Войны обратили прекрасную землю в Плевелы. Дорога получила другое имя.

Теперь Алый Путь в основном использовали торговцы – чтобы перемещаться между фригольдами. По нему ходили караваны, зарабатывая на мародерах и приключенцах, которые выходили из Плевел с имперскими и революционными трофеями. У обочин, в ожидании легкой наживы, лежали в засадах банды разбойников.

Я смотрела, как он вился по земле, скрываясь за холмами. Такой широкий, что по нему могли пройти бок о бок десять человек. Бесконечно длинный. И совершенно пустой.

Я опустилась на корточки, уперлась локтями в колени и задумалась.

Хотя это мне и не нравилось.

Разумеется, я не считаю себя идиоткой. Просто больше привыкла к сиюминутным удовольствиям. Я предпочитаю стрельбу, виски и приятное общество. Все, что преходяще, что меняется от мгновения к мгновению, от пули к пуле, от руки к руке.

Когда я в движении, в дело вступают инстинкты, и мыслям не остается места. Шрамы подсказывают, как быть, Какофония диктует, кто должен умереть. А когда я думаю, мой разум любит брести по длинной тропе, которая уводит в темные закоулки.

Не знаю, почему я вернулась, почему я все еще жива, был ли тот свет настоящим или всего лишь видением, которое пришло ко мне взамен утекающей крови. Но я оставалась здесь, а Враки по-прежнему был где-то далеко. Он знал, где я, поэтому догадывался, где я буду его искать, соответственно, я искала его там, где его совершенно точно не было. Если он все-таки заглядывал в Последнесвет, куда его понесло дальше? Он слишком далеко. Значит, я не успею найти его прежде, чем он призовет нового Скрата, принесет всех в жертву, всех погубит и победит, а я проиграю и останусь наедине с трупами всех, кого не сумела спасти и…

Ну, понимаешь, о чем я?

Я зажмурилась, стиснула зубы. Бок дернуло болью. Я сосредоточилась на ней, от укола к уколу, от одного удара сердца к другому, на ровном ритме агонии, которая вытаскивала меня с той тропы и напоминала мне, что я точно никого не спасу, если умру сама.

Ближайший фригольд в милях непрерывной скачки. Конгениальность справится, я – нет. Не с такими швами.

Найти возле Плевел травы, пригодные для лечения, почти невозможно. Отправляться в путь – не вариант. Сидеть на месте – не вариант. Мне нужен был план – самый гениальный, удачливый и решительный из всех моих планов.

Или, на худой конец, самый дурацкий.

Мой взгляд привлекли оранжевые огни, заплясавшие на темной дороге. Я сощурилась, всмотрелась, как они мерно покачиваются из стороны в сторону.

Фонари.

В свете фонарей и луны можно было различить громадные силуэты, ползущие вдаль.

По дороге громыхали увенчанные флагами массивные повозки. Как минимум три, в каждую запряжена пара исполинских копытных ротаков. Рогатые грузовые звери, в два раза крупнее птицы и в шесть раз тяжелее, покорно склонив головы, тянули свою ношу по Алому Пути. И в награду получали только удары кнута и ругань.

Охрана. Мужчины и женщины – я сосчитала по меньшей мере дюжину – ехали вдоль повозок на птицах и везли фонари на длинных шестах. Я разглядела несколько автострелов, но готова была поспорить, что огневой мощи у них куда больше. Однако мое внимание привлекло другое.

Флаги.

Безветренной ночью они не развевались, но на каждом гордо мерцала эмблема. Сияющая эмблема.

– Последнесвет, – прошептала я.

Я не верю в богов и не верю в божественное провидение. Но я верю в удачу. Неважно, что еще предвещало появление этого каравана, но повозки, которые направляются в Последнесвет, наверняка ломятся от товаров. Причем крайне ценных, ведь ни один бандит, солдат или скиталец не настолько туп, чтобы шутить гребаные шутки с Последнесветом, единственным фригольдом, отразившим абсолютно все атаки Империума и Революции.

Поэтому то, что я вознамерилась провернуть, было особенно безумно.

Но, сказала я себе, когда поднялась и зашагала обратно, выбора-то особо нет. Последнесвет сколотил свое богатство отнюдь не на благотворительности. И я не могла предложить ничего на обмен, кроме барахла из сумок Конгениальности.

Мне не добраться до Последнесвета без того, что лежит в этих повозках. А получить это у дюжины вооруженных стражей можно, лишь убедив их весомым аргументом. А значит, я намеревалась сделать что-то или невероятно гениальное, или невероятно глупое.

Угадай, как оно в итоге вышло.

38

Алый Путь

Если не знаешь, кто главный, ищи самую большую шляпу.

Это не железное правило, но обычно работает. И в случае с караваном, грохотавшим по Алому Пути, оно себя оправдало.

Внушительные, крепкие металлическое повозки тянули ротаки – звери со спутанной шерстью и грубыми заостренными рогами. Стражи по бокам от повозок были покрыты пылью, грязью и недовольством.

А вот женщина, что их вела?

Она была ангелом из очень дорогого рая.

Бледная, изящная, словно вазочка, в алом платье с отделкой из девственно-белого меха, она властно восседала на сиденье первой повозки. Ее кожа была настолько безупречной, что даже дорожная пыль не осмеливалась ее коснуться, и ни одной пряди волос не выбивалось из-под огромной красной шляпы, украшенной шикарным белым пером, явно принадлежавшим давным-давно вымершей птице. Этот алый драгоценный камень железной короны обозревал дорогу впереди, и в ее взгляде боролись скука и презрение.

А когда она увидела одинокую грязную женщину со шрамами на лице, татуировками на руках и револьвером в ладонях, презрение наконец победило.

Она не стала утруждать себя приказом. Скорее всего, она решила, что я либо уберусь сама, либо меня затопчут ротаки. Рассуждения ее были верны. Копытные представляли собой две тонны мышц, увенчанные острыми рогами. Разумная женщина уступила бы путь.

Сэл Какофония, однако, никогда не уступала.

Я не смотрела на ротаков. Не удостоила ни единым взглядом и стражей, которые взяли оружие на изготовку и с любопытством уставились на одинокую женщину в потрепанном скромном плаще с капюшоном, которая преградила им дорогу. Я смотрела только на женщину в красном.

Именно она даст мне то, что мне нужно.

Кэврик назвал мой план безумным, и я рассказала ему только половину. Вариантов у нас было немного. Честная схватка быстро кончится. Я могла рассчитывать только на хитрость.

И херову тучу удачи.

Повозки приближались. На лице женщины застыло ледяное презрение, но потом его растопила жгучая ярость – ротаки издали низкий гортанный звук и вдруг замерли. Один за другим.

– В чем дело? – расслышала я ее резкий голос сквозь их встревоженный рев.

Она повернулась к управлявшему повозкой симпатичному парнишке с вихрастой копной светлых волос и в грязном плаще и фыркнула так резко, что, сломай она себе челюсть, я бы не удивилась.

– У нас нет времени, – выпалила она. – Пошевели их!

– Не могу! – возразил парнишка, тщетно щелкнув поводьями для наглядности. – Они не двигаются!

– Они вышколены, – произнесла я.

Не повышая голоса, не угрожая. Это годится для бандитов или скитальцев среднего пошиба.

Сэл Какофония просто говорила. И все, кто не хотел умереть, ее слушали. Вот во что они должны были верить.

– Очевидно, нет, – отозвалась женщина, едва сохраняя ледяное самообладание. – Если предпочли вместо работы остановиться.

– О, не соглашусь. – Моя усмешка была кривой, как мои шрамы. – Вышколенный зверь знает, что пройти мимо и не представиться невежливо.

Наши взгляды встретились. Издалека я сочла ее богатой девчонкой, решившей поиграть в тяжелый труд, или наследницей одного из баронов, которая неохотно выполняет обязанности вместо жирного папаши.

Но когда она посмотрела на меня, я поняла, что это не так. Ее крепкий, словно кремень, хмурый взгляд привык исследовать каждый дюйм стали на предмет примеси, считать каждую монету, клещами вытащенную из кошеля. Он был тонким и острым, словно скальпель, взрезающий плоть, дабы найти слабое место.

Я видела такой взгляд у всякого убийцы, наемника и торговца, хорошо знающего свое дело. Эта женщина заработала каждую ленту своего костюма и с превеликой радостью натравит на меня своих тщательно отобранных головорезов, чтобы ее защитить.

– Ренита.

Но пока она ограничилась именем вместо клинка.

– Ренита Эвонин, – произнесла она с гордостью в каждом слоге.

– Эвонин, – присвистнула я. – Как «Эвонин и сыновья»? Которые делают виски?

– «Эвонин и семья», с тех самых пор, как производством занялась я, – жестко поправила она. – Ты о нас слышала.

Слышала. Как любой от Последнесвета до Нижеграда. Это имя, в конце концов, выжжено на плоти тысячи грядущих изменщиков, обманщиков и должников, у которых выдался неудачный день.

– И где же твой богатенький папаша? – поинтересовалась я.

– Перепоручает дело своей богатенькой дочери, – рявкнула Ренита. – Той, кто с легкостью может купить все эти автострелы, направленные на тебя, и крайне уютный гроб в подарок, если рискнешь выкинуть какую-нибудь глупость. – Она подала знак людям. – Из-за тебя я уже опаздываю. Будь так любезна, отойди, и я отправлюсь своей дорогой, не растратив на тебя ни болтов, ни плевка, которым намереваюсь тебя оросить.

А она вроде милая.

– До меня не доходили рассказы о щедрости Эвонинов, – произнесла я. – Но, думаю, никогда не поздно исправить это к лучшему. – Я выглянула из-под капюшона – на повозки за ее спиной. – Я вот, к примеру? Думаю, я могу сегодня побыть маленько благоразумной. Сдается мне, у вас тут избыток всякого добра. Дай мне то, что я хочу, и я с радостью уберусь с дороги, ебитесь дальше до Последнесвета.

Расслышавшие стражи хмыкнули. Забавное, должно быть, зрелище – грязная девица посреди дороги требует даров у Эвонин. Ренита, впрочем, не смеялась. Она смотрела так, словно я только что спросила, не родила ли она ребенка не из того места.

– Нервы у вас, сударыня, железные, – холодно бросила она.

– Я не попрошу многого, – подняла я ладонь. – Мешочек металла, пару бутылок виски, набор целителя… – Я умолкла, задумавшись. – А еще перо и несколько листов.

Ренита недоверчиво вскинула бровь.

– Для каких целей?

– Чтобы написать «Иди на хер, не задавай вопросов». – Я задержала взгляд на женщине из стражи, вернее, на ее мече. – И вот такой замечательный клинок. Вполне приемлемая для Эвонин просьба.

– Внесем поправку, – заметила Ренита. – Дело не в нервах, а в недуге мозга. – Смех стражей стал громче. – А кто ты, скажи на милость, такая, чтобы у меня сие требовать?

Я улыбнулась.

Приподняла капюшон.

И сказала.

– Сэл Какофония.

Смех умолк.

Стражи изумленно распахнули глаза.

Осмотрели меня с головы до ног.

Они искали повод уличить меня во лжи, заявить, что я просто дрянь, которая решила воспользоваться чужим именем. Но увидели татуировки на моих руках. Увидели шрамы.

Увидели Какофонию.

Побудь в этом деле с мое и начнешь наслаждаться мгновениями, когда твое имя узнают. Сперва – дикие глаза и неуютное ерзание. Потом приходит черед нервных переглядываний, поиски поддержки. А они уже сменяются страхом на лицах, судорожными вздохами и поисками пути к отступлению.

И когда эти мгновения случаются…

– Твою ж мать, это правда она.

…м-м, лучше секса.

Стражи переглядывались, перешептывались. И сквозь ворчание ротаков я слышала, как они обмениваются россказнями.

– Она этим своим гребаным револьвером прикончила больше двух десятков скитальцев.

Правда.

– Я слышал, она этой штуковиной остановила революционный танк.

Ложь.

– Однажды она перестреляла всех Черностражей до единого, потому что они украли у нее курицу.

Наполовину правда. Мы давненько враждовали. Но курица была отменная.

– …убила двадцать человек за ночь…

Шепотки все расползались.

– …тот сраный револьвер – чистое зло, демон…

Как яд по венам.

– …она нас всех убьет, просто отдайте ей, что там она…

И музыка в моих ушах.

– Довольно! – крикнула Ренита так громко, что все умолкли, и сердито глянула сверху вниз на парнишку рядом с собой. – Подстегни ротаков, Деннек. Пусть ее затопчут.

– Я пытаюсь! – возмутился Деннек. – Но, мэм… – Он уставился на меня огромными, широко распахнутыми глазами и с трудом вздохнул. – Они как будто знают.

Ну, честно говоря, знали они запах дерьма Конгениальности, которое я разбросала по дороге. Вонь хищной птицы заставит нервничать любого зверя.

– Твоя прислуга, сдается, обо мне слыхала. – Я крутанула Какофонию в пальцах. – Спроси у них, однако не думаю, что они слышали россказни о моем терпении. Итак, может, тебе хватит людей, чтобы меня прикончить, а может, и нет. Но если станет жарко, некоторых из них я точно заберу с собой к черному столу. И держу пари, заменить их встанет куда дороже, чем отдать мне то, что я прошу.

Я зевнула, почесала шрамы дулом Какофонии. Вот так глянешь на меня – и в жизни не догадаешься, что у меня сердце вот-вот ребра проломит.

– В общем, как знаешь… дело твое.

Ренита смерила меня взглядом, который вышел за пределы гнева, проскользнул по касательной мимо ненависти и ушел в чувство столь холодное и злобное, что я даже не придумаю ему названия. Я буквально видела чаши весов в ее голове, взвешивающие число стражей против их очевидного страха передо мной. Наконец ярость на ее лице медленно угасла, оставив едкое, раздосадованное презрение.

Презрение я как-нибудь переживу.

Она глянула на стража, повела подбородком. Мужчина направил птицу к задней части повозки, малость порылся, а потом вернулся с сумкой. При виде ее мои раны, скрытые рубахой, заныли. Я с трудом сдержала нетерпение. Со страхом в глазах страж осторожно приблизился ко мне.

Вернее, начал приближаться, как вдруг его хозяйка вновь заговорила:

– Один момент.

Я глянула на Рениту. Презрение исчезло, сменилось холодным расчетом. Она окинула меня внимательным взглядом, словно могла видеть сквозь плащ окровавленные бинты.

– Набор целителя, – произнесла Ренита. – Зачем он тебе?

– Дорога – место опасное, – ответила я, опоздав на мгновение. – Предпочитаю быть готовой.

Она снова окинула меня взглядом. Холодный, оценивающий, он нашел бурые пятна на краю плаща, потрепанную ткань, мой напряженный живот.

– Ты в крови, – заметила Ренита.

– Да, – я с трудом плеснула в голос яду. – Последний, кого я кое о чем просила, оказался слишком медлительным.

Она не шелохнулась. Даже моргать перестала.

– Если в дороге такая нужда в наборе целителя, у тебя, разумеется, оный должен иметься. – Уголки ее губ тронула ледяная улыбка. – Если эта нужда, разумеется, не подвигла тебя остановить вооруженный до зубов караван.

Я сощурилась. Сердце заколотилось чаще. И, судя по выражению лица Рениты, она это как будто услышала.

– Скажу вам вот что, мадам Какофония, – проговорила она. – Можете угоститься чем угодно из моей повозки, – она указала на парнишку рядом, – включая Деннека, если вскарабкаетесь сюда и сами заберете.

Я колебалась слишком долго. Слишком медленно заносила ногу для шага. И, когда я опустила ее на землю, она слишком заметно дрогнула.

И Ренита увидела.

И все поняла.

– Как правило, мадам Какофония, я приказала бы вас пристрелить и покончила бы с этим делом, – произнесла она. – Но, как вы говорите, никогда не поздно для перемен к лучшему. Или для примера в назидание. – Она глянула на Деннека. – Сообщи нашему гостю, что нам необходимы его услуги.

Деннек вновь широко распахнул глаза, но слабо кивнул. И повернулся к ближайшему стражу:

– Разбуди его.

Страж ухмыльнулся, направил птицу к последней повозке. Мое сердце заколотилось еще сильнее.

– Выходи, друг! – Страж постучал прикладом арбалета по металлическому борту. – Мадам Эвонин просит твоего присутствия!

Металл застонал. Скрипнули колеса. Внутри повозки поднялось нечто исполинское. Мои шрамы заныли.

Ротаки встревоженно загудели. Стражи на беспокойно гукающих птицах рассыпались кто куда. Задняя часть повозки низко накренилась, когда что-то тяжелое приблизилось к ее краю, а потом взметнулась обратно, когда оно спрыгнуло на землю.

Какофония разгорелся в моей руке. Я подняла его, готовая стрелять, но стражи только попятились вместо того, чтобы кинуться прочь. Что бы ни скрывалось в той повозке, они боялись его сильнее, чем Какофонию.

Побудь в этом деле с мое, и научишься узнавать такие мгновения. Сперва птицы и звери вдруг затихают. Потом вперед выходит огромная, темная фигура. Твои раны вспыхивают болью, тело начинает дрожать, и приходит осознание, что все пошло совершенно наперекосяк.

Эти мгновения не лучше секса.

Но ощущение, что тебя поимели, есть.

39

Алый Путь

Как все лучшие убийцы, он явился без единого слова.

Ни угроз, ни бахвальства, ни смеха. Он просто и без затей прошел по песку. Глаза его были ясными, спина – прямой. И пусть стражи притихли, а птицы нервно отодвинулись подальше, он не обратил на них никакого внимания. Просто подошел ко мне и посмотрел прямо в глаза.

И человек, пришедший меня убить, произнес мое имя.

– Сэл, – сказал он тихо и бесстрастно.

Я встретила его взгляд так твердо, насколько могла. Он возвышался надо мной на добрую голову, столь мускулистый, что его сильное, подтянутое тело казалось последним шедевром умирающего мастера. Темную кожу щедро оставил обнаженной скромный килт, и каждый ее дюйм от широкой груди до мощных рук и сильных ног был гладким, без единого шрама. Его кожу украшал только скалистый горный пейзаж, вытатуированный рукавом от запястья до плеча.

Кивок в знак приветствия такому существу казался недостаточным, но я все равно кивнула.

– Кальто, – отозвалась я.

Если ты в Шраме больше месяца, наверняка тебе довелось о нем слышать, даже если его имя тебе не знакомо. И тогда ты понимаешь, почему я не выстрелила сразу и оставила все надежды его не злить.

Побоище в форте Наследие, где стена толщиной в два фута была пробита кулаком, а все имперские солдаты разорваны пополам? Его рук дело. Революционный поезд из семи вагонов, который спустили с рельс и разграбили? Тоже он. Фригольд Ярвина Забота, которая в один день превратилась в груду дымящихся обломков?

Всякий раз, когда содрогается земля. Всякий раз, когда рушится город. Всякий раз, когда мгновенно гибнет множество людей, всякий житель Шрама, хоть сколько-нибудь разумный, затаив дыхание, молится, что это не предвестие появления Кальто Скалы.

И если бы я верила, что хоть один бог мне поможет, я тоже бы помолилась.

– Мастер Скала, – позвала его Ренита. – Эта женщина-скиталец оскорбила своей дерзостью мой караван, моих людей и меня лично. Прошу, разберитесь с ней, согласно условиям нашего договора.

Кальто не взглянул на нее. Он, казалось, едва замечал, что смотрит на меня. Его глаза были отстраненными – не пустыми, но в них не хватало чего-то важного. У меня возникло отчетливое ощущение, что, глядя на меня, он видел не человека, а несколько слоев мышц и кожу, обернутые вокруг скелета.

Мудрая женщина бросилась бы бежать. И пусть я не считаю себя особенно мудрой, я тоже бы так поступила, если бы не три нюанса.

Первый: пешком мне от него ни за что не убежать. Второй: швы разойдутся, и я истеку кровью до смерти. А третий?..

Сэл Какофония не убегает.

Я затаила дыхание. Кальто молча размышлял. Не о том, способен ли он меня убить; в мире не было существа на двух ногах, которое он не смог бы прикончить. Скорее, он обдумывал, стою ли я того, вспоминал, какое впечатление я на него произвела, когда раньше наши пути пересекались.

– М-м-м. – Он с хрустом перекатил голову из стороны в сторону. – Десять наклов.

Ренита вытаращила глаза и напряглась. Сама мысль о расставании даже с одним кусочком металла вызвала у нее крошечный припадок.

– Десять наклов – это недешево, – сказала она. – И совсем не то, о чем мы…

– Золотом.

Крошечный припадок перешел в едва сдерживаемый приступ.

– Да ты, еб твою, издеваешься? – воскликнула Ренита. – Мы договорились, что ты будешь охранять нас за то, что мы провезем тебя.

– Скитальцы дороже. – Кальто бросил на меня взгляд. – Какофония стоит золота. – Он махнул рукой. – Или пусть разбираются твои люди. Мне все равно.

Мне хотелось усмехнуться. Но я сдержалась.

Приказывать Кальто Скале, что делать, – все равно что приказать вихрю не стирать с лица земли твою ферму. Встань перед ним и угрожай, кричи, предлагай деньги, но в конце концов он поступит так, как пожелает сам. Налетит и разрушит твою жизнь, или пронесется мимо, обдав лишь ласковым дождем, или вовсе рассеется, оставив тебя в покое.

Я внимательно за ним наблюдала. А он смотрел на меня с легким равнодушием. И я подумала: может быть, ну а вдруг, есть крошечная вероятность, что он решит не тратить на меня сил и просто уйдет.

– Ладно, – Ренита вздохнула. – Убей ее.

Но эй – пошла-ка я на хер со своим оптимизмом, верно?

Глаза Кальто засияли фиолетовым. Он поднял ногу. Сжал кулаки. Сияние стало ярче. И его нога опустилась.

Я услышала песнь Госпожи.

А потом взвыла земля.

Песок взметнулся широкой завесой. Птицы вскинулись, падая на землю вместе с наездниками. Повозки задребезжали на железных колесах. Ротаки замычали в страхе. Земля содрогнулась так сильно, что у меня клацнули зубы.

А Кальто сделал всего один шаг.

Стражи едва начали подниматься, как он перешел на бег. И они снова повалились, лишившись опоры, как только он кинулся в атаку. Ротаки ревели и рвались из упряжи. Птицы верещали, не слушая наездников. Но за грохотом земли под ногами Кальто их все равно не было слышно.

Он бросился ко мне быстрее, чем мог был двигаться человек его размеров. Я крепко держала револьвер, высматривая возможность. Кальто бежал прямо, и не думая уклоняться. Я следила, как он приближается. Как он взмывает в прыжке. Как приземляется…

И вдруг осознала, что в мой план закрался недочет.

Я лихорадочно отскочила в сторону и рванула прочь. Кальто камнем врезался в землю. Та застонала, ушла у меня из-под ног. Я удержалась только потому, что была готова – но с трудом. Я споткнулась, пошатнулась, зажала швы рукой.

Крови на пальцах не было. Пока что.

Я развернулась, направила Какофонию. Кальто был черной тенью на фоне облака пыли, которое сам же взметнул, словно умирающий всхлип земли. И сквозь оседающие песчинки я увидела его лицо: неспешное, невозмутимое, непоколебимое.

Таковы мастера осады.

Госпожа дала им силу, сделала их тяжелее, плотнее, крепче. С их магией маленькая девочка способна пробить ворота форта головой, а старушка – зашвырнуть мужика одной рукой на сорок ярдов.

Или, в случае Кальто, проломить мне голову щелбаном. Но он с этим не торопился.

Видишь ли, в обмен на эту мощь Госпожа требует немалую дань. Ты становишься тяжелым и сильным, как камень, но платишь способностью чувствовать. Сперва Госпожа забирает страх, потом счастье, печаль, гнев, боль и так далее. Если осадник живет достаточно долго, он в конце концов превращается в пустую, бесчувственную оболочку, не помнящую ни о смехе, ни о слезах, ни о разбитом сердце, только об убийствах.

И Кальто прожил дольше многих.

Из облака пыли вышел не человек. Это была машина, хладнокровная, предназначенная лишь для смерти и разрушения. И когда он направился ко мне, я поняла, что все это кончится, лишь когда один из нас окажется под землей.

– Ну как оно, Кальто?

Но это не значит, что можно забыть о приличиях.

– Порядок, – отозвался тот. – Ты как?

Кодекс, если тебе угодно. Да, мы время от времени друг друга убиваем, но скитальцы блюдут ритуалы. А мне нужны были любые преимущества, поэтому я старалась его отвлечь.

– Бывало получше.

Он шел ко мне, беспощадный, немигающий.

– Жаль это слышать.

Я подняла Какофонию. Взвела курок. Прицелилась.

– Спасибо. Это многое значит.

И спустила курок.

Из ухмыляющейся пасти вырвалась Геенна. Пуля на миг прочертила небо и вонзилась Кальто в грудь. Пламя взметнулось бушующим вихрем, распахнуло алые челюсти и поглотило жертву целиком. Пронеслось по его коже, окутало пылающей вуалью.

Такая вспышка должна была испепелить любого человека, птицу или зверя. Обратить в прах любого.

Но ты знаешь меня уже достаточно, чтобы догадаться: мне ничего не дается так просто.

Пламя взревело напоследок и рассеялось. На его месте осталась почерневшая земля, клубы дыма и посреди всего этого – Кальто Скала. Он вышел из обугленного круга, утратив лишь килт.

Вряд ли ты решишь, что больше всего меня в этот момент потряс его обнаженный вид.

И ошибешься.

– Ох, бля, – буркнула я.

– Согласен, – отозвался Кальто.

Он снова ринулся ко мне, и земля застонала под его ногами. Я напряглась, но не побежала. Кальто не чувствовал боли, как чувствовала ее я. Он догнал бы меня в несколько коротких, судорожных вздохов. Я пятилась, пока не ткнулась спиной в камень, и отступать стало некуда.

Кальто занес кулак. Быстро приближался широкими шагами. Я увидела его глаза.

И сквозь страх меня охватила смутная обида, что на лице человека, который вот-вот размозжит мне голову, отражается такая скука.

Он прыгнул. Обрушил кулак. Я метнулась в сторону кувырком.

Вскрикнула, вскакивая на ноги. Из-под бинта, пятная рубашку, засочилась теплая кровь.

Швы лопнули.

Но зато голова не превратилась в красное месиво, так что, эй, все относительно.

Я попятилась, зажимая рану. Кальто с ворчанием пытался вытащить застрявшую руку из камня. Солидный булыжник, почти в половину его роста, стонал и трескался вокруг кулака.

– Удивляешь, Кальто. – Я пыталась отдышаться. – Эта работа ниже твоего достоинства.

– Удачное стечение обстоятельств, – отозвался он, не отвлекаясь. – Я был на пути к Последнесвету. Они предложили мне немало металла в обмен на убийство людей.

– В обмен на охрану.

– А плевать. – Кальто ухмыльнулся. – Но, впрочем, ты права. Меня ждут великие свершения. И я найду их в Последнесвете. – Он повернулся ко мне с пустым взглядом. – С Вратами.

– Вратами? – Я распахнула глаза. – Враки. Значит, он таки в Последнесвете. – Мой разум, пусть окутанный болью, все же сумел собрать кусочки воедино. – Сукин ты сын, собираешься к нему примкнуть?

– Ему нужны люди. Говорят, тому причиной ты.

– Бля, Кальто, – я сплюнула. – Ты… ты не можешь так поступить.

Он выдернул руку из камня, стряхнул осколки с костяшек.

– Я могу что угодно, Сэл.

– Враки – убийца, – ощерилась я, отступая. – Он псих, безумец с сумасшедшим замыслом. Просто послушай. Я знаю, что он творит, и…

– Я слышал его замысел, – перебил Кальто. – Он вернет на имперский престол мага. Он снова воссоздаст этот мир для магов.

– С каких пор тебя это волнует?

– Меня не волнует. – Кальто ухватился за булыжник. Со вздохом пыли, со стоном земли, поднял его высоко над головой. – Зато будет чем заняться.

Я бросилась бежать. Раны болели, но если придавит булыжник – будет гораздо больней. И все же я понимала, что не могу держать скорость и ноги скоро ослабеют. Понимал это и Кальто.

– Окумани ос ретар, Сэл! – проревел он.

На меня упала тень. Я глянула вверх. Ко мне несся булыжник. Какофония обжег руку, подсказал. Не думая, я развернулась, прицелилась, выстрелила.

Руина вылетела, попала в цель, взорвалась. Волна звука раздробила камень на мелкие осколки, и они рухнули тяжелым дождем, бесцеремонно взметая крошечные облачка пыли.

Я прикрылась и отделалась лишь парой камешков. Меня спасла слепая удача; если бы Кальто не сломал булыжник сам, Руина бы просто пошумела, прежде чем меня бы расплющило.

Как бы то ни было, она лишь оттянула момент моей смерти.

Кальто шел ко мне сквозь завесу пыли, лениво, словно прогуливался по парку Катамы. А, собственно, почему бы и нет? Он знал, что я ранена. Он видел мою кровь. Не было никаких причин спешить.

Хотела бы я сказать то же самое.

Мое тело пыталось ускориться. Мозг спешно пытался выдумать план. Оба не преуспели. Рана сильно кровоточила. Мозг пылал от страха и боли. А в револьвере осталась лишь Изморозь.

Ну, по крайней мере, перед тем, как Кальто меня убьет, я обеспечу ему несуразно торчащие соски.

В отчаянии я громко и зло свистнула. Если Конгениальность близко, она услышит. И если она не слишком далеко, не слишком медлительна или не окончательно обленилась, она явится. И подарит мне еще несколько вздохов, прежде чем Кальто меня догонит и таки убьет.

Да, мне этот план тоже не нравится.

Кальто был все ближе. Я истекала кровью все сильнее. Вариантов не оставалось.

Помимо самой тупой штуки, которую я могла придумать в ту ночь – уже второй раз.

Я резко повернула, не обращая внимания на боль и кровь, обогнула Кальто по кругу и рванула обратно к каравану. Скала вскинул бровь, удивленный, почему я перестала его развлекать, а потом увидел, что я бегу к повозкам. И тут его глаза широко распахнулись. И тут он сбросил свою неторопливость.

Кальто решил, что я задумала убить тех, кто ему платит. И тогда ему придется сперва их защитить. Хорошо. Мне было нужно его отвлечь.

В ином случае он мог бы и догадаться.

Ренита и ее стражи так и не поняли, что же я делаю, пока ко мне бешеными скачками приближался Кальто. На их лицах отражалось искреннее замешательство. Брови Рениты нахмурились, она подозревала подвох.

И я усмехнулась.

И, развернувшись, нацелила револьвер в землю.

И выстрелила.

Патрон взорвался, расцвел бутоном льда. Изморозь извергла множество ледяных шипов, выросла перед Кальто синей стылой изгородью. Скале, естественно, было насрать. Он продолжил нестись вперед, опустив голову, и без малейших колебаний проломился сквозь шипы.

Но ничего страшного. Свалить его должна была не шипастая часть плана.

А та, что наступила мгновением позже.

Преграды из сосулек, может, и не осталось, зато сохранился лед под ними. И когда нога Кальто на него опустилась, он поскользнулся. Скала двигался слишком быстро, и его атака тут же превратилась в бешеные корявые попытки удержать равновесие. И когда он с ревом пролетел мимо меня, размахивая руками, и не смог остановиться, на его пути оказались повозки.

Ренита догадалась быстрее остальных. С криком – в страхе то ли за жизнь, то ли за красивую одежку, которая могла испачкаться, – она спрыгнула со своего места. За ней ринулся Деннек – и тогда в повозку врезался Кальто.

От столкновения с его лицом металл завизжал. Ротаки замычали. Повозка застонала, отрывая колеса от земли, а потом с изумительной неповоротливостью рухнула набок.

Стражи ринулись врассыпную, дергая птиц за поводья. Ротаки взвыли, дрыгая копытами в воздухе – их повалило вместе с повозкой, и упряжь мешала сбежать. Кальто не было видно. Но я не рассчитывала, что человека, который вышел из столпа пламени, задержит такая мелочь, как удар лицом в железную повозку с разбега.

К счастью для меня, наконец прибыла подмога – с клекотом и дурном запахом.

Конгениальность, изящно припозднившись, как и положено леди, выбежала из-за холма. Нужно отдать ей должное, по крайней мере она торопилась. Как только она резко затормозила рядом, я одной рукой принялась чесать ей клюв, а другой – рыться в седельной сумке.

«Еб твою ж налево, куда я его положила?» – думала я, лихорадочно перекапывая содержимое. Тушка кролика, еще тушка кролика, полтушки кролика, пустая бутылка – на кой ляд мне пустые бутылки?! – Изморозь, Руина, Изморозь…»

Металл позади застонал. Из-под обломков выбиралось нечто очень большое и очень кучеряво матерящееся. Мои пальцы наткнулись на патрон, пробежали по гравировке.

А-а. Вот ты где.

Я достала его как раз вовремя – Конгениальность с клекотом рванула наутек. В следующий миг я развернулась и поняла ее. И едва успела броситься на землю. Потому что у меня над головой пролетели две тонны извивающегося, ревущего и ссущегося ротака.

Я поднялась, глянула в сторону фургона. Кальто уже выдирал из упряжи второго зверя.

– Сэл Какофония, – прорычал он. – Раздражаешь.

Скала схватил ротака за шею. Бедняга, поднятый над его головой, взревел и забил копытами.

– Когда Враки говорил, сколько от тебя неприятностей, я не верил. Увы. – Кальто сощурился. – Как все неверующие, я жажду покаяния.

Неплохой монолог, если уж на то пошло. Даже неудобно стало, что я слушала вполуха. Мое внимание было приковано к Какофонии – я прицелилась, взвела курок, прошептала в ночь…

– Эрес ва атали, Кальто.

И выстрелила.

А Солнцесвет сделал все остальное.

Патрон взорвался ярким белым светом, разогнав ночь сияющей вспышкой. Я прикрыла глаза, спасая их от основного удара. Но, к счастью, ненадолго, поэтому увидела, что случилось дальше.

Мастера осады так долго живут без боли, что перестают понимать, как себя в таких случаях вести. И когда свет хлестнул Кальто по глазам, тот поступил как любой другой. Он заорал, зажмурился, машинально зажал их руками, но слишком поздно.

На кой хер они все время так делают?

Естественно, ротак рухнул ему на голову, и они оба повалились на землю ревущей, бьющейся кучей конечностей. Ослепленный Кальто кое-как встал на колени. Освобожденный ротак – на копыта. И в следующий миг, когда Скала поднялся, зверь яростно его лягнул. Копыта заставили Кальто пошатнуться вперед и врезаться в случайного стража. И лишенный зрения, охваченный яростью, он сделал то, что было для убийц естественным.

Не знаю, доводилось ли тебе видеть, как голову вколачивают одним ударом в живот, но если выпадет шанс – лучше отвернись.

Кальто не привык к беспомощности, не привык к поражению и не понимал, где я нахожусь. Это сочетание породило жуткое зрелище: он слепо продирался сквозь караван, размахивая кулачищами, разнося повозки и стражей, достаточно тупых, чтобы попытаться его остановить. Его уже давно перестало волновать, кого он убивает. Его гнев требовал крови – моей, их, плевать.

Кальто всегда было плевать.

Кругом царил хаос. Ротаки мычали, рвались из упряжи, а высвободившись, били копытами куда попало. Птицы верещали, носились вокруг, сбрасывали всадников, неспособных удержаться. Стражи – из тех, что поумнее, – разрывались между попытками не попасть под руку Кальто, успокоить животных и найти свою своенравную госпожу.

То есть – отличный момент для бегства.

Если назовешь меня дурой за то, что я мигом не бросилась наутек, я не стану тебя винить.

Но у меня не было выбора. Револьвер был пуст. Тело пылало огнем. Бок сочился кровью. А взгляд жадно следил за сумкой, лежащей на земле посреди бойни.

Я тихо кинулась вперед, пригнувшись. Не то чтобы в этом была необходимость, со всеми кричащими людьми, ревущей скотиной и разрывающим караван на части Кальто. Я резко затормозила, затаила дыхание; он пронесся мимо и слепо врубился в другую повозку. Пригнулась, увернувшись от копыта, когда мимо меня пронесся еще и ротак. Выхватила Какофонию и врезала рукоятью по челюсти единственному стражу, достаточно тупому, чтобы пытаться остановить меня.

Я добралась до сумки, чудом оставшейся невредимой посреди хаоса. Она была открыта, и внутри виднелся целительский набор типично белого цвета, несколько брусков металла и единственная бутылка виски.

Я злобно на нее глянула. Ты, наверное, сочтешь, что в таких обстоятельствах глупо обижаться из-за одной бутылки.

Но я сказала Рените, что хочу две. И после всей этой сраной заварушки я не собиралась уходить с недостачей.

Подхватив сумку, я разглядывала обломки каравана, пока не увидела блеск стекла. Из перевернутого ящика вместе с соломой выпали несколько склянок. И в них плескался не благородный янтарь виски, а насыщенный уродливый пурпур, танцующий и кружащий.

У меня загорелись глаза.

Не виски.

Но хер там я пройду мимо мертварева.

Я схватила флакон, бережно убрала в сумку. И только потянулась за следующим, как повозка рядом застонала. И опасно покачнулась от удара Кальто.

Вот теперь пора бежать.

Я сдержала крик, рывком поднялась и бросилась прочь. Повозка с треском рухнула туда, где я только что сидела, похоронив под грудой гнутого железа все, что там оставалось. Мой бок пылал от боли, я упрямо неслась к холмам, но все-таки на мгновение оглянулась.

Кальто стоял посреди руин, звери и стражи сбежали, повозки лежали горой обломков. Скала бешено замахал кулаками и, не найдя ничего, на чем сорвать злость, испустил сотрясший землю рев. Слепота вскоре пройдет, и он примется искать мое тело. А когда сообразит, что меня среди обломков нет, я должна быть уже далеко.

У мастеров осады множество качеств: они неуязвимы, беспощадны и, что важнее всего, нетерпеливы. Выходит, когда ты почти всю жизнь способен стряхивать с себя пули, как капли дождя, ты не слишком заботишься о мелочах вроде той, чтобы научиться выслеживать беглянку среди лабиринта холмов.

Я бежала, пока мой бок не пригрозил расколоть меня пополам. Кровь, алая, теплая, пропитывала рубашку, ткань липла к коже. Боль выжгла себя из тела, оставив лишь холодное онемение. Времени было совсем мало.

К счастью, оно мне оказалось не нужно. Уже не нужно.

– Сэл!

Кэврик, подбежав, помог мне удержаться, когда я чуть не рухнула, и потащил прочь от бойни.

– Так это был твой сраный план?! Ты же собиралась договориться!

– Я договаривалась. Получилось не очень.

– Нельзя так продолжать, – прорычал он, когда мы обогнули дюну. – Нельзя постоянно творить херню и надеяться, что обойдется. Нужно…

– Нужно кое-что сделать, и прямо сейчас, – перебила я, отнимая руку от бока и показывая Кэврику окровавленную ладонь. – Если ты не против.

Мы уселись у подножья холма. Я безуспешно пыталась отдышаться. Я хватала воздух короткими булькающими всхлипами. Дрожащими руками я полезла в сумку и нашла склянку.

Она была крошечной, не больше моей ладони. Сожму чуть сильнее – сломаю. Жидкость внутри казалась густой, грязной, нездорового фиолетового цвета, напоминающего блеклый отблеск солнца на масле. Но все же, когда я подняла склянку к глазам, жидкость заплясала, как живая. И пусть это была лишь бесформенная слизь, у меня возникло четкое ощущение, что она смотрит на меня в ответ.

Мертварево – странная штука.

– Это что… – Кэврик распахнул глаза, с ужасом понимая. – Сэл, нельзя же…

Я не дала ему договорить. Или себе дослушать. Или успеть сблевать. Зажимая одной рукой рану, я зубами выдрала из склянки пробку. На горлышко скользнула тонкая струйка, словно выглядывая. Я поморщилась, зажмурила глаза, открыла рот и опрокинула туда бутылку.

Жидкость сопротивлялась, стремилась вернуться в склянку, но я сглотнула. Она скользнула жженой желчью по языку, стекла по пищеводу и свернулась мерзостью на дне желудка.

Но ненадолго.

Боль в теле вдруг вспыхнула с новой силой. Внутри меня, прогоняя онемение, взорвался яростный огонь. Я упала на четвереньки, скорчилась, не в силах высвободить застрявший в глотке крик. Мышцы свело. Дыхание исчезло. В глазах потемнело.

Но так уж оно работает. Сперва пытается убить. А если не выходит…

Под моей ладонью начали срастаться мышцы. Кровь скользила обратно в вены. Частички кожи тянулись друг к другу тысячами крошечных ручек, туго стягиваясь и зарастая.

Меня охватила агония. Веки трепетали, я с трудом удерживала себя в сознании и тем не менее не могла не восхищаться процессом.

К мертвареву нельзя привыкнуть.

Боль наконец ушла. Дыхание вернулось – медленным и легким, каким и должно быть. Я глянула на свой бок. Увидела кожу, целую и здоровую, неповрежденную. Тело до сих пор было покрыто запекшейся кровью, но хер бы я на это жаловалась.

Я посмотрела на склянку в руке, нахмурилась. Ты, наверное, назовешь это говно чудом. Я тоже могла бы, если бы не знала, откуда оно берется. И, заметив ужас Кэврика, я поняла, что ему, как и мне, не повезло.

– Это… – прошептал он. – Ты только что выпила мага, Сэл. Это человек.

Я притворилась, что все еще задыхаюсь. Что поднять голову все еще слишком больно. Что угодно, лишь бы не выдать, что я не могу вынести этого взгляда.

Думать о том, что происходит с магом после того, как он обращается в Прах, не слишком умно. Его могут пустить на благородные цели, и тогда из него изготовят нечто полезное, вроде чернил для чарографа. Или его может изучить Вольнотворец. И только по-настоящему невезучий ублюдок попадает в мертварево.

Оно, говорят, способно исцелить что угодно. Болезни, раны, сломанные кости – одним глотком. Однако процесс его изготовления известен немногим.

А цена?

Никто не знает точно, как это происходит, но время от времени Вольнотворец, у которого слишком много знаний и слишком мало моральных принципов, пробуждает кучку Праха. Малейший намек на сознание мага – страхи, злость, печали – дистиллируют и загоняют в узенькую бутылочку, словно в стеклянную могилу, где оно не знает ничего, кроме ужаса и ярости, пока его не съедят заживо. Когда оно чинит тебя изнутри, впитывая токсины, вычищая гниль, излечивая раны, оно все еще остается живым, а потом испаряется.

Если, конечно, не убьет тебя в процессе. Кто-то ведь должен умереть, иначе как вернуть одну жизнь, если не отнять другую?

Эта штука – редкая, дорогая. Ее опасно хранить и уж тем более готовить. И мне стало ясно, как Ренита Эвонин делает деньги, но я думала не об этом.

Я думала о несчастном ублюдке, которого только что выпила. И, пусть от этого бросало в холод, я невольно задавалась вопросом – а вдруг я его знала?

– Пришлось. – Я уронила склянку на землю. – Не было выбора.

Я поднялась и побрела прочь. Мне хотелось оказаться где-нибудь далеко – далеко от Кэврика и его пытливых глаз, от разбитой склянки из-под человека, которого я выпила, от всего, что заставляло меня думать, что Лиетт права и я сломана.

Однако он не дал мне пройти и двух шагов.

Он не стал меня хватать. Не тянул обратно, не проклинал, не требовал остановиться. Он просто положил руку мне на плечо. И этого оказалось достаточно.

– Я тебе верю, – до боли мягко произнес Кэврик. – Верю, что ты не видела иного выхода. Но… – Он вздохнул. – Выход есть. Должен быть.

– Не припоминаю, чтобы ты что-то предлагал, – пробормотала я.

– Потому что ты никогда меня не спрашивала! – крикнул Кэврик. – Ты никогда ничего мне не говорила. Может, я бы что-нибудь придумал. Или нет, не знаю. Но мы могли попытаться, если бы ты мне доверяла. Должен быть иной путь, где тебе не придется себя ломать.

Он сжал мое плечо. Его рука была теплой.

– Ведь если ты сломаешься, больше никто не сможет остановить Враки.

Ласковый ветер принес с собой запахи жженой земли и тающего льда. Я повернулась к Кэврику. И человек, у которого были все причины меня ненавидеть и множество шансов сбежать, бросив меня умирать, взглянул на меня.

И улыбнулся.

– Мы должны доверять друг другу, – сказал он. – У нас больше ничего не осталось.

Не знаю, откуда он такой взялся. Не знаю, почему Революция не сумела превратить его в безумного раба Великого Генерала. Не знаю, почему Шрам не превратил его в очередное чудовище.

Но в кои-то веки я не хотела знать.

Я улыбнулась в ответ. И Кэврик подхватил сумку. И вместе мы принялись взбираться на холм.

На вершине мы нашли Конгениальность, с любопытством за мной наблюдающую. Умная девочка, должно быть, шла за нами следом. Я устало улыбнулась, погладила ее клюв. Кэврик убрал новые припасы в седельные сумки.

«Чуть не померла», – подумала я. Но добыла немного металла и виски. Честный обмен, как по мне. Я шмыгнула носом. Жаль, что не вышло заполучить крутой клинок.

Сзади раздался щелчок.

Я медленно повернулась и увидела его. Трясущиеся колени, дрожащие от тяжести оружия руки, широко распахнутые глаза под вихрастой копной песочных волос. На краю холма стоял паренек, правивший повозкой Рениты.

– Не надо, сынок, – заговорил Кэврик.

Я подняла руку, призывая его держаться подальше. И шагнула к парнишке.

Судя по выражению глаз, он впервые направил оружие на живого человека.

Не то чтобы я не хотела сделать его первый раз особенным, но я уже успела сразиться с тварью из иного мира, чудовищем размером с валун и осадником, который мог бы запустить это чудовище в воздух, как мячик.

Какая молва бы пошла, испугайся вдруг Сэл Какофония такой мелочи?

Я шла вперед, медленно, глядя ему в глаза. Парнишка отступал, пока не оказался на самом краю. Он невольно посмотрел назад, а когда повернулся обратно, дуло его оружия уже было в считаных дюймах от моей груди.

Я опустила взгляд на оружие, потом снова глянула на парнишку. Не мигая, взялась за ствол и выдернула его из дрожащих рук. Парнишка, вскрикнув, приземлился на пятую точку. А затем, уставившись снизу вверх на ухмылку Какофонии, издал куда менее достойный звук.

Кэврик позади меня затаил дыхание, опасаясь того, что я могу сотворить.

Мой прищур скользнул на чистенькую белую одежду парнишки. Я повела Какофонией.

– Гони-ка сраную рубаху.

Он не стал спрашивать зачем. Сразу принялся расстегивать пуговицы.

А парнишка неплох.

– И еще кое-что, – снова обратилась я к нему, – когда тебя спросят, как все случилось, что ты расскажешь?

У парнишки дрогнули губы. Он протянул мне рубаху.

– Я… я скажу, что появилась Сэл Какофония, обобрала нас до нитки и…

– Сладенький, – я взвела курок, – мы можешь лучше.

– Что Сэл Какофония появилась словно ниоткуда! – судорожно выпалил парнишка. – Словно кошмар, что последовал за нами в настоящий мир, она ринулась на нас столь стремительно, что мы едва успели выкрикнуть ее имя! – Он спрятался за ладонями и сбивчиво затараторил: – Что она изрыгала пламя и лед, словно дыхание дракона! Что ветра утихли, страшась привлечь ее внимание! Что величайший мастер осады был ослеплен сиянием ее великолепия! А когда она ушла, позади нее остались лишь кровь, пепел и тишина!

– Ух ты ж. – Я вскинула брови. – Как, говоришь, тебя звать?

– Деннек, мэм, – прохрипел он.

– У тебя складно выходит, Деннек. Никогда не думал заняться оперой?

– Н-нет, мэм.

– Хех. – Я вложила Какофонию в кобуру. – Ну, ты подумай.

И, закинув на плечо его – пардон, уже мою – рубаху, я развернулась и ушла к своей птице. С ладонью на револьвере, Кэвриком рядом и планами на бутылку виски, первую и последнюю, заработанную таким трудом.

40

Последнесвет

– Попытайтесь понять.

Холеный стражник в чистеньком мундире скорбно всплеснул руками.

– Последнесвет – фригольд, верно. Однако он отнюдь не типичный улей ворья, пропитанного виски, которое притворяется цивилизованным обществом, к которому вы привыкли. Мы живем под охраной Двух-Одиноких-Стариков, мудрейшего из Вольнотворцов, и как все гении, он предъявляет определенные требования.

Стражник, в красно-белом одеянии со значком в тон, указал на ворота позади себя. Вырезанные изящной аркой, увенчанной эмблемой в виде красно-белого фонаря, они вовсе не казались хлипкими. Массивные камни, обтесанные рукой искусного мастера, ослепительно гладкие стены, словно бросающие вызов дикому Шраму рискнуть их замарать. Неотесанного изгоя, который решит принять этот вызов, дожидался патруль с поблескивающими арбалетами.

– Наш прекрасный дом принимал императриц, баронов, генералов, величайших мужчин и женщин, путешествовавших по Шраму. Видные деятели всех держав, ученые всех культур. Узрев Последнесвет, гордецы познавали смирение. Мы привыкли к определенному уровню наших гостей, и даже перед лицом наистрашнейшего урагана не можем опустить планку даже на дюйм.

Страж выразительно на меня посмотрел.

Я глянула в ответ – глазами, вокруг которых бессонные ночи очертили черные круги. Стряхнула грязь с истрепанной, окровавленной рубахи, почесала вдруг зазудевшую задницу. Шмыгнула, сплюнула красно-зеленую мокроту и утерлась тыльной стороной ладони.

– Так что ты там этим хочешь сказать, дружок?

– Я хочу сказать, – ответил стражник с душераздирающим, достойным оперы вздохом, – что город Последнесвет закрыт для гостей твоего разряда.

– Моего разряда, – повторила я.

– Что по сути есть вежливое наименование для женщины, разодетой как головорез, покрытой татуировками, как культист, владеющей револьвером размером больше собственной головы и смердящей птичьим дерьмом, да.

– Так, ладно, это попросту нечестно. – Я ткнула большим пальцем назад, в сторону большого загона. – Я оставила птицу вон там, в стойле, так что никак не могу смердеть. От меня в худшем случае может нести. А во-вторых, какого хера ты мне втираешь, что крупнейший фригольд в Шраме не принимает гостей?

– Я не сказал «гостей», – стражник поднял палец. – Я сказал «гостей твоего разряда». Если пожелаешь, могу использовать такие слова, как «негодяи», «нежелательные личности» и «неприятности для общества». – Он скользнул взглядом по крови на моей рубахе и Какофонии на бедре. – Хотя, впрочем, для лично твоего разряда придется изобрести слова покрепче.

Я сдержала порыв показать ему свой личный разряд и всего лишь вздохнула.

– Слушай, я здесь не для того, чтобы чинить беспорядки. Просто хочу ванну и стакан чего-нибудь горячительнее воды, и все это желательно таких размеров, чтобы я могла в них потеряться. – Я похлопала Какофонию по рукояти, не обращая внимания на его клокочущий жар. – А эта штука, торжественно даю слово, ни разу не покинет кобуры.

– Твое слово.

– Ага, мое.

– Неужели то, чем люди обмениваются, когда у них нет денег или…

Я сощурилась.

– То, что я даю, когда могла бы очень легко прострелить кому-то башку в кашу и сообразить из нее самогону, но решила так не поступать, потому что вот такая я до хера хорошая.

– Именно тот разряд, которого мы пытаемся здесь избежать. – Стражник опасливо осмотрелся. – Слушай, это ведь не я тут решаю. В городе растет напряжение. Два-Одиноких-Старика предпочитают свести количество взрывоопасных элементов к минимуму, пока все не успокоится.

Мое внимание привлек топот сапог. Я глянула в сторону как раз когда мимо пары стражников, безо всякого осмотра их пропустивших, промаршировал строй революционеров со штык-ружьями на плечах и пылью на мундирах.

– Так, и что это тогда за херь? – Я очень хотела сопроводить вопрос жестом, что было бы невежливо, поэтому сей жест достался строю солдат. – Значит, взрывоопасных элементов в городе тебе не надо, но ребяток с ружьем вместо члена ты радостно пропускаешь?

Стражник потер висок.

– Никто, даже Два-Одиноких-Старика, не способен удержать армию. Я же, тем не менее, способен удержать одного смердящего, – он умолк, – мои извинения, то есть изгоя, от которого несет.

– Дерьмо из-под птицы, – выплюнула я. – Что у них такого, чего нет у меня?

Стражник моргнул.

– Тысячи солдат, невероятная огневая мощь и рубахи, не залитые кровью.

– И все?

Я полезла в сумку, достала сверток льна. Встряхнула рубаху, которую столь щедро пожертвовал мне Деннек. И под слабые возмущения стражника, которые затем переросли в сильные возмущения всех стражников поблизости, мигом стянула свою, окровавленную, и швырнула на землю.

Негодование продлилось недолго. Я быстро справилась и натянула рубаху Деннека. Та оказалась мне слишком велика – забавно, парнишка совершенно не казался крупным, – поэтому я закатала рукава и подвязала полы. А потом указала на свою новенькую, чистенькую и ничуть не пропитанную кровью одежку.

– А теперь?

– Теперь у них есть тысячи солдат, невероятная огневая мощь и рубахи по размеру. – Стражник вздохнул и покачал головой. – Будьте так любезны, мадам, уходите. Никто здесь не хочет, чтобы дело приняло скверный оборот. – Он уставился на меня на мгновение. – Более скверный, если уж на то пошло.

Может, я просто слишком долго – даже не припомню сколько – провела в седле без сна. Может, это Какофония прожигал дыру мне в бедре. Или, может, это был свет, который упал на лицо стражника, чистенькое и холеное, так и напрашивающееся на пару-тройку дырок.

– Вы, наверное, и не хотите. – Моя рука скользнула к Какофонии. Он нетерпеливо вспыхнул. – А я вот, представь, считаю, что скверный вид – это хорошо.

Зря.

Я сперва почуяла, а потом и услышала тетиву. На воротах возникли три арбалета, нацелившие в меня черные болты. Не шевельнув рукой, я перевела взгляд на стражника, который одарил меня невыносимо самодовольной ухмылкой.

– Самый скверный исход – это грязь, которую твой труп оставит на дороге, – произнес он. – Но прошу, если не ради собственного растраченного попусту достоинства, то ради несчастного страдальца, которого мы заставим все это убирать.

От любого другого напудренного стражника с дерьмом вместо мозгов я бы давным-давно ушла. Но конкретно этот напудренный стражник с дерьмом вместо мозгов и с остроумными шпильками вроде этой заставлял меня изо всех сил сдерживаться, чтобы не снести его голову и разгребать последствия.

Впрочем, если меня пристрелят, его самодовольство распухнет до невозможных размеров. Даже если я успею снести ему голову. Поэтому я убрала руку с Какофонии, а потом развернулась на пятке и затопала прочь.

Правда, столь яростное отступление было омрачено моим прихрамыванием. Какофония обжег мне бедро. Умей он говорить, несомненно потребовал бы вернуться и вступить в бой. Или настойчиво поинтересовался, на кой нам вообще сдался этот город. К моему счастью, он мог общаться, только причиняя боль. И мне было куда проще иметь дело с болью, чем со своей беспомощностью.

Враки не оказалось в Плевелах.

В единственном месте, в котором я была уверена, его не оказалось. И я не представляла, где еще он может быть. Зацепки кончились. Чутье молчало. Не осталось никаких идей, ни единой, лишь отчаянная надежда. И она звала меня за эти ворота.

«Ну, что ж, – подумала я, шагая по дороге. – По крайней мере, тут ничего личного».

Это было слабым утешением, но по пути мне встретились десятки таких же отвергнутых гостей. Они собирались группками на жесткой траве, на берегах реки. Торговцы, занятые беспокойными ротаками, зевающие наемники, что бесконечно полировали оружие, беглецы из неведомых мест, глядящие в никуда пустыми глазами.

Все это было неправильно. Ненормально.

Последнесвет действительно был богатейшим фригольдом Шрама. Его жаждали заполучить армии Империума и Революции, но он устоял в сражениях и вынудил обе стороны перейти к мирной торговле. И Два-Одиноких-Старика, Вольнотворец, правивший там, действительно держал всех в ежовых рукавицах. Однако богатство городу приносили именно эти люди, стекавшиеся отовсюду и звонкой монетой, кровью или известиями питавшие тщательно выверенный механизм, в который обратил этот город Два-Одиноких-Старика.

И, не впуская их в Последнесвет, он осознанно отказывался от прибыли. Я не знала, что стряслось и почему он пошел на такую меру. Я знала только три вещи: мне нужно попасть в город, я не могу туда попасть, и кое-кто совершенно мне не помогает.

– Как ты там говорил?! – заорала я на Кэврика, как только нашла его на вершине дюны в окрестностях. – Нужно доверять друг другу, у нас больше никого нет, только мы, ме-ме-ме-ме-ме. – Мне показалось, что я изобразила его безупречно, однако Кэврик даже не обернулся. – Где ты, на хер, шлялся?

Он не ответил. Я не стала повторять. Как только я увидела, что приковало его взгляд.

Ответом мне было облако севериума в небе, гул армии, готовящейся к битве, ряды пушек в долине внизу.

Три дюжины серых, как сталь, могильных камней, жаждущих плоти.

Двигатели-Реликвии гудели, заставляя броню и колеса грохотать. Вокруг них, словно мухи, сновали революционеры, выкрикивая и исполняя приказы. Инженеры грохотали молотами. Солдаты упражнялись со штук-ружьями. Командиры палили в воздух из ручниц, подкрепляя свой рев.

Все, что нужно для войны… кроме противника.

– Это… недоразумение.

Это заметила не я одна.

– Здесь не должно быть столько орудий, – Кэврик покачал головой. – Они должны быть там, где идут сражения. А это… это… – Он глянул через плечо на город. – Последнесвет нейтрален. Там разве что горстка имперских послов. Ничего, что потребовало бы столько… – Его лицо скривилось, словно стиснутые зубы могли помочь ему постичь смысл происходящего. – Зачем они здесь?

На миг я решила пожать плечами и уйти. Но что-то во мне – зуд, от которого не могла избавиться с того момента, как мы встретились, – заставило меня заговорить.

– Ты ходил к ним, спрашивал?

Кэврик глянул на меня с удивлением. Он понимал, о чем я. Он мог пойти к ним и рассказать, что стряслось, вернуться с собратьями и навсегда избавиться от женщины, которая его похитила, угрожая револьвером. Сколько бы крови я ни пролила, трупов ни оставила, пожарищ ни сотворила, он мог освободиться.

Он мог освободиться от меня.

И тогда этот зуд превратится в острую боль, что вонзится мне в затылок, когда Кэврик наконец отправится в долину, оставив меня наедине с моим револьвером. Но если промолчать, будет хуже.

Впрочем, я все равно ждала боли.

– Нет.

Но не этого.

– Нет, бессмысленно. – Кэврик покачал головой и указал на долину. – Видишь командиров? Одни сержанты. Никто из них не знает ничего, кроме приказов. Только время потратим. – Он снова оглянулся на городские стены. – В долине нет палатки командования, значит, все высшие чины в городе. – Он кивнул. – Значит, нам надо туда попасть.

– Ага, – буркнула я. – Уже пыталась. Меня не впустили.

– Что? Почему?

Я зажмурила один глаз, приподняла ногу и коротко пернула.

– Понятия не имею.

Кэврик вздохнул.

– Ладно, попробуем иначе.

Плестись за ним следом было непривычно. Ну, по крайней мере, не тыкая ему в спину чем-нибудь колющим или стреляющим. Однако я все равно отправилась за потрусившим обратно к воротам Кэвриком.

Он просто казался таким… воодушевленным?

Я поспешила нагнать его, пока он проталкивался сквозь толпы путников.

– Что? – подала я голос. – Возьмем ворота штурмом? – Я достала револьвер. – Я, конечно, в деле, но до такого могла додуматься и сама.

– Нет! – крикнул Кэврик, прибавляя ходу. – Никакого оружия! И держись от меня правее в двадцати футах.

– Чего? Зачем?

Он бросил на меня взгляд через плечо.

– Верь мне!

Я поверила. Все во мне орало, что нельзя, что я должна рвануть вперед, палить во все стороны и надеяться на лучшее. Но я покорно отстала. Взяла правее. Проследила, как он сперва рванул на всей скорости, а потом резко затормозил перед воротами.

– Стоять! – Симпатяга-стражник, который не пускал меня, поднял ладонь. Вторую он опустил на эфес меча, но обнажать его не стал. – Будьте любезны.

– Не… не могу… – театрально прохрипел Кэврик, обливаясь потом. – Беда… в долине. Нужна помощь.

– Какая помощь? – нахмурился стражник. – Если вопрос революционный, мы позовем твоего командира, на это уйдет…

Я выгнула бровь, остановившись в отдалении, но в пределах слышимости. Значит, Кэврик все-таки прав.

Он яростно затряс головой и ткнул в сторону долины.

– Нет времени, – охнул Кэврик. – Вы нужны прям сейчас! Завязалась драка. Пропало оружие. Обвинили Революцию. Сейчас начнется перестрелка.

– Что? – Стражник сощурился. – Это… это проблемы Революции. Примирители Последнесвета нужны здесь для…

– Сраный ты кретин! – Кэврик схватил стражника за грудки. – Нас обвиняет Ренита Эвонин! Эвонины утверждают, что Революция их обокрала!

Прекрасная штука – когда ложь складывается в единую картину.

И знаю, что это прозвучит по-свински, но я невольно восхитилась Кэвриком. У Революции есть ружья и солдаты, у Эвонинов – деньги. Последнесвет не захочет драконить ни тех, ни других, тем более на фоне военного давления и якобы напряженной обстановки в городе.

Как только стражник все это осознал, на его лице забрезжил страх. Он обнажил клинок и махнул товарищам.

– Ты! – указал стражник на примирителя на стене. – Сообщи Двум-Одиноким-Старикам. И приведи к вратам еще людей! Остальные – за мной!

Они поспешили к долине. Донесся клик, сзывающий к воротам новых стражников, и путники снаружи зароптали, подняли крик, замычали ротаки, заклекотали птицы, и совсем никто не заметил, как мужчина в грязном мундире и женщина со шрамом проскользнули мимо них на улицы города.

А после? Два человека попросту растворились в толпе.

Нырнув в людный переулок, я оглянулась. Убедилась, что нас никто не преследует, и пихнула Кэврика локтем.

– Выдыхай.

Он коротко вздохнул и, выпучив глаза, вскинул руки.

– Генерал милостивый, – охнул Кэврик. – Я даже не думал, что план сработает. Был уверен, что они все поймут. Весь трясусь. По мне видно, что трясусь? Вообще весь.

– Расслабься, – хмыкнула я, похлопывая его по спине. – Охеренно сработал.

– Похвала из уст Сэл Какофонии? – Он криво усмехнулся в ответ. – Не пойму, радоваться или ужасаться.

– Чуть того и другого – чтобы наверняка.

Над нами возвышался Последнесвет – вздымающиеся к безупречно ясным небесам постройки из гладкого камня и дерева, по крышам которых рыскали примирители с крутыми арбалетами. Я запахнула плащ поплотнее.

– Надо поскорее скрыться, – пробормотала я. – Пока не убедимся, что твой спектакль никто не заметил.

– Верно, – вздохнул Кэврик. – Мне нужно найти Ставку Командования и… – Он беспомощно развел руками. – Не знаю. Понять, что происходит и сколько людей я смогу спасти.

– Есть план?

– Нет. Но это не должно меня останавливать. В Ставке должны узнать, что мы в беде. – Он искоса на меня глянул. – Позвал бы тебя рассказать о Враки, но не знаю, смогу ли провести в Ставку скитальца, пусть даже со сведениями об ином скитальце.

– Что? – усмехнулась я. – Не сможешь придумать еще одну гениальную отмазку?

– То была… всего лишь хитрость. – Кэврик хмыкнул. – Не смог придумать ничего другого, честно говоря. Сперва хотел повторить то, что ты сделала на Алом Пути, мол, «да вы знаете, кто я такой» или типа того. Но вряд ли сработало бы.

– Ага, никогда не задавай этот вопрос, если не знаешь на него ответ, – отозвалась я. – И все же я под впечатлением. Чтобы Кэврик Гордый – и вот так лгал, не моргнув сраным глазом! Ох, что же скажет Ставка?

– Они поймут. Если этим я помогу спасти людей от смерти, они поймут. Поэтому я и должен доложить им о Враки, о Старковой Блажи. Революция создана на благо людям, угнетенным и притесненным.

Кэврик слегка приуныл, и я буквально увидела, как его мысли возвращаются к долине и развернувшемуся там лагерю. И как он задается вопросом – как же, гром их раздери, все эти орудия могут избавить кого-нибудь от боли?

– По крайней мере, так должно быть, – пробормотал он.

Я промолчала, и он отвернулся. И несмотря на гул города – смех людей на верандах кофеен, зычные голоса торговцев, хриплый треск вокафонов, исполняющих новейшие оперы, – между нами воцарилась гробовая тишина.

Самый громкий звук в мире – когда верующий человек начинает сомневаться.

И для меня он заглушил все остальные.

41

Последнесвет

После того как нами чересчур заинтересовался отряд стражников, мы с Кэвриком, договорившись о месте встречи, разделились.

Вернее, это он со мной договорился. Я же еще не решила.

Нам обоим было чем заняться в Последнесвете. Дело Кэврика могло привести его обратно ко мне. А мое дело, человек, из-за которого я сюда явилась…

Если где-то есть справедливость, мое дело приведет меня к Враки.

Я не стала говорить об этом Кэврику. Это вызывало у меня некоторые угрызения совести – особенно после его трогательных речей о доверии. Однако для молчания у меня было несколько причин. Среди них – месть.

И горячая ванна.

Не пойми меня неправильно, но когда я снова вышла на улицы Последнесвета, все еще окутанная паром купальни, словно мантией, я чувствовала себя непривычно. Я была чистой, воздух обдувал разогретую кожу, на мне не осталось крови, грязи, пота, которые смыло в водосток. И пусть я знала, что впереди меня, как обычно, ждет еще больше крови, притвориться хоть на мгновение, что я занимаюсь не убийствами, было приятно.

Ради этого чувства я готова на многое.

И богатейший фригольд Шрама был рад услужить.

Последнесвет не был похож на фригольд. Вместо казарм и массивных дверей – высокие изящные постройки с окнами и красной черепицей. Усеянные гондолами каналы вдоль ровных линий улиц, лишенных случайного мусора и случайных пьянчуг. Кофейни вместо таверн, портные вместо оружейных, лавки, торгующие изысканными винами, тарелками, гобеленами и прочими штуками, которые никогда не пригодятся тебе в дикой глуши.

И огни… повсюду огни.

Они свисали длинными вереницами от крыши к крыше. Бесцельно плавали на воде, и гондолы и лодки обходили их на почтительном расстоянии. Бумажные фонари, алые и цвета слоновой кости, дремали по всему городу, и с наступлением темноты один за другим пробуждались тем же сиянием, что и герб города.

Какую алхимию Два-Одиноких-Старика использовал, чтобы каждый день, прямо перед закатом, они зажигались сами по себе, никто не знал. Даже другие Вольнотворцы; более того, они вообще считали, что подобная эстетическая фривольность – пустая трата его значительных талантов, которые он мог бы посвятить их общему делу.

Лиетт после трех бокалов вина могла часами возмущаться тем, какой он мудак. Вся краснела, кричала, подпрыгивала на месте… само очарование.

Мне этого не хватало.

Мне многого не хватало.

Однако люди Последнесвета не разделяли моего восторга и восхищения фонарями.

При всем великолепии фригольда по сравнению с его жителями он казался убогим.

Никто не толкался. Воздух наполнял смех, каким смеются не над сортирными шутками. Не видать ни единой драки. Да все эти люди выглядели так, будто дунешь – и они разобьются.

Мужчины в плащах, расшитых золотом, с намасленными волосами и аккуратно подстриженными бородами. Дамы в платьях, обтягивающих тело словно вторая кожа – аметистовая, изумрудная и прочих цветов, которым не найти и названия. Даже дети были одеты прилично и гонялись друг за другом в туфельках, которые выглядели дороже моих ботинок, ремня и оружия вместе взятых.

Но даже не одежда поражала больше всего. На улицах встречались птицы сотни расцветок – длиннохвостые создания с переливающимися перьями на плечах богатых дам и пернатые длинноногой имперской породы, на которых гоняли молодые люди. Дым алхимических труб заполнял воздух ароматами цветов, фруктов и, как мне показалось один раз, пердежа. В воздухе плавали зачарованные подносы из Катамы, подающие гостям кофеен напитки, пока невидимые скрипачи выводили мелодию на парящих в пяти футах над землей инструментах.

Ты, наверное, подумаешь, что именно поэтому мне становилось не по себе.

Однако мне было странно находиться среди этих людей по иным причинам. Я – вся в шрамах, татуировках, в потрепанной одежде, с массивным револьвером на бедре. Я почти ждала, что кто-нибудь позовет стражника и меня обвинят в осквернении взора одного из богатеев.

Однако никто на меня не смотрел. Никто со мной не заговаривал. Если они и замечали, что по их городу бродит убийца, всем было плевать. Да и ношение огнестрельного оружия в Последнесвете, как и в любом фригольде, не считалось преступлением. Когда я протискивалась сквозь толпу, на меня никто даже не смотрел. А вот я не могла перестать глазеть.

Как они смеются, потягивают вино, прогуливаются легкой, неторопливой походкой людей, которые в жизни не задумывались о том, чтобы коснуться оружия, не то что использовать его в деле.

А я не знала, смогу ли однажды тоже так ходить, умела ли я вообще хоть когда-то?

– Расступитесь, горожане!

К счастью, неловкость, которую у меня вызывала нормальная жизнь, вдруг сменилась знакомым напряжением, напоминающим, где я, блядь, оказалась.

Голос проревел приказ что было мочи, но все равно утонул в скрежете металлических шестерней и скрипе вокафона. Но и их тут же заглушил грохот тяжелой поступи жуткой груды железа и севериума, от которой содрогнулась земля.

Издалека его можно было назвать гигантом. Голова, увенчанная зазубренным рогом, взирала на остальных с высоты больше семи футов. Разворот плеч занимал всю улицу. Земля стонала от каждого шага его массивных ног.

Он был облачен в железную кожу, сплошные жесткие углы и сбитые пластины. На голове красовалось пустое забрало, окутанное паром, с шипением изрыгаемым внушительными двигателями, прикрепленными к спине. Вместо ладони его огромная рука заканчивалась здоровенной, сука, пушкой.

Вблизи его можно было назвать чудовищем.

Однако вы, революционеры, зовете его Паладином.

– Восславьте Революцию и сохраняйте спокойствие, горожане! – Голос был человеческим, хоть и звенел металлическим эхом, пытаясь перереветь прикрученный к его плечу вокафон, громыхающий революционным гимном. – Избавители от имперской грязи вернулись во имя защиты этого города!

Паладины были созданы как символ мощи и идеалов.

«Они – бастионы против развращения, борцы против злодеяний, воплощения древних легенд», – говорил о них Великий Генерал.

Он, должно быть, думал, что в древних легендах упоминались пушки, способные за две секунды превратить человека в ведро дымящегося мяса. Революция повесила им на спину двигатель-Реликвию, выдала свое мощнейшее оружие и отпустила гулять по полям сражений. Я видела, как Паладины косят ряды солдат, словно пшеницу. И несмотря на все мои знания о них, я с трудом верила, что изнутри этой штуковиной управляет человек.

Иногда машины пугали куда больше, чем вся магия мира вместе взятая.

По бокам от Паладина нога в ногу маршировали шесть революционеров, гаркая на горожан, которые и без того жаждали поскорее убраться с дороги. Однако, в отличие от меня, они смеялись и хлопали в ладоши. Для них он был всего лишь внушительной декорацией в замысловатой опере.

Они не видели.

Как они не замечали меня, так они не видели и солдат. Вверх и вниз по улицам маршировали отряды в синих мундирах с обнаженными штык-ружьями на плечах, рыская, словно стаи псов в поисках свежего мяса.

И это было не все.

Сперва я услышала ее песнь – далекие, мелодичные переливы Госпожи Негоциант. Потом заметила их. Лоснящиеся аметистовые цвета имперских мундиров, в которых солдаты Катамы вышагивали по улицам среди толпы. Блеск крылатых эмблем на груди расположившихся в кофейнях офицеров. Сам воздух пропитался магией, которую тщательно держали в узде – огнеглефы жаждали вспыхнуть пламенем, потрескивали в нетерпении грозострелы.

И повсюду, повсюду таилась жестокость. В хмурых взглядах, которыми патрули обменивались на улицах, в ругани, которой перебрасывались офицеры через каналы, в бесполезной демонстрации силы, ради которой громоздкую военную машину, вроде Паладина, протащили по людной улице.

Вот, судя по всему, и «взрывоопасная ситуация», о которой говорил стражник у ворот.

Последнесвет всегда был желанной целью для Империума и Революции. Он раскинулся в идеальном месте, где сходились река, тракт и побережье, приводившие сюда торговцев. Каждая сторона жаждала его заполучить и не допускала и мысли о том, что его получит враг; так и возникло самое неловкое перемирие всех времен – под надзором Двух-Одиноких-Стариков.

Но что-то изменилось.

На улицы вышло слишком много солдат. Хмурые взгляды сменялись попытками схватиться за оружие; ругань – конкретными, открытыми угрозами. Эти люди были готовы убивать.

Я запахнула плащ плотнее. Какое бы спокойствие я ни чувствовала, оно мигом улетучилось, ведь здесь наверняка были и те, у кого есть довольно веская причина от меня избавиться.

На крышах мелькнули красно-белые мундиры стрелков. Они не сводили глаз с солдат внизу, держа наготове созданные руками Вольнотворца арбалеты. Правда, созданы они были для быстрого и скрытного решения мелких проблем. Мне стало интересно, знал ли Два-Одиноких-Старика, что его фригольд стал пороховой бочкой, которая вот-вот рванет.

Потому что горожане не имели о происходящем никакого, на хер, представления.

Кто-то должен им рассказать, предупредить.

Кто-то другой, в смысле. Кто-то, у кого не было собственных планов.

Я стряхивала переживания с каждым поспешным шагом, освобождая место для этих планов. Враки не оказалось в Бессонной, однако он вряд ли ушел далеко, если оставил там Гальту и Тальфо. Заговор против Короны был уничтожен, за голову Враки объявили награду как Революция, так Империум – и не в его интересах было просто так швыряться союзниками.

Значит, он все еще где-то в Плевелах. А если есть некто, знающий хоть что-нибудь о том, где всемогущее Дарование вот-вот призовет гнусное чудовище из-за пределов мира, то я найду его здесь, в Последнесвете.

К несчастью, я не знала никого, знающего хоть что-нибудь.

К счастью, я знала кое-кого, знающего все.

К несчастью, наши пути разошлись не лучшим образом.

К счастью, как ты можешь догадаться, я склонна забивать на подобные вещи хер.

В моей голове все это вполне походило на план. Правда, в последнее время моя голова стала довольно шумным местечком. В ней было полным-полно страхов: что я опоздала, что я никогда не спасу этих детей, что Враки продумал все на шесть-семь шагов вперед, что он уже давно убрался отсюда и смеется надо мной.

Страхов, что я никогда его не найду. Не найду Джинду. Никого из них.

Что им все сойдет с рук.

Страхи давили мне на плечи, замедляли мой шаг, но я упрямо спешила по улицам, проталкивалась сквозь безупречные толпы красивых людей, к мосту на другую сторону каналов, где дома были победнее, а огни светили не так ярко.

И на краткий, черный миг задумалась, не смогут ли эти страхи утянуть меня на дно, если я прыгну в воду.

И тут я его услышала.

Небо взрезало птичьим криком. Ветер принес с собой запах лилий и углей. Мои мышцы напряглись, готовясь к нападению. Кровь пылала, готовая к бою. Но сердце… сердце знало этот звук.

И оно пело.

Я запрокинула голову к небу. Перья мерцали аметистами в последних лучах солнца, длинные хвосты развевались на ветру, словно воздушные змеи, крылья переливались с каждым взмахом. Птицы, казалось, совершенно не замечали собственной величественности, словно летать и окрашивать небо фиолетовым для них – обычное дело, а у меня от этого зрелища дрожали колени.

Они летели идеальным строем, и каждым правил имперский всадник в пурпурном доспехе. Над их головами трепетал стяг Катамы, великая птица с распростертыми крыльями. Они разинули клювы, все до единого, и испустили крик, который пронзил мою кожу.

Крикаи.

Огромные птицы, которые стали символом Империума. Живые знамения благосклонности Госпожи Негоциант. Чудища, чья красота и кровожадность внушала врагам Императора в равной степени благоговение и страх.

Дети мчались за их тенями, взрослые поднимали головы и восхищенно смеялись. И в тот момент я вдруг стала одной из них.

Когда я их в последний раз видела, я была еще девчонкой. Тогда они казались недостижимо возвышенными, жесткой издевкой, призванной напоминать, насколько мы уродливы и прикованы к земле. Я помнила, как скользили по воздуху хвосты этих птиц, когда сами они изящно кружили в небесах. В тот день меня не заботила ни война, ни месть, ни металл.

В тот день мне хотелось только быть как они, летать как они. И я едва сумела сдержать слезы.

Сегодня – не сумела.

Мир вдруг стал слишком большим, слишком полным людей, звуков. Ноги вдруг ослабели; пришлось опереться о парапет. Из глаз, обжигая шрамы, покатились слезы.

Я, должно быть, выглядела идиоткой. Сэл Какофония рыдала, как малявка, при виде кучки до хера понтовых попугаев.

Жаль, что я не могу сказать тебе, почему так вышло.

Однако никто ничего не заметил. Когда крикаи со своими всадниками, пролетев над крышами, скрылись из виду, люди вернулись к привычным занятиям – быть потрясающими и счастливыми. Они не видели, как я смотрела в небеса и шептала.

– Эрес ва атали.

Я вытерла глаза, запахнула плащ плотнее. Сэл Какофония не льет слезы. Сэл Какофония берется за сраное дело.

Мне были нужны ответы. И выпивка.

К счастью, я знала, где найти хотя бы одно.

42

Последнесвет

Если хочешь научиться у меня любым трем вещам, вот они.

Ты никогда не узнаешь человека, пока не увидишь его в гневе. Никогда не узнаешь оружия, пока оно тебя не подведет. И никогда не узнаешь город, пока не сядет солнце.

Большинство фригольдов – в которых богатство еще не заглушило зов разума – укладывается спать с наступлением ночи. Гасит огни, чтобы не привлекать хищников. Запирает ворота, чтобы не впускать бандитов. Люди там спят тревожно, урывками, готовые проснуться и бежать.

Но Последнесвет с наступлением ночи открывал глаза.

Его изящные жители становились распутными, сменяли вино на виски, песни на смех. В вычурных лавчонках торговали уже не вазочками и шарфами, а дорогой алхимией и опасным оружием. И Последнесвету не нужны были ни луна, ни звезды. Зачем, когда есть собственные.

Фонари подсвечивали небо. Я пробиралась по шумным переулкам. Люди, которые прежде меня не замечали, вдруг обратили внимание на забредшую к ним татуированную искательницу приключений.

– Ну и ну, госпожа, – подала голос одна такая, шагнув ко мне и слегка наклонившись вперед. – Ну вы даете.

– Ну это вы даете, – парировала я с усмешкой.

Женщина протянула руку, и я ее взяла – хотя бы для того, чтобы не дать ей улететь головой вниз в канал.

– В порядке, госпожа?

– О да! – хихикнула она на имперском диалекте. – Чего не сказать о вас, верно, дорогая? – Ее глаза скользнули по мне любопытным взглядом, загораясь при виде каждого рубца на моей коже. – Боже ты мой. Бывали в Шраме, не так ли?

– О да.

– И выжили?

Я слегка ухмыльнулась.

– О да-а.

– Как волнующе! – охнула женщина. – У нас тут бывают только торговцы со своими головорезами, а что они видят захватывающего, кроме грязи на тракте. А встретить искателя приключений так, – ее взгляд спустился ниже, к моему, как я предпочла думать, револьверу, – опасно.

Она взяла меня за руку, пробежала пальцами по татуировкам.

– О, где же вам их нанесли? Что они означают? – Ее внимание было столь же мимолетно, сколь касание. Она нашла на запястье шрам. – Что за зверь это сотворил? – Она вскинула руку, нашла другой на моем боку, вздрогнула. – А это?

– Катама – в ответ на первый вопрос. – От прикосновений шрамы закололо, и я невольно отступила на шаг. Хотя она была очаровательной – как щенок, напрудивший на пол, – но трогать шрамы я позволяю немногим. – Остальное – долгая история.

– Быть может, вы пожелаете ею со мной поделиться. – Ее ручка пауком скользнула по моему животу к Какофонии. – Надеюсь, хватит на всю ночь?

Я напряглась. Волоски на коже следом за ее касанием становились дыбом. Какофония вспыхнул презрительным жаром, когда пальцы невежды подобрались ближе. Я рассмеялась, скрывая то, как меня передернуло, взяла ее за запястья и мягко отстранила.

– Эй, чего? – Очарование мигом обернулось раздражением. – Я думала, искатели авантюр должны искать… авантюры.

– Во-первых, я не искательница, – отозвалась я. – Во всяком случае, не в том смысле. Во-вторых, вы пьяны, а я нет. И в-третьих, как правило, считается, что хватать странных женщин за револьверы – не самая лучшая мысль. – Я задумалась. – Или хватать чужие револьверы, когда странная женщина – это вы.

– Пф-ф, – она закатила глаза. – И что он мне сделает? Убьет?

Я мигнула.

– Ну да. Это револьвер. Этим они обычно и занимаются.

– Преувеличиваешь.

– Что?

Я огляделась. Я видела их даже с наступлением темноты. Их строй стал свободнее – как и дисциплина, – однако они по-прежнему были здесь. Революционные солдаты собирались оравами и хмуро зыркали на тщеславных имперских офицеров, бросавших на них пронзительные взгляды со своих мест. Они не сменили оружие на вино. Скорее – решили, что пригодится и то и другое.

– Ты что, не замечаешь всех этих людей, которые вот-вот друг друга перестреляют? – поинтересовалась я у женщины.

– А, эти? – Она презрительно фыркнула. – И что же они сделают?

– Откроют стрельбу и всех убьют, например.

– Первый, кто выстрелит, лишится благосклонности Двух-Одиноких-Стариков. – А значит, потеряет торговые контракты, гарнизон в городе и все, что дает им этот чудесный Вольнотворец. Какой безумец осмелится?

– Тот, у кого много оружия.

– Ты слишком долго пробыла в Шраме, дорогая. В таком фригольде, как Последнесвет, все иначе. У нас тут цивилизация вышла на новый уровень. – Она облизнула губы. – Так что, ты нассышь мне на лицо или я зря время трачу?

Я мигнула.

Посмотрела на нее долгим, очень пристальным взглядом.

Молча запахнула плащ, развернулась и ушла.

Я шагала по улицам, выбирая нужные повороты, пока богатство вокруг не померкло вместе со светом фонарей. Постройки стали облезлыми, каналы – мутными, запахи из благоухающих превратились в зловонные. Свернув за угол, я попала на широкую площадь, и меня встретили ароматы виски и звуки бесчинств.

Последнесвет очарователен, однако он все еще фригольд и все еще находится в Шраме. Пусть его улицы вылизаны, а люди уверены в своей особенной цивилизованности, копнешь поглубже – обязательно в конце концов наткнешься на здоровенный колодец дерьма.

А чтобы найти Жучью площадь, даже копать долго не придется.

Фонари пусть и свисали спутанной паутиной между теснившихся бок о бок домиков, но их вощанку покрывала гарь, а тусклые огни постоянно мерцали. В узком канале болтались бутылки и мусор. Запахи парфюмов и вина заменила вонь жаренного на открытом огне мяса и дешевого виски. Смех здесь – грубый, гортанный – звучал в ответ на неприличные шуточки или пролитую кровь. А горожане…

– С дороги, лицо со шрамом.

Их тут не было.

Любой другой ночью я нашла бы, что сказать полуголому амбалу, который протиснулся мимо меня, спеша к площади. Доброй ночью я бы даже, наверное, опустила слова и перешла сразу к кулакам.

Однако эта ночь не была доброй, я совсем не желала дотрагиваться до сальных личностей и пришла сюда по делу.

Но подобной выдержки никто больше не проявлял. По площади шатались всевозможные изгои, разбойники, контрабандисты и полный набор отбросов общества, чередуя пьяные сборища с пьяными драками. Держась на расстоянии, но все еще опасно близко к буйству вокруг, в тени под навесом шныряли Пеплоусты, наблюдательные и безразличные к тем, кто может знать об их братстве.

Напряжения, которое царило на главных улицах, здесь не чувствовалось. Любого пойманного на Жучьей площади революционера или имперца ждало наказание. Поэтому здесь могли разве что бить бутылки да работать кулаками.

«Зато они стараются от души, храни их кто-нибудь», – подумала я, протискиваясь мимо очень крупной женщины, которая пыталась затолкать очень крупному мужику в глотку свой очень крупный кулак.

Таверны кишели бродягами, любой из которых мог оказаться доверху полон нужных мне секретов. Несколько наклов, немного угощения, и я узнаю имена всех, кто показывался в радиусе двадцати миль от Последнесвета за минувшие два месяца.

И уверена, что, испытывай я хотя бы малейшее желание зайти в заведение, смердящее как птичий загон с надравшимися дешевого вискаря боровами, которые об этом вечере страшно пожалеют наутро, я добыла бы все необходимые сведения.

Да ну их на хер. Я же только отмылась.

Я пропихивалась сквозь толпы, огибала драки, по пути рассеянно ломая пальцы, тянущиеся слишком близко, пока не добралась до скромного двухэтажного домика, втиснутого между заброшенной лавкой специй и складом, заколоченным досками.

В нос ударил запах кипящей воды и жареного теста. Гвалт здесь притих до оживленного гула голосов. Я глянула на вывеску над дверью и улыбнулась.

«Клецки бабули Атэки».

Ничего не изменилось.

Я хотела толкнуть дверь, но помедлила, вспомнив, что стоит снять капюшон. Хозяйка уделяла манерам огромное внимание. И я не смела ее оскорбить.

Ведь я собиралась просить об услуге.

Заведение встретило меня музыкой из старого вокафона – играла шероховатая опера, написанная еще до моего рождения. Уместная атмосфера для тамошних завсегдатаев.

Не похожие на потных задир, гости этого заведения, пожилые, седовласые мужчины и женщины в сильно поношенных плащах пускали кольца дыма из тонких трубок. Большинство сгрудились за центральным столом и внимательно наблюдали за схваткой жуков.

Остальные разместились за небольшими столиками и стойками, где аккуратно поедали клецки или прихлебывали суп. Когда я вошла, лишь несколько гостей с подозрением нахмурили седые брови, но я была менее интересным зрелищем, нежели жуки, и на меня быстро перестали обращать внимание.

Оно и к лучшему. Я жаждала внимания лишь одной пожилой персоны.

Она сидела за стойкой у дальней стены заведения, окутанная завесой пара, поднимающегося от кипящих горшков. Спрятанные под платком седые волосы, приземистая фигура в рубахе и фартуке, глубокие морщины и хмурый вид. Она даже не подняла на меня взгляд, продолжая сосредоточенно рубить мясо, овощи, заворачивать их в тесто и бросать в горшки.

Я подтянула к стойке стул. Ко мне тут же прискакал помощник хозяйки, единственный, кому здесь было меньше пятидесяти лет.

– Добро пожаловать, усталая путница! – неприкрыто засиял он, обрадованный наконец увидеть лицо без морщин; остальные гости ничего не заметили. – Надеюсь, вы нагуляли аппетит. Лучших клецок, чем у бабули Атэки, не сыскать во всем Шраме.

Я улыбнулась в ответ. Такое внимание приятно, и можно ненадолго притвориться, что мы всего лишь молодые люди, которые перемигиваются и обмениваются улыбками. Я уже и забыла, когда со мной такое случалось в последний раз.

И случалось ли вообще.

– Это я слыхала. И хотела бы узнать, что в меню.

– О, вам повезло, – отозвался молодой человек. – Сегодня мы подаем особенные клецки, с капустой и перцами, острое блюдо, которое…

– Если не возражаете… – Ужасно не хотелось его прерывать, но пришлось. Я глянула на старуху. – Я хотела бы услышать все от мастера.

Парнишка заметно оскорбился. Однако я внимательно следила за хозяйкой. Та глянула на меня искоса темными, слезящимися глазами. На мгновение мне показалось, что она вот-вот в меня плюнет. Старуха, впрочем, продолжила резать мясо.

– Острые клецки, – буркнула она. – Перцы, капуста, свинина.

– Предпочитаю курицу, – сказала я.

– Кончилась курица.

– Говядина?

– Кончилась говядина.

Я помолчала, пристально на нее глядя.

– А как насчет ротака?

Хозяйка ответила заинтересованным взглядом.

– Мерзкий вкус.

– Зато утолит любой голод.

Старуха перестала орудовать ножом. На мгновение ее косой взгляд стал прямым. И она негромко понимающе хмыкнула.

Повернувшись к разделочной доске, она случайно зацепила склянку со специями, и та покатилась по стойке. Я поймала и потянулась, чтобы ее вернуть. На мою ладонь вдруг легла рука хозяйки, и с тонких губ сорвался не слышный больше никому шепот:

– Десять минут. Наверх.

Я кивнула. Старуха отпустила мою руку, поставила склянку на место.

– Отдохну. – Она стянула фартук, бросила его растерявшемуся помощнику и ткнула в меня. – Ей – тарелку клецок. И воды.

– Виски, – поправила я.

– Воды, – сощурилась хозяйка и, развернувшись, скрылась за занавесью. – Вернусь, как только.

Парнишка сердито вздохнул ей вслед. Выловил из горшка дымящиеся клецки, выложил на тарелку, протянул ее мне вместе со стаканом воды и виноватой улыбкой.

– Простите. Я бы подал вам виски, вот только она его не держит. – Он неловко помялся, потом бросил на меня смущенный взгляд. – Если пожелаете, я мог бы… сбегать в таверну, прихватить вам бутыль?

Я улыбнулась, махнула рукой.

– Не стоит. Уверена, виски только испортит вкус. – Я подхватила клецку, окунула ее в соус. – Но спасибо, что предложил.

– Что угодно! – с широкой улыбкой отозвался парнишка. Кашлянул, встревоженно глянул. – Э-э, то есть если вам что-нибудь угодно, дайте мне знать, хорошо?

– Как тебя звать?

– Триш, – просиял он. – Тришикатака, если полностью. Мои родители были, э-э, из Империума.

Я забросила клецку в рот, прожевала.

– А ты подаешь чертовски хорошие клецки, Триш.

Он улыбнулся так широко, что чуть лицо, на хер, не треснуло. Коротко кивнул и принялся за готовку, хотя я прекрасно видела, что он пытается скрыть румянец столь яркий, что за милю в темноте бы сиял.

Меня хотелось поговорить с ним еще. Не то чтобы он меня заинтересовал, не подумай – он был мил, но все-таки слишком юн. Просто было приятно… ну, знаешь, именно поговорить. Не торговаться, не лгать, не угрожать, а просто побеседовать с хорошим мальчишкой, который готовил хорошие клецки. Иногда сложно вспомнить, каково это. И всякий раз, как я открываю рот, чтобы в очередной раз солгать или выругаться, становится еще чуть сложнее.

Его звали Триш. Он был милым и редко общался с женщинами. И подавал чертовски вкусные клецки.

Знала бы я, что вскоре разрушу его жизнь, мне, наверное, стало бы стыдно уже тогда.

43

Клецки бабули Атэки

Однажды фригольд нанял меня избавить их от костолома. Такая огромная, жуткая тварина, похожая на краба с панцирем из черепов. Она перемалывает кости жертв и лепит себе новый панцирь, когда наступает пора размножаться. Костоломы рыскают по полям сражений и кладбищам, выкапывают гнилые трупы и достают кости. Попотеть пришлось охеренно, честно говоря, за столько мне не заплатили.

Но я отвлеклась.

Суть в том, что даже существо, которое жрало трупы, воняло не так страшно, как тот гребаный чердак.

Второй этаж лавки оказался складом потертых горшков, разбитых сковородок и банок с соленьями на хлипких полках. Вполне естественное зрелище для лавки, где подают клецки, однако помимо этого хлама там обнаружились парочка портретов с ряжеными мужиками, сломанный вокафон, сундук со старыми одежками и, в принципе, весь набор дерьма, которое только можно встретить в доме у старухи.

Я не злилась. В этом, в конце концов, и заключался весь смысл.

Я принялась осторожно обходить заплесневелый хлам, каждые несколько шагов поглядывая на стены. И водить носом. От стен несло дождевой сыростью и старостью, но вот напротив ящика с непарными ботинками запах стал чуть менее странным.

Я постучала по стене.

За ней кто-то суетливо засеменил, остановился, выплюнул крайне грязное ругательство и что-то проворчал. Застонали старые петли. Потайная дверь распахнулась, заставив меня отступить на шаг. Из-за нее хлынул теплый свет, вырисовывая на лице хмурой старухи на пороге недовольные тени.

– Сказано было – десять минут, – буркнула она.

– Я ела.

– Прошло двадцать.

– Ну, – заметила я, проскальзывая мимо нее, – в следующий раз лепи клецки дерьмовей.

– Следи за языком, – прошипела хозяйка, закрывая за мной дверь.

После вонючего коридора, оставшегося позади, мне открылась совершенно иная картина – прямо-таки верх утонченности. Лампа омывала теплым, ласковым светом покрытые коврами полы и кожаную мебель. Двери вели в крошечные, но роскошные спальню и ванную. Пахло роскошью – отменным табаком, старинной кожей и еще более старинной выпивкой.

Как раз в таком доме я мечтала бы когда-нибудь поселиться – правда, не хватало окна.

Но, с другой стороны, зачем же выдавать свое укромное шпионское логово?

– Сие будет значить, что я отступлю от совершенства. – Старуха прошла в комнату; ее поступь стала чуть стремительнее, спина – чуть прямее. – А моего положения иначе чем непогрешимостью не добиться. – Он помолчала, глянула поверх моего плеча, хмуро и неожиданно пристально. – Именно поэтому ты ищешь встречи со мной каждые три месяца.

Затем она выразительно глянула на мой плащ. Закатив глаза, я сняла его.

– Разве прошло уже так много?

– В своих интригах ты действуешь подобно часам, Салазанка. – Старуха потрясла ноющей высохшей рукой. После этого жеста ее пальцы вдруг стали сильными, мужскими. – В определенное время можно с уверенностью ожидать, что ты поднимешь грандиозный шум, устроишь стрельбу и, согласно общей тенденции, усложнишь мне жизнь.

– Так себе метафора, – фыркнула я. – Что, возраст берет свое?

Она ощерила зубы – уже не желтые, не гнилые.

– Ты прекрасно знаешь, что это всего лишь личина.

– Каюсь, виновата. – Я усмехнулась – отчасти заносчиво, отчасти подобострастно, что она ненавидела. – Просто решила, что раз ты ее носишь столько времени, то уже останешься старухой навсегда.

Она выпрямилась во весь свой внушительный рост, которым еще недавно не обладала. Ладони, сильные и широкие, сжались в кулаки. Кожа пошла рябью, словно воды озера.

И я уловила песнь Госпожи.

Все это свершилось так быстро, что я едва успела уследить. Туловище вытянулось, спина окрепла, грудь обернулась гладкими мышцами. Ноги разогнулись, лицо разгладилось, кости обесстарились – и я знаю, что такого слова не существует, но понятия не имею, как иначе это описать.

Да и как вообще можно описать работу мастера масок?

Безумная херь – вот, думаю, неплохо для начала. Именно это пришло мне в голову, когда платье на хозяйке заведения вдруг померкло и вместо него возникло изящное одеяние из фиолетового и черного шелка. На ставшем вдруг высоком, поджаром и очень, очень мужском теле.

Она… точнее, уже он смотрел на меня хищными глазами. Я в ответ поморщилась и отвернулась.

– Бля, никогда не привыкну. Вот надо тебе было прямо передо мной это делать?

– Следи за языком, – огрызнулся высокий мужчина, грациозно скрещивая руки на груди. Голос его, пусть и не такой скрипучий, как в женской ипостаси, все же звучал с характерной для возраста хрипотцой. Да и волосы, пусть не цвета темной стали, как у старухи, отливали благородной сединой.

Он мог принять любой облик, разумеется, однако чью бы роль он ни играл – старухи, юноши, ребенка, бродячего пса, – Алотен, глава имперской разведки, всегда оставался брюзгливым старым говнюком.

– И ничуть не поверю, что тебе не доводилось видеть более непристойные вещи, нежели искусство мастера масок. – Алотен прошел к спальне поступью дворянина, замер с нарочитой драматичностью оперного актера. – Откровенно говоря, ничуть не поверю, что тебе не доводилось их самой же и вытворять.

– Да ладно? Ну, я-то тебя смотреть на них не заставляю, а?! – крикнула я ему вслед.

– Нет. Всего-навсего приходишь, когда тебе от них надо отделаться, – отозвался Алотен.

– И как будто я для тебя ничего в жизни не делала, – парировала я. – Не твоя ли давняя подруга позаботилась о революционных агентах, что шастали вокруг твоей лавки?

– Припоминаю, что с ними разделалась разбойного вида женщина, разукрашенная татуировками и разодетая как дикарка. – Он выразительно глянул на меня через плечо. – Уж точно не талантливая девушка, бок о бок с которой я имел удовольствие служить Империуму.

– Некогда, – уточнила я.

– Некогда, – повторил Алотен с ноткой боли в голосе. – Так уж сталось, я был вполне доволен тем соглашением. Услуга за услугу – традиция, которую благородные чтят. И все же я не могу не ужаснуться обстоятельствам, что привели тебя ко мне на порог. – Он помолчал, окинул меня оценивающим взглядом. – К слову говоря, расправь плечи. Твоя поза оскорбительна.

Я выпрямилась – чуть быстрее, чем хотела.

– Доволен?

– Да. Теперь садись. Ты гостья. – Он скрылся в спальне, оставив мою тихую ругань, с которой я опустилась на софу, без внимания. – Чувствую себя глупо, задавая сей вопрос, но могу ли я предложить тебе выпить?

– Звучишь ты тоже глупо. Давай сюда это «выпить» вместе с объяснением, какие такие обстоятельства ты имеешь в виду.

– Воздержись от оскорблений моего интеллекта, Салазанка, и я постараюсь ответить тем же. – Я расслышала звон бокалов. – Сколь бы прямолинейным ни было твое видение, ты все же не могла упустить из виду значительное наращивание военных сил в стенах Последнесвета.

Я прочистила горло, надеясь, что Алотен не сочтет мое поведение подозрительным.

– Встретила пару-тройку революционеров.

– Пару-тройку? Ты, вестимо, шутишь. Давеча их чудовищные машины доставили сюда бесчисленное множество этих дикарей-нолей. И они привели с собой этих исполинских механических выродков, этих… этих…

– Паладинов?

– Буду благодарен, если ты не станешь пятнать сей благородный титул связью с ними. Я стремился прощупать их ряды в надежде разгадать цель столь внезапного введения сил. Увы, невежество нолей навеки вечные останется величайшей их мощью; они всего-навсего отправляются туда, куда скомандует вышестоящий.

– Забавно, я вот отчетливо помню, как ты орал на меня за то, что я не слушала твои приказы. – Я растянулась на софе, закинула ногу на подлокотник. – Так побагровел, что я уж было подумала, в помидор перекидываешься, не иначе.

– Сознательное пренебрежение своей ролью в тонком маневре с целью пустых заигрываний с мирным – это не просто пренебрежение приказами, а прямая измена. – Алотен вынырнул из спальни с двумя бокалами. Вручил мне один, спихнул мои ноги с подлокотника и плавным движением опустился в кресло напротив. – Другого я отправил бы на эшафот.

– Я же говорила про веские причины.

– А именно?

Я улыбнулась, поболтала жидкость в бокале.

– Он и в самом деле недурно играл на арфе.

Алотен вздохнул так тяжело, что чуть, как мне показалось, не перекинулся обратно старухой. И как ни отвратительно признать, эта мысль заставила меня улыбнуться. Были времена.

Времена, когда мы оба отличали друга от врага.

Я познакомилась с Алотеном ки-Надага, когда он был чуть моложе телом, но не духом. И оскорбила тем, как прокричала строки из его любимой оперы, если правильно припоминаю. Странно, наверное, что мы в итоге стали друзьями.

Честно говоря, еще удивительнее то, что мы продолжали общались, когда я стала скитальцем.

Восстание против Императора-Ноля лишило Империум лучших магов. Алотен – лучший среди мастеров масок. Госпожа Негоциант дает им способность менять лицо, тело, голос. Все, кроме сердца. И, как непревзойденный знаток оперы, Алотен мог принимать и сбрасывать облики быстрее, чем люди сменяют одежду. Его шпионаж, уловки и просчитанные интриги принесли Империуму множество побед, а врагам – поражений.

Я до сих пор не понимаю, почему Алотен сохранил ему верность.

Империум, разумеется, одарил его богатством и репутацией. Однако Алотен мог получить больше – гораздо больше, – если бы стал скитальцем. Человек, способный натянуть личину барона, Вольнотворца, даже какого-нибудь Эвонина, давно непринужденно восседал бы на огромной куче металла. Но даже после Императора-Ноля, даже после восстания, даже после Заговора против Короны Алотен оставался верным слугой Империума.

И, непостижимым образом, моим другом.

Мы обменивались – услуга за услугу, сведения за сведения, – с тех самых пор, как я ушла в скитальцы, и иногда находили время поговорить об опере за бокалом вина. Хрупкое доверие между наемниками, как может показаться, однако в Шраме не сыскать лучшего.

Да и я обычно довольствовалась куда меньшим.

– Как я понимаю, если ты не стала причиной революционных махинаций и не стремишься их разгадать, тебя привела сюда иная нужда. – Алотен глубоко вздохнул. – И сие означает, что мне, несомненно, выпала честь оказать тебе услугу.

– Даже пару услуг. Но сперва, – я подняла бокал, улыбнулась, – за дружбу?

Он сощурился.

– За равноценный обмен.

– Бывали и худшие причины выпить.

Наши бокалы звякнули. Мне на язык попало нечто прохладное и освежающее. Я мигом сплюнула.

– Это что, вода? – оскорбилась я.

Алотен пожал плечами.

– Ты слишком много пьешь.

Мне смутно захотелось достать Какофонию, но пришлось сдаться. Я здесь, в конце концов, ради услуги.

– Значит, к делу. – Я демонстративно вылила содержимое бокала на пол. И прежде чем Алотен успел возмутиться, извлекла из кармана свернутый лист. – Я тут сцепилась с Кальто Скалой.

Ярость так стремительно стекла с его лица, что я было подумала, что он перекинулся. Мой друг Алотен был надоедливым, надменным и велеречивым. Имперский шпион Алотен был невозмутим, методичен и говорил так холодно, что кровь стыла в жилах.

– Продолжай.

– Скала направлялся в Последнесвет. Вместе с караваном Эвонинов.

– Эвонины, – пробормотал Алотен. – Полагаю, ты разрешила ситуацию с присущим тебе тактом.

Я похлопала Какофонию.

– Мы – да.

– Тогда смею предположить, что их товары отныне будут продаваться еще дороже, под предлогом безопасности.

– Империум, знамо дело, оплатит расходы.

– Наша цель – защищать интересы Империума, а не наращивать долги. – Алотен вздохнул. – Тем не менее некоторую выгоду из ситуации можно извлечь, если Кальто вычеркнут из уравнения. – Он смерил меня взглядом. – Так?

– Разумеется.

Не то чтобы я солгала. Так или иначе из своего уравнения я его точно вычеркнула. Я могла бы рассказать подробнее, однако некоторые вещи полезно хранить в тайне от мастеров масок. А от масочника, который вдобавок служил главой имперской разведки – особенно.

– И направлялся он сюда не за вином и музыкой, – продолжила я. – Его ждала встреча. Мне нужно знать с кем.

Алотен встретил мой жесткий взгляд холодным спокойствием. Не знай я его так хорошо, упустила бы едва заметную перемену в чертах лица. Магия сделала его более сдержанным, замкнутым.

– Возникает вопрос, Салазанка, – прошептал он, – а именно – почему.

Вот тут-то и стоило все ему рассказать, разумеется.

О Плевелах. О Враки. Обо всем. И, признаюсь, глядя в его глаза, я хотела так и поступить. Эти слова, это имя пришли с едким чувством, что поселилось в черной дыре где-то внутри меня, засело у меня в горле. Я хотела, я больше всего на свете хотела ему рассказать, выпустить эти имена наружу.

Я не могла.

Алотен прощал мне многое. Больше, чем я заслуживала, честно говоря. Прощал, что я веду себя в его обществе невоспитанно и грубо. Что я херово служила Империуму. Он простил даже то, что перестала херово служить и ушла в скитальцы с концами.

Но если бы я рассказала ему, почему искала Враки, почему хотела присвоить всю славу за убийство величайшего предателя Империума… этого он мне никогда не простит.

Да и не друг он мне на самом деле. Мы не проводили много времени вместе, мы ни в чем не соглашались, мы не особо ладили, даже когда оба служили Империуму. И пусть не как друг, Алотен был тем, к кому я могла обратиться в Шраме, рядом с кем я не ждала удара в спину, кому хоть самую малость на меня было не насрать.

И я не была готова от этого отказаться. Пока не была.

– Награда, – солгала я. – Он с кем-то работает. Уложу обоих, заработаю больше.

Лицо Алотена не выразило ни удивления, ни обиды, ни любопытства. Я так и не поняла, что из этого обеспокоило меня больше.

– Награда, – произнес он. – Простой металл.

– В том, что помогает мне выжить, нет ничего простого, – пробормотала я.

– В том, что помогает тебе тонуть в крови, выпивке и клинках.

Я уставилась на него в ярости.

– Можешь предложить определение слова «жить» получше?

– Могу. – Уголки гул Алотена дрогнули призраком улыбки, которую я так редко видела, даже когда мы ладили. – Служить.

Я отвернулась в сторону, чтобы он не увидел, как я закатываю глаза.

– Хотела бы я хоть раз погостить у тебя, не выслушивая сраные лекции.

– А я хотел бы, чтобы ты отправлялась убивать чудовищ, прикрыв талию, но, судя по всему, сегодня мы оба окажемся разочарованы. – Алотен подался вперед и, упираясь локтями в колени, взглянул на меня. – Ответь откровенно. Разве ты не устала от этого?

Я не видела причин отвечать откровенно шпиону, и уж тем более человеку, способному принять любой облик. Я отвела взгляд, но он продолжал упорно говорить и смотреть.

– Кровопролитие, насилие, сражения. Когда постель, в которой ты проводишь одну ночь, на следующую становится полем битвы. Когда человек, которого ты целуешь утром, с закатом приставляет нож к твоему горлу. – Алотен вздохнул. – Я отверг жизнь скитальца, но знаю ее слишком хорошо. Не бывает друзей, которые не превратятся во врагов, а семья из оружия выходит никудышная.

– Да что ты знаешь?! – Я не ожидала, что сорвусь. И уж тем более не ожидала, что внутри меня вспыхнет такой жар. – Все треплешься про Империум, как будто он воплощение благородства, как будто они видят в тебе не только Прах и магию для своих целей. Ведешь себя так, будто мы все до единого ушли в скитальцы из жажды золота и только.

– Полагаю, мотивом стало и некое туманное, избитое понимание «власти», – заметил Алотен. – Или что-то еще?

– Сраная свобода, вот что еще!!!

Слова вырвались у меня изо рта сами собой и рухнули на пол. Я вскочила на ноги, сжала кулаки, сцепила зубы. Какофония согласно вспыхнул, так горячо, что бедро обожгло сквозь кобуру. Но в кои-то веки мне было плевать.

В кои-то веки я горела сильнее.

– Мы рождаемся с этим даром, волочим его бремя всю жизнь ради службы на благо других, а когда умираем, не остается даже трупа. Хватит с меня того, что кто-то отнимает мое!

Я не заметила, когда успела так взвинтиться, когда успела так над ним нависнуть. Дыхание вырывалось из-за стиснутых зубов короткими, злыми хрипами.

Может, Гальта права и я не понимала, почему Заговорщики так поступили. Может, прав и Алотен и я не понимала истинную ценность службы. Может, я многого не понимала.

Зато я знала, каково это, когда тебя сводят лишь к силе. Когда все добрые дела, которые ты сделала, вся любовь, которая у тебя была, все шутки, которыми ты кого-то веселила, все истории, которые ты знала, и люди, которых ты помнила, значат, блядь, куда меньше, чем сила, которой ты обладаешь.

Вот что я знала – и знала хорошо. И меня задевало, что этого не знал Алотен. Задевало, что мои зубы так сильно сжимались, что мои глаза так пылали. И даже не задевало, а рвало на части, что Алотен следил за мной с холодным бесстрастием и, сука, даже не моргал толком.

Он окинул меня взглядом – татуировки, пыль на одежде, револьвер на бедре, – и остановился на шраме, почти скрытом под рубахой. Рубец заныл, вдруг устрашившись такого внимания.

– И кто будет рядом, – прошептал Алотен, – когда у тебя ничего не останется?

Я не заметила, когда успела осесть обратно на софу. Когда из голоса ушел весь огонь и требования превратились в мольбу.

Не заметила, как вдруг налилась тяжестью. И будто вернулась в ту темноту.

– Салазанка.

Я подняла взгляд. Алотен протягивал мне руку. Он никогда не коснулся меня первым, не спросив прежде. Такой уж он благородный. И я, наверное по привычке, взяла его ладонь.

Но, так или иначе, стало легче.

– Быть может, – тихо произнес Алотен, – это не лучший вариант. Но тогда, быть может, мы, маги, не рождены для идеальной жизни. Скитальцы ли, имперцы ли, неважно, враги видят в нас чудовищ, союзники – инструмент, и неважно, каким путем мы идем. Нас предопределяет наш дар, наше бремя, наша Мена.

Он улыбнулся мне. Губы его стали тоньше, чем прежде.

– Ведь так?

Алотен осторожнее большинства, он расходовал магию крайне бережно. Однако он отдавал ту же плату, что и любой другой мастер масок. Госпожа Негоциант дарила им хитрость, коварство и способность преображаться, но забирала саму их личность.

Я всмотрелась в его лицо. Перемены были едва заметны, но все же. Исчезли брови. Мочки ушей. Веки не закрывались до конца. Госпожа Негоциант забирала его лицо, капля за каплей, и когда она с ним покончит, когда пропадут его хищные глаза и длинный нос, останется лишь гладкое белое полотно.

Иногда мы понимали друг друга. У нас обоих были свои шрамы.

– Быть может, тогда, – Алотен стиснул мою ладонь, – нам просто не суждено обрести нормальную семью, визжащих негодников и супругов, что с годами взращивают в себе ненависть к нам за все то, что мы забывали им сказать. Быть может, вот она, наша истинная Мена. Однако, – его лицо на мгновение стало отстраненным, – для меня никогда не стоял выбор между имперцами и скитальцами, но только между смертью в одиночестве и смертью во имя цели. Такой выбор – это неправильно, ненормально. Но, быть может, большего нам не дано.

Наверное, он был прав. Как обычно.

Но я больше не понимала, что такое «нормально». Думала, что некогда знала. А потом утратила вместе со всем остальным. И теперь мне оставались только шрамы, револьвер и тоненький голосок, твердящий, что я никогда не узнаю, что такое нормальная жизнь, пока не вычеркну все имена из списка до последнего.

Я хотела рассказать об этом Алотену. Признаться и почувствовать себя лучше.

Но не стала – и жаль, что не могу объяснить тебе почему.

– В прошлом месяце здесь видели Рикку.

Я подняла голову. Тяжесть рухнула с плеч. Я ощутила не легкость, но жажду, стремление встать, взяться за дело, открыть стрельбу. Я снова вспыхнула.

– Рикку Стук, – прошептала я.

– Давний соратник Враки, как ты помнишь, – продолжил Алотен. – Я размышлял о том, чем скиталец-предатель, – он умолк, окинул меня задумчивым взглядом, – именно этот скиталец-предатель был занят в Последнесвете. Полагаю, присутствие Кальто стало бы ответом.

И не только.

А я все ломала голову, почему Враки так сложно отыскать. Я не задумывалась, что дело-то в сраном мастере дверей. Да я свято верила, что Рикку побоится ответить на его зов.

Рикку, как и прочие его собратья, мог сплетать порталы на сотни миль в мгновение ока. Вот как Враки исчез из Старковой Блажи – куда бы он там ни направлялся дальше. Вот как он забрал оттуда детей.

И где бы ни оказался Рикку, Враки будет поблизости.

Ну, вроде того. В смысле, в такой… портальной близости. Бля. Ну, ты понимаешь.

– Он должен был забрать Кальто, – сказала я и опять-таки не совсем соврала, ведь Скала явно собирался встретиться именно с Рикку. – Еб меня через колено… – Алотен вперился в меня строгим взглядом, и я робко улыбнулась. – Прости. В смысле… где? Где ты его видел? Где его найти?

– Как оказалось, он регулярно останавливается поблизости, дабы пополнить запасы, – произнес Алотен. – За все время, что я за ним наблюдаю, его график ни разу не поменялся. И если верить закономерности, я бы предположил, что он явится не иначе как… – Он выдержал издевательски долгую паузу и хмыкнул. – …завтра.

– Бля-а-а-адь! – застонала я.

– Выражения, – тут же одернул меня Алотен.

На сей раз я не стала извиняться. Пусть считает себя гребаным счастливчиком, я могла выдать и похуже.

Вот просто моя сраная удача, да? Чуть было его не упустить. Кто знает, вдруг этого времени как раз хватило бы, чтобы спасти детей, остановить Враки, найти Джинду, заставить их заплатить?

И все же… груз перестал тяготить меня. Все. У меня появилась зацепка. Ответ. Не идеально, но лучше, чем мгновение назад. Не пойми меня неправильно, у меня все еще оставались вопросы. И самый главный как раз сорвался с губ:

– Ну и какого рожна мне тут делать до завтра?

– Я предполагал, что сие станет поводом для беспокойства. Утешит ли тебя возможность до того часа пользоваться моим гостеприимством?

Утешит, не стану лгать. Алотен не часто позволял у него остановиться, и от соблазнительный перспективы в виде горячей ванны и постели не из грязи с птичьим дерьмом было трудно отказаться. Живой интерес, отразившийся у меня на лице, вызвал лукавую ухмылочку Алотена, которую я видела за всю жизнь всего лишь дважды, и всякий раз за ней следовало…

– И раз уж мы тут наверстываем упущенное… – Он достал из кармана жилета тонкую металлическую трубку. В нос ударил едких аромат сушеных трав. – Подумал, ты захочешь почтить традицию.

Феша. Этот старый сукин сын ее приберег.

– Охереть не встать. – Я протянула руку, не сводя глаз с трубки. – Прости. Но… где ты откопал фешу? Она же растет только в Катаме.

– Выходит, есть еще резоны служить Катаме, помимо диковинного представления о семье, м-м? – Алотен извлек из того же кармана лучинку, зажег трубку и глубоко затянулся. Комнату заполнил мутноватый фиолетовый дым. – Я не стал бы тратить его на местных невежд-нолей. Едва ли они поймут, что с ним делать. Однако для давнего… – Он поискал слово, ничего не нашел. – Для тебя, как бы то ни было… я мог бы оказать любезность.

Взять из его рук трубку – не самая лучшая из моих идей. Феша, растущая в дебрях, имеет свойство приводить в неистовство любого понюхавшего ее зверя и сводить с ума коснувшегося ее человека. Обычный ноль попросту не выдержит напряжения.

Но те, кто слышит песнь Госпожи?..

Я тоже глубоко затянулась, ощутила, как дым заполнил легкие. Тело начало покалывать, словно тысяча крошечных ручек решили промять мне тысячу крошечных мышц. И когда я выдохнула фиолетовое облако, вместе с ним как будто ушли все мои тревоги и страхи.

Они, разумеется, вернутся и отомстят вдвойне, приведя с собой жуткую головную боль и сушняк. Но сейчас – я знала, где окажется Рикку. Сейчас – я знала, где искать Враки. Сейчас – я могла хоть немного разжать хватку.

– И как тебе вкус, Салазанка?

– М-м-м, – отозвалась я. Веки уже норовили сомкнуться. Я так давно, годами, не курила эту штуку. И устойчивость уже была не та. – Хорошо.

– Тебе очень хорошо, Салазанка? – Голос Алотена казался монотонным, тягучим. Феша постаралась, знамо дело. – Тебе стало легче?

– Да.

Слово сорвалось с губ само. Не помнила, как его произнесла, не чувствовала.

Перед глазами все заволокло темнотой. Дыхание замедлилось. Мышцы расслабились до состояния желе, как будто я тонула, а не лежала. Наркотик не должен так действовать. Что-то не так. Разум вопил сердцу, что нужно качать кровь по телу, но сердце забыло, как биться.

– Скажи правду, зачем ты явилась? – спросил Алотен.

Надо было его пристрелить. Надо было подняться и уйти. Еще в самом начале, как только я пришла. Но теперь я ничего этого не помнила. Я не могла пошевелиться. Не могла думать. Не могла удержаться.

– Враки, – выскользнул наружу ответ.

– Здесь? – В голосе Алотена мелькнула нотка удивления, но затем он вновь сосредоточился. – Где, Салазанка?

«Только посмей! – вопил разум рту. – Только, блядь, посмей! Что-то не так. Он нас поимел! Наркотик заставляет нас…»

– Плевелы, – простонала я, не в силах ему противостоять. – Рикку…

– Рикку должен знать, верно? Боюсь, пока мы тут беседуем, он уже прибыл в Последнесвет. Прости мне эту ложь.

Алотен вздохнул, поднялся с кресла. Я не могла двинуть голову. Но краем глаза все же увидела, как он меняет облик. С каждым новым шагом его одежда, кожа, цвет волос исчезали. И когда он добрался до двери, Алотена уже не было; на его месте стояла девчонка в простом платьице и шляпке. Он оглянулся, поджал женственные губы.

– Я не стану просить у тебя благодарности, Салазанка, – произнес он. – Как не стану просить поверить, когда я скажу, что так будет лучше. Но твои руки останутся чисты, а злодей предстанет перед судом.

Он толкнул потайную дверь и скрылся из виду.

– Довольствуйся этим, ради своего же блага.

Я зашлась мысленным криком. Он что-то подсыпал в наркотик, какую-то дрянь. Я должна была ей противиться, должна была его остановить. Нельзя, чтобы он добрался до Рикку, до Враки, и украл мою месть. Я должна была встать.

Сперва на одну ногу. Я сдвинула левую. Потом на вторую. И правую. Теперь шагнуть.

Я шагнула.

И рухнула.

Пол разверзся подо мной зияющей черной бездной.

И я исчезла.

44

Где-то в темноте

Я открыла глаза, и я была мертва.

Или… должна скоро умереть? Я не могла вспомнить.

Я по-прежнему дышала, медленно, ровно, чисто. Конечности слушались, ноги куда-то меня несли, руки болтались. Сердце притихло, чего не случалось уже очень, очень давно.

Тело работало. Однако мозг чем-то заволокло, как будто его держали под водой руки со стальными пальцами. Я не смогла вспомнить, как здесь оказалась. Не смогла вспомнить, откуда пришла. Не смогла вспомнить, где вообще это «здесь».

В темноте, под землей, где я давилась прахом тысячи мертвых монархов, тысячи мертвых амбиций. Они смотрели на меня со стен, вытесанные резкими углами и холодными аметистами лица тех, кто ковал империю. Вот корона Императрицы Литании, черные шипы, увенчанные осколками аметиста. Корона Императора Сонга Четвертого, серебристая спираль с фиолетовым камнем посередине. Корона Безумного Императора, переплетение меди с шипами, похожими на ухмылку.

Вот и все. Их тела забрала Госпожа, их Прах уже им не принадлежал, и все, что осталось в память о них у империи, которую они выстроили, это куски металла с камнями. Они пили свет фонаря в моей руке, и с каждым шагом он мерк, пока не погас окончательно.

Я ступила в темноту.

И не знаю, куда затем вышла.

– Не о чем тревожиться.

Рядом был Джинду. Его улыбка, идеальная, ясная, сияла во мраке. Я не смогла вспомнить, когда он пришел. Или почему улыбался. Его улыбка была широкой, словно меч на его поясе.

– Вракилайт нашел решение, – сказал Джинду. – Он и другие придумали, как обо всем позаботиться. Мы не станем служить Императору-Нолю. Больше никогда.

Он потянулся ко мне. И взял меня за руку. И я не смогла вспомнить, почему от его касания так больно.

– Мы согласились не с легким сердцем. Будь что будет, – сказал Джинду. – Оно того стоит, верно? Ради Империума?

Я закрыла глаза. И произнесла свою самую страшную ложь.

Я открыла глаза. И они все были тут.

Вот Крешфаран, смеется у самой кромки тьмы. Вот Рогонорот, со скрещенными на груди руками, внимательный, словно высеченный из камня. Вот Гальтафамора почесывает шипы на лбу. Вот Джиндунамалар, рядом со мной, улыбается, как прежде, как будто все будет хорошо.

Не знаю, почему мне так не кажется.

Все мы внизу, все тридцать четыре. Они были моими друзьями. Они говорили, что я нужна. Джинду говорил, что я нужна. Поэтому я и пришла. Но каждый шаг отзывался во мне болью.

Откуда-то издалека в зал просочился слабый луч заходящего солнца. Троны древнего совета пустовали, усохшие, позабытые с тех времен, когда мы верили, что словами можно все исправить. И посреди грудой обломков, в луче умирающего солнца, лежал трон первого императора.

И над ним стоял Вракилайт, как венец на размозженном черепе.

– Не может быть так просто, – Занземалфан поднял взгляд на Вракилайта, почесывая лишенное черт лицо. – Мы возьмем и… сделаем нового императора?

– Невозможно, – прохрипел из темноты Тальфонанак.

– Он прав, – прорычала Гальтафамора. – Что толку об этом дерьме трепаться? За спиной Императрицы армия. Лучше уйдем в скитальцы, как остальные.

– И что тогда? – прогремел голос Вракилайта, глубокий, звучный, словно вонзенный в плоть нож. – После того, как Империум выстроил на нашем Прахе свои дворцы, после того, как мы завоевали для них новый мир и разгромили Революцию выскочек, готовую его уничтожить, ты хочешь, чтобы мы просто ушли?

– А разве есть иной путь? – пробормотал Риккулоран. – Императрица больше не понесет.

– А это уже вовсе не ей решать, верно? – Крешфаран рассмеялся. – Ну, разродилась нолем. Пусть его вышвырнут и пытаются снова.

– Армия встала на ее сторону, – проговорил за моей спиной Джиндунамалар. – Наш долг – почтить жертвы тех, кто был до нас, и тех, кто будет после.

– Ноль приведет нас к краху, – кивнул Джиндунамалару Вракилайт. – Он не смеет и надеяться познать власть в своих руках, что уж говорить о том, чтобы использовать ее как надлежит. Императрица предпочла свое исчадие народу. Нам выпало это исправить.

– Скрата не удержать, – заговорил Рогонорот, извечно терпеливый, – даже Дарованию, как ты, Вракилайт.

– Призыв – такое же искусство, как и прочие. Предложенная сила, взятая Мена.

– Ты говоришь о призыве живого, мыслящего создания, – возразил Морак. – Какую Мену за подобное ты можешь предложить?

– Госпожа Негоциант не хочет от нас Мены.

Гомон затих. Взгляд Вракилайта остановился на мне. И за ним повернулись все остальные.

– Она ждет, чтобы мы кое-что ей вернули.

Свет исчез.

Огонь.

Молния.

Звук столь яростный, что содрогнулись стены.

Я видела их вспышками, осколками разбитого окна. Занземалфан, обратившись черным змеем, отлетел в сторону от взмаха моей руки. Гришокта взвыл, и воздух сотрясла волна звука, что вырвалась из его рта, но утихла под ударом грозы. Гальтафамора швырнула цветные охранки, но они, вспыхнув, осыпались пеплом, и пламя охватило ее саму. Джиндунамалар бросился в сторону. Джиндунамалар прыгнул. И его клинок…

Ударил.

Я судорожно вдохнула.

Меня окутал мрак.

А потом… был свет.

Не солнце. Не фонарь. Этот свет взорвался в темноте надо мной пурпурным ореолом. Холод камня просачивался в тело. Кровь дрожащими каплями вытекала из порезов на щеке, на животе, на ногах и лениво улетала вверх, к небу. Свет стал ярче. Кровь растворилась в его ореоле.

И оно вышло наружу.

Оно стояло на неверных ногах. Оно открыло пасть шириной в шесть ладоней. И запело пронзительным разноголосым визгом.

И свет померк.

Я открыла глаза. Я бежала по залам, истекая кровью. Повсюду кричали.

Темнота.

Свет.

Я ползла по камням. Слишком много крови. Дыхание кончилось. Я не могла лететь. Я умела летать. Почему я не могла?

Темнота.

Свет.

Я рухнула без сил подле короны. Подняла взгляд, всмотрелась в медные шипы. И они мне усмехнулись.

Темнота.

Темнота.

Темнота.

45

Последнесвет

Однажды я разделалась с особенно трудным убийством. Получила денежки и той же ночью отправилась отмечать победу с очень крепким мужиком и еще более крепким вискарем. И тут вдруг выяснилось, что убитый – военачальник с юга Плевел – на самом деле не умер и явился мне отомстить. И вдобавок очень крепкий мужик – это его родной брат. А во мне уже плещется две бутылки дешевого пойла.

В общем, обменялись мы словами и пулями, и на следующий день я очнулась одна, в окружении трупов, с двумя кровоточащими дырками, которых, когда я вырубилась, во мне еще не было, и жутким похмельем, которое, судя по ощущениям, пыталось прорубить себе топором путь наружу из моей черепушки.

Так вот, сейчас дело было еще хуже.

Я распахнула глаза и заорала. Вернее, попыталась. Изо рта вырвалось задушенное бульканье. Ни дыхания, ни голоса, только шевеление внутри. В животе, как будто там обосновалось существо, отрастившее когти и зубы и теперь выбирающееся на волю. Кровь отхлынула от конечностей, замерзших и онемелых.

Не знаю, как я нашла силы перевернуться на живот, а потом встать на четвереньки. Градом хлынули слезы, густые и вязкие. Меня крутило сухим позывом; тело изо всех сил пыталось что-то исторгнуть. Пальцы впивались в ковер так яростно, что пошла кровь. Что-то выскользнуло из желудка и потекло вверх к горлу, упрямо цепляясь, извиваясь, стремясь выбраться.

Я еще никогда не была так рада проблеваться.

Оно – ну, я понятия не имела, как еще назвать бесформенное густое месиво – вывалилось из меня комком; его фиолетовый цвет превратился в уродливое красновато-желтое мерцание. Оно злобно зашипело и попыталось уползти, оставляя на ковре след из крови и желчи. А затем, дернувшись, замерло и растеклось вонючей лужицей.

Я повалилась рядом, лихорадочно хватая воздух ртом и пытаясь загнать его в легкие.

Мертварево – это не алхимия. Это живое существо, чистая суть мага. Исцеляет она неприятно. Глотать его – мерзко. А потом, в конце концов, ему придется выбраться наружу. И это гораздо отвратительнее.

Однако именно оно, насколько я понимала, и помогло мне остаться в живых.

Фешу приправили алхимией. Из-за нее у меня размяк мозг, а слова потекли изо рта как слюни. Скорее всего, она должна была продержать меня без сознания гораздо дольше – возможно, вечно. Однако мертварево впитало его и сожрало, а теперь лежало на ковре в луже моей крови.

Ух, я везучая, а?

Алотен ведь про мертварево не знал.

Алотен.

Вспоминать о случившемся было больно. Потому что о нем, о тех словах, что притворялись искренними, о том лице, что притворялось неравнодушным, я не могла думать без ярости, которая ударяла в голову и заставляла ее ныть. Но не могла не думать.

Он меня предал. Он вытянул мысли из моей головы, сорвал слова с губ. И теперь он найдет Рикку, а за ним – Враки.

И Враки умрет как известный преступник, человек, что почти сверг Империум, он сгниет в тюрьме, пока газеты и книги будут прославлять его жизнь. И нигде не напишут ни строчки о жизнях, которые он украл, о крови, которую он пролил.

Единственная справедливость для него – погибнуть от моей руки, одиноким, забытым, истекающим кровью на песке. А для этого мне нужно добраться до Рикку раньше Алотена.

И я дала волю гневу, заклокотавшему во мне, заставившему вскочить на ноги. Я оперлась о стену, делая короткие сердитые вдохи. Я все еще чувствовала во рту вкус мертварева, мне казалось, что оно все еще извивается у меня в животе. Но плевать я на это хотела. Как и на ноющую голову, и мучительную боль в руках и ногах, и бесконечность, которая понадобилась мне, чтобы добраться до двери.

Какофония пылал у моего бедра, упрекая, что я повелась на такую уловку. Алотен, разумеется, оставил его при мне. Он знал об этом оружии достаточно и побоялся к нему прикоснуться.

Есть поговорка о гордости и о том, как она делает человека кретином. Но я не смогла ее вспомнить.

Я толкнула дверь, и та оказалась заперта. Может, чтобы удержать меня внутри. Может, чтобы не впустить кого-то снаружи. Мне было плевать. Я достала Какофонию, прицелилась.

В обычных обстоятельствах тратить патрон, чтобы открыть дверь, – это расточительство.

Однако я хотела выразить Алотену признательность за этот его маленький фокус.

И решила, что вынесу ему только дверь.

Ты, наверное, подумала бы, что я разозлилась.

Честно говоря, я понимала, почему Алотен так поступил. Он хранил верность Империуму. Враки был самой страшной угрозой его Империуму, его Императору и его собственному жизненному укладу. Алотен рискнул бы чем угодно, не только нашими хрупкими отношениями, чтобы остановить Враки. Он тоже понимал, почему я ничего не сказала ему с самого начала. Он понимал, что Враки для меня значил, хоть и не знал почему.

Так что я не злилась.

Я была, блядь, в бешенстве.

И это бешенство держало меня на ногах, пока я неслась по Последнесвету, обкладывая руганью людей, чтобы убрались с дороги, и отшвыривая тех, у кого туго со слухом. Прочь из лавки, прочь с Жучьей площади и дальше по сраным улицам, я мчалась вперед, пытаясь понять на ходу, куда я, собственно, направляюсь.

Феша не помогала.

К полуночи улицы заметно опустели, однако этот город никогда не спал. Тишину нарушали торговцы с ночной сменой товаров, толпы ликующих пьяниц и отряды солдат. И если б только я могла сказать, сколько их.

Остатки наркотика до сих пор туманили мне разум, и понять, что происходит, было сложно. Передо мной компания из трех человек или семи? Это меня революционеры проводили хмурыми взглядами или кто-то другой? Это я сейчас свое имя расслышала или…

Ну, ты понимаешь, к чему все, блядь, шло.

В общем, проблеска светлой мысли мне хватило только на мрачное осознание, что я на десяток миль отстаю в гонке, начало которой проспала.

Рикку Стук был для меня единственным способом добраться до Враки, и находился он где-то в городе, который Алотен знал куда лучше, чем я. Добавь сюда еще, что он мог быть абсолютно любым существом на этих улицах – вон той женщиной, смеющейся за бокалом вина, вон тем мужиком, блюющим в переулке, да хоть вон той собакой, упомянутую блевотину жрущей. Алотен выберет подходящую личину, найдет свою жертву и приблизится так, что Рикку даже не догадается, что за ним следили. Алотен знал Последнесвет, знал, как разыскивать людей и как незаметно подобраться к ним.

А я знала Рикку.

Алотен знал Риккулорана, нервного и задумчивого мастера дверей, который обычно шарахался от женщин и прятался в библиотеках Катамы. Алотен не знал Рикку Стука, скитальца, который открывал двери убийцам и, усевшись поудобнее, со страстной усмешкой наблюдал, как другие проливают кровь, которую он сам трусил пускать.

А я знала.

Я знала ненависть, которая горела в этих малодушных глазенках. Знала, что, шарахнувшись от женщины, Рикку всегда потом с этой ненавистью смотрел ей в спину. Знала, чего он жаждал. Чего он боялся.

Поэтому я смотрела под ноги.

Я не искала Рикку. Ведь крысолов не выискивает крыс – те прячутся, шмыгают туда-сюда и не показываются, если поблизости есть люди. Хочешь поймать крысу – ищи ее нору.

Переулки открыты всем; туда может заявиться кто угодно. Здания тоже не годились: туда ему будет сложнее пробраться в случае внезапного отступления. Рикку скорее выберет укромное место, но без замков и дверей, чтобы не тратить на них время. Поэтому я высматривала на каналах пришвартованные кораблики с просторными каютами или пустыми отсеками, достаточно большими, чтобы мог пройти человек, или…

Вот.

Под мостом я увидела дверной проем. Спустилась по каменным ступенькам, нырнула в сумрак внизу. Вода лизнула ботинки, и я пошлепала по темному коридору, где благоухающий воздух быстро стал спертым, а спертый быстро стал затхлым.

И когда на стене мне попался нарисованный красным мелом квадрат, я улыбнулась. Как же его драгоценную душевную организацию, должно быть, корежило от необходимости выводить портал в сточном канале.

Рикку, как и многие мастера дверей, считает себя обиженным. Госпожа Негоциант дала им искусство не столь эффектное, как способность зажигать пламя или передвигать предметы силой мысли. Не то чтобы телепортация не была полезна – дверники играли огромную роль при переброске имперских войск, – однако для нее требовалась длительная подготовка. Для любых перемещений, кроме рывков в малом радиусе, им нужно подготовить своеобразную метку – точку входа и точку выхода. Иначе они рискуют переместиться, скажем, в скалу.

Их искусство полезно. Однако не очень романтично. Рикку это всегда ненавидел. А мне было интересно – не потому ли он рисует свои двери именно красным.

Эта дверь, из верениц крошечных рун, нарисованных квадратом на влажном камне, была большой. В нее прошли бы двое или один гигант – держу пари, Рикку намеревался провести через нее Кальто. И куда бы она ни вела, там я найду Враки.

Сердце забилось так, что пришлось глубоко вздохнуть.

Мел еще не осыпался пеплом. Рикку еще не использовал портал – держал наготове для ухода. Значит, он все еще здесь, в Последнесвете. И значит, у меня все еще есть шанс его поймать.

Но как?

Ждать Рикку здесь нельзя. Если Алотен не доберется до него первым, он вернется с подкреплением, а я пока не в состоянии с ними справиться.

Мне было нужно сообразить, как выманить хмыря, способного шагнуть сквозь пространство и сбежать к своему магическому порталу, который ведет к полоумному магическому потрошителю, и схватить упомянутого хмыря прежде, чем он сумеет открыть упомянутый портал и либо удрать к упомянутому потрошителю, либо перетащить упомянутого потрошителя сюда.

Да, мой накачанный наркотой мозг считал это все предельно разумным.

– Эй ты.

У тебя бывают моменты, когда кишки завязываются узлом, сердце ускоряет бег, вдохи становятся короче, но голова пылает огнем, а мозг только что придумал крайне скверный план, который он сам считает вполне годным?

– Погоди-ка, бля.

Ага, именно.

Я инстинктивно прижалась к стенке, присела и добрых десять секунд не шевелилась, пока не поняла, что обращаются не ко мне.

Если бы я рискнула предположить, кому это было сказано, я поставила бы деньги на обнаженного здоровяка, стоящего посреди дороги.

Кальто Скала не выглядел уставшим. Он следовал за мной без сна, не иначе, однако у него под глазами даже темных кругов не наметилось. На неподвижном лице не было ни намека на изнурение. Да и ожоги на коже, и нагота, судя по всему, его не очень-то заботили. Как не заботили его трое примирителей в красно-белых одеждах, которые его недовольно окружили.

– На кой ляд ты заявился в Последнесвет без сраных штанов?! – Тот, что пониже, ткнул Кальто в лицо огромной ручницей, которой явно компенсировал недостаток роста. – Тебя что, у ворот не остановили?

Ну, они наверняка пытались.

На ручницу Кальто не обратил никакого внимания. На стражника тоже.

– Я ищу женщину, – пророкотал он.

– Ну да-а, – отозвался стражник, покосившись ему чуть ниже пояса. – Оно и видно. И если у тебя есть монета, ты уж точно найдешь ту, кто тебя обслужит в каком-нибудь другом сраном городе. Сюда без штанов нельзя.

Кальто уставился поверх головы стражника, высматривая что-то среди улиц.

– Ваши законы меня не касаются.

– Ну, так вышло, что здоровенный мудила, который тут хером болтает, определенно касается меня. – Стражник постучал дулом ручницы по внушительной груди Кальто. – А что касается меня, то касается Двух-Одиноких-Стариков, так что если не хочешь перейти дорогу самому могущественному Вольнотворцу в Шраме, ты…

Угроза, честно говоря, была неплохая. Даже скитальцам не удавалось бросить вызов Двум-Одиноким-Старикам и выжить. И если бы стражник успел договорить, Кальто, возможно, пересмотрел бы свое отношение.

Но закончить угрозу стражник, разумеется, не успел.

Было бы сложно это сделать.

Когда Кальто взял его за голову.

Тебе, наверное, знакомо это ощущение. Миг после того, как в переполненной таверне разбивается стакан. Миг, прежде чем два человека осмелятся сказать друг другу то, о чем пожалеют. Расстояние между тем, кто говорит «я тебя люблю», и тем, кто молчит в ответ. Миг напряженной тишины, когда единственная секунда растягивается, словно целый час, когда все вокруг готовы пролить кровь и всего лишь ждут, кто сделает первый шаг.

Вот что я почувствовала, когда Кальто поднял орущего, размахивающего руками стражника над землей.

Остальные тоже почувствовали. Стражники по бокам от Кальто вскинули автострелы. Стрелки на крышах взяли его на прицел. Отряд революционеров на другой стороне канала потянулся к штык-ружьям. Имперские офицеры на веранде кофейни подались ближе, уже слыша песнь Госпожи.

Ситуация вот-вот грозила основательно накрыться жопой.

И это, честно говоря, был отличный повод свалить. Вторым отличным поводом был Кальто – неуязвимая машина смерти, притворяющаяся человеком, – который меня искал. Да и, в целом, я могла бы придумать еще десяток отличных причин исчезнуть оттуда.

И всего одну, чтобы остаться.

Необходимость найти Рикку.

И, готова поспорить, ты уже знаешь, что я выбрала.

Какофония распалился в ладони, почуяв мою решительность и одобряя ее теплом рукояти. Я подняла его, нацелила Кальто в голову. Перед глазами по-прежнему стояла дымка, разум плавал в тумане.

Краем глаза, сквозь черные пляшущие в глазах круги, я видела их – смеющихся людей, счастливые дома, плещущее вино. Сквозь туман в голове я попыталась представить, что с ними случится, если я спущу курок. И сквозь долгий холодный выдох расслышала, как смех сменился криками, почуяла, как вино обрело металлический привкус.

Я слышала их. Откуда-то издалека, из темноты, заполненной пеплом и кровью. Я слышала мольбы опустить револьвер. Проклятия, которыми меня осыплют за этот выстрел. Слабые извинения и глупые оправдания, которые я буду расточать, когда все свершится. Я слышала крики. Рыдания. Судорожный шепот богам, которых нет.

Я закрыла глаза.

И прошептала свой ответ.

– Эрес ва атали.

Я подняла Какофонию. Уставилась в прицел. Прямиком Кальто меж глаз. И заорала:

– Эй, Скала!!!

Он поднял голову. Увидел сперва меня, затем револьвер. Выдохнул одно слово.

И я спустила курок.

Руина со свистом ударила Кальто в лицо. Волна звука взорвалась визжащей симфонией, вырвав стражника из огромной лапы, отшвырнув двоих других в воду и припечатав самого Кальто о широкий фасад. Скала проломил спиной стену и скрылся за брызнувшими во все стороны осколками черепицы и досок. Из дыры последним вздохом великого зверя вырвалось облако пыли.

Эта пыль повисла в воздухе саваном. И в тишине я расслышала шепотки.

– Она сказала «Скала»? Это что, он? Это что?..

– …у нее револьвер! Это… Ох, бля. Зовите стражу…

– …имперские уловки, не иначе. Да они сраные…

– …а я говорил, что если впустить Революцию, все закончится в…

А потом они исчезли. На миг повисла совершенная тишина. И сквозь нее донеслась песнь Госпожи.

Камень заскрежетал, застонал. Из дыры вырвался Кальто. Люди, заслышав его рев, с криками бросились врассыпную. Земля затряслась под его ногами; Скала увидел меня и ринулся в атаку.

И тут я поняла, что пора бежать.

Туман в голове рассеивался с каждым лихорадочным выдохом. Я рванула прочь с моста. И, жаль, уже не могла остановиться, чтобы оценить свое творение. Все вокруг содрогалось. Кальто стремительно догонял меня огромными шагами. А потом он прыгнул – вся улица в ужасе застыла, – и меня накрыла гигантская тень.

Я с криком бросилась вперед, перекатилась кувырком к другой стороне канала. Развернулась на заднице, вскинула револьвер в тот момент, когда Кальто с грохотом приземлился…

А потом мост исчез.

Вопли людей были пустым звуком по сравнению с великим ревом камня, что обрушился под Скалой и обломками рухнул в канал. Вода выплеснулась, обдала меня каплями белой пены. Я – и еще несколько дюжин затаивших дыхание потрясенных людей – уставилась на дыру, где только что был мост.

Можешь не верить, но провернуть этот план было проще, чем я думала.

Видишь ли, Рикку – трус. Он ни за что не поставит себя под удар – даже ради Враки. А что может быть опаснее неистовствующего осадника? Уловив напряжение в городе и общую атмосферу какого-хера-тут-вообще-происходит, Рикку бросится к своему порталу, где я его и поймаю. Да, я знала, что без потерь не обойдется, но если, избавившись от Кальто, я угробила только мост и стену… что ж, неплохая сделка, как по мне.

Я, честно говоря, даже не думала, что все выйдет так удачно.

– Стоять!

Ну коне-е-ечно.

Я уставилась на блестящие клинки дюжины направленных на меня штык-ружей. Командующий отрядом, мужчина с офицерским значком и ручницей, сощурился на мои откровенно имперские белые волосы.

– Что это за имперская интрига? – пробормотал он.

Я открыла было рот, чтобы… а, собственно, что? Предупредить? Малость поздновато. Да и малость бесполезно. Штык-ружья лязгнули, готовые стрелять.

– Стойте!!!

Уставший, в грязном мундире, он пошатывался, как пьяница, который уже три дня не выныривает из бутылки. Однако, когда Кэврик протиснулся сквозь строй революционеров, те действительно помедлили.

– Стойте! – прохрипел он и, тяжело дыша, указал на себя. – Кэврик Гордый. Младший сержант Пятьдесят Шестой Ставки. Из Нижеграда.

– Далековато от дома, – заметил офицер. – И у меня на пути. Так что позвольте, младший сержант, – подчеркнул он, – я должен очистить город от имперской швали.

– Она не имперка! – Кэврик вскинул руки, заслоняя меня спиной. – Пожалуйста, что бы вам ни говорили, в этом городе нет имперцев! Клянусь!

От его слов меня перекосило. Стало, впрочем, интересно, как же им объяснили присутствие тут всей этой огневой мощи. Офицер переглянулся с солдатами.

– Держать их на прицеле. Оставаться настороже.

Он осторожно подкрался к рухнувшему мосту. Кэврик наклонился, помогая мне встать.

– Сэл, – шепнул он мне на ухо, – дело плохо. Я поспрашивал. Здешней Ставке передали сведения, что город кишит имперскими шпионами.

Сердце пропустило удар. Неужто они об Алотене? Или он и тут мне солгал? Их больше?

– Люди в опасности, Сэл, – продолжил Кэврик, кивая на столпившихся горожан. – Надо вывести их отсюда, прежде чем…

– Никаких следов дикаря, – революционный офицер перегнулся через парапет. – Но как столь огромное существо могло так исч…

Взметнулось что-то серое. Офицер покачнулся, словно ему вдруг отвесили пинок. Я еле успела увидеть засевший у него в лице камень размером с кулак – а потом офицер свалился в канал.

И на берег выпрыгнул Кальто.

– Скиталец!!! – завопил один из революционеров. – Сраные имперцы пустили в ход скитальцев!!! Открыть огонь!!! – Он повернулся к товарищу. – Несите вспышку!!!

– Стойте! – попытался Кэврик крикнуть, подбежать к ним.

Слишком, блядь, поздно. Слишком, сука, тихо.

Голос Кэврика утонул в грохоте выстрелов; революционеры обратили ружья против Кальто. Их пули выводили злобную песнь, впиваясь в кожу Скалы бескровными, дымящимися дырами. Однако бóльшая часть пролетала мимо. Они свистели над останками моста в горожан, и те, с криками падая, больше не поднимались.

Кто-то из революционеров возился с толстостволой ручницей. Кэврик метнулся к нему, но не успел. Солдат вскинул ее вверх и спустил курок. Пылающая вспышка унеслась в небо и взорвалась крошечным алым солнцем.

Из-за стен ей отозвались революционные сирены.

Бля-а-адь.

Я схватила Кэврика за плечо, притянула к себе.

– Выведи отсюда всех, кого сможешь, – прорычала я, спешно заряжая Какофонию. – И держись от меня подальше, так чтобы наверняка.

– Зачем? Что ты задумала де…

– Скала!!!

Я заорала. Исполинский мастер осады повернул ко мне голову. И в его безучастном взгляде вспыхнул крошечный, едва заметный огонек ненависти.

И я бросилась бежать.

Крики революционеров слились в паническое многоголосие… и оборвались хрустом костей под ногами Кальто.

Я не осмелилась оглянуться.

Я не могла. Я не могла увидеть кровь и размозженные черепа. Я должна была бежать. Найти Рикку.

Или это – и все остальное – было зря.

– А ну, блядь, с дороги!!! – заорала я, принимаясь палить из Какофонии в воздух. Взвизгнула Руина. Вспыхнула Геенна. – Сэл, чтоб меня, Какофония в городе, мудилы! Сдохнуть, что ли, захотели?!

Кто-то слышал имя и бросался наутек. Кто-то видел побоище и удирал еще быстрее. Большинство, думаю, просто драпали от полоумной бабы, несущейся по улице и стреляющей в небо взрывами.

Но, пока они бежали, мне было абсолютно похер.

Мне нужно было пространство, как можно больше шума и как можно меньше трупов. С двумя пунктами я справилась. Горожане с воплями ныряли в переулки, лавки, каналы, с восторгом уступая мне дорогу.

К несчастью, эту дорогу они уступали еще и одержимому злобному гиганту, который за мной гнался. От его поступи у меня едва ли не вышибало дух, и уже совсем скоро он грозил меня настигнуть. Но ничего страшного. Он крупнее, быстрее, но неповоротливее. На моей стороне были маневры, мосты, узкие аллеи, в которые ему не протиснуться. Пока путь оставался свободным и…

Над головой раздался крик.

И треск электричества.

И Госпожа расхохоталась долгой и веселой песнью под названием ты-же-не-думала-что-это-все-действительно-сработает-правда-тупая-ты-мудила.

Мелькнуло аметистовое крыло крикайской птицы, и следом вспыхнул небесно-голубой разряд. Болт грозострела с визгом сорвался с небес зазубренной молнией и ударил о камни. Я отскочила назад, прикрывая глаза руками, под треск и вспышки новых болтов.

Бля. Бля-а-а-адь.

Я, идиотка, видно, думала, что Империум не заметит схватку скитальцев – да у них же исполинские птицы, еб меня через колено. Однако время для сожалений и более витиеватой ругани наступит позже. Как только грозострел затрещал вновь, я поняла, куда надо бежать.

Я круто развернулась, увидела несущегося на меня Кальто с безразличным, забрызганным кровью лицом. С трудом сглотнула, услышала клич крикая уже громче, у себя за спиной – всадник выслал птицу на меня. Было некогда просчитывать, планировать и осознавать, насколько это дурацкая затея.

Я сорвалась с места.

Когда я вдруг взяла и помчалась в лоб на неистового мастера осады, который жаждал моей смерти, Кальто распахнул глаза шире в удивлении, однако оно быстро испарилось. Я низко наклонилась, резко вдохнула. Кальто, догадавшись, замахнулся обоими кулаками. Я прыгнула и заскользила по земле, прицеливаясь. Кулаки ухнули вниз и размозжили камень позади меня, а я пролетела между его ног, вскочила на четвереньки и поспешила отползти.

Кальто развернулся, нахмурившись.

– Невероятно недостойно с твоей стороны, Сэл.

– Ты пытаешься меня убить, – охнула я. – Как мне прикажешь себя вести?!

– Не переводи стрелки, – Кальто стряхнул с руки осколки камней.

– Но ты подумай. – Я подняла Какофонию.

Скала, вздохнув, занес кулак… и вдруг его лицо исказилось недоумением и болью. Затем под грохот грозы содрогнулось все его тело, окутанное пляшущими разрядами. Кальто обескураженно взвыл – он не понимал, что такое боль, не представлял, что с ней делать, – и рухнул на колени.

Поистине впечатляющее зрелище.

Крикай забрал вверх, пошел на разворот. Всадник заряжал новый болт. Минус один скиталец, что само по себе неплохо. Да и Кальто – мишень гораздо крупнее меня. Думаю, за такое везение стоило быть благодарной.

Если бы, конечно, вокруг меня не пылал мир.

– Десять тысяч лет!!!

Из переулков волной синих мундиров и бряцающей стали хлынули батальоны революционеров. Они заняли позиции строем каре с отрепетированной легкостью оперных актеров – те, что впереди, упали на одно колено и вскинули оружие, те, что позади, уложили ружья на плечи товарищей.

Щелкнули курки. Содрогнулась сталь. Загрохотали выстрелы. В воздухе распустился сад сотканных из дыма цветов.

Я бросилась на землю. Над головой засвистели заряженные севериумом пули. Они пронзали плоть, и люди кричали, брызгала кровь, падали тела. Все случилось так стремительно, что я не сразу сообразила, что началась война.

Пока в дело не вступила другая сторона.

Они вышли из кофеен, из таверн. В строгих, мерцающих в ночи одеяниях и масках, лишенных эмоций, Империум нанес ответный удар. В уши хлынула песнь Госпожи. Мастер жара вскинула руки, и над каналом, сметая кричащих революционеров, пронеслась волна огня. Мастер стужи протянул к небу ладони, извлекая из ниоткуда ледяные валуны, чтобы размозжить противника. Мастер хвата сплел пальцы, и оружие само собой взвилось в воздух, пронзило бывших хозяев. А люди…

Люди умирали.

Убитые пулями. Сгоревшие в пламени. Смытые под толщу вод канала. Они падали. Кричали. Умирали.

Из-за меня.

Они путались в своих роскошных юбках, спотыкались об изысканные туфли. Увлекали друг друга в переулки, прятались за столы и стулья или же просто падали на колени, прикрывали голову и молили о спасении.

И голос Кэврика – хриплый, беспомощный.

– Стойте!!! Прошу, остановитесь!!! Это же жители!!!

Жители. Мертвые. Погибающие. Кричащие. Я перестала понимать.

Но все это было из-за меня.

– Вон она!

Я развернулась. Ко мне ринулся революционный отряд; их капитан в повязке с символом Революции воинственно взмахивал саблей.

– Имперская мразь! Отвечай за свои преступления! – Он затормозил, ткнул в мою сторону оружием. – Огонь!

Звуки бойни прорезала единственная нота песни Госпожи. Прежде чем солдаты успели занять позиции, землю под ними затянуло дыханием инея. Грохот штык-ружей заглушил стон льда, вставшего стеной между отрядом и капитаном.

Тот моргнул, посмотрел в сторону ближайшего переулка. Мелькнул ледяной клинок, взрезав ему глотку, и голова революционера покатилась с плеч.

– Варвары.

Сначала я узнала этот клинок и лишь затем голос. И когда вперед спокойной, уверенной походкой шагнул высокий мужчина, чье лицо было скрыто металлической маской Имперского Судьи, я наконец поняла, в какой дрянной переплет мы попали.

Судья Картрин йан-Акальпос одарил безголовый труп, истекающий кровью у его ног, презрительной усмешкой. В его руке потрескивал стужемеч, клинок из студеных слез.

Я думала, что прикончила его. Как он выжил? Ненавижу, блядь, ненавижу, ненавижу магов.

– Чего же еще ждать от нолей, как не подобного безобразия?

Бля, бля, бля.

Вероятно, я бы его одолела. Вероятно, я одолела бы и его, и подкрепление, которое, несомненно, дожидалось поблизости. Но у меня не было времени. И он меня не заметил. Я все еще могла уйти.

Я развернулась, намереваясь улизнуть по другому мосту, и успела сделать ровно десять шагов. И вспомнила, что мне ничего не дается легко.

Я споткнулась. И когда, опустив взгляд, увидела расцветающее под пяткой пятно тени, было уже поздно. Черные щупальца, вылетев, зазмеились по ногам, талии, обвили меня, прижали мне руки к телу. Я зарычала, пытаясь высвободиться, Какофония вторил жаром в ладони.

– Надо же. – Картрин приблизился и хмыкнул – оскорбительно равнодушно. – Сэл Какофония в одном городе со мной? – Я знала, что за маской он ухмыльнулся. – Лирика, достойная оперы.

– Да опере не бывать такой гнусной. – Я снова с рычанием дернула путы. – Ты же понимаешь, что это охереть как странно? Щупальца эти твои?

– Тенехваты, а не щупальца.

– А, ну да, тогда ни капли не странно. – Я фыркнула. – Тупой ты кусок…

– Молчать. – Картрин поднял клинок. – Судя по кровавой бойне вокруг, я ожидал увидеть более серьезного противника. Инферно, быть может. Или Бурю.

– Буря мертв, мудила, – ощерилась я. – Если хочешь узнать, как это вышло, убери свои сраные чары и давай сразимся.

– М-м-м. Типично. Оголодавшие псы поглощают друг друга. Вы, предатели, удручающе однообразны. – Картрин осторожно взял меня за подбородок одной рукой, а второй приставил клинок к моему животу. – В высшей степени предсказуемы, сколько бы крови ни пролили.

Если у меня не было времени с ним драться, то ясен хер его не было на выслушивание его выпендрежа. Кожу закололо холодом, клинок стал еще ближе. Я затаила дыхание, стиснула зубы, слегка наклонила Какофонию.

«Ну же, мудила, давай, – рычала я про себя. – Давай, еще совсем чуток».

Но увы.

Картрин отодвинулся.

Его глаза вылезли из орбит; на шее сомкнулась огромная рука и вздернула его в воздух, заставляя дергаться и задыхаться. Это несколько мешало ему сосредоточиться, и чары рассеялись, щупальца разжали хватку. Я отступила, потрясенно глядя на происходящее. Кальто, однако, оставаясь убийственно спокоен, сжал пальцы на горле судьи чуть крепче.

И оно хрустнуло.

Кальто уронил обмякшее тело на землю, переступил через него.

– Все это начинает утомлять, Какофония.

– Я тут ни при чем, – заметила я, направляя на него револьвер. – Мог бы и дальше в сраной воде сидеть.

Ухмылка Какофонии не заставила его даже вздрогнуть. Он шагнул ко мне, а я отступила, взводя курок. Кальто раскинул руки в стороны, обнимая бушующую вокруг нас кровавую бойню.

– Узри разруху, что ты учинила, – проговорил он. – Само твое присутствие сеет гибель и хаос.

Может, это было обвинение. Может, это было восхищение. Мне хотелось сказать, что не ему меня поучать – человеку, который ломает все вокруг своими шагами. Но краем глаза я все время видела вспышки выстрелов, распростертые на улицах тела, груды дымящегося щебня.

И в моменты тишины между вдохами я слышала тонкий голосок, который твердил, что Кальто прав.

Я пыталась его заткнуть. Заглушить колотящимся сердцем, шумящей в ушах кровью. Кальто не прав. Люди ушли – я об этом позаботилась. И я спасу город. Я все исправлю.

– Враги Революции!

Но вскоре я перестала слышать не только тот голосок, но и все остальное.

– Настал ваш судный час!

Все заглушил зычный рев. Скрежет шестерней. Грохот железных ног, крошащих камень.

– Узрите ответ на ваше безумие.

Кальто широко раскрыл глаза, глядя на что-то над моей головой. Я рискнула развернуться. И, когда увидела свой ужас, отраженный в гладком панцире Паладина, я поняла.

Я не просто в переплете.

Я в полной, глубокой заднице.

46

Последнесвет

Несмотря на то, что обычно машины Революции стремятся меня прикончить, признаюсь, я ими даже восхищена.

Ноли, разумеется, ничего не смыслят в истинном искусстве, однако в гладких стволах штык-ружей и изрыгающем пламя рокоте двигателей есть своя красота. Нет, ну в самом деле, исключительный талант, способный заставить броню размером в два раза больше человека двигаться самостоятельно, заслуживает права считаться искусством, верно?

Честно, чтобы не восхищаться Паладином, надо быть полным невеждой.

– Десять тысяч лет!

Но, само собой, если он уже тарахтит своими орудиями, а ты все продолжаешь восхищаться, то ты не столько невежда, сколько кусок идиота.

И мертвеца.

Я же считаю себя личностью разумной.

И как только я увидела, что он поднял руку с вращающимися стволами самозарядной пушки, я поступила как положено всякому разумному человеку.

Развернулась и нырнула за самое большое укрытие, какое смогла найти, – гигантского мужика, который только что пытался меня убить.

Кальто как будто меня не заметил. Он хмуро свел брови, взирая на Паладина.

– Очередная игрушка Революции, – пробормотал он. – Но я по-прежнему не впечатлен их…

А потом пушка открыла огонь.

Она палила непрерывной пылающей строфой. Пули, взвизгивая, отскакивали от камней, задевали постройки, хаотично, повсюду, как хлебные крошки, которые пожилая дама бросает птицам. Я распростерлась за спиной Кальто, прижав голову к земле, и отчаянно надеялась, что меня не заденет шальной пулей. Или что Кальто не решит присесть на дорожку.

Когда крутящиеся стволы прекратили стрелять и замедлились, я рискнула приподнять голову. Кальто стоял все там же, не шелохнувшись. Я осторожно поднялась на ноги. Его глаза были широко распахнуты, рот разинут, грудь усыпана дырами от пуль и брызгами алого. Он оставался жив и глубоко дышал, однако на его лице застыло потрясение, которое он вообще-то давным-давно должен был отдать Госпоже.

Впервые за двадцать лет Кальто Скале пустили кровь.

Паладин на другом конце моста поднял массивную руку. Из клапанов на спине валил дым. Из-под забрала донесся звучный голос.

– Сдавайтесь или же столкнетесь с последствиями, – прогремел он.

– Последствиями? – крикнула я. – А все эти пули тогда что за херь?!

– Даю последний шанс.

Кто бы ни управлял этой уродиной, я знала о нем две вещи: он абсолютно не представляет, как убеждать людей сдаться в плен, и пуль у него херова туча. Кальто – исполинского, могучего, неукротимого – сковал шок. Меня Паладин прикончит, видимо, если просто чихнет. Последнесвет лежал в руинах, и к небу, сражаясь за его просторы, взлетали звуки войны и ужаса.

Сдаться – разумный выбор.

А я – разумный человек.

Именно так.

И если мое бегство привело Паладина в замешательство, продлилось оно недолго. Я рванула вдоль канала, но не успела преодолеть и десяти футов, как двигатели вновь взревели. Краем глаза я увидела блеск металла и пламя.

Я глянула вправо и рассмотрела его получше – все две тонны брони, летающие по улице на двух вихрях севериумного дыма, вырывающихся из двигателей на спине.

– Они и это могут?! – завопила я. – Никому такого не надо мочь! Ты вообще зачем это делаешь?!

Паладин ответил поднятием пушки. И стволы вновь завели визгливую песнь, расшвыривая пули куда попало. Впрочем, тут были и плюсы. Таким огромным оружием сложно прицелиться, даже стоя неподвижно. Что уж говорить про полеты на совершенно ненужных двигателях.

Из минусов – это была дохера огромная пушка.

Пули рикошетили, высекая искры, попадали по трупам, заставляя их содрогаться. Однако глубокая задница снова умудрилась стать еще глубже.

Передо мной предстала ледяная стена. Ей явно не хватило такта умереть вместе со своим создателем-судьей. Ни тебе нырнуть в переулок, ни тебе укрыться. Как только я в нее упрусь, Паладин сможет выстрелить так, что даже его пушка – напоминаю, дохера огромная – не промахнется.

Ты, должно быть, уже обратила внимание, что я решаю проблемы всего тремя способами. Убежать еще дальше я не могла. Виски у меня не было. Так что я подхватила Какофонию, прицелилась в стену и выстрелила.

Руина, пронзительно свистнув, ударила ее волной звука. Лед разлетелся на куски. Зазубренные осколки застряли в стенах, похожие на кинжалы сосульки засели в трупах, еще одну глыбу унесло в канал.

Паладин увидел мою уловку и прекратил стрельбу. Двигатели взревели, неся его мне наперерез, преграждая путь. Мои голова и тело в панике заорали друг на друга, лихорадочно пытаясь найти выход, но дельных предложений не выдвинули.

Не могу сказать, кто в итоге додумался прыгнуть в канал. Но совету я последовала.

Ударилась о воду, пробирающую до костей. Бешено забила руками-ногами, подплыла к ледяной глыбе, вскарабкалась, прижалась к качнувшемуся боку. Увидела на мосту Паладина, который приглушил двигатели до низкого гула и водил забралом, пытаясь получше прицелиться. Глыба льда между нами медленно таяла.

– Не пытайся противиться судьбе, – предупредил гулкий голос. – Мощью Революции да будет очищена хворь агрессии Империума.

Слишком много слов для простой фразы «ничего не придумаешь – сдохнешь на хер». И тем не менее слов достаточно правдивых, ведь пока я держала под мышкой одной руки Какофонию, а другой рылась в сумке, выяснилось, что под давлением я плохо соображаю. По крайней мере, под таким давлением, когда ты прячешься за плавучей льдиной, которая медленно, но верно разворачивается к огромному доспеху-убийце.

Я ощупывала каждый патрон.

Изморозь? Нет, двигатели мигом ее расплавят. Геенна? Нет, нет, ну же, придумай что получше.

Пальцы скользнули по гравировке. Я с трудом ее вспомнила, ведь использовала так редко. Рискованно.

– С последним вздохом прими кончину достойно, вспоминая всех тех, кого погубила.

Ну, у меня и была как раз рискованная ситуация.

Льдина медленно разворачивалась. Паладин медленно появлялся в поле зрения. Его пушка медленно пробуждалась вновь.

Там внутри сидит человек, я знала. Но за гигантским забралом никого не видно.

Жаль.

С удовольствием бы посмотрела на его или ее лицо после того, как спущу курок.

Наконец льдина дала мне нужный обзор моста. И я выстрелила. Какофония спел свою дребезжащую, трескучую песню. Пуля ударила в край моста и взорвалась дождем электрических искр. Воздух вокруг задрожал, пошел рябью, словно вода. Паладин было приготовился к смертельной жути, а потом недоуменно огляделся, не понимая, чего я этим хотела добиться.

Но как только броня застонала, полагаю, все стало ясно.

Металл взвыл и с грохотом рухнул, на его поверхности заплясали электрические дуги. И Паладин остался прикован к камням моста невидимой силой. Он бился, неловко пытаясь подняться, лязгал, его двигатели ревели, пушки скрежетали.

Ну, удачи ему в этом, и побольше.

Я спрыгнула со льдины и поплыла к ступенькам. Я не ожидала, что все так выйдет. Шокохват – да, знаю, но в свое время звучало внушительно – штука в лучшем случае ненадежная. Эти чары притягивали к себе все металлическое, а заодно и твое собственное оружие, если вдруг зазеваешься. Этих патронов у меня обычно при себе около трех штук, я редко на них рассчитываю.

Ведь нечасто выдается сражаться с огромным доспехом, который двигается сам по себе.

Я выбралась из канала, вылила из обуви воду. К потугам Паладина добавилась ругань с металлическими отзвуками, однако чары скоро рассеются. Нужно было убраться раньше, чем это случится.

И я убралась бы… если бы не услышала песнь Госпожи.

Тихую, едва различимую за неутихающим гвалтом битвы. Однако я ее уловила. И, когда на противоположном конце улицы зарябил воздух, еще и увидела.

Увидела его.

Низкорослого, ссутулившегося так, чтобы привлекать поменьше внимания. Завернутого в потрепанный бурый плащ – такой, что сливался с землей на поле битвы. Думаю, тебе было бы сложно его заметить.

Он все-таки умеет телепортироваться.

Он стоял у начала переулка. Из-под грязного капюшона едва виднелась крысиная физиономия с татуировкой арочных врат над правым глазом. Я моргнула, и он оказался в другом месте. Ага, вон, спешит по мосту, не замеченный отрядом революционеров, которые неслись в сторону кипящих сражений. Моргнула. Теперь на другой стороне канала. Моргнула. На каменных ступенях. Моргнула. Он замер у туннеля, из которого я недавно вышла, и осмотрелся. И на долю секунды я разглядела его изворотливую, нервную рожицу.

Рикку Стук.

План сработал.

Ну, или по крайней мере та часть плана, в которой я выкуривала Рикку из норы. К части с его поимкой я как раз переходила. Я рванула за ним и только миновала мост, как двигатели вновь взревели, оживая.

Затормозила я вовремя – иначе меня снесли бы две тонны изрыгающего пламя металла. Паладин, пролетев мимо, врезался в стену. Как ни в чем не бывало стряхнул осколки камней и крошку с брони, повернулся ко мне пустым забралом.

– Имперская мразь, – прорычал изнутри человек. – Всегда прибегаешь к коварству.

Нечестное обвинение от того, кто сидит в гигантском доспехе. Впрочем, загудевшая пушка все равно волновала меня куда сильнее. Бежать некуда, прятаться негде, да и замедлить эту мудилу больше нечем.

«Только не сейчас», – пришла на отчаянном вздохе мысль. Я так близка! ТАК БЛИЗКА!!!

Я зажмурилась, взяла себя в руки.

Пожалуйста.

Как я и говорила, в богов я не верю. А вот в то, что вселенная всегда готова тебя поиметь, – разумеется. И иногда, если вселенная, пожадничав, пытается поиметь тебя сразу с двух сторон, это можно обратить на благо.

Я почувствовала, как земля подо мной содрогнулась, услышала рев за спиной, увидела нависшую надо мной тень.

Я метнулась в сторону.

Мимо грохочущей поступью пронесся Кальто.

Он вновь взревел и ринулся на Паладина. Пушка завращалась, вспыхивая, прорывая на коже алые лепестки крови. Однако Скалу это не заботило. Он врезался в доспех, словно валун, и песнь Госпожи зазвучала громче, давая ему силу противостоять грохочущим двигателям. И когда Кальто повалил Паладина на землю, глаза его сияли фиолетовым.

– Прекрасно, – прорычал он. – Прекрасно сработано. Я зол. Не думал, что еще на это способен. И все же ты разжег во мне пламя.

Его пальцы утонули в металле, словно в теплом пироге. Железо отчаянно заскрежетало, когда Кальто сорвал с Паладина шлем. Следующим стал юный революционер, который хватал воздух и обливался потом, отчаянно пытаясь нащупать крошечный револьвер. Кальто поднял парнишку над головой, держа в одной руке его шею, в другой – лодыжку.

– Я посвящаю это, – прорычал Кальто, – тебе.

И потянул. Брызнула алая жизнь. На землю рухнули два куска плоти с костями.

Я рассказала бы еще, но к тому времени уже удрала. Ни за что на свете не стала бы там задерживаться.

Особенно когда услышала залпы революционных пушек.

Далекие, они напоминали простые хлопки. Поднялся ветер. И высоко в небе родилась дюжина алых звезд.

Пушечный огонь пронесся над стенами огромными алыми снарядами, что рухнули на город, словно метеориты. Языками пламени, грудами обломков, разрушительными ветрами, скрадывающими крики людей. Один за другим они падали и разрывали город на части.

А я все бежала.

К краю моста, вниз по ступенькам к тоннелю. На звук хриплого дыхания, на шаркающие шаги в темноте. Рикку потратил слишком много сил, и это его замедлило.

Он мой.

Какофония, тоже это понимая, распалялся в моей ладони. После всего этого я уж точно не собиралась отказывать ему в удовольствии.

– Сэл!!!

Голос во мраке. Взгляд в спину. Я развернулась. Бушующая позади него бойня казалась декорациями жуткой оперы. Кэврик замер, умоляюще на меня глядя, беспомощно протягивая руки. И с его губ сорвалось единственное слово, которого я не расслышала из-за кровопролития вокруг.

Но все равно поняла.

– Пожалуйста.

И я молча посмотрела на него в ответ.

Отвернулась.

Исчезла.

47

Канализация Последнесвета

Плеск шагов. Эхо дыхания. Лязг револьвера в кобуре.

Если закрыть глаза, я могла притвориться, что больше звуков нет. Если очень постараться, я могла притвориться, что не слышу ожесточенной битвы на улицах наверху, не слышу падающих пушечных снарядов. Если бы я умела лгать чуточку лучше, притворилась бы, что не слышу, как рушатся дома, как кричат люди.

Я хорошо лгу.

Но не настолько.

Я шагала дальше. Темнота сгущалась, но я упрямо двигалась вперед. Пока не увидела, как впереди забрезжил яркий фиолетовый свет. И бледную фигурку на его фоне.

С нашей последней встречи Рикку как будто стал тоньше. Здоровяком он, конечно, никогда не был, но теперь кожа и вовсе обтянула череп, и Рикку сутулился, обхватывая себя усохшими конечностями, словно мертвое деревце. Портал – яркий проход из пурпурного света – озарял страх в глазах, обрамленных темными кругами. Рикку озирался.

Я прижалась к стене туннеля. Даже если бы меня не окутывал мрак, он никогда бы меня не увидел. Рикку – человек испуганный. И как все испуганные люди, он видел врагов лишь у себя в голове. И никогда – у себя перед носом.

Рикку натянул капюшон пониже, скользнул в портал и скрылся из виду.

Я шагнула ближе, доставая Какофонию. Портал зиял кружащимся переплетением света и тихой музыки. Я ненавидела эти штуки – всегда ненавидела, даже когда их создавали люди, которых я не хотела убить. Единственной гарантией, что тебя не скинут со скалы в реку, это слова мастера дверей.

А Рикку – не из тех, кому я доверяла.

Раздалось тихое шуршание. Я посмотрела вниз и увидела у ноги жирную черную крысу. Та уставилась на портал, подергивая усами. Любопытная, придвинулась ближе… и исчезла во вспышке света.

«Ну чо, твоя очередь», – сказала я себе. Нельзя пустить молву, что крысы ступают туда, куда не может Сэл Какофония. Да и кроме того…

Издали, сквозь толщу стен, донесся взрыв.

«Разве здесь ты еще не все похерила?»

Я выбросила эту мысль из головы. Выбросила все, кроме правды. Разумно ли это было, умру ли я в сожалениях, но я сделала то, что сделала. И мои решения привели меня сюда. И теперь Рикку за это умрет.

Я глубоко вдохнула. Закрыла глаза. Шагнула.

Ходить через порталы – ощущение странное. Неважно, как часто ты их используешь, оно неизменно. Ступив на порог, ты перестаешь быть человеком и превращаешься в жидкость. Словно твоя кожа, волосы, все, что тебя составляет, становится густой пастой, утекающей в сток вместе со светом и звуком. Хочется кричать, но нет голоса. Хочется удержаться, но нет тела. И падение бесконечно.

Пока вдруг не обрывается.

Я вышла с другой стороны, хватая воздух ртом и чувствуя, будто вся кожа горит огнем. А еще – неприятно остро ощущая, как органы постепенно возвращаются на места и кровь заново учится бежать по венам.

Я подняла Какофонию, выискивая любого, кому не хватает пули в лоб. Но меня встретили только тишина и крыса, которая пискнула и, удрав в темноту, с плеском скрылась из виду.

Ага. Все еще канализация.

Рикку – не идиот. Он ни за что бы не сделал портал напрямую к Враки. На случай преследования он бы выстроил множество дверей, чтобы сбить погоню с толку и только потом вернуться к тому ботинку, который он лижет.

Рикку – человек умный. И напуганный. А ум у людей, как известно, напрямую зависит от храбрости. Дай умному человеку повод сомневаться, и он сломается.

Или, в случае Рикку, он перестанет заметать следы.

Воздух здесь, внизу, был затхлым, неподвижным. Я слышала, как Рикку сопит и хлюпает водой, пробираясь по туннелям где-то впереди. Я осторожно подкралась к повороту и выглянула.

Отчаянный побег превратил Рикку в изнуренную немощь. Он тяжело дышал и прыгал на правой ноге, волоча левую за собой.

Честно говоря, я считаю, что мастерам дверей не позавидуешь. Их магией не покрасуешься; Империум, которому они служат, видит в них лишь инструмент. И что же они отдают в обмен за свою полезную, но не впечатляющую силу?

Госпожа Негоциант забирает их тела.

Сперва не все так плохо: после создания дверей приходит легкое онемение. Но в конце концов у дверника после каждого перемещения отнимаются конечности. И вскоре, если не проявить осторожность, паралич охватит все тело. Самые преданные мастера дверей Империума, прикованные к постели, абсолютно беспомощные, пытались призывать чары морганием. Пока Госпожа не забрала у них и это, оставив лишь уже не нужные Императору оболочки.

Понять, почему Рикку мог встать на сторону Враки и его Заговора, не так уж сложно. И я совершенно не стала бы его в этом винить, если бы не одно но.

Он числился в моем списке.

Я следовала за ним сквозь мрак, слушая, как он волочит ногу, плещет водой, бормочет под нос проклятия и всхлипывает. Все тщательно выверенные планы позабылись из-за ужасов битвы. Теперь Рикку всего лишь пытался удрать. К Враки, куда последую за ним и я. Рикку был медлителен, охвачен отчаянием и насмерть перепуган.

Так что, думаю, тебе очень интересно, какого рожна я умудрилась его потерять.

Все случилось быстро. В одно мгновение он сворачивал за угол. А в следующее исчез с концами.

Я шепотом выругалась. Телепортировался, мудила. Глупый ход – все равно что пригласить паралич поживиться еще чем-нибудь. Однако теперь он пропал, и я осталась наедине с тишиной и темнотой.

Ну, и сраной жирной крысой.

Она сидела на торчащей из стены трубе и дергала усиками, странно склонив голову. Я злобно на него зыркнула.

– И чо, сука, вылупился? – буркнула я, ткнув в его сторону Какофонией. – Если узнаю, что ты тут как-то замешан, я…

От позорной растраты на грызуна моих самых красочных ругательств меня спас плеск воды. Слабый, но я его все-таки уловила. Вперед, направо, за следующим поворотом. Он двигался еще медленнее.

Я поспешила его догнать, и плеск сменился стуком ботинок о камень – из притопленного канализационного туннеля я вышла на сухой пол, под стоны перегоняющих воду труб ступила в просторную цистерну. Сквозь решетку высоко над головой внутрь любопытно заглядывал слабенький свет звезд. А под ней стоял он.

Он казался лишь тенью во мраке, но я все равно его различала. Прямую спину. Расслабленную позу. И он смотрел прямо на меня.

– Что, с беготней все? – подначила я. – Как всегда благоразумен. Это мне в тебе и нравилось.

Он молчал. Трус репетировал, как будет молить о пощаде. Я, небрежно приложив Какофонию к плечу, приблизилась.

– Не стану обещать, что в итоге отпущу тебя с миром, – продолжила я. – Если хочешь, справимся быстро. Поступишь правильно, отдашь мне то, что причитается? Или ввяжешься в бой, который проиграешь, и сдохнешь здесь очередным куском дерьма, плывущим по реке?

Я умолкла. Он не произнес ни слова. Даже не шелохнулся.

– Если понадобится, – тихо добавила я, – станет очень, очень больно.

– Я знаю.

Это был не его голос.

– Ты не лжешь.

И не его поступь, когда он шагнул вперед. Не его тело, не его длинные пальцы на эфесе меча, не его глаза, изучающие меня.

Не его идеальная улыбка, мягкая, печальная, нежная, словно нож в моей спине.

– Никто никогда не говорил, – прошептал Джинду, – что Сэл Какофония – лгунья.

48

Канализация Последнесвета

Я смотрела на тварей, на клыках которых блестела кровь моих друзей. Я ходила по полям сражений, где солдаты, стоящие одной ногой в могиле, все еще дышали, пока птицы рвали их внутренности. Я сидела за столами мужчин и женщин, которые бродили от одного края Шрама к другому, и на всякий их шаг приходилось по трупу.

Но никогда еще моя кровь так не стыла, как в тот момент, когда я посмотрела ему в глаза.

Никакой злобы. Никакой неприязни. Спустя столько времени, трупов, шрамов он смотрел на меня без капли ненависти. И на мгновение я забыла, что было между нами. На мгновение я захотела забыть.

– Рад тебя видеть, Салазанка. – Он шагнул вперед.

Я думала об этом моменте. Мечтала. В голове была тысяча ответов, и каждый заточен в острую иглу, чтобы однажды пронзить его сердце и убить на месте.

Но когда он шагнул навстречу, когда не отвел глаз, когда улыбнулся так, словно между нами ничего не произошло… я их все забыла. Каждая фраза, каждое проклятие, каждое слово, что я могла сказать, просто вытекли из меня. И я смогла только отступить и поднять револьвер.

Моя рука дрожала.

– А, – он остановился и поднял руку, словно это могло меня успокоить. – Верно. – Он медленно кивнул. – Полагаю, что не могу тебя винить.

Долгое время мы просто стояли. Моя дрожащая рука направляла ему в лицо револьвер. Его губы подрагивали, подыскивая нужные слова. Шумела льющаяся вода, гудели трубы, доносились далекие стоны умирающих людей.

«А он всегда был таким высоким?..» – задумалась я.

В безмолвной тишине, без слов, что меня отвлекали, я его рассматривала. Он походил на тонкий холодный нож. Стройный торс сужался к тонкой талии, а ноги стояли так, словно он готов был на меня двинуться. Его лицо состояло сплошь из острых углов и резких граней, в точности как черный меч у него на поясе.

Его тезка.

Джинду Клинок.

– Знаешь, я много думал о случившемся.

Я не знала, каких слов ждала от него при встрече. Может быть, этих. И может, в ответ среди всех тех слов, которые я забыла, у меня была приготовлена идеальная шпилька. Как бы там ни было, я стояла, глядя на него поверх дрожащей руки.

– Та ночь. – Джинду отвел глаза. – Во снах, и когда я просыпаюсь по утрам, и всякий раз, как закрываю глаза, я продолжаю о ней думать.

Он смотрел на мокрые камни под ногами.

– И в моей голове все всегда выглядит так, будто там был кто-то другой. Другой все это сделал, шел рядом с тобой, другой, кто…

Он протянул руки. Пустые. Словно ответ должен быть в них. Должен просто упасть ему в ладони.

– Но там был я. Знаю. – Он вздохнул и закрыл идеальные глаза. – И не важно, как сильно я хотел бы все изменить. Я знаю, что я… – Он покачал головой. – Я пытаюсь сказать «прости». Прости меня, и я всего лишь…

– Джинду.

Голос едва походил на мой. Он сорвался с губ без моего ведома. И палец, как будто чужой, взвел курок Какофонии. Но звук щелчка заполнил все помещение.

– Ты и правда думал, что найдешь такие слова, что я передумаю тебя убивать?

Он резко выдохнул. Выпрямился, как клинок, трепещущий в плоти. Его глаза остались такими же мягкими, как в нашу первую встречу. Но теперь в них таилась и жестокость, словно кто-то снял мягкий слой, показав за ним неровность.

– Салазанка.

Он сделал шаг.

– Не смей.

Голос задрожал. Сэл Какофония не должна дрожать. Рука тряслась. Рука Сэл Какофонии должна быть твердой.

– Не подходи, – сказала я. – Никогда произноси мое имя. – Я ткнула в него револьвером. – Отвечай.

Он остановился. А мне хотелось, чтобы он сделал еще шаг. Он нахмурился. А я хотела, чтобы он усмехнулся. Чтобы дал мне повод. Повод спустить курок. Я не хотела чувствовать свою беспомощность. Я не знала, откуда она. Не знала, почему хотела, чтобы он проклинал и кричал, как другие мрази, которых я отправляла в могилу. Почему хотела, чтобы он сказал что-нибудь, хоть что-нибудь…

– Нет. Никогда не думал.

Кроме этого.

– Думал, что когда-то они были, – продолжил он. – Верил, что если долго думать, если пройдет достаточно времени, я найду правильные слова. Но… их не существует. – Он покачал головой. – Мне нечего тебе сказать.

– Тогда зачем ты здесь? – Я сощурилась. – Скажи мне. Скажи, какого хера, среди всего сраного Шрама – помирай где хочешь, – я нашла тебя именно здесь?

Он пристально посмотрел на меня и мягко произнес:

– Ты знаешь почему.

Моя рука дернулась, замерла.

– Ты здесь с Рикку. Ты его защищаешь. Потому что все еще работаешь на Враки.

– Я ни на кого не работаю. Я все еще верен идее восстановить Империум, ради этой цели…

– Ты работаешь на Враки. Зная, что он сделал, что еще сделает, что он сотворил со мной, ты приходишь и говоришь о словах, словно они еще что-то, мать их, значат?

– Знаю, знаю, я сказал, что у меня нет слов. Но все не так просто. Это больше, чем ты или я. Больше, чем…

– Чем что? – ощерилась я. – И что теперь? Такое большое, чтобы все остальное перестало иметь значение? Ты, Враки и все эти мудилы хотят чего-то настолько большого, что плевать, кто пострадает по пути?

– Это был Империум, – парировал Джинду. – Все, за что мы сражались и умирали. Мы не могли оставить его Императору-нолю. Империум должен быть восстановлен, даже если это стоит жертв, даже если…

– Это была я!!!

Крик эхом разнесся по цистерне, прошел по сотне туннелей, утонул в тысяче вод. Если Рикку все еще там, он услышал. Но мне было насрать. Насрать, что я кричу, насрать, что в глазах стоят слезы, и насрать, выберется ли кто-нибудь из нас отсюда живым.

– Это была я, Джиндунамалар. – Мне было больно говорить, голос раздирал горло, но и на это мне было наплевать. – Ты пожертвовал мной. Ты же клялся мне! Ты смотрел мне в глаза и говорил… говорил…

Я не могла об этом думать.

Только не о той ночи, когда он посмотрел на меня с идеальной улыбкой и произнес эти три слова, и я поверила. Я не могла думать, не превращаясь при этом в жалкую развалину. Но я не такая. Сэл Какофония – не такая.

– Я понимаю. Понимаю.

Почему, мать его, он мог говорить так, словно сейчас тоже заплачет? Как, мать его ети, у него это получалось?

– Я дал слово. Я его нарушил. Я так поступил. Я знаю. Но это были мы против Империума. Разве я должен был позволить целому миру сгореть дотла?

– Я бы позволила! – взревела я в ответ. – Мне похер. Империум, Революция, какая, в жопу, разница? Пока ты был у меня, а я была у тебя, нам ничего больше не было нужно. Ни Враки, ни Император, ни их мелкие дерьмовые проблемы.

– Они не мелкие. Ничего не было мелким, – Джинду смотрел на меня тяжелым, режущим взглядом. – Ты привыкла летать надо всем. Ты никогда не утруждала себя тем, что происходит на земле. Ты никогда не понимала, Салазанка.

– Я сказала не произносить моего имени.

– Как насчет твоего другого имени? Настоящего?

– Не смей, – предупредила я, шагая вперед.

– Имя, которым тебя звали, имя женщины, которую я видел, проливающей огонь и гром на тысячи вопящих душ, и той, кому я клялся небесами, что люблю?

– Не смей.

– Я произносил ее имя каждую ночь, засыпая, и каждое утро, открывая глаза. Каждый раз, глядя в небеса, я видел ее там, где она защищала всех нас и все, за что мы сражались.

Пожалуйста.

Я не могла этого произнести. Хотела. Но не могла его умолять. Как бы мне ни хотелось никогда больше не слышать это имя. Неважно, сколько крови оно из меня рвало, он прошептал:

– Алое Облако.

Это имя. Его голос. Моя голова. Это, и то, а может, все вместе.

Они вернули меня в то место.

Туда, где не было земли, только бесконечное синее и белое пространство. Я не слышала журчания воды и криков умирающих, только шум ветра в ушах и собственный смех, когда мчалась по небу. Не чувствовала, как повисает рука, как болят шрамы от холодного небесного ветра и как волосы хлещут по лицу.

Имя вернуло меня туда.

Туда, где я раньше летала.

– Я помню те дни, Салазанка.

Я подняла голову. Он стоял передо мной. Когда он успел? Как подошел, что я его не заметила? Как взял мою ладонь? Почему я не оттолкнула? Почему он не мертв?

– Я помню, как мы были молоды и все не имело значения. – Он говорил мягко, а я хотела притвориться, что его голос всегда звучал так, словно он никогда не произносил ни одного жестокого слова. – Мы были вместе, Алое Облако и Клинок, мы сражались против Революции и защищали Империум. Ты помнишь? Те дни, когда каждый бокал в Катаме поднимался в честь наших имен?

Мне хотелось так много ему сказать. Хотелось велеть ему умереть. Истечь кровью. Сказать, что он ошибался.

– Я помню.

Хотелось бы мне знать, почему я сказала именно это.

– Я хотел бы, чтобы так было всегда. – Когда его голос стал настолько мягким? Когда он успел подойти так близко, что теперь шептал на ухо? – Я бы хотел, чтобы не было ничего, кроме нас и игры в войну. Но все было не так, Салазанка. Может, ты, летая высоко, этого не замечала, но я видел всех наших друзей. Видел, как они умирают. Видел, как их пронзают пули, рвут бомбы, сминают машины Революции. Я их слышал. Они умирали с именем Империума на губах. Черота, Макалин, Рендотон…

– Арадунар, – прошептала я. – Спаракул, Туриндара…

Я их помнила. Иногда я думала, какие имена они бы взяли, став скитальцами. Арадунар был мастером дверей и всегда любил свою работу. Может, Ара Поклон или что-то такое же глупое. Он всегда улыбался, он всегда выглядел…

А как он выглядел?

Я не могла вспомнить. В моей памяти он был просто еще одной темной точкой на поле боя далеко внизу. Все, что я помнила о тех днях, – это небо, как я легко парила и как после больше не могла. Я помнила небо…

И его.

– Салазанка.

Он стоял у меня за спиной. Как он там оказался? Он положил руки мне на плечи. И моя кожа едва ли не вспыхнула. Как он может по-прежнему так делать?

– Я ошибся… – прошептал он мне на ухо. – Я хотел, чтобы Враки был прав. Хотел, чтобы он нашел решение. Я думал… часть меня решила, что ты поймешь, на что я согласился. Но я ошибся. Прости.

Его рука скользнула по шрамам. И они не заныли. Они всегда ноют. Почему не теперь? Почему у меня закрывались глаза? Почему я так себя чувствовала?

– Все дело в мертвых, – сказал он. – Я не мог смириться с мыслью, что они погибли за трон для недостойного императора. Я думал… Я просто слушал не тех людей и думал… думал…

Его ладонь скользнула по моей руке с уверенностью, которой не было в его словах. Его пальцы нашли мои, сжали их. И хотя разум кричал, а сердце умирало, я сжала его пальцы в ответ, и возненавидела то, насколько хорошо мне стало. Как это походило на то, что было раньше.

– Но все может вернуться, Салазанка.

Я больше не могла уследить за его руками. Они дотрагивались до моих рук, сжимая пальцы. Они скользили по коже, гладили шрамы, которые должны были болеть. Касались талии, притягивая меня ближе, и, как раньше, когда он обнимал меня и был таким надежным за моей спиной, словно никогда не убежит.

– На этот раз план может сработать, – прошептал он мне на ухо. Пригладил мне волосы. Коснулся пальцами щеки. – У нас снова будет истинный император. У нас снова будет Империум, который понимает нас и то, чем мы жертвовали, за что мы сражались. Все, все снова обретет смысл. Нам больше не придется быть скитальцами. У нас вновь будут постели, вино, все, что раньше…

Не знаю, почему стало так приятно. Не знаю, почему его слушала. Не знаю, почему просто не нажала на курок и не проделала дыру в его голове, пока была возможность. Не знаю, почему помнила только ощущение его рук на коже и неба на лице, а не холодный камень под спиной и свет в глазах в том темном месте.

– Я не прошу меня простить, – произнес Джинду. – Ничего подобного. Если ты захочешь вернуться в Империум, я буду ждать тебя у врат Катамы. Если не захочешь меня больше видеть, я уйду навсегда. Но не дай пойти прахом всему, что мы сделали.

Он наклонился ближе, крепко обнял, и его шепот вонзился клинком:

– Позволь мне все исправить.

Спроси жену, что зарезала мужа, или отца, что ударил ребенка, или подростка, что убежал вверх по лестнице и вернулся с ружьем, они все скажут одно и то же.

Что их заставил темный голос.

Маленькая, дикая частичка их разума, которая произносила темные слова на темном языке, приказывая им убить, ранить, пролить кровь. Говорят, она есть у всех. У всех есть темный голос, который заставляет нас творить зло.

Но я думаю, их заставляет это делать тихий голос.

Шепот на задворках сознания. Мягкий нежный всхлип сквозь встревоженную улыбку. Он говорит, что все может быть лучше, все может быть снова хорошо, что все опять будет нормально.

Если ты только забудешь, насколько тебе больно.

Все вернется на круги своя.

Я слышала этот голос. Я слышала его в каждой клеточке своего тела и в каждом вздохе Джинду, когда он наклонился ближе и его губы коснулись моей шеи.

Нет.

И это уже был не мой голос.

Не смей.

И не его.

Он мразь.

Этот голос не был ни тихим, ни темным. Он был горячим. Как тлеющий уголь, что разгорался все сильнее и вспыхивал пламенем. Этот был жар в моей крови. И тепло в моей руке.

Он должен умереть.

Этот голос. Его голос.

Все они должны умереть.

Я посмотрела вниз на свою руку. Сквозь облако пара между пальцев на меня смотрела ухмылка Какофонии. В руке, в крови, под кожей я слышала его голос, ревущий громче любого другого, темного или тихого, моего или Джинду, любого. Он выл. Он кричал. Он говорил мне.

Мы заключили сделку.

Пальцы крепче сжались на его рукояти. Сердце горело в груди.

Бурлила кровь. Я стиснула зубы.

Месть за крах. Крах ради мести.

И он взвыл в моей голове.

ЭРЕС ВА АТАЛИ.

Он кричал. И я вместе с ним.

Из горла вырвался невразумительный вой, я развернулась, вскинула револьвер. Он пронзил облако черного дыма, вырвавшееся из щеки Джинду, когда я ударила его Какофонией по голове. Он наполнил цистерну, вскипятил воду, разорвал мир на части.

Джинду отступил, прижимая руку к щеке. На пальцах осталась горячая кровь. Он посмотрел на меня, и на его лице были потрясение и страх.

И в глазах отразился мой револьвер.

Я спустила курок. Изморозь вырвалась брызгами льда.

Запела Госпожа. Джинду исчез. И появился в пятнадцати футах, подняв окровавленную ладонь в печальной просьбе о мире, которой я не услышала.

Я снова спустила курок. Пламя Геенны запело, вспыхнув огненной стеной.

Он снова исчез. Я видела, как его тень мелькнула в зеве туннеля с другой стороны. Как он смотрел на меня тем самым взглядом. Увидела, как идеальный рот открылся, чтобы сказать идеальное слово, которое все исправит.

И снова нажала на спуск.

Он исчез.

Какофония издал слабый щелчок – и все.

Кровь вновь хлынула по венам. Вздох, замерший во мне, вырвался из легких. И сильно заныли шрамы.

Я сжала Какофонию обеими руками, спуская курок снова и снова и не слыша ничего, кроме сухих щелчков. И по щекам потекли слезы.

И я упала на колени.

И вокруг меня сомкнулись клубы пара.

И я повалилась без сил.

49

Высокая Башня

Третту охватил холод.

Она ожидала другого: гнева, тепла и потока праведных проклятий. Она ожидала, что встретит этот момент с суровым достоинством, мудрым словом и наставлением Великого Генерала.

Но убить Сэл Какофонию она решила, будучи холодной.

Как ручница в ее же ладони.

Оружие не прыгнуло в руку сразу. Третта услышала слова пленницы. Затем был долгий миг осознания. И лишь потом она встала, сняла ручницу с пояса и приставила ее ко лбу пленницы.

Не было речей. Никаких громких цитат. Никто не написал сценария сцены, в которой Третта встретит женщину, долгие годы бывшую бичом Революции. У нее не было слов.

– Назови мне свое имя.

Кроме этих.

Сэл взглянула на нее из-под прижатого ко лбу дула, прямо в немигающие глаза своей тюремщицы. На ее лице не было страха, глаза оставались безмятежны, спокойны, словно она все знала наперед, словно сценарий был написан именно для нее, словно она сама и придумала весь этот гребаный фарс.

– Военный губернатор, – произнесла Сэл, – опустите оружие.

– Назови мне свое имя, – повторила Третта.

– Мне еще есть что рассказать.

– Назови! – Щелкнул курок. Палец Третты дернулся. – Имя!

Сэл закрыла глаза. Глубоко вздохнула. А когда вновь подняла ресницы, там уже ничего не было. Никакого раскаянья. Никакого страха. В миг смерти Сэл Какофония не удосужилась даже умолять о пощаде.

– Я родилась в Катаме, – произнесла Сэл Какофония. – Маг с рождения. В восемь я стала Дарованием. В шестнадцать я поступила в армию Империума. Я убивала тысячи своей песней, ровняла башни с землей одним дыханием, обрывала родословные одной мыслью. Мое имя – Салазанка ки-Иорил.

Она опустила взгляд на руки.

– Но ты знаешь меня как Алое Облако.

С этим надо было покончить.

Даже не словом. Всего тремя звуками. Щелчок курка. Грохот ручницы. Стук тела, упавшего на пол.

Сэл Какофония. Салазанка ки-Иорил. Алое Облако.

Они все должны быть убиты. Скиталец. Преступница. Убийца. Они все должны умереть от руки Третты. И они умрут, это Третта знала.

Но сначала они тоже кое-что должны узнать.

– Роддин Исполнительный, – проговорила Третта.

Сэл не стала спрашивать, кто это.

– Тенна Вдохновляющая, – продолжила Третта.

Сэл не пришла в замешательство.

– Мерла Гордая, – продолжала Третта. – Кероин Гордый, Герри Трудолюбивый, Калмот Яростный, Аника Мстительная, Ормал Вдумчивый. – Она на миг задержала дыхание. – Ведерик Суровый.

Все эти имена. И Сэл ни разу не дала Третте повода спустить курок.

– Мой выпускной класс, – сказала она. – Мы прошли вместе всю академию, сражались вместе, пили вместе. Они были приписаны к Гнутогвоздю, к имперскому фронту. К Бессонной… – Третта стиснула зубы. – Ты их убила. Всех до единого.

– И даже больше, – сказала Сэл. – Много больше.

Она не бахвалилась. Ни высокомерия, ни гордости. Просто слова, выпавшие у нее изо рта куском железа и теперь лежащие на столе, холодные, оголенные, уродливые.

– Революционеров, по большей части, – прошептала Сэл. – Война была в самом разгаре. Меня высылали множество раз. Мне приходилось убивать и тех, кто не мог сопротивляться. Я не знаю, кого именно. – Она смотрела на эту уродливую правду, словно она была материальна. – Сверху все одинаковые.

– Ты мразь, – прошептала Третта. – Невозможная мразь. И ты посмела мне сказать об этом только сейчас.

– Иначе ты бы меня убила.

– Я убью тебя прямо сейчас.

– Нет, не убьешь, – Сэл взглянула на Третту. – Ты все еще не знаешь, что случилось с Кэвриком.

– Ты смеешь ставить его жизнь на весы против тысяч жизней, которые ты отняла?

– А это не имеет ко мне никакого отношения. – Сэл покачала головой, единственное, что позволяла ручница, упирающаяся в лоб. – Ты, воен-губернатор, не позволишь ему пропасть. Не потеряешь еще одного солдата.

Как?

Как у нее это получалось?

Как она, заключенная, управляла допросом? Как она, закованная в цепи, заставляла Третту почувствовать себя пленницей? Как она, безоружная, могла заставить Третту ощутить ручницу, приставленную к голове?

И как заставила Третту убрать оружие?

– И с чего я должна слушать? – спросила она. – С чего я должна слушать такую обманщицу, как ты?

– Я вовсе не обманывала, – ответила Сэл. – Не лгала. Просто не рассказала всей истории.

Третта снова села. Оставив ладонь на ручнице, посмотрела на пленницу.

– Расскажи мне. Все.

Сэл закрыла глаза.

И заговорила.

50

Давным-давно и далеко

Позволь, я поведаю тебе историю о девочке, которая умела летать.

Она родилась в хорошей семье – в ее доме был достаток, но не богатство, ее родителей уважали, но не обожали. И когда мать взяла ее на руки и ее глаза блеснули фиолетовым светом, семья была рада, но не в восторге. Маг, рожденный у них, был благословением, но не чудом.

Это случилось, когда девочке исполнилось восемь.

Именно в этом возрасте у детей проявляется сила мага. Они слышат песнь Госпожи Негоциант и вскоре демонстрируют силу. Семья девочки ждала. Они терпеливо ждали, когда же откроется, каким искусством девочка овладеет и какую Мену попросит за него Госпожа.

Гадали, не притянет ли девочка силой разума игрушку, как мастер хвата. Отчаянно надеялись, что ей достанется славный дар мастера осады и она без усилий будет ломать двери.

Но девочка полетела.

Только что она бегала по саду, гоняясь за воображаемыми чудовищами. И в следующий миг уже была на стене. Она не закричала и не заплакала. Она засмеялась, словно умела летать с рождения.

Она летала над крышами соседних домов, вокруг шпилей императорского дворца. Летала к насестам крикаев, которые смотрели на нее с любопытством, словно удивляясь, что тут, вверху, делает человек.

Проголодавшись, она вернулась домой, попросить у отца сладостей. Но там ее ждали ученые мужи Империума.

Они задавали ей вопросы: что она слышала, когда Госпожа пела? Как она себя чувствовала, когда летала, какую цену заплатила, когда приземлилась? Девочка просто пожала плечами. Она не чувствовала себя хуже. Она ничего не заплатила, ни от чего не отказалась. У нее просто была сила.

Она была Дарованием.

И потому она больше не принадлежала семье.

Они смотрели вслед увозящей ее карете, улыбались и махали руками. Она плакала и стучала в окно; никто не сказал ей, куда она едет и что за люди ее увозят, почему семья не пытается ее вернуть. Она не вспоминала их имена. Интересно, а они вспоминали о ней?

В шестнадцать лет она вступила в армию Империума. Воспитатели, обучавшие ее все эти годы, обрадовались ее уходу. Девочка была своенравна, сопротивлялась на тренировках, нарушала дисциплину, швыряла наставника через всю комнату чарами. Однако в армии она обрела цель.

Среди мужчин и женщин, с которыми сражалась плечом к плечу, она обрела дружбу. Они видели в ней защитника, того, кто сможет обуздать волну Революционного восстания. И сами в свою очередь оберегали ее, дали ей семью, в которой она нуждалась, не зная об этом. Чаще всего ее звали Салазанка. Госпожа ки-Иорил, если официально. Сэл – для близких друзей.

Пока ей не исполнилось двадцать. И она стала Алым Облаком. Ее так прозвали за плащ ярко-красного цвета, на котором она настаивала. Она летала над Шрамом, не стесненная ни горами, ни равнинами, ни чем бы то ни было. Она летела туда, куда ее просили, туда, куда отправлялись ее друзья.

И она убивала.

Сотнями, тысячами. По мановению ее руки вспыхивал огонь. По вздоху поднимался ветер. От одной мысли все превращалось в руины. И она никогда не платила. Там, где другие маги платили Меной за силы и изменялись, она просто летала, убивала. И ей не было дела. Пока она могла летать, она никогда об этом не думала. Пока она могла вернуться к друзьям, ей было все равно.

Ведь у нее были друзья. Немало, на самом деле. Они любили ее, но не могли летать. Их заботили проблемы на земле, от которых они не могли улететь. Новый император родился без света в глазах. Он был нолем. И он все равно унаследовал трон. Многие маги взбунтовались. Но только не ее друзья. Их замысел был грандиознее.

Она не могла понять их проблем. И когда они попросили ее о помощи… она прислушалась. Она любила их. А они любили ее. Как все и должно быть.

И той ночью, когда они ее убили, она не улетела.

– Не о чем тревожиться.

Я бросила взгляд на Джинду. Свет алхимических шаров вдоль императорских склепов был тусклым, но я видела ухмылку на его лице.

– Я не тревожусь, – ответила я.

– Ты идешь, – ответил он. – Ты никогда не ходишь ногами.

Я закатила глаза. На следующем шаге поднялась над землей. Я вскинула руку, чуть не ударившись головой о потолок.

– А где здесь на хер летать? – проворчала я, опускаясь. – Почему, мать вашу, нельзя собраться в саду?

– В саду? – сухо повторил Джинду. – Мы собираемся свергнуть незаконнорожденного тирана, восстановить Империум и почтить жертвы наших товарищей… и ты хочешь это делать в саду?

– Может, с бутылкой хорошего вина.

– Мне кажется, Императрица заметит.

– Ну если она незаконная Императрица, то и ее притязания на сады – это пшик, верно? – Я вздохнула излишне драматично. – В садах перед дворцом есть прекрасный фонтан и…

– Она незаконна.

Раскат голоса Джиндунамалара застал меня врасплох. Я привыкла к его легкому смеху и улыбкам. А тут словно заговорил кто-то чужой.

– И ее сын, – сказал он, исполненный гнева. – Он ноль, Салазанка. Он понятия не имеет, что ему дали, и понятия не имеет, как этим управлять. Императрица не стала отказываться от его притязаний, поэтому у нас нет выбора.

– Ла-а-адно. – Он просто не в духе, сказала я себе. Скоро его улыбка вернется. – Будем все из себя таинственные, если так надо. – Я шмыгнула носом. – И все-таки не понимаю, почему сейчас? С восстания прошел год. Почему Вракилайт так долго вынашивал план?

– Он осторожен. Вракилайт ищет выход. – Джиндунамалар даже не взглянул на меня, его взгляд был устремлен вперед, прямой как копье. – У него и остальных есть задумка, как с этим справиться. Мы не будем служить императору-нолю. Никогда.

Сейчас, спустя много лет и крови, все так очевидно. Его голос всегда звучал как песня, четко и непринужденно. Эта рычащая резкость так на него не походила. Его поступь всегда была расслабленной, как будто со мной рядом так легко. Это напряжение и деревянные шаги – это был не он.

Я не хотела знать, что произойдет потом. Я хотела притворяться, что у него просто выдался тяжелый вечер и все пройдет. Но когда он взял меня за руку, его пальцы были холодными и липкими, и чутье подсказало мне: он изменился.

Жаль, я не прислушалась к этим словам.

– Мы согласились не с легким сердцем. – Он посмотрел на меня с напряженной, странной улыбкой. – Что бы ни случилось, оно того стоит, верно? Ради Империума?

Я шла туда не ради Империума.

Это было просто название, скопление домов, место, которому я служила по причинам, которых не хотела понимать. Все, что я делала, – ради людей, которых знала. Ради мужчин и женщин, маршировавших по земле подо мной. Ради магов, которые смеялись, учились и пили вместе со мной.

Ради него.

Я улыбнулась и стиснула его руку. И постаралась не замечать, какая она холодная.

– Ради Империума.

Свет становился слабее, а голоса громче. Наши голоса и руки разомкнулись, когда коридор императорских склепов превратился в огромный круглый зал.

Большой склеп для больших людей с большими планами.

До того, как наша магия стала искусством, до того, как мы узнали, что такое песня Госпожи, а Империума не было даже в мыслях, у нас был Совет. Мудрые мужчины и женщины собирались здесь, в этом подземном зале, ради высоких идеалов свободного мира, магического и прекрасного.

А потом пришел первый Император и убил всех членов Совета.

Но все это в прошлом. Императорский дворец выстроили над покоями старого Совета, а их превратили в склепы – место, где хоронят останки последних Императоров и их короны. Это было место прекрасных идей, которым никогда не осуществиться и на которое старательно закрывали глаза те, кто стоял у власти.

Идеальное место для Заговора против Короны, как нас потом называли: новая власть замышляет смерть старой на кладбище еще более древней.

В зале, среди пустых тронов давно почившего Совета, собрались тридцать два человека. Когда мы вошли, повернулись лишь несколько из них.

Крешфаран бросил на меня быстрый взгляд и издал смешок, от которого у меня побежали мурашки. Гальтафамора почесала свежий ряд шипов, пробивших кожу, и заворчала мне вслед. Гришокта, державший одну руку на своей гигантской дубине, помахал мне большой ладонью и проревел приветствие. Но даже его громового голоса было недостаточно, чтобы отвлечь остальных.

Вракилайт держал речь.

Уже тогда он выглядел тощим. Волосы грязной рыжей копной обрамляли не по возрасту худое лицо. Империум наряжал драгоценное Дарование в лучшие наряды, какие только могли создать портные, но одежда всегда висела мешком на его щуплом теле.

Взгляни на него попристальнее, и переломится.

Если, конечно, не смотреть в глаза.

Песнь Госпожи предназначалась только для ее магов. А ее свет – фиолетовое мерцание, вспыхнувшее в глазах ее избранника, – был знаком для всех остальных. Он светил скудно, вспыхивая и угасая вместе с рождением и смертью чар.

Но взгляд Вракилайта, такой жестокий и острый, что он боялся моргнуть, чтобы не порезать веки, всегда был полон ее света. Самым насыщенным и глубоким, чем у любого из нас.

Даже в темноте, через спины собравшихся я почувствовала его взгляд, когда он поднял голову.

– Не может быть все так просто, – Занземалфан пристально посмотрел на Дарование; годы работы мастером масок сгладили черты его лица, но в глазах был виден благоговейный трепет. – Мы просто… сделаем нового Императора?

– Все и не просто, – Вракилайт говорил мягко, но, без сомнений, все его слушали. – Не в исполнении. Но выбора нет.

Он указал на тонкую полоску света, пробивавшуюся сквозь потолок.

– В императорской семье родился ноль. Госпожа Негоциант отреклась от них, как отречется от всех нас, если мы не будем действовать.

– Но то, что ты предлагаешь… – задумчиво прогудел Рогонорот, утомленный и суровый. – Призыв – само по себе безрассудное искусство. Даже ты с трудом можешь его контролировать, Дарование. Выманить Скрата – еще полбеды, но сделать его Императором…

– Я польщен твоим советом, – ответил Вракилайт, склонив голову. – Но я отнюдь не ввязываюсь в это дело вслепую. Даже мудрецы не знают так много об искусстве призыва, как я. Я знаю его ограничения. – Он мягко улыбнулся. – И я знаю, что с этим делать.

– Плохая идея. – Риккулоран заныл и, сжавшись, затряс головой. – Плохая, плохая, очень плохая идея.

– Он прав, – прорычала Дорукана в знак согласия. – Мудрецы не знают. Потому что искусство запрещено для…

– Внемлите.

Вракилайт никогда не повышал голос. Ему и не нужно. Но когда он заговорил, его голос зазвучал так громко, словно сама Госпожа хотела, чтобы мы его услышали. Все умолкли.

– Я знаю риски. Я знаю ваши опасения. – Он вздохнул и прикрыл глаза. – Но я знаю, что мы потеряем, если позволим нолю унаследовать трон. Во имя чести павших товарищей, тех, кто отдал жизни, у нас нет иного выбора, кроме как рискнуть.

– Как это вообще может получиться? – громыхнул Гришокта.

– Скрат призывается духом, – сказал Вракилайт. – Мир не вынесет присутствия столь неестественной силы. Он взорвется, разрушив все, если не будет найден носитель.

– И если это случится? – Шоракая прикрыла надменный смешок. – Носитель превратится в монстра. Кто последует за таким чудовищем, если ты посадишь его на трон?

Вракилайт на мгновение замолчал, глядя на свои руки. Свет в его глазах задумчиво заплясал. И на его лице проступила сдержанная жестокая улыбка, которую я однажды возненавижу.

– А что, если мы призовем его… без носителя? – спросил он. – Если мы сможем призвать его в истинной форме?

– Невозможно, – прошипел Тальфонанак из темноты.

– Он прав, это слишком безумно даже для тебя, – прорычала Гальтафамора. – Что толку об этом дерьме трепаться? За спиной Императрицы армия. Лучше уйдем в скитальцы, как остальные.

– А что потом? – прогремел голос Вракилайта, глубокий, звучный, как нож, вонзенный в плоть. – После того, как Империум выстроил дворцы на нашем Прахе, после того, как мы завоевали ему новый мир и разгромили Революцию выскочек, готовую разорвать его на куски, ты хочешь, чтобы мы просто ушли?

– А разве есть другой путь? – пробормотал Риккулоран. – Императрица больше не понесет.

– А это уже вовсе не ей решать, верно? – хмыкнул Крешфаран, вычищая ножиком ногти. – Ну, разродилась нолем. Пусть его вышвырнут и пытаются снова.

– Армия встала на ее сторону.

Я вздрогнула, услышав рядом с собой голос. Он как будто принадлежал не Джиндумалару. И сам Джинду не походил на того, с кем я вошла сюда. Он стоял неподвижно, как копье, на лице лежала печать глубокого гнева, а в глазах вспыхнула неуютная напряженность.

Ее я видела в глазах Вракилайта.

– Они все поклялись ей в верности после восстания в Собачьей Пасти, – сказал он. – Они струсили. Наш долг – почтить жертвы тех, кто был до нас, и тех, кто будет после.

– Император-ноль приведет нас к краху, – произнес Вракилайт, кивая. – Он не смеет и надеяться познать власть в своих руках, что уж говорить о том, чтобы использовать ее как надлежит. Императрица предпочла свое исчадие народу. Нам выпало это исправить.

– Безрассудство не излечить безрассудством. – Рогонорот вздохнул и покачал головой. – Даже Дарование не сможет управлять Скратом.

– Призыв – это искусство, как любое другое, – сказал Вракилайт. – Предложенная сила, взятая Мена.

– Ты говоришь о призыве живого мыслящего существа, – возразил Морак, поправляя очки. – Жизнь. Какую Мену мы можем предложить?

– Никакой. – Враки протянул пустые руки. – Мы ничего не можем предложить в обмен на жизнь. Но Госпожа Негоциант и не хочет от нас Мены.

Ропот толпы стих. Взгляд Вракилайта остановился на мне, остальные повернулись следом.

– Она хочет, чтобы мы ей кое-что вернули.

Внизу почти не было света. Только слабые отголоски луча, проникавшего сквозь потолок. Я не могла разглядеть их лица. Было ли сомнение, страх или ненависть на лицах тех, кого я называла друзьями. Все, что я видела, – глаза, крошечные точки света, отраженного их взглядами.

Они все смотрели на меня.

– О чем ты говоришь?

Мой голос прозвучал рычанием. Я напряглась, чувствуя, как воздух движется вокруг моих ног. Что-то не так. Сердце забилось быстрее, кожу на голове стянуло. Мне словно не хватало воздуха, а вокруг было слишком много людей.

– Быть Дарованием – великое благо, – как никогда мягко сказал Вракилайт. – Госпожа Негоциант дарует нам силу и ничего не просит взамен. Это знак ее благосклонности. И если мы его вернем…

– Получим что-то взамен, – кивнула Гальтафамора. – Например, Скрата. Это обмен.

– Мена, – пробормотал Рогонорот. – Думаю, это… логично.

– Мена?! – Я сорвалась в крик. – Вы так обо мне думаете? Как о предмете торговли?

– Не ты, – сказал Враки. – Не Салазанка ки-Иорил. Не Алое Облако. Только сила внутри тебя, дар, который она ниспослала.

Как будто его слова могли меня успокоить.

– Чтобы восстановить Империум, вернуть на трон истинного Императора, нам нужно только это.

– Возможно, – прошипел Тальфонанак.

– Равный обмен, – прошептал Морак. – Сколько отданной силы столько же силы и вернет. Теория вполне обоснованная.

– Обоснованная? – крикнула я, хмуро глядя в темноту. – Обоснованная?! Что в этом дерьме обоснованного? Теория всего лишь теория. Нет никакой гарантии, что сработает.

– Я такое уже видел.

Вракилайт широко развел руки, словно я была ребенком, которого нужно успокоить. Как будто он был спасителем, о котором никто не просил.

– Я открывал врата в невообразимые миры, – произнес он. – Я слышал песню столь чистую, что она звучала речью. Я видел, что лежит на другой стороне. Я понимаю твои сомнения, но это все, что у нас есть. Мы должны преподнести Госпоже дар, чтобы она явила нам свою благосклонность.

– Тогда почему не ты сам? – прорычала я, тыча в него пальцем. – Ты тоже Дарование, откажись от собственной силы, если ты так уверен.

– Ему нужна сила для призыва, – прохныкал Занземалфан. – Никто больше не сможет этого сделать. Попробуй понять, Салазанка. Это нелегкий выбор для всех нас.

– Для тебя – возможно, – сказал Крешфаран, небрежно сплюнув на пол. – К тому же она бездарно использует искусство.

– Ублюдки! – Я почувствовала, как закипает внутри сила, огонь дыхания и гром в ушах. – Куски дерьма. Я сражалась с вами, защищала и спасала вас!

– И мы просим снова нас защитить, – сказал Вракилайт. – Последняя жертва ради Империума, который мы согласились защищать.

– Единственный способ, – вздохнул Рогонорот. – Наверное, так оно и есть.

– Прости, малышка, – пророкотал Гришокта. – Если бы я мог сделать это за тебя, я бы сделал, но…

– Да что мы все разговариваем? – драматично вздохнула Ринатана. – Можно уже все сделать и вернуть в нормальное русло?

– Каждая минута промедления – это слабость, – прорычал Кортанос. – Они найдут нас, если мы не поторопимся.

– Незамедлительно, – просипел Тальфонанак.

Я мельком видела их лица, затаенные насмешки и полускрытые хмурые взгляды, исчезавшие в морщинках, когда они не могли смотреть мне в глаза.

Не эти лица я помнила смеющимися в казарме, когда мы делили бутылку вина, не те, что я помнила устало улыбающимися, когда мы мчались по диким полям сражений. Я не узнавала лиц, смотрящих на меня со страхом, ненавистью и завистью.

Ни одного из них я не узнавала.

Только черные клинки у пояса.

– Я прошу тебя, Салазанка. – Вракилайт печально сложил руки. – Я умоляю тебя. Ради Империума, ради магов, которые сражались и умерли за тебя, ради долга, которому мы присягнули.

В зале воцарилась тишина. Я видела, что все смотрят на меня, эти кошмарные лица моих друзей в ожидании ответа. Ни один не сказал, что должен быть другой способ, ни один не просил за меня, ни один не встал рядом со мной.

Никто, кроме…

Я повернулась и посмотрела на Джиндунамалара. Его идеальная улыбка стала хмурой, идеальное лицо скрывала тень. Он смотрел на меня, и его глаза пылали жуткой силой. Он так и не отвел от меня глаз.

Когда отошел.

Когда пересек зал.

Когда встал рядом с ними.

И я окинула их взглядом, этот полускрытый сумраком кошмар. И мои ноги медленно оторвались от пола. Я сделала глубокий вздох, и открыла рот, и дала ответ.

И ответом была ее песнь.

Крик вырвался исполинской стеной звука. Она сбила их с ног, разметала по залу, впечатала в стены. Одни быстро вскочили, другие поднимались медленно, а кто-то и вовсе остался на полу. Они вскинули мечи: клинки были черными как смоль и казались тенями в темноте зала.

Темнота их не спасет. Я не пощажу.

Я взлетела. Поднялась в небо, как монолит, древний и жуткий. Призвала магию, почувствовав, как огонь волнами хлынул с кончиков пальцев. Мастера стражи быстро призывали щиты. Осадники пытались сдержать жар. Но он опалил их, такой же чистый, как моя магия, и они закричали.

Это тоже их не спасет.

Гришокта взревел, прыгнул на меня с тяжелой дубиной. Я взмахнула рукой и швырнула в стену все его четыре сотни фунтов веса. Рогонорот исчез, вновь появился позади меня, и хлынувший из моей руки лед сковал его, повергнув на пол. Тальфонанак сплел вокруг меня иллюзии, заставил тени ожить, окутать. Я зарычала. Свет, вырвавшийся из моих глаз, разогнал тени, заставив их съежиться. Занземалфан обернулся птицей. С его крыльев сорвались перья, но из моих пальцев выстрелила молния и ударила его в грудь.

Они прыгали, бросались, выли. И падали обожженные, замороженные, сломанные и искалеченные. Одни продолжали вставать, другие искали укрытие, третьи сидели и причитали. Никто не просил прощения. Никто даже не умолял меня остановиться. Ни у кого не осталось знакомых мне лиц.

Но не могло быть все так просто. Я должна была чувствовать вину, колебаться, сражаясь с друзьями. Но в темноте я не могла различить их лиц. Их голоса были искажены болью и яростью. Они не были моими друзьями.

Просто тени, скользящие по земле.

Они меня резали. Удачные удары, случайные царапины. Некоторые вот-вот могли задеть меня всерьез, и тогда сердце на миг замирало. Дюйм за дюймом их черные клинки заливали кровью мое лицо, руки и тело. Но порезы не были ни чистыми, ни глубокими, ни точными.

Мне было все равно. Мне нужно было остановить их, наказать, причинить боль. И я это делала. С каждым взмахом руки, с каждым словом и криком. Я заставляла их платить. Пока они все не оказались на земле, задыхающиеся, стонущие.

Все, кроме одного.

Он смотрел на меня пылающими светом глазами.

Вракилайт направил против меня все, что у него было: молнии, огонь, силу. Он ведь тоже Дарование. Но не такой, как я. Он не мог сравниться со мной. Не мог меня превзойти. Он не умел летать.

Я собрала ярость, отчаянье и боль в руках. И позволила им вырваться наружу огромным разрушительным взрывом магии, о которой только могла подумать. Он закрылся щитом из земли, пыли и теней. Мой гнев обрушился, крик достиг пика, и я увидела, как его щит треснул, как дрогнула сосредоточенность. Он отступил, лицо исказилось от боли и напряжения.

Он выкрикнул слово. Я еле расслышала его в моем собственном вопле.

– ДЖИНДУ!

Я видела, как он поднялся из теней. Исчез и появился возле трона, где стоял Враки. Снова исчез и появился уже передо мной в воздухе. Я успела разглядеть лицо Джиндунамалара, длинный узкий шрам там, где должна была быть улыбка, прежде чем он снова растворился. И возник.

За моей спиной.

Я даже не почувствовала меча, пока его тонкий черный кончик не вспорол мне живот. Я видела сотни раз, как он проделывает это с врагами Империума. Почему-то я никогда не думала, каково это.

Быстро и холодно.

Вонзить. Вытащить. И я мертва.

Ярость умерла в горле. Сила стекла по рукам, превратившись в пепел и осколки. Тело обмякло, и я…

Упала.

Он подхватил меня на руки, баюкая, как в нашу первую ночь. Как же мне было херово, если тогда я подумала о той ночи? Он нес меня, как той ночью в постель. Он положил меня на разбитый трон. Я почувствовала спиной холод камня.

Я была жива. Пока. Клинок Джиндунамалара был продолжением его тела, и он делал именно то, что хотел. Он всего лишь обездвижил меня, сделал беспомощной, чтобы я не могла сопротивляться тому, что было дальше.

И я не могла.

Раненых унесли. Сильные остались проследить, не буду ли я сопротивляться. Их было оскорбительно мало. Они собрались вокруг меня, мои друзья, и смотрели на меня сверху вниз. Над троном свет был ярче. Я смогла наконец разглядеть их лица. И ни одного не узнала.

Даже его. Даже когда он смотрел на меня сверху вниз. Даже когда прошептал в этом темном месте:

– Прости.

Я его почти не слышала. А в следующую минуту не слышала вообще ничего. Вракилайт произнес слово. И песня Госпожи откликнулась высокой чистой нотой, набирающей силу. Все громче и громче. Пока не превратилась в истошный крик, громкий, болезненный и жутко близкий.

Надо мной возник ореол света – огромный фиолетовый сияющий цветок, распустившийся, как живое существо. Он распахнулся, словно око, и на миг мне показалось, что я смотрю прямо ей в лицо, а она с жалостью смотрит в ответ.

А затем я ощутила, как свет меня тянет.

Сначала пресеклось дыхание. Свет вытягивал воздух изо рта, из горла и легких. Следом он забрал энергию, лишая воли двигаться, сопротивляться. Затем скользнул глубже. Невидимая рука забралась мне под кожу, обшаривая органы, пока не нашла то, что искала. Так глубоко, что я не понимала, где именно, схватила призрачными пальцами то, чему я не знала названия.

Пока оно не вытащило.

Это не была боль. Раньше мне было больно, и эту боль можно было измерить. У нее есть начало и конец. То, что случилось со мной, повергло мое тело в агонию… навечно. Как будто так было всегда и будет всегда. Словно я никогда не избавлюсь от нее.

И я кричала.

Даже без дыхания голос рвался из горла. Слезы текли по щекам, кожа дрожала и дергалась под ними. Хотелось бежать, хотелось пошевелиться. Хотелось просто лечь и умереть. Все что угодно, лишь бы это прекратить. Но я ничего не могла. У меня не было сил ни на что, кроме единственного слова:

– ДЖИНДУ!

Но он не откликнулся.

Не ответил мне.

Моя плоть разорвалась с яркими брызгами крови. Щека треснула, и разрыв прошел через глаз. Грудь раскрылась от ключиц до живота дырой. Свет рвал мою кожу на части. Кровь уплыла вверх, лениво паря в воздухе дрожащими каплями.

А затем пришел свет.

Изнутри меня вырвалось бледное эфемерное фиолетовое свечение. Не как кровь, а как дым, вырвавшийся из раны. Сквозь разорванную кожу, сорванное дыхание оно просто струилось из меня. Сияние покинуло меня, свое надоедливое пристанище, и устремилось вверх, мимо капель крови, пока не исчезло в ореоле света.

А я осталась лежать на разбитом камне. Осталась истекать кровью из множества порезов. Осталась рыдать… но меня никто не слушал. И я уже знала, что без этого света…

Я никогда больше не взлечу.

– Свершилось, – произнес Враки.

Его глаза были устремлены на ореол надо мной, кружащийся, извивающийся и живой.

– Она приняла наш дар. Теперь, – он глубоко вздохнул, – посмотрим, согласится ли она…

Он не закончил.

Не пришлось.

Она согласилась.

Пронзительная нота песни вернулась. Ореол света дрожал и дергался. Он издал живой стон.

– Тревожно, – прошептал Тальфонанак.

– Что за дерьмо? – прорычал Крешфаран. – Какого хера она творит?

– Враки? – позвал Джинду. – Что происходит?

Вракилайт не ответил. Не мог. Он не знал. Он просто смотрел на ореол, приоткрыв рот, и ждал ответа.

И Госпожа Негоциант его дала.

Он стремительно вылетел из светового круга, упал без церемоний и изящества, с грохотом приземлившись на пол. Вокруг него скопилась сукровица, огромная масса плоти и тени. Он дрожал, как новорожденный, протягивал трясущиеся руки, чтобы упереться в пол и подняться.

Человек? Может быть. Он стоял на двух ногах. У него было две руки. Одна голова, два глаза и рот. Но было в нем что-то… неправильное. Конечности слишком длинные, слишком высокий рост. Глаза слишком большие, видевшие слишком много – то, чего мы не хотели, то, о чем мы даже не подозревали. Его пасть с сотнями рядов зубов была слишком широко распахнута.

– О, – выдохнул Вракилайт. – Я понимаю.

Оно закричало.

Хаос.

Мелькание теней.

Вопли в темноте, всплески крови, угасающий свет.

Не знаю, как я нашла силы двигаться. Не знаю, как мне удалось оттуда выбраться. Не помню, как очутилась внизу, в коридорах склепов. Я пыталась заткнуть сразу все раны, но мне не хватало рук.

Я помню, как упала на колени, слишком испуганная, чтобы идти дальше. Мне было слишком больно стоять. Я была слишком измождена, чтобы искать причину не умирать.

Я посмотрела вверх на латунную корону.

И она улыбнулась мне в ответ.

51

Высокая Башня

Нет понятия «подданный Империума».

Нет понятия «имперский солдат».

Нет имперской национальности, и вообще нет такого понятия, как «имперский народ».

Это первая Непререкаемая истина, которую Великий Генерал передал своим подданным. Империум, как известно, был набором инструментов, маскирующимся под культуру. Инструментов, которые можно использовать по прихоти продажных императоров и декадентствующих императриц, а потом выбросить без сожалений. Перед лицом имперского солдата нельзя почувствовать ни страха, ни вины за убийство имперского подданного, потому что они не люди. Они – орудия, которые можно сломать, и правители не станут их оплакивать. Сражаться с Империумом – значит сражаться с врагом без души.

И все, что удерживало простой народ, прозванный нолями, от превращения в инструмент, – это Революция.

Это Непререкаемая истина Великого Генерала. Первое, что Третта запомнила, первое, что она произнесла по окончании офицерской академии. Первое, что она произносила, ведя своих солдат в бой. Эта истина хорошо ей служила. Делала войну терпимой. Думать о своих врагах не как о созданиях из плоти и крови, не как о сыновьях и дочерях, а как о косах и граблях, что используют для ухода за гниющим садом. Чтобы потом, сломанные, отбросить в сторону. Проще думать о них как об инструментах.

Алое Облако была одним из таких инструментов – острее остальных, опаснее остальных, но все же инструментом. Мысль о ней как об угрозе Революции, безжалостной убийце, не как о непреодолимой силе природы, а просто об инструменте, помогла Третте превратить страх в ненависть.

Она думала об Алом Облаке просто как об имени, которое надо стереть, орудии, которое надо сломать, теле, которое надо бросить. Она никогда не думала о ней как о человеке, женщине с семьей и друзьями, которая шутит и смеется…

Женщине, которую предали.

Она с нескрываемым негодованием смотрела на свою пленницу через стол. Сэл закончила рассказ час назад и теперь молча сидела, опустив голову и уставившись на сложенные перед ней руки. Ни объяснений, ни защиты, ни оправданий – только молчание, долгое и мучительное, как обнаженный клинок.

Третта никак не могла понять, почему эта тишина причиняла ей такую боль. Не понимала, почему ее так сильно задело ощущение предательства. Она пыталась найти объяснение, все равно ощущала боль. Мало того, что эта женщина тратила ее время, испытывала ее терпение этим дурацким допросом, легкомысленными россказнями. Мало того, что она украла судьбу Кэврика и держала ее, искушая скупыми намеками. Сэл Какофония, скиталец, вор и разбойник, украла у нее нечто более дорогое. Она украла у Третты ненависть.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Сэл не ответила, только вздрогнула, пытаясь сдержаться. Прикусила нижнюю губу, сжала кулаки и промолчала.

– Что, ты надеешься на милосердие? – требовательно спросила Третта. – Что я оставлю тебя в живых после всего услышанного? После этой… чепухи?

– Нет, не надеюсь, – голос Сэл дрожал.

Уже не самодовольная, не уверенная, даже не контролирующая себя – слова обмякли и дрожали во влажном дыхании.

– Тогда что? Ты хочешь искупления? Думаешь, это оправдывает жизни, которые ты отняла? Думаешь, это все объясняет?

Собственный голос Третты звучал, словно по тонкому стеклу расползались трещины. Она задыхалась, почти скатилась в истерику.

– Нет, – Сэл закрыла лицо руками и покачала головой. – Нет… не хочу…

– Похвастаться, что ли? – зарычала Третта, поднимаясь со стула. – Добавить красок своей гребаной легенде?

– Нет! – выкрикнула Сэл.

– Тогда зачем?! – Третта стукнула кулаками по столу. – Зачем ты мне рассказала эту историю? Зачем рассказала про Джинду и друзей, и… и… – Ее руки тряслись от желания выдавить ответ из пленницы. – Зачем ты мне это рассказываешь?!

– Не знаю.

Сэл посмотрела на своего стражника, и безмятежность в ее глазах растаяла, как снег в весеннюю оттепель. Слезы, горячие и уродливые, скатывались по ее щекам, застывали в шрамах. Рот дрожал в поисках нужных слов. Взгляд метался по камере, словно мог найти их в душной темноте.

– Я не знаю. – Она сглотнула влажное горячее дыхание. – Не знаю, чего я хочу. Я просто… должна была это рассказать. Хоть кому-то.

Она опустила взгляд на лежащие на столе руки. Безмолвно приоткрыла рот. Ее глаза были распахнуты и пусты. И только слезы катились.

– Иногда все кажется таким далеким, словно случилось не со мной. Или вовсе не происходило. Словно мои шрамы начинают болеть, а я не понимаю, откуда они взялись. Но потом я закрываю глаза и слышу его голос, и я просто…

И больше ни слова. Сэл закрыла глаза, крепко сжала челюсти и кулаки, все ее тело задрожало в попытке удержать последнюю часть себя, что еще не вышла слезами.

А Третта молча смотрела на нее. Все должно было быть не так.

Алое Облако не должна была плакать. Алому Облаку полагалось смеяться, злорадствовать, оглядывать руины, которые она сотворила, и запрокидывать голову в пронзительном хихиканье. Алое Облако должна была умолять, оправдываться, вручая себя милосердию Революции. Алое Облако должна быть чудовищем, демоном. Она должна быть убита, и все радовались бы ее смерти.

Но возможно…

Возможно, Алое Облако умерла в этой камере.

И с Треттой осталась только эта женщина. Не Алое Облако. Даже, возможно, не Сэл Какофония. Не монстр и не демон. Лишь агония, спрятанная под тонкой маской бравады. Просто женщина. И ее шрамы.

Просто Сэл.

У Третты не было для нее слов утешения – она все равно убила и уничтожила слишком много. Третта не могла дать ей ни искупления, ни гарантий, ни пощады. Третта даже не могла сказать ей, что все будет хорошо.

Лгать было не в ее характере.

Сэл не заслуживала этого, и она это знала. Она все еще была убийцей, скитальцем и преступницей. Третта ничего не могла ей дать, кроме мягкого вежливого молчания, пока Сэл плакала.

И вот она сидела там. Молча. Единственное милосердие, которое она могла дать.

Наконец, Сэл утерла глаза тыльной стороной ладони. Она вздохнула и снова посмотрела через стол на своего тюремщика. Холодная безмятежность вернулась, но в глубине голубых глаз было еще что-то. Мягкое, печальное и кровоточащее.

Возможно, оно всегда там было, просто Третта не замечала.

– Ничего не изменилось, – проговорила воен-губернатор спокойно и четко. – Ты расскажешь мне, что случилось с Кэвриком. Затем выпьешь бокал вина. Потом получишь пулю в лоб. И умрешь.

Сэл ничего не сказала. Даже не моргнула.

– Никаких церемоний, речей. Один бокал. Одна пуля. Чисто, ты не будешь страдать.

Сэл медленно кивнула.

– Хорошо.

Третта кивнула в ответ.

– Хорошо.

Третта знала, что может и должна убить ее сейчас. Во имя Великого Генерала. Ради безопасности Революции. Ради мужчин и женщин, мирных жителей и каждого храброго солдата, погибшего от рук величайшего монстра Империума. Она просто должна была взять ручницу и сделать один выстрел.

Кэврик все поймет. Кэврик хотел бы этого. Он бы попросил не думать о нем. Как истинный воин Революции, он бы не возражал остаться пропавшим без вести. Если бы это означало смерть Алого Облака.

Но она этого не сделала.

Ручница осталась на своем месте. И останется, пока Третта не узнает, где Кэврик. Пока Сэл не сделает еще пару вздохов и не скажет несколько слов.

Потому что слова скитальца проникли в ее голову и, как черный осколок, трепеща, застряли в мозгу. Ей давали медали не за отнятые жизни, а за те, что она сохранила. Ее долг – не убить Алое Облако. Ее долг – спасти Кэврика Гордого. И если она не справится, позволит ему стать всего лишь именем в списке жертв, ей посмотрят в лицо мужчины и женщины, которых она поклялась защищать…

Узнают ли они ее?

– Так на чем я остановилась? – фыркнув, сказала Сэл.

И Третта села напротив своей заключенной. С ручницей под ладонью. И Третта слушала.

– Ага, теперь вспомнила, – произнесла Сэл. – Сейчас будет самое интересное.

52

Канализация Последнесвета

За свою жизнь я, наверное, убила сотню магов. Я смотрела вниз на разъяренных осадников, и земля дрожала под моими ногами, когда они атаковали. Я расстреливала мастеров неба, пронзительно вопящих сквозь сотворенную бурю. Я пробиралась сквозь галлюцинации мастеров мрака, сотканные из моих собственных кошмаров и страхов.

Поэтому можете представить, какое разочарование – найти одного из самых талантливых мастеров дверей в Шраме, просто к нему подкравшись.

– Давай, давай, давай.

Я следовала за гулким хныканьем в темноте, дребезжащим голосом, не способным сдержать разбредающиеся мысли.

– Джинду? – спросил он в темноту. – Это ты? Ты там?

Никто ему не ответил, только запищала крыса и вздохнула темнота. Я представила, каково ему – шептать в темноту и понимать, что его никто не слышит. Кроме меня. Но никакого удовольствия от этого я не испытала.

Я ничего не чувствовала в тот момент.

– Черт, черт, черт, – шептал Рикку за углом. – Давай, ну давай же. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я не чувствовала слез, высыхающих на лице. Не чувствовала крови, стынущей в жилах. Не чувствовала ни капли ненависти к Джинду, к его прикосновению, к его улыбке.

Все, что я ощущала, – тот самый голос в ушах. И я должна была заставить его замолчать навсегда. Я остановилась у поворота, за которым расцветал фиолетовый свет. Я выглянула и увидела оживающий и раскрывающийся портал. Огромный круг пурпурного света распустился, осветив сырой туннель и съежившегося кретина перед ним.

– Да! Спасибо, спасибо, спасибо!

Рикку Стук всегда жил на нервах, вечно прыгал с одной ноги на другую и настороженно озирался в поисках ножа, который наверняка его дожидался.

Но человек, стоящий перед порталом, был неподвижен. Он не мог прыгать на левой ноге, она онемела. Он не мог заломить руки, правая висела безжизненной плетью. Он не мог обернуться, его шея была парализована.

Я боялась, что потеряла его во время встречи с Джинду. На мое счастье, Рикку был одновременно жестоким и трусливым человеком – слишком жадным до боли, чтобы думать ясно, слишком боящимся умереть, чтобы думать быстро. Он использовал слишком много магии, заплатил слишком высокую цену. Он двигался медленно и прихрамывал.

И револьвер налился тяжестью в руке.

Я могла бы с легкостью убить его. Мне бы даже не пришлось бежать. Я могла бы просто подойти, приставить револьвер к его голове и украсить мозгами стену. И признаю, эта мысль мне нравилась.

Но тогда портал, только что родившийся, закроется. И кто бы ни был на другой его стороне, он уйдет без пули в голове.

И эта мысль мне не нравилась.

Я наблюдала, как он скользнул в портал так быстро, как только позволяла хромота. Яркий свет поглотил его, и он исчез. Я выскочила из-за угла и бросилась к порталу, пока он не закрылся. Но тут мое внимание привлекла вспышка отраженного света портала.

На границе круга я увидела знаки, высеченные на камне и прорисованные красными чернилами. Якорные знаки, начертанные чарографом, чтобы держать портал дольше, чем полагалось.

И они были очень похожи на знаки в письме, сорванном с трупа Дайги. Это был тот же мастер. Что значило…

Портал вел к Враки.

Так что я должна войти в него.

Я вытащила Какофонию, чувствуя, как он закипает в моей руке. Перед глазами застыли образы тех, кто должен был умереть. Я закрыла глаза. Задержала дыхание.

И вступила в портал.

Ни лезвий. Ни ловушек. Ни темноты. Я не ожидала такого.

Я очутилась в каменной комнате, залитой кошмарным бледным светом. Древние кирпичи и дерево стонали одинаково, разбуженные моим внезапным появлением. Они вздыхали облаками пыли и щепок, свисали клоками с треснутого потолка, оседая на разбитый пол под ногами. Все строение – чем бы оно ни было – издавало усталый звук дома, повидавшего много крови и горя. Но страшнее был другой звук. Крик. Далекий, но достаточно громкий, чтобы я расслышала его сквозь сотню дыр в стене. И одновременно так близко, словно старуха плакала прямо на ухо. Не человеческий звук. Его издавало не живое создание. Передать не могу, каким он был. Даже пытаться не хочу.

– Какого хера ты тут делаешь?

А вот это, это был звук человека. Очень близкий и очень знакомый.

Я прокралась через комнату, вздрагивая от скрипа под ногами, к разбитой двери на другом конце. Мельком выглянула в коридор с вздыбленными полами, порванными гобеленами. Лучи бледного света пробивались сквозь рваные шрамы в стенах. Я различила силуэты: тень Рикку, дрожащая и сгорбленная, перед заросшей шипами фигурой Гальты.

– Ты должен был вернуть Скалу, – рычала она. – Ты его в штаны спрятал или настолько глуп, что один вернулся?

– Т-там неприятности возникли, – захныкал Рикку. – В Последнесвете вспыхнуло сражение. Империум и Революция бьются на улицах города.

– И что? – Она побарабанила пальцами по рукояти меча – моего меча, висящего у нее на поясе. Мой палантин обвивал ее шею. – Где Джинду? Его же послали тебе на помощь.

– Я тебе об этом и пытаюсь сказать, – заскулил Рикку. – Там была Какофония.

– Сэл? – спросила Гальта, и ее голос зазвучал утробно.

– Она была там, – сказал он. – За мной не следили, но я знаю, что это была она…

Острые шипы на костяшках ее пальцев щелкнули, Гальта сжала кулаки.

– Конечно, – проворчала женщина. – Она все еще жива. Должна была умереть, но Джинду слишком сентиментален. Это, наверное, моя вина. Это была моя идея – все провернуть здесь, пока все считают, что мы держимся за члены в ожидании Какофонии, которая придет нас убить.

– У тебя же нет… – начал было Рикку.

– Это метафора. Образное выражение, ты, имбецил, – она почесала колючий выступ. – Не могу представить, что Джинду ее убил. Он слишком слаб. И всегда был. В конце концов, он найдет дорогу обратно через портал.

Я оглянулась. Свет ослаб, но портал все еще вращался. Я заметила знаки вокруг, такие же, как в тоннеле.

Магия порталов хаотична, она выгорала, если мастер дверей не держал его открытым. Но способный чарограф мог его стабилизировать, оставив открытым для любого, кто захочет им воспользоваться. Например, для подкрепления из Последнесвета. Хитрый прием, известный только умным магам.

К счастью, два самых умных – их скоро застрелят – вот тут передо мной.

Я приглушила щелчок курка Какофонии и направила ухмылку его драконьего дула, прицеливаясь. Они стояли черными мишенями против света, головы были большими и круглыми и умоляли о пуле. Я не могла промахнуться на таком расстоянии. Всего две пули – и они оба будут мертвы. Двое худших скитальцев Шрама. Два имени в моем списке.

И будут говорить, что никому не уйти от Сэл Какофонии. Никогда.

– Ты так думаешь? – спросил Рикку. – А если Какофония…

– Беспокойство о ней превратило тебя в это. – Гальта подхватила его правую руку, и она безжизненно повисла вдоль тела. – Ты испугался и использовал слишком много магии, верно?

– Я не испугался, – запротестовал он. – Это было разумно. Вокруг меня горел город.

– Странно, ты говоришь «разумно», а я слышу «бесполезно». Ты вернулся без Скалы, без Джинду, один. Нельзя провалиться на этом этапе, Рикку. Враки уже начал.

Если раньше мое сердце замирало в груди, то после этих слов оно разбилось вдребезги. Она так небрежно произнесла это, так естественно. Враки уже начал. Он собрался призвать еще одного Скрата. Дети, должно быть, уже мертвы.

Я опоздала.

Рука с револьвером задрожала. Палец примерз к спусковому крючку от страха и ярости, которые я не могла выразить. Внезапно стрельба потеряла смысл. Внезапно потеряло смысл все, что я могла сделать.

– Твою мать, – у Рикку перехватило дыхание. – Значит… дети?

Единственным ответом Гальты была долгая, напряженная тишина. Одно бесконечное мгновение. Потом она посмотрела себе под ноги.

– Еще нет.

И кровь снова потекла по моим венам. Я судорожно выдохнула.

– Но скоро. – На мгновение она заколебалась. – Слушай, тебе… тебе не обязательно там быть. Когда все случится.

– Да… спасибо. – Рикку глядел на онемевшую ногу. – Думаешь, это правильно, Гальта? Я имею в виду… дети. – Он потряс головой. – Раньше мы были солдатами. Раньше мы были лучшими в Империуме.

– Раньше было многое, – ответила Гальта. – Империум был для магов.

Она отвернулась.

– Он снова будет таковым. Мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас отступить, Рикку. – Она махнула шипастой рукой. – Иди. Отдохни. Уже недолго осталось.

Я все еще могла это сделать.

Видела в воображении.

Один патрон Гальте – Изморозь, чтобы тихо. Рикку испугается, побежит, но недалеко, ведь он еле двигается. Он упадет, пока я снимаю меч с Гальты. Он даже не почувствует, как я воткну ему клинок в голову.

Или еще проще – я всажу заряд Гальте в лицо. Рикку встревоженно и удивленно посмотрит вверх и тоже получит выстрел в лицо. Оба мертвы. Еще два имени будут вычеркнуты из моего списка.

Я придумала дюжину сцен: они умоляют о пощаде, я душу их голыми руками, они тихо извиняются, признавая, что заслужили все, склоняются и смиренно ждут выстрела. И все же для них я видела только один финал. Они умирают. Враки понимает, что я здесь, спешит, совершает ошибку и убивает детей. Или они скрываются там, где я не найду их. Или заперты за дверью, открыть которую может только Гальта. Сотня вариаций, и все они заканчивались большим количеством трупов, чем я рассчитывала.

Я вздохнула. Опустила оружие. Смотрела, как Гальта крадется прочь, как следом хромает Рикку. Они исчезли.

Что бы там ни говорили потом, скажут, что Сэл Какофония поступает правильно. По крайней мере, иногда.

Я не могла убить их до того, как узнаю, где дети и как их оттуда спасти. И прежде, чем понять, где они, я должна была понять, где я сама.

Я считала неуклюжие шаги Рикку, пока они не затихли вдали. Тогда я вышла из комнаты в коридор. Стены проседали под собственным весом, но потрескавшийся камень не был старым. Гобелены и гербы, украшавшие стены, были изорваны, сожжены и расплавлены до неузнаваемости. Сквозь выбоины я слышала отдаленный плач, похожий на тот, что слышала в Плевелах, за исключением одной детали…

Страха.

В Бессонной ветер завывал со странной меланхолией. Усталым вздохом мира, который видел слишком много страданий и не знал, как их остановить. Но здесь, в шепчущих стонах, проникающих сквозь стены, сквозила нотка паники того, кто годами смотрел на страдания. Тогда я снова в Плевелах. Глубже в этих землях, чем Бессонная, где шли самые ожесточенные сражения, и раны, оставленные годами магического огня, еще даже не начали заживать.

Почему здесь? Сколько магии нужно Враки для его замысла? Я следовала за воющим ветром. Я пришла сюда, готовясь к худшему.

Но я не знала, что все настолько плохо. Я завернула за угол коридора и оказалась на вершине зубчатой стены. Ветер обрушился с пронзительным воем, заставив прикрыть глаза и вцепиться в камень, чтобы не упасть. Глаза щурились от света, такого бледного, какой бывает только в кошмарах. Я смутно видела туманные очертания осевших башен, ободранные знамена, развевающиеся на вечном ветру, и тени фигур, застывших в смерти, не принесшей успокоения.

И я поняла, где нахожусь.

Форт Собачья Пасть ничем особенным не выделялся среди остальных. Он никогда не был решающим для обороны, не был центром торговли, даже имя у него было так себе. Просто командиру понравилось, как звучат эти слова. Он прожил свою жизнь обычным, скучным имперским фортом на краю Плевел.

Но гибель его была важна.

В тот день здесь собралось больше трехсот магов и несколько тысяч солдат армии – одни получали задания, другие служили в гарнизоне, третьи возвращались в Катаму в отпуск. Они смеялись, ругались, пили, когда пришло известие, что новый император Катамы – ноль, рожденный без магии.

И было мгновение тишины. А потом Империум, каким мы его знали, умер. Меня не было там, когда все случилось, но я слышала рассказы. Все началось со споров: лоялисты призывали к вечной верности Империуму, диссиденты задавались вопросом, как маг может следовать за нолем, не говоря уже о том, чтобы ему служить. Потом перешли на личности. После был удар кулаком. А потом кто-то произнес заклинание.

И началось восстание.

К концу дня в коридорах и дворах форта Собачья Пасть больше не осталось жизни.

Но на этом все не закончилось. Разлад распространился по всему Шраму, и в течение недели несколько сотен лучших магов Империума покинули своего повелителя и стали первыми скитальцами. В последовавшем массовом дезертирстве Империум просто забыл о Собачьей Пасти, маленькой скромной крепости, ставшей самым большим в мире кладбищем магов.

Я видела наследие в руинах. В башнях, которые были низко склонены и разведены сражающимися осадниками. В зазубренных ледяных кристаллах мастеров стужи, которые не растаяли за все эти годы. В бесчисленных трупах, застывших навечно в последнем мгновении, почерневших оболочках тех, кто видел силу, которую нельзя было выпускать всю сразу.

Сложно было заметить крошечную фигурку, стоящую в центре двора, худого человека с непослушными волосами, поднявшего руки к облакам и обращающегося к яркому ореолу света в потемневшем небе над головой.

Среди обломков Враки Врата выглядел просто еще одним трупом, который пока не понял, что мертв.

Но я больше ничего не видела.

Я не могла даже смотреть на него, не вспоминая то темное место, тот холодный камень, тот яркий свет. И хотя ветер завывал, а мертвые вздыхали, я не слышала ничего кроме голоса, шепчущего мне на ухо:

– Прости меня.

Часть меня была не готова к этому. Часть считала месть только фантазией, лелеемой в темных уголках сознания. Она смотрела сквозь меня на человека, отобравшего у меня небо, и хотела свернуться клубком и заплакать.

Но я не слушала ее. Потому что говорила другая часть меня. Говорила ртом, полным крови и гнутого железа, изрыгая сотни проклятий на языке, который выжигал слух любому, кто услышит. Эта часть говорила из темного пустого места внутри меня, и ее слова отдавались эхом, пока не заполнили меня целиком. И они звучали:

– Прикончи его.

Стонущий звук прорезался сквозь завывания ветра, звук свивающегося перед ударом бури воздуха, последний вздох мертвых деревьев. Враки простер руки к нему, как любовник, жаждущий ласки, которую никогда не получит. И, словно потянувшись в ответ, ореол света стал еще чуть шире.

Его свет был тусклым, бледно-лиловым, и становился глубже, ореол расширялся. Ветер кружился вокруг в визжащей гармонии, умоляя остановиться. Но стон творения был громче, как будто само небо кричало в агонии от ужаса, который должен был вырваться из него.

Призыв уже начался.

И, судя по тому, какие твари ползали по двору, начался давным-давно. Коллекция человеческих фрагментов, прикрепленная к недокормленным четвероногим телам, – гончие-ниты. Некоторые ходили на человеческих руках, а не на лапах. Некоторые лаяли ртами, умолявшими о помощи. У некоторых были человеческие лица, застывшие в ужасе последнего момента перед тем, как гончие забрали их себе.

Они бродили, рычали, внезапно останавливались и выли. Но их взгляды были прикованы к яркому свету, словно они ждали того, что появится оттуда.

Но пока не появилось, насколько я могла судить. Скрата еще не призвали. Ни один ребенок не стал сосудом. У меня все еще было время, чтобы их спасти. Сколько – я не знала. Но я не могла позволить себе роскошь выяснять.

Мой взгляд обшаривал двор, а разум – мысли. Имперские форты строились по одному плану, и сомневаюсь, что Враки прятал бы жертвы в другом месте, когда у него здесь имелась отличная тюрьма. Я покосилась на темный угол на краю двора, едва различая зарешеченную щель окна у основания башни.

Там.

Все, что мне было нужно, – добраться до той стороны двора не замеченной ни одним из магов-убийц и надеяться, что дети действительно там. Найти способ убить вышеупомянутых магов, вытащить детей и сбежать магическим порталом в сырую канализацию. И успеть это сделать до того, как ужасное потустороннее чудовище вырвется из иного мира и окажется в нашем с сильным желанием убивать или взорвать все в радиусе десяти километров.

Хорошо, что я не сказала это вслух, прозвучало бы бредово.

Я миновала зубчатую стену, стараясь не высовываться. Враки не поднимал головы, чтобы посмотреть на меня, – все его внимание было сосредоточено на портале. Но я не знала, где могут быть Рикку и Гальта… или Тальфо и Занзе, раз уж на то пошло. Но я все-таки дошла, и меня не убили, что, в целом, хороший знак.

Спустившись по ступеням башни, пройдя сквозь обветшалые коридоры гарнизона, я обнаружила на стене изображение восстания в Собачей Пасти. Плевелы уже наполнились нестабильной магией, и битва между тремя сотнями мастеров не спасла их. Здесь – все еще плясали блуждающие искры от давно сверкнувшей молнии. Там – на каменном полу навечно застыли тени солдат. Их руки были подняты в тщетной попытке защититься от заклинания, поглотившего их с головы до ног. Расколотые щиты и сломанные арбалеты плыли по воздуху в невидимых, давно отрубленных руках.

Я приметила одно из таких оружий – единственный меч в поле зрения, который выглядел способным нанести удар и не развалиться, – и выхватила его из воздуха, когда он проплывал мимо. Рукоять его пульсировала чужой жизнью, агонизирующей жизнью того, кого не должно было быть.

Я понятия не имела, сколько продержится меч после стольких лет и магии, но это было лучше, чем ничего.

Страдания наполняли все вокруг: камень, сталь, даже воздух. Иногда я слышала голоса. Последние вырвавшиеся слова, навсегда застывшие эхом мертвых. Некоторые были злы, проклинали и обвиняли мятежников и лоялистов, которые не выжили. Но остальные были печальны, рыдали от ужаса и насилия, умоляли о помощи, которая никогда не придет. И некоторые…

– Нет.

Я застыла на месте. Я знала этот голос, и он не принадлежал призраку. Я потянулась к Какофонии, судорожно обшаривая глазами коридор и пытаясь запомнить расположение вещей до того, как иллюзия Тальфо утянет меня. Но ничего не происходило. Тени не шевелились, песня Госпожи не звучала. Только шумел ветер.

– Не могу.

И его голос.

Я подкралась по коридору к комнате за углом. Склад, удивительно сохранившийся, не считая толстого слоя пыли. Ящики со всякой всячиной создавали странную мирную безмятежность посреди страданий и хаоса. Я едва заметила забинтованную фигуру Тальфо, скорчившегося в комнате спиной ко мне, сжимавшего когтистыми руками голову.

– Остановись.

Его голос звучал так глухо, что эмоции едва различались, но все же таящийся в нем страх довел его до грани паники.

– Несправедливо, – он потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть посторонние мысли. – Не я.

Он сердито зашипел на невидимого мне собеседника:

– Уходи.

Это… что-то новенькое.

Может, его наконец довело то, что он спал всего по три часа в сутки. Может, существование в бесконечном кошмаре наяву вывело его на новую грань между жизнью и смертью. Где призраки ходили как люди, а люди были тенями, дрейфующими в ночи.

А может, он просто спятил. Я не знала. И ни хуя не собиралась его спрашивать. Чем бы он ни был занят и что бы ни отвлекало его от чтения моих мыслей, я не собиралась выяснять и прокралась мимо его маленькой комнаты для медитаций.

Я шла коридорами, осматривая руины и разрушения, следы резни, пока не нашла искомое: единственную дверь во всем форте, не разбитую на куски.

Толстый дуб, прочная, недавно установленная – чтобы не выпустить то, что заперто внутри. На ней висел замок без знаков. Повезло мне: работа чарографа потребовала бы времени и сил. Но для простого замка у меня было решение.

Ну, только одно решение. Пнуть со всей силы. Но оно сработало.

Дверь распахнулась на лестницу, ведущую в темную комнату. Я вытащила револьвер и осторожно ступила в темноту. Под потолком тускло светился алхимический шар. Я едва могла что-то разглядеть.

Я даже не заметила их, пока один из детей не вскрикнул. Я обернулась и увидела их, дрожащих в углу. Под маской грязи и усталости на лицах явственно читался страх. Страх двенадцати детей, сгрудившихся, прижавшихся друг к другу в углу. Они причитали, стонали, рыдали по матерям и отцам, которые не могли им ответить.

Эти дети прошли через ад.

И, наверное, страшная женщина, вышибающая дверь, с револьвером и мечом, вряд ли могла их успокоить.

– Ладно, – сказала я, поднимая руку. – Знаю, все это выглядит плохо, но…

Закончить мне не дали. Сломав об мою спину палку или что там было.

Я зарычала и обернулась, ожидая увидеть Гальту или Рикку, прячущихся в темноте. Но вместо этого увидела девочку не старше четырнадцати лет с гневным выражением лица и сломанной палкой в руках. Она проворно бросилась вперед, встала между мной и другими детьми и снова замахнулась.

– Слушай, – начала я.

– Не подходи! – выкрикнула она, замахиваясь на меня. – Не трогай их, иначе клянусь, твою мать, я тебе голову оторву!

– Так, во-первых, следи за языком. – Я вырвала у нее из рук палку и отбросила в сторону. – Во-вторых, я здесь не затем, чтобы вас обидеть.

Я подняла руку, когда она приготовилась защищаться.

– Я здесь, чтобы вас спасти.

Гнев и страх на ее лице потускнели. Я ожидала увидеть облегчение и благодарность, но вместо этого проступило замешательство.

– Серьезно? – спросила она.

– Что значит – «серьезно»?

– Ты за Революцию?

– Нет.

– Империум?

– Нет. Неужели так трудно поверить, что я пришла вас спасти?

– Ты не похожа ни на одного знакомого мне героя, – сказала она.

– Да ну? – прорычала я. – Ты слишком молодо выглядишь, чтоб съездить тебе зуботычиной, но сегодня день сюрпризов.

Не сказала бы, что Сэл Какофония не умела обращаться с детьми. Но и дерьма от них не терпела.

– Как тебя зовут? – спросила я у девочки. – Ты, похоже, самая старшая.

– А ты выглядишь как придурочная, – ответила она. – А я не называю имя первым встречным придуркам, которые не представились сами.

Я решила, что эта девчушка мне нравится.

– Я – Сэл, – произнесла я, опуская револьвер. – Сэл Какофония.

Она нахмурилась.

– Скиталец?

– Проблемы?

– Раз больше никто не пришел, наверное, нет. Меня зовут Эрель. – Она указала на остальных детей. – Их имена принадлежат им самим.

Я кивнула.

– Расскажи, что случилось.

Эрель подозрительно зыркнула на меня, ее руки сжались в кулаки. Эти кулаки, это напряжение – то, что сохраняло им жизнь, я знала. Она так просто их не отпустит.

– Они пришли в наш город давно, – сказала девчушка. – Сняли несколько комнат, никому не досаждали. Мы не подозревали, что случится, пока…

Я увидела, как дрожат ее губы, как прерывается дыхание. Но как только дети за ее спиной застонали, она выпрямилась, снова став стеной. Она потянулась назад, положила руку на чье-то запястье и нежно его сжала.

– Двое из них схватили нас, протолкнули через светящийся круг или что-то в этом роде, и мы оказались здесь. С тех пор мы тут живем. Мы не знаем, что тогда случилось в Старковой Блажи.

Резкость ее слов выдавала ложь. Возможно, она не знала подробностей, но она чертовски хорошо знала, что ее города больше не существует. Она знала. Но жесткость взгляда подсказала мне, что сейчас не время требовать правды. Мысль о возвращении домой – единственное, что держало этих детей.

Ее звали Эрель. Ей было не больше четырнадцати.

И она уже всех таскала на своем горбу.

– Они вас били? – Я обвела детей взглядом. – Кто-то ранен?

– Нет. – Она покачала головой. – Я подслушала их разговор. Они сказали, что мы все нужны им невредимыми, на случай, если один из нас окажется неподходящим носителем.

Она с трудом сглотнула.

– Что это значит? – один из детей захныкал.

– Я не хочу умирать, – присоединился второй.

– Никто не умрет, – сказала я. – Я вытащу вас отсюда.

Судя по виду, Эрель мне не верила. Но когда я повернула клинок рукоятью к ней, выражение ее лица изменилось. Она могла верить стали.

– Ты знаешь, как им пользоваться? – уточнила я.

Она кивнула, взяла клинок и взвесила его в руке.

– Меня мама научила.

– Не спускай глаз с этого окна, – я указала на тонкую щель в верхней части комнаты, выходящую во двор. – Вверх по лестнице, по коридору, к северной зубчатой стене в самую северную башню. Там найдете портал.

Я внимательно на нее посмотрела:

– Что такое зубчатая стена, знаешь?

Она моргнула.

– Мне четырнадцать. Я книги читала, дура.

Мне правда нравилась эта девчонка.

– Если я не умру, вернусь за вами, – сказала я. – Если умру или станет похоже, что это произойдет, бегите. Руби всех, если это не я. Идите в портал. Он приведет вас домой.

Мы обменялись короткими кивками, скупыми, профессиональными. Она была слишком мала, чтобы так кивать. Слишком мала, чтобы так легко держать меч, стоять перед этими детьми, неся страхи и боль каждого. И даже если я вытащу ее отсюда, она будет нести этот груз всю свою оставшуюся жизнь.

Но ей не нужно было слышать это сейчас, а у меня не было времени это говорить. Я положила руку на изгиб Какофонии, развернулась и зашагала обратно по лестнице. На полпути она окликнула меня.

– Сэл?

Я обернулась.

– А если он… – Она помедлила, сглотнула. – Если ты умрешь, а он придет за нами…

Между нами повисла тишина. Такая огромная, что ее заполнили все ее худшие страхи.

– Бей по глазам, – сказала я. – Потеряешь меч – дерись пальцами. Выцарапай их. Если схватит тебя, хватай его пальцы и крути, пока не услышишь хруст.

Эрель кивнула. Я кивнула в ответ.

И пошла убивать человека, который должен был умереть.

53

Форт Собачья Пасть

Я прокручивала это в голове десятки раз. С различными вариациями. Иногда это было грандиозное сражение. Иногда я заставала его врасплох. Но, так или иначе, итог был один.

Он на коленях, ползает в грязи передо мной. Смотрит на меня глазами, полными света Госпожи, амбиций и жестокости. Говорит свои последние слова. Может, он умоляет, а может, и нет. Потом я навожу на него Какофонию. И спускаю курок.

Тогда я смотрю, как уходит свет из его глаз. Если от него, конечно, что-то останется.

Я даже заряд выбрала. Геенна. Это было бы так медленно, болезненно – поэтично до безобразия. А после я развеяла бы его Прах по ветру, и от него не осталось бы ничего. Все его планы, амбиции исчезнут в порывах ветра, и через годы от человека, пытавшегося разрушить Империум, не останется ничего, кроме слухов и пересудов, которые люди будут с трудом припоминать.

И будут говорить: вот что бывает, если перешел дорожку Сэл Какофонии. Скажут, от тебя ничего останется. Скажут, она убьет тебя, глядя в глаза.

Какофония дрожал в руке, пока я смотрела на него, пустотелого человека в окружении трупов, осененного ореолом света. Издалека я видела освещенное лицо Враки. Растрепанные рыжевато-серые волосы спадали на глубоко запавшие глаза. Щеки провалились, а губы двигались, едва слышно выталкивая слова, которые я бы не поняла, даже если б расслышала. Пять гончих-нитов стояли подле него, задрав морды, смотрели неотрывно на свет в небесах, и украденные, искаженные ужасом лица людей вырисовывались тенями на свету.

Я вдруг поняла, что он потратил на этот призыв не один день. На сей раз он ничего не оставил на волю случая, совершенствуя заклинание, сохраняя абсолютную концентрацию. Старкова Блажь был случайностью, возможно, сосуд был слишком неуправляем, или ритуал не сработал, или в воздухе было недостаточно магии. Не знаю, что пошло не так.

Но я знаю, зачем он забрал детей.

Его Скрат может отвергнуть одного, но чем дальше, тем легче он будет адаптироваться к новому сосуду, к новому принимающему. И те, кто не справились…

Я не могла себе позволить об этом думать. Ни о чем, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Враки Врата, последний из Дарований Империума, вложил всю свою жизнь в этот момент. А теперь Сэл Какофония, девушка, что когда-то летала как птица, собиралась все испортить. Надеюсь, он оценит, прежде чем я разнесу ему башку.

С каждым шагом у меня холодели ноги, кровь пульсировала в груди. Меня держал только Какофония, не позволяя бросить его. Мы оба ждали этого момента. Мы уже это проходили, в те темные времена он говорил со мной. Этот горящий револьвер в руке. Этот холодок предвкушения в моем дыхании.

Крик тает на ветру, словно весь мир замер между вздохами.

Достаточно долго, чтобы один из них услышал меня. Человеческие уши нита дернулись. Он уставился на меня, развернулся и отошел к Враки, защищая. Остальные последовали за ним, и в их голосах слилось человеческое хныканье и звериный рык. Когда Враки заметил их волнение, он глянул на меня. Его глаза в удивлении расширились, а рот распахнулся.

– Салазанка, – прошептал он. – Ты… ты…

– О да, – подтвердила я.

Какофония горел в руке, когда я подняла его. И, прикоснувшись к меди его ствола, я поняла, что он улыбается, когда я спускала курок.

Заряд полетел. Враки вскрикнул. Я не успела уследить взглядом, как один из нитов подскочил, приняв весь удар в грудь. Геенна вспыхнула, исторгая дым и пламя, черная кровь вскипела, исходя смрадом. Останки зверя, дымясь, упали на землю. В облаках выше ореол света колебался, как испуганный ребенок. Из глубины, куда бы она, мать ее, ни вела, донесся стон.

– Нет, нет! – Враки снова распростер руки, его глаза вспыхнули фиолетовым свечением, он снова обратил умоляющий взгляд на свет. – Прости! Я знаю, это был твой любимец. Пожалуйста, не бойся.

Он бросил на меня дикий взгляд:

– Стой, Салазанка! Ты не знаешь, что делаешь.

Я точно знала, что делала. Я целилась из револьвера. Взводила курок. И не тратила больше на него слова.

– Гальта!

На его визг ответом стала нота из песни Госпожи. Я спустила курок. За миг до того, как Геенна взорвалась, я увидела, как она появляется из пыли, словно призрак. Глаза сужены, лицо искажено в шипастом оскале.

Когда пламя улеглось, она все еще стояла. Ее одежда была опалена, от шипов тянулись струйки дыма, но я рассчитывала на более сильный эффект и злилась.

Она лениво стряхнула пепел с палантина – моего палантина – который так удачно спас ей жизнь. Воздух наполнила песня Госпожи, когда на нее снизошла сила мастера заживления. Полученные ожоги зарастали, алая плоть сменялась новой светлой кожей. Шипы на лбу сошлись, когда она свела брови.

– И какого ж хера я даже не удивлена, – прорычала Гальта Шип.

– Я бы обиделась, если б ты удивилась, – огрызнулась я, направляя на нее револьвер.

Ниты засуетились и закричали, двинулись вперед. По жесту Враки твари отступили, закрывая его собой.

– Она не должна нас остановить, Гальта, – в его голосе проскользнули нотки настоящей паники. – Только не сейчас, когда я так близок.

Его глаза смотрели на портал не мигая.

– Я так ясно ее слышу, Гальта. Это так прекрасно.

На лице Гальты мелькнула неуверенность. Враки всегда прятал за любезностью свои сумасшедшие амбиции, но сейчас его голос был голосом безумца, слабым, хрипящим, с придыханием. Гальта знала, на кого работала.

Я бы могла велеть ей убираться с дороги, чтобы завершить все чисто. Но она была в моем списке и знала об этом. И я бы не позволила говорить, что Сэл Какофония не держит слово.

Я взвела курок. Она улыбнулась. За мгновение до спущенного крючка я услышала песнь. И она исчезла.

Я поискала ее Прах, но в то же мгновение услышала шум за моей спиной. Времени обернуться не хватило, и я почувствовала удар меча по спине, оставивший глубокую рану. Я отшатнулась, обернулась, поднимая револьвер, и увидела улыбающуюся Гальту. Моя свежая кровь блестела на мече в ее руках.

Моем мече.

– Ой, да не смотри так, – она стряхнула мою жизнь с моего же клинка и достала свободной рукой свой собственный, черный. – Ты, как любитель оперы, должна оценить поэтичность смерти от своего же оружия.

Настало время обмена шутками, чтобы выяснить, кто из нас станет самой умной тушей, гниющей в грязи. Но у меня закончились слова, терпение, и не осталось ничего, кроме ледяной крови, текущей в венах, и раскаленной меди в руке, и тихого шепота в голове:

– Они это заслужили.

Я взвела курок. Она исчезла, просто рассыпавшись пылью и пропав с глаз. В уши полилась песня Госпожи, и я услышала ее шаги позади себя. Я вовремя увернулась, меч всего лишь коснулся меня, оставив на коже красную дорожку. Она попыталась надуть губы.

– Дошло наконец, а?

Она отскочила назад и исчезла. Возникла рядом и бросилась на меня. Я увернулась, видя, как она снова испаряется, и слыша, как приземляется за моей спиной. Меч попал в плечо, оставив глубокий надрез. Я вскрикнула. Дернулась вперед, выворачиваясь из-под удара, обернулась, но не увидела ничего, кроме пыли.

Гальте помогал Рикку. Укрывшись, он телепортировал ее, пряча от моего взгляда. Я должна его найти, должна остановить ее, должна убить Враки, спасти детей. Должна!

Кровь вытекала из меня, пропитывая одежду. В рот набилась пыль, проникая в легкие. Тяжело дышать. Не думать! У нее мой палантин, мой меч, больше цифр, больше магии, больше…

Минуточку.

Я замедлила дыхание и остудила кровь. Слушать. И навострила уши.

Песнь Госпожи ослабевает. Крики ветра. Внезапный прилив воздуха и щелчки шипов.

Надо мной.

Я метнулась в сторону, когда Гальта рухнула сверху. Приземлившись, она обнаружила под клинком только пыль. А когда подняла взгляд, увидела падающую рукоять револьвера.

Какофония врезался ей в щеку с хрустом костей и брызгами крови. В месте удара оторвало шипы, Гальта пошатнулась, упала на землю среди осколков. Взревела, поднимая меч и целясь мне в живот. Я поднырнула под удар, хватая ее за руку и дергая на себя. Шипы вонзились в кожу, пуская кровь. Больно.

К счастью, не так больно, как было теперь ей. Опустив Какофонию, я перехватила горящую латунь как защитную перчатку и ударила ее по локтю. Кость сломалась с тошнотворным хрустом. Меч упал на землю рядом с ней, Гальта рухнула на колени. Я пнула ее сапогом, заставив прокатиться по земле.

Подняв меч, покачала его в руке, пока она поднималась на колени. Она провела языком по губам, выплюнула пару зубов на обагрившуюся землю. Медленно встала на ноги. Правая рука висела бесполезной плетью, Гальта повернулась ко мне с горящими фиолетовым глазами.

Песня Госпожи взвилась. Изо рта Гальты капала кровь. Она вздрогнула от хруста срастающихся под кожей костей, подняла руку. Шипованные пальцы подергивались.

– Я не могу умереть, – прорычала она. – Не здесь. Не сейчас, когда мы так близко.

– Хочешь поспорить? – спросила я, наставляя на нее Какофонию.

– Враки прав, Сэл. Это единственный способ спасти Империум. Ты никогда не понимала. – Она подняла черный меч только что исцеленной рукой. – И никогда не поймешь.

Я оттянула курок.

– Переживу.

Тяжелые конечности неловко перебирают по земле. Громкий голос вечной агонии. Я услышала импульс зверя за мгновение до того, как он оторвался от земли. Я обернулась, подняв револьвер, как раз вовремя, чтобы увидеть, как тварь с лицом испуганного человека падает на меня.

Он рухнул на меня всем весом, придавив оружие к груди. Сквозь бешеное движение, пока челюсти клацали, меч едва выдерживал напор, я разглядела ужас человека, лицо которого носил монстр. Тонкие черты, чистые голубые глаза. Империал.

Надеюсь, он не будет против.

Ткнув Какофонию в живот твари, я нажала спуск. Брызнуло инеем. Зазубренная сосулька вонзилась в высохшее туловище твари. Монстр застыл, слой льда покрыл лоснящуюся черную шкуру. Тварь упала на бок, человеческое лицо продолжало таращиться в вечном застывшем ужасе.

Я вскочила на ноги и обернулась, чтобы увидеть, как Гальта исчезает, увлекаемая магией Рикку. Прежде чем я сообразила, куда она делась, звенящий звук ударил по ушам. И я побежала.

Оставшиеся три гончие приблизились, скрежеща челюстями, перебирая лапами и завывая человеческими голосами, полными страданий. С одной я могла справиться. Три на хвосте, да еще плюс черт его знает, куда делась Гальта, – я просто не могла остановиться.

Я бросилась через двор, стараясь не обращать внимания на завывания. Краем глаза я улавливала вспышки света, слышала обрывки песни. Стоило мне рвануть налево, как Гальта появилась из ниоткуда, пырнув меня мечом. А повернула направо – напали гончие, клацая зубами.

Я почти не замечала стены, пока она не выросла передо мной. Меня загнали в угол.

Они наступали на меня, оттесняя к стене, и мне некуда было бежать. Там меня бы прикончили. Но боковым зрением я разглядела, куда они меня толкают. Давно заброшенные конюшни располагались с другой стороны двора. Строение окутывала темнота. И во мраке я с трудом смогла различить тусклое фиолетовое мерцание глаз, следящих за мной.

Привет, Рикку.

Я подняла револьвер и прицелилась. Отрешилась от всего. От грохота сердца, от заполошного дыхания. От всего, кроме щелчка барабана и восторга Какофонии, когда я нажала спуск.

Взвизгнула моя последняя Геенна. Исчезла в загоне, потемнела на один короткий вздох. А потом взорвалась. Стойла вспыхнули. Огненные струи вырвались сквозь крышу. В потоке пламени настолько ярком, что руны Гальты казались лишь искрами, загоны взлетели на воздух. Если присмотреться, можно было заметить хромого человека, который тащил непослушное тело одной рукой, надрывая от крика онемевшие связки и пытаясь потушить пламя непослушными конечностями.

Гальта снова возникла передо мной, падая с неба, пронзительно крича. Магия Рикку закончилась слишком быстро. Она не ожидала, что покажется так скоро. Она упала в грязь, перекатилась на спину. Ниты остановились, глядя на нее, их инстинкты смутило внезапное появление.

А я была готова.

Я повернулась и бросилась к тварям. Всадила меч в позвоночник одной, там и оставила. Визг боли привлек второго нита, глядевшего на меня испуганными человеческими глазами. Я с размаху опустила Какофонию на его череп. Тварь упала с шумом свалившегося мешка картошки.

Не успела Гальта подняться на ноги, как я снова сбила ее с ног. Я прыгнула с разбегу, перетерпев боль от шипов, вонзившихся в ногу, и оседлала ее. Не обратила внимания на проклятие, выплюнутое мне в лицо. Все отошло на второй план, кроме жара Какофонии в руке.

Брызги крови. Осколки кости. Клокочущее рычание.

Снова и снова. Я била рукоятью револьвера по ее лицу, ломая кости, круша шипы, разукрашивая ее кожу отеками и синяками. Она сопротивлялась, извивалась подо мной. Шипы рвали одежду, кожу, по ногам текла кровь, пока Гальта пыталась меня скинуть.

Мне было все равно. Я не чувствовала боли. Не могла остановиться. Песня Госпожи зазвучала громче. Раны Гальты заживали почти так же быстро, как я их наносила. Единственным выходом было бить ее до потери сознания. Я не чувствовала, как она вцепилась в меня, как задрожали руки, как кровь брызнула в лицо. Все, что осталось, – это механическое движение, поднимающее и опускающее Какофонию, пока Гальта не прекратила бороться.

Гальта Шип безвольно раскинулась подо мной. Медленно возвращались чувства: кровь, вытекающая из десятка ран, изнуряющая боль в онемевшей руке, тяжесть револьвера. Я поднялась. Помогая себе ногой, я стащила с нее палантин – мой палантин – и набросила на плечи. Он был весь в пятнах крови, но ничего. В дырах от ее шипов, но я заштопаю потом. Сейчас мне нужен шорох бумаги. Я сунула руку в потайной карман и достала лист пергамента и кусок угля. Развернув список, я посмотрела на него. Нашла ее имя и провела углем.

Гальта Шип.

Я пробралась сквозь пыль, вытащила Джеффа из трупа нита и взвалила его на плечо. Убрала Какофонию в кобуру и позволила себе осмотреть место побоища.

С другого конца двора донесся стон, и я побрела в сторону огненного вихря на месте конюшни. Там я нашла Рикку. Он был весь красно-черный, одежда превратилась в обугленные лохмотья. Он стоял на колене. На большее он не был уже способен, остальное тело парализовало.

Повезло. Он даже не почувствует.

– Сэл, – выдохнул он онемевшими губами и посмотрел на меня снизу вверх, – пожалуйста. Другие… я никогда не хотел. Я этого не хотел.

– Просто ответь мне на один вопрос, Рикку, – проговорила я. – Если бы был шанс все повторить, ты бы поступил так же, а?

Трус. Жестокий человек. Мастер дверей. Рикку никогда не умел хорошо лгать.

Он смотрел на меня и молчал. И не моргал.

– Да, – я всадила в него клинок. – Так же.

Рикку Стук.

Я посмотрела на имя, написанное полинявшими чернилами, на валяющийся на холодной земле труп. В воображении все было куда драматичнее. Он все еще был парой мерцающих глаз, всхлипом в кромешной тьме, куда я иногда заглядывала. В моей голове он был чудовищем, как и все они. Не знаю, что я хотела ощутить, глядя на мешок с костями.

Не ощутила.

Пока нет.

Словно в ответ на мои мысли я почувствовала, как печет бедро. Какофония ухмылялся в кобуре. Я достала револьвер, он горел, намекая:

– Мы еще не закончили.

Я посмотрела на фигуру в центре двора. На изможденное, усталое лицо, озаренное светом, руки, простертые к небу, шевелящиеся губы. Глянула на ореол света над его головой, широко раскрывшийся, вздрагивающий и глубоко стенающий.

Нет. Мы не закончили.

В груди глухо клокотало, звук шагов отдавался в ушах, пока я хромала через двор. Выщелкнув барабан Какофонии, я сунула руку в сумку. Пять патронов радостно уткнулись в ладонь – все, что осталось. Солнцесвет. Три Разногласия. Одна Изморозь.

Изморозь.

Не так поэтично, как Геенна, а? Но убийцам выбирать не приходится. Я вытащила три патрона, вставила в барабан и защелкнула его обратно.

Я с трудом могла разглядеть лицо Враки. Его глаза были широко раскрыты, и в них ярко полыхал свет. Вдруг лицо озарилось широкой улыбкой. Над головой, словно отвечая ему, ореол света начал извиваться и содрогаться, как любовник, изнемогающий от желанного шепота. Засиял ярче, освещая небо фиолетовым солнцем. Стон превратился в пронзительную, отдающуюся эхом песню, перекрывающую шум ветра и мое хриплое дыхание. За светом виднелась разрастающаяся огромная тень, спускающаяся издалека, и Враки тянулся к ней. Его губы едва заметно раскрылись в счастливом «да».

А потом я все разрушила. Оглушительно грохнуло Разногласие. На миг воцарилась тишина, а потом все разверзлось. Он вовремя вскинул взгляд, чтобы увидеть, как я нажимаю на курок. Поднял руку. Воздух замерцал, Враки попытался выставить щит. Он мог спасти его от грязной смерти. Но не мог спасти от второго выстрела. Разногласие ударило в него с таким грохотом, что заглушило даже великую песнь портала. Враки с воплем отлетел прочь и упал в грязь. С трудом поднялся на колени. Умирающий свет упал на него, озаряя.

Ореол света содрогнулся. По его поверхности, как трещины по зеркалу, прошли трещины – широкие черные шрамы. Песня завибрировала, прерываясь, словно певец был в замешательстве. А потом он закричал, отчаянно и страшно. Свет из фиолетового стал агрессивно-малиновым.

– Нет, – выдохнул он. – Нет, нет.

Он с трудом поднялся на ноги и, спотыкаясь, двинулся к свету, протягивая руку, желая спасти.

– Подожди! Я иду! Я могу все исправить. Я помогу…

Я почти обиделась, что он меня не замечал. До тех пор, пока я не разбила ему Какофонией нос. Он с криком упал, а когда снова поднялся, мой револьвер смотрел ему в лицо.

– Сэл, – прошептал он, – что ты наделала?

Я часто представляла себе, что почувствую, когда убью его. Иногда я думала, что буду смеяться и танцевать на его трупе. Иногда мне казалось, что просто буду широко улыбаться, глядя, как гаснет свет в его глазах. А иногда думала, что буду просто сидеть рядом, уставившись на него остекленевшим взглядом.

Не знаю почему, но теперь мне хотелось плакать.

– Ты же не всерьез, – сказала я. – Спустя столько времени, все эти годы, ты это мне говоришь?

– Я все еще могу сохранить, – он вскочил и похромал в сторону света. – Ему больно, но я могу его спасти. Я принял все меры предосторожности…

Я толкнула его в плечо обратно на землю. Он даже не сопротивлялся. Такой легкий, упал, как маленький ребенок. Я направила револьвер ему в лицо, но он даже не заметил. Его глаза были обращены к порталу, он пронзительно кричал.

– Неужели ты не слышишь? – забормотал он. – Он говорит со мной. Предыдущий был слишком непокорным, слишком злым. Но теперь, теперь все получится.

Его голос дрожал, он едва не плакал.

– Мы спасем Империум.

Где злорадный смех? Где проклятия? Где просьбы, мольбы, сожаление, сопротивление? Хоть что-нибудь? Я не узнавала это растрепанное существо, этот хныкающий голос, отчаянный взгляд заблудившегося во тьме человека.

– Она сама его послала, – сказал он. – Я говорил с ней. Он должен быть идеальным. Никакого обмена на сей раз.

Он потряс головой.

– Это дар, ее любимый сын. Его надо встретить. – Он снова поднялся. – Я должен ему помочь.

Я загородила ему путь. Подняла револьвер. Никак не могла понять, почему дрожит рука, почему перехватывает горло.

– Ты останешься здесь, – прорычала я. – И будешь смотреть мне в глаза, когда я убью тебя.

И он услышал. Он оторвал взгляд от портала и посмотрел мне в глаза. А я в его.

В них не было ничего, кроме пустоты.

Последнее оскорбление. Последний шрам, полученный от него. После стольких лет преследования я была готова убить Вракилайта, Враки Врата, последнее Дарование Империума, создателя Заговора против Короны, человека, отобравшего у меня небо…

А он был слишком безумен, чтобы понять это. Я его ударила.

Даже не знаю, как это вышло. Не почувствовала, что рука дернулась. Просто ощутила напряжение, и Какофония ударил его в лицо. Он отшатнулся, заливаясь кровью. Посмотрел на меня с недоумением, не понимая, что произошло.

Я ударила снова.

На этот раз я почувствовала. Не движение руки, не сокращение мускулов, не тяжесть револьвера. Что-то горячее в глазах. Твердое между зубов. Почувствовала, как что-то проникает в холод внутри меня и извивается.

И я снова ударила.

– Я должен закончить заклинание. – Он отшатнулся, попытался обойти меня. – Должен закончить. Я…

Я ударила. Хрустнула кость. Он упал на колено, попытался встать.

– Столько сил потрачено, столько времени. Она сама сказала мне, что я должен сделать…

Я ударила его, брызнула кровь. Он стонал сквозь выбитые зубы.

– Пожалуйста, пожалуйста. Это единственный способ. Я должен сделать это для нее. Она доверилась мне…

Я продолжала бить его.

Пока не онемела рука. Пока кровь не покинула мое тело. Пока не осталось ничего, кроме как поднять револьвер к тому, во что превратилось его лицо. Он посмотрел на меня. И даже тогда, с пустыми глазами, Враки прошептал:

– Нет.

Я посмотрела на портал. Черные борозды чертили карты, как трещины на стеклянной поверхности. Свет пульсировал насыщенно-багровым. Ослабевшая песня умирала, пока не обернулась последним жалким стоном.

– Сэл, – выдохнул он, – ты все разрушила. Я не могу… не могу его уже спасти. – Он сглотнул кровь, протянул дрожащие руки. – Она хотела подарить его мне, чтобы держать открытой дверь. Чтобы она могла… могла.

Из его глаз потекли слезы, прокладывая дорожки по окровавленным щекам.

– Ее песнь, – пробормотал Враки, – была так прекрасна.

Я могла поздравить себя с тем, что хотя бы это забрала у него. Я повернулась к нему. Закрыла глаза. Взвела курок.

– Сэл… – Голос, что я услышала, не принадлежал Враки. – Не делай этого.

Я открыла глаза. Больше не было Враки. На коленях передо мной, улыбаясь сквозь большие очки, стоял кто-то другой.

Не переставая улыбаться, Лиетт смотрела на меня, опускавшую направленный ей в лоб револьвер, и шепотом спрашивала:

– Ты действительно хочешь застрелить меня сейчас?

Что это было: крик, проклятие? Я отшатнулась, чуть не выронив Какофонию. Лиетт смотрела на меня, ухмыляясь слишком широко, лицо чересчур вытянулось. Ее тело раздалось вширь и потемнело, конечности обернулись ветвями, а кожа превратилась в кору. Я моргнула: передо мной стояло дерево. Она ушла.

И Враки тоже.

– Нет!

Я бросилась к дереву, ощупывая его. Грубая кора царапала ладони, в нос бил сильный запах гнилых веток. Я неистово долбила кулаками по стволу и кричала.

– Нет, нет, нет! – Я вцепилась в дерево, жалко завывая, мне было все равно. – Я была так близко… так близко!

Голос оборвался, я вдруг осознала и проникающий внутрь холод, и то, что произошло. Обернувшись, увидела тысячу мертвых деревьев, окруживших меня.

Тальфо.

Как же я, блядь, про него забыла. Неужели не подумала, что звук битвы пробудит его от оцепенения. Когда я так поглупела?

Полегче, осадила я себя. Злость сейчас не лучший советчик. Я осмотрелась. Двор исчез. Пропали шрамы от огня и льда. Во все стороны раскинулся один только лес теней и черных деревьев. Исчезли завывания ветра, был слышен только одинокий крик ворона вдали.

Взгляд судорожно метался по сторонам, но я ничего не видела. Ни Лиетт, ни Враки. Только мертвые деревья, холодный туман, что показывал мне гребаный Тальфо. Он сейчас был в моей голове, затмевая мысли и сажая вместо них черные деревья. Тем временем Враки мог уйти, мог подкрасться ко мне с ножом, мог…

Остановись, сказала я себе. Остановись, твою мать, прекрати. Контролируй дыхание.

Слушай.

Но все, что могла разобрать, – скрип старых деревьев и умирающий крик вороны. Доверять чувствам я не могла. Все казалось настоящим – запах, вкус, прикосновение. Я не знала, как развеять иллюзию, если только не убить Тальфо. Но он мог быть где угодно. Нигде. Везде. Мог скрываться в темноте, пока я не ступлю в огонь, мог подкрасться с кинжалом, или… или…

Я не могла связно думать. Не могла понять, что делать и чему доверять. Я видела только мертвые деревья, слышала только призраков, призраков…

Не могла.

А кое-кто мог.

Я ощутила его жар. Инстинктивно мои пальцы обхватили его рукоять. И они загорелись. Сгустки крови, ошметки костей шипели на металле. Я поднесла его к лицу, он взглянул на меня глазами меди и пороха.

И улыбнулся.

Мы заключили сделку, он и я. Месть за уничтожение, сказал он мне. И я ответила:

– Покажи мне.

Я закрыла глаза. Задержала дыхание. И пошла вперед. Он вскипел в моей руке. Тепло тускнело, когда я шла в одну сторону, и вернулось, стоило мне повернуть. Я вдыхала запах тумана, кружащего у моих ног, слышала хруст мертвых листьев. И между шорохом ветвей и шепотом тумана я слышала голос.

– Сэл.

Ее голос.

– Что ты хочешь сделать, Сэл? – Голос Лиетт звучал тяжело и предельно серьезно. – Ты убьешь меня, Сэл? Ты убьешь всех, Сэл? Ты сожмешь меня в объятиях, когда я умру, Сэл?

Я хотела открыть глаза, но он остановил меня. Револьвер ярко вспыхнул в моей руке, принуждая сжать его крепче.

– Прости, Сэл. – Голос Джинду шептал мне со всех сторон, заползал внутрь и кутал мои мысли, как кошачий мех. – Мне так жаль, Сэл. Пожалуйста, прости меня. Прошу, не убивай меня, Сэл. Позволь помочь тебе.

Я хотела вернуться в темноту. Но он не пускал меня. Он горел в руке.

– Тебе никогда не найти меня, Сэл, – хихиканье Враки заточкой вонзается в мой мозг. – Тебе никогда не убить меня, не причинить боли. Я никогда больше даже не вспомню о тебе…

Я остановилась.

В нос ударил свежий запах того, что сотворили мои руки. Я почуяла кровь на пальцах, скользких на спусковом крючке. Револьвер уперся во что-то.

Я открыла глаза.

И увидела Тальфо.

Один налитый кровью глаз смотрел на меня под приставленным ко лбу дулом. Среди намотанных бинтов его рот распахнулся, выдав всего одно слово.

– Неизбежность.

Металлический щелчок. Короткая вспышка в воздухе. И Тальфо Плеть обрел покой. Он свалился на землю, неподвижно глядя в пустое небо сквозь сосульку, торчащую из лба. Лес вокруг таял. Деревья обращались пеплом, разносящимся по ветру, запах холода и тумана сменялся запахами дыма и земли. Голоса исчезали, заглушаемые звуком глубоких медленных вздохов.

Я посмотрела на Какофонию. На кровь, горелыми пятнами покрывавшую его металл, на пар, валивший от моих рук. Среди меди и крови он смотрел на меня. И улыбался.

Я знала, что совершила ошибку, попросив его показать мне. Знала, что эта его улыбка предназначалась тем, кто смотрел, как люди падают с лестницы, как дети лгут. Мы заключили с ним сделку. И за все, что он давал мне, он заберет плату.

Я обхватила запястье держащей револьвер руки и заставила себя убрать его в кобуру, вырывая по одному пальцы из его хватки. Чувствительность возвращалась. Рука кровоточила и дрожала. Кожа на ладони оказалась содрана.

Он взял мою плоть. Мою кровь. Я чувствовала, что он взял что-то еще.

Они называют это искусством, обряжают его в сложные слова и теории. Но магия так же проста, как и любовь. Есть цена и человек, согласный ее заплатить.

Через двор я увидела их. Скоро они обернутся Прахом, но пока они были свидетельствами. Уроком для тех, кто посчитает, что может что-то сделать со мной.

Рикку Стук лежал лицом в землю, и за его спиной танцевало и скалилось пламя, празднуя его поражение. Гальта Шип – сад шипов и плоти, вечно поливаемый собственной кровью. Тальфо Плеть, спящий с открытыми глазами. И Враки Врата…

Я знала, что его там не было. Еще до того, как повернулась и увидела пустой пятачок земли, где он только что стоял, с пятнами грязи и крови. Тальфо выкупил ему время для побега.

Все не так уж и плохо, заверила я себя. Трое, заслуживающие смерти, получили ее. Нет, четверо. Я забыла про Креша. Дети в безопасности. Старкова Блажь отомщена. Заговор, собиравшийся призвать в этот мир монстра, провалился. Даже если я не достала самого монстра. Уже достаточно.

Вот что я сказала себе.

Хотелось бы достаточно красиво лгать, чтобы самой себе поверить. Я вздохнула. Повернулась спиной к трупам и руинам. И поплелась обратно к Эрле и остальным. По крайней мере, они будут в безопасности. Я передам их всех, со всеми шрамами тому, кто сможет помочь.

Я оставлю это место мертвым, праху и воющему ветру.

– Ты.

Голос. Стон ветра. Из глубины темной пещеры доносилась единственная нота надломленной мелодии.

Понятия не имела, как ее назвать. Не представляла, кто это произнес. И подняв голову, взглянув в небеса, я не знала, что смотрит на меня.

Ореол света больше не был круглым, но в облаках открылась зазубренная, темно-красная, лишенная света рана. И в ней шевелилось что-то огромное и темное. С головой и бесчисленным количеством рук, огромным зияющим глазом, который высунулся из портала, подтягиваясь на черных когтях.

И уставился прямо на меня.

– Где наш вестник? – Голос пробрал до костей, голова поворачивалась туда-сюда, выискивая что-то. – Где наше голубое небо и зеленая трава?

Он смотрел на меня невидимыми глазами, сквозь кожу, плоть и кости, прямо в глубину моей темноты.

– Он обещал нам.

Я потянулась к револьверу, невзирая на полную глупость этого. И как, еб твою мать, я что-то могу с этим сделать? Я никогда таких Скратов не видела.

За трещиной оно подняло бескостную руку величиной с дерево. Садануло в красный свет, словно в стеклянную панель. Камни на земле и ветер в небе содрогнулись.

– Он обещал!

Я попятилась. Существо взвыло. Земля подо мной затряслась, сбивая с ног. Черные трещины появились в кровавой ране неба, портал грозил сломаться.

– Он обещал.

Оно ударило руками в портал. Тот содрогнулся. Я вскочила на ноги.

– ОН.

Существо билось о рану. Портал стонал, трещал и слабел.

– ОБЕЩАЛ.

Сломался.

Скрат возник с воплем, вонзившимся в ветер, камень и мою плоть. Он вытащил себя из портала, извивающаяся колонна теней и костей, кожи и света, цветов, которых я не знала, и слов, которых не слышала. Он дергался и содрогался, вывалившись наружу, упал на землю. Его кожа вибрировала, словно сам воздух пытался разорвать его на части.

Я зажала уши руками, когда он закричал, но это не помогло. Его боль билась внутри меня, проникала сквозь нос и рот, пытаясь снова вырваться. Оно заметалось по двору, ища глазами из света и тьмы, чем облегчить боль.

И наткнулось на Гальту.

Извивающейся визжащей массой оно понеслось к ней. Оно рассеялось туманом, проскользнуло сквозь нос, рот и многочисленные раны. В тот же миг ее тело выпрямилось, из горла вырвался крик, глаза расширились от ужаса и непонимания.

Я поняла, что тоже кричу. Я не убила ее.

Твою мать, она все еще была жива и могла чувствовать. Ненадолго. Скрат заполнил ее, раздул, пытаясь втиснуться в ее тело. Один глаз широко раскрылся, вырастая до размеров дыни. Челюсть Гальты щелкнула, широко расходясь, зубы превратились в зазубренные костяные шипы. Левая рука лопнула. Мышцы, раздуваясь, вывалились из кожаной оболочки, которая не могла вместить их. Плоть подернулась рябью, как вода, трепеща, извиваясь.

– Больно, больно, больно, больно, больно, больно, – кричало существо, и голос походил на неровное блеянье.

Оно устремило на меня гигантский глаз.

– Ты сделала это. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты!

О, ему было что сказать, конечно.

Но, блядь, я не собиралась стоять тут и слушать.

Я бежала через двор к форту. Позади слышалось, как существо тащит за мной груду трупов, крича и умоляя о покое, который ни я, ни любое другое живое существо на этой темной земле не могли ему дать.

Я ворвалась через дверь в зал форта. Эрель была там. Дети сбились за ней в кучу, дрожа и плача. Она смотрела на меня широко раскрытыми от страха глазами.

– Сэл, – выдохнула она, – что это?..

– Нет. – Я ткнула пальцем в коридор. – Идите.

Как бы там ни было, у нее хватило духа согласно кивнуть. Она направила детей к выходу и что-то крикнула. В страхе они бежали за ней к башне. Я бросилась следом, вытаскивая последние заряды и пихая в барабан Какофонии.

– Больнобольнобольнобольно.

Дверь взорвалась осколками за моей спиной. Скрат протиснулся в зал, уставился на меня единственным глазом, пока я бежала следом за детьми. Издав пронзительный вопль, он поволок тело за нами. Мы бежали, доверяя страху и памяти Эрель.

– Почему… не должно быть больно…

Мы нашли лестничный колодец Северной башни. Дети бежали в потоке воды, помогая тем, кто спотыкался. Те, кому хотелось плакать, сдерживались. Нас держал только страх. Мы взбежали вверх по лестнице башни на зубчатые стены.

Остановившись у подножья, Скрат смотрел на нас огромным глазом.

– Он… обещал… обещалобещалобещал. О-бе-щал. Он сказал, сказал, он сказал…

Я не слушала. Он не гнался за нами? Да, блядь, прекрасно!

Я слышала, как хрипло дышат дети, пока мы бежали по стене. Когда мы добрались до другой стороны, они окончательно обессилели. Не знаю, подгонял ли их страх друг за друга или что-то другое, но они бежали.

Перед нами открылся коридор, дверь в конце него вела к порталу.

– Еще немного! – крикнула спереди Эрель. – Давайте, надо успеть!

Она торопила их, направляя в комнату. Я услышала, как снизу трескаются камни, ломаются бревна. Сердце застряло в горле, я заорала, задыхаясь:

– Эрель, берегись!

Я опоздала, пол взорвался. Эрель и дети повалились кричащей кучей. В полу образовалась дыра, Скрат рывком расширил ее. Кости раздробленной челюсти скрипели, он кричал:

– МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СТАТЬ ТАКИМИ, КАК ВЫ.

Между испуганных детей я прокладывала себе путь к Скрату. Схватив Эрель за руку, оттолкнула ее назад. Направив ухмылку Какофонии в лицо твари, я нажала на спуск и помолилась богам, в которых не верила, чтобы это помогло.

Солнечный луч ударил в него и взорвался яркой вспышкой. Я едва успела прикрыть глаза. Скрат с криком покатился по полу. Я вслепую обернулась и, с трудом различая окружающий мир, крикнула:

– Эрель, ты можешь видеть?

– Да, – ответила она. – Я стояла за тобой. Но остальные…

– Помоги им добраться до портала. Я вас прикрою.

Она стала раздавать приказы. Слишком юная, чтобы командовать, слишком испуганная, чтобы ослушаться. Тем детям, кто видел взрыв, остальные помогали обойти дыру в полу. Один за другим они огибали ее и скрывались в комнате.

Я чуть в обморок от облегчения не свалилась, услышав изнутри песню Госпожи. Портал был все еще активен. Руны Гальты удерживали его открытым, и Гальта…

– ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ.

…была все еще жива.

Я заглянула в дыру. Тремя этажами ниже, в темноте подвалов форта, я увидела оживающее существо. Вытянув безразмерно увеличившуюся руку, оно втащило себя на первый этаж.

– Поторопитесь, – прокричала я вопящим в ответ детям, – поторопитесь!

Может, и не особо помогло. Но точно не зря. Подгоняемые дети подтянулись и скрылись в комнате.

Эрель стояла в дверях, глядя на меня, когда Скрат снова поднялся.

– Сэл, – закричала она, – давай же, ты последняя!

Я осторожно обошла дыру. Огромная когтистая рука ухватилась за край. Я втолкнула Эрель в комнату, к порталу в стене.

Искривленная фигура Скрата появилась в дверях, голос пытался передать печаль, которую не могло выразить лицо.

– МЫ СОБИРАЛИСЬ СТАТЬ…

Я втолкнула Эрель в портал.

– …КАК ВЫ.

Я прыгнула следом.

Ощущение, что тебя разорвали на части, а потом сложили заново, было очень сильным. Я выпала в темный тоннель и увидела плачущих детей. Некоторых рвало. Некогда было объяснять, что они чувствуют. Самой некогда было думать об этом.

– Назад, – крикнула я, поворачиваясь к порталу. – Заткните уши!

Я не знала, поверят они мне или нет. Времени не было. Масса искореженной плоти, похожая на руку, просунулась в портал. Я направила Какофонию на держащие портал руны и выстрелила.

Стена звука. Взрыв камня.

Меня отшвырнуло назад, ударив о стену. Я безвольно свалилась на пол. Свет исчез, погрузив мир во тьму. Рука втянулась обратно в портал. Тот мигнул и исчез.

И даже спустя целую вечность, когда я снова смогла дышать, я все еще слышала его крик.

Под кожей. Пробравший до костей.

Дрожащий в крови, медленно стекающей на пол.

54

Последнесвет

Человеческое тело – конечная вещь.

Это просто кожа и кровь, которые вмещают в себя мечты, разочарования и, самое главное, страх. Если в вас достаточно страха, или ненависти, или любого другого чувства, они могут вытеснить боль, ощущения, отчаянье. Если заполнить себя ужасом, можно пройти через что угодно.

Не самый плохой способ прожить жизнь, но не лучший. Потому что даже страх имеет предел. У одних его много, у других мало. Но, в конечном итоге, он у всех заканчивается. Он выходит из тебя с каждым вздохом, уступая место боли, крови и сожалению, что копошатся внутри.

У меня не осталось страха, чтобы вынести себя из темного тоннеля под свет звезд. Но когда я выбралась из канализации Последнесвета, во мне было полно всего остального.

У меня ныли раны, порезы, оставленные шипами Гальты, синяки от падений. Саднила содранная ладонь под бинтом. Все это бормотало внутри меня, молило, откровенно проклинало, умоляя остановиться. Усталость соглашалась с ними. Каждая косточка в моем теле жаловалась и требовала отдыха.

И несмотря на все это, я не могла отмахнуться от ворчливого голоса, застрявшего у основания черепа.

Ты его не убила.

Конечно, у меня было чем заняться кроме этого. Были дети, которых я оставила в этой дыре подождать, пока я все проверю. Я потеряла много крови. Казалось, тело просто развалится, если я сделаю еще хоть один шаг. Еще один Скрат был выпущен в этот мир, и я не смогла остановить его. Куча неотложных дел, которые были важнее, чем вопрос, убила я Враки или нет. Хотела б я сказать, что волновалась из-за них, а не из-за него.

Я выбралась из тоннеля в безмолвный город.

Вода в канале плескалась вокруг меня, ее журчание прерывалось только звуком глухих ударов трупа, покачивающегося в воде у парапета. Фонари над головой зашипели, их свет мерцал, отчаянно боясь погаснуть. Измученный вздох дыма несся усталыми облаками над разрушенными крышами зданий.

Снизу он выглядел как город.

Когда я добралась до моста, увидела, что он превратился в кладбище. Подобно надгробиям, на улицах выстроились развалины зданий, безмолвные, разбитые и дымящиеся. Битое стекло и забытые вещи, брошенные на ступеньках, казались цветами на могилах. Тишина сама по себе была панихидой, ее хором – шипение догорающих костров, а ее словами – стоны здания, медленно оседающего и разваливающегося на куски.

Вдалеке слышались звуки схватки. Настолько слабые, что будь я более уставшей или пьяной, могла бы притвориться, что это плохой сон. Но я слышала хлопки пушек и рев песнопений Революции, сплетавшихся с кличем крикайских птиц и раскатами грома.

Значит, они все еще сражались. Еще не уничтожили друг друга или дождались подкрепления. Возможно, они никогда не остановятся, и этот конфликт – бомба с длинным фитилем, который не потухнет, пока будет что взрывать. Возможно, это было неизбежно. Возможно, я была не виновата.

Но всего алкоголя мира не хватило бы, чтобы убедить меня в этом.

Однако это не значило, что я не буду пробовать.

Я захромала по разрушенному проспекту, избегая смотреть в переулки, где валялись оторванные конечности, а в разбитых витринах магазинов лежали мертвые тела. Стоит засмотреться, и мое измученное тело заноет от зависти, а измотанный разум напомнит, что они погибли из-за меня.

Прямо сейчас мне нужно было заткнуть и тело, и рассудок.

Словно в ответ на просьбу, моя нога на что-то наткнулась. Зазвенело стекло.

Я уже говорила, что не верю в богов. Но мое неверие можно поколебать. Если б, посмотрев вниз, я обнаружила там бутылку виски, я признала бы существование доброго всепрощающего божества, которое желает, чтобы я покаялась и обещала жизнью искупить все многочисленные грехи.

Я глянула вниз.

Бутылка вина, не виски, смотрела на меня. Значит, бог есть, но он или она – редкостный засранец.

Сойдет.

Я подняла бутылку. Откупорила ее, подошла к каналу и уселась на парапете. Капля крови сорвалась с носка сапога и упала в канал, попав на лениво дрейфующий вниз по течению кусок волшебного льда. Поднеся горлышко ко рту, я сделала большой глоток. И ничего не почувствовала. Я тупо смотрела на гребаный беспорядок, который сама и устроила.

Минуты тянулись, часы, дни, я не знала. Бутылка еще не опустела, когда послышался звук шагов. Из-за развалин вышла старуха, закутанная в грязную шаль. Она поковыляла ко мне, осторожно обходя трупы и огибая груды обломков. Кряхтя, она уселась рядом со мной.

Я даже не взглянула на нее.

Услышав песнь Госпожи и звук шуршащей кожи, я передала ей бутылку. Алотен взял.

– Ты жив, – заметила я.

– Боюсь, не могу сказать того же о тебе, – ответил он, делая приличный глоток. – Ты выглядишь как труп, не научившийся лежать спокойно.

Он окинул взглядом руины города:

– Но, замечу, компания у тебя достойная.

Я ничего не ответила. Просто ждала, пока он вернет мне бутылку. Но Алотен указал на разрушенный шпиль здания.

– За городом стоял отряд крикайских всадников. Они ворвались сюда. – Он кивнул вниз, на участок улицы, выжженный пламенем и электричеством. – Они отогнали отряд Революции, паливший по нашим магам. Их преследовали там, – он указал на ближайший переулок, – и трое мирных жителей попали под перекрестный огонь.

Он махнул на разрушенный проспект, больше ничего не объясняя. Я забрала бутылку, отхлебнула, дожидаясь, пока опьянею достаточно, чтобы не видеть все так отчетливо. Может, станет получше.

– Ты помог мирным жителям? – спросила я.

Алотен долго молчал.

– Я пытался.

– Скольких удалось спасти?

– Многих.

– А скольких не удалось?

Долгая пауза.

– Многих.

Я шмыгнула носом и снова приложилась к бутылке.

– Там внизу, в канализации, остались дети. Я велела им ждать, пока не приведу помощь. Около дюжины. Включая крутую девчонку. Она там главная.

– Битва продолжается, – сказал Алотен. – Я прослежу, чтобы они благополучно выбрались.

Я почувствовала его взгляд.

– Я так понимаю, Враки все еще…

– Все еще жив, – ответила я, делая очередной глоток. – Во всяком случае, возможно. Тальфо мертв. Рикку тоже. Гальта… хрен ее знает.

– Трое заговорщиков убиты. Ты должна гордиться собой.

Я не ответила.

– Я бы не задерживался надолго, Салазанка, – произнес Алотен после долгого молчания. – Два-Одиноких-Старика давно покинул город, но его войско осталось, и он точно знает, кто виноват в гибели его города.

Он бросил на меня косой взгляд.

– Представляю, как ты бежишь по улице, паля в воздух и выкрикивая свое имя.

Я говорила, что человек – вещь конечная. И когда ты слишком устал от страха и пьян от боли, единственное, что остается, это сожаление. Я нашла свое в задыхающемся шепоте, закрыла лицо руками.

– Блядь.

– Следи за языком.

– Заглохни!

– Не дождешься.

– Просто дай мне, блядь, спокойно себя ненавидеть.

Я резко повернулась к нему. Его лицо было совсем не таким, каким я видела его последний раз. Черты более смазанные, кожа бледнее, все лицо сглаженное. Сегодня он заплатил высокую цену, использовал слишком много энергии. Чтобы спасти мирных жителей? Жителей, которые не нуждались бы в спасении, если бы я не… я не…

– Они мертвы, – произнесла я. – Они, блядь, мертвы. Все пошло прахом из-за меня. Потому что я не смогла.

Я скривилась.

– Я не смогла его убить. И поэтому теперь все мертвы.

Алотен оглянулся на руины города.

– Может быть.

– Может быть? – в моем голосе не хватило места надежде.

– Может быть, так будет всегда, – со вздохом сказал Алотен. – Мы же не приводили в Последнесвет ученых. Мы хотели его богатства, его торговлю. Мы послали туда солдат, чтобы в один прекрасный день захватить его. Как и Революция.

– Да, но я это начала, – сказала я. – Я сделала первый выстрел.

– Ты. А может, я, когда накачал тебя наркотиками.

Долгая многозначительная пауза повисла там, где могли бы быть извинения.

– А может, это начал Вракилайт, когда сделал с тобой то, что сделал. Или Императрица, когда у нее родился ребенок. Или Великий Генерал, начавший Революцию, – он махнул рукой. – И так можно продолжать до первых двух людей на этой темной земле, которые решили убить друг друга.

– Я не в настроении для гребаной философии, – прорычала я.

– Философия дает ответ на вопрос. И понятно, что у меня его нет. – Он поднялся на ноги. – Все, что у меня есть, Салазанка, это долг.

Я услышала песню Госпожи. Следом – тошнотворный звук, когда его кожа зарябила. Когда я подняла взгляд, человек в форме революционера, очень похожий на Кэврика, смотрел на меня сверху вниз.

– Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, – произнес он. – Но не здесь.

Он спустился по лестнице в канализацию и исчез. Я осталась один на один с безмолвным городом-кладбищем, с трупами, лежащими на земле и в воде, и с бутылкой вина, слишком маленькой, чтобы я дошла до нужной кондиции.

Я взяла себя в руки. Вышла из ворот прямиком в Шрам.

И продолжала идти.

55

Шрам

Я даже имени его не помню.

Он был солдатом, новоиспеченным магом, который вел свою первую битву против Революции. Все закончилось плохо. Обе стороны были уничтожены, оставшиеся сражались за какой-то холм. Он вернулся в гарнизон совершенно обескровленным. Я хотела устроить ему взбучку за трусость, но потом заглянула ему в глаза.

В них ничего не было.

Он прошел мимо меня. Покинул гарнизон и растворился в ночи. Он просто продолжал идти, пока мы не нашли его замерзшим, лицом в грязи три дня спустя.

Официальной причиной назвали дезертирство. Они не знали, как еще это назвать. Мысль о том, что можно пройти через сражение без единой видимой раны и умереть на ходу, была мне совершенно чужда. Я видела такое еще несколько раз и с уверенностью могла сказать, что со мной такого никогда не случится.

Все дело в ранах.

Этого не должно было со мной случиться.

Ты просто потеряла слишком много крови.

И это происходило не со мной.

Ты умираешь.

Я знала, что все еще жива, просто потому что продолжала двигаться. Кустарники, дюны и холмы проходили мимо меня. Я не чувствовала, как вытягиваю ноги из грязи, чтобы сделать очередной шаг. Не чувствовала воздуха в легких и крови в жилах. Только мир двигался вокруг меня и голос продолжал шептать.

Слишком много ударов, он шептал. Гальта порезала глубже, чем ты думала. Ты не отдыхала, не восстановилась. Потеряла слишком много крови и оставила слишком много ран необработанными. Ты умираешь.

Разумеется, мне бывало и хуже. И крови теряла больше. И, может быть, виной была вечная охота без отдыха все эти годы. Поэтому мне было так плохо. Как будто вся кровь отлила от конечностей и прихлынула к груди, и сердце билось слишком сильно.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Может, так оно и было. Поэтому мне казалось, что я вот-вот умру.

Ты умираешь.

Или все дело в другом.

Это как умирал Последнесвет.

Так глубоко, что никто не видит.

Ты даже не убила Враки.

Долгие поверхностные вздохи, не наполнявшие легкие. Короткие запинающиеся шаги, не ведущие меня дальше. Кровь так прилила к голове, что, казалось, меня не удержат ноги, хотя я чувствовала, как она покидает меня и стекает на землю. Но все же я не могла избавиться от этой мысли.

– Ты загнала его так далеко, наделала столько шума, причинила столько вреда, так много людей погибло, шептал голос. И ты даже не смогла его убить.

Земля стала ближе, и я осознала, что ноги меня больше не держат. Я увидела, как мой палантин лег на сухую пыльную почву, и поняла, что лежу на земле.

О чем я там? Дыхание замедлилось.

Ты не остановила Враки. Ты ничего не добилась.

Зрение затуманилось. Что, мать вашу, изменилось?

Я наблюдала, как тело медленно оседает на землю.

Вы постоянно видите такое в опере. В самый мрачный момент, когда все потеряно, герой выходит на передний план и произносит удивительную речь о том, как важны любовь, жизнь и честь. И все поднимаются, злодей умирает, и ты надеешься, что у кого-то случится секс, когда опустят занавес.

Все было не так.

Герой никогда так не падает. Никогда не валяется в такой грязи. Герой всегда побеждает в честном поединке, его предают, и беда случается не по его вине. Герой не уничтожает город, не оставляет людей умирать, чтобы преследовать монстра, которого даже не убивает потом.

Герой не просыпается от запаха птичьего помета. Так просто не бывает.

Я рефлекторно открыла глаза. Увидела огромные чешуйчатые ноги приближающегося ко мне существа, услышала горловое карканье. Падальщик пришел пировать. Хотела бы я назвать его поэтичнее, но в голову ничего подходящего не лезло. Птица посмотрела на меня сверху вниз, и я узнала угрюмый взгляд Конгениальности.

Съедена собственной птицей. Поэтично, ничего не скажешь.

Наверное, она освободилась, когда Последнесвет загорелся, выбралась из стойла. Она всегда была сообразительной.

Герой не должен стать пищей для птицы. Его должны поддержать, вытащить из тьмы. Кто-то с красивым музыкальным голосом.

– Сэл?

Да, вот таким.

– Твою мать, Сэл!

Разве что поменьше ругани. Я увидела, как ботинки стукнули о землю. Кто-то спрыгнул с Конгениальности. Я не чувствовала ни рук, меня перевернувших, ни земли под спиной. Я с трудом различала полное беспокойства лицо Кэврика, когда он наклонился надо мной.

– Она истекает кровью. Да еб же ж твою мать! – его голос то появлялся, то исчезал. – Перенесите ее в Вепря. Там мои припасы, я могу…

Чужой голос. Чужие руки. Чужие слезы за стеклами больших очков, когда она смотрела и оплакивала меня.

– …почему ты… держись, я иду…

Это видение было достаточно поэтично, так что я закрыла глаза и не возражала.

Металл.

Скрежещет.

Двигается.

Что-то происходило. Я открыла глаза и увидела холодную металлическую гробницу. Что-то грохотало вокруг меня, подо мной. Что-то двигалось? Или я? Раздался очень знакомый рев. Я поморгала и огляделась.

Железный Вепрь. Точно такой же, как украденный мной. И его пилот тоже был точно таким же, как тот, которого я украла. Кэврик сидел в кресле за штурвалом, время от времени оглядываясь на меня и шевеля губами, произнося слова на непонятном мне языке. Рядом с ним беззвучно плакала Лиетт, вертя в руках чернильницу и перо. Конгениальность свернулась калачиком в углу, бросила на меня один заинтересованный взгляд, прежде чем снова закрыть глаза и задремать. Я повернулась к Кэврику, пока он снова не сосредоточился на управлении. Но его губы все еще двигались, все еще говорили.

– А было такое ощущение? – звучал чужой голос. – Когда он тебя порезал?

В поле зрения попала металлическая скамья у борта Железного Вепря. Я не знала человека, сидящего в тени.

Но я узнала его.

Дорогая одежда и изящная фигура выдавали в нем империала, аккуратно выточенный экземпляр человека, который смотрел на меня с тем беспристрастием, с каким богатый наблюдает за смертью бедняка. Но в изменчивой темноте механической машины я видела недостатки, несовершенства, разрушающие безупречный фасад аристократического недовольства.

Его выдавал кремнистый блеск глаз, не такой острый, не настолько заточенный. В нем было слишком много удовольствия, как бы он ни пытался его скрыть. И ухмылка…

Его ухмылка сияла начищенной латунью.

– Все довольно похоже, если подумать, – произнес он. – Это ведь не раны болят, верно? Сэл Какофонию простыми ранениями не остановить.

Мой взгляд метнулся к Лиетт. Она не поднимала глаз от своих чернил. Кэврик не отрывался от управления. Никто из них не видел этого человека. Не слышал его голоса.

– Думаю, это знание причиняет боль, – продолжил он. – В конце концов, кровь есть у всех, да? Это единственное, что у нас в изобилии и с чем мы так легко расстаемся. Потеря крови убивает простых людей. Потеря цели… ну, это убивает таких людей, как мы. Осознание, что ты потерпела неудачу, что, несмотря на все причиненные страдания, ты не смогла убить его, – он усмехнулся, изо рта посыпалась зола, – это знание должно ранить так же глубоко, как и то, что Джинду всегда любил мечту больше, чем тебя.

– Остальные мертвы. – Голос казался глухим и далеким. – И дети в безопасности.

– Что? – Голос Лиетт звучал еще дальше, когда она склонилась надо мной. – Она разговаривает. Притормози. Мне надо…

Может, она еще говорила, я не знала. Я смотрела сквозь нее на ухмыляющегося человека.

– Простые люди довольствовались бы этим, – сказал он. – Они могли бы спокойно спать и видеть сны о благодарных детях и злодеях, которым пришел конец.

Он обратил на меня взгляд.

– Но это просто побочный эффект, верно? Просто позолота на истинном призе. Смерть. Кровь. Месть.

– Нет, – прохрипела я.

– Нет? – Он посмотрел на меня сверху вниз; его рот приоткрылся в яркой улыбке, озаренной пламенем. – Тогда почему ты так готова умереть?

– Прекрати! Она истекает кровью, – крикнула Лиетт. – Я кое-что попробую. Держись, Сэл, просто держись, чтобы я могла…

Ее голос исчез.

И я тоже.

Запах кофе.

Крови.

Птичьего дерьма.

Я открыла глаза и обнаружила царапающее меня перо. Раны, тело, почти вся кожа были покрыты чернилами Лиетт, пока ее руки выцарапывали вокруг меня знаки. Конгениальность, с полным клювом крольчатины, посмотрела на меня и вернулась к поеданию добычи. В тени Железного Вепря горел огонь, над ним стоял кофейник.

Под глазами Кэврика залегли тени. Как долго мы ехали? Какой сейчас день? Он нервно расхаживал по помещению, указывая рукой в темноту. На горизонте продолжали вспыхивать орудийные огни, огненные заклинания. Буйная радость недалекой битвы. Он выговаривал Лиетт, но я не могла расслышать. Она закричала на него в ответ, не сводя с меня глаз. Я не слышала их.

– Она немного неловкая, да? Но я об этом слышал.

Мужчина с горящей улыбкой стоял над ней, аккуратно сложив руки за спиной, глядя поверх плеча Лиетт, изучая мои раны. Его улыбка была полна гнева, когда он смотрел, как моя кровь капает ей на руки.

– Но только рядом с тобой. Подозреваю, именно поэтому ты так бесишь и одновременно ее очаровываешь, – сказал он. – Никто больше не может заставить ее действовать так поспешно и так опрометчиво. Все остальное дается ей очень легко. Но не ты. Иметь и такую власть, и того, кто с легкостью может ее отнять…

Он моргнул и рассмеялся. Изо рта посыпался пепел.

– Ты, конечно, знаешь, каково это.

Лиетт даже не взглянула, когда он опустился на колени рядом со мной. Он смотрел на меня, сквозь меня высеченным из кремня взглядом, впиваясь в мои раны и разрывая их, разрывая меня на части, пока не увидел то, что скрывалось под кожей, шрамами и кровью.

И это его не впечатлило.

– Ты, наверное, видела тысячу захудалых опер, где злодеи в масках орут о туманном понимании власти, да? Какая-то магия, какое-то оружие, что-то, что даст им власть. Но мы с тобой оба знаем, что такое настоящая сила, не так ли?

Пока он говорил, изо рта у него валил дым.

– Сила – это одно слово, – прошептал он сквозь пепел. – Слово, которое заставляет воина бояться того дня, когда оружие подведет его. Оно заставляет мага видеть тщету всего, чего он достиг. Оно искажает ум ученого, заставляя страшиться собственного знания. Оно заставляет крестьянина бросать посевы гнить из-за страха выйти на улицу. Оно превращает нежных в жестоких, а жестоких заставляет убегать в ночь.

Он поднял руку и положил мне на лицо. Внутри меня что-то кричало от обжигающего прикосновения, но эта часть была задушена, погребена под слоем онемения и боли. Он провел пальцем по моей челюсти вниз, к воротнику, задумчиво дотронулся до шрама.

– Но опять же, – шепнул он, – ты и это знала.

Он встал, сложил руки за спиной и подошел к Кэврику. Они вместе смотрели на горизонт. Ночное небо было усеяно звездами войны – вспыхивали пушки, грохотали ружья, сверкали молнии, горели костры. Кэврик беспокойно переминался с ноги на ногу, наблюдая, как огонь битвы расползается по земле.

Мужчина просто смотрел и скучал. Он видел сотни войн до того, и вряд ли эта могла сравниться с ними.

– Мудрейший революционер превращается в бормочущего фанатика, когда слышит слово «Империум». Самый мудрый маг становится мешком костей, когда слышит песнь Госпожи. Просто слова. Имена. Ничего больше, но они меняют людей. – Он оглянулся через плечо. – Мне интересно, какое у тебя слово.

– Сэл, – прошептала я. – Сэл Какофония.

– М-м-м. – Он повернулся и посмотрел назад, на далекие руины Последнесвета. – Что, как думаешь, происходят с людьми, которые слышат это имя?

Кэврик развернулся и подошел к Лиетт, хватая ее за плечо. Она зарычала, размахивая пером, как кинжалом:

– Не прикасайся ко мне! – закричала она. – Тут все очень тонко. Если я не сделаю все идеально, она может…

– Линия революционеров прорвана, – перебил Кэврик. – Они отступают. И направляются сюда. Нужно уходить прямо сейчас, или…

– Я не могу ее сейчас передвигать. Она не готова. Мне нужно еще время.

– У нас нет времени!

Они препирались. Выкрикивали слова, которых я не слышала. В конце концов Лиетт опустила голову, вздохнула и собрала свои вещи. Вместе они подняли меня и понесли к Железному Вепрю. Мужчина с кремневым взглядом продолжал наблюдать за далекой войной. Никто его не замечал. Я не стала его окликать.

Когда дверь Вепря захлопнулась, а двигатель взревел, он исчез.

– Ты же знаешь, что умираешь.

Я не знала, сколько пробыла без сознания. Не знала, как он сумел вернуться в Вепря. Но стоило открыть глаза, я увидела его ухмылку, горящую в темноте. Огонь уже потускнел. Блеск его глаз затягивала тень. Его было труднее рассмотреть в темноте.

– Ее сигилы не работают. И алхимия, которую она применяла, тоже. Как и мертварево, которое она носит на поясе и о котором никогда не рассказывала, поскольку знает, как оно тебя нервирует.

Я знала, что он прав. По леденящей свинцовой тяжести в руках и ногах, по холоду, проникающему под кожу. Я часто думала о том, каково это – быть приглашенной за черный стол. Буду ли я в последние мгновения паниковать и кричать? Или темнота покажется мне уютной и комфортной, как тонкое одеяло в зимнюю ночь?

Мне и в голову не могло прийти, что, когда наступит темнота, мне будет все равно.

– Безумно скучно, да? – спросил мужчина, словно подслушав мои мысли. – В каждой опере есть стихи о мучительной смерти, но мне всегда они казались скучными. Пара тяжелых вздохов, несколько последних мыслей, а потом, – он выпустил изо рта струйку дыма, – ты просто исчезаешь. А еще столько осталось дел.

Он был прав. Еще столько нужно сделать, а во мне так мало осталось. Слишком много ударов, слишком много крови потеряно…

– О, кровь здесь ни при чем, – сказал он. – Ты потеряла кое-что другое. Я, конечно, понимаю, что ты сейчас умрешь и все такое, но почему бы тебе не послушать меня?

Он поднялся со скамейки, подошел ко мне. Тени цеплялись за него, скользили по склоненному лицу.

– Сейчас не время для долгих рассказов, правда? У тебя осталось так мало драгоценного времени. – Его пальцы скользнули по моим шрамам. – Я чувствую, как твое сердце замирает, становится черным внутри тебя. Я слышу плач твоей любовницы, когда она будет стоять над твоим остывающим телом через десять минут. Вижу черную землю, в которой тебя похоронят.

Его глаза сузились до щелок. Ухмылка стала оскалом, присыпанным пеплом и сажей. Лицо исказилось, превратившись в отталкивающее медное месиво.

– Все наши планы, – шептал он, – будущее, которое мы принесем, разрушения, которые мы учиним, сделка, которую мы заключили… все впустую. И все потому, что ты не смогла убить, когда у тебя был шанс.

– Это не моя вина, – хотела возразить я, но не смогла заставить губы шевельнуться. – Вмешался Тальфо. Гальта устроила засаду. Я должна была спасти…

– Кто это запомнит? – прервал он мои мысли. – Мы ничего не оставляем после себя, кроме имени. Мое имя построило Империум. Мое имя открыло Шрам. Мое имя вселяло в нолей ужас сотни лет. А твое?

Он покачал головой. Изо рта сыпались гаснущие угольки.

– Ты исчезнешь под слоем грязи. Твое имя забудут все, кроме людей в этом железном гробу. И какие бы планы ни строил Враки Врата, добьется ли он успеха или потерпит поражение, выживет или умрет, он будет думать о Сэл Какофонии только мимолетно, как о дурном сне неудавшегося честолюбия.

Не думала, что во мне еще хватит чувств, чтобы ощутить такую боль. Но такова реальность: знать, что люди, сотворившие со мной такое, никогда не пожалеют о содеянном, никогда не увидят направленное на них дуло Какофонии…

Внезапно смерть показалась не такой уж плохой штукой.

– Твое время здесь подходит к концу, – прошептал он. – Ничего, кроме пары кусочков металла и клочка бумаги. Ты умрешь и исчезнешь из этого мира, не оставив после себя даже Праха, чтобы помнили. Твоя песня станет тишиной… только если…

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах пепла в его дыхании, так близко, что услышала песню в его голосе. Темный и монотонный звук из глубины, более глубокой, чем плоть или призрак.

– …ты не найдешь причины вернуться.

Мутнеющим взглядом я смотрела на него, выискивая ответ в обжигающей улыбке.

Лиетт, я подумала. Я должна выжить. Ради нее.

– Ее имени не хватило, чтобы удержать тебя от убийства. Его хватит, чтобы удержать тебя от смерти? – Угольки гасли один за другим между его губ. – Что еще?

Я должна остановить Враки. Защитить людей, которых он ранил.

– Если бы тебя интересовали люди, ты бы носила другое имя. – Провал его рта почернел, струйки дыма потянулись прочь. – Действительно ничего больше не осталось?

Я стиснула зубы. Все не может закончиться так. Мне столько еще нужно сделать.

Я все еще должна его убить. Должна убить их всех.

Я почувствовала теплое сияние.

– Продолжай.

Открыв глаза, я увидела, что угли вновь оживали в нем. Губы изогнулись в улыбке.

Они забрали мою магию.

– Еще.

Огонь наполнил его рот.

Они отняли у меня небо.

– Еще.

Пламя охватило его бороду, волосы, одежду, сжигая их дотла.

Они предали меня, пытались убить, отняли все, что у меня было. Они должны умереть. Они должны страдать.

Пламя поглотило его, поглотило Лиетт, внутренности Вепря затопило огнем. Оно не трещало и не посмеивалось, как подобает пламени. Огонь пел уродливую темную песню на языке, которого никто не знал. Она лилась из его улыбки, эта обжигающая песня, он запрокинул голову и рассмеялся.

– ЕЩЕ!

Эрес ва атали! Эрес ва атали.

– РАНЬШЕ Я ЛЕТАЛА!

Я поняла, что это мой голос. Это кровь, хлынувшая к конечностям. Тепло, возвращающееся в мое тело. Ощущение прикосновения, когда Лиетт взяла меня за руку и посмотрела в глаза.

– Она вся горит, – еле слышно сказала Лиетт. – Мы далеко?

– Не очень. Но придется спешить, как только доберемся до Нижеграда.

– Так поторапливайся, твою мать. Я не могу ей помочь, пока ты не…

Ее слова растаяли. Тепло исчезло. Зрение, слух и чувства отключились. Я снова соскользнула куда-то в темное, холодное, далекое место.

Но даже там…

Его песня, его жгучие стихи преследовали меня.

56

Нижеград

Мой сон был долог, темен и бессодержателен. В пустоте, сомкнувшейся вокруг, я была похоронена так глубоко, что оставалась глуха к воплям мертвых, слепа к их улыбкам и тому ужасу, что ждал меня после того, как мое тело очистят птицы-падальщики, а Прах моего скелета развеет пронзительный ветер.

Итак, дела пошли на лад.

Но всему хорошему приходит конец. И в конце концов я проснулась на кровати с добротными простынями, рядом с тазом, полным холодной воды, и без капли виски в обозримом пространстве. Очевидно, это не ад, но и далеко не рай.

Значит, я все еще жива.

Мое внимание привлек странный булькающий звук. Я повернула голову. На подоконнике сидела большая черная птица и задумчиво постукивала клювом по стеклу. Она склонила голову, изучая меня белыми глазами. Разочарована, что не умерла.

Жива меньше минуты, а уже кого-то подвела.

Эта, по крайней мере, развернулась и просто улетела, оставив меня наедине с болью.

Когда мои глаза привыкли к свету угасающего дня, просачивающемуся сквозь ставни, я увидела, что не одна в комнате. Каждый свободный дюйм пространства был занят грудами книг, страницы были испещрены обрывками ткани и бумаги. Зеркало на комоде было полностью скрыто стопкой томов высотой с меня.

Дом Лиетт. Это было похоже на чужую жизнь, пробуждение здесь, в гробнице счастливых времен и снов, которые никогда не станут реальностью.

Дышать стало легче, сердце размеренно билось, и тело перешло от ожидания смерти к агонии боли. Я чувствовала ее знаки, начертанные вокруг каждой раны, бережно обернутой повязками. И когда я встала с постели, скрипя каждым суставом и протестующе ноющими порезами, в нос ударил запах лекарственных трав.

Значит, ее навыков не хватило.

Лиетт ненавидела медицину. Человеческое тело, по ее словам, было до смешного простым устройством, которое постоянно отказывалось работать как должно и могло быть легко починено. Плюс медицина поддерживала жизнь множества людей, а Лиетт считала, что мир может обойтись без дополнительного населения. И все же я чувствовала, с какой тщательностью она обрабатывала раны и накладывала бинты. Растирала сведенные напряжением мышцы. Дочиста смыла грязь, пот и кровь.

Она даже вымыла мне голову, пока я спала.

Наверное, это жутковато. Но когда кто-то тебе нравится, это считается сентиментальным. На стуле лежала моя одежда, выстиранная и аккуратно сложенная. Подозреваю, не столько из-за заботы обо мне, сколько из-за отвратительного запаха. Она неплохо потрудилась, пока я была в отключке.

И натягивая рубашку, я вдруг остановилась. А сколько я была в отключке?

– Ты уверен, что хочешь кофе?

Голос Лиетт доносился из соседней комнаты. Я услышала стук чашки о столешницу, потом кто-то ее поднял и сделал долгий медленный глоток. Я почти слышала, как она недовольно хмурится.

– Судя по виду, тебе нужно что-то покрепче.

– Я не пью, – проскрипел Кэврик, словно глотал гравий. – Но все равно спасибо.

– Хех. – Я слышала, как она скользит по нему оценивающим взглядом. – Но ты все-таки подумай об этом.

Он хмыкнул.

– И за это тоже спасибо. Но у меня еще есть дела, и мне нужно быть бдительным.

– Тогда, наверное, не стоило ехать по Шраму две ночи подряд. – Лиетт села, стул отозвался скрежетом.

Последовала долгая задумчивая пауза, затем неуверенное:

– Я… я рада, что ты это сделал.

– Я рад, что ты вернулась с Вепрем, – ответил Кэврик.

– Да. – Она вздохнула. – Прости, что оставила тебя умирать в этой… шелухе… штуке.

– Все нормально. – Он помолчал. – То есть не нормально, но уже все позади.

Он допил кофе и отодвинул чашку.

– Извини, что снова беспокою тебя, но мне придется составить рапорт об этом.

– М-м-м, – жидкость плеснула о фарфор. – Надеюсь, ты тщательно взвесишь все, что сообщишь. Не пойми меня неправильно, я не заискиваю, но насколько я ценю то, что ты сделал, настолько же…

Я почти чувствовала, как ее взгляд неумолимо движется в мою сторону, как будто она видела сквозь стены, где я стояла.

– Я… могу это понять, – сказал Кэврик. – Но мой долг требует от меня быть тщательным.

Еще одна пауза. На сей раз менее задумчивая.

– Мне жаль это слышать, – ответила Лиетт после долгого молчания.

Конечно, это относится не ко всем женщинам, но, по моему опыту, тот, кто произносит эти четыре слова, либо идет домой, либо достает нож. А Лиетт уже была дома.

Я уже хотела вмешаться, но расслышала усталость в голосе Кэврика:

– Я должен рассказать… передать им. – Он тяжело опустился на стул. – Что мне рассказать им? Что я позволил скитальцу похитить меня? Что увидел последнюю вспышку в огне и, отказавшись от битвы, преследовал птицу, летящую к умирающей женщине? Что довел Вепря почти до предела, чтобы вернуться сюда? Если я расскажу это офицеру, меня казнят за дезертирство в лучшем случае и за измену – в худшем.

– А есть разница?

– Если дезертир – умираешь всего один день.

– О-о… – Напряжение из ее голоса исчезло, оставив лишь отголоски боли. – Я… Спасибо тебе тогда. За все, что сделал.

– За то, что не выполнил свой долг? – насмешливо спросил он.

– Если это значило вернуть ее, – ответила Лиетт, – то – да.

Кэврик, как и все мужчины с тяжелыми мыслями, тяжело переводил взгляд. Слышно было, как он тяжко ударяется о предметы. Когда его взгляд коснулся чашки, он был так тяжел, что его голова почти падала на стол.

– Официальное сообщение от Ставки Командования, – сказал он. – Империум тайно наращивал в Последнесвете силы, намереваясь свергнуть правительство и перевести город под имперское управление. Революционные силы были направлены для обеспечения свободы города и защиты его жителей от захватчиков Империума.

– Ты веришь в это? – спросила Лиетт.

– Я верю, что они верят, – ответил он. – Верю, что каждый солдат считал, что они несут добро. Я думаю, Революция все равно нашла бы способ оккупировать город.

Наступила тишина, и он ухватился за нее, как утопающий хватается за утес. Но ему пришлось опустить руки.

– То, во что я верил, не уберегло тех людей от гибели, верно?

В операх умирают громко. Злодеи произносят предсмертные монологи, герои сокрушаются о тщетности бытия, иногда просто громко кричат, если автор ничего больше не придумал. И вы понимаете, что их смерть имеет значение, что у всех боев и кровопролития была причина.

В жизни люди умирают тихо и бессмысленно. Как огоньки, мигнут на мгновение и гаснут, оставляя после себя холод и пустоту. Никакого смысла, никакого решения, только темное пятно там, где раньше был человек.

Интересно, когда Кэврик смотрел на темное пятно на месте Последнесвета, думал ли он, что все они умерли без причины?

Или из-за меня.

– Ты не думаешь… – Голос Кэврика звучал робко и испуганно. – Ты веришь, что все могло обернуться иначе? Что их можно было спасти?

– Нет.

– О. – Кэврик кашлянул. – Ладно. Дерьмо.

– Я имею в виду, – Лиетт вздохнула, – что веры не существует. Или она просто неважна. Любая вера. Есть только то, что известно, и то, что неизвестно. Вопрос и ответ. Вера – это то, чем люди оправдывают себя, отказавшись от поиска ответов.

– Ты так уверенно говоришь, – сказал Кэврик.

Я услышала, как сверкнули ее глаза.

– Я свободный маг, я всегда уверена.

– Так вот… – его слова прозвучали как удар ножа, – почему ты вернулась за ней?

Молчание Лиетт было долгим, напряженным и болезненным.

– Это было необходимо, – ответила она, – чтобы спасти детей.

– Дети, – пробормотал Кэврик. – Они же никогда не были важны. Ни тебе, ни ей?

Я ожидала, что она будет отрицать. Что начнет спорить. Но неожиданно она прошептала:

– Я знаю…

– Если бы это было так, ты бы придумала что-то другое. Что-то лучше.

– Знаю.

– И она бы не стала…

– Я знаю!!! – с криком Лиетт ударила кулаком по столу. – Неужели своим маленьким травоядным мозгом ты не понимаешь, что я все это знаю? Что каждая кроха сделанного ею добра – всего лишь случайность. Что все это из-за того списка имен!

– Тогда почему? – спросил он громче. – Почему ты вернулась?

Я слышала, как она сжала зубы и стиснула кулаки.

– Я пока не знаю.

– А когда-нибудь узнаешь?

– И этого пока не знаю, – вздохнула она. – Но я знаю, что, каковы бы ни были мотивы ее поступков, дети спасены благодаря ей. И Шрам стал чище без тех людей, которых она убила. Что бы она ни делала, вместе с этим она творит добро.

Взгляд Кэврика остановился на ней.

– А что случился, если она перестанет делать добро? Что ты сделаешь тогда?

Лиетт молчала долго. Это ранило меня глубже, чем я думала.

– Не знаю, – прошептала она. – Только все равно сделаю. Ради нее.

Острое молчание нарастало, с каждым мгновением глубже впиваясь в меня. Оно сломалось усталым вздохом, скрипом стула и тяжестью голоса Кэврика, стекавшей на пол.

– Я могу исключить вас из рапорта, – сказал Кэврик. – Но не могу исключить Последнесвет. Пока люди не узнают, что там произошло, мы никому не сможем помочь.

– Ты правда веришь, что твоя Революция им поможет? – холодно спросила Лиетт.

Ответ Кэврика был таким же ледяным:

– Не имеет значения, во что я верю.

– Делай, что должен, младший сержант, – ответила она. – И я буду.

Бессознательно рука нащупала меч, и тело застыло в дверях. Я знала эту отчужденность в их голосах, угрозу, таящуюся за словами. Знала, что они сделают, если их не остановить. Я не могла допустить, чтобы еще кто-то погиб из-за меня.

Но после Кэврик ворчливо поблагодарил за кофе и ушел вниз по лестнице. Хлопнула дверь. Часть меня хотела выскочить и догнать его, извиниться за все те неприятности, которые я причинила, попытаться сказать ему, что я никогда не должна была этого делать и что, несмотря на все кровопролитие и резню, оно того стоило.

Но я бы не сказала про Сэл Какофонию, что она лгунья.

И я сделала самое доброе, что могла. Убрала руку с меча, снова села и позволила ему исчезнуть. Я долго сидела, уставившись на дверь.

Я слышала, как снаружи Лиетт откинулась на спинку стула. Слышала, как она взяла книгу, полистала, делая вид, что читает. Как вышла из себя, швырнув ее в стену, а потом закрыла лицо руками и заплакала.

Я натянула одежду и потянулась к дверной ручке. Я знала, что сказать, когда выйду.

Что-нибудь смешное, например:

«Черт, если ты так рыдаешь, когда я ранена, что ж с тобой будет, когда я сдохну?»

Она сердито посмотрит на меня, потом по ее лицу скользнет улыбка, и она отвернется, прежде чем засмеяться. Или я могла бы драматично воскликнуть:

«До этой минуты я никогда не чувствовала такой острой боли, как твоя, и я сделаю все, чтобы она к тебе никогда больше не вернулась».

Она заплачет еще сильнее, упадет в мои объятия, и мы будем обнимать друг друга, как раньше, когда мы не знали еще, что натворили. Или можно ничего не говорить. Просто выйти, взять ее за руки и притянуть к себе. Поцеловать, позволить крови ударить в голову, пока мы обе не упадем на пол, не говоря ни слова, лишь ощущая потребность друг в друге.

Любой из вариантов хорош. Любой заставит ее перестать плакать. Любой заставил бы чувствовать себя лучше.

И все же… я не стала открывать дверь. Не вышла. И ничего не сказала.

Потому что итог известен. Мы поклянемся друг другу: я – что не заставлю ее больше плакать, она – что никогда меня не бросит. Мы бы притворились нормальными и какое-то время все бы даже получалось. А потом однажды я взгляну в зеркало. Я увижу шрам на груди, вспомню людей, которые его оставили, и возьму свой револьвер.

Я снова посмотрела на дверь, за которой плакала Лиетт, пытаясь придумать, что сказать, снова и снова, пока, наконец, я не облегчу ей жизнь, умерев.

Я верила, что она вернется за мной, несмотря ни на что. Верила, что сделает все, чтобы защитить меня. Верила, что будет сражаться с Революцией, Империумом, Пеплоустами, Вольнотворцами, каждым человеком в Шраме, чтобы спасти меня. Спасти нас.

Именно поэтому я не скажу ничего.

Я повесила на ремень меч и револьвер. Набросила палантин. Подошла к окну и в последний раз оглянулась на дверь. А потом отодвинула ставень, распахнула створки и выскользнула на крышу.

Ей будет больно. Я знала это, спускаясь по карнизу на улицу. Когда она войдет в комнату и увидит, что я исчезла, ей будет больно как никогда. Но всего один раз. Только до тех пор, пока она не поймет, какая я тварь, пока не научится проклинать мое имя, пока не забудет обо мне. И не заметит, если я исчезну с этой земли.

Если я останусь… тогда она будет страдать до тех пор, пока мы делаем вид, что я смогу остановиться.

Так лучше, убеждала я себя. Лучше испытать боль один раз. Потому что я знаю, что такое вечная боль.

Я потрогала шрам. Он болел.

Она пойдет на все, чтобы защитить меня. Я бы сделала для нее то же самое. Похоже, это единственный выход.

Я шла, пока не оказалась посреди Нижеграда. Солнце висело в небе, истекая оранжевой кровью и медленно опускаясь за горизонт. Я стояла в центре города, глядя поверх стен на небо. А потом посмотрела на бедро.

Какофония посмотрел на меня в ответ, спрашивая, куда двинемся. Где-то там были остальные имена из моего списка. Может быть, я отправлюсь на их поиски. А может, просто уеду на Конгениальности подальше, и, разыскав в ее седельных сумках виски, напьюсь в хлам. Может, найду самую кровожадную тварь в Шраме и стану с ней сражаться. Может быть, выживу. А может, нет.

Но есть маленькое утешение.

Я буду далеко от Лиетт. Далеко от Кэврика. Я оставлю их в покое, и они будут в безопасности.

Чтобы там ни говорили про Сэл Какофонию, не скажут, что она уничтожила жизни всех, кто ей дорог.

И этого достаточно. Да…

Было достаточно, пока не прогремел взрыв.

57

Нижеград

Мои ноги лежали в море битого стекла и смеющегося пламени. Голова кружилась – взрыв выбил из-под меня землю, а из головы все мысли. Под ногами хрустело стекло – единственный звук, который я слышала сквозь звон в черепной коробке.

Мир вернулся в разрозненных воплях: треск ужаса, отдаленные крики людей, заглушенные предупреждающим воем сирен. Я глянула в сторону звука, увидев улицы Нижеграда.

Как это нынче модно, они были в огне.

Я увидела тлеющий кратер на месте взрыва, черную пасть, изрыгающую на улицу дым. И словно в ужасной комедии, пламя плескалось в зданиях, смеялось полным ртом дерева и обломков, пожирало дома, магазины и развалины. Я видела, как люди высыпали из домов, в панике бежали по улице. Их рты были раскрыты и выли, но я не слышала их из-за сирены, орущей на жестяном языке, который понимали лишь немногие.

И они хлынули наружу синим потоком. Революционеры полились из Ставки командования сплошной рекой. В синих мундирах и с ружьями в руках. Сержанты стояли рядом, выкрикивая приказы и стреляя в воздух, чтобы их услышали сквозь сирену, призывающую к бою. Они расталкивали толпу или топтали мирных жителей, попавшихся на пути, пока они бежали строить боевые порядки, строить баррикады из песка и устанавливать минометы. Готова была спорить, они понимали в происходящем ровно столько же, сколько и я. Но у них был готовый ответ.

Что бы ни случилось. Кто бы ни пришел, ответ один – выстрел. Ничего другого быть не могло.

И я бы не смогла придумать ничего лучше. Я выскочила на улицу, пытаясь понять, что случилось, чем я могла помочь и, если нет, как, блядь, свалить отсюда подальше. Чего я точно не искала – это руки, обвившей мою талию. Но так случилось.

Меня схватили, затащили в переулок и грубо прижали к стене. Я выхватила Какофонию и взвела курок. Меня приветствовал сухой щелчок.

А, ну да. Я же так и не перезарядила его с Собачьей Пасти. Впрочем, оно и к лучшему, не хотелось бы проделать дыру в голове Кэврика. Хотя, судя по широко распахнутым от ужаса глазам, это ему пошло бы на пользу.

– Что происходит? – спросил он, задыхаясь.

– Не надо хватать и тащить человека в переулок, если только у тебя нет ответов, Кэврик, – прорычала я, отталкивая его. – Так не делается.

– Это сирена к сбору. – Он ткнул вверх, как будто я могла видеть визжащий звук. – На Нижеград напали.

Это объяснило бы большой дымящийся кратер посреди улицы, – хотела я сказать, но решила, что это мало чем поможет. Я оперлась о стенку, чтобы успокоиться.

– Кто? – спросила я.

– Понятия не имею. – Он потряс головой. – Я как раз подходил к Ставке командования, когда услышал взрыв. Потом остальные выскочили, потом ружья, и… я… – Он уставился на меня. – Я убежал, Сэл. Спрятался от своих же. Я… никогда так не поступал.

Я глянула в переулок, наполненный криками, разожженными кострами и множеством обозленных людей с большими металлическими штуками в руках, созданными для убийства других людей.

– По мне, это разумно, – сказала я.

Тем не менее это его не успокоило. Увидев панику на его лице, я вздохнула.

– Так, ладно. Мы не узнаем, что делать, пока не выясним, что случилось. Идем.

Мы быстро прошли по улице. Я прислонилась к стене, сложила руки подножкой и опустила их пониже. Он кивнул, показывая, что понял, уперся ногой в мою ладонь. Я хрюкнула, подбрасывая его на крышу. Кэврик уцепился за выступ, свесился оттуда и помог мне вскарабкаться.

Мы низко пригибались – снайперы Революции уже были на соседних крышах. Длинные стволы смотрели в сторону северных ворот Нижеграда. Отсюда я видела, что и остальные целятся в ту же сторону. Я задумалась, и осознание прилетело кирпичом в лицо.

Севернее стоял Последнесвет.

Я подняла взгляд и увидела их. Блестящие взмахи черных крыльев на красно-оранжевом фоне угасающего солнца.

Крикаи.

– Империум, – прошептала я. – Империум приближается.

– Что? – ахнул Кэврик. – Почему?

Потому что это война.

Потому что они жаждут мести. Да хрен его знает почему. У меня не было ответа.

Ни того, что хотел услышать Кэврик, ни того, что мог бы помочь. Просто больше кровопролития, больше насилия, которые не объяснить, покуда не просеешь оставшийся пепел.

Хотелось бы, чтоб это было правдой.

Но к тому времени ты уже понимаешь, что не существует случайного насилия. Следуя за шрамом достаточно давно, ты прослеживаешь его путь до ножа, руки, которая его держала, злобы, которая его требовала. Головой и сердцем я хотела бы верить, что это просто война. Закрой глаза, и можно обмануть себя.

Но потом я поняла, что Империум по крайней мере в нескольких километрах отсюда. Слишком далеко, чтобы быть причиной взрыва.

И тогда я посмотрела вниз.

Секунду назад его там не было. Солдаты его не замечали. И когда среди них раскрылся портал и из него вышел худой человек с растрепанными, непокорно топорщащимися волосами, его мало кто заметил, не говоря уж о том, чтобы остановить, когда он воздел руки и в глазах его вспыхнул фиолетовый свет.

Я услышала песнь Госпожи.

А потом Враки Врата начал убивать.

Все случилось за три секунды. Одна – и воздух расступился, открылись порталы. Вторая – революционер замечает его и выкрикивает предупреждение. И последняя – его голос тонет в безумном хихиканье выскочивших нитов.

А потом поднялся крик.

Революционеры рассеялись, их строй сломался. Они разрядили ружья в тварей, появившихся среди них. Грохот пушек и стрекотание пуль обернулись кровавыми брызгами, когда они попадали в кинувшийся на них ужас. Несколько гончих упало. Большинство уцелело. Они обрушились на революционеров и рвали их на части человеческими руками.

Враки стоял в окружении трупов.

Революционеры бросились вниз: кричали, кололи или онемели от нахлынувшего ужаса – но он не обращал на них внимания. Вместо этого он запрокинул голову, и его крик сотряс город до основания:

– КАКОФОНИЯ!

Я.

Он пришел за мной.

Мысль проросла во мне черными щупальцами и впилась в сердце.

Порталы. Он следовал за мной через порталы, зная, куда я ушла. Он явился за мной сюда. А Империум шел за ним. Теперь они здесь, чтобы сражаться с ним и с Революцией, как они сражались в Последнесвете. Потому что я начала войну, и будет еще больше смертей, больше крови, больше огня, больше и больше…

Нет.

Голос. Горящий. Кипящий. Боль в руке. Этот маленький уродливый надоеда. Боль вырвалась и затопила мое сознание волной агонии. Я посмотрела вниз. Какофония посмотрел на меня. И улыбнулся.

Я знала, что делать.

– Кэврик. – Я обернулась к нему.

Кэврик смотрел на убийства внизу, на изуродованные трупы друзей, которые гончие растаскивали на части для своих пустоглазых тел.

– Кэврик! – схватила его за плечи и заставила смотреть на себя. – Где Конгениальность?

– А… кто? – Его голос походил на бестелесный шепот.

– Моя птица, Кэврик. Где моя птица?

– Я… она… – Он потряс головой, разгоняя призраков перед глазами. – В стойле. Я забрал ее в стойло. Западный край города.

Я кивнула.

– Мне нужно туда спуститься. И нужно, чтобы ты тоже спустился.

– Хорошо… ладно. – Он безвольно запрокинул голову. – Я должен… мы должны сражаться.

– Я должна сражаться, – гаркнула я. – Ты – должен вывести людей отсюда.

Из его глаз исчезли и призраки, и страх. Он пристально посмотрел на меня, сдвинув брови.

– Людей? – переспросил он. – Но Революция…

– Ты думаешь, твой сраный Великий Генерал поможет им?

Я не хотела рычать. Но у меня закончилось терпение. И время. И не так уж сложен план. Кэврик глубоко вздохнул и кивнул.

– Я вытащу всех, – сказал он.

– Сколько сможешь, – ответила я.

– Всех, – огрызнулся он.

Со вздохом я кивнула:

– Всех. – Я указала на запад. – Я отвлеку Враки, уведу его к западным воротам. Империум идет с севера. Выводи людей на юг. Пусть бегут отсюда подальше.

Я вытащила Джеффа из ножен. Выщербленный грязный меч плохой помощник в битве с магом, а уж с Дарованием тем более. Ну а, блядь, что мне оставалось? Соблазнить его? Вряд ли, после того как разбила ему лицо. Я подошла к краю крыши. Кэврик окликнул меня.

– Что ты будешь делать, когда привлечешь его внимание?

Я глянула через плечо, морщась в улыбке. Подмигнула ему.

– Лучшее, что могу, – ответила я, перекидывая ногу через край. – Или сдохну. Как пойдет.

58

Нижеград

Перед лицом смерти сержант Отважный оправдывал свое имя. Кровь текла из раны над бровью, заливая один глаз. Его тело вздрагивало с каждым вздохом, жизнь вырывалась изо рта с каждым горячим рваным выдохом. Рука все еще крепко сжимала офицерский меч. Это было бы очень впечатляюще, если бы рука не лежала отдельно от тела. Несмотря на это, он сглатывал кровь горлом, сжатым железной хваткой, и хмурился одним здоровым глазом.

– Против бесчисленных врагов, – рычал он окровавленным ртом, – перед лицом неумолимых невзгод, под непрекращающейся бурей идет Славная Революция.

Он хотел сплюнуть кровь, но она стекла с подбородка на держащую его горло руку.

– … десять… десять тысяч лет.

Враки Врата не выглядел сильно впечатленным.

– Если бы сила вашей идеологии не уступала мастерству вашей пропаганды, – ответил он насмешливо. – Я слышал вопль свиньи и вопль нуля. Не могу понять, чем они отличаются.

Он взмахнул рукой. Под его пальцами открылся портал. Зазубренное каменное лезвие опустилось в подставленную ладонь. Он задержал его в дюйме от дрожащего глаза Отважного.

– Если не можешь накормить более достойную компанию, то ты всего лишь хрящ, который срезают и оставляют на земле падальщикам, – прошептал Враки. – Умри с утешением, что, несмотря на весь шум твой и твоей мелкой Революции, его было недостаточно, чтобы вызвать гнев Враки Врат этой ночью.

Не хочется в этом признаваться, но Враки был талантлив в искусстве угрозы. Мне почти было неудобно перебивать его.

Мало что в этом мире может напугать мага. Человеку, который умеет швырять валуны, вызывать ураганы или взрывать предметы силой мысли, особо нечего бояться, разве что расплаты за эти возможности. Такой человек, как Враки Врата, не должен был бояться даже этого.

Так что вряд ли я смогу напугать его. Но мне бы приятно было думать, что, когда он услышал крик в дымном небе и поднял голову, чтобы увидеть гигантскую птицу, несущуюся на него, и меня верхом на ней с мечом в руке, он знал, что его ждет.

Конгениальность, не боясь ни пламени, ни крови, ни магии, неслась на него, блестя глазами и раззявив клюв. Он бросил Отважного и широко раскинул руки. Его глаза загорелись вместе с песней Госпожи. Раскрылись порталы, перед ним вырос лес колючих лиан, несомненно, неуязвимых для любого моего оружия.

Но тут-то и пригодилась птица.

Я пнула Конгениальность в бок. Она отреагировала, подпрыгнув в воздух и бросившись вниз, обрушиваясь на стену когтями. Двести килограммов мускулов и перьев (и дерьма) прорвались сквозь шипастые заросли в брызгах осколков и колючек. Я залюбовалась оскорбленным выражением лица Враки, когда позади него распахнулся портал и мужчина провалился в него, исчезая.

Какая-то часть меня надеялась, что Конгениальность просто выпотрошит его, но другая, яростная, знала, что так просто никогда не будет. И она знала, что Враки не ушел далеко.

И, конечно же, пока я пришпоривала Конгениальность, в ушах звенела песня Госпожи. Краем глаза я заметила еще один раскрывшийся портал. Я дернула поводья в сторону, едва избежав большого шипа, вырвавшегося наружу.

– КАКОФОНИЯ!

Я обернулась через плечо и увидела его. Из мерцающего провала позади него выполз зверь. Сплетение веретенообразных конечностей – некоторые человеческие, некоторые нет, – крепившихся к искривленному позвоночнику. Его голова напоминала гончую, которая начала заглатывать рыдающего человека снизу и остановилась у шеи, повернутой в сторону. Тварь наклонила голову, один глаз вращался в ужасе. Враки поднялся на нее и встал на изогнутый хребет, глядя на меня излучающими магию глазами.

Он взмахнул рукой. Тварь отозвалась криком, в котором соперничали вопли умирающего человека и рычание голодного зверя. И верхом на этой ужасной массе конечностей он бросился в атаку.

Я пнула в бока Конгениальность, подгоняя ее по улице.

Позади меня заливался зверь, но и он не мог заглушить голос Враки.

– Твои кости станут городом, Салазанка! – крикнул он. – Камень страданий, на котором я воздвигну памятник твоей неудаче!

Ясно? Почему мне никогда не удается сказать что-нибудь настолько же крутое?

– Ты заставила меня нарушить слово! – взвыл он. – Ты все разрушила! Понадобятся годы, чтобы вернуть их доверие!

Я не понимала смысла его слов, но он произносил с небывалой четкостью. Отчаянье, что я слышала в Собачьей Пасти, исчезло. Его сознание было ясным, как гнев в его глазах.

Он пришел в себя.

Хорошо. Я хотела, чтобы он понимал, что происходит, когда я покончу с ним. Конечно, при этом еще хотелось бы не помереть ужасной смертью, так что…

Я натянула поводья Конгениальности, заставляя ее лавировать между открывающимися вокруг нас порталами. Мы метались между пиками шипов и камней, появляющихся из воздуха. Перепрыгивали через стены цепких рук и скрежещущие зубы, вырастающие из земли. Пурпурный огонь, шепчущий человеческими голосами, окутал нас со всех сторон.

Но он не мог нас достать. Дарования не отдают Мену, но даже Госпожа Негоциант не могла научить их целиться. Мы завернули за угол, направляясь к северным воротам, я продолжала понукать Конгениальность.

Пока я буду продолжать в том же духе, смогу…

– Стой!

Да сейчас.

Передо мной возник строй синих мундиров и черных стволов. Революционеры стояли в коленной огневой позиции, и офицер поднял саблю.

– Прочь с дороги, – закричала я.

– Именем Великого Генерала и его Славной Революции приказываю прекратить военные действия и подчиниться приказу…

Я перестала слушать, когда позади меня раздался свист. Я съежилась, пригнула голову Конгениальности. Над головой пролетел шквал высеченных из камня лезвий. Они ударили в революционеров алым взрывом и буйством криков, разорвав офицера на куски. Может, не болтай он так много, тоже бы услышал.

Я пришпорила Конгениальность, наклонившись с седла, чтобы подхватить штык-ружье, когда мы промчались мимо. Так себе преимущество перед его магией, но лучше, чем ничего. Кроме разрозненных революционеров, мимо которых мы скакали, а иногда и перескакивали, людей было мало. Они бежали на юг, прочь от того места, куда я вела Враки. Кэврик уже разослал весть, люди уходили от опасности. Они вернутся к руинам, но они вернутся домой. Смогут восстановить. Смогут пережить.

Если, конечно, я здесь не сдохну.

Тогда, думаю, их всех убьют, чтобы вызвать еще одного Скрата.

Что ж, ни один план не совершенен. Но это было лучшее, что я могла придумать, и каждый этап плана подразумевал, что я выживу.

А Враки умер.

Я дернула поводья. Конгениальность пронзительно закричала и резко свернула за угол. Перед нами лежала главная улица фригольда – длинная и пустая, ведущая прямо к северным воротам. Меньше укрытий, чтобы спрятаться, меньше углов – я буду легкой мишенью. Но выбора не было.

Я послала Конгениальность вперед, слыша позади треск льда, когда Враки догнал меня. Оглянувшись через плечо, я увидела кровь и куски плоти на шкуре его зверя, шевелящиеся конечности, запихивающие мясо в пасть на ходу. Руки Враки были подняты, взгляд сосредоточен, но он сдерживал заклинания. Он хотел подобраться поближе, чтобы выстрел был чистым.

Что до меня, мне было и так неплохо.

Я много лет не пользовалась штык-ружьем, но я знала, как стрелять. Повернувшись в седле, я прицелилась во Враки и выровняла дыхание, чувствуя, как поднимаюсь и опускаюсь в такт птичьему шагу.

Туда. Обратно. Вверх. Вниз.

В то мгновение, когда ее ноги оторвались от земли и дали мне шанс на чистый выстрел, я спустила курок. Звук выстрела оказался таким громким, что я едва расслышала песню Госпожи. Время, казалось, замедлилось, когда полетела пуля. Я знаю, что это чертовски банально и звучит как строка из дешевой оперы, но вот в чем дело. В операх всегда говорят, что время замедляется в моменты великой страсти – когда злодей падает, когда герои обнимаются, и тому подобное. Реальность вовсе не так романтична. На самом деле время всегда замедляется только для того, чтобы дать вам возможность прочувствовать, насколько глубоко тебя отымели.

Потому что воздух перед Враки замерцал. И сквозь тень и дым появилась гибкая фигура, сверкнуло лезвие в тонкой руке. Рассыпая искры, клинок отбил пулю и не дал ей попасть в грудь Враки. Фигура застыла на мгновение.

Мгновение, когда Джинду посмотрел мне прямо в глаза. И снова исчез.

Я заметила, что он двигается расплывчатым пятном, то исчезая, то вновь появляясь, с каждым разом все ближе ко мне. Он несся по улице, как дурное сновидение. Исчез и возник под фонарным столбом на краю поля зрения. Позади. Рядом. Прямо передо мной.

Когда я увидела его перед собой, было уже слишком поздно. Клинок сверкнул быстрее, чем я успела закричать, не говоря о том, чтобы натянуть поводья Конгениальности. Яркая кровавая дуга ушла в небо. Птица подо мной встала на дыбы, издав испуганный крик. В ее груди зияла глубокая рана.

Я взлетела.

У меня перехватило дыхание от удара о землю. Глотнув холода и пыли, я поднялась на ноги. Конгениальность в ужасе бросилась бежать, оставляя меня с окровавленной землей, мечом и распахнутыми передо мной воротами.

Я перевела дух. Не успела я даже подумать, что справлюсь, как между мной и воротами из земли выросла стена шипов и камней. Я резко обернулась и подняла ружье. Враки взмахнул рукой.

Стена ожила. Камень стонал, шипы пронзили меня, обвиваясь вокруг пояса, рук и ног, и пригвоздили меня к стене. Кровь потекла по терновнику. Крик рвался из горла, но я сдержалась.

Не доставлю ему такого удовольствия.

Ужасный зверь неуклюже вез Враки вперед. Без куража погони, который питал его, видно было, что он устал и сломлен, ковыляя на кривых согнутых конечностях. Единственный человеческий глаз дергался в ужасе. Внезапно он остановился и наклонил голову, позволяя Враки сойти. Я ожидала увидеть улыбку на его лице, уродливую ухмылку, когда он прикажет зверю добавить мою кровь к пятнам на блестящей шкуре. Но к моему удивлению, увидела, как он повернулся к твари, ласково погладил изувеченную плоть лица и прижался к нему лбом. Глаз зверя закрылся. Он издал низкий стонущий звук.

– Ты отлично поработал. Спасибо. – Враки открыл глаза, и они наполнились светом. – А теперь возвращайся к ней.

Портал раскрылся под ним, и зверь, словно тающий лед, соскользнул в него, оставляя в воздухе последний мучительный стон, который был слышен и после того, как портал закрылся.

– Им больно находиться в нашем мире, – сказал он. – Свет, звуки, эмоции. Слишком тяжело для них. Поэтому нужен носитель.

Он посмотрел на меня, держа в руке зазубренный клинок.

– Ты даже не представляешь, какую боль причинила тому существу в Собачьей Пасти.

Слишком задыхающаяся, чтобы говорить, слишком ошеломленная, чтобы сосредоточиться, я нашла в себе силы хмуро взглянуть на него, когда он подошел. Пусть шипы и мешали мне достойно тщетно сопротивляться, сжимая так плотно, что я едва могла хоть немного дышать.

Но сил хватало, чтобы хмуриться.

За плечом Враки я увидела тень человека, который когда-то стоял там во плоти. Джинду лишь на мгновение встретился со мной глазами. Прежде чем взгляд обрел глубину, он отвернулся.

– Не смотри, Джинду, – пробормотал Враки. – Я сам справлюсь.

Я пристально смотрела на него, вынуждая встретиться со мной взглядом. Открыла рот, чтобы проклясть, но он отвернулся. Что еще оставалось сказать? Джинду исчез. Я отпустила его. И обратила гнев против Враки.

– Не жди, что я буду умолять, – прохрипела я. – Единственное, что вылетит из моего рта, это слюна и просьба к тебе подойти поближе и открыть рот. Не в таком порядке.

– Мне не нужно твое достоинство, Салазанка. – Враки медленно покачал головой, глядя на меня светящимися глазами. – Я хочу всего лишь понимания.

– Ты хотел убить сотни, чтобы вытащить адское чудовище из-за звезд, – выплюнула я в ответ. – Каким, блядь, местом, это похоже на «всего лишь»?

Он покачал головой.

– Ты так и не поняла их. Как и остальные, ты все еще считаешь их чудовищами, судишь по бабушкиным сказкам, придуманным, чтобы пугать непослушных детей.

– Да, ублюдок, это я ничего не понимаю. – Я рванулась в шипах, хотя они чуть не сломали мне запястье. – Не тот парень, что пытался убить детей, чтобы подружиться с бесчеловечными монстрами.

– Монстрами? Нет, – ответил Враки, и на его лице заиграла ностальгическая улыбка, которую можно увидеть только у матерей и убийц. – Бесчеловечные – только на миг.

– Если это твоя громкая речь на тему «Я, на хер, рехнулся», признаюсь, я разочарована.

– Я тебя не виню.

Я не могла выносить звук его шепота. Ругань, рычание, смех – я могла справиться с чем угодно, только не с тихим, почти жалостливым голосом.

– Я тоже боялся, когда они впервые заговорили со мной. Они боятся сами себя. А она боится за них. – Он снова покачал головой. – Я все еще думал о них, как о негоциантах, торговцах силой. Я думал, они могут дать нам нового императора. Но они могут дать намного больше.

– Я видела, чего они хотят, – прорычала я. – И видела, что ты им дал. Какого бы хрена они ни пожелали, оно того не стоит.

– Они хотят того же, что и мы, – огрызнулся он в ответ. – Спокойствия. Равновесия. Мира, лишенного войны и ненависти.

Его взгляд устремился ввысь.

– Они все видят. Им больно на это смотреть. Они бы дали нам гораздо больше, если бы только могли ступить на эту землю. И я могу научить их. Я могу им помочь. Как они помогли нам.

Я бы возразила, но боялась, что, если открою рот, меня стошнит от его приторных речей. В следующую секунду в его глазах вспыхнул гнев, и он повернулся ко мне.

– Но ты все уничтожила, – зашипел он. – Как уничтожила Империум, как уничтожила наши амбиции, как разрушила все. И пусть я был готов оставить тебя наедине с твоими замыслами, пока ты оставляла меня наедине с моими, твои интриги выводят меня из себя. Мой разум затуманивается, снедаемый одним-единственным словом.

В мгновение ока он бросился ко мне. Его рука схватила меня за горло. Меч из камня и шипов прыгнул ему в руку, и он направил его мне в сердце.

– Зачем? – прошипел он. – Зачем ты все разрушаешь? Почему стремишься уничтожить всю нашу работу?

– Не валяй дурака, будто не знаешь почему, – прорычала я полузадушенно. – Ты забрал мою магию. Ты забрал у меня небо.

– Это никогда не было твоей магией, – рыкнул он в ответ, но голос звучал раздраженно и даже обиженно. – Она принадлежала ей. Всегда принадлежала ей. Никто не знает, почему она дала ее тебе, но ты ее не заслуживала. Я вернул ее. Я должен был ее вернуть, чтобы открыть дверь.

Мне всегда было интересно, о чем я подумаю перед смертью. Я надеялась, что это будут лица любимых людей. Ну, или воспоминания о тех временах, когда я была счастлива, например. На крайний случай, о людях, которых я убила, обвиняюще на меня смотрящих и ждущих, пока я присоединюсь к ним в посмертии.

Но неожиданно для себя спросила:

– А что ты отдал в Собачьей Пасти?

Это были просто слова. Но Враки отшатнулся, как от пощечины. Ледяной шип отдалился. Он ошеломленно уставился на меня. И когда холодное осознание воцарилось в моей голове, я снова спросила:

– Что ты собирался отдать в Собачьей пасти, чтобы вызвать Скрата? Ты говорил, что тебе нужна моя сила, там, в катакомбах, много лет назад. Но в Собачьей пасти у тебя ничего не было.

– Эти… жертвы, – пробормотал он. – Они были…

– Носителями, – ответила я. – Для Скрата. Ты не использовал их в призыве.

Мои глаза сузились, а рот приоткрылся.

– Ты Дарование. Ты не платишь Мену за вызов, верно?

Внезапно у меня перехватило дыхание. Раздраженный, скулящий тон его голоса вибрировал в голове. И вдруг до меня дошло…

– Тебе никогда не нужна была моя сила для призыва, – прошептала я. – Тебе никогда ничего не было нужно, ведь так? Ты мог открыть дверь, когда захотел.

Он отпустил мое горло.

– В то время я…

– Ты что? Не мог? Не додумался? Ты был настолько, блядь, тупым, что не мог открыть дверь при всех своих знаниях и безграничной силе? И при этом считал, что можешь восстановить Империум?

Он отступил назад, мотая головой.

– Нет, все не так. Наша цель была так важна, что…

– Наша цель? Твоя цель? Твоя цель восстановить Империум? Чтобы сражаться его армией, его магами и всеми ресурсами? И не подумал, что я могу быть нужной, еще одно Дарование? Я была Алым Облаком, недоносок! Народ бы сплотился вокруг меня. С такой силой я могла бы свергнуть Империум и все его…

Мой голос стих. Глаза расширились. Понимание пронзило мозг, как пуля, навылет.

– Все дело в моей силе, – прошептала я. – Тебе нужен был способ избавиться от моей силы.

Враки Врата, чьи губы произносили заклинания, обрекающие на смерть целые миры, беззвучно раскрывал рот и никак не мог подобрать слова. Враки Врата, чьи глаза горели благосклонностью Госпожи, бросил на меня взгляд обиженного ребенка, которого застали за кражей сладостей перед ужином. Враки Врата, чьи планы низвергли Империум, не мог придумать, что сказать.

Он отступил назад и ссутулился. Он что, всегда был таким тощим? Он смотрел под ноги и облизывал губы. Он всегда так нервничал? В моей памяти он был огромным, как тень, нависшая надо мной. А человек передо мной – тощий, нервный слабак, который не может смотреть мне в глаза. Я его не узнавала. А может, я никогда не видела его? И теперь он настоящий?

Враки Врата, последнее Дарование… Враки Врата, Бич Шрама…

Враки Врата, величайшее оружие, когда-либо использованное за и против Империума…

Мелочный, жадный, злобный и завистливый, как любой кусок дерьма из сточной канавы.

Меня затошнило только от одного взгляда на него. Я так злилась, что готова была оторвать руки, лишь бы добраться до него. Но сильнее всего я чувствовала холод отвращения.

– Ебать меня в рот, Враки, – прошептала я, – ты всегда был таким пошлым?

– Тихо! – зашипел он.

– Это все было из-за силы? Все твои высокие идеи? Все вдохновенные речи? Ты просто не чувствовал себя уникальным? Как оперный злодей?

– Замолкни. – Его шипение обернулось рыком, он хмуро глянул на меня.

– Даже не из особо приличной оперы. С такой силой ты мог стремиться к чему-то большему, чем двуручный дешевый кусок…

– ЗАТКНИСЬ!

Он вскинул руки над головой. Из раскрывшихся порталов взвились клинки. Они переплелись, слившись в одно большое копье из камня и шипов. Его вой был таким громким, что заглушал песнь Госпожи. Его крик был таким отчаянным, что поглотил звуки пламени и резни. Таким громким, что никто из нас не услышал жужжания тетивы.

Как и свиста стрелы.

Ни даже звука влажного взрыва, когда она пробила ему бок.

Он замер, моргая. Посмотрел вниз и увидел красное пятно, расплывающееся на одежде. И второй раз за день он не нашелся, что сказать.

Но, должна признаться, в этот раз его молчание понравилось мне больше.

Я глянула поверх его головы на далекую крышу. Она была тусклой в тени заходящего солнца. Но я заметила дым, поднимающийся от тетивы огромного арбалета, который она несла. Увидела отблеск света в ее очках. Не знаю наверняка, но мне нравилось думать, что Лиетт в этот момент улыбалась.

– Джинду…

Я повернулась к Враки. Ледяное копье раскололось, рассыпавшись осколками вокруг него, когда он упал на колени, схватившись за бок. Я почувствовала, как мои путы слабеют, превращаясь в пыль. Враки закрыл глаза и закричал.

– ДЖИНДУ!

Я услышала песню Госпожи еще до того, как увидела его. Размытым пятном Джинду мчался по улице, запрыгивая на карнизы зданий, обнажив клинок и устремив взгляд на далекую крышу.

После, оборачиваясь в прошлое, я думаю, что я могла убить Враки прямо там. Он был ранен, растерян и истекал кровью. У меня оставался один выстрел. Я могла всадить ему пулю в голову, покончив раз и навсегда.

Но тогда я не думала. Я чувствовала.

Ноги дрожали, пока я бежала. Сердце выпрыгивало из груди.

Ее имя врезалось в разум, как нож.

Лиетт.

Я подхватила еще один ствол с ближайшего трупа и проверила, заряжен ли он. Я понимала, что не успею к ней первой. Джинду был быстрее меня, быстрее человеческого глаза. Я видела, как Джинду прыгает с карниза на крышу здания, на следующую, и вот он уже совсем рядом с той, на которой стояла Лиетт.

Не успеваю, не успеваю, недостаточно быстро, недостаточно быстро, не могу, не могу…

Слова в голове растворялись в тишине. И сквозь панический крик внутри черепа я услышала четыре прозрачных и холодных слова.

Он нападает со спины.

А после я уже не думала.

Я остановилась так близко, как смогла. Подняла ствол и навела его на Лиетт. Снизу я видела смятение и страх на ее лице, когда она увидела меня, направляющую на нее оружие. Я глубоко вздохнула и задержала дыхание.

Моргнула.

Открыла глаза.

Джинду возник за ее спиной, обнаженный клинок сиял, его глаза были холодны и сосредоточены на ее шее.

Я выстрелила.

Он замахнулся.

Небо окрасилось кровью.

Я услышала крик Джинду, когда пуля пробила ему плечо. Услышала вскрик Лиетт, когда клинок, не задев ее шею, полоснул по спине, и она упала с крыши. Слышала, как ноги чавкают по грязи, когда я бросилась вперед, прыгнула, протягивая руки, чтобы поймать ее. Услышала, как ударилось о землю тело, когда упала на живот.

Правда, я не услышала звука, с которым она приземлилась на меня, но, пари держу, он был противный. Она, морщась, сползла с меня. Я посмотрела вверх, и она протянула мне руку. С ворчанием Лиетт помогла мне подняться, сжала мои пальцы и положила ладонь на плечо. Она пристально глянула на меня, и на мгновение я забыла, что сделала.

– Ты вернулась за мной, – прошептала я.

– Вернулась, – кивнула она, сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. – Ты спасла меня.

Я кивнула на кровь, сочившуюся из раны на спине.

– Почти.

– Я справлюсь. – Она глянула поверх моей головы на огни и трупы, украшавшие город. – Возможно.

– Нужно убраться отсюда, – рыкнула я. – Здесь небезопасно.

– Все нормально, – уперлась она. – Я справлюсь.

– Ты не создана для такого.

Не мигая, она смотрела на меня.

– Я только что подстрелила человека. Вполне себе.

– Из гигантского арбалета, да, – ответила я. – Но он не человек, он Дарование и…

– И я пробила ему гребаные кишки. – Она сбросила мою руку. – Я справлюсь, Сэл. Я должна тебе помочь. Должна…

– Ты должна уйти.

– Он почти убил тебя. – В ее голосе проскользнула паника. – Ты не справишься с ним в одиночку. Если он жив, тогда…

– Тогда ничего не меняется, – сказала я, беря ее за руки. – Я уничтожаю все, к чему прикасаюсь. Я сожгу этот город дотла, и неважно, выживу я или умру. Но я не позволю тебе сгореть вместе с ним. – Я задохнулась. – Ты была права… ты всегда права. Ты…

Я прижала пальцы к губам. Втянула запах масла, Праха и цветов, которые видела во сне. Я закрыла глаза, стараясь не замечать, как она вздрагивает и прерывисто дышит.

Будь мы в опере, я бы сделала на этом месте замечательную увертюру. Мы бы признались друг другу в истинных чувствах, я бы во всем разобралась, и мы ушли бы со сцены вдвоем. Я всегда считала, что у меня есть речь или хотя бы пара хороших слов на такой случай.

Но все, что я хотела сказать, обращалось пеплом во рту, душило меня, когда я пыталась это выговорить. И когда она взглянула на меня в ожидании, сказать мне было нечего.

А потом раздался звук грома. И все стало неважно.

Я обернулась на звук и в окутанном дымом небе увидела птиц, чьи огромные крылья поднимали столбы пепла и раздували пламя. Из-за их спин сверкнули дуги молний, громовые стрелы обрушились на город внизу, круша укрепления, баррикады и все вокруг.

Я услышала песнь Госпожи. Увидела вспышки фиолетового света на улицах. Взрезающие воздух порталы собрались ореолом вокруг мастера дверей, создавшего их. В следующее мгновение войска в имперской фиолетовой форме, с оружием, сверкающим льдом и пламенем, вышли из дюжины точек.

– Рассредоточиться! – выкрикнул один из офицеров. – Найти предателя Вракилайта! Убить любого, кто попытается…

– Десять тысяч лет!

Боевой клич Революции сотряс воздух, когда они вышли из-за баррикад. Грохот ружей и пушек столкнулся с шипением пара и треском пламени, когда противники сошлись среди города, утопленного в крови, вспышках огня и грохоте снарядов.

Я взглянула на Лиетт и сказала всего одно слово:

– Иди.

Она заморгала, беспомощно открывая рот. Но ни произнесла ни звука. Она сунула руку в карман и достала оттуда маленькую коробочку. Вложила мне в руку, сжала пальцы и отвернулась.

– Выживи, – сказала она. – Иначе я тебя убью!

Какая бессмыслица.

Но я ничего не ответила, пока она не скрылась за углом.

Глянув на коробочку, я открыла крышку. Мое лицо, искаженное отражением, изуродованное нацарапанными символами, смотрело на меня из пятнадцати металлических кругов.

Какофония закипел от радости.

Патроны.

Она сделала для меня еще патронов.

Я резко втянула воздух. Вытащила три. Достав револьвер из кобуры, вложила патроны в барабан и защелкнула. Его нетерпение горело так ярко, что, казалось, моя рука сейчас вспыхнет.

Было больно.

Но это не самая сильная боль, которую мне довелось испытать.

59

Нижеград

Я опустила голову и попыталась отрешиться от звуков приближающегося конца света. Тело болело – раны не заживали, дыхание не восстанавливалось, каждая косточка дрожала, стоило мне сделать шаг. Но я продолжала бежать. Продолжала дышать. Не поднимая глаз от земли, мчалась вниз по улице туда, где оставила Враки.

Меня окружали звуки войны. Сверху вопили крикайские птицы, вторя раскатам грозострелов, посылающих дуги электричества на город. За спиной мертвая тишина воздвигала стену, заглушая крики умирающих. И там, где не было тишины и стонов, воздух заполнял гротескный хор отрывистых ружейных выстрелов.

Слуха коснулась песнь Госпожи. Шелест дыма предшествовал реву пламени. Я резко остановилась. Извергнувшийся вулкан выбросил из окон и дверей соседнего здания огненные потоки, словно многоголовый дракон. Из его пасти выбегали, падая, обугленные и горящие тела революционеров, крича, пока пламя пожирало их. Имперский мастер жара, руки которого пылали, спокойно вышел следом и отправился искать новых врагов, чтобы испепелить.

Я побежала дальше.

Перепрыгнула через тлеющего революционера, тянущего ко мне почерневшую руку. Я ничем не могла ему помочь. Или остальным. Только Кэврик мог спасти людей. Все, что могла я, это найти Враки и прикончить его. Как бы плохи ни были дела, будет хуже, пока вокруг носится Дарование.

Я вернулась к северным воротам и обнаружила только лужу крови. Может, он сбежал. А может, просто телепортировался. Но я знала, что он жив.

Потому что я не убила его.

Я закрыла глаза и обратилась в слух. Вбирала звуки выстрелов и ревущих пожаров, крики птиц и жужжание машин, смерть и кровь, рушащиеся дома. И во все это месиво гармонично вплеталась песня Госпожи.

Приметила одно место.

Я глянула на соседнюю улицу. На узком перешейке между домами я услышала тихий звук. Голос Госпожи… но скорбный. Все еще песня, но не утонченный хор, к какому я привыкла. Скорее… панихида.

Я достала Какофонию и последовала за ней.

Подозрение росло с каждым шагом. Его путь отмечали трупы. Пронзенные революционеры дергались на каменных шипах, растущих из земли. Имперских магов и солдат расшвыряло по стенам, разорвало на куски, как бумагу. Гончие-ниты сломанными куклами лежали и стонали в пыли. Оружие – от маленьких штык-ружей до массивных пушек – валялось искореженное и разорванное на куски, как надоевшие ребенку игрушки.

Звучит херово, конечно, но пейзаж был безмятежен. Смерть и разрушения были настолько абсолютными, что заглушили тревожные звуки битвы. Словно вся война замерла в тихом благоговейном ужасе перед этой бойней.

Дарование не платил Мену за свою магию, но это не значило, что его сила бесконечна. Магия стоила Враки сил и огромной концентрации. Он в панике, встревожен.

Слаб.

Я следовала тропой бойни по улицам города, вслушиваясь в прерывистую песню. Она вела меня по окровавленной земле, сквозь леса металла и льда, пока я не остановилась перед дверями магазина.

«Тысяча мелочей Селмана».

Просто скромный магазинчик вдали от главной улицы. Слишком маленький, чтобы быть полезным. Не найдешь, если не знаешь, где искать.

И здесь Враки Врата решил дать свой последний бой.

Иронично. Или поэтично? Или просто совпадение. Я потом попрошу кого-нибудь разобраться, когда он умрет.

Крепче сжав Какофонию, я глубоко вздохнула и пинком распахнула дверь. Я повела револьвером вдоль полок, заставленных мешками с рисом и сушеным мясом, вдоль бочонков с соленьями. Меня приветствовала темнота. Хозяин давно сбежал, бросив все. Следы черных пятен вели за стойку, к открытой двери и лестнице вниз.

Оттуда, из темноты раздавалась печальная мелодия.

Я держала взведенный револьвер перед собой, с каждым шагом я была готова спустить курок и всадить поток огня и льда в лицо Враки, как только увижу его. Но не увидела. Когда я нашла его, он стоял ко мне спиной.

Он сидел в темной луже и, казалось, ничего не замечал. Его внимание было приковано к вращающейся световой сфере перед ним, крошечному эху великого портала, который он раскрыл над Собачьей Пастью. Его песня, так не похожая на тот визг, казалась одиноким шепотом. Жалкого света едва хватало, чтобы осветить бледное потное лицо мага, пристально вглядывавшегося в него.

Как будто он мог понять.

– Странно, что мы так и не поняли, да? – прошептал он. – Мы столько раз слушали ее песню, но так и не догадались, что это язык, не говоря уж о том, чтобы попытаться понять его.

Он протянул к сфере руку, словно хотел коснуться, и свет задрожал, хрупкий и слабый.

– Даже сейчас это все равно что слушать ребенка. – Он уставился на свет и поморщился. – Я понимаю всего несколько слов, но они разрознены, скорее набор звуков, чем связная речь. Но я знаю, чего они хотят. И они знают, чего хочу я.

Он закрыл глаза, каждый вздох давался ему с огромным трудом.

– Они знают, чего я боюсь.

Он потянулся к сфере. Светящийся завиток отделился от нее, словно пытаясь коснуться в ответ.

– В душе я знаю, что не лгал, когда предлагал свергнуть Императора-ноля. – Он втянул носом горячий воздух. – Я знал, что ноль не сможет править Империумом, и это правда. Я говорил, что это позорит память тех из нас, кто построил Империум, и это тоже было правдой. Многие из тех, кто вступил со мной в заговор, верили в это.

Его лицо исказила грустная улыбка. Свет издал тихий печальный всхлип.

– Джинду прежде всего, – продолжил Враки. – Он видел слишком много смертей, потерял слишком многих друзей, чтобы позволить Империуму рухнуть под рукой ноля. Я не лгал ему, когда сказал, что мы должны спасти его. Но я не сказал им всей правды. Возможно, я ее и не знал до сих пор.

Той ночью, когда мы… когда я принес в жертву твою силу, когда взглянул в портал и увидел, что она смотрит на меня, мне открылось то, чего я всегда боялся. Они показали мне мир совершенно без магии. Где ноли ходят по дорогам, под которыми погребен наш Прах, и даже не задумываются о величии этой земли.

Он вздохнул. Свет замерцал, как пламя готовой потухнуть свечи.

– Возможно, именно этот страх, страх, что я исчезну и на мое место придет кто-то другой, кто заполнит пустоту, которую, как я считал, могу заполнить только я, привел меня… к тому, что случилось с тобой. С твоей силой. Об этом я сожалею. Но не жалею о том, что сделал.

Он поднялся на дрожащие колени и несколько раз глубоко вздохнул.

– Это было ради всех магов. Ради земли, что мы приручили. Ради тех жизней, что мы создали. Ради миров, которые предстояло создать, которые они могли помочь нам создать. Моя вина в моей страсти. Теперь я это понимаю. И сожалею.

Он встал на ноги, руки тяжело обвисли вдоль туловища. Он глубоко вздохнул, по телу прошла судорога. Он медленно обернулся ко мне. Его глаза тускло и мягко мерцали.

– И если ты все еще хочешь убить меня после…

Сверкнула сталь. Он замолчал. Посмотрел вниз, на торчащий из груди клинок, словно не понимая, как он туда попал. Снова посмотрел на меня, ловя взгляд. Моргнул, произнеся одно слово:

– Но…

Я ударила его снова. Он упал на колено.

Ударила еще.

Он завалился на спину.

Я продолжала колоть. Его тело вздрагивало с каждым ударом, с каждым красным цветком, вспыхивавшим на его коже. Я била до тех пор, пока он не распростерся на полу. Пока не стал больше похож на кусок мяса, чем на человека. Пока его тело не стало целиком красным. Пока свет полностью не покинул его. Пока я не потянула рукоять и не обнаружила, что клинок прочно застрял в его теле.

Я отступила. И прошептала.

– Извини.

Не Враки. Горящей на бедре тяжести. После стольких лет его убил не Какофония. Но, кажется, он не возражал. Может, оценил поэзию простого куска стали, положившего конец жизни Бича Империума в подвале, в окружении сушеных товаров. Или ему просто нравилось быть тут и все видеть.

Но свет остался.

Крошечная мерцающая сфера вздрагивала и подергивалась, но больше не вращалась. И хотя у нее не было ни лица, ни даже глаз, я знала, что она смотрит на меня. Потом она повернулась к Враки и издала единственный хрустальный стон, который медленно угас вместе со светом.

Они оба перестали существовать.

Я осталась одна в темном месте, тихом и холодном.

60

Нижеград

Может быть, это и есть моя жизнь.

Может, я навсегда уйду в темное место, а вернувшись, найду лишь руины. Может быть, однажды я обернусь назад и назову себя банальной. Но когда я вернулась в развалины Нижеграда, проведя черт знает сколько времени внизу, во мне оставалась лишь печаль.

Город был усеян ранами, как драгоценностями, – ожерелья из пулевых отверстий и короны из трупов. Из окон и дверей все еще рвалось пламя, его смех иногда прерывался стонами рушащихся от его тяжести домов. Шипы никогда не тающего льда пробивали доспехи Паладинов, попадающиеся орудийные гнезда стояли разбитыми и покинутыми.

Мертвецы были второстепенны. Тела революционеров и имперцев неподвижно лежали, венчая собой кровавую бойню. Еще одна цена заплачена, еще одна Мена предложена. Я почувствовала слабое удовлетворение – среди мертвых были только солдаты. Никаких жителей.

Сколько бы людей Кэврик ни сумел вытащить отсюда, они будут жить.

– Храни бог Сэл Какофонию, – скажут они. – Наши дома разрушены, средств к существованию не осталось, сама память о нас стерта к такой-то матери, но благодаря ей мы будем жить, чтобы встретить смерть от сокрушительной нищеты.

На самом деле вряд ли бы они так сказали. Там, скорее всего, было бы много ругани, криков и обещаний удавить.

Но я бы не стала их винить за это.

Воздух наполнился криком. Я задрала голову и увидела черную птицу с белыми глазами. Точно такую же я видела, когда очнулась на шпиле разрушенного здания. Некоторое время она внимательно разглядывала меня, словно удивлялась, что я умудрилась разрушить целый город с нашей последней встречи.

Было что-то безумно знакомое в этом взгляде.

Она повернула в одну сторону, я – в другую. Мы обе растворились в дыму.

Миновав неподвижные безмолвные развалины и забравшись на холм за воротами, я оглянулась и увидела, как гаснут костры, поглощаемые ночью. Скоро город будет стоять так же спокойно и безмолвно, как Старкова Блажь. Враки забрал все души из того города, но оставил дома. Я же разрушила здания, но люди остались живы, чтобы проклинать мое имя.

Справедливый обмен, по-моему.

Но я не одна приложила к этому руку.

После столкновения войска отступили. Потом они проведут переговоры, вернут павших друг другу. Когда маги обернутся Прахом, их волшебство рассеется. Даже ужасы Враки забудутся. Революция построит новые машины. Родятся новые маги. Они найдут новое место для разрушений, будут повторять все снова и снова. Может быть, я буду жива и увижу это, может, нет.

Возможно, Враки ошибся. Может, никто никого не заменит, потому что ничего не изменится. Но не совсем.

Хотя, с другой стороны, может, он был прав. Потому что он-то уж точно никак не сможет увидеть, что будет дальше.

Я сунула руку в карман. Вытащила лист пергамента, развернула и посмотрела в начало списка, прижав к нему кончик угля.

Враки Врата.

Я долго смотрела на имя. И вдруг перестала его узнавать. Оно походило просто на набор букв, как… указатель. Как будто я просто видела его форму и по ней определяла свое место.

И теперь, когда он исчез… я не знала, что чувствовать, глядя туда, где он раньше находился. Но в следующую секунду остался только обжигающий огонь на бедре. Я знала, что не одна.

До слуха донесся шепот ветра и тихий стон стали. Почувствовала, как холодный кончик лезвия уперся мне в затылок. Я повернулась, увидела лезвие в дюйме от горла и по черному клинку подняла взгляд до пары черных глаз, которые когда-то знала.

Джинду смотрел прямо на меня.

Забавно, люди всегда запоминаются частями. Глаза, руки, улыбка. Но когда смотришь на них во плоти, они кажутся незнакомыми. В моей голове Джинду всегда был идеальной улыбкой, сияющими глазами и сверкающим мечом. Ничем иным. Но передо мной стоял живой мужчина. Мужчина с напряженными руками и растрепанными волосами, грязный и сутулившийся. И дрожащий.

Я почувствовала холод его меча, когда он коснулся моего горла. Но даже не моргнула. Это был не тот мужчина, что приходил ко мне во сне, – последнее, что я видела в темном месте.

Однако этот мужчина, кем бы он ни был, мог меня убить.

– Враки, – тихо и хрипло спросил он. – Он…

Я медленно кивнула.

– Так и есть.

Его передернуло. Я видела, как напряглись его пальцы, пытаясь удержать клинок, ставший вдруг слишком большим.

– Он… – Джинду помедлил, сглотнул, – он что-нибудь сказал?

– Сказал, – ответила я.

Затаив дыхание, он спросил:

– Что? – После долгой паузы Джинду шагнул вперед, заставляя меня отвести подбородок от его клинка. – Что же он сказал?

Я не двинулась с места. Не моргала. И ответила уже не шепотом.

– Это неважно.

Дерьмовые последние слова. Думала, скажу что-то более эпическое. Чтоб от этих слов у зрителей белье намокло, когда они будут смотреть оперу моей жизни, как раз перед занавесом. Но чтобы их правильно прочувствовали. И пусть это будет последнее, что я скажу перед тем, как меч меня пронзит. Нормально.

Лиетт жива. Кэврик жив. Враки мертв. Все не так уж плохо. И вполне естественно, что все закончится, как и началось. Клинком Джинду. Моей кровью. Я закрыла глаза. Я ждала.

И услышала, как упал меч.

Глянув вниз, я увидела, как он мерцает в грязи. Человек передо мной отступил, его руки так тряслись, что не могли удержать порезавший меня меч. Его взгляд метался, не в силах остановиться на мне. Но всюду, куда бы он ни отводил глаза, он видел тела, развалины, кровь, пролитую Враки.

Враки, за которым он следовал.

Враки, ради которого он предал меня.

Враки, который лежал в бедном подвале в луже грязи, и все планы его пошли прахом.

– Как же так? – Взгляд Джинду шарил по далеким развалинам Нижеграда, как будто среди руин он надеялся отыскать ответ, которого не знал. – Он должен быть спасти нас… должен был все наладить… он говорил мне.

Его руки тряслись, нуждаясь в клинке, в оружии, которое все исправит. Но нащупали только череп, сжали виски.

– Я сражался ради него… я убивал ради него…

Я наблюдала, как он рухнул на колени и стал шарить в грязи, пытаясь найти ответы, которые раньше давал ему Враки. А теперь, когда он был мертв и не оставил после себя ничего, Джинду даже не знал, что за вопрос. А я молча смотрела на него, не зная ответов.

Но у кого-то был ответ для меня.

И он горячо прошептал его.

Почти бессознательно я потянулась к нему. Он, словно только этого и ожидая, прыгнул мне в руку. Какофония кипел, хихикая в предвкушении, когда я подошла к Джинду и нацелила револьвер ему в голову.

– Я уничтожал, – прошептал Джинду. – Империум, магов, все… я предавал… я сражался. Ты…

Прерывистое бормотание превратилось в фоновый шум, еще один порыв ветра, потрескивание огня. Пустое нагромождение слов, разрушенное щелчком взводимого курка.

– Салазанка.

Пока он не произнес мое имя.

Я не была готова увидеть его глаза, неприятно яркие и ясные, смотревшие прямо на меня. Я не была готова удивляться, что все это время, пока я видела его во снах, он наверняка видел меня. Не была готова к тому, что он увидит меня такой. Кем я была в его снах? Препятствием? Тенью? Просто коллекцией сожалений, облеченных в человеческую форму? Я не знала. Но сейчас, когда он смотрел на меня, его взгляд был таким, как раньше, и я знала, что он видел.

Женщину. С седыми волосами. Всю в пыли. Татуировки обвивали ее руки. Тело украшали шрамы.

Оставленные им.

– Я… я не могу.

И взглянув на него, стоящего в грязи без оружия, я тоже увидела. Не скажу, что это было что-то сладкое и удовлетворяющее, как настоящая любовь или подобное дерьмо. Я просто увидела мужчину. Которого знала, когда еще помнила себя счастливой.

Мужчину, подле которого я стояла, с которым сражалась, кричала на него, вопила. Человек, который был рядом, когда у меня еще было небо вместо шрамов.

Последняя часть моей жизни, которая когда-то была нормальной.

Рука дрожала, револьвер пылал. Дыхание перехватило. Я смотрела на него, пока не перестала понимать, что вижу перед собой. Когда он исчез, остался лишь клочок голой земли…

Я его отпустила.

Оставшись один на один с гаснущими огнями, холодным ночным небом и револьвером, горящим в руке. По руке прошла судорога, пронзила до кости. Какофония беззвучно ревел под кожей, пронзая сухожилия горящими ножами. Разумеется, он был недоволен. Эта смерть была единственной причиной заключенной между нами сделки. А я так просто отпустила его. Боль его гнева пронзала руку, не буду врать, но когда я думала, нажать ли на курок, когда думала, взять ли самый последний клочок моей нормальной жизни и выбросить его на ветер…

Ну, я уже говорила ведь. Это не самая сильная боль, мной пережитая в ту ночь.

– Почему?

Эта боль пришла вместе с голосом Лиетт.

И когда я повернулась посмотреть на нее – ее лицо было перепачкано в пепле и грязи, одна линза очков треснула, так что она смотрела на меня огромными расколотыми глазами, – я подумала, что могу умереть.

– Он был у тебя. – Она выталкивала слова из горла, как будто они были острыми бритвами. – Он был у тебя прямо тут… и ты его не убила.

– Ты вернулась. – Я не хотела, чтобы это прозвучало так обвиняюще.

– Разумеется, я вернулась. – Она вовсе не хотела, чтобы прозвучало так сердито. – Как же, блядь, я могла не вернуться? Я всегда возвращаюсь. Как и ты. И ни у одной из нас не хватает достоинства умереть, чтобы второй прекратил возвращаться.

– Лиетт, я…

– Почему? – Она шагнула ко мне, неуверенно, как по оскверненной земле. Может, так оно и было. – Каждое утро я просыпалась рядом с тобой и видела, как ты смотришь в окно. Каждый раз ты уходила, ни слова мне не сказав. Все, что у нас могло бы быть и чего нет. Все из-за него. Все до самого последнего кусочка можно было бы исправить, если бы ты убила его… но ты его отпустила.

На нее было больно смотреть, и я отвернулась. Еще больнее было то, как она смотрит на меня. Затем она потянулась, дрожа, словно хотела коснуться хрупкой вещи, обхватила искусными пальцами мои щеки и заставила посмотреть на себя. Что-то внутри меня сломалось.

– Почему? – снова спросила Лиетт.

Я не могла говорить. Горло перехватило. Ветер стал слишком громким.

Все уже было слишком.

– Скажи мне, – прошептала она. – Я вернулась, Сэл. Я буду продолжать возвращаться. Неважно, как это больно, неважно, сколько раз я проиграю, я буду возвращаться каждый раз, если ты только скажешь мне.

Меня словно ударили кулаком. Как будто словами она выбила из меня дух и я никак не могла вздохнуть.

– Скажи, как все наладить. – Она задыхалась, как бывает со сломанной машиной, когда уже ничего не починишь. – Скажи, что я должна сделать? Что я должна сказать? Должно быть что-то, что я могу сделать, чтобы все исправить, чтобы сделать тебя опять нормальной.

Оглядываясь назад, я уже знала, что ей ответить.

Оглядываясь назад, я бы сказала, что это… это похоже на нож, застрявший у меня в груди. Мне больно идти, дышать, больно, когда бьется сердце. Но я не могу его вытащить, я жила с ним так долго. Это единственное, что удерживает мою кровь. И если когда-нибудь его вытащат, я не знаю, останется ли что-нибудь во мне.

Оглядываясь назад, я бы сказала ей, что не знаю больше, что такое «нормальность». Не уверена, что когда-либо знала вообще.

– Сэл.

Оглядываясь назад, я уже знала ответ.

– Скажи мне.

Но тогда ее глаза были большими, расколотыми и полными слез…

– Пожалуйста.

Я промолчала.

Не произнесла ни слова, и она убрала руки от моего лица. Не произнесла ни слова, и она, повернувшись, пошла прочь. Я молча наблюдала, как она исчезает.

Когда ветер стих до шепота, я посмотрела на Нижеград.

Я села на холме и смотрела, как рушится фригольд, как один за другим гаснут его огни.

61

Высокая Башня

– А потом?

Глаза Сэл были прикованы к шраму на ладони. Она водила пальцем по всей его длине, все еще свежему и выпуклому, даже когда на нем наросла нежная кожица. Внезапно она глянула на Третту.

– А?

Третта сузила глаза.

– Потом что?

– Что потом что? – рассеянно спросила Сэл.

– Что случилось потом? – Голос Третты звучал менее доверчиво и более рассерженно. – Ты убила Враки, оставила Джинду в живых, смотрела, как был уничтожен Нижеград. Что было потом?

– О. – Сэл пожала плечами. – Ничего.

Третта стиснула зубы.

– Разве ничего?

– Ничего. – Сэл откинулась назад. – Я сидела на холме, пока не увидела подошедшего человека в синем мундире.

– Революционер, – уточнила Третта. – Что потом?

– А потом у меня перед носом была уйма оружия, цепи на запястьях и долгая поездка. – Она демонстративно вытянула руки, насколько позволяли наручники. – И вот мы здесь.

– Мы здесь? – Третта вернулась на место, согнувшись, словно ее пнули в живот. – Черт тебя раздери, ты издеваешься!

– Ну, а чего ты ожидала? – спросила Сэл.

– Я… не… – Третта наклонилась над столом, хмурясь, словно пыталась найти смысл в древесном узоре. – Что случилось с Вольнотворцом? Куда она ушла? Где Джинду Клинок? Что с остальными членами Заговора против Короны? Как начет Занзе Зверя?

Она с силой ухватилась за край стола.

– Что случилось с Кэвриком? – Сэл пожала плечами снова. – Ушел.

У Третты открылся рот, глаза округлились.

– Ушел?

– Исчез во время битвы. Возможно, сбежал. Или, может, Враки не оставил от него ничего, что можно было бы найти. В любом случае он ушел.

– Ушел? – Третта хотела крикнуть, но у нее не хватило дыхания. – Все не может так просто закончиться. Все это время, все разговоры, и ты…

– Не оправдала, да? – Сэл мрачно усмехнулась. – Ты вечно думаешь, что будет как в опере. Герои победили или хотя бы показательно умерли, и, вероятно, кто-то кого-то целует в финале.

Она подняла голову, окинула Третту оценивающим взглядом:

– Но на самом деле все происходит не так, верно?

Сэл снова посмотрела на свои руки, покрытые шрамами и грязью, с кровью и землей под ногтями. Она уставилась на них таким взглядом, словно ждала, что они ответят ей тем же и расскажут оставшуюся часть истории.

– Оперы все же лучше. Хорошо они заканчиваются или плохо, они заканчиваются. Тебе не нужно волноваться, что случилось или что еще может случиться. Неважно, сколько мертвых людей на сцене, занавес падает, и они снова живы. Но если ты по другую сторону занавеса…

Она сжала руки в кулаки, опустила их на стол и закрыла глаза.

– Все, что у тебя остается, это трупы.

Над столом повисло молчание.

Такое молчание воцаряется, когда падает клинок, когда в постели находят холодное тело, когда слово уже прозвучало и его не вернуть. На мгновение у Третты возникло искушение оставить все как есть, оставить в покое эту женщину и ее рассказ в этой комнате, и пойти напиться до состояния, когда она не будет слышать звуки выстрелов и падающих тел.

– Брехня.

Но ей еще предстояла работа.

– Брехня, – выплюнула Третта. – Ты думаешь, я тебе поверю?

– Ну, мне кажется, это было увлекательно.

– Когда я впервые увидела тебя, то решила, что ты просто скиталец, просто еще один убийца, – сказала Третта. – Но пока я слушала тебя, я думала, что в тебе может быть что-то больше, глубже, чем у тысячи убийц, бродящих по Шраму.

– А сейчас? – спросила Сэл.

– А сейчас я вижу и то и другое. – Она обвиняюще ткнула в Сэл пальцем. – Единственная разница между тобой и другими подонками, ползающими по земле, в том, что у твоей глубины нет дна. Нет ничего, чего бы ты не сделала, нет чести, которую бы ты не предала, нет никого, кого бы ты не убила, чтобы получить то, что ты хочешь. Твой фарс с признанием тому подтверждение, если там и есть хоть крупица правды.

– Что, хочешь сказать, я все выдумала просто так?

– Хочу сказать, что ты мерзавка, но не дура. – Третта сощурилась, пригвоздив острым взглядом Сэл к стулу. – Ты, разрушившая два города, чтобы убить горстку людей, имевшая дела с ворами и убийцами, уничтожавшая жизни одним своим появлением… – Она потрясла головой. – Ни один из твоих поступков не был просто так. Ни один. Ты что-то замышляешь.

– Например, что? – Сэл сложила обе руки на столе и безмятежно посмотрела на Третту. – Думаешь, я заключила сделку с Алотеном? Или с Джинду? Или что один из них следил за вами всю дорогу и я просто-напросто жду, что вот-вот в дверь ворвутся спасители? – Отраженный свет блеснул в глазах Сэл. – Сейчас?

Повисла напряженная тишина. И только через миг Третта осознала, что вся вытянулась как струна. Маленькая часть ее, крошечная ноющая боль в основании шеи, которая сохранила ей жизнь в дюжине полевых сражений, приказывала развернуться, выхватить оружие и палить в дверь, которая вот-вот распахнется, впуская огонь и магию. Боль растеклась по позвоночнику, докатилась до кончиков пальцев. Она схватилась за стол, готовая вскочить и начать стрелять.

Ровно до того момента, пока Сэл не начала улыбаться.

– Да, – протянула она. – Было бы круто, правда?

Третта подумала, что сейчас самым правильным было бы проклясть ее или попросту пристрелить. И с удивлением осознала, что, когда напряжение схлынуло, она лишь кивнула.

– Да, было бы именно так.

Третта знала, что должна быть в ярости. За потраченное впустую время, за потерянные жизни, за то, что Кэврик ушел, за бессмысленные разрушения и бесконечные страдания, которые следовали за этой женщиной. Если это правда хотя бы частично, именно такого она заслуживала.

Но Третта могла лишь смотреть и спрашивать.

– Тогда зачем ты все это мне рассказала? – Она скрестила руки на груди. – Зачем все это?

Улыбка Сэл была долгой и печальной, как последняя порванная струна старой арфы.

– Я сказала с самого начала. – Она посмотрела на руки. – Это все, что я оставлю после себя.

Она погладила шрам над глазом.

– Даже до этого, до револьвера, до списка, у меня не было ничего, кроме трупов. С тех пор все стало только хуже. Моя история – единственное, что я могу еще оставить. – Она опустила руки и закрыла глаза. – Все остальное просто прах и шрамы.

Сквозь раздражение Третта подумала, что только сейчас Сэл заинтересовала ее. Она злилась на себя за интерес к этой убийце. И все же ее голос, слова обволакивали, как снежная пелена. После кровавой бойни в ее честь последним даром Сэл будут слова.

Но, возможно, это правильно.

В конце концов, разве не слова Великого Генерала освящают Ставки Командования по всему Шраму? Разве не слова великих командиров Революции вдохновляли солдат сражаться? Разве не слова заставили Кэврика Гордого продолжить испытание? Разве не слова остаются после всех нас?

Философ мог бы дать ответ. Или поэт. Третта была всего лишь солдатом на службе. Молча она поднялась со стула, вытащила ручницу и зашла Сэл за спину. Не понимая, что и зачем делает, она опустила руки на плечи Сэл и прижала ствол к ее затылку.

– Нет.

Деревянный стул скрежетнул по полу. Сэл поднялась и обернулась, твердо посмотрев Третте в глаза.

– Если собираешься убить меня, – тихо произнесла она, – смотри мне в глаза.

Третте захотелось дать ей пинка за наглость. Никто, не говоря уже о грязном скитальце, не отдавал приказы воен-губернатору Революции. Протокол требовал выстрела сзади. Гордость требовала стрелять в сердце, а не в голову.

И снова Третта удивлялась себе. Без возражений она приставила ствол ко лбу Сэл. Взвела курок и посмотрела в глаза убийце, бандиту, скитальцу.

Салазанке ки-Иорил.

Алому Облаку.

Сэл Какофонии.

И женщина посмотрела в ответ.

Не моргая.

Пока не прозвучал взрыв.

Третта опустила пистолет. Воздух наполнился запахом дыма. На миг в комнате воцарилась мертвая тишина.

А потом взвыли сирены.

Третта поспешила к окну камеры и, посмотрев вверх, увидела стучащие по улице сапоги. Солдаты Революции под выкрикиваемые приказы бросились на звук взрыва, а гражданские с криками бежали в противоположную сторону. Сквозь грохот Третта смогла разобрать «атака» и «восточная стена». Она позвала было солдат, но никто не услышал ее из-за второго взрыва. Со своей позиции она увидела огромный столб пламени, поднимающийся над домами, дым стелился черными крыльями.

Сирена завыла с новой силой, чтобы пробиться сквозь новые крики, приказы и топот сапог. Сквозь хаос она едва расслышала тихий голос за спиной:

– Третта?

И обернувшись, успела заметить тяжелые металлические наручники, врезавшиеся в лицо. Она рухнула на пол, ошарашенно глядя на руки, шарившие по ее мундиру. Кровь хлестала из носа, глаза закрывало тенью. Очнувшись, она увидела пустые наручники, падающие на пол, и ключ, отскочивший от них. А потом посмотрела в ствол собственной ручницы. Над ней сверкали два голубых глаза и скалилась обрамленная шрамами улыбка.

– Как выясняется, – сказала Сэл Какофония, – я все-таки кое-что замышляла.

Страх боролся с болью за контроль над телом Третты, и оба они заставляли ее ползти по полу, пытаясь сбежать. Полуслепая от боли, с текущей по лицу кровью, она случайно наткнулась на стол. Ее руки шарили вокруг, пока не наткнулись на крышку ящика. Третта открыла ее и сжала первую попавшуюся рукоять. Она даже не поняла, что ухватила, пока револьвер не потеплел в ее руке.

Она резво обернулась, направляя Какофонию на Сэл. Женщина-скиталец посмотрела на нее и подняла руку, словно успокаивая.

И вот тогда Третта нажала на спусковой крючок.

Он не шевельнулся.

Она попробовала еще раз, давя изо всех сил. Но спусковой крючок застыл на месте. Она стукнула по нему, пытаясь заставить слушаться. И ствол уставился на нее, смеющийся и пустой.

– Не стреляет у тебя?

Третта посмотрела на Сэл, ожидая увидеть несносную ухмылку. Но вместо этого на лице женщины-скитальца появилось озабоченное выражение.

– На секунду показалось, что он может выстрелить, – сказала она. – Он был не в восторге от этого плана. Но я его убедила. В конце концов, мы же заключили сделку.

Сэл подняла ручницу, и Третта содрогнулась, почувствовав дуло собственного оружия, давящее на лоб. Сэл улыбнулась.

– Ты же хочешь увидеть, чем все закончится?

Неизвестно, как клерк получил имя Вдохновляющего, но он его не заслуживал. Но сейчас его волновал только отдаленный вой сирен по всему городу. Струи дыма вползали в окна командования, заполняя легкие, а в ушах стояли крики солдат, заставляя его то замирать, то бежать по коридорам.

Очень длинный список дел обернулся полным дерьмом за очень короткое время.

И сколько времени у него оставалось, чтобы убраться отсюда на хер, он не знал и не имел ни малейшего желания задерживаться, чтобы это выяснять. Он помчался по коридорам штаба, мимо кабинетов командиров, вверх по лестнице. В кадровых помещениях не осталось ни одного солдата, все они убежали к месту взрывов. Вдохновляющий с облегчением вздохнул и поспешил к выходу. Но не вышло.

Дверь широко распахнулась, отлетев назад, и в проеме появились четверо солдат, вооруженных штык-ружьями. Командир, молодой парень, чье имя клерк не удосужился узнать, посмотрел на него в шоке и негодовании.

– Вдохновляющий? – спросил он. – Ты куда-то, мать твою, собрался?

– Подальше отсюда, разумеется. – Он осекся, понимая, что прозвучало слишком вызывающе, закашлялся, съеживаясь и всхлипывая. – Эти взрывы такие страшные.

– Это не нападение, – проворчал солдат. – Мы обыскали весь город и не обнаружили противника. Они не попали ни в одно из обитаемых зданий. Поэтому мы решили, что это отвлекающий маневр…

– Сержант! – рявкнул один из солдат.

Штык-ружья щелкнули, нацеливаясь на дверь, ведущую вниз к камерам. Вдохновляющий отпрянул со своего теперь уже неудобного места, рассчитывая, что сможет улизнуть, когда все отвлекутся…

– Давайте мы все успокоимся, хорошо?

И все стало еще хуже.

Вдохновляющий глянул на дверной проем, в котором появилась воен-губернатор. Она шагала неуверенно, а глаза яростно горели. Наручники, которые сковывали ее руки за спиной, загремели, заглушая ее рык. Одна татуированная рука обхватила ее горло, вторая приставила револьвер к виску Третты. Из-за спины показался голубой глаз и приподнятая белая бровь.

– В данной ситуации нервы ничем не помогут, – произнесла Сэл Какофония, подталкивая Третту вперед. – Верно?

– Не смейте помогать этой мерзавке, сержант, – прорычала Третта, дергаясь в захвате похитительницы. – Это приказ.

– Отпусти воен-губернатора, дрянь, – гаркнул первый солдат.

– Я прямо обиделась, – Сэл щелкнула языком. – Вы так хотели оставить нас вдвоем, а теперь стволами в меня тычете. Вы так оскорбили меня, что я не могу здесь больше оставаться.

Курок сухо щелкнул.

– Будьте так добры, принесите мои вещи.

Сердце Вдохновляющего бешено колотилось, дыхание перехватило. Он так надеялся сбежать до всего этого. Он вообще не собирался здесь оставаться. Как ему в голову вообще пришло, что это хорошая идея? Ну вот как? Все должно было быть просто: пришел, взял револьвер, ушел.

Но когда с ней было что-то просто?

Он глянул на дверь. Все солдаты сосредоточились на скитальце и ее заложнике, но они стояли так плотно, что не оставалось ни малейшего шанса проскользнуть между ними. Они просто стояли, глядя друг другу в глаза и демонстративно убрав пальцы со спусковых крючков.

Они не собирались стрелять.

– Это твои требования? – спросил сержант.

– Скорее просьба, – ответила Сэл. – Просто верните мои вещи, и я прослежу, чтобы здесь умер только один.

Она глянула на ближайший стол и указала подбородком.

– Скорее всего, их положили туда, когда впервые привели меня сюда.

– Не слушать ее, солдат! – гаркнула Третта. – Ты получаешь приказы от меня, а не от нее, и я приказываю игнорировать ее. Стреляйте сквозь меня, если понадобится, но не дайте этой мрази уйти.

Солдаты стояли, их руки дрожали, а глаза метались по комнате, ища ответ.

Третта зарычала и попыталась рвануться вперед, но Сэл ее удержала.

– Это приказ! – гавкнула она.

Вдохновляющий тяжело сглотнул. Здесь не пройти. Ему надо найти окно, обрести другой облик. Что-то летучее, очень легкое. Он попятился назад к лестнице, дрожа всем телом. Он должен выбраться отсюда, должен освободиться, предупредить…

– Вдохновляющий!

Ведущий солдат кивнул на стол.

– Делай, как она говорит.

– Солдат! – взвыла Третта.

Дальнейшие протесты были подавлены, потому что Сэл заткнула ей рот рукой в перчатке.

– Ваше гостеприимство не знает границ, солдат славной Революции, – она бросила взгляд на Вдохновляющего. – Не мог бы ты поторопиться, пожалуйста. Подозреваю, что пожар разрастается, городу понадобится каждый мужчина.

Тот с трудом подавил желание бежать. Командир солдат направил на него ружье. Если сейчас дернуться, его застрелят быстрее, чем он сделает шаг. Он слабо кивнул и потащился к столу. Он знал, где лежат ее вещи, в которых уже рылся в поисках полезного. Потихоньку собрал все: грязный палантин, сумку, в которой звякали патроны и бутылка виски.

– Отнеси ей, – велел старший солдат.

Он покорно отнес вещи к Сэл и хотел опустить у ее ног.

– Э, нет.

Вдохновляющий поднял голову. Сэл оторвала руку ото рта Третты.

– Не мог бы ты мне их подать?

Он держал ее вещи и мечтал убежать. Вдохновляющий осторожно протянул сумку, и Сэл взяла ее одной рукой. Он старался не поднимать на нее глаз, но взгляд нервно дернулся, и он заметил, что она тоже смотрит на него. И понял…

Она все знает.

Он должен был отсюда уйти. Они получили, что хотели. Теперь, как только все закончится, он сможет сбежать. Он все еще может…

– Я знаю, ребята, что вы ни хера не понимаете в опере, – произнесла Сэл. – И когда ваш Великий Генерал спросит, что тут произошло, позвольте, я предложу правдоподобное объяснение. – Ее голос стал ледяным. – Скажите ему, что выполнили долг. Скажите, что сделали выбор. Что старались изо всех сил, но вы, мать вашу, заступили дорогу мне.

С бешено колотящимся сердцем Вдохновляющий попятился к лестнице. Она следовала за ним прищуренным взглядом. Его трясло, тело дрожало.

– Никому…

Он призвал свою магию. Услышал песнь Госпожи.

– Никому не уйти от Сэл Какофонии.

Раздался звук выстрелов. На бедре командира раскрылся красный цветок. С криком он упал, остальные солдаты тут же склонились к нему, отвернувшись от Сэл с дымящимся стволом и от воен-губернатора, которую она ухватила за плечо и швырнула к ним. С криком Третта врезалась в солдат и рухнула на пол. Один из солдат отскочил, наткнулся на Вдохновляющего и повалил его тоже. Он мельком глянул, увидел, как Сэл сунула руку в сумку, вытащила патрон и Какофонию из-за пояса. На патроне были надписи, он такие уже видел. Чары. И какие же?

А, верно.

Мир взорвался яркой вспышкой.

Солнцесвет.

Солдаты кричали он нестерпимо яркого света, ударившего по глазам. По звукам он понял, что они толкались и боролись. Он не видел наверняка. Зрение целиком затопил белый свет. Тяжело дыша, он нащупал лестницу и протянул руку, пытаясь отыскать ступеньку.

А отыскал чужую руку в перчатке. Зрение прояснилось ровно настолько, чтобы увидеть ее ухмылку.

– Ты же не думал, что я про тебя забуду, правда? – спросила Сэл Какофония, поднимая своего тезку над головой, а затем нацеливая револьвер ему в голову.

И пронзительная белизна стала темнотой.

62

Шрам

Стоя на холме, Сэл смотрела на горящий город Высокой Башни и размышляла, сколько раз она еще увидит подобный пейзаж. Даже отсюда, с далекой окраины, еще можно было рассмотреть огни. Огромные столбы пламени поднимались, извиваясь, в предрассветное небо. Из них вырывались сытые дымные вздохи, когда они объедались деревом и известью.

Сколько построек потеряно в огне? Было б интересно узнать. Сколько домов? А лавок? Пламя умрет или будет распространяться дальше, пока не пожрет все?

– Они были пусты.

Его голос звучал более устало, чем обычно, дыхание тяжелее, но она все равно его узнала. И хотя мужчина, стоявший позади, был одет в грязное коричневое пальто, зарос щетиной вместо прошлого синего мундира и чисто выбритого лица, Сэл узнала Кэврика.

– Один – оружейная, – он указал на столб пламени, потом на второй, – другой – заброшенная тюрьма. Как только казни вошли в обиход, от нее отказались.

Он опустил руку, засмотрелся на пирующий огонь.

Сэл фыркнула.

– Это поэтому так долго?

– Это были последние Праведные Огни. Я должен был быть осторожен. – Кэврик посмотрел на нее усталым взглядом. – Я мог бы и не делать этого, ты же знаешь.

Она кивнула. То, что он был единственным выжившим синим мундиром после Нижеграда, – большая удача. И совсем маленький шанс, что он выслушает ее после всего случившегося и согласится на этот план.

В конце концов, не очень-то разумно намеренно позволить взять себя под стражу революционерам. Они могли застрелить ее, как только она сдалась. Третта могла потерять самообладание и застрелить ее в любой момент. Ну правда же, была еще сотня вариантов, где что-то могло пойти не так, восемьдесят процентов из которых закончились бы ее мозгами на полу. Сэл до сих пор с трудом понимала, как Кэврик согласился на такое.

– Кто-нибудь… – спросил он до того, как сообразил, что боится услышать ответ. – То есть ты кого-нибудь…

– Пришлось стрелять, да. – Увидев его широко раскрывшиеся глаза, она вздохнула. – В ногу. Никто не погиб.

Он тихо и устало выдохнул.

– Значит, теперь они знают?

Он внимательно ее разглядывал. Усталость отступила, обнажив искру того страха, гнева и страсти, какие были ей знакомы по проведенному вместе времени.

– Они знают, что со мной случилось? – спросил Кэврик.

Тогда он выглядел революционером.

Сэл потрясла головой.

– Я сказала, что ты исчез. Вероятно, мертв. Не думаю, что они продолжат тебя искать.

Искра погасла. Пыл, который вел его всю военную жизнь, пропал, погребенный под чем-то тяжелым. Не равнодушием, отметила Сэл, беспокойство все еще светилось в этих глазах, но революционное рвение и сомнения простого человека пропали. Обернувшись еще одной грязной душой из Шрама.

– Мне спросить, почему? – поинтересовалась она.

– Не стоит. – Он помолчал, потом прикрыл глаза и снова вздохнул. – Но ты же все равно спросишь, да?

– Определенно думаю об этом.

– Я с рождения революционер, – произнес Кэврик. – Видел одни и те же оперы, слышал одни и те же призывы, ходит в те же школы, что и все остальные. И долгое время я считал точно так же, как и все, что мы здесь для того, чтобы помогать людям, делать мир лучше. – Его губы горько искривились. – А потом был Последнесвет. За ним Нижеград. И потом ты.

Сэл отвернулась, посмотрела на огни.

– Я не собираюсь извиняться за все, что сделала.

– Я и не прошу, – отозвался Кэврик. – Ты просто показала мне, что можно сделать самую большую пушку, насыпать самую высокую гору трупов и… люди все равно будут страдать. Потому что будут такие, как ты.

– То есть убийцы.

– То есть люди, которые не слушаются, – сказал он. – Те, кто знает правила каждого города, но ведет себя так, словно их нет. Ты не убийца, Сэл. Да, ты убиваешь людей, но это не одно и то же. Ты просто…

Он вздохнул.

– Ты можешь разрушить самое дерьмовое дерьмо этого мира. Но кто-то же должен построить что-то лучшее на его месте.

После долгого молчания он снова заговорил.

– Я не буду тебя благодарить.

– Я и не просила, – ответила она.

На самом деле ему определенно стоило ее благодарить. Но вместо этого Сэл просто посмотрела на него.

– Куда ты теперь?

– Туда же, куда и ты, полагаю, – ответил он, отворачиваясь. – Туда, где я нужен. Увидимся, Сэл. Может быть.

Кэврик махнул рукой. Малая часть внутри нее хотела его остановить. Не отпускать того, кто смотрел на нее особым взглядом. Таким, словно она могла сделать все что угодно. Даже опустить револьвер.

Маленькая мысль внутри, царапавшая острым ножом, которая хотела протянуть руку, привлечь к себе и…

И что, интересно, сделать?

Сказать, что все это того стоило, в конце концов? Или наоборот, признаться, что обменять все жизни на эти семь было полнейшей глупостью? А может, просто упасть в обморок, и пусть ловит.

Пока она размышляла, он уже скрылся за гребнем холма. Вздохнув, Сэл погладила револьвер на бедре, чувствуя его жар сквозь перчатку. Пусть у него не было голоса, который она была бы не прочь услышать, но она видела его улыбку, и дуло шептало:

– Давай с этим покончим.

Она поднялась и поплелась вниз по другой стороне гребня. Ее лагерь нашелся между двух камней.

Конгениальность оторвалась от кроличьей тушки, которую Кэврик заботливо оставил ей, когда привел сюда, посмотрела на нее, поняла, что Сэл делает что-то неинтересное, и вернулась к еде. Скоро закончит.

«Вот и хорошо», – подумала Сэл.

Она тоже все скоро закончит.

Бесчувственное тело клерка Вдохновляющего нашлось там же, где она его оставила прижатым к камню. Он дышал, хотя не шевелился. Сэл достала Джеффа из ножен, проверила остроту и пристально посмотрела на клерка…

Ожидая услышать песнь Госпожи.

Его магия очнулась раньше, чем он сам. Отдаленная песня коснулась слуха Сэл, его кожа пошла волнами, как вода после брошенного камня. Тело извивалось, менялось, руки исчезли, туловище вытянулось.

Его глаза широко распахнулись. Следом открылся рот.

Большой змей, бывший раньше Вдохновляющим, блестя черной чешуей, раскрыл пасть и бросился на Сэл.

– Ой, да ладно. – Она с усмешкой встретила его оскал. – Я так намучилась, выслеживая тебя, а ты мне тут дурацкой змеей прикидываешься?

Она взялась за рукоять меча и ударила рептилию в челюсть. Змей упал на землю. Кожа снова замерцала, зазвучала песня Госпожи. В следующую секунду огромная черная птица с белыми глазами вскочила на лапы и отчаянно захлопала крыльями.

– А почему не волк? – Рука Сэл метнулась и ухватила за хвост птицу, которая неуклюже пыталась взлететь. – Не ротак? Гигантский краб с колючим панцирем или, скажем, огромная обезьяна? Ну не знаю, что-то получше этого?

Она дернула рукой, роняя птицу обратно на землю. Та попыталась снова встать, но Сэл припечатала ее крыло сапогом. Раздался громкий щелчок. Клюв птицы исторг человеческий крик.

– Ты думал, я не замечу? – спросила она. – Курица в Старковой Блажи? Индюшка в Бессонной? Гребаная крыса? Ты пытался справиться с Сэл Какофонией ебаной крысой?

Птица закричала, когда она опустила ногу ей на шею, попав каблуком в горло, и приставила меч.

– Ну же, Занзе, – сказала она. – Это действительно та форма, в которой ты хочешь умереть?

Птица неподвижно лежала на земле, ее грудь слабо трепыхалась. Она медленно опустила веки. И в который раз зазвучала песня Госпожи.

Когда он вновь открыл глаза, под сапогом было человеческое горло.

– Удачно попала, – простонал Занзе Зверь.

Когда-то он был человеком. Года магии почти полностью стерли черты мастера масок.

От носа остались только отверстия ноздрей, широко раскрытые глаза были лишены век. Его кожа стала гладкой, безволосой и бледной. Единственное, что отличало Занзе Зверя от большой личинки, – узнаваемый стон.

– Ох, Занзе. – Сэл капризно надула губы. – Ты уже заставил меня потратить столько времени на охоту за тобой. Не надо меня оскорблять в довершение всего.

Она ухмыльнулась.

– Я вычислила тебя еще в Нижеграде, как только ты появился за моим окном. Ты следил за мной еще со Старковой Блажи, верно?

– Я прикрывал Враки, – пробурчал он. – Он предполагал, что нас могут искать.

– И ты не подумал, что это могу быть я? Обижаешь, Занзе. – Она перенесла вес на ногу, давя каблуком ему на горло и вырывая вскрик. – До глубины души.

– Да, еби меня в жопу, – прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

– Нет, даже если бы ты стал бутылкой виски с жопой, – ответила Сэл. – Но не стал ведь, да? Ты превратился в революционера. Я видела тебя в Нижеграде.

– Пропустила это в своем рассказе, да? – прохрипел он. – Я слушал.

– Ты же не думал, что я скажу сраной губернаторше, что я сдалась в плен, чтобы убить мага-оборотня, скрывающегося среди них. – Сэл наклонилась, упираясь в колено и сильнее вдавливая в него сапог. – И это еще не самое хреновое. Я думала, ты сбежишь, Занзе. Враки мертв, Заговор против Короны рухнул. Ты должен был знать, что, как только найду, я тебя убью. У тебя не было ни единого повода оставаться в Ставке командования, только если не…

Она наклонилась ниже, переходя на шепот.

– Сколько ты уже продолжаешь в том же духе, Занзе? – спросила она. – Работая на Враки, на Революцию. У кого еще ты берешь деньги?

– Теперь ты оскорбляешь меня, Салазанка, – гортанно засмеялся Занзе. – Думаешь, меня бы прозвали Занзе Зверь, если бы я думал о деньгах? Меня бы звали Занзе Пара Клевых Титек. Или Занзе Глубокая Глотка. Или Отдай Мне Гребаное Наследство Мудак. – Его тело сдулось. – Дело не в деньгах. Я – Зверь. Все, что меня волновало, это выживание.

Он вытянул шею, чтобы глянуть на нее краем белого, широко раскрытого глаза. А Сэл по непонятной причине стало холодно.

– Ты рассказала Третте хорошую историю. – Он усмехнулся, голос был мрачным и скрипучим. – Но упустила пару моментов. Мне показалось, ты пару раз спотыкалась, думал, она заметит. Так и не заметила. Она думала, твое оружие просто магическая игрушка.

Его взгляд спустился ниже, к горящей меди у нее на бедре.

– Она так и не поняла, что эта штука живая. – Его губы искривились в усмешке. – Не поняла, что ты его кормишь.

Холод пополз по телу, оседая тонким налетом. Значит, он все понял. Конечно, он же следил за ней все это время, наверняка видел, что происходит. Испытанный укол страха просто смешон, сказала она сама себе. Какое ей дело до суждений Занзе Зверя? Что такого она сделала хуже, чем он, оказавшийся в ее списке.

И все же…

Ее отвлек внезапный прилив тепла к ноге. Сэл знала, что Какофония смотрит на нее выжидающе, напоминая о себе. Никто не мог бы назвать Сэл Какофонию лгуньей. Она прямо сказала Третте Суровой о заключенной с револьвером сделке. И не виновата, что та сделала ошибочные выводы.

– Поэтому ты так хотел его, – прошептала он. – Думал, сможешь спастись от него.

– Думал, смогу всех нас спасти, – проворчал Занзе. – Я заслуживаю смерти за все, что сделал. С тобой. Со многими. Я смирился с этим. Но то, что ты сделала с Крешем, с Враки… даже они такого не заслужили.

Он тяжело вздохнул и посмотрел в сторону горящего горизонта.

– Что бы я ни сказал, тебя это не остановит, верно? – Сэл промолчала, в небе одиноко вздыхал ветер. – Да, я так и думал.

Он отвел взгляд и положил голову на землю.

– Увидимся, Сэл.

Она медленно наклонила голову.

– Да.

Сверкнула вспышка. Плоть подалась. Его тело дернулось. Земля под ним потемнела.

– Увидимся.

Сэл отступила, глядя, как земля пропитывается кровью, а он смотрит в огромное бесконечное небо. Она сунула руку в палантин, вытащила кусочек бумаги и уголь. Развернув список, она нашла его имя и перечеркнула одним движением.

Занзе Зверь

Она долго смотрела на имя и на черный штрих поперек. Как еще один шрам.

Миг растянулся на вечность и был прерван жаром на бедре.

А, ну да.

Она почти забыла.

Отложив в сторону меч, она вытащила Какофонию и стала баюкать его в руках, словно он был ребенком из меди и пепла. Подойдя к остывающему трупу Занзе, Сэл подняла над ним оружие.

Она всегда ненавидела эту часть.

Взвилась песня. Она совершенно не походила на нежную мелодию Госпожи Негоциант, начинавшуюся издалека и медленно приближавшуюся. Эта песня была низкой и мрачной, исторгнутой из чрева давно похороненного чудовища. Она повторяла всего один-единственный монотонный куплет, который ввинчивался в мозг, впивался в него и стонал, смеялся.

Сжигал.

Труп Занзе дернулся, словно марионетка из плоти и костей, запутавшаяся в невидимых нитях. Из его глаз полился фиолетовый свет. Потом изо рта. Потом из каждой поры его белого тела. Свет поглотил его, став ослепляющим сиянием, больно бившим по глазам.

И Какофония насытился.

Песня зазвучала ярче в голове, словно он сделал глубокий вздох, переходя к следующему куплету. Свет покинул тело Занзе, дергаясь, извиваясь и дисгармонично крича, и попытался подняться в небо, прежде чем его неумолимо потянуло к револьверу.

Свет исчез в его стволе, проскочив между ухмыляющихся челюстей глубже в медное нутро. Его жалобная песня стихла. И постепенно горящая латунь тоже успокоилась. Сэл взглянула на револьвер.

Он посмотрел на нее в ответ. Моргнул парой медных глаз.

И ухмыльнулся чуть шире.

– Ах, – прошептал Какофония. – Гораздо лучше.

Гулом горящей золы он усмехнулся:

– Продолжим?

Сэл некоторое время молча на него смотрела, потом кивнула. Она натянула на лицо край палантина и убрала список в карман.

Сэл развернулась и зашагала обратно к своей птице, обратно к списку, к следующему имени, к новому шраму.

В небе за ее спиной продолжал подниматься дым.

Благодарности

Мало какие чувства сравнятся с простой улыбкой и биением сердца, когда переходишь на новую территорию вместе со старыми друзьями.

И «Семь клинков во мраке» – это самая новая территория, на какую я когда-либо ступал. Пушки, машины, больше магии и мироустройства, чем когда-либо я делал за один присест. Это было совершенно новое мероприятие, и я рад, что со мной были старые друзья.

Благодарю Денни Баррора, моего агента, за то, что он продал ее. Благодарю Уилла Хинтона, моего редактора, за то, что все это собрал. И спасибо моей семье за то, что были рядом с каждым шатким шагом по этой новой земле.

Но как бы ни ценились старые друзья, новые друзья – это собственный новый опыт, и особая благодарность моему новому редактору Брэдли Энглерту, который умело, быстро и уверенно взял в свои руки бразды правления этим предприятием, когда Уиллу пришлось двигаться дальше.

И прежде всего эта книга – благодарность вам, читатели. Независимо от того, путешествовали ли вы со мной раньше или просто подписались на это путешествие в первый раз, я надеюсь, что нам предстоят еще многие годы приключений.

Content

Сэм Сайкс
Семь клинков во мраке
Роман

1 Высокая Башня

2 Ринова Яма

3 Шрам

4 Высокая Башня

5 Шрам

6 Нижеград

7 Нижеград

8 Нижеград

9 Нижеград

10 Высокая Башня

11 Нижеград

12 Где-то

13 Старкова Блажь

14 Старкова Блажь

15 Старкова Блажь

16 Старкова Блажь

17 Старкова Блажь

18 Высокая Башня

19 Шрам

20 Шрам

21 Шрам

22 Река Йенталь

23 «Усталая мать»

24 «Усталая мать»

25 «Усталая мать»

26 «Усталая мать»

27 «Усталая мать»

28 Высокая Башня

29 Шрам

30 Плевелы

31 Бессонная

32 Высокая Башня

33 Бессонная

34 Где-то в темноте

35 Бессонная

36 Шахты Бессонной

37 Алый Путь

38 Алый Путь

39 Алый Путь

40 Последнесвет

41 Последнесвет

42 Последнесвет

43 Клецки бабули Атэки

44 Где-то в темноте

45 Последнесвет

46 Последнесвет

47 Канализация Последнесвета

48 Канализация Последнесвета

49 Высокая Башня

50 Давным-давно и далеко

51 Высокая Башня

52 Канализация Последнесвета

53 Форт Собачья Пасть

54 Последнесвет

55 Шрам

56 Нижеград

57 Нижеград

58 Нижеград

59 Нижеград

60 Нижеград

61 Высокая Башня

62 Шрам

Благодарности